Лариса Соболева

Любовница Синей Бороды

1819 год. Бегство

Уткнув нос в мех, помещица Агриппина Юрьевна пятидесяти пяти лет не отрывала тяжелого взора от окна. Запряженная четверкой карета неслась по разбитой дороге среди невспаханных полей и стен из леса; попадая в лужи, колеса с шумом расплескивали воду. Размеренное покачивание кареты баюкало, поскрипывал фонарь, подвешенный в верхнем углу внутреннего помещения, фитилек дрожал, готовый вот-вот погаснуть. Впору было вздремнуть, как дремлет Наташа — дочь помещицы, как спит Иона — ее управляющий, как спит краснощекая холопка Анисья, раскачиваясь в такт движению кареты. В сумерках виднелись густые белые волосы Ионы до плеч, изредка он подхрапывал да шмыгал носом. Но Агриппине Юрьевне пока не спалось. Вот минуют они кордон, тогда со спокойной душой можно будет отдаться во власть Морфея, а покуда удары сердца, словно набат, били в истерзанную грудь, как бы предрекая беду. Колеса вязли в дорожной грязи, лошади устали, а до границы-то всего ничего осталось… ох, скорей бы…

От того, что тягостные мысли прогоняли желанный сон, Агриппина Юрьевна слушала дружный топот копыт, месивших дорожную жижу, и скрип колес. Порой она забывала вообще обо всем, устремив взгляд на плоский предмет, упакованный в холщовую материю и туго перевязанный веревками. И тогда уголки ее губ растягивались в коварной улыбке. В торжествующей улыбке!

Но вот среди привычных шумов обостренный слух неспящей пассажирки уловил спешное постукивание, будто за ними ехал кто. И притом торопился, да не один. Она живо обернулась и посмотрела в маленькое окошко назад. Сумерки прятали дорогу. Агриппина Юрьевна, слыша топот сзади, но ничего не видя, тронула дочь за плечо:

— Наташа, у тебя глаз острее, погляди: скачут за нами, аль мне показалось?

Наташа сонно потянулась, присмотрелась…

— Будто всадники…

— Разбойники?! — взвизгнула холопка Анисья, испуганно заерзала, крестясь. — Спаси и помилуй нас, грешных…

— Кабы разбойники… — произнесла Агриппина Юрьевна, открывая оконце кареты. — Кабы не хуже…

— Что ты, матушка, куда ж хуже-то? — разволновалась и дочь.

— Фомка! Гони! — крикнула кучеру Агриппина Юрьевна.

— Дык лошадей не меняли, загоним, барыня! — отозвался тот.

— Гони, бездельник! Скачут за нами! — рявкнула помещица.

— Слушаюсь, барыня! Эгей!..

Послышался свист кнута, затем щелчок… еще свист и щелчок… Карета прибавила ходу. Иона достал из саквояжа длинный пистолет, сосредоточенно проверил, заряжен ли. Агриппина Юрьевна то назад смотрела, то откидывалась на подушки, держась за грудь. Ничего не видать. Но и постороннего топота как будто теперь не слышалось.

— Недолго осталось, граница вот-вот будет, — пробормотала она.

От нетерпения ей чудилось, что карета с каждым поворотом колес замедляет ход. От страха дочь жалась к матери, Анисья беспрестанно крестилась, шепча молитвы. Только Иона — могучий старик — с хладнокровным спокойствием готовился встретить врага.

— Наташа, погляди… скачут? — приказала дочери помещица, снова расслышав шум позади.

— Скачут! — вскрикнула та. — Догоняют! Уж совсем близко!

— Фомка! Гони что есть мочи! — закричала барыня кучеру.

— Ох, не убежать нам, бедным, — завыла Анисья. — У нас один Иона полкареты занимат, кабы бы без него, дык лошадям легче было б…

— Я скорее тебя выкину, подлая! — оборвала ее барыня. Предчувствуя, что отнюдь не разбойники преследуют карету, она схватила дочь за руку: — Послушай, Наташа, коль так случится, что без меня останешься…

— У нас четыре лошади, убежим! — пролепетала дочь со слезами в голосе.

— Молчи и слушай! — строго оборвала ее мать. Она была женщина строгая, да по-иному ей и нельзя — одна воспитывала детей, управлялась с поместьями. — Поезжай в Неаполь к дяде, на сей случай я заготовила письмо, да и дожидается он. Возьми… Письмо обязательно передай, да спрячь подальше, никто не должен его прочесть. (Наташа, не понимая опасений матери, сунула в муфту письмо.) А это, — дотронулась Агриппина Юрьевна до упакованного плоского предмета, — никому не отдавай, что бы тебе ни сулили! При себе держи, куда бы ни забросила тебя судьба. Здесь счастье детей твоих. Иона, веер у тебя?

— У меня, матушка барыня, как ты приказывала, — приложил Иона руку к груди. — И веер, и бумаги. У сердца ношу.

— Веер тонок, много места не займет, береги его. Держите картину и веер в разных местах, покуда время не придет.

— Помню, помню, — заверил Иона. — Да только напрасно ты, матушка, тревожишься. Авось проскочим…

— Наташку береги, — сказала управляющему Агриппина Юрьевна. — Молода она, глупа. Иона, увези Наташу из России, иначе беда и к ней придет. Возьми деньги, на первое время вам хватит. Да убери пистолет, одним дулом всех не распугаешь.

Летучие тени коснулись окошек кареты — всадники обгоняли. Не доезжая нескольких верст до пограничного столба, Фомка натянул поводья, останавливаясь по их приказу. Агриппина Юрьевна выпрямила спину, сведя черные брови к переносице и готовясь встретиться с новым ударом судьбы. Но, каким бы сильным и роковым он ни был, она примет его с честью. Дверца кареты распахнулась…

— Сударыня, вы Агриппина Юрьевна Гордеева? — спросил офицер.

— Она самая, — ответила помещица, приподняв подбородок.

— Вот приказ о вашем аресте. Извольте пересесть в нашу карету.

Дочь ахнула, схватившись ладонями за лицо. Протянутый пакет с приказом Агриппина Юрьевна величественно отвела рукой, мол, не стану читать.

— Храни вас бог, — сказала она Ионе и дочери, затем вышла из кареты, не воспользовавшись рукой, протянутой офицером.

— Матушка! — Наташа кинулась за ней. — Куда вы увезете ее, господин офицер?

— Как приказано — в Москву, барышня.

Мать, поставив ногу на подножку подъехавшей арестантской кареты, бросила последний взгляд дочери и произнесла:

— Ты Гордеева, помни это. Поезжай к дяде!

Словно ветер пролетел — проскакали жандармы, умчалась карета с матушкой. Наташа упала на колени прямо в липкую дорожную грязь, горько плача. Она не заметила, как Иона заботливо укрыл ее плечи тулупом, сетуя:

— Вот беда так беда… Наташа, бедная моя, простынешь… Пойдем в карету, до границы, почитай, пара верст осталась… Слышь, Наталья?

Наташа вдруг разом прекратила рыдания, поднялась.

— Фомка! — крикнула.

— Тута я, барышня, тута, — появился из темноты кучер.

— Поворачивай! Назад едем, за матушкой.

Подняв подол отяжелевшего от грязи и воды платья, она ступила на подножку кареты, а Иона, поддерживая ее за локоть, посмел возразить:

— Помилуй, Наташа, нам в Неаполь…

— Едем за матушкой, — бросила ему через плечо она.

— Экая ты неразумная! — Иона был полон возмущения. — Нельзя нам назад! Матушка твоя что наказывала? А ты ослушаться ее вздумала?

— Отчего ж нам нельзя назад? — стуча зубами то ли от холода, то ли от несчастья, свалившегося на нее, спросила Наташа. — Отвечай, Иона. За что арестовали матушку? Ты ж с нею ежечасно был. Что она совершила? Какой такой грех тяжкий на ней, что за нами послали погоню в эдакую даль? Отвечай!

— Не велено мне сказывать, — нахмурился тот.

— Я нынче хозяйка тебе, иль ты забыл?

— Узнаю род гордеевский… — осуждающе покачал головой Иона. — Покуда Агриппина Юрьевна жива, она хозяйка надо мною, так-то. Уволь, Наташа, не проси, все одно не скажу. До времени не скажу. А коли знать желаешь, едем в Италийскую землю.

— А как продам тебя? — перешла на угрозы Наташа.

— Да кто ж меня, старика, купит? — не испугался Иона.

Наташа уткнулась лбом в стенку кареты и заплакала, ей вторила Анисья, завывала, точно собака на цепи. Иона подсел к барышне, обнял ее за плечи, приговаривая:

— Дитятко неразумное, не горюй. Обещание я дал Агриппине Юрьевне в Неаполе тебе все поведать, как на духу, ежели матушка твоя… не доедет. А ты вона как поступаешь, рассердишь Агриппину Юрьевну.

— Нет, Иона, не поеду в Неаполь. До самого царя дойду…

— Ох, Наташа, не поможешь ты ей, не поможешь, а себя погубишь.

Ему ли не настаивать на продолжении пути, выполняя распоряжение барыни… Его бы воля, скрутил бы Наталью и силой заставил ее следовать дальше. Являясь поверенным во всех делах Агриппины Юрьевны, он знал: Наташе грозит смертельная опасность. Иона полагал, что если уж возвращаться, то девушка одумается, едва попадет в Москву, где ни матушкиных связей, ни друзей, способных на бескорыстные услуги, у барышни нет. А более всего он уповал, что произойдет это за короткое время — один-два дня, и Наташа испугается трудностей, отправится-таки к дяде в Италию. Один-два дня… Но ведь и они могут стать для обоих последними! Бежала помещица Гордеева не от одних властей, от смерти своей и дочери тоже. Так что им делать в чужой Москве? Вот что думал старик Иона…

Наши дни

Музей наполнила та трепетно-натянутая тишина, что возникает при неординарных событиях. Смотрители встретили следственные органы с траурным выражением лиц, проводили в бальный зал, ступая почему-то на цыпочках, словно здесь царство сна и они боялись разбудить невидимых обитателей. Кто знает, может, в этом старинном особняке по ночам бродят тени прошлого, а днем они спят, как и положено спать теням при дневном свете? Архип Лукич Щукин поддался атмосфере всеобщей таинственности и сам ступал по ковровым дорожкам с осторожностью, стараясь, чтобы шаги его не были слышны. В бальном зале перед камином, тоскливо глядя на стену и схватившись за щеку рукой, замерла заведующая музеем, на лице которой застыло выражение жалости и плаксивости. Молоденькая и хорошенькая сотрудница музея указала на стену:

— Она висела над камином… — Казалось, стекла ее очков блестели от слез, а не отражали блики яркого света. — Здесь мы воссоздали уголок девятнадцатого века.

Эксперт и оперативники приступили к работе.

— Вы ничего не трогали? — дежурно поинтересовался Щукин.

— Что вы! Как можно! — широко распахнула глаза девушка.

Итак, пропала картина. То есть ее украли. Необычного в этом ничего нет, кража произведения искусства для работников милиции — вещь почти естественная. Но в данном музее кража совершена впервые за всю его историю. И второе — украли картину вместе с рамой. А это уже неестественно.

Глядя на стену, Щукин немножко затосковал. С аскетической внешностью, выше среднего роста, всегда аккуратный и суховатый, Архип Лукич Щукин внушал уважение уже одним своим видом, с ним даже начальство разговаривало почти всегда в вежливой форме. На самом деле внешний педантизм и сухость были для следователя прокуратуры всего лишь щитом от людской несдержанности. Разумеется, со временем они вросли в Щукина, но не являлись его сутью. Внутри Архип Лукич совсем другой — мягкий и ранимый. А затосковал он сейчас оттого, что на счету его и так много дел, оставшихся нераскрытыми, и вот это новое, с кражей картины из музея, по некоторым признакам вполне может тоже «зависнуть». Да, настроение у Щукина испортилось.

Пока эксперт с оперативниками исследовали зал и здание музея, выясняя, каким образом грабитель пробрался в святилище древностей, Щукин решил опросить заведующую. Она предложила пройти в ее кабинет, пригласив и девушку в очках, которая обнаружила пропажу. Идя к кабинету, следователь отметил: порядок в музее образцовый, стерильность тут чуть ли не как в больнице — ни пылинки, ни соринки. Заведующую, невысокую женщину лет этак за сорок, с грустными темными глазами и усталым лицом (когда-то, бесспорно, красивым), звали Зоей Федоровной. Щукин, не изволивший посетить этот музей ни разу в жизни, а потому и не знавший о ценностях, хранившихся здесь, задал закономерный вопрос:

— Что за картина пропала, кто автор?

— Автор неизвестен, — скорбно сказала заведующая. — Предположительно ее написал крепостной художник в начале девятнадцатого века.

— О, значит, она не очень ценная?

— Ну, если считать, что сейчас любой антиквариат стоит довольно дорого, то картина представляет некоторый интерес для любителей старины.

— Погодите… Вы хотите сказать, что украденная картина не является произведением искусства? — изумился Щукин.

— Видите ли, картина написана… не рукой мастера. Гораздо большую материальную и художественную ценность представляет ее рама — она искусно инкрустирована ценными породами деревьев и датируется, кстати, тоже началом девятнадцатого века.

— Выходит, украли прежде всего раму? — еще больше изумился Щукин. Это уж неслыханно: какую-то рамку свистнули! Вор что, заболел на голову перед кражей?

Архип Лукич был огорошен: картина не имеет ценности, а ее тем не менее выкрали из стен музея! Так не бывает. Рамки, какие бы они ценные ни были, вообще никто никогда не крал за всю историю человечества. Они же не из золота! И эта тоже. Крадут только произведения искусства сумасшедшей стоимости. Но ведь картину все ж таки украли… Интересно, что ж там за полотно было и чем оно примечательно?

— У вас есть фотографии картины? — спросил Архип Лукич.

— Конечно. Танечка, будь добра, принеси.

Танечка убежала за фотографиями, а Щукин спросил:

— Более ценные вещи имеются в музее?

— Разумеется! — вторично огорошила его Зоя Федоровна. — Меня потому так и поразила кража именно этой картины! У нас есть золотые украшения из курганов, старинные фарфоровые статуэтки, сейчас очень модные. Да и картин известных мастеров у нас несколько штук в экспозиции. Сигнализацию воры отключили, можно было взять их, но…

— А вы проверяли, может, под слоем краски там была еще одна картина, которая и представляла ценность для преступника? — пришло на ум Щукину. — Такое бывает…

— Исключено. Проверяли.

— Как давно она у вас висела?

— Четыре года. Сразу после ремонта мы решили восстановить интерьер бального зала, а картина находилась в запасниках, до этого ни разу не выставлялась.

— Как она попала в ваш музей?

— Сколько себя помню, а работаю я здесь около тридцати лет, столько она и хранилась в запасниках. Ее нашли в одном из купеческих домов.

Танечка — старший научный сотрудник — принесла папку, положила ее перед Щукиным. Он раскрыл, взял первую цветную фотографию.

Это был портрет. Белокурый ангел в женском обличье был изображен на репродукции картины. Волнистые светлые с золотистым отливом волосы окружали ореолом непорочное, по-детски наивное личико, рассыпаясь по розовым оголенным плечам. Капризные пухлые губки тронула, чуть показывая белые зубки, робкая улыбка. А васильковые глаза с удивлением смотрели на мир, в будущее. Казалось, это чудное, сошедшее с небес создание спрашивает потомков: как вы живете без меня? И почему без меня?

— По-моему, картина великолепна, — высказался Щукин.

— Если внимательно присмотреться, — пояснила Зоя Федоровна, — можно обнаружить недочеты художника. Например, веер из павлиньих перьев выходит на первый план, несколько затеняя натуру, а в портрете главное — модель. Веер велик, эклектичен, с натурщицей не вяжется. Теперь рука… Взгляните, она выписана не в соответствии с пропорциями, а грубо, неумело, будто художник торопился, писал руку абы как. По мне, так портрет писал один художник, а руку с веером — другой. И фон незаконченный. С одной стороны листва, а с другой — просто темный фон, без глубины, без перспективы. Такое ощущение, что художник грубо замазал черной краской эту часть картины. В общем, ему удалось выписать только лицо и волосы. К остальному он либо отнесся наплевательски, либо у него не получилось достичь желаемого эффекта из-за отсутствия мастерства.

— Более крупный снимок есть? — не удовлетворился рассказом Щукин.

Танечка вынула из папки большую черно-белую фотографию, и Архип Лукич, вытянув руку, в которой держал снимок, начал внимательно изучать изображение. Он давно заметил: цветное фото зачастую отвлекает красочностью, а на черно-белых снимках детали, недостатки и достоинства как бы укрупняются. Теперь он был согласен с Зоей Федоровной в оценке картины. Кроме, пожалуй, фона. Фон как фон, темная сторона, и все. Зачем обязательно нужна глубина и прочие изыски? На темном фоне белокурый ангелок выделяется чарующей красотой. Но веер действительно отвлекает. И рука похожа на клешню, не вяжется с белокурым ангелочком. Танечка подала еще один снимок:

— А вот та же картина, но в рамке.

Рамка… Это было что-то с чем-то! Широкая, усеянная выпуклыми гроздьями винограда и листьями, выступающими за границы рамы. Вычурность резьбы никак не сочеталась с портретом.

— Как думаете, почему вор просто не вырезал картину, как обычно поступают похитители живописных полотен? — спросил он.

— Нож забыл, — высказала предположение Зоя Федоровна. Щукин, бросив в нее насмешливый взгляд, смутил заведующую, и она стала оправдываться: — Мне самой непонятно. Воры действительно предпочитают вырезать холст…

— Без подрамника и рамы картину легко спрятать, — пояснил Щукин.

— Знаете, мы однажды хотели «одеть» картину в более скромную раму, но обнаружили, что эта резная рама очень плотно прижимает края полотна с двух сторон. Ну, мы и не стали пытаться разъединить раму и картину. Все же дереву без малого два века, боялись, вдруг все рассыпется.

— Как называется картина? — осведомился Щукин.

— В нашей экспозиции она висела под названием «Женский портрет начала девятнадцатого века. Русская живопись, художник неизвестен», — ответила Зоя Федоровна. — А неофициальное ее название «Любовница Синей Бороды». Мы не стали употреблять истинное название картины, слишком зловеще оно звучит.

— Хм, странное название, — задумался он. — Синяя Борода? Там была какая-то криминальная история, если не ошибаюсь. Кажется, этот господин убивал своих жен.

— Видите ли… — В глазах Зои Федоровны блеснули смешливые искры. — Вы сейчас упомянули сюжет сказки Шарля Перро. Кстати, эта сказка не так проста, как кажется. В ней интересна мораль. Ведь граф Синяя Борода наказывал жен за непослушание. Он запрещал им входить в одну из комнат замка, но женское любопытство оказывалось сильней. Конечно, он действовал как провокатор, давая ключ от заповедной комнаты и уезжая из замка. Но разве граф не вправе был убедиться в преданности и послушании жен? В те века его поступок никто бы не осудил. Но эта сказка, правда, очень похожа на быль, и прообразом Синей Бороды считают нескольких человек. Например, английский король Генрих Восьмой жен менял на протяжении жизни несколько раз — то разводился, то казнил, головы рубил. Чем не Синяя Борода?

— Да уж… Но вернемся к нашей краже.

— А история создания портрета вам известна?

— Абсолютно ничего не известно.

— Но должен же кто-нибудь знать о ней! Может, название «Любовница Синей Бороды» числится где-то в каталогах…

— Насколько мне известно, ее нет ни в одном каталоге, кроме как в нашем. Эксперты еще в советское время оценили картину скромно — не шедевр. То есть за нее не дадут огромных денег. Но, может быть, вору достаточно небольшого вознаграждения…

Архип Лукич задумался. Что-то сомнительно… Тогда какого черта было вору рисковать? Чтобы украсть вещь, которая не принесет баснословных денег? Золото из курганов на западных аукционах стоит огромные деньги, за какую-то фитюльку можно получить тысяч сто долларов… Почему же дорогие скифские поделки не взяли? Есть в этой нелогичности нечто противоестественное…

— Можно мне забрать фотографии? — спросил Щукин.

— Конечно, — разрешила Зоя Федоровна, а минуту спустя, пока Щукин не отрывал глаз от изображенного на них ангелочка, с грустью проговорила: — Знаете, у меня омерзительное ощущение. Будто прокрались в твой дом, беспардонно рылись в твоих вещах грязными лапами, потом забрали частицу твоей души… Кстати, украденный портрет нравился посетителям, у камина народ надолго задерживался.

— Все же странное у него название — «Любовница Синей Бороды». Почему не «Дама с веером», скажем? — произнес Щукин. — На мой взгляд, женщина, изображенная на картине, чиста и непорочна, а тут любовница… да еще изувера…

— Почему не допустить, что это чистое создание попало к развратному и жестокому человеку? Вон, почитайте, какую власть имели помещики над крепостными. А девушка, возможно, была крепостной. Кстати, многие русские помещики держали гаремы, жестоко обращались со своими рабынями.

— А почему вы считаете, что название именно такое? — не успокаивался следователь.

— Сзади на холсте есть надпись: «Любовница Синей Бороды». И больше ничего. Ни даты создания, ни подписи художника.

— Я полный дилетант в живописи, но… Вы ведь сказали, что картину написал крепостной и, если не ошибаюсь, русский живописец, так?

— Да, все верно.

— Откуда же вы знаете, что ее писал русский живописец, тем более крепостной?

— Ну, во-первых, определен возраст картины. Во-вторых, надпись. Надпись сделана на русском языке и в то время, когда создана картина. Название написано не чернилами, а краской. Эта же краска, вернее цвет, встречается на полотне. Вероятней всего, именно автор картины написал название, поэтому мы решили, что создал ее русский живописец.

— Но почему он крепостной? — не унимался Щукин, будто это важно — в рабстве находился художник или был свободным. Скорее, Архип Лукич удовлетворял свое любопытство, как удовлетворяли его жены Синей Бороды из сказки, заглядывая в запретную комнату.

— Картина, безусловно, написана талантливым художником, но самодеятельным, сама манера об этом говорит. Русские художники, прошедшие академическую школу, писали иначе, добротней, грамотней. Если смотреть на оригинал, то заметны мазки, а это нехарактерно для тогдашней живописи, в то время увлекались светотенью, мазки сглаживали. Отсюда следует, что писал художник, не получивший образования, а работавший по наитию. Надо еще учесть, что знать всячески поощряла рвение к искусствам в своих холопах, ведь это поднимало престиж собственника. Вот мы и сделали вывод, что написал портрет крепостной.

— Вы не знаете, кто-нибудь проявлял интерес к картине? Я имею в виду особый интерес? Может, один и тот же человек часто приходил в музей, подолгу любовался ею?

— Не знаю. Надо у девочек спросить, которые проводят экскурсии.

— У меня просьба, Зоя Федоровна. Постарайтесь отыскать сведения о картине, может, где-то все же есть упоминания о ней.

— Обещаю сделать все возможное.

Архип Лукич вернулся в зал, приблизился к эксперту:

— Ну, что тут у вас?

— Обычное дело, — не утешил Натан Ефимович. — А вы надеялись, что преступники оставят пальчики, отпечатки ботинок, волосы или какую-нибудь вещицу? Нет, к сожалению, все чисто. На мой взгляд, Архип Лукич, самая большая ошибка цивилизации — переизбыток информации. Человек в наше время знает слишком много такого, что знать ему вовсе не нужно. Телевидение, радио, газеты усердно информируют население о преступлениях и методах их раскрытия, в результате преступники извлекают уроки, становятся предельно осторожными и предусмотрительными. Вам так не кажется?

— Кажется, кажется, — покивал Архип Лукич, пристально оглядывая зал музея, словно сейчас ему должно было открыться то, чего остальные не замечают.

Когда-то здесь танцевало на балах местное высшее общество. Вон там, наверху, наверняка сидел маленький оркестр. Дамы порхали вокруг кавалеров, обмахиваясь веерами и источая аромат терпких духов. Элегантные кавалеры щеголяли изысканными манерами. Они дрались на дуэлях из-за дам, не пили, как лошади, водку, не курили всякую солому… Кстати, не пора ли покурить?

— Угадайте, сколько было преступников? — сощурился эксперт.

— Не батальон, — нашелся Щукин, думая лишь о том, с чего начать поиски преступников. Ему ох как не хотелось пополнить список своих нераскрытых дел.

— Точно! — подхватил пожилой эксперт. — Их было двое.

«Какая разница — двое, трое? — подумал следователь. — Картину украли, ее предстоит искать. Причем искать не шедевр. Как это увязать?»

— Я водил сюда внуков, друзей, которые приезжали погостить ко мне. Что в нашем городе можно показать культурное? Не кабаки же! В первую очередь — музеи, парки, старые улочки. Должен сказать, рама меня поразила…

— Натан Ефимович, только не выдвигайте версию, что украли рамку, а картину прихватили довеском. Не поверю.

— Я разве это утверждал? — пробасил эксперт. — Конечно, украли картину. Почему вместе с рамой — версий у меня нет. Так вот, сама картина в форме прямоугольника, размером семьдесят сантиметров на метр. В общем-то небольшая. Величие придавала ей рама, она великолепна, неповторима. Ширина обрамления двадцать сантиметров. Кстати, в те времена даже небольшое полотно вставляли в широкие рамы, сосредоточивая внимание на картине. Но я отвлекся. Висел портрет достаточно высоко. Поднявшись на цыпочки, его не снимешь, грабители подставили стул. Снимать картину одному рискованно — все-таки она громоздкая, тяжелая, можно уронить, разбить раму. Далее. Нужно было отключить сигнализацию, камеры слежения, обеспечить безопасность на выходе… Видите, сколько работы? Двое работали.

Разминая сигарету, Щукин думал о том, где прятались грабители до ограбления. Не вошли же они запросто ночью, поздоровавшись со сторожем за руку? Кстати, о стороже. В музее должен быть сторож. Архип Лукич поспешил на поиски охранника музея.

Его уже допрашивал Гена. Ему можно доверить допрос, он парень серьезный, хоть и молодой. М-да, пожилой человек, каким являлся сторож, не в состоянии обеспечить надежную охрану музею, это так — живая единица среди неживых экспонатов, способная в лучшем случае нажать на кнопку сигнализации. Ключ, которым запирается дверь, после того как уйдет последний сотрудник музея, только у него. Да, замки могли бы быть и понадежней, сигнализация допотопная. Но как же зашли и вышли преступники? Архип Лукич отошел к окну, внимательно слушая сторожа.

— К десяти стали подтягиваться музейщики, тогда-то и обнаружилась пропажа, — рассказывал тот.

— Но все двери были заперты до появления сотрудников музея? — поинтересовался Гена.

— Именно так! Я сам поразился! — нервничал сторож.

— Простите, — вмешался в разговор Щукин, — вы проверяете двери перед сменой?

— А как же! Все были заперты, — волнуясь, ответил сторож.

— И окна?

— Окна ночью не проверял, их смотрители закрывают. Сейчас лето, окна днем открывают, а потом закрывают. Но когда обнаружилась пропажа картины, окна мы сами тут же проверили — закрыты были изнутри, клянусь! На второй этаж без лестницы не взберешься — очень высоко, а напротив жилые дома… воров могли заметить. Я бы на их месте не стал так рисковать.

— Понятно, — сказал Архип Лукич. — Что вы делали ночью?

— Допоздна смотрел футбол, у нас тут маленький телевизор. Футбол закончился в половине второго ночи. Потом прилег — нам для отдыха диван поставили — с газетой и… заснул. Обычно я не сплю здесь, читаю. Знаете ли, музей, экспонаты всякие, портреты, тишина… тут плохо спится, черт знает что мерещится. Ну, иногда кажется, привидения бродят. Я суеверный, поэтому не сплю. А тут… заснул. Сам не понял, как получилось. Проснулся, когда в дверь тарабанила уборщица. Еле поднялся, голова, как отваливалась, а я не пил вчера.

Архип Лукич прошелся от окна к стене, затем взглянул на сторожа. Вид у того был нездоровый, глаза покрасневшие, лицо отечное…

— Гена, — обратился он к оперу, — свози-ка его на анализ крови. Вдруг понадобится, а будет поздно. Хочу исключить одну версию или остановиться на ней.

А версия была одна: преступников впустил и выпустил сторож.

Тот же день, вечер

— Камеры зафиксировали грабителей, — докладывал Вадик, настраивая в кабинете телевизор и видеоплеер. — Их действительно двое. Видимо, преступники проникли в музей с одной из экскурсионных групп. Сейчас лето, экскурсии — явление частое, вчера музей посетили несколько групп. Грабители где-то спрятались, а ночью вышли на дело. Судя по записи, преступники подготовились. Посмотрите сами, Архип Лукич, вы поймете.

Половина второго ночи. Обзор коридора сверху. Освещение слабое — горел дежурный свет. Из правой двери вышел человек. Одет во все черное, на голове черный шлем с прорезями для глаз, какой надевает спецназ. Он бесшумно прошел в угол…

— Пошел отключить сигнализацию, — пояснил Вадик. В дверях показался второй, одетый точно так же, как первый. Этот ждал сообщника, дальше не двинулся. Экран погас. — Короче, вырубили сигнализацию, отключили видеокамеры, потом прошли в бальный зал и сняли картину.

— Ну-ка, еще раз включи, — попросил Щукин.

Картинка длилась минут пять. И третий раз просмотрели.

— Я ошибаюсь, или на них комбинезоны?

— Точно! — подтвердил Вадик. — Комбинезоны. Причем сшиты на все тело, включая ноги со ступнями. Я в школе медведя играл на елке, мне сшили точно такой вместе с бахилами. У них только руки свободны. На руках, думаю, латексные перчатки.

— Комбинезоны… — вздохнул Щукин. — Ну, модистку, сшившую этот «медвежий наряд», мы вряд ли найдем. Значит, грабители не дилетанты, знали, куда идут, готовились…

— Есть мысль. Думаю, они бывали в музее не раз. Смотрите: один целенаправленно пошел к аппаратуре, отключил сигнализацию и камеры без проблем, профессионально поработал. Второй ждал… Почему-то второй не помогал сообщнику.

— У них четкое распределение ролей.

— Я к чему: они знали, где и что находится. Картина — понятно, она постоянно на обозрении, а остальное откуда узнали? Надо не просто побывать в залах музея, но и в других помещениях, узнать, что за охранная система в музее, выяснить, где пульт, рубильники…

— Отлично. — Настроение у Щукина несколько улучшилось. — Прощупаем сантехников, электриков и прочих, имеющих хоть мизерное отношение к музею.

— Архип Лукич! — В кабинет влетел, как смерч, Гена. — Сторож в реанимации лежит под капельницей и тому подобное. Врачи сказали: если бы он протянул пару дней, следом протянул бы ноги.

— Не понимаю, — тряхнул головой Щукин.

— Я по вашей просьбе поехал в больницу со сторожем. Ждал, пока ему сделают анализ крови. В крови обнаружен препарат… сейчас… — Гена зашарил по карманам. — Сильнодействующее снотворное или психотропное средство… я записал, но формула примерная…

— Потом, — махнул рукой Щукин. — В чем там суть?

— Сторож получил большую дозу. К счастью, не прошло двенадцати часов, иначе процесс стал бы необратимым. Мне как перечислили побочные эффекты — жуть! Острая почечная недостаточность, чего-то там с печенью, внутренние кровотечения… Я спрашиваю: дед, что пил и ел? Говорит, чай хлебал от скуки. У него есть жестяная банка с заваркой, я отвез ее в лабораторию. И кружку. Там обнаружили тот же препарат. Понимаете теперь, как он заснул и почему неважно сегодня себя чувствовал? Кто-то подсыпал в банку с чаем снотворного. Насыпал много, чтобы взяло сторожа наверняка.

— Ну-ка, ребята, поехали! — с воодушевлением поднялся Щукин. — Хочу знать, где находились грабители до вылазки. Не засну, пока не найду.

— А чего так срочно? — Вадику не хотелось ехать в музей на ночь глядя. Он же молоденький, симпатичный (даже слишком), да еще с пистолетом за поясом, девочки сами набиваются ему в подружки, соответственно и его по вечерам тянет к ним.

— Объясняю популярно, — сказал Щукин, которого сейчас прямо и узнать было нельзя, так разительно он переменился, ожил. — Если мы не найдем место, где грабители прятались, это будет означать, что кто-то из сотрудников музея помогал им, то есть впустил грабителей, отравив сторожа.

— А камеры? Они же контролируют помещения, — возразил Вадик. — До половины второго никого не сняли.

— Во многих помещениях камер нет. В основном они установлены в тех местах, где бывают посетители, следовательно, уйти от них можно. Едем.

От работы до дома им было идти час, и Татьяна и Лада отправились вместе — живут они близко друг от друга и нередко возвращаются вдвоем. Купив на стихийном рынке рядом с домом овощей у деревенских старух, Лада предложила зайти к ней на чай, мужа нет дома. А там ждал сюрприз: Илья спал, напившись, о чем свидетельствовала пустая бутылка из-под водки. Лада, увидев эту картину, психанула и ушла на кухню, за ней поплелась на цыпочках Таня.

— Не осторожничай, — раздраженно сказала Лада. — Он все равно будет спать как убитый. Извини, я тебя невольно обманула — Илья, оказывается, дома… — Она поставила на плиту чайник, устало опустилась на табурет. — На водку у него денег, видите ли, хватает, дешевый самогон он не уважает… Сто раз думала подать на развод, консультировалась у юристов, результат неутешительный. И главный вопрос — квартирный. Нас разведут, конечно. Дочери и мне достанется две трети площади, мужу треть. Как делить на три части двухкомнатную малогабаритную квартиру — никто не знает. Илья не даст согласия продать квартиру, потому что не купит на свою часть приличного жилья, да и на каморку не хватит. Кстати, я на нормальную жилплощадь тоже рассчитывать не могу, значит, придется жить вместе, ничего не изменится. Однажды услышав слово «развод», он мне кулаком по лицу заехал.

— Ну и что? Все дерутся, — успокоила Татьяна. — Даже интеллигентные супруги хоть раз в жизни, но обязательно дерутся.

— Не очень утешает. Я позор едва пережила…

— А где малышка? — решила переменить тему Таня.

— У мамы. Мало того что она дает нам продукты с огорода, которые выращивает без нашей помощи, так еще и внучку берет на лето к себе, а на мои жалобы отвечает: «Терпи». И это моя мать!

— Некоторым хуже приходится, — заверила Таня. — В нашем доме из второго подъезда один алкаш раз в неделю гоняет жену с детьми. Напивается и гоняет в прямом смысле — бегает за ней то с ножом, то с топором по этажам, по улице, кричит: «Убью!» Она пережидает буйность, потом возвращается домой. Тоже терпит.

— Не хочу терпеть! — в сердцах воскликнула Лада и ушла в ванную. Татьяна поплелась за ней. Но и здесь Лада не смогла остановиться — так и мыла руки, жалуясь: — Самой сюда лишний раз заходить не хочется, ванная комната не ремонтировалась со дня сдачи дома. Муж есть, а подкрашиваю, белю, трубы чищу я! Господи, на кого я стала похожа…

— Перестань, ты отлично выглядишь. Фигура стройная…

— С чего бы моей фигуре полнеть? От недоедания? Уже седые волосы перестала выдергивать, а то вовсе облысею… Как, на твой взгляд, седина в светлых волосах сильно заметна?

— Совсем не видна, честное слово.

Лада замолчала, задумалась. Татьяна слегка толкнула ее в плечо:

— Э-эй, чай-то пить будем?

— Нет, ты извини, Танюша… Я совсем забыла — у меня срочное дело.

— Ну, раз срочное, то в другой раз выпьем чаю.

После ухода Татьяны Лада торопливо приняла душ, переоделась в чистое белье, перебрала скромный гардероб. Ничего нет приличного! Что ж, памятник надо поставить тому, кто придумал джинсовую одежду. Надела юбку и жилет, замазала белым кремом босоножки, схватила сумочку. Бросив последний взгляд на спящего мужа, ушла, тщательно закрыв дверь.

Дмитрий Орлов ждал ее за два квартала от дома. Это называется конспирация. Познакомились они полтора месяца назад, когда лил дождь — он проезжал мимо, остановился и предложил подвезти ее, хотя Лада не поднимала руки, останавливая машины. Потом встречались два-три раза в неделю, сидели в кафе, гуляли. Диме тридцать шесть, он на два года старше мужа Лады, внешне далеко не красавец, но и не крокодил. Он пока не тащил Ладу в постель, ей с ним было интересно, она, встречаясь с Дмитрием, преображалась, забывая, что за ее спиной куча проблем. Как-то так получилось, но сблизились они без физической близости. А ведь когда-то наступит перелом… Не из-за интересных же бесед с ней мужчина назначает свидания. Лада еще не знала, как будет вести себя, когда он захочет большего, для себя не решив точно, захочет ли и она того же. И вот сегодня… может быть… Только причиной этого будет вовсе не влюбленность в нового знакомого. Наверное, так и совершают люди несообразные поступки — когда наступает перелом и тебя несет, как комету в космосе.

Орлов, ни слова не говоря, поехал к центру, искоса поглядывая на Ладу, которая лишь поздоровалась и, сев в салон, не отрешилась сразу от «заплечного» груза, как бывало раньше, а глубоко задумалась. Обычно они по дороге легко болтали, смеялись.

— Лада, ты сегодня какая-то… на себя не похожа.

— Да? — очнулась она. — Прости, наверное, это из-за картины.

— Какой картины? — слегка заинтересовался он.

— Ночью из нашего музея украли картину.

— Фью! — присвистнул он. — Шедевр?

— Нет, но картину все любили. Я тебе показывала ее, «Любовница Синей Бороды» называется. Помнишь?

— Помню, но смутно. А почему украли, если она не шедевр?

— Не знаю. Украли вместе с рамой.

— Неужели? Это что-то новенькое в воровских делах. Насколько я знаю, рамы от украденных картин воры великодушно оставляют владельцам. Не расстраивайся, картину найдут. Ты не против, если мы сейчас поедем в центр и посидим в ресторане?

— Мне неловко заставлять тебя тратиться. Можно просто погулять…

— Ну, ты же не станешь заказывать черепаховый суп и акульи плавники, которые должны доставить самолетом с берегов Тихого океана?

— Не стану, — наконец улыбнулась Лада.

— Тогда порядок, на остальное я как-нибудь наскребу.

Второй сторож музея, сегодня карауливший древности вместе с предполагаемыми привидениями, не желал пускать следователя и оперативников на свою территорию, хоть те и махали удостоверениями.

— Ага, ага… — подозрительно и вместе с тем ехидно кивал дед за окном, открыв форточку, чтобы неожиданные посетители хорошо его слышали. — Сейчас любое удостоверение нарисуют, хоть президента Соединенных Штатов. Так я и пустил вас! Днем приходите.

— Дед! — кончилось терпение у Вадика. — Открой, а то привлечем.

— За что? — хмыкнул тот. — Я несу охрану исторического объекта, который такие, как вы, ночью ограбили. Вот как вызову сейчас милицию…

— Да вызывай! — психанул Вадик. — Вот старый хрен!

— Вызову и сам тебя привлеку за оскорбление при исполнении! — выкрикнул в ответ сторож, скрывшись из вида. Вскоре громко, чтобы за окном не пропустили ни одного его слова, он заговорил по телефону: — Алло! Милиция? Трое мужчин лезут в музей. Сигнализация? Сейчас нажму…

Наряд милиции прибыл через пять минут с полным набором — автоматами и бронежилетами. Выяснив, что вовсе не грабители ломятся к сокровищам музея, они уехали, убедив сторожа впустить следователя и оперов. Сторож принес поздним визитерам свои извинения.

— Ничего, ничего, мы не в обиде, — проговорил Щукин, прямо с порога принимаясь за изучение помещений и закоулков здания музея. — Вадик, иди наверх, Гена в правое крыло, я в левое. Осматривать все, что встретится на пути.

— На первом этаже подсобные помещения, кабинеты отделов и несколько выставок, — пояснял сторож Щукину, следуя за ним по пятам. — Выставки неинтересные, сплошь одни фотографии, экспонатов мало, а чего на фотографии смотреть? Вот бальный зал, тот красивый, я люблю туда ходить, когда никого нет.

Архип Лукич медленно прохаживался по первому этажу, сунув руки в карманы брюк и рассуждая: будь он на месте воров, где бы спрятался, чтобы сотрудники музея, проводя осмотр, не догадались туда заглянуть? В одном из кабинетов грабители никак не могли притаиться. В кабинеты заходят люди, а они имеют способность ощущать биотоки посторонних. Архип Лукич не раз убеждался, что присутствие чужого чувствуется, даже когда его не видно.

Щукин ходил сейчас по пустым коридорам с высокими потолками, вслушиваясь в гул от собственных шагов, и… отвлекся. В этом здании время словно остановилось, у следователя как будто замедлился ритм сердца. Почему возникло такое ощущение? Может, на самом деле здесь обитают невидимые существа? Они притаились в стенах, в темных углах и стерегут некую тайну… Раньше музей представлялся Щукину чем-то выхолощенным, неживым, но вот он оказался здесь и теперь ощущает, что стены старинного особняка будто бы дышат какой-то особенной, неуловимой жизнью. Ему казалось — вот-вот промелькнет перед ним светлая тень, но не напугает, а лишь подтвердит своим появлением: здесь есть жизнь.

— Что это за столы? — спросил Щукин сторожа.

— Столы? — недоуменно пожал тот плечами.

В количестве двух штук, полированные, длинные, без сомнения, тяжелые, закрытые с двух сторон, кроме боков, такими же полированными щитами, так называемые «президиумные», столы были плотно придвинуты к стене. Архип Лукич подошел к ним, оглядел, слушая пояснения сторожа:

— Да стоят себе они и стоят. Их вытаскивают, когда в музее проходят торжества. Редко, сильно тяжелые они. Детишки, что на праздники приходят петь и танцевать, переодеваются здесь, одежду кладут на них…

— Ребята! — громко позвал своих подчиненных Щукин. Через минуту примчались Гена и Вадик. — Ну-ка, попробуйте оба залезть под стол. Отодвиньте вешалку.

Гена отодвинул вешалку в сторону, первый залез сбоку, за ним Вадик.

— И как там? — спросил Щукин.

— Как в бункере! — отозвался Вадик. — Даже особо скрючиваться не надо. Хватает места, чтобы лежать обоим.

— Вылезайте, — приказал Щукин.

Видимо, здесь и прятались грабители. Осталось выяснить, как они вышли из музея при закрытых дверях. Вадик прав: преступники были неплохо осведомлены о том, что находится в помещениях музея. И они знали, что именно в этом закутке стоят столы, под которыми легко спрятаться, а главное — под которые вряд ли кто будет заглядывать при обходе. Отсюда следует: грабители не раз бывали в музее, изучили его вдоль и поперек. И если они взяли именно портрет белокурого ангелочка, а не какую-либо другую, известного мастера картину и не оставили без внимания явно дорогие золотые побрякушки, значит… значит, украденная картина — ценная.

Приглашение: «Поехали ко мне» Лада восприняла однозначно и приняла. А ведь она ни разу даже не целовалась с Димой, как же ЭТО будет у них происходить? А белье? На ней ужасное белье! Почему она заранее не побеспокоилась и не купила приличный гарнитур? Ага, а на что было ей покупать?

Приехали. Домик у Димы был славный — одноэтажный, великолепно отделанный. Въехали во двор — просторный, вымощенный плиткой, идеально чистый. Прихожая. Дмитрий раскрыл перед Ладой дверь, включил свет:

— Гостиная. Там кухня, — показывал он рукой. — Там ванная. Там просто комната, без названия, за ней моя личная территория. Там спальня.

Лада заметила, что он немного нервничает. Сейчас предложит выпить, затем потанцевать, потом… Уф, ну все-то она знает заранее… Желая разрядить обстановку, Лада поинтересовалась просто так, без задней мысли:

— А где детская? В таком доме должна быть детская.

— Детей нет, поэтому нет и детской. Что будешь пить?

— Что нальешь. — Ей действительно было все равно, что пить. А Орлов, кажется, состоятельный человек, и наверняка он женат. — А где твоя жена? Она не…

— Нет, — упредил Дмитрий вопрос, — она не придет. Моя жена устала ничего не делать, поэтому поехала отдыхать.

Кажется, Лада испортила ему настроение. Как будто ей очень важно — женат он или нет. В конце концов, она сама тоже не свободна. Она взяла рюмку с коньяком, выпила.

— Послушай, Лада… — Дима подсел к ней на диван и вопреки ожиданиям не приставать начал, а заговорил, причем почему-то стесняясь: — Можно, я не буду тебе ничего говорить, ничего обещать?

— Можно, — улыбнулась она.

— Ты мне очень нравишься. Сейчас я могу сказать только это.

— Даже этого не говори.

Лада взяла из его руки рюмку, поставила на стол, потом обняла Дмитрия. Долго они так и сидели. Наверное, привыкали друг к другу. Потом… А что потом? Известно. Тут главное — не думать. Лада обнимала чужого, малознакомого мужчину, будто ища в нем покровительства. Она только попросила выключить свет, вот уж что ей показывать стыдно — хлопчатобумажное белье.

На следующий день

Полночи Архип Лукич ворочался с боку на бок, пока не выработал четкий план, по которому предстояло вести следствие. Заодно он пришел к выводу, что новое дело вовсе не безнадежное, хотя и странное. Как раз его странность, может так получиться, сослужит неплохую службу. Картину украли вместе с рамой. Почему? Щукин усматривал в этом определенный смысл, правда, разгадать его он был пока не в состоянии. И еще: как грабители ушли из музея при закрытых-то дверях? Щукин заподозрил в содействии им сторожа, но… преступники, сшившие комбинезоны с бахилами, изучившие вдоль и поперек музей, готовясь к ограблению, не могли допустить такой ляпсус и дать в руки следствия подобную грубую улику — сообщника в лице сторожа. Итак, двери были заперты, а грабители, усыпив сторожа чуть ли не навсегда, сцапали картину и ушли. О чем это говорит? Они поставили цель не только умыкнуть картину, но и пустить следствие по ложному пути, тем самым выигрывая время. А ложный путь — сторож.

Напрашивается вывод: у грабителей был ключ. Где они его взяли? У сторожа все ключи на месте. Не могли же воры выйти, запереть за собой дверь, потом вернуть ключ на место? Щукин не раз на своем опыте убеждался: то, что выглядело на первый взгляд мистификацией, оборачивалось потом продуманными действиями. Главное — не считать преступников дураками.

Первое, что сделал утром Архип Лукич, — дал указание, чтобы при досмотре на дорогах автомобилей работники автоинспекции обращали внимание на плоские предметы прямоугольной формы размерами примерно метр на метр. Раз воры оставили картину в раме, наверняка и перевозить ее будут в том же виде. Также следователь высказал пожелание, чтобы милиция в городе и на вокзалах тоже искала плоские предметы в упаковке и задерживала всех, у кого они будут замечены. Потом Архип Лукич, Гена и Вадим снова поехали в музей.

— Зоя Федоровна, вы мою просьбу выполнили? — обратился Щукин к заведующей, которая уже немного оправилась после вчерашнего удара и выглядела не такой убитой горем.

— Просьб у вас было, по меньшей мере, три, — улыбнулась она следователю чуть-чуть кокетливо. — Первая: разузнать все о картине. Ее я не могла выполнить даже физически, на это потребуется время. Вторая: выяснить, как попала картина в музей. Задача выполнима. Третья: я должна опросить экскурсоводов, нет ли у нас постоянного клиента и не проявлял ли он повышенного интереса к картине. Сегодня опрошу всех.

— Я сам опрошу. Скажите, вы как заведующая занимаетесь и хозяйственными делами? Здание обслуживают постоянные рабочие? Ну, там… сантехники, электрики…

— В общем, да. Когда требуется, я звоню в соответствующие службы, оттуда присылают к нам рабочих, те устраняют поломку.

— Присылают одних и тех же людей?

— Не всегда.

— За последнее время к вам приходили работать незнакомые люди?

— Ну, конечно. В этих службах большая текучесть…

— Дайте-ка адреса и телефоны служб, с которыми вы сотрудничаете.

Гена и Вадик уже знали от своего шефа, что им предстоит прощупать тех людей, которые недавно поступили туда на работу и успели побывать в музее, поэтому, забрав телефоны с адресами, сразу же убежали. Архип Лукич помолчал и решился высказать заведующей комплимент — не женщине, а ее маленькому государству, то есть музею:

— А знаете, у вас здесь атмосфера какая-то не музейная… живая…

— Правда? — расцвела Зоя Федоровна. — Это потому, что у нас постоянно бывают люди. Не только экскурсии — мы проводим интересные музыкальные и литературные вечера, народные праздники. Я вас обязательно приглашу, вы не пожалеете.

А следователь уже пожалел. Пожалел, что заговорил на данную тему. Ну, получит он приглашение — будет неловко не прийти, а Щукин никак не являлся любителем всяческих мероприятий, пусть даже сугубо культурных. Он предпочитал рыбалку и чтение в свободное время. И никогда не тяготился своим одиночеством. А на мероприятия бегают те, кому заняться нечем. Таково было его твердое убеждение.

— Значит, вы разрешаете приходить сюда абсолютно всем? — спросил он.

— Конечно. Для чего же тогда существуют музеи?

— Понятно. Где бы мне теперь уединиться, чтобы опросить ваших сотрудников?

— Располагайтесь у меня в кабинете, а я у девочек побуду. С кого начнете?

— С тех, кто читает лекции, проводит экскурсии.

Почти целый день ушел на опрос только научных сотрудников, а впереди были хранители, уборщицы, смотрители. Архип Лукич разочаровался: никто из них не заметил людей, проявивших особый интерес к украденной картине. И вдруг в кабинет вошла молодая женщина, которой до полного идеала не доставало малости — хорошей одежды и косметики. Наверное, скромность украшает, но и упрощает. Имя у женщины было приятное — Лада.

— Вы проводите экскурсии… — начал Щукин заученно. — Не обращали внимания, кто-нибудь интересовался картиной сверх нормы?

— Разве может быть интерес к произведению искусства сверх нормы? — приподняла женщина собольи брови. — Далеко не все могут переложить на холст или на бумагу свои впечатления, не все способны написать музыку, создать неповторимое… Это удается единицам. Именно единицы остальным людям дарят счастье созерцания, извините за банальность. Тогда-то и проявляется интерес у толпы — когда ее потрясают искусством.

— Вы говорите о произведении искусства. Но мне сказали, что украденный портрет — далеко не шедевр.

— А люди не застрахованы от ошибок! — пылко заговорила Лада. — Лично я исхожу из того, насколько художественное произведение на меня воздействует. Пусть в «Любовнице» недостает мастерства, но она написана эмоциональным человеком, может быть, безумно влюбленным в модель. В то время любили по-особенному — страстно, безудержно. Вам знакомо чувство фрустрации?

— Насколько я понимаю, вы имеете в виду состояние безысходности и отчаяния при невозможности самореализации?

— Именно. На мой взгляд, в нашем портрете есть нечто неудовлетворенное, щемящее, несмотря на видимую красоту и любование натурой. А манера исполнения новая, смелая. Конечно же, картина не вписывалась и не вписывается в рамки стиля эпохи, принятых норм, оценки мастерства того времени. Академическая школа приветствовала скрупулезно выписанные детали — складки там, манжеты и так далее, а личность на портрете возвеличивалась. Величие и блеск, помпезность — вот главное в портрете того времени.

— Не согласен. — Щукина почему-то вдруг потянуло спорить, обычно он избегал этого. — Я вчера взял альбомы у соседей, просмотрел живопись конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века и нашел много замечательных картин.

— Безусловно, и тогда художники пытались выйти из установленных рамок, оживить, что ли, свои работы… — Лада вдруг осеклась, потом через паузу вздохнула: — Слышали бы искусствоведы, что я вам говорю, они бы меня убили.

— К счастью, вас слышу только я, — улыбнулся Щукин.

— Мне довелось видеть в оригиналах многие работы тех лет, и признаюсь честно: они не произвели на меня сильного впечатления. Что-то в них есть надуманное и неестественное, а то и сахарное. А личность художника не просматривается. А вот если бы вы видели нашу картину, то заметили бы тонкую, больную душу художника. Я не знаю, как это объяснить, но чем больше смотришь на «Любовницу», тем больше думаешь о художнике. В общем, лично я считаю нашу картину произведением искусства, хотя мое мнение в расчет не берут.

— Я услышал два разных мнения о вашей картине.

— И услышите их сотни. Сколько будет людей, столько и впечатлений. Это и значит, что картина воздействует.

— А как же веер, отвлекающий от модели? — щегольнул Щукин своими познаниями в живописи. — Это одно из доказательств, что картину писал не мастер.

— А если художник намеренно сделал акцент на веере, пряча таким образом свою возлюбленную? Может, это была его маленькая месть за ее равнодушие к нему?

— Как вы думаете, почему картину украли вместе с рамой? — неожиданно сменил Щукин тему. Лада отрицательно пожала плечами. Следователь вздохнул, предполагая, что больше ничего нового не услышит. — Значит, никто не проявлял особого интереса к картине…

Лада нахмурилась, видимо, вспоминая. Внезапно она подняла глаза, испуганно хлопнула ресницами пару раз и вымолвила:

— Интересовались.

— Да? И кто же?

— Это было… давно. Год назад. Однажды меня попросили провести экскурсию для одного человека, итальянца лет шестидесяти. Он был без переводчика, прекрасно говорил по-русски, но с акцентом. Знаете, итальянский акцент очень красивый…

— И что, что было? — нетерпеливо перебил ее Архип Лукич.

— Он сразу попросил отвести его к «Любовнице Синей Бороды».

— Так и сказал — «Любовнице»? Итальянец знал неофициальное название портрета?

— Ничего удивительного. Он побывал на сайте нашего музея, где мы немного рассказали о наших экспонатах, а потом, приехав в город, заглянул в музей. Знаете, он не отходил от картины несколько часов. Мы предоставили ему кресло, он сидел и смотрел. И он… он плакал. Когда я, извинившись, спросила, чем вызваны его слезы, он ответил: «Памятью прошлого». Думаю, тот посетитель — очень сентиментальный человек, поэтому так растрогался.

Щукин удрученно вздохнул: в Италию его никто не командирует, да и кого искать там? Может, этот сентиментальный синьор и заказал картину, чтобы упиваться своей сентиментальностью на досуге прямо в Италии. Было бы, конечно, разумным сейчас ловить «Любовницу» на границах страны, но… контрабандисты обязательно придумают, каким способом переправить украденную вещь в Италию. Такое не раз бывало в криминальной практике. Все, кажется, облом…

— Не знаю, может, вам это поможет… — как бы извиняясь, пролепетала Лада, заметив, что ее собеседник расстроился. — Он оставил визитную карточку, сказал, если понадобится его помощь, например, в реставрации картины, он сделает все возможное…

— Да что вы говорите! — Щукин внутренне сжался, еще не веря в удачу. — Что же вы молчали? Несите, несите визитку, да смотрите не потеряйте ее по дороге…

Так-так, итальянец рыдал перед полотном год назад… Очень существенная ниточка! Хоть бы понять, чем вызван столь слезливый интерес иностранца. Да, скорее всего, итальянец и заказал картину…

Размышления следователя прервались — Лада принесла визитку.

— Что это за слова? — указал Щукин на длинную череду латинских букв.

— Его титулы, — пояснила Лада. — У него их много. Он и «принчипе», по-итальянски — князь, и виконт. Имеет не только итальянские титулы, но и французские, и при том очень прост в общении. Говорил, что титулы — это дань предкам, на самом деле он работает с утра до ночи. А читать надо последние три слова.

— На-та-ле… — начал читать имя по слогам Щукин. — Ди… Мон…

— Натале ди Монтеверио, — помогла ему Лада. — Он рассказывал, что в Италии любят ласкательную форму имени — родные звали его Наталино, а совсем близкие — просто Лино. Там его телефоны указаны, он живет в Неаполе, в Турине и в Риме. Думаете, это он украл картину?

— Что вы! — живо возразил Архип Лукич. Не хватало, чтобы пошел слух, будто следователь Щукин подозревает иностранца! Это ему грозит такими неприятностями… Нет, Архип Лукич намерен действовать осторожно, очень осторожно. — Синьор Натале где, Лада? В Италии. А кража совершена где? У нас.

— Но… вам не кажется, что он мог…

— Не кажется. Просто я хочу знать истинную ценность картины. Раз у итальянца прорезалась «память прошлого», он что-то знает о «Любовнице Синей Бороды». Лада, спасибо, вы оказали следствию неоценимую услугу.

Она попрощалась. Архип Лукич поблагодарил Зою Федоровну за предоставление кабинета, вышел из здания музея. В это время красавица Лада садилась в машину — она помахала следователю рукой, одарив очаровательной улыбкой. Ее увез счастливчик, которому она дарит себя. Так подумал мельком Щукин.

Вечером, пока Архип Лукич набирал на телефоне сложную комбинацию из цифр, Вадик с Геной, потягивая пиво, ибо стояла жара, состязались в итальянском языкознании.

— Я знаю, — хвастал Вадик, — слова «синьор» и «си», что означает «да». Еще — «чао».

— В таком случае я тяну на переводчика, — хмыкнул Гена. — К твоим трем прибавляю «ариведерчи», что означает «до свидания», «баста», что означает «хватит» и…

— Вспомнил! Амаретто — раз, Мадонна — два, папа римский — три.

— Пф! — фыркнул Гена. — Если я начну вспоминать спиртное, которое делают в Италии, и всех итальянских святых, ты будешь бледно выглядеть.

— Тише вы, остряки! — буркнул Щукин. — Лучше скажите: тут перед фамилией стоит частица ди. Ее надо употреблять или можно опускать?

— Насколько я понимаю, — пустился в рассуждения Гена, — это «ди» сродни французскому «де». Вот смотрите: «граф де Монте Кристо». А у нас — ди Монтеверио. Думаю, надо.

— Тсс! Кажется, соединилось…

Ребята подлетели к Щукину с обеих сторон, прильнули ушами к трубке.

— Si? — раздался в ней женский голос.

— Извините, я не говорю по-итальянски… — начал Щукин.

— А она вас не понимает, — съехидничал Вадик.

— Мне нужен синьор ди Монтеверио!.. — закричал Щукин в трубку.

— Она сказала «момент», что означает «ждите», — перевел главный знаток итальянского Вадик.

— Да тише ты! — шикнул Щукин, прикрыв трубку ладонью. Услышав бархатный мужской голос, он торопливо заговорил: — Это из России вас беспокоят… из прокуратуры города…

— О, Россия?! — обрадованно воскликнул синьор Монтеверио по-русски. — Да-да, я вас слушаю. Только говорите медленней.

— Помните наш музей и картину под названием «Любовница Синей Бороды»? Дело в том, что ее украли. Нам бы хотелось знать…

— Как вы сказали?! Украли мою картину? Вы не ошиблись?

— Да, украли. Ее не считают шедевром, поэтому нас удивила кража, ведь в музее хранятся более ценные вещи.

— Простите, ценность — понятие относительное. Моя картина очень ценная, думаю, грабители это узнали.

— Он второй раз сказал «моя»! — возмутился шепотом Вадик. — Что за жлобство? Эта картина — национальное достояние!

Архип Лукич замахнулся на помощника, показывая мимикой: если Вадик произнесет еще хоть слово, он ему врежет. Молодой человек отошел на безопасное расстояние.

— Вот и нам хотелось бы знать, в чем ее ценность. — Щукин замер, слушая тишину на другом конце провода. — Алло! Синьор Монтеверио! Вы слышите?

— Да-да, — ответил тот. — Я взволнован. Это ужасно. Я прилечу в Россию при первой же возможности. Будьте так добры, закажите номер люкс в вашем отеле.

— Благодарю вас, синьор Монтеверио! — Щукин не ожидал такой удачи. Продиктовав собеседнику свои телефоны, Щукин повесил трубку и отер лоб, взмокший от напряжения.

— Ничего себе! Запросто сядет в самолет и прилетит? — изумился Гена.

— Значит, бабок у него много-много, — сделал вывод Вадик. — А из вашей зарплаты, Архип Лукич, вычтут за телефонный разговор с Италией. И останется у вас бабок мало-мало.

— Ничего, посижу на диете, — усмехнулся Щукин. Он был очень доволен. — Что ж — тьфу, тьфу, тьфу, — скоро мы увидим сентиментального итальянца, который почему-то называет украденную картину своей. Но это ничего не значит, парни! Продолжайте поиски тех, кто работал в музее, меня интересуют новички. Причастен или не причастен синьор ди Монтеверио к краже, а выкрали ее наши, российские граждане. Значит, кто-то специально бывал в музее и хорошенько изучил его оснащение. Очень может быть, что делал он это открыто и вполне официально. Хотя бы одного из грабителей должны были видеть в музее. Интересно, где воры сейчас? Вывезли картину из города или нет?

Лада прикрыла веки от ветра, попадавшего ей в лицо из открытого окна автомобиля. Когда особенно сильные порывы перехватывали дыхание, отчего на секунду замирало сердце, она изумленно распахивала глаза, словно не понимала, где находится… В один из таких моментов ей вспомнился недавний разговор с приятельницей.

— Как! — ужаснулась Таня, когда Лада исповедалась ей. — Ты решилась на измену мужу? С твоими-то моральными принципами?

— Ну да. А почему — не смогу ответить.

— Измена, любовница… — покривилась Татьяна.

— Знаю, знаю! — запротестовала Лада, замахав руками и заходив по коридорчику, где подруга курила. — Звучит действительно пошло. А мне надоела праведность! Ни радости от нее, ни морального, ни физического удовлетворения.

— Конечно, ты не первая изменила мужу… Из мировой литературы я знаю, что будет потом. Сначала ты пожалеешь, потом тебе станет стыдно, ведь подобное просто так не проходит…

— Это будет потом, — нервно возразила Лада. — Собственно, о чем я пожалею? О том, что тосковала по элементарному вниманию? Что наконец ощутила себя женщиной, а не ходячим памятником всем дурам планеты? Нет, жалеть мне будет не о чем.

— Но сам факт обмана… Ну, не знаю. Уф, извечная бабская тема — муж, как присоска, вытягивающая из тебя энергию. Куда от этого деться? Только упасть в объятия другого.

— Ты прекрасно все понимаешь, — улыбнулась Лада.

… — Куда мы едем? — посчитала она нужным спросить сейчас Диму, сидя рядом с ним в его машине и отгоняя от себя свежие воспоминания, ведь разговаривали они с Таней всего-то полчаса назад.

— Ко мне, — сказал он. — Я скучал и думал о тебе весь день. Возьми.

— Что это? — спросила Лада, глядя на небольшой предмет в его руке.

— Телефон. Сто раз хотел поговорить с тобой, но на телефон музея неловко было звонить, не хочу компрометировать тебя.

— А я… я не умею им пользоваться, — смутилась Лада, беря дорогой подарок.

— Сейчас приедем, научу. Это просто.

Четыре дня спустя

Прошли эти четыре дня для Архипа Лукича Щукина, следователя прокуратуры, практически бесплодно. Проверки, сверки, опросы… и ни одного подозреваемого. Самое большое достижение — был вычислен рост преступников по видеозаписи. Рост одного из грабителей (того, который отключил сигнализацию и видеокамеры) был примерно метр семьдесят пять, а его напарник был высоким, под метр девяносто. Но преступников не найдешь по одному росту. Сантехники, полотеры, электрики и монтеры, в общем, те, кто работал в музее от случая к случаю и постоянно, на все вопросы ответили: нет. Одновременно опрашивали жильцов из домов напротив музея, не видели они случайно, как из музея ночью выходили двое мужчин, неся в руках плоский предмет… Тот же результат — нет, нет и нет. Просто привидения какие-то, а не воры! Прошли в музей незамеченными, вышли через закрытые двери, унесли картину вместе с рамой, а никто ничего не видел. Или люди не хотели связываться с прокуратурой, потому и не желали делиться информацией, предвидя массу неудобств из-за этого.

Вдобавок Архипа Лукича настораживало следующее: за четыре дня шар земной можно облететь несколько раз, а Монтеверио всего-то из Италии до сих пор не прибыл. Закрадывалось подозрение, что итальянский синьор задумал нечестную игру. А если он уже в Москве и договаривается о перевозе картины через границу? Такое ведь вполне возможно. Почему он два раза сказал «моя картина»? Нечаянно сорвалось с языка? Он продал себя от избытка радости, что картину умыкнули? Время, конечно, покажет, но Щукин обязан предусмотреть все варианты, даже невозможные.

Зоя Федоровна отыскала сотрудницу, которая работала со дня основания музея и была свидетельницей того, как нашли портрет любовницы Синей Бороды. Старушка предстала перед очами Архипа Лукича — живое воплощение древности.

— Купеческий дом Комарина после революции разделили на квартиры, — рассказывала она по пути к дому, держа Щукина под руку и опираясь на палку, — он решил вместе со старушкой осмотреть здание. — Дом добротный, стены толщиной в полметра, долго не ремонтировался. Меня вон хоть ремонтируй, хоть все части тела замени, все равно рухлядь. А этот дом был сделан на века. Ну, естественно, все когда-то приходит в негодность, понадобился ремонт и дому Комарина. Уже дело после войны было… Начали ремонт с подвала — жильцы решили провести удобства, в основном воду, чтобы не бегать к колонке. Кто побогаче, так сделал себе ванную комнату и туалет. Когда долбили пол в подвале — трубы надо было пропустить под землей, — обнаружили еще один подвал. Народ же у нас любопытный, расширил дыру и полез находку осматривать. А нижний подвал весь камнем выложен, как мостовая. Стены, пол, даже потолок. Состоял подвал из нескольких помещений. Стали его разглядывать и нашли кладку, сильно отличающуюся от стен. В общем, решили: здесь была ниша, а потом ее заложили другим камнем. Подумали, что там либо клад, либо подземный ход. Раздолбили кладку и нашли картину. Мы пришли, вот этот дом.

Двухэтажный дом с так называемым цокольным этажом, который в разные времена то причисляли к этажам, то относили к подвальным помещениям, занимал скромное место в ряду других старинных строений. До сих пор в этих домах живут люди, продолжая обустраивать их по своему вкусу. В них высокие потолки, большие комнаты и огромные окна, в результате чего внутри светло. Ну и близость к центральной части города играет свою роль. Одним словом, жильцы из этих зданий ни за какие блага не хотят переезжать в современные квартиры.

— Это еще что, картина… — продолжала рассказ старушка. — Как-то снимали дверь в одном из таких домов, а из нее посыпались золотые монеты! Клад, как положено, сдали государству, но государство, как всегда, надуло, не выплатило положенные проценты. Хотя что я говорю? При чем тут государство? Во всем непорядочные люди виноваты. Их во все времена много было. В другом доме нашли серебряную утварь, замурованную в стену. Если эти дома перебрать по кирпичику, наверняка можно найти немало кладов.

— Значит, картина была замурована в стене второго подвала… — произнес Щукин, глядя на дом. — Не клад, а картина… Что бы это значило, как вы думаете?

— Мы тогда высказывали разные предположения, но не думаю, что хотя бы одно из них верно, — ответила старушка. — Первое, что пришло на ум, — романтический сюжет. Купец, скажем, тот же Комарин, был влюблен в светскую красавицу, заказал ее портрет, затем, досадуя на ее холодность, замуровал полотно в стену. Таким образом, он пытался освободиться от страсти. Еще была мысль, что картину спрятали во время революции, чтобы сохранить семейную реликвию. Потом…

Щукину, лишенному романтических иллюзий, стало неинтересно слушать дальнейшие подобные предположения. Смысла в них он не видел, поэтому спросил:

— Как давно построен дом?

— Могу точно сказать, — вмешалась в разговор Зоя Федоровна, сопровождавшая Щукина и старушку. — Он строился на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого столетий.

— И еще: второй подвал был закупорен, я правильно понял?

— Да, — кивнула старушка. — О его существовании никто не подозревал. Но если вы думаете, что там есть еще один тайник, ошибаетесь. Мы исследовали весь подвал вдоль и поперек. К сожалению, там больше ничего нет, и…

Тут следователь вынужден был извиниться, так как зазвонил его мобильный телефон. Это звонил долгожданный Монтеверио, Щукин сразу узнал его по акценту.

— Да, да! Здравствуйте, синьор. Где вы находитесь?

— В аэропорту Москвы. Через полчаса полечу к вам.

— Мы вас встретим. Извините, дамы, я должен отлучиться.

Архип Лукич позвонил Гене и Вадику, приказал срочно прибыть в прокуратуру, ведь самолет из Москвы летит недолго.

…Лада собиралась. Она не выносила демонстраций, поэтому просто собиралась, готовясь выйти из дома. Илья был трезв, но это уже не имело для нее значения. Сейчас он напряженно следил за женой. Вот еще один парадокс: Илья, сводивший с ума всех женщин подряд, и молодых и старых, человек, которому прочили большое будущее, — ноль, пьяница, лентяй и зануда. И его нисколько не терзали угрызения совести, он продолжал самоуверенно заявлять, что у него все еще впереди. На четвертом-то десятке? Начинать надо было, как говорится, вчера, сегодня уже поздно, а завтра будет и вовсе бессмысленно.

Когда Илья почувствовал, что вот-вот жена уйдет, он вскочил с дивана, на котором полулежал, перекрыл выход:

— Куда?

Еще один рубеж — придется врать, изворачиваться, наверное, изображать лицом невинность. Этот рубеж казался Ладе труднее, чем измена.

— Хочу побыть одна, — не соврала и не сказала правду она.

— Вчера ты не ночевала дома.

— Если бы ты был трезв позавчера, то заметил бы, что я и ту ночь не была дома.

— И где же ты проводишь теперь ночи? — сжав челюсти, спросил Илья.

— Иногда у подруг, — все же соврала Лада.

— А иногда…

Он не закончил фразу, но за многоточием стояли грязные слова, предназначенные Ладе. Эти слова врезались ей в уши, словно она их услышала. Как же так происходит: двое людей начинают совместную жизнь по любви, но вдруг однажды кто-то из них берет себе право перекраивать жизнь другого, распоряжаться ею по своему усмотрению? И любовь куда-то девается, а на смену ей приходит… пофигизм.

— Не хочу отвечать, — сказала Лада.

— Не хочешь? Я что, не имею права знать…

— Не имеешь, — не грубо, но твердо оборвала его Лада. Уже были и слезы, и крики, и грубости… Она поражалась себе, ощущая внутри полный штиль, поэтому говорила отчетливо и холодно: — Ты живешь, как тебе нравится, а я не хочу жить так, как ты меня вынуждаешь. Посмотри на наш дом. Здесь противно находиться, но тебя это не волнует. Тебя вообще ничего не волнует — ни дом, ни дочь, ни во что она одета, ни что ест. Почему ты забрал у меня право решать, что делать, тогда как сам не считаешься со мной? Почему ты решил, что я твоя рабыня? Я вынуждена готовить еду почти из воздуха, стирать дешевым порошком до мозолей, потому что машину купить не на что, заниматься ребенком да еще и работать, чтобы было на что купить этот самый дешевый порошок… А что ты для меня делаешь? Ни-че-го. Ну и получай это ничего теперь от меня.

— Ты, как мартовская кошка, бегаешь по мужикам?! Ну, и дрянь… Дешевка! Не ожидал от тебя, не ожидал… Я же тебя в порошок сотру, ты это знаешь. И ты этого заслуживаешь! Провоцируешь меня, да? От тебя же мокрого места не останется, идиотка!

Фыркнув, она попыталась выйти из комнаты. Он предпринял обычный способ урегулирования конфликта — притянул жену к себе. Но поцелуя не получилось — Лада отвернула лицо. Спросила:

— У тебя даже мысли не возникает, что ты стал мне противен?

Илья оттолкнул ее, забегал по комнате. Он был взбешен, ударял кулаком то в стену, то по столу, тем не менее к двери жену не подпускал. Лада оставалась непоколебима:

— Ударить меня хочешь? Ну, попробуй. Ты уже ничего не изменишь. Я — слышишь, я! — теперь сама буду распоряжаться собой, а не ты.

— Тогда уходи совсем! — закричал он, указывая на дверь.

— Если бы я была одна, ни на минуту не осталась бы здесь, — на пределе взрыва заговорила и Лада. — Но у меня есть дочь… кстати, твоя тоже… я должна думать о ней.

— Я теперь сомневаюсь, что это моя дочь!

Подлые слова мужа ударили так, что смыли недавние угрызения совести Лады по поводу измены. Какое счастье, что из этого кошмара, который когда-то был ее семьей, она сейчас попадет в объятия мужчины, с которым и поговорить есть о чем, и в постели с ним не повинность отбываешь, а получаешь удовольствие. Лада попыталась прорваться к двери, но муж успел перехватить ее:

— Ладно, Лада, всякое случается, я прощаю тебя.

— А я не прощаю тебя! Никогда не прощу!

Она вырвалась, открыла дверь. А на пороге стоял… еще один интеллигент, не любящий пить в одиночку, а только под «задушевную» беседу, — приятель Ильи Лескин. Лада указала мужу на него:

— Вот твоя семья, он тебе давно заменил и меня, и дочь! Тебе с ним хорошо водку пить? А мне хорошо быть с другим, — потом она зло прошипела Лескину в лицо: — Подслушивал? Иди, иди, поплачьтесь друг дружке в жилетки, тряпки! — И сбежала вниз.

— Может, записку написать? Мол, ау, князь из Италии! — предложил Вадик, стоя в аэропорту возле выхода, откуда появились прилетевшие в город пассажиры воздушных лайнеров. — Как мы его узнаем? Народу вон сколько, а особых примет его у нас нет.

— Не суетись, — бросил Щукин, выискивая в толпе, идущей навстречу, Монтеверио. — По трансляции объявят, где мы будем ждать его, если не догадаемся, который тут наш князь.

— Что тут догадываться… — вздохнул Гена. — Сначала идут титулы, а потом он.

— Точно! — ахнул Вадик, заметив среди толпы невысокого, полноватого, но при том очень элегантного пожилого мужчину в бежевом пиджаке. — Сразу видно: не наш человек. Елки-палки, ему, наверное, через каждые полслова поклон надо отвешивать.

— Синьор ди Монтеверио? — подошел к нему Щукин.

— Господин Щукин? Очень рад, — запросто протянул руку князь.

— Позвольте представить, мои помощники: Вадим… Геннадий… — После рукопожатия Щукин немного расслабился, а до этого, чего греха таить, волновался.

Оперативники схватили чемоданы гостя в количестве трех штук, потом все загрузились в машину. Выезжая со стоянки, Щукин по-деловому набросал план действий:

— Сейчас доставим вас в гостиницу… то есть в отель. Вы отдохнете…

— Нет-нет, — возразил Монтеверио. — У меня такая же русская натура, как у вас, следовательно, я крепкий. Вы удивлены? Мои корни здесь, в России. Так сложилось, что мужчины нашего рода предпочитали жениться на русских женщинах. Последним женился на русской мой дед после Первой мировой войны. Я люблю русскую культуру, русский язык, русскую историю и считаю себя почти русским.

Синьору Монтеверио было примерно шестьдесят, и держался он очень прямо. Его лицо с тонкими, но не классическими чертами излучало покой, какой бывает на лицах людей, не знавших ни особых тягот, ни забот, ни потрясений. Особенно Щукина поразили руки гостя — кисти длинные, жесты выверенные, изящные. При всем при том в синьоре чувствовалась простота, но не та, которая хуже воровства, а настоящая, кристальная, которую можно сравнить со свободой (если не путать свободу с анархией). Монтеверио был абсолютно свободен во всех своих движениях, словах, жестах, и его свобода никого не ущемляла. Да, он был аристократом, каких даже в кино не показывают.

— Меня заботит картина, — сказал Монтеверио. — Как она пропала?

Щукин рассказал, что уже стало ему известно, ведь пока следствие не представляло собой тайну. А про себя следователь подумал: если Монтеверио — заказчик кражи и задумал увезти картину тайком, то, как говорят в народе, спину поломает. Естественно, его здесь не выпустят из поля зрения.

— Печально, — вздохнул итальянец. — Значит, кто-то знает ее лучше меня.

Щукин отставил вопросы на потом — подъехали к гостинице. Монтеверио проследовал в заказанный для него двухкомнатный люкс, пригласил Щукина и ребят в номер. Архип Лукич из вежливости напомнил гостю, что ему бы следовало отдохнуть после дороги, но итальянец был непреклонен:

— Эта картина мне дорога, она должна была принадлежать моей семье, с ней связана гибель моих родственников здесь, в России. Я заинтересован в том, чтобы ее нашли. Чем раньше я поделюсь с вами своими знаниями, тем быстрее, надеюсь, вы ее… поймете.

А Щукин и рад был такому повороту дела, посему больше не ломался и приготовился слушать. Однако Монтеверио сначала заказал ужин на четверых в номер и говорил о всякой чепухе. Когда ужин доставили, князь достал довольно непрезентабельную на вид бутылку вина с бледно-серой этикеткой, на которой в полукружье были изображены холмы, облака и виноградники. Вверху угол этикетки пересекла красная полоска.

— Знакомство с Италией надо начинать с вин, — торжественно произнес Монтеверио. — Это вино носит имя местности южнее Флоренции, а известно своими виноградниками со Средних веков. Сначала вино было белым, и только в девятнадцатом веке рецепт красного вина составил Беттино Риказолли. Он взял за основу виноград Санджовезе, который придает аромат и крепость, немного добавил красного Канайоло, который смягчил жесткость Санджовезе, а легкость вину придал белый виноград Мальвазия. Сейчас можно встретить в Италии много Кьянти, но я рекомендую элитное «Кьянти-классико ризерва». Вы всегда отличите его по петуху на горлышке. Мне бы хотелось, чтобы, попробовав это вино, вы как бы ощутили Италию, вкус нашего солнца, аромат земли.

Очень ценные познания, особенно для оперативников, предпочитающих в жару пиво, — какое-то вино с петухами на горлышке… Нетерпеливый Вадик выпил свою порцию залпом, Гена, выпил медленно, затем сказал со знанием дела:

— Отличный купаж.

— Я рад, что вам понравилось, — живо отреагировал Монтеверио.

— Синьор Монтеверио, — начал Щукин, во все глаза изучая итальянца, так как все-таки подозревал этого внешне приятного принчипе в коварстве. А что, разве не может быть у Монтеверио желания повесить портрет прародительницы или просто родственницы в своем дворце как память о России? Сто процентов, что такое желание у него есть! — Нас удивила кража «Любовницы Синей Бороды». Говорят, картина — вовсе не шедевр.

— С точки зрения живописи — да, она несовершенна. Но в ней есть загадка, и к этой загадке прилагается ключ.

Все, что угодно ожидал Щукин, но не это. Тайна?! С ключом?! Значит, есть код, шифровка?! Экстравагантно звучит, особенно в наше время.

— Вы хотите сказать, картина должна приоткрыть… что?

— У вас есть время, господин Щукин?

— Сколько угодно.

— В таком случае я расскажу то, что мне известно. Мои предки по крохам собирали сведения о людях, имевших отношение к картине. Говорят, время открывает свои тайны, но, как оказалось, оно и прячет их. Моим предкам удалось много узнать, однако они не нашли картину, а без нее… Нет, пожалуй, вам лучше послушать эту историю целиком.

Итак…

1819 год. Наташа

В 1819 году осенью на дороге арестовали богатую русскую помещицу Агриппину Юрьевну Гордееву, когда она пыталась бежать из России, захватив картину. Ее дочь Наталья Ивановна Гордеева осталась одна в семнадцать лет и, не послушав мать, которая приказала ей ехать в Неаполь к дяде, вернулась в Москву, куда увезли Агриппину Юрьевну жандармы. С ней были трое — управляющий Иона, кучер Фомка и горничная Анисья. Наталья не имела представления, куда едет и что ее ждет…

В Москве Наталья Гордеева решила пока поселиться на старой квартире, в которой она жила с матушкой, но надумала непременно сменить ее. Свет презирает обедневших дворян, а живя в скромной квартире, девушка стала бы вровень с теми, кого судьба невзлюбила. Но Гордеевы, к счастью, богаты, отсюда и жилье приличествует снять подобающее состоятельным людям. Поднявшись на второй этаж московской квартиры, Наташа поежилась:

— Холодно-то как…

— Камин в сей же час растопим, а внизу печку, — засуетился Иона у очага. — А ты приляг, Наташа, видано ли дело — столько суток не спавши.

— Не до сна мне, — согревая пальцы своим дыханием, сказала девушка. — Но ты и сам-то на ногах едва держишься.

— Старый пень на вид трухляв, а корни у него крепкие. Наташа, Агриппина Юрьевна заругается…

— Полно, Иона, утомил ты меня за обратную дорогу.

— Матушка велела ехать в Неаполь… — подчеркивая каждое слово указательным пальцем, брюзжал он.

— Картина! — вспомнила Наташа и кинулась вниз.

Фомка внес вещи, поставил их в угол, а сам тут же примостился на сундуке и задремал, надвинув шапку на глаза. Анисья суетилась на кухне. Наташа отыскала картину, втащила ее наверх. Увидев мучения барышни, Иона подскочил к ней:

— Да что ж это деется! Где ж такое видано, чтоб барышня самолично тяжести таскала! Фомка, каналья, харя твоя лапотная…

— Оставь, Иона! — переводя дух, сказала Наташа. Приставив картину к стене и размотав веревку, она освободила ее от тряпицы и с жадностью принялась рассматривать женский портрет. — Кто это? Почему матушка так дорожит ею?

Иона молчал, копаясь в камине. Когда старик не хотел отвечать, он всегда притворялся глухим, уж Наташа изучила его. Утомившись за длинную дорогу, измаявшись от горьких дум, сейчас девушка присела на холодную кровать, задумалась…

Семнадцатилетняя Наталья Гордеева никогда не спрашивала матушку, чем был вызван ее спешный отъезд из поместья год назад. Поначалу думала, что матушка решила хорошо замуж ее отдать, не остановив выбора ни на одном из сыновей местных помещиков, потому и повезла дочь осенью в Москву, куда для этой цели свозили девиц на выданье. Наташа, получившая домашнее образование и воспитание, разительно отличалась от девиц, вышедших из стен пансионов, ибо пользовалась свободой. Она проявляла интерес к хозяйственным делам, имела круг общения и нравственную закалку, посему не падала в обморок по каждому пустяку. Понимая всю ответственность перед предстоящим событием — замужеством, Наташа готовила себя к балам, где предстояло показаться. Для девушки главное — выйти замуж. Да мечталось — за молодого бы, чтобы хоть чуточку нравился… а то как выдадут за старую образину, мучайся потом, терпи его… Но у Наташи хорошее приданое, и это давало ей право надеяться, что выбирать будет она. А матушка, несмотря на строгость, любила дочь, стало быть, не отдаст за старика противного. Об этом думала Наташа по дороге в Москву.

Да все обернулось весьма странно. Сняв скромную квартиру, матушка оставляла дочь с девкой Анисьей, а сама с Ионой подолгу неизвестно где пропадала. При том дочери был дан строжайший наказ — из дома ни шагу. Наташа маялась от скуки, вышивала, читала, а то и вовсе ничего не делала, только думала: отчего матушка не возвращается, отчего они, состоятельные помещики, проживают в скромной квартире, подходящей более мещанскому сословию, нежели дворянскому? А выезд зачем держать вдали от дома, на постоялом дворе, испытывая от этого большие неудобства? Так прошел год. И вдруг Агриппина Юрьевна велела быстро собраться, они сели в карету и поехали… в Неаполь. «Что за причуды?» — думала Наталья. А тут матушку арестовали! И теперь Наташа одна…

В памяти юной Гордеевой сквозь туман сна отпечаталось, как Иона уложил ее, снял с ног ботиночки, накрыл пледом…

Наташа, не знавшая ранее хлопот, не имеющая житейского и светского опыта, столкнулась в Москве со стеной отчуждения. Ее не принимали должностные лица, которые могли дать объяснения по поводу ареста матери-помещицы, а если и принимали, то разговаривали в унизительном тоне, будто Наташа — недостойная мещанка, неоднозначно давая понять, что хлопоты ее напрасны. Возвращаясь от чинов, Наташа ругала Иону, который что-то знает, но не хочет ей сказать. А тот отвечал, как попугай в клетке:

— Не велено ничего сказывать, покуда не доберемся до Италийской земли.

Разумеется, Иона всячески вынуждал Наташу уехать из России, оттого и твердил одно, оттого и был несносен. Но как уехать, когда матушка в тюрьме, а Наташа не знает, за что? Как ее бросить без помощи и надежды? Она догадалась, что действовать следует через знакомых матушки, которые прекрасно знали и Наташу. Тщательно перебрав гардероб, девушка с неудовольствием отметила, что одежда ее вышла из моды. Не теряя времени на пошив новых туалетов, Наташа велела Анисье ушить визитное платье матери, надевала его и отправлялась к знакомым. Каково же было ее удивление и разочарование, когда ее не принимали! Не принимали во всех домах! Стыд после очередной неудавшейся попытки свидеться со знакомыми, которых она почитала благородными людьми, заливал лицо Наташи алой краской, она садилась в карету и даже плакать не смела. А Иона, следовавший за ней по пятам, зудел и зудел, мол, что случилось — то случилось, а ей, воспитанной в послушании, следует выполнять указания матушки.

— Я не могу сбежать, — заявляла Наташа. — Это малодушие.

Она читала газеты, где обязательно писали сообщения о преступлениях и преступниках. Матушку арестовал конный отряд внутренней стражи, значит, ее считают преступницей, а в сообщениях о ней не упоминалось. Естественно, Наталью интересовали и светские новости. И однажды она прочла, что Треповы дают бал. Треповы! Ах, как кстати! Вот куда ей необходимо попасть. Граф Светозар Елисеевич несет государственную службу под началом генерал-губернатора, в его ведении как раз дела полиции! Кто, как не он, знает, за что арестовали Агриппину Юрьевну? И пусть ей в лицо скажут те, кто навещал Гордеевых в поместьях, а в Москве не желает знаться, почему они сейчас отвернулись от Наташи.

Девушка приказала Анисье привести лучшую портниху и шляпницу, ведь если она явится на бал в старом, вышедшем из моды платье, ее засмеют. Наташа не должна отличаться от московских дам, не должна вызвать к себе повышенный и ненужный интерес. Юная Гордеева спешно готовилась к балу и невообразимо волновалась. Она бывала на детских балах, которые устраивали помещики в их округе, приходилось бывать и на взрослых балах в Дворянском собрании, но всего-то пару раз, едва позволил возраст. Вскорости матушка полностью переменилась, покинула поместья, ездила в Петербург, а Наташа точно в клетке сидела. Не до балов было матушке! Хотя один раз именно в Москве девушке удалось попасть на бал, только уехать пришлось, к сожалению, сразу, едва Агриппина Юрьевна переговорила с нужными людьми. Наташа намеревалась тоже переговорить с нужными людьми, с какими — она пока не имела представления. Решила сначала попасть к Треповым, а уж там она разберется.

Платье-шмиз с высокой талией из индийского муслина, украшенное мельчайшими оборочками и полосками, с глубоким вырезом на спине, который заканчивался кокетливым бантиком из ленты, проходившей под грудью впереди, было изумительно. Декольте немного смущало Наташу — чересчур открыто, вызывающе, непривычно.

— Не извольте беспокоиться, мадемуазель Натали, — убеждала модистка, густо напудренная белой пудрой. — Нынче дамы носят точь-в-точь такие декольте, особливо на балах. Вон у вас и шейка, и плечики чудо как хороши. Отчего ж надобно непременно закрывать женскую красоту? К тому ж фасон взят из журнала «Костюм паризьен», все именитые парижские дамы шьют наряды из этого журнала. Мне доставляют модные газеты и журналы из самого Парижу. Мужчины нынче отдают предпочтение аглицкой моде, но женщины… женщинам без Парижу никак не жить.

Московская модистка наверняка больше понимала в моде, нежели Наташа, потому юная Гордеева спорить не стала. Да и красивое платье, ничего не скажешь. А шляпка-гнездо «шуте» в стиле бидермейер, с широкими полями, обрамляющими лицо, с атласными лентами, вообще не поддавалась описанию. На миг Наташа забыла о своей истинной цели, любуясь собой в зеркале. Ах, чудо, ах, прелесть! Зато Иона едва не лишился чувств, когда Наташа потребовала оплатить счета. Побледнел, затем покраснел старик-управляющий, опять побледнел, а губы его в негодовании затряслись:

— Эк тебя разнесло-то без матушки! Денег едва на дорогу до Неаполя хватит, а ты тратить их вздумала? Не дам-с!

— Да как ты смеешь! — высокомерно вздернула носик Наташа. — Ты холоп, а указываешь мне?! Несносный старик! Это же… черт знает что!

— Нешто барышне пристало ругаться навроде мужика того! — вытаращился Иона, впервые услышав из уст Гордеевой грязные слова. — Ай-яй-яй! Слышала бы матушка…

— Иона! Платье и шляпка готовы, ты меня ставишь в неловкое положение…

— Лишних денег у нас нету, сударыня. Да и как вы на бал-то решили попасть? Где билет ваш с приглашением, а? Нету у вас билета! Никто вам его не прислал-с! Это вам не наше Дворянское собрание, это Москва-с! Ежели у нас билет присылают, то в Москве…

Когда старик выходил из себя, он непременно обращался к Наташе на «вы».

«А вообще-то матушка распустила слуг, — думала про себя Наташа. — Эти вольтерьянские идеи до губерний докатились. Вот теперь изъясняйся с собственным холопом!»

— Да кто посмеет остановить меня, столбовую дворянку, когда явлюсь я в роскошной карете, запряженной четверкой, с кучером, в шикарном платье, с горничной и с лакеем? Вы все поедете сопровождать меня, а ты наденешь лакейскую ливрею.

— Я-то надену, — покривился старик, будто проглотил ведро клюквы без сахару, и его морщинистый лик стал препротивным. — А ну как остановят вас? А как назад повернут? Вот сраму-то будет! Чистый скандал! Конфуз! Осрамитесь на весь московский свет!

— Дай денег, Иона, на том покончим, — горячилась Наташа.

— Не дам-с, — сложил тот на животе руки и глаза в сторону отвел.

— Как это не дашь?! — окончательно рассердилась Наташа, заметавшись по комнате и чуть ли не рыча: — Не смешно ли: я у собственного холопа выпрашиваю денег! Ну, будь по-твоему. Обойдусь! Я имение заложу, что в приданое мне положено, но на бал попаду! А матушка, когда узнает, что ты мне отказал в такой малости, дабы выручить ее…

— Имений у вас нету! — в запале выкрикнул Иона.

— Как это нет? — усмехнулась Наташа. — У нас пять имений, деревни и села, пашни и леса, без малого три тысячи душ…

— Ни душ, ни имений, ни пашен с лесами у вас и вашей матушки больше нет-с. Я вам не однажды втолковывал, да вы слышать ничего не желали, сударыня. Все ваше богатство — я да Фомка с каретой и еще Анисья.

Это было новостью и неправдоподобием. Наташа — девушка с хорошим приданым, еще два года назад с Агриппиной Юрьевной вели переговоры лучшие фамилии в округе о будущем ее дочери, мол, неплохо бы породниться. Три имения с деревеньками и полторы тысячи душ, не считая пуховиков, лошадей, выездов и прочих мелочей, обещалось в приданое за Натальей! Далеко не за каждой княжной дают такое приданое.

— А куда ж они подевались? — еще не верила в катастрофу Наташа.

— Проданы-с!

— Проданы? Кому?! Когда?!!

Иона молчал, глядя в пол. Что-то незнакомое Наташе было сейчас в его облике. Может быть, углубились морщины, и оттого лицо приобрело усталый вид. Или выцветшие глаза потеряли уверенность. Или опустились плечи. А немногим ранее Иона ходил прямо, гнул руками подковы, скакал верхом. Но эти изменения говорят о старости, они так же естественны, как смена дня ночи. Нет, что-то еще появилось в Ионе — тусклое, нерадостное.

— Матушка не могла продать имения! — более чем его, уговаривала Наташа себя. — Да сколько раз она говаривала: «Самое большое богатство — это земля. Ничто не сравнимо с ней. Все бренно и не вечно, кроме земли. Голодай, воду пей, но землю не продавай». А ты говоришь — проданы? Ты нарочно меня обманываешь, чтобы я не поехала на бал?

— Я правду сказал.

Эта правда, которую Наташа не принимала и не понимала, забилась в голове, словно колотили по ней молотом. Крах, конец! И припомнила Наталья, что много из того, что было ценного, она давно не видела у матушки.

— Где драгоценности? Я все перерыла…

— И драгоценностей нету-с.

— Мы… — Наташа не могла выговорить ужасное слово, лишь одними губами шевельнула: — Мы разорены? Отвечай, Иона! Разорены?

— Да-с!

Ответ Ионы убил девушку. Состояния теряли в один единый миг, это Наташе было известно, но не такие огромные, как было у Гордеевых! Как могло случиться, что и Гордеевы потеряли состояние? Наташа упала на стул, глаза ее блуждали в потрясении, словно искали из лабиринта краха хотя бы узкую тропинку, которая привела бы к спасению. Вдруг со всей очевидностью Наташа представила, что ждет ее и матушку без денег. Значит, все усилия напрасны? И этот скверный старик до сих пор молчал! Взглянув на него, она залилась слезами. Теперь Наташа плакала от обиды, несправедливости и жалости к себе. Плакала от стыда, только сейчас сообразив: ведь потому и не принимали ее знакомые матушки и всякие чины — знали, что Гордеевы нищие.

Иона мог вынести любые лишения — голод, холод и нужду, но не слезы Наташи. Он всегда удовлетворял все ее капризы, стоило его любимице захлюпать носом, за что получал выговоры от Агриппины Юрьевны. Не имея своих детей, он нянчился с нею, когда выдавался свободный час. Постарше стала — в игры с ней разные играл, шалости покрывал, а в возраст вошла — поучал, советом наделял, ездить верхом учил, стрелять из ружья. Привык к ней, жалел, ибо слабая она. Но сейчас Наташа плакала так, что и сердце Ионы заплакало.

— Наташа, голубка моя ненаглядная… — залепетал он жалостливо. — Я ж сказывал: в Неаполь нам надо, а ты не слушалась. Матушка берегла тебя от беды… Наташенька… не горюй… Не плачь, тебе говорят! Ты Гордеева, а Гордеевы всегда голову держали прямо! Жизнь твоя лишь началась, много еще приключится и доброго, и худого. А тебя дядя ждет, он позаботится о тебе. И я, покуда жив, в обиду тебя не дам.

Он подошел к девушке, робко и неумело обнял ее, как обнимал бы свою дочь. Чувствуя в старике единственную поддержку в этом страшном мире, где она очутилась одна с непониманием, Наташа прильнула к его груди и разразилась еще большими слезами.

— Наташенька… — гладил ее по голове Иона, старый холоп, и дрожащим голосом уговаривал: — Не плачь, лапушка… Оплачу я счета, бог с ними, чтобы тебя стыд не мучил. А потом обещай, что поедем в Неаполь…

— Зачем, зачем ты не сказал мне все сразу?

— Молода ты еще, не поймешь…

— И все ж мне необходимо попасть на бал. Там будут важные господа, вельможи, которые поспособствуют… Может, удастся свидеться с матушкой… Пусть матушка сама мне скажет, почему… А потом… потом уеду. Обещаю тебе, Иона, обещаю…

Анисья сделала ей прическу, разделив волосы на пробор, остальное завила горячими щипцами и уложила локонами, которые спускались от макушки до шеи. Совет такой ей дала модистка, потому что, мол, прически а-ля грек давным-давно не в моде, их делают лишь отсталые дамы и старые девы. У Наташи имелись кое-какие украшения, подаренные матушкой в дни именин, но в них являться на московский бал было не совсем уместно. Перебирая скромные драгоценности, Наташа ограничилась сережками с маленькими бриллиантиками, такое же колечко она никогда не снимала, затем протянула Ионе шкатулку со словами:

— Продай. Полагаю, на великосветские балы мне не ездить, стало быть, ни к чему они мне, а деньги всегда понадобятся.

В другой бы раз Иона порадовался ее разумности и рассудительности. В другой бы раз он воспринял внезапное взросление девушки с чувством гордости, ведь в том виделась и его лепта. Но как грустны были глаза Наташи, как беспомощны, сколько в них детского отчаяния и обиды! Иона решил: пусть съездит на бал, она ж еще дитя, потанцевать ей охота. Все равно ведь не добьется свидания с матушкой. А как не добьется, один путь останется — в Неаполь. Иона молча принял шкатулку.

— Ой, до чего ж вы хороши, Наталья Ивановна! — трещала Анисья, поправляя воздушные складки. — Королевна! И красавица писаная!

— Будет тебе, — сказала Наташа, натягивая перчатки. — Подай сумочку… Ой! А веер? — Она кинулась к вещам Агриппины Юрьевны, перерыла их. — Как же быть? Иона!

— Ась? — очнулся тот, будто не видел, не слышал, что именно Наташа ищет.

— Матушка сказывала, будто у тебя веер есть. Дай его мне.

— Невозможно-с… — пробасил старик.

— Опять споришь? Это никуда не годится.

— А как потеряешь? — И он покосился на горничную.

— Да почему ж непременно потеряю? Иона, пойми, никак нельзя мне без веера.

— Да на что он тебе?

— Лицо прятать, коль понадобится. И нехорошо на бал являться без веера, неужто не понимаешь? — Видя, что Иона глух к ее просьбам, Наташа всхлипнула раз, другой…

— Ладно, ладно… — замахал руками Иона, затем развязал бант под воротничком, расстегнул рубашку (он одевался не по-холопски, а по-господски).

На его шее вместе с крестом висел длинный футляр. Иона снял шнурок, открыл футляр и протянул обычный, ничем не примечательный веер из слоновой кости с грубой резьбой Наташе. Раскрыв его, она поразилась еще больше:

— И это ты носишь на груди постоянно? Что за причуда?

— Агриппина Юрьевна велела-с, — и снова покосился на Анисью, будто та мешала. — Наталья, не потеряй, Христом богом прошу тебя, не потеряй!

— Да не потеряю! — Она коснулась ладонью стариковской щеки. Иногда Иона был премилым.

— И не раскрывай его. Коль личико спрятать надумаешь, так самым краешком… А от кого ты прятаться надумала? — вдруг напрягся он.

— Это я так, к слову. Ну, едем?

Изобретя великолепный план, Наташа явилась на бал с опозданием. Поспешно скинув пальто с пелеринкой, которое тут же подхватила Анисья, и отдав ей шляпку, Наташа вопреки этикету бегом взлетела по лестнице, бросив, пробегая мимо лакеев:

— Боже мой, я опоздала…

Те не посмели остановить ее и спросить билет, значит, беда миновала. Влетев в залу, чувствуя, как пылают ее щеки — а здоровый вид был просто неприличен, ибо в моде находилась болезненная бледность, — Наташа приостановилась, чтобы жар схлынул с лица и волнение прошло.

Боже, какое великолепие! То, что приходилось ей видеть раньше, — жалкая пародия. Наташа была потрясена и нарядами, и множеством людей, и блеском драгоценностей, и величием залы. Закончился польский полонез, первый бальный танец, дамы и кавалеры расходились, освобождая середину залы. Гул стоял невообразимый. Только в этот миг, очутившись среди блестящего общества, Наташа поняла, сколь неосмотрителен и дерзок ее поступок. Молоденькая девушка без сопровождения старших явилась на бал, да еще пробравшись на него украдкой! Какое, должно быть, нелестное мнение о ней составят. В романтических книжках она читала про смелых женщин, бросающих вызов обществу, идущих ему наперекор, но они были много старше, умудрены опытом, и обязательно с ними случались скандалы. О, скандала Наташа менее всего желала, а к тому шло, ведь всяческое отступление от правил жестоко порицалось общественностью. «Ничего, вот разузнаю о матушке и уеду к дяде, а в Италии мне не будут страшны никакие пересуды», — уговаривала себя Наташа, выпрямляя и без того прямую спину. Она степенно вышагивала вдоль залы, слегка обмахиваясь веером, будто только что танцевала, а сама блуждала глазами по лицам, ища знакомых вельмож и… ничего, кроме сверкания, не видела. Только бы не споткнуться, не упасть от волнения, не обнаружить свою неловкость.

— Натали! — услышала она тонкий голосок и обернулась.

Выпорхнув из толпы нарядных дам, к ней подлетела дочь хозяина дома Ирен Трепова. Как и Наташа, Ирен получила домашнее образование, потому и довелось им встречаться, когда на лето графы выезжали в поместье. Воспитанницам пансионов редко дозволялось видеться с родными, что и послужило причиной не отдавать Наташу в пансион. Помещица Гордеева предпочла сама заниматься воспитанием дочери, приглашала гувернеров.

— Натали, — радовалась Ирен, взяв ее за руки. — Вот уж не думала встретить тебя! Отчего ты не отписала мне, когда прибыла в Москву? Отчего не навестила?

Как же — не навещала… Навещала, да только ее не приняли. Видно, Ирен об этом ничего не знает.

— Я здесь… по делу… — запинаясь, произнесла Наташа и тут же подумала, что Ирен превратно истолкует ее слова.

— Все молоденькие девицы здесь по тому же делу, — лукаво замурлыкала Ирен. Она так и поняла, как предполагала Наташа: какие могут быть дела у барышни на балу, кроме как выставить себя напоказ перед именитыми женихами? — Позволь дать тебе совет, Натали. Не говори так откровенно. Это Москва, а не губерния, у нас всей правды не говорят, обходятся намеками. А где же Агриппина Юрьевна?

— Я… — замялась Наташа и воспользовалась советом Ирен — соврала: — Я с дядей.

— Ты, поди, никого здесь не знаешь, — лепетала графинька, увлекая Наташу на променад по зале. — Сегодня собралось не все общество, оттого скучно. Погляди на этих денди. Стоят, сложивши руки на груди, будто не танцевать пришли, а думать. Нынче в моде у молодых господ английский костюм и дурные манеры. А мне так больше нравятся военные. Они веселы, прекрасно танцуют…

— Кто это смотрит на нас так пристально? — спросила Наташа, закрыв половину лица веером и лишь указывая глазами на молодого господина поодаль у колонны.

А господин, одетый с элегантной небрежностью в черный фрак и белоснежную рубашку с крахмальным воротничком, который поддерживал свободно повязанный галстук, откровенно — до неприличия! — изучал Наташу.

Где-то она видела похожий взгляд… У кого? У волка! Да, да, однажды на охоте затравили волка, тот лежал на снегу связанный, истекая кровью от укусов собак, и смотрел на людей серьезно, сосредоточенно и непримиримо. Наташа присела возле его морды и, заглянув в зеленовато-желтые глаза хищника, оторваться от них не могла. Почти человечий взор с покойной холодностью запомнила она. Изучая девчонку, зверь водил по ней точками зрачков, затем задержал их на лице и долго, не мигая, смотрел в него. В какой-то миг пятнадцатилетней Наталье почудилось, что это и не зверь вовсе, а заколдованный человек в волчьей шкуре, из его зрачков ясно струился приказ развязать его, и что долго не давало ей покоя — она ведь и правда едва не освободила зверя! Волк зачаровал ее властной силой, словно не он был в плену, а она. Тогда ее бросило в дрожь от волчьего взгляда. И сейчас бросило. От взгляда человека.

— Это мсье Хвастовский, авантажный на первый взгляд, но не таков на деле, — старательно выполняла роль светской львицы маленькая графиня. — О нем много толков, и все они надуманны. Не смотри на него, а то вообразит не бог весть что. Говорят, он соблазняет замужних дам и бросает их. Княгиня Ломакина травилась из-за него, теперь на люди не выходит. Представь: какой стыд! Ходят слухи, будто он богат, да я думаю, что сам Хвастовский и распустил их. Посуди сама, зачем ему при его богатствах брать в долг? Это дурно и дает повод думать, что богатства-то и нет. Ах, Натали, ты не знаешь, как подавать знаки веером? Ежели желаешь намекнуть ему, чтобы он пригласил тебя, надобно держать веер не так…

Какую чушь несла графинька! Цель Наташи — разузнать об Агриппине Юрьевне! Ко всем прочим радостям она должна относиться как к временному явлению, ведь у нее сейчас не больше прав, чем у самозванки.

— Ирен, — мягко, дабы не обидеть, прервала ее Наташа, — я бы хотела поздороваться с их сиятельствами графом и графиней…

— Изволь, — улыбнулась подруга.

Хозяева дома сидели в креслах, между ними дремала старая графиня, одетая в черное, а возле них стояли несколько молодых людей. У Наташи остановилось сердце, как перед прыжком в пропасть, стоило ей увидеть графа Трепова в парадном мундире с золотым шитьем. Когда же Ирина подвела ее к их сиятельствам, праздничное лицо ее матери слегка омрачилось, затем графиня покосилась на главу графского дома, собрав губы бантиком, а одна ее бровь поднялась в недоумении. Светозар Елисеевич ничем не выдавал своих мыслей, лишь молча оценивал неожиданное явление.

— Маман, папа́, я привела к вам Натали Гордееву, — сказала Ирина.

Наташа слегка присела, чувствуя, как у нее краснеют не только щеки, но и шея, плечи. Если ее сейчас выставят вон — она не переживет. Возникла неловкая пауза, так как графы должны были первыми начать светский, ничего не значащий диалог, обычно состоящий из нескольких любезных фраз, дающих право думать, что гостье рады. Но хозяева дома молчали, что уже было равносильно скандалу. Выручила старая графиня, вдруг проснувшись:

— Гордеева? Где? Ах… Так это та самая Наташка? Весьма недурна.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — едва не плача (уж и подбородок задрожал!) вымолвила Наташа.

Распорядитель бала объявил вальс, заиграл военный оркестр, молодежь тут же упорхнула вместе с Ирен. А Наташа осталась стоять перед строгими взорами графа и графини, словно на судилище грешница, с которой срывают одежду. Горели щеки, уши, на лбу выступили капли пота… И тут Светозар Елисеевич встал с места и предложил ей руку:

— Позвольте, сударыня?

Наташа с благодарностью улыбнулась, вышла с ним на середину залы. Несколько медленных па — и она пришла в себя, более смело посмотрела в непроницаемое лицо графа. Тот, снисходительно глядя на нее сверху, сухо заговорил:

— Сударыня, поступок ваш дерзок.

Ну, конечно, ее же не приглашали, она пробралась сама.

— Простите, ваше сиятельство, — начала Наташа, волнуясь. — Я никогда бы не осмелилась, но… моя матушка, Агриппина Юрьевна… ее арестовали…

— Знаю, голубушка, знаю.

— Но я не знаю, за что…

— За убийство, голубушка, за убийство.

Легко брошенные слова… А сколько в них губительной силы! Они будто разом обрушились на Наташу, повисли на руках, ногах, плечах, тянули вниз. Нет, это всего лишь слова, граф произнес их случайно, в них какой-то другой смысл…

— Как? За… что?!! — едва ли не шепотом выговорила Наташа.

— За убийство, — повторил он. — Что же вы встали? Танцуйте, на нас смотрят. Вам дурно? Весьма странно, вы так смелы и вдруг собираетесь упасть в обморок…

— Нет, нет… Я не… Не может быть!

— Агриппина Юрьевна убила двух человек, третьего тяжело ранила. Ваша матушка совершила тяжкое преступление и должна быть наказана в соответствии с законом. А теперь прошу прощения, сударыня, я не могу более уделять вам внимания. Честь имею.

Он оставил ее посреди залы в вихре кружившихся в танце пар, неоднозначно дав понять, что ей, дочери убийцы, здесь не место.

Сколько блеска… Сколько света и красок… Сколько улыбок… смеха… Все мелькает, мелькает… Голова Наташи закружилась еще сильней, чем кружились пары. Не имея сил, она расслабилась, но почему-то не упала. Что-то поддержало ее… Или кто-то?

Среди круговерти, в которой ничего было не разобрать, она вдруг четко увидела лицо. Совсем близко. Наташа в непонимании широко распахнула глаза, чтобы рассмотреть этого человека. Узкие бакенбарды фавори, обрамляющие щеки… большие зеленовато-желтые глаза, в которых плавают черные круги зрачков… губы в усмешке… Ах да, это тот самый… мсье… с фамилией… забыла. Наконец она поняла, что танцует с ним. Танцует? Разве он приглашал ее? Наташа не помнит. Но она не хочет танцевать!

— Прошу простить меня, — сказала девушка по-французски, остановившись. А голова ее все кружилась, кружилась…

— Вам нужна помощь, Натали? — участливо спросил он.

Откуда этот господин знает ее имя? Внезапно в памяти всплыло более важное: «Убила двоих, третьего тяжело ранила…» Как это убила? Кто? Матушка?!!

Стало душно. Наташа сорвалась с места и побежала по зале, лавируя среди пар, а то и сталкиваясь с ними. Бормоча на ходу извинения, она мчалась к спасительному выходу. Да сколько же здесь народу? Будто весь мир собрался в одной зале. А ей необходимо вдохнуть свежего воздуха, иначе она задохнется.

Сбежав вниз по лестнице, Наташа прямиком направилась к дверям, выскочила наружу, не слушая, что говорил ей лакей. Наконец-то задышала глубоко и часто. Что же делать дальше, куда бежать? У парадного стояли экипажи, где-то тут и ее карета… Кто-то накинул пальто на плечи…

— Да как же можно на холод в одном платьице? — бухтел Иона. — Эдак простыть недолго, вон вся взопрела…

Наташа, не оборачиваясь, схватила его руку, придерживающую пальто на плечах, прижалась щекой к ней и тихо всхлипнула:

— Иона… увези меня отсюда…

— Фомка, подлец! — закричал Иона. — Карету подавай!

Через некоторое время Наташа ехала в карете, упав на грудь Ионы, но не плакала — сердце высохло. А Иона вздыхал, понимая, что барышня теперь все знает. Но старик не забыл забрать веер из вялой руки своей питомицы и надежно спрятал его снова у себя на груди.

Удар за ударом — много для юной девушки, не знавшей до этого невзгод. Сначала арестовали Агриппину Юрьевну, затем Наташа узнала, что они потеряли состояние, и последнее: матушка — убийца! Разве такое можно уложить в голове?

Все же воспитание среди русских просторов и множества людей, а не в закрытом пансионе дало положительный результат — Наташа не впала в горячку после столь страшных потрясений, лишь отлежалась день. Да и то день этот понадобился, чтобы свыкнуться с мыслью о матушкином преступлении и подумать, как к ней в тюрьму попасть. Наташа корила себя за слабость на балу, не сообразила сразу нижайше просить Светозара Елисеевича устроить ей свидание. Он бы не отказал, он добрый человек. К нему-то и надо обратиться, только не домой прийти, а дождаться у места службы.

В дверь постучались, потом вошел Иона с подносом:

— Наташа, ты ведь день цельный не кушала. С лица вон спала. Я бульону принес и ножку куриную, покушаешь?

— Да, — спрыгнула с кровати Наташа, взяла чашку с бульоном и припала к ней губами. С каждым глотком обжигающий бульон давал новые силы.

— Ты хлебца возьми, — приставал Иона. — С хлебом сытней…

— Иона, ты знал, что матушка убила людей?

— Ась?

— Не прикидывайся глухим! — прикрикнула Наташа на управляющего. — Слух у тебя отменный, я знаю. Матушку арестовали за убийства, мне его сиятельство граф Трепов сказал вчера. Ты знал?

— Ну, так… оно как бы вроде… а с другой стороны не совсем…

— Опять увиливаешь? А того не понимаешь, что я вчера едва ли не умерла, узнав такое. Отчего ты мне сразу не сказал? Я бы использовала время на балу и добилась бы свидания с матушкой. Отчего ты такой упрямый?

— Наташа, едем в Неаполь, а? Ты ж обещание давала…

— Нет, Иона, теперь тем паче не поеду. Как я могу уехать, когда матушка нуждается в участии и поддержке? Надобно помочь ей, ведь будет суд…

— У нас денег едва-едва наберется на дорогу… — завел старую песню Иона. Впрочем, денег теперь понадобится много, очень много. Он знал это.

— Продай мое бальное платье… драгоценности.

— За них много не дадут.

— Карету продадим…

— Нет, Наташа, у нас уговор другой был…

— Довольно, Иона! — рассердилась Наташа и в негодовании стала ходить по комнате туда-сюда. — Ну сколько можно об одном и том же? Я матушку не оставлю, что бы она ни совершила!

— Наташа… — покачал старик головой. — Ну… будь по-твоему. Да только спрячь ты картину подальше, а? Беду мы с нею наживем, ей-богу.

— Кстати! — Она подошла к картине, откинула прикрывающую ее тряпицу и в недоумении пожала плечами. — За хлопотами некогда было… Иона, что это за картина? Зачем матушка велела держать ее при себе? Сказала, будто счастье детей моих в ней. Уж не волшебная ли она?

— А и волшебная! — таинственно зашептал Иона, подойдя к Наташе. — Будь она проклята! Но рассказать тебе правду я обещание дал только в Неаполе. До того — ни-ни, уж прости. Коль недобрые люди дознаются, что она с тобой, отберут, Наташа, а то и вовсе убьют нас. Ищут ее, то мне доподлинно известно. И Агриппине Юрьевне известно. Тайна в этой картине не только нас касается, есть еще аспиды рода людского, что готовы дьяволу душу продать, лишь бы забрать ее да отомстить роду гордеевскому. А ты девица, напугают тебя сильно-пресильно, ты и расскажешь. Так матушка твоя сказывала. Оттого и велела не говорить тебе до времени. Спрятать ее надобно понадежней.

— Как странно ты говоришь… — задумчиво произнесла Наташа, рассматривая полотно. — Ничего в ней особенного нет, писана неопрятно. Ну, да ладно. Для твоего спокойствия отвези-ка ее в монастырь к тетке Феодоре.

— Так это ж в Суздаль… — начал было возражать Иона.

— Зато надежнее места не сыщешь, — перебила его Наташа. — И письмо, что матушка писала дяде в Неаполь, тоже отвези. Очень уж она просила беречь его… И попроси денег у тетки взаймы, я непременно отдам, из Италии пришлю. Завтра же и поезжай.

Рано утром Иона, строго наказав барышне, чтобы без особой нужды не выходила на улицу, а если соберется выйти, то только в сопровождении Анисьи, уехал в карете. Наташа с нетерпением ждала его отъезда и, выждав с полчаса (а то ненароком Иона вернется), поспешила на извозчике к месту службы графа Трепова, велев горничной остаться дома. Это ж какой будет стыд, если его сиятельство при холопке унизит Наташу, не станет с нею даже разговаривать. Битый час девушка прохаживалась по улице, наконец увидела открытую коляску, в которой важно восседал граф Трепов, сквозь приспущенные веки обдавая прохожих скукой. Наташа кинулась к нему, едва он ступил на землю:

— Прошу прощения, ваше сиятельство…

— Вы? — с неудовольствием вопросил он. — Что угодно, сударыня?

— Выслушайте, ваше сиятельство, — сквозь слезы унижения произнесла Наташа. — Я понимаю, матушка моя совершила… но и меня поймите… Какова бы она ни была, а это моя мать, и лучше ее нет для меня никого в целом свете. Я знаю вас как доброго, великодушного человека, вы не можете мне отказать… у вас ведь тоже есть дочь…

— Прекратите, сударыня, истерики изобретать, на нас уж прохожие смотрят, — раздраженно проворчал вельможа, направляясь к дверям присутствия. — Ступайте за мной.

Наташа одержала первую серьезную победу. Она утерла платочком глаза и нос и робко последовала за его сиятельством, подыскивая на ходу подходящие слова, способные убедить Светозара Елисеевича устроить ей свидание с матушкой. В большом кабинете с длинным столом, с тяжелыми шторами и резными стульями он уселся в кресло, Наташе предложил стул, затем так же раздраженно бросил:

— Что вы хотите, сударыня?

— Свидания с матушкой, — живо сказала Наташа.

— Никак не возможно. К вашей матушке запрещено кого бы то ни было допускать. Неслыханно! Дворянка древнего рода, женщина, и вдруг убила двоих, будто она… разбойник с большой дороги! Да на моем веку сроду такого не приключалось! Какой пример дворянство подает простому люду? Дело взято под особый контроль его высокопревосходительства!

— Господи, да кого же она убила? Я ничего не знаю…

— И хорошо, что не знаете. Думаю, вам следует смириться, ехать в свои поместья и дожидаться приговора.

— Что ее ждет?

— В наших законах не предусмотрено, потому не оговорено, что делать с дворянкой, коль она совершила тяжкие преступления. Учитывая признание вашей матушки, а также ее благородное происхождение, суд вынесет более мягкий приговор. Однако в каторжные работы ее сошлют-с. И надолго.

— Боже мой!

Наташа закрыла ладонями лицо, но лишь на мгновение, чтобы не видеть пелену тумана, после которого обычно случается потеря чувств. Нет, она не имеет права потерять сознание, больше граф разговаривать с ней не станет! Наташа сжала ладони в кулачки, не отрывая их от лица, и спросила о том, чему не верила:

— Она сама призналась? Сама?

— Да-с. Как же не признаться, когда тому есть свидетели? А вот причины, по каким она совершила столь тяжкое преступление, Агриппина Юрьевна умалчивает.

— И никак нельзя с ней свидеться?

Светозар Елисеевич молчал, опустив глаза на чернильный прибор и постукивая по нему указательным пальцем. Чистый, удлиненный и отполированный ноготь ударял по малахитовой поверхности, громко цокая. Движение было неторопливым, особенно когда граф поднимал палец. Наташа замерла, почуяв, что сломила сурового вельможу. Она сознательно обращалась к нему не по форме, помня его у себя в имении, когда он шутил за обеденным столом, пел под рояль, а на речке удил рыбу… Неужто это было в ее жизни?

— Я попробую убедить его высокопревосходительство разрешить вам свидание, — сказал наконец граф Трепов. Наташа ахнула и едва в ноги ему не упала, но он недовольно махнул рукой: — Будет вам, не благодарите. Ступайте. Придете завтра за окончательным решением.

Наташа не взяла извозчика — усидеть сейчас на месте не представлялось возможным. Она летела по мостовой, вдыхая мокрый осенний ветер, окрыленная надеждой. Ах, как нужно ей свидеться с матушкой! Она обязательно даст совет, что и как делать, ведь Наташа ничего толком не умеет. Разумеется, она не верила, что матушка способна убить, это все ложь, недоразумение, а вот как из него выйти — предстоит придумать.

Поскольку голова ее была забита мыслями, Наташа не обратила внимания, что за нею едет карета. Едет медленно, ведь как ни торопилась девушка, а лошади быстрее человеческих ног. Не заметила карету и тогда, когда та поравнялась с ней, катясь неторопливо. Шторка на окошке слегка отодвинулась, но кто изучал девушку — Наташа все равно не рассмотрела бы, так как некто неизвестный сидел в глубине кареты. Плохо зная Москву, девушка вдруг приостановилась, вернувшись из мечтаний: а куда ж идти? Конечно, нужен извозчик.

— Наталья Ивановна?

Она вздрогнула от неожиданности, услышав приятный мужской голос. Резко обернувшись, прямо перед собой увидела молодого господина с пронизывающими глазами волка.

— Вы не помните меня? — спросил он, улыбнувшись.

— Н-нет, — соврала Наташа, припомнив уроки Ирен Треповой. Да, да, первое, что она хорошо усвоила, это полезность лжи.

— Давеча мы с вами танцевали на балу у Треповых, но вам, кажется, стало дурно, вы убежали…

Наташа впервой вот так свободно разговаривала с незнакомым мужчиной. Не получив от матушки с Ионой наставлений по сему поводу, она не знала, как поступить. Убежать? Это будет дикарством, неучтивостью. Ничего дурного он не замышляет — по всему видно. Впрочем, этот господин не совсем незнакомец, раз Наташа танцевала с ним.

— Простите, я тороплюсь… — нашлась она.

— А я мечтал сослужить вам службу, увидев вас на улице одну. Коль позволите, моя карета к вашим услугам.

О, что за голос у него! Колдовской. Будто обволакивает. Но садиться в карету к незнакомому господину — это уж слишком. У Наташи хватило ума отказаться:

— Благодарю вас, мне недалеко, мсье…

— Хвастовский, мадемуазель, — представился он, слегка наклонив голову. — Анджей Хвастовский. На балу я называл свое имя. Меня представила вам Ирен Трепова.

Да разве она помнит, что было на балу? Иногда ей казалось, что и бала-то вовсе не было, а все приснилось.

— Вы поляк? — спросила Наташа с тем простодушием, которое характеризует барышень из уездов.

— Да, мадемуазель Натали. Вас что-то смущает?

— Вы так хорошо говорите по-русски…

Да, он действительно смущал ее. Но его тон, его учтивость говорили о благородном происхождении и прекрасном воспитании, а его взгляд завораживал, не давая возможности уйти. Однако продолжительность их разговора перешла всякие границы, посему Наташа, извинившись, свернула за угол, где кликнула извозчика. Хвастовский запрыгнул в карету. Из темного угла скрипучий, как несмазанная телега, женский голос приказал Анджею на польском:

— Скажи Юзеку, чтобы за нею ехал.

— Юзя! — крикнул Хвастовский кучеру. — За паненкой!

Ехали молча некоторое время, Анджей с безразличием и скукой смотрел в окно. Наконец тот же голос проскрипел из угла кареты:

— А она недурна.

— Не в моем вкусе, мадам, — протестующим тоном сказал Хвастовский, не удосужившись посмотреть на спутницу.

— Что ты понимаешь в женской красоте… Тебе по сердцу бледные жеманницы, в которых нет естественности, нет искренности. Они глупы и фальшивы, без меры худы, лишены чувств. А Натали Гордеева прелестная девица…

— Простите, мадам, — взглянул он наконец на нее, но закутанная в черный бархат и закрытая вуалью спутница казалась плотной тенью в углу, а не женщиной. — Вы, кажется, забыли, что мужчина я, а не вы. Мне и судить о женских прелестях.

— Ты так думаешь? — усмехнулась его спутница.

Анджей ничего не ответил, лишь скрипнул зубами.

Наташа пыталась отвлечься, брала в руки книгу, да не читалось. Наступали сумерки, она зажгла свечи и пересела к окну. Окна комнаты выходили во двор — обычный московский дворик, так напоминавший задний двор в ее любимой усадьбе под Тамбовом.

Как там чудесно, особенно сейчас, осенью, а какие леса… И комнаты в усадьбе просторные, с огромными окнами, отчего днем много света. Дворня почитала барыню с барышней, и когда они туда приезжали, что за суета начиналась… А летом там рай. В речках вода чистая, прозрачная, белые кувшинки покоятся на поверхности среди круглых зеленых пластинок-листьев. Часами можно любоваться водяным цветком, слепившим глаза белизной. Сколько раз Наташа приносила домой кувшинку, опускала в тарелку длинный стебель, надеясь продолжить любование. Но цветок закрывал лепестки в плотный бутон и уж не раскрывал до самой своей смерти. Во всех имениях холопы матушку любили, потому что она не зверствовала, как другие помещики, и коль наказывала, так не по капризу, а за дело.

Как теперь смириться с потерей всего этого? Наташу пугала бедность. Думы возвращались к матушке, воображение рисовало ужасные картины — тюрьму во всех ее вариациях. То виделась ей Бастилия с подземельями, то темницы Тауэра, а еще омерзительные тюремщики и палачи, пытавшие узников раскаленным железом. Обо всех этих ужасах Наташа читала в книжках и теперь, воображая матушку в одном из застенков, ежилась, молилась богу, чтобы послал он спасение, как посылал узникам из романов, и те успешно осуществляли побег. Вот было бы славно, если бы и матушка убежала…

Наташа смотрела сквозь стекло в темноту, и вдруг ее обдал холод не книжного, а настоящего ужаса. Неизвестно откуда, из темной глубины выплыло лицо странного существа, словно его в мгновение ока соткала из воздуха дьявольская рука. Между Наташей и существом расстояние было меньше локтя, разделяло всего лишь стекло, так что она хорошо рассмотрела страшное видение, вперившее в нее два прищуренных глаза. Оттого что не было видно четких границ лица, а запавшие щеки сливались с темнотой, придавая лицу этакую потусторонность, Наташу все больше сковывал ужас, она забыла, что делают в таких случаях. В какой-то момент ей почудилось, будто черты у существа женские, но в то же время они имели мужскую жесткость, властную холодность и… не были живыми. Множество морщин, казалось, испещрили это лицо раньше срока, глаза сверкали молодостью, но сверкали на старом, мертвом лице. Наташе удалось рассмотреть мужскую белоснежную рубашку, мужской сюртук, галстук, завязанный небрежным бантом под подбородком, цилиндр. Так это мужчина? Или все же женщина? Но почему с обликом мертвеца?

Наташа не дышала, словно от этого зависела ее жизнь, словно существо слепое и может найти девушку по шумному дыханию и потом примется рвать на части. Найдет? Оно уже нашло! И смотрело прямо на Наташу, не мигая, с жадностью, словно девушка представляла собой некий запретный, но желанный плод, и постепенно вытягивало из девушки силы. Да не смерть ли сама к ней пожаловала? Кто знает, может смерть имеет именно такой облик — не мужской и не женский? Но почему к Наташе? Рано, ой как рано… Наташа готова была уже взмолиться о пощаде, просить помиловать ее, но вдруг, несмотря на неясность очертаний, несмотря на страх, она заметила, что существо дышит — чуть вздрагивали у него ноздри. Нет, это не смерть, это человек!

— Пресвятая Богородица… — вымолвила Наташа и закричала, закрывшись руками, затем вскочила со стула и отпрыгнула к стене.

— Барышня! — с воплем влетела в комнату Анисья. — Чего приключилось-та?

— Там… за окном… кто-то есть…

— Кому ж тама быти, барышня? — не поверила Анисья.

— Нет, есть. Там мужчина… женщина… То и другое…

— Это ж как? — Анисья припала к окну. Приложив ладони к лицу и одновременно к стеклу, тем самым отсекая глаза от света свечей, Анисья вглядывалась в темноту. — Нету тама никогошеньки, барышня.

— Но я видала… лицо… страшное…

— Чай, высоко туточки, — приводила довод за доводом Анисья. — Кому охота взбираться да по темноте-та? Расшибешься ведь, как пить дать, расшибешься.

— Нет, нет… — не могла успокоиться Наташа, дрожа всем телом. — Я видела ужасное лицо… женское… нет, мужское лицо с женскими чертами. И одежду… мужскую…

— Показалось вам, барышня, ей-богу, показалось. Ну-ка, столь пережить пришлось… Вот всякое и кажется. Бесы хороводят. Вы молитвы почитайте, страхи ваши и улягутся.

— Ты запри покрепче двери, Анисья.

— Так уж заперла. Одним-то страшно. Не беспокойтесь, Наталья Ивановна, никто к нам не войдет.

Когда Анисья ушла, Наташа взобралась на кровать, погасила свечи, забилась в угол и полночи не отрывала глаз от окна. Все чудилось, что бес в мужском и женском обличье одновременно притаился за стеклом и вот-вот снова покажется.

На следующий день Наташа приказала Анисье найти извозчика и пригнать к дверям квартиры коляску — боялась выйти на улицу. Бесовский образ с жадными очами бередил душу, но матушка была важнее. Светозар Елисеевич не принял Наташу. Однако ей сообщили, что свидание с матушкой разрешено, на то выдали отдельную бумагу. Какой-то чиновник вызвался сопроводить Наташу до тюрьмы. На радостях она не возражала и всю дорогу плохо слушала его вкрадчивый голос:

— Вас допускают к маменьке, однако с условьицем. Вы, Наталья Ивановна, обязаны уговорить маменьку дать показания, иначе говоря, пояснить нам причины, побудившие ее на столь ужасное преступление. Сие нужно для блага вашей маменьки, дабы уменьшить меру наказания. А без причин-с никак нельзя смягчить приговор, да и судить весьма сложно. К тому же преступление совершено родовитой помещицей, что роняет знать в глазах не одних дворян, а простолюдинов тоже. Мы уж и так делаем все возможное, чтобы скандал не вытек из наших стен, да шила в мешке не утаишь. Поспособствуйте, сударыня, пущай хотя бы батюшке покается, вы понимаете меня?

— Да-да, — лепетала Наташа, думая лишь о предстоящей встрече, ни о чем другом.

Не было страшных тюремщиков, которых вчера искусно рисовало воображение, не было мрачного подземелья, соломы в углу, на которой спят узники. В карауле стояли обычные солдаты, правда, пустынные и темные коридоры с отзвуками шагов все же отвечали представлениям Наташи о тюрьме, а когда ее ввели в камеру…

— Наталья! — вскрикнула помещица, словно увидела призрак.

В следующий миг Наташа прижалась к матери, а та целовала ее лицо, голову, плечи. И слезы лились из ее глаз… много слез… Наташа не помнила, чтобы матушка плакала, она всегда являлась примером стойкости и силы, но, наверное, и у силы есть слабость, а выходит она через слезы, заодно очищая и облегчая душу.

— Наталья… — вглядывалась в черты дочери Агриппина Юрьевна. Она постарела, тусклыми были ее глаза. — Зачем ты здесь? Зачем не послушала меня?

— Как я могла уехать, не зная, что с вами? — всхлипывала Наташа. — Как я могла оставить вас без поддержки? Матушка! Вы живы, и мне уж хорошо. Граф Трепов оказал содействие, устроил свидание…

— Наташа! — вдруг отстранила ее мать. — Немедленно, едва выйдешь отсюда, садись в карету и отправляйся в Неаполь к дяде. Ты слышишь? Немедленно!

— Да как же мне уехать? Суд будет…

— Меня страшит один суд — божий, а людской не страшен. Знаю, вина моя тяжка, и я готова принять кару земную.

— Матушка, неужто вы… неужто это правда?

— Убила? — договорила Агриппина Юрьевна то, что дочь не решалась произнести. В следующее мгновение Наташа не узнала матушку, в которой заклокотала ярость, и при всем при том от нее исходила несокрушимая сила, отчего девушке стало страшно. — Будь на то моя воля, не раз бы убила. Ради тебя, ради внуков. Может статься, не доведется мне на них поглядеть, но я буду знать, что они у меня есть, и душа моя возрадуется.

— Не понимаю, — простонала Наташа. — Зачем? Зачем? Ежели б вы знали, сколько презрения я повстречала, меня не принимают в домах…

— Будет тебе, Наташа, корить меня, не знаешь ты всего. Ради блага твоего…

— Ради какого блага? Ведь вы все потеряли, у нас ничего нет…

— Есть, Наташа, — страстным шепотом зашептала мать, взяв в ладони лицо дочери. — Есть несметные сокровища, и все они твои будут. Не сейчас, пройдет время, и ты… Только уезжай отсюда, иначе старания мои и грех тяжкий даром пройдут. Настанет час, узнаешь.

— О чем вы говорите, матушка? — Ничего не понимала Наташа, мать ей казалась безумной, а значит, тем более ей следовало помочь. — Нынче о спасении вашем думать надобно, а вы прогоняете. Меня просили убедить вас признаться, покаяться, сказать причины…

— Глупая ты, Наталья! — воскликнула огорченно Агриппина Юрьевна, отошла к стене и взглянула на дочь строго. — То молодость в тебе дурь гоняет. Довольно им одного моего признания, а причин не открою ни на исповеди, ни в суде, ни тебе в сей час. Поезжай к дяде, вот мой приказ тебе. Коль ослушаешься, отрекусь от тебя.

— Матушка! — рванулась к ней Наташа, потрясенная столь жестокими словами.

— Довольно! — выставила перед собой ладонь Агриппина Юрьевна, не разрешая дочери приблизиться. — Прощай, Наталья, и не поминай лихом.

А Когда Наташа выходила из камеры, она еще раз бросила дочери в спину жестко:

— Помни, что я тебе приказала!

Рухнула надежда спасти матушку, Агриппина Юрьевна не желала спасаться. Наташа, стараясь сдерживать рыдания, поспешила назад, к выходу. Тот неприятный человек, что сопровождал ее в тюрьму, семенил следом, воркуя на ухо:

— Не убедили маменьку дать показания? Прискорбно-с. Сударыня, знаете ли, что ей грозит? Вы были недостаточно убедительны, с вашей стороны не было сказано…

— Оставьте меня! — грубо оборвала его Наташа.

Вырвавшись на улицу, она в полузабытьи вернулась домой. Позвонила в колокольчик, но никто не открывал. Ведь Анисья должна быть дома… Тронула дверь, а та не заперта. С немалыми опасениями Наташа вошла внутрь, встреча с матушкой тут же и забылась: натоптано, кругом беспорядок. Крикнула несмело:

— Анисья!

Натужная тишина просачивалась в душу, леденя ее. Такого быть не может, чтобы Анисья ушла, а дверь не заперла. А кто натоптал? И есть ли вообще кто в доме? Не смея подняться наверх, Наташа взялась за перила и крикнула громче:

— Анисья! Ты где?

— И-и-и… — донеслось сверху.

Наташа взлетела наверх, вошла в свою комнату и не узнала ее. Все перерыто, разбросано. В углу сидела одетая в верхнюю одежду горничная и скулила. Завидев барышню, Анисья принялась реветь в голос.

— Что здесь случилось? — растерянно выговорила Наташа.

— Не знаю, ба-арышня, — проревела холопка. — Я на торги ушла, а как возвернулась, все открыто, перерыто… Воры к нам забрались. Ой, барышня, уйдем отсюдова? А то страшно-та ка-ак!

— Будет тебе реветь.

Наташа кинулась к шкатулке, где хранились серьги, которые она надевала на бал, и деньги, оставленные Ионой. Ни того ни другого в шкатулке не было. Значит, воры? Только не верилось, что это были простые воришки, теперь не верилось. Девушка в изнеможении присела на край кровати, задумалась.

— Ой, ба-арышня, — продолжала реветь Анисья, — не зазря вас Иона просил до городу Неаполю ехать, ой, не зазря-а-а… А ежели б мы дома были? Нас бы воры-разбойники и порешили… Давайте уйдем отсюдова, барышня, а? На постоялый двор, а? Там люди, хочь и бедно.

— Да как же нам уйти? А Иона? Как он найдет нас? Давай уж дождемся его, а там поедем в Италию.

— А ежели Иону по дороге разбойники прибьют?

— Полно, Анисья! — прикрикнула на нее Наташа. — Беду накличешь. Не станем выходить, а ежели и выйдем, так вдвоем. Поди приберись. Будем ждать Иону.

Прошло два дня. Наташа с Анисьей сидели безвылазно в квартире. Да кончилась еда, а без денег еды не добыть, но их тоже не было. На третий день Наташа решилась заложить золотое колечко — единственную оставшуюся ценность. На извозчике вместе с Анисьей приехали к ростовщику. Наташа велела горничной подождать в коляске, чтобы потом не искать извозчика, а сама управилась довольно скоро, получила небольшую сумму, вышла на улицу и помахала Анисье. Анисья, теперь боявшаяся всего на свете, обрадовалась, увидев барышню, привстала в коляске. Но Наташа не смогла сразу перебежать дорогу, пропустила лошадей с каретой. А когда зеленая карета медленно проехала, не останавливаясь, Анисья переменилась в лице — куда ж это барышня делась?

— Барышня… — пробормотала она, рассматривая ряд домов и лавок напротив. — Чай, возвернулась к ростовщику… — А на сердце неспокойно стало. Анисья спрыгнула на мостовую, сказав извозчику: — Обожди, любезный, я скоренько.

Она перебежала брусчатую дорогу, вошла в лавку, а там-то никого и нет, кроме пожилого господина. Анисья не на шутку испугалась, еле выдавила из себя:

— Прошу покорнейше простить, к вам барышня заходила… хозяйка моя… колечко приносила…

— Да-да, только что ушла, — ответил он.

Анисья выскочила на улицу. В коляске сидел извозчик, Наташи не было. Анисья посмотрела вправо, посмотрела влево…

— Господи! Куды ж она подевалась-та? Барышня! — огласила зычным голосом улицу Анисья. — Наталья Ивановна! Наталья Ивановна!

Пришлось расплатиться с извозчиком медным колечком с алым камешком, а на квартиру вернуться пешим ходом. Анисья несколько дней просидела, закрывшись на все замки. Она съела весь продовольственный запас, которого осталось очень немного, потом пила воду. Иона приехал вовремя, потому что глупая девушка наверняка бы сошла с ума в одиночестве.

— Иона Потапыч… — завыла Анисья, кинувшись ему на шею. — Ох, без вас тута худо приключилось… Ой, зазря вы нас покинули…

— Да ты чего, девка, ревмя ревешь? — еще не понимал Иона, какая беда постигла Наташу. — Толком сказывай, что да как. Наташу кликни…

— Нету нашей барышни… — пуще прежнего заголосила Анисья.

— Где Наташа?! — затряс ее в неистовстве Иона, а он был сильный, хоть и немолод. — Отвечай, где Наталья!

Сбивчиво, перемежая рассказ вытьем, Анисья рассказала, что случилось у лавки ростовщика. Серым стал Иона, заметался по комнате взад-вперед, заложив руки назад.

Умом он не был обделен, потому и добился хорошего положения при барыне. Когда Агриппина Юрьевна выходила замуж за отставного капитана лейб-гвардии Измайловского полка, Иона вместе с приданым перешел Гордееву. Обученный грамоте и ведению хозяйственных дел, он остался при жене отставного капитана на положении ее личного камердинера, затем стал управляющим поместьями. Рвение его к ученью еще отец Агриппины Юрьевны поощрял, говоря: без ученья холоп как есть тайный враг, от него вреда больше, нежели пользы. Он и школу открыл для холопских детей. И прав был, грамотные холопы хозяйство с толком ладили, оттого польза была и барам. Да не все к ученью стремились, говоря: коль уродился таковым, большего мне и не надо. А Иона учился с желанием, рано соображение показал, в доверие вошел, а кто ж доверие обманывает?

Отставной капитан Гордеев любил свою жену, всячески ей потакал, сам же леживал на диване с кальяном и слушал песни холопов. Делами занялась Агриппина Юрьевна, ничуть не роняя при том самолюбие мужа, а Иона стал ее преданным помощником. Обладая изворотливым умом, он приумножил Гордеевым состояние, за что и ценила его помещица. Наташа появилась на свет уже после смерти отца, он так и скончался на диване с кальяном в руке. Помещица всегда оберегала ее от внешнего мира, и вот теперь как бы опекуном девушки стал Иона Потапыч…

Узнав, что Наташу подло похитили, Иона стал искать путь, который выведет на ее след. Одно утешало — тайны Наталья не знала, и это, возможно, продлит ее жизнь при условии, что похитители сами ничего не знают о картине. Но если знают, если потому ее и похитили, чтобы забрать картину? Значит, будут выпытывать у Натальи, где она. Вот что худо: Наташа сама распорядилась, где спрятать картину. А Иона к тому же допустил оплошность — оставил в монастыре и веер, несмотря на повеление Агриппины Юрьевны держать картину и веер в разных местах. Решил так: пока Наталья не образумится, пусть уж хранятся эти вещи вместе. А оно вон как выходит! Дурным людям стены монастыря — не препятствие. Но ужаснее всего то, что Агриппина Юрьевна не предвидела такой случай и не дала указаний, как быть. Иона не знал, кого искать, равно как и где. То, что в его отсутствие кто-то ворвался в квартиру и сделал обыск, ясно говорило: искали картину. Ехать назад в Суздаль и перепрятывать картину нельзя, следует сначала найти Наташу.

— Анисья, ты карету запомнила? — подскочил он к девке.

— Коли увижу, так узнаю, Иона Потапыч.

— Герб на ней был? Какой?

— Вот этого не помню. Да разве ж я знала, что Наталью Ивановну умыкнут? Карета та даже не остановилась, эдак тихохонько проехала. А я глядь — нету барышни… Э-э-э…

Анисья снова заревела, на что Иона махнул рукой:

— Ступай, дура.

Старик горестно качал головой. Что ж теперь делать-то? Чуяло его сердце — не надо было Наталью одну оставлять.

Кучер Фомка сидел в углу. Похоже было, что он заснул. Но Фомка не дремал, хоть и устал за длинную дорогу. Фомка тоже думал и наконец подал голос:

— Я тут вот что, Иона Потапыч, надумал… Коль уж так случилось, знать, на то воля божья. Мы таперя ничейные, стало быть, нам господь дорожку проложил…

— Не пойму, что за речи ты ведешь? — замер Иона, пристально вглядываясь в лицо Фомки, которое пряталось в тени.

— А к тому я речь веду, Иона Потапыч, что нам по разным сторонкам разойтись пора. Я вот на Дон сподобился, тама усе равные меж собой, холопов нету. Хошь — айда со мной.

— Вона ты как… — протянул Иона. — А документ? Нынче на всех дорогах документ спрашивают, аль запамятовал? Не покажешь документ, враз догадаются, кто ты есть.

— А мы дороги-то обойдем, — поднялся Фомка, надеясь, что уговорит Иону. — Лесочком прошмыгнем. Эх, волю охота узнать, какая она. А то так и подохнем в неволе.

— Чем же тебе невольно было у Агриппины Юрьевны? Чай, не обижала тебя, не наказывала, не лютовала. Девок-то ты сколь обрюхатил в поместьях? А хоть раз на бревне лежал с голым задом, хоть раз по спине твоей кнут прошелся? Девки выговор получали, что к себе допустили! И всех замуж барыня выдала, ты ведь не желал жениться.

— Барам чем больше душ, тем богаче они, — обозлился Фомка, понимая уже, что Иона не отпустит его с миром. — Ты стар, жил при барском доме, со стола их ел, в одежу ихнюю рядился, тебе то по нраву. А мне пожить охота на воле, хозяином себе быть желаю.

— Не посмеешь уйти, — покачал головой Иона. — Я как доверенное лицо Агриппины Юрьевны и как управляющий ее поместьями имею полное право… А коль уйдешь, тебя искать станут. И найдут, уж поверь. До Дона не дойти тебе.

— Не стращай, — ухмыльнулся Фомка. — Видать, правду про вас с барыней молва идет, мол, ты и она прелюбодеи…

— Не смей поганить своим глупым языком святую женщину! — воскликнул возмущенно Иона.

— Святая? А чего ж ее в тюрьму-то упекли? Барыню — и в тюрьму! Людей порешила и думала, ничего ей не будет? Вона какую погоню за ней снарядили, у самой границы догнали. А как я тебя ножичком, а?

— Попробуй, подлая твоя харя! — сжал кулаки Иона. А Фомка-таки вынул нож. — Думаешь, стар, руку твою не отведу? До сей поры подковы гну и тебе шею сверну с превеликим удовольствием голыми руками. Ну, иди, иди ко мне…

Фомка вдруг осклабился:

— Нет, не стану грех на душу брать. Сам подохнешь без барского куска.

Иона надежду питал, что Фомка не осмелится сбежать — беглых люто наказывали. Но он утром холопа недосчитался, сбежал-таки ирод…

Наши дни, ночь

Монтеверио сделал паузу, а Щукин взглянул на часы:

— О! Час ночи. Синьор Монтеверио, вы наверняка устали. Продолжим завтра?

— Вы правы, я действительно утомился, а до конца истории еще далеко, — кивнул тот. — Когда вы завтра придете? Думаю, лучше нам встретиться у меня.

— Как вам будет угодно. У нас завтра обычный рабочий день, освободимся мы в шесть, спустя минут сорок приедем.

— Я буду ждать вас.

Щукин и ребята попрощались, сели в машину.

— Как книжку вслух читали, — зевнул Вадик.

— Любопытно устроен мир, — с улыбкой произнес Гена. — Будто по вертикальной стене несется мотоциклист. Он начинает с одной точки, в эту же точку и возвращается после представления, а ведь проехал много километров. Но по кругу! Два века прошло, и вдруг как из-под земли выплыла картина, вернула нас назад на два века. Что же она прячет?

— Ты не понял? — изумился Вадик, оживившись. — Что мамаша дочке-то своей сказала? Сокровище! Где-то спрятан клад, а в каком месте — знает картина. Ну, еще кто-то про это узнал, поэтому и стырил картину. Ух, как доберется до клада раньше нас… вот будет жалко. А этот Монтеверио: нет чтобы сразу суть нам сказать, так ведь разразился на пять часов словесным потоком.

— Архип Лукич, и вы думаете, что где-то зарыт клад? — спросил Гена скептически, не выдержал и рассмеялся.

— Я не спешу с выводами, а то потом разочарование трудно пережить, — сказал Щукин. — Но кто-то, вероятно, думает, как Вадик.

— Вы не согласны, что речь идет о кладе? — поразился Вадик. Ему никто не ответил, а молчание все равно знак согласия. — Вот бы найти… За находку нам полагается какая-то часть? Полагается! На всех хватит, включая итальянского принчипе. Я б машину купил…

— О-о-о… — ехидно протянул Гена. — Эк тебя разнесло, как сказал бы двести лет назад старик Иона. Может, на том месте, где были зарыты сокровища, дом построили в двадцать этажей. Где события разворачивались? В Москве? Значит, и клад, если он был, в Москве зарыт. И сто процентов из ста, что его уже нашли, Москва же перерыта вдоль и поперек. Так что умерь свою жадность.

— А зачем тогда картину свистнули? — не унимался Вадик. — Нет, клад есть, и ключ к шифровке, я думаю, у грабителей.

— Честно говоря, — теперь рассмеялся Щукин, — в клад я не верю, но что-то в этой картине определенно есть. Не будем гадать, поживем — увидим, в чем там дело.

— Да я теперь костьми лягу, но картину найду! — пообещал Вадик.

Архип Лукич развез ребят по домам, а сам долго не ложился спать, курил и рассматривал фотографии портрета белокурого ангела. Если есть шифр, к которому прилагается ключ, то он должен быть написан на картине. Но сколько он ни всматривался в фотографию, графических знаков не заметил. Что же прячет ангелок?

Давно Лада не чувствовала свободы, которая открывает новое пространство, где ты не существуешь, а живешь. Нет, дело было не в Диме, она не потеряла голову от любви, рассматривала их отношения с рациональной точки зрения и отбить его у жены — цели такой не ставила. Лада понимала: жен не бросают, не бросают даже сварливых, своенравных, изменниц. Что бы он ни обещал, их связь временная, пока кому-то не надоест. К счастью, Дима ничего не обещал, иначе пришлось бы делать вид, что она верит ему. Но при его косвенном участии удалось избавиться от примитивной жалости к мужу, а это уже достижение, в будущее теперь она смотрит смелее. Слабые мужчины цепляются за свою вторую «половину», как репейник, их устраивает любой вариант, лишь бы жена осталась. И прибегают к запрещенным приемам, чтобы вызвать жалость к себе: смотрят с укоризной, распускают нюни, принимают несчастный вид или, как один из вариантов, — заболевают. Жена сдается — соответственно меняется поведение мужа. Он начинает изводить ее нытьем, угрозами, всевозможными обвинениями, игрой в молчанку, что должно обозначать обиду… В общем, сущий ад. Спрашивается: зачем терпеть ад? А затем, что мужу таким вот образом удается взвалить на жену комплекс вины — мол, в его слабости виновата именно она. А попутно внушает ей, что она никому не нужна. Несчастная носится потом с этой виной, верит, что на нее не позарится ни один порядочный человек, и чахнет. Так было и с Ладой. И конечно, не с ней одной. Но теперь самоистязаниям конец, прочь жалость, прочь комплексы, прочь прошлое! И всего-то надо сказать правду. Но это трудно, потому что за правдой стоит твердое «нет». И все же она чувствовала — за ее спиной выросли крылья.

Изменение ее настроения заметили на работе, сотрудницы удивленно переглядывались. У Лады была репутация святой мученицы, но при всем при том коллеги почему-то жалели Илью. Ну, пьяниц на Руси всегда жалели. И продолжают жалеть. Только те, кто не знает, каково близким с ними, а узнали бы — всякая жалость пропала бы.

Отпросившись за час до окончания рабочего дня, Лада помчалась домой. Нужно успеть собраться, Дима обещал отвезти ее к маме и дочери, а потом он поедет встречать жену. Сегодня приезжает его Элла, значит, свидания с ним станут редкостью, что тоже неплохо — Лада окончательно разберется в том, что так скоротечно случилось. Еще не переступив порог квартиры, она удивленно и вместе с тем возмущенно крикнула мужу:

— Кто в наше время держит открытой дверь? Что украсть, всегда найдется, потом попробуй купи.

Лада влетела в узкую прихожую, по ходу переобулась в тапочки, пронеслась в комнату. Илья лежал на диване, укрывшись покрывалом с головой, чтобы дневной свет не мешал ему «отдыхать». «Опять наверняка пьян», — с отвращением подумала Лада.

— Как мне это надоело! — вскипела она, сжимая кулаки. — Всему есть предел. Слушай, ты совсем рехнулся? Какого черта спишь тут, оставил открытой дверь?

Внезапно вкрадчивый голос негромко позвал ее по имени. Он был знаком и до тошноты противен.

— Господи! — схватилась за грудь Лада. — Как вы меня напугали!

Соседка, вошедшая в квартиру вслед за хозяйкой, вытянула сморщенную шею и заглянула поверх плеча Лады в комнату, потом тихо (вообще-то громко она никогда ничего не делала) произнесла, едва зашевеля губами:

— Муж отдыхает, а ты раскричалась.

— Его сейчас и из двадцати орудий не разбудишь. Что вам?

Лада поставила руки в боки, подбородок приподняла, не скрывая, что не рада неприятной соседке, которую про себя называла черепашкой. Та просвистела, будто змея из-под колоды:

— Риса. Суп варю, а рис забыла купить. Насыпь полстакана. А ты сегодня нервная…

Лада выхватила из ее руки стакан, кинулась на кухню, сыпанула в емкость рис, чтобы поскорее избавиться от любопытной соседки. Пришла-то черепашка явно посмотреть на события, а не за рисом. Открыв холодильник, Лада пришла в ярость и, не удержавшись, вслух возмутилась:

— Как посмел вылакать мое шампанское?

Она отдала стакан черепашке, забыв выпроводить бабку, умчалась назад в кухню. Бросая гостинцы для дочери в сумку, выкрикивала, обращаясь к Илье:

— Тебе водки мало? Я берегла эту бутылку на день рождения мамы! — Поскольку муж не отозвался, она влетела в комнату, как фурия. — Я с тобой разговариваю? Пьешь и спишь… От тебя один вред!

На пределе атомного взрыва она подскочила к нему, сдернула с лица покрывало…

Короткий крик вырвался сам по себе. Лада зажала рот руками и попятилась, пока не уперлась спиной в сервант. Задребезжала посуда. Этот звук тоже испугал Ладу, она резко вдохнула воздуха, но он застрял в груди, не выходил назад, и, видимо, от этого в глазах запрыгали черно-серебристые точки. Оглянулась по сторонам — черепашки не было. Еще чуть-чуть — и Лада упадет, будет лежать здесь неизвестно сколько…

Ноги сами понесли ее из квартиры. Лада машинально схватила по пути сумочку, лихорадочно заперла дверь и очнулась, когда была уже во дворе, на скамейке в беседке. Мелкая-мелкая дрожь вытряхивала из нее любые попытки мыслить или хотя бы позвать на помощь. Лада вообще ничего не соображала и ничего не видела. Ничего? Нет, видела, видела…

Вдруг раздался хохот. Заливистый, задорный и заводной, противоестественный в данной ситуации. Лада оглянулась — кому это так весело? Недалеко молоденькая девчонка в короткой юбочке сгибалась от хохота, а паренек, стоявший рядом, что-то рассказывал ей, жестикулируя.

Лада отвернулась, почувствовала, что дышит. Значит, живет. И первой ее мыслью было: что делать? Сообщить. Кому и что? И как сообщить, если ноги не хотят идти? Телефон! Дима подарил телефон. Лада высыпала содержимое сумочки на скамейку, схватила мобильник. Ни одного номера она не помнила, а в телефон успела внести только номер Димы. Он мужчина, знает, как поступить. Лихорадочно нажала кнопку и услышала его отклик:

— Я уже еду к тебе.

— Приезжай скорей, — едва выговорила она. — Жду тебя во дворе.

— Не на нашем месте? Ты же хотела, чтобы меня не видели…

— Передумала, — перебила она. — Очень, очень тебя жду.

Она сидела, ссутулившись, низко склонив на грудь голову, и даже не заметила, как он подошел. Только услышав его приветствие, не дав договорить, прервала:

— Там мой муж…

— Твой муж? — Дима присел рядом. Вид у Лады был жуткий — бледный, потерянный. — И что?

— Он… лежит.

— Лада, что случилось?

— Он… умер.

Новость была неожиданная и, мягко говоря, неприятная. Потому и молчал Дима долго. Лада прекрасно понимала его состояние. Он закурил, тем самым заполняя паузу, — сигарета сейчас была нужна, чтобы подумать. А Лада вообще ни о чем не думала — она ждала, что придумает он. Отбросив окурок, Дима взял ее руку, накрыл второй ладонью — он всегда так делал, затем спросил:

— Ты уверена? Он действительно умер?

Она сначала рассмеялась, но невесело, а нервно, потом сказала уже без смеха:

— Почему, когда что-то происходит внезапное, задают глупые вопросы типа: «Ты уверена?» или: «Вы точно знаете?», «Вы не ошиблись?» У него лицо… мертвого человека, а не живого.

— Когда он умер?

— Не знаю. Ты же утром отвез меня на работу, я находилась там до четырех, потом приехала домой… Дима, что делать? Мне страшно.

— Тихо, тихо, — обнял он ее за плечи. — Мы сейчас поднимемся к тебе…

— Нет, нет, нет…

— Лада, мы поднимемся к тебе, я посмотрю на твоего мужа, а потом мы решим, что делать. Не возражай. Проблема есть, от нее не убежишь, даже не отодвинешь при всем желании. Идем.

Она нехотя поплелась за ним, ключ в дверь вставить не смогла — рука тряслась. Дима взял ключ… Открылась соседская дверь, в щель просунулась черепашья головка на морщинистой черепашьей шее, и тусклые глаза сонной черепашки скользнули по Диме.

— Добрый день, — натянул он улыбку, поворачивая ключ.

Черепашка всунула голову обратно, будто в панцирь залезла, после чего соседская дверь бесшумно закрылась. Дима вошел первым, Лада за ним. Он обернулся с молчаливым вопросом — куда идти дальше, она указала подбородком на комнату.

На диване лежал молодой мужчина с открытым ртом на желтовато-сером лице. Его тело было укрыто покрывалом, только лицо и плечи открыты. Конечно, он мертв, но что-то неестественное было в лице… Дима подошел к трупу, приподнял покрывало… и тут же накрыл труп с головой. Спокойно он оглядел комнату, как бы измерив взглядом, что-то заметил на столе, быстро приблизился…

— Лада, ты присядь, — бросил через плечо, доставая сигарету.

— Постою. Дима, надо кого-то вызвать? Кого? Я…

— Ты его вчера видела перед тем, как мы с тобой встретились?

— Да. И сказала ему правду.

— Какую именно?

— Я сказала, что у меня… ну, почему не ночую дома.

— Ты только не воспринимай полностью на свой счет его смерть… но… Нет, тебе лучше прочесть.

Протянутый листок она взяла с опаской. Прочитав, уставилась на мертвого мужа, затем зажмурилась и покачала головой:

— Нет, он не мог это написать.

— Почерк его?

— Д-да. Дима, получается, я довела его до самоубийства?

У нее дрожал голос, по щекам покатились крупные слезы. Разумеется, думать, как выйти из создавшегося положения, она была не в состоянии, только поняла: судя по записке, вина за случившееся полностью ложится на нее, на Ладу. Дима обнял ее, чтобы немного подбодрить:

— Не плачь. Так поступают ничтожества, спихивая вину на других. У тебя есть знакомые в милиции?

— Нет… А что, надо милицию вызвать?

— Обязательно. Лада, послушай меня внимательно. Записку не показывай. Ее никто не видел, кроме нас, а менты… наши менты, получив такой документ, заведут на тебя уголовное дело без всяких разбирательств. Ты поняла?

— Боже мой… Меня посадят?

— Нет, если не покажешь записку. Где у вас телефон?

— У нас нет телефона. Разве ты не видишь, как мы жили? Ой, забыла… сотовый… А если… если позвонить Щукину? Это следователь. Он расследует кражу в музее.

— Отлично. Какой у него номер?

Лада достала записную книжку и продиктовала номер.

Щукин удивился: что это — случайное стечение обстоятельств, или за внезапным самоубийством мужа Лады, работающей в музее, стоит что-то, имеющее отношение к краже картины? Как человек, предпочитающий лично проверить то, что, казалось бы, вне сомнений, он незамедлительно отправился к Ладе домой вместе с Вадиком и Геной, позвонив Натану Ефимовичу и попросив его приехать.

Атмосфера в квартире отвечала случившемуся несчастью — зеркала занавешены, покойник накрыт с головой покрывалом, скорбная печаль на лицах. Дима представился другом Лады, отозвал Щукина и сказал тихо:

— Она не знает, что ее муж зарезался. Лада открыла только его лицо и плечи, естественно, испугалась, убежала из квартиры и вызвала меня. Я потом приподнимал покрывало и видел в его животе нож.

В это время вошел Натан Ефимович. Щукин предложил уйти на кухню, дабы не мешать эксперту, а Гена вызвал оперативную группу, ведь предстояло много рутинной работы с протоколами. Архип Лукич посмотрел на Ладу — она была в плачевном состоянии. Неожиданное самоубийство мужа ее сразило, вряд ли она способна отвечать на вопросы, да ничего не поделаешь, их надо задать, а ей предстоит ответить.

— Когда вы видели мужа последний раз? — спросил Щукин.

— Вчера, около семи вечера.

— Как я понял, вы не ночевали дома?

— Не ночевала, — с трудом выдавила она, опустив виноватые глаза.

— Простите, а где вы провели ночь? — задал следующий вопрос Щукин. Лада молчала. — Поймите, я не сплетни собираю, а пытаюсь выяснить обстоятельства самоубийства.

— Она была со мной, — вмешался в разговор Дима.

От Щукина не ускользнуло, что говорить об этом другу Лады не хотелось, что в общем-то понятно. Он наверняка женат, хорошенькая женщина стала его игрушкой, а тут такой непредвиденный случай. Еще Архип Лукич заметил, что мужчина поглядывает на часы, и следующий вопрос задал ему:

— Вы торопитесь?

— Да. Если позволите, я отвечу на все ваши вопросы позже.

— Хорошо, я вас вызову.

Дима попрощался, бросил полный жалости взгляд на Ладу и ушел, пообещав звонить через каждый час. Оставшись наедине с ней, Архип Лукич поставил на плиту чайник, нашел сахарницу и чашки, заварил чай, исподволь изучая Ладу.

— Вы часто ссорились? — спросил, не разрушая тишину.

— Часто, — коротко ответила Лада. И вдруг, подняв на него прекрасные глаза, огромные, с дрожавшим в них опасением, спросила: — Думаете, наша ссора послужила…

— Я ничего такого не думаю. Но вам будут задавать эти вопросы не раз, наберитесь терпения. Что за человек был ваш муж?

— Обыкновенный. Каких тысячи.

— Ну а что-то более конкретное сказать можете?

— Пил. Но он не алкоголик, просто пьяница. Обычный пьяница.

— И на этой почве у вас возникали ссоры?

Она кивнула, хотя и без ее кивка причины ссор были понятны.

— Где он работал? — продолжал спрашивать Щукин, непринужденно разливая чай. — Интересы у него были?

— Работал электриком. А интересы… У пьющего человека один интерес — бутылка.

— Как, по-вашему, почему он начал пить?

— Причина банальная: неудачник, слабость характера. Илья не из тех, кто борется, доказывает, что он фигура. Моему мужу было удобней принимать все как есть. Когда он выпивал, то преображался, строил планы, но осуществить их в трезвом состоянии даже не пытался. Извините, я не буду пить чай… — отодвинула она чашку в сторону.

— Скажите, Лада, когда вы уходили, было в нем что-то особенное? Может, поведение не совсем обычное или какие-то другие признаки угнетения?

— Ничего не заметила. По мне, так он не мог этого сделать… Понимаете, при постоянном желании выпить и при том, что он уже признал в себе неудачника, Илья неплохо приспособился, удовлетворялся тем, что есть.

— Архип Лукич, — заглянул к ним Гена. — Вас Натан Ефимович зовет.

Щукин извинился, посоветовал Ладе все же выпить чаю, зашел в комнату, где топтались прибывшие милиционеры.

Минуту спустя…

Эксперт жестом пригласил его подойти ближе. Щукин видел-перевидел окровавленных трупов во всех их фазах, потому даже не поморщился.

— Архип Лукич, — повернулся к нему эксперт, — вы много видели самоубийц, которые лишили себя жизни, воткнув нож в брюшную полость?

— С самоубийцами не приходилось сталкиваться, — сознался следователь.

— Тогда меня послушайте. Ножом пользуются в книгах и в кино, изображая эффектную смерть. Джульетта зарезалась, увидев труп Ромео, — красиво, да?

— Я бы не сказал, — слегка улыбнулся Архип Лукич.

— Человек, надумавший расстаться с жизнью, обычно избирает безболезненный способ, — продолжал Натан Ефимович. — А ножом в живот — это мучительно больно.

Щукин понял, куда клонит Натан Ефимович, но все же уточнил:

— Этого достаточно, чтобы назвать данный случай убийством?

— Недостаточно, — живо ответил Натан Ефимович. — Ну а теперь существенные детали. При поверхностном исследовании трупа я обратил внимание на надрез в области брюшной полости. То есть: нож воткнули под углом в девяносто градусов, а потом… небольшое харакири вверх. Но это только самураи способны искромсать себя вдоль и поперек, а цивильный человек, воткнув нож в собственный живот, испытывая неимоверную боль, не способен еще и дорезать себя. А теперь смотрите… — Натан Ефимович указал на ноги трупа в области колен. — На брюках несколько пятен. Это капли крови. И капли упали сверху, поэтому у них удлиненная…

— Понял, — перебил Вадик. — Выходит, он должен был стоять, нанося себе удар.

— Несомненно, — согласно кивнул Натан Ефимович. — А потом добрался до дивана, лег и ждал смерти?

— А что здесь не так? — проявил любопытство Гена.

— На ковре тоже есть несколько пятен крови. Несколько! — продолжал загадывать загадки Натан Ефимович. — Знаете, как хлещет кровь при таком ранении? Она мгновенно заполняет брюшную полость и потоками льется наружу. По идее, если этот мужчина пырнул себя и шел к дивану с ножом в животе, в чем я сильно сомневаюсь, кровь должна была остаться на всем протяжении пути, а также залить брюки. Но крови на ковре и на брюках мало. Тем не менее она есть и упала на брюки сверху. Значит, он все-таки стоял в момент нанесения удара ножом, и стоял далеко от дивана. Однако если предположить, что он сам нанес себе рану, например, у окна или у двери, то… почему так мало крови?

— Натан Ефимович, раскалывайтесь, — скрестил на груди руки Щукина — хватит говорить загадками.

Эксперт вздохнул, как бы удивляясь непонятливости слушателей.

— Этому мужчине нанесли удар ножом, который мы видим. А потом, когда он уже не способен был к сопротивлению из-за болевого шока, его отнесли на диван. За это время кровь скопилась в брюшной полости, а потоками потекла уже на диване, который успешно ее впитал. И сделано это, чтобы представить убийство как самоубийство. Обычно в таких случаях убийца еще и записку оставляет от имени умершего. Ну, как будто тот написал, мол, в моей смерти прошу никого не винить. Или что-то в этом роде. Но записки нет. Пол на месте, где произошло убийство, думаю, преступник вымыл водой, ведь капли крови все же попали на брюки, следовательно, они падали и на пол. А капли на ковре убийца не заметил. Попробую определить место убийства, чтобы доказать свою правоту. Возьму на анализ грязь из щелей половиц, где она влажная. Кровь не так-то легко вымыть.

— Значит, его убили… — проговорил Щукин, всматриваясь в мертвое лицо человека, лежащего на диване.

— Убили, убили. Точно говорю, — закивал Натан Ефимович.

— Простого электрика, любителя выпить, убивают ножом, но собутыльник не оставляет труп как есть, а переносит на диван… Пальчики есть?

— Пальцев хоть отбавляй. И это тоже несколько настораживает. Я возьму стаканчики на дополнительное исследование. Мало ли что там обнаружится…

— Когда он умер?

— Предположительно в час ночи.

Архип Лукич вернулся на кухню к Ладе. Едва он вошел, она утерла слезы, выпрямила спину, готовясь к дальнейшим вопросам. Он сначала сел напротив, взял чашку с остывшим уже чаем, но, подержав ее в руках, поставил на стол.

— Не стану скрывать, Лада, — заговорил тихо. — Похоже, вашего мужа убили. Поэтому новые мои вопросы будут несколько иного характера.

Он думал, женщина чуточку успокоится, ведь родные самоубийц почти всегда принимают вину на себя, а комплекс вины — один из самых страшных, иногда приводит к ответному суициду. Однако Лада, может, и избавилась от чувства вины, но перепугалась еще больше:

— Убили?! Как это? Я не понимаю.

— Ножом в живот. Потом перенесли на диван. А почему вы и Дмитрий Давыдович решили, что он покончил с собой?

Лада вспомнила: Дима не раз повторил, что записку отдавать нельзя ни в коем случае, иначе она сразу попадет в обвиняемые. Как милиция посмотрит на записку теперь, Лада не представляла, и поэтому промолчала о ней, не отдала.

— За что его убивать? — спросила скорее себя, а не Щукина.

— Значит, было за что. Но вы не ответили. Почему вы решили, что он убил себя?

— А вы что подумали бы? Я вчера ушла, мы поссорились… Архип Лукич, я сказала ему о Диме… Он спросил, где я провожу ночи, я и сказала. А он уже дошел до того состояния, когда от водки не отказываются… Нет, мне и в голову не пришло, что он может быть убит.

— Понятно. С кем он дружил?

— С такими же пьяницами.

— Фамилии назвать можете?

— Всех я не знаю. Лескин, например… — Лада вдруг осеклась.

— Что такое? Почему вы замолчали?

— Он, то есть Лескин, вчера пришел к Илье, когда я как раз уходила.

— Лескин способен убить?

— Не думаю. Он жены своей боится как огня. Если бы у него хватило храбрости, скорее убил бы ее, чтобы освободиться. И потом, он какой-то… маленький, паршивенький, трусливенький… такой никчемный… Ножом в живот? Нет, Лескин на такое не способен.

— А коллег мужа вы хорошо знаете?

— Илья приводил их редко.

— Вы были в курсе его дел? Может, он где-то шабашил? Где он вообще бывал после работы? Может, муж обмолвился, мол, у него есть дельце выгодное?

— Я давно не интересуюсь его делами. Понимаю, Архип Лукич, у вас обо мне нелестное мнение, но с пьющим человеком жить невыносимо трудно. Я бы давно ушла, если б было куда. У нас ведь дочь…

Ему стало жаль ее — такую беспомощную, такую растерянную.

— Не оправдывайтесь. К сожалению, у большинства наших женщин те же проблемы. Кстати, и большинство преступлений совершается по пьяному делу. Так что, перестаньте винить себя. Тем более что ни вы, ни я не знаем, что здесь произошло. Лада, а в ночь ограбления музея вы и муж были дома?

— Я ездила в деревню к маме проведать дочь.

— Ну, больше не буду вас мучить. Не оставайтесь сегодня одна. — Это было все, что он мог ей посоветовать.

Когда квартира опустела, Лада собрала кое-какие вещи, вышла во двор и села на ту же скамью в беседке. Разумеется, у нее есть подруги, коллеги, которые примут ее на одну-две ночи. Но ведь им надо будет все рассказывать, а на это нужны силы…

Как только жена ушла в ванную комнату, Дмитрий позвонил Ладе:

— Это я. Ты как?

— Терпимо, — ответила она уныло. — Встретил жену?

— Встретил. Не ночуй дома. А что это за шум?

— Ребята поют под гитару во дворе.

— Ты сидишь во дворе? А где будешь спать?

— Не спрашивай ни о чем, пожалуйста.

— Я сейчас приеду. — Метнувшись к ванной комнате, он приоткрыл дверь. — Эллочка, я должен на некоторое время уехать к приятелю, у него проблемы.

— Поезжай, я все равно выжатая, как лимон.

Во дворе дома Лады группа ребят «на радость» жильцам кричала под гитару, разнообразя аккомпанемент хлопками, свистами и воплями кошки, попавшей в зубы собаке. Дима без труда нашел Ладу и сразу осведомился, не скрывая удивления:

— Тебе не к кому пойти?

— Почему… — пожала она плечами. — Есть. Не хочу. Не могу. Начнутся вопросы, ахи-вздохи… Я не готова к этому.

— Паспорт у тебя с тобой? (Она отрицательно покачала головой.) Тогда давай зайдем в квартиру и возьмем паспорт.

Он отвез ее в гостиницу. К счастью, время уже не советское, когда жителей города не пускали в местные гостиницы, но и для приезжих обычно не было мест. Дима заплатил за три дня, надеясь, что трех дней Ладе окажется достаточно, чтобы прийти в себя, а там видно будет, как поступить. Пока она устраивалась в номере, он сгонял в магазин. Выставив на стол продукты и бутылку водки, налил полстакана и протянул Ладе:

— Пей. Это первое средство от стрессов.

Лада послушно выполнила указание, не ломаясь. Затем обхватила голову руками, поставив локти на стол.

— Не спи, а закусывай, — посоветовал Орлов.

— Не лезет. Дима, ты не знаешь… Илью убили.

— Что?! — изменился он в лице. — Этого только не хватало. И кого подозревают?

— Мне об этом ничего не известно.

— М-да… дела… Черт!

— Ты-то чего так разволновался?

— Не знаю, может, и зря… Не хотел тебе говорить, но… я под следствием.

— Под каким следствием? — Видимо, водка все же подействовала, и Лада плохо соображала, хотя с виду была трезвая.

— Меня застукали на неуплате налогов, из-за них я могу влететь… даже в тюрьму.

— А какое это имеет отношение к убийству моего мужа?

— У ментов мозги работают в одном направлении: раз под следствием, значит, и человека завалить мог. Например, из-за его жены.

— Господи, ужас какой ты говоришь. Что же делать?

— Ничего. Лада, я не могу у тебя остаться.

— Я не требую. Спасибо тебе за все.

Помолчали. Дима налил еще, выпили.

— А если я останусь? — сказал он.

— Это было бы хорошо.

Тот же вечер

Зная понаслышке, что особое пристрастие иностранцы питают к пунктуальности, Архип Лукич заранее позвонил Монтеверио, что не может приехать к нему по независящим от него причинам, и перенес встречу на следующий день на то же время. Сегодня не было настроения слушать сказки двухсотлетней давности, сегодня было время гимнастики для ума. «Есть ли взаимосвязь между похищением картины из музея и убийством мужа Лады?» — это был главный вопрос, над которым ломал голову Архип Лукич в кабинете вместе со своими ребятами.

— По-моему, связь налицо, — робко высказался Вадик, недоумевая, в чем сомневается Щукин.

— Тебе не кажется, что сообщника устранять глупо? — спросил Гена. — Мы не догадывались о причастности Ильи к похищению картины, а тут убийца сразу указал на него. Грубо.

— Погоди! — подскочил Вадик. Эмоции в нем берут верх всегда, когда дело проясняется, а некоторые ищут скрытый и противоположный смысл в ясности. — Что тут мудрить? Убийство Ильи — ответ на многие вопросы.

— Какие именно? — недоверчиво сощурился Гена.

— Лада работает где? А ее муж наверняка приходил к ней на работу и знал музей, как свои пять пальцев. Знал, где располагается сигнализация, где безопасно пересидеть, он знаком со сторожами. Однажды Илья отвлек сторожа, снял слепок с ключей, сделал дубликаты. И убийцу пустил ночью к себе, потому что доверял ему.

— Раз ты такой умный, а мы дураки, объясни: зачем убрали Илью? — не удовлетворился ответом Гена.

— Ты не знаешь, что делает с людьми жадность? Каждому хочется стать графом Монте-Кристо, а не делиться добычей. Убийца при помощи Ильи выкрал картину, а когда тот стал требовать свою долю, он его убрал.

Нарочито театральный хохот Гены был демонстрацией его несогласия с доводами коллеги, а тон стал категоричным:

— В скрытые сокровища я не верю. Что бы ни рассказывал Монтеверио, нам его семейная хроника поможет лишь выдвинуть еще одну версию, что будет только мешать следствию. А реально кража выглядит так: некто надумал удовлетворить свой каприз. Ну, захотелось ему иметь именно эту картину вместе с рамой, он и заказал ее. Капризы у «новых русских» соответствуют бабкам. Одному, я знаю, стукнуло в голову заиметь дома пантеру. И он приобрел ее! Причем за такие бабки, какие ни в одном кладе не найдешь. Так и этот любитель живописи — хочу, и все. А нанял матерого вора.

— Не убедил! — распалялся Вадик, уверенный в своей правоте. — Понимаете, не какого-то другого человека завалили, а мужа женщины, которая работает в музее!

— Я не могу навесить кражу на мертвеца только лишь потому, что его жена работает в музее, — сухо отмахнулся Гена.

— Значит, отрицаешь мою версию? — возмущенно взмахнул руками Вадик. — А тебе ничего не говорит профессия убитого? Электрик! Грамотному электрику отключить сигнализацию — тьфу. Дальше: у него нет алиби. Хоть он и покойник, но алиби у него на момент ограбления нет.

— Не кипи, — вступил в диалог Щукин. — Конечно, нам нельзя отказываться ни от одной версии, но упорно держаться за одну тоже не будем. Допустим, кражу совершили Илья и тот, кто его убил. За эту версию говорит рост, он у Ильи метр семьдесят пять. И что получается? Первое: грабители запаслись ключом, комбинезонами… Значит, они знали, что попадут в объектив камеры до того, как отключат технику?

— Вот! — поднял указательный палец Вадик. — Это знать мог только тот, кто бывал в музее часто, а Илья…

— Согласен, — перебил его Щукин. — Но зачем столько пустых хлопот? Сторож спит, выходи себе спокойно через дверь. Зачем было закрывать ее за собой на ключ? Логический ответ есть: чтобы мы заподозрили сторожа в соучастии. Разбирательство — дело долгое, пока выяснится, что сторож ни при чем, времени утечет вагон. Идем дальше: картина похищена. По идее, ее следует вывезти из города, но вор не бежит, решает переждать, предполагая, что милиция будет задерживать всех, у кого обнаружит упакованный предмет, похожий на картину. И вдруг один из грабителей убивает своего сообщника… — Щукин пожал плечами, выражая тем самым непонимание его логики.

— Есть версия! — воскликнул Вадик. — Накануне убийства Илья поссорился с женой, узнав, что у нее роман на стороне. Я уверен, Илья срочно потребовал у сообщника выплатить гонорар за работу. Может, хотел показать Ладе, какой он крутой мужик и что он способен зарабатывать большие бабки. Думаю, Илья даже угрожал сообщнику, мол, не отдашь бабки, настучу в милицию. И сообщник выдал ему гонорар — ножом в живот. Мне кажется, вор-убийца или еще не добрался до сокровищ, поэтому, испугавшись угроз Ильи, принял решение ликвидировать партнера, или не захотел делиться.

— То есть он уже добыл клад? — прыснул Гена.

— Во всяком случае, он знал, что крал, — парировал Вадик. — Вор знает ее тайну.

— Погоди, друг, — скептически сказал Гена. — К тайне прилагается еще одна тайна, то есть некий ключ. Я понял, без ключа до несметных сокровищ не дойти и не доползти.

— Чтобы тебе, Вадик, стали понятны и мои сомнения, — сказал Щукин, — пойдем путем «если бы ты был на месте вора-убийцы». Зачем тебе убивать сообщника и тем самым сразу же направлять следствие по верному пути? Было бы разумнее успокоить его, то есть согласиться немедленно выплатить долю, предложить поехать за деньгами, а убить в безлюдном месте. Опытные преступники умеют убеждать новичков в своей кристальной честности. Организовано похищение картины безупречно, значит, один из грабителей имеет неплохой опыт. Так почему убийца не заманил Илью?

— Точно! — подхватил Гена. — Я никак не мог это сформулировать. Вот не нравится мне убийство Ильи, а чем именно — не понимал. Архип Лукич, а действительно, почему Илью сообщник грохнул дома?

— Пока загадка, — развел руками Щукин.

— Вы, Архип Лукич, в обычном рецидивисте готовы видеть профессора криминала, — сказал Вадик. — А у него одна извилина, одна! Была бы вторая, она бы не дала ему сначала украсть, потом убить.

— А что ты предлагаешь? — усмехнулся Гена.

Но запал Вадика угас, ведь у него не было четкого плана. На что Гена отреагировал с обычной невозмутимостью:

— То-то и оно! Все мы умеем махать руками и кричать до хрипоты. Но этого мало.

— И ты, Гена, прав, и Вадим прав. В чем-то. А истина где-то посередине, — нашел компромисс Щукин. — Кстати, третью версию никто из вас не высказал. Что, если Илья был убит собутыльником, так сказать, на бытовой почве?

— С трудом верится, — фыркнул Вадик.

— Почему? — наигранно удивился Щукин.

— Не знаю, но меня ваша третья версия не убеждает.

— Конечно, бытовуха возможна… — протянул Гена. — Но мне тоже не верится.

— Наконец-то между вами согласие, — усмехнулся Щукин. — Вы не соглашаетесь принять третью версию только потому, что Илья — муж Лады. А ведь вариант возможен.

— Архип Лукич, — вскинулся Вадик. — Вы сказали, что бытовуха — третья версия. Первая моя, то есть что Илья был ночью в музее и его убил сообщник. А вторая какая?

Архип Лукич некоторое время думал, потом честно признался:

— Не могу пока собрать и оформить свои мысли. Мне кажется, в данном убийстве есть как бы обратная сторона, что-то типа ловушки. Может, я не прав, может, мое подсознание заставляет на всякий случай искать еще версии… Все может быть. У меня не раз случались неудачи с расследованием лишь потому, что на первый взгляд неважные подсказки интуиции отбрасывал как несостоятельные, а позже получалось, что зря, и оказывался в проигрыше. Короче, кому бы ни поручили расследовать дело об убийстве Ильи, мы тоже будем работать над ним. И повод у нас все тот же: Илья — муж Лады. Этот факт мы не имеем права игнорировать. А сегодня, раз уж у нас не получилось встретиться с Монтеверио, поехали к Лескину.

Слово «прокуратура» привело Лескина в заячий трепет. Он торопливо выскользнул на площадку, плотно прикрыв за собой дверь — дескать, буду стоять насмерть, а в квартиру не пущу. При всем при том его обрюзгшая фигура сжалась, лицо выражало готовность сдать с потрохами всех особей рода человеческого, на кого укажут. От волнения он подцепил большими пальцами лямки застиранной майки и скользил по ним вверх-вниз.

— А почему ко мне? — выдавил он.

— Вам хорошо знаком Илья Табулин?

— Д-да, — ответил Лескин, будто все же сомневался, что услышанная фамилия ему знакома.

Существуют люди, вызывающие необоснованную неприязнь еще до того, как произнесут первую фразу. Достаточно бросить на такого человека один взгляд, и тебя уже тошнит от одного его вида, по доброй воле не заговорил бы с ним. Архип Лукич по долгу службы обязан был непредвзято относиться к свидетелям, потерпевшим и даже к преступникам, но Лескин непроизвольно вызвал у него брезгливость. И дело даже не в неопрятности последнего. А одет он был действительно неопрятно — в потерявшую цвет майку и спортивные штаны с пузырями на коленях, заляпанные жирными пятнами. Неопрятными выглядели и курчавые волосы на его плечах, груди, руках, неопрятна была вспотевшая плешь. Нет, не в этом все же было дело. Отталкивала внутренняя неопрятность Лескина. Что это такое, «внутренняя неопрятность»? Щукин и сам не ответил бы толково, скорее, в таком своем определении он опирался на чутье, а оно не всегда объяснимо. Припомнив отзыв Лады о Лескине, Щукин полностью согласился с ней. Однако свидетелей не выбирают.

— Илья Табулин был убит сегодня ночью, — сказал Архип Лукич. — Вы последний, кто с ним виделся.

Что тут стало с Лескиным! Он выпучил и без того круглые глаза, брови его оказались чуть ли не на макушке, рот открылся, а шея въехала в плечи. В это время из глубины квартиры раздался трубный женский глас:

— Лелик! Куда ты пропал?

Лескин мигом приоткрыл дверь, крикнул ласково:

— Сейчас, сейчас, рыбка. Я уже иду. — Затем снова тщательно закрыл дверь и растерянно залепетал: — Убит… Вы думаете, что это я, да? Я не убивал…

— А кто убил? — ехидно спросил Вадик. Его забавляло лохматое чучело.

— Откуда мне знать! — шептал Лескин, опасаясь, что жена услышит диалог на площадке. — Я ничего не знаю. Я ушел от него в половине десятого… или в десять… кажется. А он…

— Лелик! — рявкнул женский голос.

Исполнив те же манипуляции с дверью и крикнув жене-рыбке: «Секундочку!», он повернулся к Щукину, сложив молитвенно руки:

— Умоляю вас, ничего не говорите при жене. У нее гипертония, ишемия, нервное расстройство… Как услышит, что вы из прокуратуры… Умоляю!

— Хорошо, — пошел на уступку Щукин. — Но завтра вы должны сами прийти ко мне в прокуратуру. В одиннадцать утра.

— Приду, приду… — клялся Лескин, помахивая руками, будто прогонял мух.

И вдруг дверь распахнулась. Заполнив дверной проем вверх и вширь, на пороге возникла монументальная статуя во гневе. Жена Лескина была такая большая, что даже Щукин в смятении отступил на шаг. Муж рядом с ней выглядел недомерком, доставал ей до плеча. Набрав полную грудь воздуха, она не на Лескина обрушила гнев, а на пришельцев:

— Опять?! Он больше не пьет! Лелик, домой!

Женщина-монумент (ничего себе «рыбка»!) отодвинула бедро в сторону, в результате чего образовалась щель. В нее-то и юркнул Лескин, а жена снова загородила дверной проем.

— Послушайте, гражданка, — начал было Щукин, но продолжить ему не удалось.

— Я тебе не гражданка, ханурик! — гаркнула громовым голосом «рыбка». — Ишь, пришли моего Лелика спаивать! Я сейчас вас троих с лестницы спущу!

И она вполне могла осуществить угрозу, поэтому Щукин и ребята попятились к лестнице, не рискуя повернуться к ней спиной.

— Пошли, пошли отсюда! — продолжала каркать монументальная дама. — А то еще и милицию вызову, по пятнадцать суток впаяют вам! Алкаши недобитые!

Выйдя из подъезда, все трое беззвучно рассмеялись.

— Я б на такой по приговору суда не женился, — сказал Вадик, садясь в автомобиль Щукина. — Лучше бы десять лет в колонии отмотал. Да меня чуть инфаркт не долбанул, когда она наехала на нас. Мамонтиха!

— Знойная женщина — мечта поэта, — хмыкнул Гена. — Бедный Лелик.

— А я что всегда говорю? Не женитесь! — И Щукин вырулил со двора.

На следующий день

Утром Архип Лукич получил подтверждение: Илью убили, а не сам он, исполняя самурайский обряд, сделал себе небольшое харакири. Эксперт определил и место убийства — прихожая, точнее, коридор, ведущий в кухню. Но это были не все новости. В организме Ильи обнаружили препарат, которым усыпили сторожа. Получилось, что муж Лады увлекался коктейлем из снотворного и спиртного, хотя тем не менее здоровье у него было завидное. Значит, все-таки Илья побывал в музее.

В ожидании Лескина Архип Лукич достал фотографию картины и снова принялся внимательно рассматривать ее, ища знаки, которые должны быть чем-то вроде шифра. Он изучал детали одежды, павлиньи перья веера, причудливые листья и цветы. Заодно обдумывал, какие вопросы задать Лелику Лескину, который должен был вскоре явиться.

Значит, Монтеверио не знает, какую тайну скрывает картина. Но кто-то, очевидно, осведомлен лучше итальянца. Отсюда вопрос: стоит ли углубляться в историю, связанную с картиной, и зря терять время? Черт, неудобно перед его светлостью принчипе, который специально мчался из Италии, чтобы поделиться знаниями при одном «но» — если не он заказал картину. Да, да, да, эта версия гуляла-таки в мозгах Щукина. Нет, Архип Лукич все-таки посвятит еще пару вечеров князю и послушает Монтеверио, вдруг это поможет…

— Можно? — послышался жалобно-виноватый голос.

В двери торчала голова бедного Лелика с крупными каплями пота на лбу. Архип Лукич пригласил его в кабинет, тот сел. Смешно сел — спину выпрямил, колени свел вместе, а ступни поставил носками внутрь, будто невинная девица, пухленькие ручки сложил на пакете, который не выпускал. Физия Лескина была еще смешнее — страдальчески-преданная. Вдруг он суетливо выхватил платок из кармана, отер им лоб и виски, затем принял ту же позу стартовой готовности, будто сейчас, стоит Щукину приказать, он понесется вскачь на край света. Сколько ему лет? Тридцать пять, сорок, сорок пять? Для Щукина давно стало чем-то вроде забавы разгадывать по внешности тех, кто приходит в его кабинет. Разумеется, на основе внешнего облика не узнаешь — преступник перед тобой или святой мученик, и все же черты характера человека, его прошедшая жизнь со всеми вытекающими последствиями зачастую нарисованы на лице тем самым мастером, имя которому Жизнь. Это и представляло интерес для следователя, так как Щукин, исходя из внешности, внимательно ловил оттенки интонаций, следил за руками и ногами, выражением глаз, определяя, насколько искренен допрашиваемый. Физия Лескина излучала одно: «Чего изволите?» А в общем, он, должно быть, приятен тем людям, с кем общается, потому что услужлив.

— Ваше имя-отчество? — взял Щукин официальный тон. Вести допрос в таком духе для него нетипично, но очень уж противен был ему Лескин.

— Алексей Степанович, — живенько ответил тот.

Последовали стандартные вопросы: дата и место рождения, национальность (а то некоторые допрашиваемые, превратившись потом в подозреваемых, предъявляют претензии: мол, не понимал русский язык, я вообще нерусский). Так Архип Лукич добрался до вопроса:

— Ваша профессия и где вы работаете?

— Бухгалтер. Работаю в сфере малого бизнеса у средней руки предпринимателя.

— Позавчера вы пришли к Илье Табулину и…

— Мы выпили, — скромно потупился Лелик, будто совершил небольшой грешок, а Щукин по долгу службы выдает индульгенции с отпущениями.

— Сколько? — задал не праздный вопрос Щукин.

— Что — сколько? — хлопнул глазами Лескин.

— Выпили сколько?

— А… Бутылочку распили. Водочки. По двести пятьдесят грамм, я принес с собой. Моя Лерочка меня потом так ругала… ну, вы видели ее. Вы не представляете, стоит мне выпить хоть пятьдесят грамм, она по шагам определяет, сколько я принял. У нее обостренная чуткость. Нет, вы не подумайте, я не пьяница! Так, иногда расслабляюсь… редко.

— Да что вы так волнуетесь? — усмехнулся Щукин.

— Мне все время кажется, что вы… что вы меня подозреваете, — дрогнувшим голосом сказал Лелик. — Я не убивал Илюшу. Клянусь! Он мой друг… приятель… знакомый…

Физиономия Лескина преобразилась в плаксиво-жалкую.

— Чтобы подозревать, нужно иметь основания. Вы давно дружите?

— Очень давно, — слегка расслабился Лелик, видимо, сообразив, что его не подозревают. — Мы познакомились, когда он еще не женился на Ладе, у нас были общие друзья. Видели бы вы Илью в то время! Огонь был, а не мужик! Женщины за ним толпами бегали, как стадо антилоп. И чего он на Ладе женился?

— Она красивая женщина, — высказал мнение Щукин.

— Все красивые имеют стервозную струнку, — вздохнул Лескин, очевидно, не раз обиженный красивыми женщинами. Но и его выбор не назовешь удачным, судя по жене.

— Скажите, в каком Илья был настроении?

— В очень плохом.

— Что вы говорите! — подыграл ему Щукин, будто о конфликте с женой ничего не знал. — А причины вам известны?

— Хм! Конечно! Лада его довела. Она постоянно его доводила.

— Он так и сказал: «Жена меня довела»?

— Не так, но где-то близко к тому.

— Хорошо, тогда давайте с самого начала. Вы пришли…

— Не успел я позвонить, как дверь распахнулась. Лада вылетела злая, как мегера, оскорбила меня, а я ведь ей ничего не сделал. Она думала, я подслушивал! (Щукин отметил про себя, что подслушивать — как раз в духе Лелика.) Обозвала нас тряпками, потом ушла, вся из себя расфуфыренная. Вы знаете, когда я вошел, Илья был вне себя. Ругался. Даже матом. Он вообще-то не ругается, а тут ругался, как… — Наконец Лескин вышел из статической позы, подался корпусом к Щукину и шепотом поведал: — У Лады есть любовник. Да, да! Она так прямо и сказала Илье. Представляете, что значит для мужчины узнать про любовника жены? Это грязно, унизительно. Никогда бы не подумал, что Лада на такое способна. Вот по этому поводу он и ругался. Я его таким никогда не видел. Боялся даже оставлять одного, но у меня семья.

— А почему вы боялись оставить его одного?

— В таком состоянии человек может натворить что угодно.

— Например? — «не догадывался» Архип Лукич.

— Да что угодно! Это же садизм — говорить мужу про любовника. Все нормальные люди скрывают, а она… Безобразие! На ревностной почве убивают изменщиц, даже вешаются сами. Как мог, я утешал Илью, говорил, что Лада нарочно так сказала, что просто досадить ему хотела и чтобы он не брал ее слова в голову… Только все было впустую. А тут вдруг узнаю — Илью убили! Представьте мое состояние. Не верится.

— Конфликты у Ильи с Ладой часто были?

— Часты, — с готовностью закивал Лескин, будто постоянно являлся свидетелем конфликтов в семье Табулиных. — Последнее время часты. Как ни приду, Илья после очередной ссоры бесится. И представьте, скандалы первая закатывала Лада. Однажды мне довелось услышать, как она орала на Илью. Как базарная баба! Я бы не перенес такого обращения.

Щукин заулыбался, припомнив «рыбку»-мамонта в дверном проеме и ее «нежное» обращение с мужем. Но речь шла не о Лескине.

— Лада конфликтовала из-за того, что он пил, так?

— Из-за этого тоже. Видите ли, — Лескин заговорил проникновенно и снова подался вперед, — женщины не всегда понимают мужчин, им нужны только деньги. А если у него тонкая артистичная натура, которая не уживается с мещанским бытом, как быть? Тут-то и должна женщина морально поддержать мужа. Этой поддержки от Лады у Ильи никогда не было. И он выпивал… протестуя. Отчасти протестуя, отчасти от безвыходности.

— Понятно. Он, наверное, собирался подать на развод?

— Нет. Илья сказал, что развода ей не даст, а если она будет настаивать, дочь заберет, он все сделает для этого. Говорил, уничтожит ее.

— Правда? — не поверил Щукин, но Лескин быстро-быстро закивал головой, подтверждая слова Ильи. — Чтобы забрать ребенка у женщины, надо привести суду доказательства того, что он обеспечит лучшие условия для проживания и воспитания ребенка, ну и самому иметь безупречную репутацию.

— Ой, точно, — махнул рукой Лескин, покривившись. — Нужно много денег. Это же не секрет, что подобные дела улаживаются в наше время деньгами.

— Что-то я не заметил благосостояния в доме Табулиных.

— Илья просто говорил: «Заберу. Мне теперь это сделать — тьфу».

— Кстати, он не делился с вами своими планами? Например, не хвалился, что скоро заработает приличную сумму, и тогда все вопросы легко будет уладить?

— Было такое. Когда мы вчера выпили, Илья хвастал, что собирается открыть собственное дело, спросил меня, соглашусь ли я вести у него бухгалтерию. Я согласился.

Щукин насторожился, Классик прав: люди гибнут за металл. Последнее время только из-за него и гибнут. Теперь информацию следует выведывать осторожно, дабы не спугнуть Лелика. Следователь взял со стола бумаги, просматривая их и как бы не придавая значения вопросу, произнес:

— Чтобы открыть дело, нужны деньги. Где же он намеревался их достать?

— Не знаю. Честно скажу, я воспринял его слова как обычный треп под рюмочку. Но, может, я не прав. Илья человек образованный…

— Да? — бросил в Лескина ничего не выражающий взгляд Щукин. — И какое же у него образование?

— Высшее. Радиотехническое. Но судьба сложилась не лучшим образом, все эти перемены… Хотя он же молодой… был.

— При вас к нему кто-нибудь приходил?

— Нет. При мне — нет.

— Друзей его знаете?

— Не совсем. Кое-кого по работе…

— А новые друзья у него появились за последние полгода?

— Вроде бы кто-то появился, но я не успел познакомиться. Илья не распространялся на эту тему, лишь вскользь обмолвился. Что именно сказал — не помню. Клянусь, не помню.

— Спасибо. Можете идти.

Лескин сорвался с места, словно забыл дома включенный утюг, у двери бросил: «До свидания», затем умчался, пропустив в кабинет Вадика.

— Архип Лукич, убийство Табулина передали Славке, — доложил опер, плюхнувшись на стул, где только что сидел Лескин.

— Отлично.

— Не радуйтесь. Он лопается от важности, уже помчался опрашивать соседей. Заметьте: с вами даже не поговорил, не посоветовался, а я ему сказал, что нас вызвала жена Табулина, и протокол он читал.

— Не цепляйся за мелочи. Поехали, навестим сторожа, он уже дома. А ты, кажется, прав: похоже, Илья был сообщником основного грабителя.

— Ага! — возрадовался Вадик.

— Ладно, ладно, не задирай нос. Гена где?

— Вы же просили привезти список, какие снотворные препараты отпускают без рецепта, а какие только по рецептам. Он выясняет.

— Ну, Архип Лукич, я вам по гроб обязан, — растроганно говорил сторож. — Считай, спасли меня от смерти. Проходите, садитесь… Чайку выпьете?

— Спасибо, нет. Мы ненадолго. Я вот что хотел спросить у вас… Вы хорошо знакомы с мужем Лады?

— С Ильей? Знаю его.

— Он часто приходил в музей?

— Редко. Я давно его не видел.

— Давно? Ну, и сколько примерно вы его не видели?

— Месяца два… точно не помню.

— А было такое, чтобы вы уходили минут на пять, а Илью оставляли вместо себя?

— Нет. — Заметив сомнение на лице Щукина, сторож задумался, видно, припоминал встречи с Ильей, потом более твердо сказал: — Не было. У нас с ним отношения — здрасте и до свидания. Ну, иногда парой фраз перекидывались о политике.

— Скажите, в ночь ограбления вы были один в музее?

— Один, — ответил сторож. — Два раза обошел музей.

— Может, кто-то из сотрудников задержался, а вас не предупредил?

— Нет, все ключи были на месте. Я их пересчитываю, когда заступаю на дежурство. Сначала от нечего делать пересчитывал, потом по привычке.

— Что ж, у нас все, — поднялся Архип Лукич.

— Точно чайку не выпьете? — вроде бы обиделся сторож.

— В другой раз, — пообещал Щукин.

Сторожей в музее было три. Много времени визиты к ним не заняли, но Щукина ожидало сплошное разочарование: особой дружбы с Ильей, когда он приходил чайку сорокаградусного испить, ни у кого из сторожей не было.

Остальное время Архип Лукич, Вадик и Гена думали. Вначале дело казалось им не таким уж сложным, теперь шаг за шагом надежды на быстрое окончание расследования таяли. Ну, знакомых Ильи они переберут поштучно, только даст ли это результат? И так понятно, что Илья каким-то образом подсыпал сторожу сильнодействующее снотворное, которым пользовался сам, чтобы усилить воздействие алкоголя, или, наоборот, пил, чтобы усилить кайф от препарата. Дальше-то что? Осталось послушать сказания Монтеверио.

Итак, Фомка сбежал, Наташу похитили, Иона остался один… Нет, с зареванной горничной…

1819 год. Лизанька

Теперь Иона полагался лишь на себя да на дуру Анисью. Он продал карету и трех лошадей, купил извозчичью коляску с откидным верхом, запряг в нее четвертую лошадь. Также приобрел простую одежду, а старую — на барский манер — аккуратно сложил и спрятал в сундук. Помимо этих затрат, пришлось купить разрешение на извоз. А затем они съехали с квартиры на постоялый двор. Хлопоты заняли целый день, а утром следующего дня Иона посадил Анисью в коляску и ездил по городу, напоминая девке:

— Получше смотри. Не сметь зевать! Не сметь спать!

— Да прикачало, Иона Потапыч. Зад занемел. И спина. Цельный день в трясучке трясемся. Сколь эдак ездить-та будем?

— Покуда карету не увидишь.

— И чего ж опосля-та будет? — завелась она. — Ну, чего делать-та будешь? Нешто тебе отдадут барышню? Али жалиться в полицию пойдешь? Дык полиция поверит господам, а не тебе, холопу старому. Барышню забрали господа, раз они в карете ездят.

— Молчи, дура. Вон погляди, та аль не та карета?

— Не та! — огрызнулась Анисья. — Кричит он… Ты мне не барин!

И эта краснощекая дура из-под власти управляющего выбивалась! Вот что значит, когда воля дуракам достается. Иона вздыхал, продолжая ездить по улицам. А Москва-то большая, за день не объедешь. Цокают себе копыта, времечко течет, но не вперед для Ионы время текло, а как бы назад, в воспоминания. Что за осень стояла год назад — бархатная! В имении покой, тишина…

Агриппина Юрьевна слушала отчет Ионы, глядя за окно и без внимания. В выцветшем небе уж неяркое солнце посылало на землю последнее тепло, золотилось в осенней листве, окрашенной желто-оранжевым колером. В парке бегала Наташа, взметая ногами опавшие листья, собранные в кучи садовником.

— Пора о замужестве Наталье думать, — вдруг проговорила Агриппина Юрьевна, — а она резвится, точно дитя малое.

— Что ты, матушка, — позволил себе возразить Иона, оторвавшись от бумаг. — Наташе всего-то шестнадцать годочков, рано.

— Меня в ее года и выдали, — вздохнула Агриппина Юрьевна. — Время-то летит незаметно, а ты погляди на Наташку. Проста слишком. Надобно и поступь изменить, и лоску выучиться. Нынче барышни изяществом берут, женихов-то маловато стало.

— У нашей Натальи приданое заменит всякое там изящество, — проворчал Иона. — Ты, Агриппина Юрьевна, видала барышень тех? Одно манерство да жеманство, к тому ж глупы-с. А Наташа весела, здоровием пышет, слово умное умеет сказать.

— То-то и оно, что в свете достоинства Натальи за недостатки сойдут. Летом довелось мне обидные слова о ней услышать. Княгиня Урусова назвала ее «милой крестьяночкой», думала, я не слышу. Клеймо уж поставили: деревенщина.

— От зависти все, — заверил Иона. — Ее сиятельство княгиня пущай к своим дочерям приглядится. Прости господи, обе точно ненастоящие, видом нехороши, тощи, потому и засиделись в девках. А к нашей Наташе уж и сваты приезжали.

— Будет тебе сплетничать, — махнула на него платочком Агриппина Юрьевна, но слова Ионы по душе ей пришлись. — У тебя все?

— Осталась самая малость, — чуть поклонился Иона, барские манеры он неплохо усвоил. — Отдельную запашку, матушка, держу в Рязанской губернии. Из-за границы выписал новейшие средства вспашки, нам это станет…

— Опять траты? — дернулась она. — На что нам отдельная пашня? Чресполосно удобней, крестьяне за своим полем следят и за нашим. Ты никак разорить меня алчешь?

— Напротив, Агриппина Юрьевна, желаю приумножить состояние твое. Я как подглядел у князя Ростопчина на пашни да орудия, а управляющий их сиятельства о доходах как поведал, так у меня руки зачесались все в точности и у нас сладить. Да, траты будут. Так это ж в одном поместье, а потом сама увидишь, сколь выгоден такой раздел. И орудия труда надобно заменить на аглицкие, они не в пример сохе умом человечьим созданы…

— К нам карета едет, — вбежала раскрасневшаяся Наташа.

— Кто ж пожаловал? — поднялась с кресла помещица. — Гостей будто не ждем.

А приехала жена сына с внуком пяти лет. Агриппина Юрьевна распорядилась обед подать, радовалась внуку, только вид невестки ее смущал, отчего-то Лиза невесела.

Сыну три поместья полагалось после смерти отца, три за Наташей остались в приданое, ну а два — за женой до смерти ее. Да, состояние Гордеевых многим покоя не дает, оттого и злятся люди, оттого и оговаривают Наташу, мол, воспитание у нее скверное. Все равно Агриппина Юрьевна партию ей подыщет блестящую. Вон, и сын женился удачно. Лиза и наружностью хороша, и принесла пятьдесят тысяч годового дохода. Не столь уж много по меркам Гордеевых, но графский титул тоже кое-что значит. Исстари род гордеевский служил великим князьям, а титула не выслужил, так и остались столбовыми дворянами. А нынче государь больно щедр, раздает эти самые титулы всяким выскочкам, точно блины на Масленицу. Сын, как и большинство молодых людей, поначалу увлекся военною службой, бился с французом, а после ушел в отставку, сразу женился, перебрался в Петербург и, дабы не скучать, поступил на государственную службу. А что — полдня в присутствии, полдня свободен. Статская служба хоть и не столь почетна, как военная, а все ж сын при деле да на людях, к тому же опасности в ней нет. В общем, живи да в ус не дуй, лишь хозяйство поддерживай. Но Лиза невесела…

Агриппина Юрьевна от души потчевала невестушку лапшой куриной, грибами в сметане, кулебяками с капустой и рыбой, зажаренным гусем. Лиза неохотно пробовала яства, что не ускользнуло от наблюдательной свекрови. После обеда не на отдых разбрелись, а пригласила Агриппина Юрьевна невестку по парку прогуляться. Наташа подхватила племянника и тоже в парк побежала, не слушая просьб уложить Ники спать.

— Пускай гуляют, давно Наташка Никитушку не видала, соскучилась, — сказала Агриппина Юрьевна невестке, неспешно шагая по аллее. За ними, отставая на несколько шагов, шел Иона. — Отчего ты, Лизанька, сумрачная?

— На Наташу гляжу, себя вспомнила… — тихо ответила невестка.

— Погостишь?

— Я ненадолго. Повидаться приехала… — И Лиза замолчала.

Искоса бросив взгляд на невестку, Агриппина Юрьевна заметила, что та вот-вот расплачется, но подгонять и расспрашивать, мол, что тебя тяготит, не стала.

— Жаль. У нас привольно. Как сын мой поживает, здоров ли?

— Не знаю.

Тут уж помещица остановилась, немало изумившись:

— Как это — не знаешь? Ты, чай, жена ему…

— Уж не знаю, жена ли… — И Лиза отвела тусклый взгляд в сторону. — Владимир отвез меня и сына в имение, год живу там… почти не видимся.

— Это ж как понимать?

— Так и понимать, матушка Агриппина Юрьевна, — вымолвила Лиза, потупившись. — В общем, надумала я подать прошение о разводе. Первой приехала вам сказать…

Она опустила низко голову, с ее ресниц срывались слезы, капая под ноги. Лиза не вздрагивала, подавляя рыдания, не всхлипывала — плакала тихо, почти неслышно. Горда потому что. А у помещицы сердце остановилось от такой новости.

— Да ты что говоришь-то?! — выговорила она с трудом. — Какой такой развод? Виданое ли дело — разводиться с законным мужем! Это ж скандал, стыд один! Нет, Лиза, как хочешь, а я твоих слов не слышала.

— А что же мне делать? У Владимира есть женщина.

— Любовница? — брезгливо поморщилась Агриппина Юрьевна и грозно спросила: — Кто такая, откуда взялась?

— Не знаю, я ничего не знаю…

— А раз не знаешь, по какому праву утверждаешь? — обрушила на невестку гнев свекровь. — Ишь, придумала! Володьку оболгали завистники, а она верит им!

— Видела я ее, матушка, сама видела, — сказала Лиза, не обидевшись, что свекровь не приняла ее сторону. — Недавно видела. В Петербурге, в нашем доме живет.

Помещица восприняла сообщение невестки как сплетню, недостойную внимания. Лизе что-то там показалось, она раздула из искры пожар, все это называется — истерики от безделья. Но ни нападать на невестку, ни высказывать свои мысли не торопилась, а отвела Лизу в дом, усадила в кресло, сама села напротив, коротко приказав:

— Рассказывай, как на духу.

…Отправляя Лизу в имение, Владимир оправдался тем, что Ники вреден сырой воздух Петербурга, пока мальчик не подрос и не окреп, ему лучше жить на деревенском просторе, ну, а долг матери — воспитанием его заниматься. Бесспорно, он навещал жену и сына, но… с каждым месяцем все реже и реже. Лиза ждала его, часто садилась на лошадь и ехала к дороге, ведущей в Петербург, потом часами смотрела вдаль. А недавно ее навестила подруга по пансиону. Лиза была ей безмерно рада, ведь в деревне жизнь протекает однообразно. Неделю гостила княгиня Ломова, без умолку трещала о новостях, жалела, что Лиза отрешилась от светской жизни. Подруги и спали в одной постели — все наговориться не могли. Прощаясь у кареты, княгиня взяла Лизу за руки и сказала:

— Все же, Лизанька, жене надобно при муже находиться. Да и отцовское воспитание Ники важней материнского, а то вырастет изнеженным.

— Сыро в городе, особенно сейчас, Ники захворает.

— Да чем же здесь суше, нежели в Петербурге? — удивилась княгиня. — Всего-то несколько верст от города, а дом ваш в городе ничем не отличен от деревенского: те же слуги, тот же уклад, есть парк. Лиза, послушай моего совета, возвращайся к мужу. Поверь, так будет лучше и для тебя, и для Владимира, и для Ники.

Нечто странное прозвучало в тоне княгини, к тому же она позволила себе небольшую бестактность — дала совет ослушаться мужа, сделать ему наперекор и, вообще, будто что-то недоговаривала. Впрочем, во все время пребывания княгини в гостях Лиза замечала за подругой недомолвки и то, как она украдкой наблюдала за ней, а слушала ее рассказы о прелестной деревенской жизни с выражением жалости.

— Ты что-то скрываешь от меня? — спросила Лиза напрямик и тревожно.

— Полно, милая, — смутилась княгиня. — Нечего мне скрывать. Ну, прощай…

— Погоди, — задержала ее Лиза, когда та хотела уже сесть в карету. — Что ты мне не говоришь? Мы же подруги… я чувствую, ты приехала неспроста…

— Хорошо, Лизанька, но тебе неприятно будет услышать, что у Владимира… что он содержит дурную женщину.

— Нет-нет, этого быть не может! — нервно рассмеялась Лиза.

— Ты давно его видела?

Молодая женщина стала припоминать, когда же последний раз муж приезжал…

— Два с половиной месяца назад, — выговорила она.

— Два с половиной! — осуждающе покачала головой княгиня. — Ах, Лиза, Лиза… Ты уже давно должна была подумать, почему Владимир не навещает тебя, чай, не за сто верст живешь. А кому он покупает драгоценности? Я поначалу думала — все это сплетни, но не так давно заказала ювелиру браслет, а когда забирала, встретила Владимира. Он купил аграф и серьги немалой стоимости, мне ювелир сказал. Он подарил тебе эти вещи?

— Не… не успел…

И вдруг Лиза разом почувствовала, что княгиня говорит правду. В конце концов, что тут думать. Владимир не только редко приезжал к жене, но и супружеских обязанностей не выполнял давно, а Лиза мечтала о втором ребенке.

— Не успел, — задумчиво, с сочувствием произнесла княгиня, затем взяла подругу за плечи. — Лиза, что случилось, то случилось. Тебе не следует отчаиваться, рано или поздно мужья начинают вести себя недостойно, а нам, женщинам, приходится смиряться. Потому мой совет: спрячь гордость, поезжай к мужу, выгони эту девку, ведь у тебя все права…

— Где она живет? — очнулась Лиза.

— В свете говорят, он купил дом для нее, а некоторые говорят, что… она живет у вас. Разумеется, он не выезжает с нею в свет, но в театре уже бывал с этой женщиной. Правда, при ней всегда юноша, будто бы ее поклонник, сидели они рядом с ложей Владимира, но все догадались… Господи, Лиза! — Княгиня подхватила ее под спину, так как Лиза пошатнулась, и отвела к скамье. — Посиди, милая. Позвать слуг?

— Не надо.

— Ежели пожелаешь, я останусь…

— Тебя муж ждет, поезжай. Это так… мне уже лучше.

— Храни тебя бог. Послушай меня и возвращайся.

Княгиня уехала, а Лиза сидела на скамье очень долго, не имея сил встать. Как вести себя в таком щекотливом, мягко говоря, положении? У Лизы словно пелена спала с глаз, она припомнила: Владимир очень изменился, стал замкнутым и раздражительным, глаза его блуждали, а едва приехав в усадьбу, он торопился назад, в город. Теперь она связывала все эти изменения с той неизвестной женщиной, которая околдовала мужа. Какая она? Чем она лучше? Не в состоянии более находиться в неведении, Лиза приказала оседлать лошадь, переоделась в амазонку и помчалась в Петербург, не подумав, что одной отправляться в путешествие опасно, особенно в сумеречную пору.

Лиза была прекрасная наездница, и к лошадям она относилась, как к людям, но в тот вечер гнала, безжалостно стегая лошадь. Приехала затемно, когда в туманной дымке скупо тлели фонари. Дворник принял взмыленную лошадь, храпевшую от усталости, а Лиза вошла в дом с черного хода.

— Барыня приехали! — испуганно ахнула ключница, прикрыв ладонью рот.

— Чего испугалась? — снимая перчатки, усмехнулась Лиза, идя мимо кухни, где парили-жарили кухарки. — Где барин?

— Дык… они-с… — замялась ключница.

— Где? Я хочу его видеть.

— Дык… э… в гостиной… кажись… Не желаете чаю… испить?

Господи, а глаза-то вытаращила, словно не барыню, а нечистого увидела. Лиза метнула на ключницу испепеляющий взгляд, ничего не сказала и направилась прямо в гостиную, слыша все отчетливее звуки фортепьяно. Распахнув двери, она замерла на пороге. У рояля сидела золотоволосая молодая девушка в домашнем платье, Владимир слушал ее стоя, положив локоть на темную поверхность инструмента, и столько обожания было в его лице, столько неподдельной любви, что Лиза едва на ногах устояла. Но вот он увидел жену, мигом переменился, выпрямился… Девушка заметила его перемену, оглянулась…

Она была, бесспорно, прекрасна, как богиня утренней зари, и так же свежа. Но красавица ничуть не смутилась, напротив, с едва заметным торжеством смотрела на законную супругу. Лиза оскорбилась до глубины души, однако виду не подала, спросила мужа:

— У тебя гостья?

Тот ни слова не вымолвил, не сумев скрыть растерянности. Лиза прошла в гостиную.

— Ты не представишь нас?

— Это… Нина… — наконец выдавил он. — Моя…

— Содержанка, — не сдержавшись, закончила фразу за него Лиза, хотя сказала это ужасное слово с ничего не значащей интонацией.

Нина резко поднялась, ожидая, что Владимир вступится за нее. Не посмел он вступиться, настала длинная неловкая пауза. Первой не выдержала ее Нина — решительно направилась к дверям, при выходе обернулась… Лиза поежилась от направленного в нее взора — ясные и чистые глаза Нины излучали сияние далеко не божественного происхождения. Впрочем, какое сияние хотела увидеть Лиза в сопернице, отнимающей ее мужа? Но вот Нина ушла, и снова потянулась пауза. Лиза не находила слов, не знала, что делают, что говорят мужьям обманутые женщины, и вообще, не верила, что грязь залезла в ее дом. А Владимир… неизвестно, что он чувствовал, просто малодушно молчал.

— Простите, сударь, я испортила вам вечер и, возможно, ночь, — сухо сказала Лиза и вышла из гостиной.

— Лиза! — кинулся он за нею.

Услышав свое имя, она вдруг сорвалась и побежала сломя голову, боясь, что муж примется убеждать ее, мол, не виноват, а эта девушка — бедная сиротка, которой он дал временный приют, и они просто музицировали. Но самое ужасное — стоило ему сказать что-нибудь в таком роде, Лиза поверила бы. Потому и бежала от мужа, не желая верить ему, ведь, что бы он ни говорил, все будет неправда. Во дворе она кликнула дворника:

— Прошка! Мою лошадь!

— Взмылена лошадь, барыня… — появился тот.

— Так прикажи конюху переседлать другую! Живо!

— Слушаюсь, барыня.

— Лиза, мы должны объясниться, — вылетел из дома Владимир.

— Оставьте меня, я не желаю вас слушать.

Лиза убежала в конюшню, зная, что Владимир не унизится до выяснения отношений при холопах. Вскоре свежая лошадь была готова, конюх Тришка проверил подпруги, а Лиза вскочила в седло прямо в конюшне. Едва она выехала, пригибая голову к шее коня, чтобы не задеть верхнюю перекладину, в этот миг Владимир бросился наперерез, схватил за повод, останавливая:

— Лиза, куда ты на ночь глядя? Я хочу…

Она изо всей силы, на какую была способна, стегнула его плетью. Удар пришелся по голове и лицу, Владимир застонал от боли, согнувшись.

— Не смейте удерживать меня, — процедила Лиза. — Прошение о разводе я подам незамедлительно. Прощайте.

Следующий удар кнута пришелся по крупу лошади. Та взвилась, заржав и едва не сбросив всадницу, затем стремглав понеслась через ворота на улицу.

Агриппина Юрьевна ждала, что Лиза приведет неоспоримые доказательства вины сына, но ничего подобного не последовало. А она, мать, не верила в какие-то надуманные измены, хотя умом понимала, что невестка обижена.

— И все? — осторожно спросила помещица.

— Разве мало?

— Да ты, видать, не знаешь подхода к мужу. Надобно ласки ему больше…

— Разве я не любила его? Что же ему еще нужно? Более я не стану делать никаких подходов. Владимир поступил со мною подло, отправил в деревню и держал, словно монашку, взаперти, а сам… Когда навещал нас с Ники, вел себя так, будто это я ему изменила. И не за наукой я приехала — как вернуть мужа, а проститься. И вообще… боюсь я…

— Боишься? Чего?

— Сама не знаю. Только сердце вдруг без причины как зайдется, словно беду предрекает. Хм, — усмехнулась Лиза. — Может быть, оттого, что я часто вспоминаю… Нину? Нехорошо она на меня смотрела, будто это я вторглась в ее дом, а не она в мой, будто я отнимаю у ней мужа, а не она у меня. Когда я увидела ее, то поняла, что она сильнее меня, ее я и боюсь.

— А говоришь, без причины. Ты покуда не торопись, Лизанька, так бывает… ну, мужья немного… а потом к жене возвращаются и в ногах ее валяются. Так и Владимир одумается, вот посмотришь.

— Не отговаривайте, этот вопрос решен.

Через окно было видно, как в парке Ники с Наташей играют в догонялки, весело хохоча. Агриппина Юрьевна приняла решение:

— Завтра же я еду в Петербург. Иона!

— Слушаю, барыня, — подошел тот.

— Приготовь все необходимое, поедешь со мной.

На следующее утро двумя каретами выехали из поместья. Это и было началом бедствий, постигших впоследствии семью Гордеевых. Впрочем, неверно. Уже тогда никто не смог бы остановить камень, покатившийся с горы, уже тогда было поздно что-либо изменить, но Агриппина Юрьевна не знала этого. Не знала и того, что развод покажется ей мелочью по сравнению с грядущими событиями.

До Петербурга дорога предстояла длинная, поразмыслить над сложившимся положением времени было достаточно. На протяжении всего пути Агриппина Юрьевна думала, но так и не придумала, что скажет сыну, как его убедить просить прощения у Лизы. Ее брала досада на себя, как-никак — сын в опасности. Хоть и не редким явлением стали разводы, а скандалы, связанные с ними, постыдны. Да и вторую сторону, то есть Володю, прежде не мешало бы послушать, нехорошо заранее во всем винить только его. Что ни говори, а материнское сердце искало оправдания сыну и одновременно негодовало, ведь Владимира никто не неволил жениться на Лизе, сам выбрал ее. Так что же теперь происходит? А внук? Ему-то как объяснить развод родителей? И так всю дорогу — противоречия, сомнения, поиск выхода.

Лиза отказалась встречаться с мужем. Попрощавшись со свекровью, она поехала в поместье, и Агриппине Юрьевне пришлось отправиться одной. «А так было бы славно, если бы Лиза стояла живым укором перед Владимиром», — вздыхала про себя помещица.

— Как же раньше без разводов обходились? — вырвалось у нее вслух. — Ну, случалось, мужья шалили на стороне. Думаешь, я не знаю, как мой Иван холопок на сеновале валил? Я же их потом замуж отдавала. А любил-то он меня.

— Э, матушка, — раскачиваясь в такт, сонно проговорил Иона, — раньше-то и вода в реке чище была, и ноги шибче бегали, и звезды ярче горели. Все и в природе меняется, а тут люди. Вона сколь нового! Ранее баба завсегда бабой оставалась, хоть дворянка, хоть холопка, а нынче, извините-с, женский состав много воли получил, бунтует.

— Твоя правда, — согласилась она. — Лиза вон чего удумала — развод… Ох, слово какое-то бесовское! Господи, как же мне-то быть? Ну, приедем, а Владимира вдруг нету дома. Войду я, и ненароком встретится та бесстыжая девица! Как поступать?

— Мимо пройти, будто и нет ее, — посоветовал Иона.

— Кабы бы смогла, то прошла бы, — сжала кулачки Агриппина Юрьевна и ударила себя по коленям. — Боюсь, не смогу. Общество живет по неписаным законам, внушаемым с детства. Мать и отец учат, что да как надо делать в таком-то и таком случае. Но подобного случая я не припомню. При живой жене никто не смел привести в свой дом грязную девку, и уж тем более ни одна мать не встречалась с этими женщинами. Даже в книгах такого не прописано! И примеров поведения, не роняющих дворянского достоинства от общения с падшей женщиной, у меня не находится, а сама ничего придумать не могу.

— Да что ты, матушка, заранее-то тревожишься? — недоумевал Иона. — Как будет, так и будет, бог подскажет, чего тебе делать.

— Бог об этом прямо говорит: прелюбодеяние! — повысила голос она, будто Иона спорил с ней. — И бог мне уже подсказал, что делать: выгнать мерзавку вон с позором.

— Что ж тебе мешает? — удивился он.

— Сын! — потухла помещица. — Сын мешает. Володька не мог так подло поступить с женой и Ники, запятнать честь фамилии. Но и Лиза, кажется, не врет. Ежели Владимир привел постороннюю женщину в дом… он отрезал от себя всех, и меня в том числе.

Прибыв в Петербург к вечеру, подъехали к модному особняку с красивым фронтоном, на котором барельеф изображал сцены из античной жизни. Окна были освещены, разбитый парк вокруг пустовал. Помещица велела Ионе следовать за нею.

— Их сиятельство хворают и не принимают, — сказал высокий лакей, вышедший на трезвон колокольчика.

— А ты доложи, что… — начала было Агриппина Юрьевна, но лакей (видать, из новых слуг сына, потому что она ни разу не видела его) посмел перебить:

— Их сиятельство не велели докладывать, хочь государь пожалуют.

Ух, как Агриппина Юрьевна разозлилась! Она всегда брала с собой тонкую трость, но опиралась на нее редко, только когда колено болело (однажды помещица упала с кручи у реки, ушиблась, и с тех пор на погоду колено выкручивало). Агриппина Юрьевна ловко подбросила трость в воздух, поймав ее где-то на середине, кончик воткнула под подбородок лакею и подступила к нему. Тот лишь замер, а она, с удовольствием давя снизу тростью в подбородок, процедила:

— Кто ж это, холопская твоя рожа, обучил тебя прескверным манерам? Ты это кому говоришь? Матери хозяина?! — И тростью побольней ткнула.

— М-м-м… — застонал лакей. — Прошу покорнейше простить… пойду доложу…

— Я без докладу твоего войду, — усмехнулась она. — Иона, освободи дорогу.

Едва она отошла, Иона тут же занял ее место, и не успел лакей опомниться, как управляющий заехал ему в харю кулаком, аккурат, в самый нос. Это с виду Иона старик седовласый, а силы в нем много осталось. Лакей упал, освободив парадный вход, Агриппина Юрьевна с Ионой вошли в дом. В прихожей никого не оказалось, принять верхнюю одежду было некому. Помещица взяла со столика колокольчик и позвонила. Примчалась девушка в крестьянском платье. Завидев гостей, ойкнула, схватилась за щеки руками и… умчалась.

— А нам, видать, не рады, — хмуро проговорила Агриппина Юрьевна, не понимая, что за порядки установились в доме сына.

В это время выплыла из боковых дверей (куда убежала холопка) ключница со сладкой улыбкой на устах и выражением поддельного счастья на полном лице.

— Барыня! — всплеснула руками. — Не предупреждены мы, оттого не ждали гостью дорогую. Пожалуйте в голубую гостиную, с дороги чайку испить…

— Где Владимир Иванович? — строго спросила Агриппина Юрьевна, развязывая шнурки на пальто, ленты на капоре.

— Спят оне-с, — живо сказала ключница, принимая пальто и капор. Видимо, в это время вошел и лакей, неучтиво встретивший мать графа, потому что ключница глаза расширила от удивления — рожа-то у лакея была разбита.

— Спит?! — поразилась помещица. — А не рано ли он спать улегся?

— Ни боже мой! — заверила ее ключница, после чего со злобной миной протянула лакею пальто и капор. Но когда вновь обратила взор на барыню, личико ее стало сахарное. — Хворают их сиятельство, оттого в постели и лежат уж который день. Вы проходите, ваша милость, а я побегу поглядеть, может, оне-с и не спят вовсе…

— Стой! — приказала помещица, догадываясь, что не посмотреть на хозяина побежит бабенка, а предупредить о нежданном визите. И направилась к широкой лестнице, ведущей наверх. — Сама погляжу. Кстати, где невестка моя Лиза? У постели сына?

— Нет-с, — семенила за ней ключница, при том говорила слишком громко. — Оне-с в деревню уехали с маленьким графчиком. Вы, матушка барыня, с дороги-то утомились…

— Чего ты кричишь, будто режут тебя? — усмехнулась помещица, догадавшись, что в доме ей не найти союзников. — Я не глухая, а ты криками своими испугаешь сына, коль он спит. Иди распорядись, чтоб подали обед.

Последнюю фразу она сказала почти у спальни, ключница не посмела идти за ней, тем временем Агриппина Юрьевна подошла к дверям и постучала. На первый стук никто не ответил, но какая-то возня донеслась до ее слуха из комнаты, на второй стук Владимир крикнул: «Кто?»

— Я, друг мой, матушка твоя.

Агриппина Юрьевна, не имея более терпения ждать, отворила двери. Ей казалось, что содержанку сына она застанет прямо в спальне, и руки у нее прямо-таки чесались отхлестать мерзавку по щекам. С тем и вошла помещица Гордеева в спальню, но… девицы не обнаружила. Очевидно, она выскользнула в другую дверь, а там есть еще дверь, ведущая в смежную комнату, а там еще… в этом доме слишком много ненужных комнат. Наметанный взор помещицы мигом приметил, что вторая подушка смята… впрочем, это еще не преступление. Но на полу у кровати лежала деталь женской одежды — белый чулок. Так вот как болеет сынок — прелюбодействует открыто средь бела дня, а слуги знают обо всем. Бежать вслед за бесстыжей девкой — значит сразу поссориться с сыном, а это не входило в планы матери. Агриппина Юрьевна намеревалась помирить его с Лизой любыми средствами, следовательно, надо было быть сдержанной и хитрой. Потому она не подала виду, что ее оскорбил чулок, а присела на край кровати и положила на лоб сына ладонь:

— Жару нет?

— Нет, матушка, — мотнул он головой, сбрасывая ее руку. — Как доехали?

Владимир — ему тридцать пять, он мужчина приятной наружности, но не более того, — матери будто бы и не рад был. Агриппина Юрьевна заметила, что он бледен, уходил от прямого взгляда, и словно что-то тяготит его. Лоб и щеку сына пересекала желто-синяя полоса. Это и было подтверждением рассказа Лизы — сильно она ударила его хлыстом, как глаз не выстегнула? Видно, оттого и сказался больным Владимир — стыдно на службу ходить. Но и еще было в нем нечто незнакомое, безвольное, нервозное, словно он воздвиг между матерью и собой невидимую стену. Агриппина Юрьевна поняла, что сейчас к нему не пробиться, заботливо поправила подушки и сказала:

— Я побуду здесь до твоего выздоровления…

— Из-за меня задерживаться не стоит, — не смея смотреть матери в лицо, проговорил он. — Я же знаю, как вы не любите Петербург и Москву, болеете неделями после поездок.

— Пустое, обычные капризы старой женщины, — улыбнулась она, оценив, с каким усердием сын выпроваживал ее. — Не отговаривай, все одно останусь. С лицом-то что?

— С лошади упал, — нахмурился тот, трогая щеку пальцами.

— Падают всегда неудачно, лишь бы не насмерть, — с намеком сказала она. — А то, случается, падают вовсе незаметно, но при том шею ломают. Может, за Лизой послать?

— Не стоит попусту ее тревожить, — сказал Владимир, так и не поднимая на мать глаз.

«Значит, стыд все же не потерял, значит, есть надежда», — подумала Агриппина Юрьевна.

— Ну, как знаешь. Пойду распоряжусь, чтобы комнаты нам приготовили. А ты отдыхай, коли болен.

Она выразительно посмотрела на дверь, ведущую в смежную комнату, и вышла из спальни. Суетливо вела себя дворня, прислуживая за столом, это даже Иона заметил, высказав после застолья мнение, что вся прислуга словно исподволь за ними наблюдала и будто чего-то боится. Странным то и Агриппине Юрьевне показалось, но она велела Ионе не обращать внимание, так оно лучше.

— Прошу покорнейше меня простить, барыня, — подплыла ключница. — Да только дельце одно уладить надобно. Иону… куды определить? В людскую?

— Во-первых, он тебе не Иона, а Иона Потапыч, потому как старше тебя, почитай, вдвое, — сказала Агриппина Юрьевна, которую ключница Улита нестерпимо раздражала. — Во-вторых, он мой управляющий, а управляющему негоже в людской ночевать. Комнату ему определи и желательно рядом с моей, поняла?

— Что ж тут не понять, — опустила глаза долу Улита, показывая видом, что не только приказ поняла, но и что отношения между барыней и управляющим для нее не тайна. — Все исполним, как вы того желаете.

— Ступай, — презрительно бросила Агриппина Юрьевна, отвернувшись от скользкой бабенки, а Ионе шепнула: — Ты вели Фомке карету держать за оградой, и сам с ним будь. Чую, едва мы уляжемся, тотчас шевеление начнется. Ежели увидишь, как кто-нибудь из дома выйдет, то поезжай следом.

Ночь пришла рано, а к девяти часам дом вовсе стих. Помещица не раздевалась, но свечи у себя потушила, а дверь чуточку приоткрыла. Придвинув к щели кресло, села в него и прислушивалась к звукам в коридоре. Комнату она намеренно выбрала ближе к спальне сына, предполагая, что это самое «шевеление» пойдет оттуда. Час просидела, встала размять ноги и спину… и вдруг услышала прерывающийся шепот Владимира:

— Это ненадолго. Умоляю тебя, не сердись.

Агриппина Юрьевна прильнула к щели, высматривая в ночном коридоре фигуры: одну — сына, вторую — бесстыжей разлучницы, которая, как воровка, пряталась от ее глаз.

— Оставьте меня, — послышался глубокий грудной голос. Женский. И тон голоса был повелительный. — Я вам не девка какая-нибудь, чтобы меня прятать! Да как вы смеете так со мной обращаться? Почему я должна прятаться?

— Нина! — шикнул он явно сквозь стиснутые зубы. — Это моя мать. Твое присутствие здесь оскорбительно для нее…

— Да какая разница, кто приехал в ваш дом, ежели мне при этом следует бежать?! — возмущалась Нина. — Разве меня это не оскорбляет?

Агриппина Юрьевна, приставив глаз к щели, то вниз сползала, то вверх поднималась, но в потемках не разглядела Нину. Видела только светлый балахон, наверняка пальто-каррик до полу, да шляпку. Неотчетлива была и фигура сына, хотя по белому пятну (одет он был в белую рубашку) можно определить, что Владимир всячески удерживал Нину, то есть обнимал. Это возмутительно — женатый человек обнимал чужую женщину! Распутники! Но помещица не выскочила к ним и вдруг вздрогнула от звука пощечины, а следом раздался злой шепот сына:

— Не забывайся, ты моя собственность.

«Крепостная?!» — ужаснулась Агриппина Юрьевна. Да где ж это видано, чтобы холопка власть эдакую имела над барином?! Как смеет она в подобном тоне разговаривать?! Ну и как в этой ситуации поступать? «Терпение, только терпение», — уговаривала себя помещица, хотя терпение ее было уже на исходе.

— Я?! Собственность?! — прошипела в ответ Нина. — Вы сумасшедший. Вы варвар, только варвары бьют женщин! И запомните: я принадлежу самой себе, а не вам или кому-либо. И то, что я еще здесь, лишь доказывает, что этого хотела я. Надеюсь, вам понятно?

— Нина! — буквально простонал Владимир. — Прошу тебя дать мне время… немного… и все образуется…

— Вы всякий раз это мне твердите! — огрызнулась она.

И вдруг сдавленно взвизгнула… Два пятна слились, а что они там делали, Агриппине Юрьевне было неясно. Она не рисковала шире открыть дверь, боялась обнаружить себя. Минуту спустя догадалась, что ее сын целует эту ужасную женщину, а она вырывается и шипит, как змея подколодная. Кошмар!

— Экипаж подан, Владимир Иванович, — послышался тихий слабый голос. Мужской голос, точнее — юношеский, слегка надрывный.

— Вы приставили Поля шпионить за мной? — окрысилась Нина.

— Не шпионить, а сопровождать, — поправил ее Владимир.

«Поль? — припоминала Агриппина Юрьевна. — Неужто тот мальчик, которого Володя привез из похода? Без роду-племени, едва помнил имя свое, при крещении получил имя Павел…» Вскоре воцарилась тишина. Агриппина Юрьевна разделась и легла в постель, укрывшись одеялом до носа. Сон не шел. Беспокоило, что Владимир привязан к этой Нине. Да, привязан, по-другому не скажешь. Но как он посмел дойти до полной открытости? Неужто страсть в нем возобладала над разумом? Неужели он так слаб, что не способен противостоять грязной девке? Не может такого быть!

— Барыня! — шепотом звал Иона, просунув голову в дверную щель.

— Ты, Иона? — приподнялась она на локте. — Заходи.

Тот скользнул в комнату и приступил к докладу:

— Некую барышню вывел отсюда юноша да повез тут неподалеку. Дом из двух этажей, хороший дом, туда вошли она и юноша.

— Ступай спать.

Агриппина Юрьевна, считай, полдня просидела в карете напротив того самого дома, куда Поль привез Нину. Зачем? Поглядеть на нее была охота. Заодно она советовалась с Ионой, как разузнать о ней побольше и у кого.

— У дворни выведай, — советовала она. — Мне неловко, а ты…

— Судя по всему, Агриппина Юрьевна, не скажут они ничего, — ответил Иона. — То ли запуганы, то ли преданы Владимиру Ивановичу, но от меня, как черт от ладана, бегут.

— А ты подкупи. Хочу все знать об этой женщине. Кто она, откуда, чем сына моего завлекла. Думаю, хитра она. Да только я хитрее!

— Постараюсь, матушка, — пообещал управляющий. — Гляди, кажись, она…

Из парадного вышла невысокая молодая женщина, за нею следовал юноша. Да, это Поль, или Павел, которого Владимир подобрал мальчишкой во Франции и сделал своим воспитанником. Павел был ужасно худ и бледен до желтизны, утомленный вид подчеркивала редкая короткая бороденка рыжего цвета. Наверняка его нутро точила болезнь. Одет он был по-господски изысканно — в сюртук до колен, светлые панталоны, на голове его красовался цилиндр в тон одежде. Смотрелся Павел в своем одеянии нелепо, будто стеснялся и не умел носить барскую одежду. Крепостным он не был, напротив, пользовался свободой, и Владимир гордился им, так как Павел превосходно рисовал. Собственно, все эти подробности помещица вспомнила только сейчас.

Девушка была разодета, как царица, ступала величественно, сверкая драгоценностями. Присмотревшись, Агриппина Юрьевна не могла не отметить, что девица эта весьма хороша собою. Но ведь Лиза не хуже! Пожалуй, даже лучше, ибо красота в отдельности не что иное, как картинка без ответа. В невестке присутствует, помимо внешней привлекательности, дух непорочности, преданность и душа, способная искренно любить. Нина же, по всему видно, любит саму себя и только. Вон как ступает важно, а, по сути, кто она есть? Порочная и продажная девка, содержанка. Говорят, мужчин притягивают порочные женщины. Однако так увлечься, чтобы и семью забыть… странно.

— Хороша, чертовка, ничего не скажешь, — вырвалось у Агриппины Юрьевны. — Каким же образом оторвать от нее Володьку?

Тем временем к ступеням подъехала роскошная карета, Павел открыл дверцу перед Ниной, она вошла в карету, подобрав юбки, он запрыгнул следом. Агриппина Юрьевна не отдала приказа следовать за каретой, сидела несколько минут в задумчивости.

— А знаешь, Иона… — наконец сказала она. — Денег не жалей, но все-таки вызнай у дворни, кто она такая.

— Слушаюсь, барыня. А долго пробудем в городе?

— Сколь потребуется. Сын гибнет, разве тебе то не видно? — И Агриппина Юрьевна приказала ехать домой.

Сын был уж на ногах. Он заверил мать, будто чувствует себя превосходно, что прозвучало как намек: мол, пора тебе, маменька, выметаться. И на этот раз Агриппина Юрьевна сделалась глухой, хотя внутри у нее все клокотало от обиды. Открыто прогнать мать сын не осмелился, а ночью Владимир выскользнул из дома и отправился к Нине, о чем доложил Иона. Пробыл у нее недолго, вышел расстроенный, вернулся в коляске домой.

Ничего не понимала Агриппина Юрьевна, бушевала у себя в комнате. А что поделать могла? Неделю прожила она в доме сына, каждую ночь он тайком отправлялся к любовнице. За это время Иона добыл о ней немного сведений.

Кто такая эта Нина и откуда взялась — вообще никто не знал, будто бы привез ее барин, и все, а перед этим жену с сыном увез в поместье. Но когда Иона расспрашивал, какая она, Нина, люди тушевались, мямлили что-то невпопад. Не помогали даже деньги. Значит, слуги боялись барского гнева. Не просто боялись, а страшно боялись, раз и денег не брали, хотя Иона не скупился. Это поразило Агриппину Юрьевну. Сына отличала редкая терпимость, он никогда не был жестоким… Но, может, переменился?

Жизнь в доме замерла. Словно натянулась некая тетива, готовая вот-вот лопнуть, а причин помещица Гордеева не знала, просто нутром чувствовала — что-то здесь не так. Ну и самое неприятное — сын всячески избегал контактов с матерью, почти не разговаривал за столом и вечно куда-то торопился. В конце концов, материнское сердце смирилось, приняло страсть сына, решив, что время расставит все на свои места, нужно только набраться терпения, ибо ясно видно: Владимир пока не изменит отношения к своей девке. А Лиза… пусть уж либо терпит и ждет, либо… Ох, не дай бог, подаст-таки прошение, нет! Терпение и умение ждать — вот залог успеха всего дела по возвращению Владимира в лоно семьи. Агриппина Юрьевна решила заехать к невестке в поместье и объявить о своем решении, а потом домой отправиться.

— Володенька, я лишь об одном прошу, — погладила она сына по волосам, когда он, прощаясь, склонился поцеловать ее руку. — Остынь, голубчик.

— О чем вы, матушка? — поднял он голову и посмотрел в глаза матери, при том нисколько не смущаясь.

— Полагаю, догадываешься, — вздохнула она. — Ну, прощай, долго не свидимся. Впереди зима, а зимой я не выезжаю из поместья.

Ни словом не упомянула Лизу, внука, будто их и нет вовсе, села в карету и помчалась к невестке, обдумывая, в каких выражениях скажет ей жестокости. Она должна понять, сама мать, и Лиза в свое время будет всегда на стороне Ники.

Лиза будто ждала свекровь — встретила карету у развилки верхом, проводила до усадьбы. За столом она была любезна, услужлива, но в глазах ее застыл немой вопрос вперемешку со страхом. Очевидно, она предполагала, что приехала мать мужа с дурными вестями. У помещицы долго язык не поворачивался сказать невестке правду, а куда деваться?

— Вижу, Лизанька, ждешь от меня вестей, а я не могу утешить тебя, — призналась наконец она. — Прими совет, коль посчитаешь уместным: обожди маленько. Все проходит, так в Писании сказано. Пройдет и у Владимира его увлечение, вернется он к тебе.

— Вы видели ее, — опустив голову, прошептала Лиза.

— Пряталась от меня, но видала ее, видала, — призналась Агриппина Юрьевна. — Кукла разряженная. Такая ненадолго притянет, быстро наскучит.

— Уж год прошел, не довольно ли?

— А хоть и два, — мягко уговаривала Агриппина Юрьевна, взяв невестку за руку. Ей показалось, Лиза склонялась последовать советам свекрови. — Победит жена терпеливая, а не полюбовница сварливая. Слыхала я в день приезда, как она ссорилась с Владимиром, мужчины не терпят скандалов, верь мне, а они, видать, не впервой ссорились. Да и ты, Лизанька, не выиграешь, разведясь с Владимиром, пятно-то на тебя ляжет. Общество прощает мужчин, а не женщин, именно женщину во всем виновной считают.

На ресницах Лизаньки дрожали капли слез, и наконец они, словно чего-то испугавшись, быстро-быстро закапали. Понимала помещица обиду невестки, но лишь поддержать в ней надежду могла, не более. Вдруг ночную тишину разрезал вой.

— Собака воет, — вымолвила Лизанька, не поднимая головы. — Всю неделю воет. То ли чужого чует, то ли беду…

— Да кто ж сюда забредет? — успокоила ее свекровь. — До Петербурга рукой подать, сворачивать с дороги никто не станет.

— Мне чудится, не путник это бродит, — сказала Лиза, слушая повторный вой. — Человек с дурными помыслами, оттого и собака воет, чует его.

— Бог с тобой, Лиза, — усмехнулась Агриппина Юрьевна. — Сказки то все бабкины и суеверие. Собака на привязи, ей погулять охота, вот и воет. Ты что решила, Лиза?

— Завтра скажу, завтра, — пробормотала она, слушая собачий вой — протяжный и долгий, с подвываниями и тревожными нотами.

— Где Лизавета Петровна? — спросила за завтраком помещица у прислуги.

— Они с утра ускакали, — пожала плечами девица. — Их сиятельство часто не завтракают, а на лошади прогулки делают.

— Ну, Иона, сегодня уж погостим, а завтра домой поедем, — мечтательно сказала помещица. — Скучаю я по Наташке, да и дома-то лучше, нежели в гостях, не так ли?

— Твоя правда, матушка, — согласился Иона, уплетая пироги. — Дел-то у меня скопилось… уж не знал, как тебя уговорить домой ехать.

— Пойду пройдусь, — встала из-за стола Агриппина Юрьевна.

Октябрь очаровывал, а такое редко случалось. Обычно с ранней осени все дожди да дожди льют, лишний раз из усадьбы носу не высунешь, а в этом году сухо, солнечно и светло. Агриппина Юрьевна бродила по парку, похожему на лес, и думала, с чем приедет Лиза с прогулки. Да с чем же! Со смирением. Родня Лизы поедом ее заест, когда она объявит о своем решении развестись с законным мужем. Пусть уж поскачет верхом, подумает и одумается. Из дому выбежал внук, ринулся к бабушке, которая поймала его и, весело смеясь, закружила мальчика, помолодев лет на двадцать…

Лиза не вернулась и к обеду. Агриппина Юрьевна разволновалась, но дворня сказала, что барыня почти всегда, садясь на лошадь, забывает о времени, приезжает поздно. В общем-то успокоили, а сердце постукивало тревожно. Но когда уж и сумерки подступили, помещица велела снарядить людей и отправила их на поиски невестки, тут уж не помогли никакие уговоры. Агриппина Юрьевна нервно ходила по гостиной, поглядывая за окно, а там все быстро погружалось в темноту, будто дом и окрестности стремительно опускались в колодец. С темнотой и сердце сжималось сильней и сильней, поделиться тревогами не с кем, Иона ушел с холопами искать Лизу. Что, если… Агриппина Юрьевна перекрестилась несколько раз, отгоняя от себя тягостные мысли, взглянула за окно — совсем там черно стало.

Прошел еще один томительный час. Наконец заметались огни, помещица бросилась на двор, накинув шаль. Иона прискакал к крыльцу, спрыгнул с лошади:

— Крепись, Агриппина Юрьевна, невестка твоя с лошади упала. Нашли мы ее без памяти, пролежала долго.

— Жива? — чуть ли не закричала Агриппина Юрьевна.

— Покуда жива, — вздохнул Иона и махнул безнадежно рукой.

В это время Лизу сняли с повозки четверо мужиков, понесли в дом. Агриппина Юрьевна лишь заметила, что голова ее в крови.

— Пошлите за доктором! — приказала она, следуя за невесткой.

Лизу раздели, уложили на кровать, вскоре привезли доктора, живущего по соседству. Осмотрев молодую женщину, он выложил приговор:

— Не жилица. Ушиблась позвонками, головой. Странно, что на месте не скончалась. А ведь наездница Лизавета Петровна изумительная.

Агриппина Юрьевна, сдерживая слезы, подумала, что Лиза намеренно гнала лошадь, чтобы та ее сбросила. Выходит, сама покончить с жизнью надумала, да только сейчас винила помещица себя. Почему не обманула невестку? Разве трудно было сказать: Владимир плакал, намерен бросить девку бесстыжую, стыдится приехать к жене… Поверила бы она?

— Уходи! Не смей! Помогите! — металась в бреду Лиза.

— Лизанька, это я, — склонялась над ней помещица.

— Спасите! Умоляю вас… Не надо! — кричала Лиза.

Агриппина Юрьевна гладила ее руку, целовала в лоб и приговаривала, что здесь нечего бояться. А на рассвете Лизанька отдала богу душу, так и не придя в себя.

Решено было похоронить ее в поместье. Известили знакомых и родственников, и через два дня съехались все. Владимир тоже прискакал верхом — лица на нем не было. Лизанька лежала в гробу всего-то бледная — казалось, приболела и спит. Когда несчастную отпевали, Иона дернул Агриппину Юрьевну за рукав. Она оглянулась, управляющий подал знак рукой и мотнул головой, приглашая выйти. Помещица тихонько выскользнула из залы, где пахло ладаном и свечами, аккуратно прикрыла за собой створки дверей.

— Идем, барыня, в конюшню, — позвал Иона. — Дело есть.

— Другого времени не нашел? — разгневалась помещица.

— Идем-идем, — настаивал тот.

Вид при том у Ионы был таинственный, серьезный и печальный. Заинтригованная Агриппина Юрьевна последовала за ним, а в конюшне их поджидал кузнец Ерофей, невысокий и коренастый мужик с бородищей до пояса. Помещица с удивлением остановилась у входа в конюшню, но кузнец пригласил ее подойти ближе. Едва она выполнила его просьбу, он протянул ей подкову. Растерянно взяла Агриппина Юрьевна ее в руки, подняла глаза с вопросом на кузнеца, и тот сказал:

— Подкову эту Лизавета Петровна в руке держала, когда ее нашли.

— Ну и что? — не понимала помещица.

— Мы поначалу думали, что подпруга лопнула, седло-то и упало, — сказал кузнец и подвел помещицу к стойлу, где стояла великолепная ездовая лошадь, любимица Лизы. Затем взял седло, лежавшее на полу, поставил его на угол ограждения и указал на ремни: — Ремни-то, барыня, подрезаны. Глядите. Ровнехонько подрезаны, оттого и не удержали седло с наездницей.

— Ты хочешь сказать, кто-то намеренно… — задохнулась Агриппина Юрьевна и не смогла высказать ужаснейшее подозрение.

— Ага, — кивнул кузнец. — И вот вам еще доказательство. Глядите на круп лошади. Ранку видите? Кровь запеклась…

— Вижу, — взялась за грудь Агриппина Юрьевна. — И что?

— Шилом в круп ткнули, кобыла и взбесилась. Лизавета Петровна удержалась бы в седле, шибко хорошо она управляла лошадьми, однажды усмирила необъезженную кобылу. Усидела бы, клянусь, ежели бы подпруги не подрезали.

— Боже мой… — схватилась за голову Агриппина Юрьевна. — Значит, кто-то в усадьбе… Кого-то подкупили? Боже… кто же это?

— Не думайте, Агриппина Юрьевна, — говорил кузнец, — будто кто-то из наших на подлость сподобился. Я справлялся у конюха, он подпруги самолично затягивал перед выездом Лизаветы Петровны. Божится, что целехоньки они были. На прогулке к барыне нашей кто-то подошел и ножом подпруги разрезал. Лизавета Петровна боком сидели, а ремни подрезали с другой стороны, со спины ее. Вот только как же она не заметила?.. Опосля уж шило в круп воткнули, лошадь и вздыбилась, сбросила барыню вместе с седлом.

— Но… если не из дворни, то… кто? — мучилась вопросом Агриппина Юрьевна.

— Ты, матушка, мужества наберись, — тронул ее за локоть Иона. Она с ужасом посмотрела в его сторону, а он перешел на шепот: — Подковку, что у Лизаветы Петровны в ручке была, Ерофей ковал собственноручно…

— И что? — напряглась она, догадавшись, что кузнец знает, кто подстроил Лизино падение.

— А таперя глядите… — Кузнец подвел помещицу к другому стойлу, где стояла великолепная гнедая, с выгнутой длинной шеей, стройная — мышцы под шкурой так и ходили, так и перекатывались, словно лошади не стоялось на месте. Кузнец поднял заднюю ногу, копыто которой было подбито новехонькой подковой. — Вот здеся и сидела подковка, я сам ее подбивал. Поглядите, барыня, на остатних трех копытах подковы точь-в-точь такие ж, как та, что вы держите. А на ентом копыте другая подковка.

— Чья это лошадь?

— Ты только не волнуйся, матушка! — вдруг замахал на нее руками Иона.

— Чья лошадь? — вскрикнула она, уже догадываясь — чья…

Заметив сразу две кареты в вечерних сумерках, Иона обернулся:

— Анисья! Вон погляди: две кареты едут. Узнаешь?

— Не-а, — зевнув, ответила девка. — Не енти кареты барышню Наталью Ивановну увезли. Иона Потапыч, мочи нет, поехали домой, а? Исть так хочется!

И он устал целыми днями ездить, но другим путем не найти барышню, кроме как по карете, что увезла ее. Иона развернул коляску…

Наши дни, утро

Вадик, скрестив руки на груди, оперся плечом о стену, не вмешивался в разговор. Щукин уставился на Славу, следственную «зелень», как на НЛО, слушая бред, который тот нес:

— Отсюда у меня возникла версия: Лада, обеспечив себе и этому… как его… — он заглянул в блокнот, — Дмитрию Орлову хлипкое алиби, подготовила убийство мужа.

— Что ты говоришь! — изобразил Щукин неподдельное удивление. — Только я не понял — на основании чего у тебя такая версия возникла?

Узнав, что Ладу задержали, Щукин смотался к ней на работу, где потрясенные сотрудники музея изложили в лицах, что происходило утром. Мало кто остался равнодушным к факту задержания коллеги. Полной неожиданностью для музейщиков явилась странная смерть Ильи, а тут еще и Ладу арестовали! Почему-то наш народ не признает слова «задержали», ему родней «арестовали». Его наперебой умоляли помочь Ладе — Щукин еле вырвался и помчался в прокуратуру. Теперь Архип Лукич хотел услышать от юного дарования, практически ничего не понимающего в следствии, но так легко надевшего наручники на женщину, с какого потолка он взял свои подозрения.

— Мы задержали ее на основании сведений, полученных от соседки, — ответил Слава. — Она сообщила, что Лада последнее время ссорилась с мужем, не ночевала дома. У супругов Табулиных заходила речь и о разводе, а главным камнем преткновения была квартира, которую ни поделить, ни разменять, чтобы не ущемить интересы всех членов семьи, невозможно. Вы считаете, квартира недостаточный мотив?

— Значит, на основании сплетен ты, Слава, испортил репутацию молодой женщине? — Щукин уже с трудом держался на уровне невозмутимого старшего товарища по службе.

— Не только, — с вызовом сказал тот, достал листок и положил перед Щукиным. — Вот, пожалуйста. Смотрите, что ваша Лада скрыла от следствия в момент осмотра места преступления. Это мы нашли при обыске в гостинице, где она сняла номер.

Архип Лукич подался корпусом к столу и, не беря в руки записку, прочел: «Лада, ты так со мной, да? Пожалеешь, но будет поздно. Илья».

— Это лишь может доказывать, — процедил Щукин, — что он сам убил себя.

— А Натан Ефимович утверждает, что Табулина зарезали, — возразил с толикой торжества в голосе Слава. — Отсюда следует: записку сфальсифицировали, чтобы именно так и думали — не убийство, а суицид. Возможно, она написана Ладой, знавшей почерк мужа. Этим она не только представляла его самоубийцей, но и думала, что отведет от себя подозрения. Графологическая экспертиза, конечно, установит подлинность почерка…

Да, просчитался Архип Лукич, пригласив Натана Ефимовича к трупу, просчитался. Другой эксперт на его месте предоставил бы акт вскрытия через недельку-другую, за это время обычно много воды утекает, а Натан Ефимович выдал акт незамедлительно, чем воодушевил Славика на подвиги.

— Значит, она написала записку, — вдруг успокоился Щукин, — а потом почему-то спрятала, тогда как должна была нам указать на записку пальчиком. Нелогично, Слава. В твоей интерпретации будет отсутствовать логика и в том случае, если экспертиза подтвердит подлинность почерка Ильи. Знаешь, почему? Убийца первым делом отводит подозрения от себя, следовательно, в обоих случаях Лада должна была сунуть предсмертную записку мужа нам под нос. Это ее шанс выкрутиться. Да, во втором случае она косвенно является причастной, но к самоубийству. И если бы на нее завели уголовное дело, обвинения разбил бы любой мало-мальски грамотный адвокат, который доказал бы, что у самоубийц психика нездорова. А свидетели подтвердят, что муж Лады пил. Отсюда делай выводы. Логика твоя ни к черту, потому что действия Лады продиктованы страхом.

— Думаете? — запутался Слава. — Хм… Тогда записка вываливается из дела.

— А остальное вваливается, да? — веселился Вадик.

— Не понимаю твоей иронии, — обиделся на него Слава. — Как вам ни симпатична Лада, а мотив у нее есть. Есть мотив, вы никуда от этого не денетесь: квартира!

— У тысяч граждан есть мотивы укокошить соседа, друга, жену, мужа, но далеко не все идут на поводу у мотива, — парировал Щукин.

— Алиби подтвердить может только ее любовник, — был непреклонен Слава. — Но он лицо заинтересованное, кстати! Возможно, он и принимал участие в устранении мужа Лады или нанял кого-то, а его мы найти не можем. Куда он делся, не подскажете?

— Спроси у его жены, — ехидно посоветовал Вадик.

— Жена Орлова не знает, где пропадает ее муж вот уже три дня, — ответил Слава. — Помимо всего прочего, он… под следствием. Неуплата налогов. Так-то.

— У, как ты быстро все раскопал, — иронизировал Вадик. — Обскакал нас, обскакал. Нам и в голову не стукнуло, что Лада коварная злодейка, а ее друг — неплательщик налогов. Да, кто не платит налоги, тот убьет и соседа.

— Слава, я тебя прошу, отпусти Ладу, — повернулся к юному дарованию от юриспруденции Щукин.

И последовала пауза, по которой нетрудно было определить, что Слава не хочет отпускать «свою» задержанную. Щукин терпелив и выдержан. Он ждал, что скажет молодой коллега, получивший в личное пользование одну из самых сильных страстей человеческих — власть. Безусловно, данная власть не очень полна, но дает право решать — быть или не быть кому-то на свободе. А если учесть, что от ошибок не застрахован ни один смертный, то именно эта власть превращается в страшную силу, что не раз доказывала история.

— Слава, ты меня слышишь? — повысил голос Щукин. — Ей не место в ИВС.

— Я не могу ее отпустить, — потупившись, сказал Слава. Видно, ему было неловко отказывать Щукину. — Эта женщина — единственная подозреваемая. Я ее отпущу, а она сдернет…

— Отпусти под подписку о невыезде, — продолжал Щукин, но тон у него при этом был требовательный. Слава молча крутил авторучку — дорогую, стильную. Наверное, папа ему подарил, чтоб сынок хотя бы авторучкой производил серьезное впечатление, а не выглядел мальчишкой, случайно севшим на чужой стул. — Слава, а если ты ошибаешься?

— Не виновата — отпустим, — пообещал он.

— Отлично, — хмыкнул Щукин. — Сначала ты ее взял на глазах у коллег, сделал обыск в гостиничном номере, потом продержал в тюрьме, после чего выпустишь и даже не извинишься…

— Она в ИВС, — поправил его Слава.

— Значения не имеет! — вдруг рявкнул Щукин. Он крайне редко переходил на грубый тон, поэтому даже у Вадика выкатились глаза от удивления. — ИВС, СИЗО… Для обычных людей это тюрьма. Что чувствует человек, попавший туда? Особенно если он не виноват?

— Архип Лукич, вы зря наезжаете на меня, — упрямо произнес Слава. — Вам должно быть известно, как обманчива внешность. А квартира является веской причиной, чтобы устранить мужа. Подобных примеров сотни. И потом, я же не самостоятельно решал — задержать ее или нет. У меня есть на это…

Вместе со звуком, похожим на рычание, Щукин махнул рукой и выскочил из кабинета. За ним рванул Вадик, но у выхода опер обернулся — сдвинул брови и, задрожав всем телом, изобразил комично-устрашающую мину:

— Трепещи, преступный мир! Славка заступил на пост!

— Да катись ты… — отвернулся от него Слава, а когда Вадик с издевательским смехом удалился, запустил элегантной авторучкой в дверь.

Архип Лукич не выносил запах изолятора временного содержания. И он не смог бы описать, чем здесь наполнен воздух. Равнодушием? Отчаянием? Смертельной тоской? Во всяком случае, воздух в ИВС несвободен, сжат до максимальной плотности, а смертельная тоска застыла в глазах Лады. Сейчас она напряженно сидела на кистях рук, подняв плечи и опустив голову.

— Зачем вы скрыли от меня записку? — спросил Щукин.

— Дима сказал, что, если я покажу ее милиции, меня привлекут за то, что я довела Илью до самоубийства, заведут уголовное дело…

— Понятно, — вздохнул следователь. Ему действительно был понятен ее страх.

— Я, Архип Лукич, ничего не понимаю, — после небольшой паузы сказала Лада. — Если Илья написал эту записку, он должен был сам уйти из жизни, но его же убили. Или вы тоже думаете, что это я организовала его смерть и написала записку?

— Понимаете, Лада, то, что думаю я, сейчас не важно. Нужны доказательства, которые подтвердят вашу непричастность.

— М-м-м… — уныло протянула она. — Тогда меня посадят.

— Лада, а кто-нибудь видел вас с Орловым в ночь убийства?

— Нет. А какая разница? Мне предъявляют обвинение в организации убийства, алиби при этом может быть стопроцентное. Я правильно понимаю?

— Ну, пока вам ничего не предъявляют, всего-навсего подозревают.

— Это одно и то же.

— Вспомните, было что-нибудь необычное в поведении вашего мужа?

— Я давно к нему не присматривалась.

— Понимаю ваше состояние, но, поверьте, я хочу помочь, а вы совершенно инертны. Припомните особенности, детали, невзначай брошенные вашим мужем слова, все, что за последнее время показалось не совсем обычным или, скажем, нехарактерным для Ильи.

Лада молчала. Сосредоточилась на своих мыслях и, видимо, копалась в памяти, но как-то неактивно. Через минуту Щукин понял, что думала она о посторонних вещах, волновавших ее несоизмеримо больше, чем его вопросы, но о которых Лада заговорила уныло, с позиции обреченности:

— Все время думаю: что я сделала не так? Почему из сотен таких же, как я, людей, именно мне «посчастливилось» попасть сюда? Может, это наказание свыше? Я не изменяла мужу, хотя он давно стал мне чужим, нас уже ничто не связывало. И вдруг, когда… изменила ему… на меня обрушился кошмар, который я не в состоянии постигнуть. Если бы в моей жизни не появился Дима, я, наверное, осталась бы дома, и тот, кто убил Илью… не убил бы его? Может, мне было предписано свыше нести свой крест до конца дней, терпеть Илью, каким бы он ни был? Но я нарушала это предписание и теперь должна понести наказание…

— Думаю, вы заблуждаетесь и запутываетесь. Лада, соберитесь и попытайтесь вспомнить то, о чем я вас спросил. Сейчас важно только это. Скажу больше: возможно, убийство вашего мужа связано с похищением картины из музея.

— С похищением? — удивилась Лада. — Мой муж и похищение «Любовницы»? Да нет, Архип Лукич, вы ошибаетесь. Илья не разбирается в живописи.

— Чтобы украсть картину, в живописи разбираться не обязательно. Для этого нужны определенные навыки или, скажем, желание заработать большие деньги.

— Желание заработать у Ильи, конечно, было, но оно оставалось желанием, он для этого ничего не делал. Не способен был к какому-то движению, даже украсть картину… нет. Выпить водки, порассуждать, настроить планов — пожалуйста. Извините, Архип Лукич, вы очень ошибаетесь. Подумайте и найдите более подходящую кандидатуру на роль вора, иначе вам не вернуть картину.

Щукин опустил голову, уставившись на носки своих безупречно начищенных туфель. Без сомнения, он вытащит отсюда Ладу в ближайшие сутки, но сейчас не она заполняла его мысли, хотя состояние молодой красивой женщины, попавшей в такую передрягу, и внушало следователю опасения. После подобных потрясений нередко к людям приклеиваются всяческие неврозы, или того хуже — они слабеют рассудком. Все равно не в Ладе сейчас дело, а в ее муже. Но она подвела Щукина к абсурдной идее — кандидатура не та. Что значит «не та»? Лада работает в музее, где украли картину, ее муж не имеет алиби на момент кражи, его рост соответствует росту одного из грабителей, профессия — электрик. Дело даже не в профессии, образование Ильи еще круче — радиотехническое, уж ему-то отключить паршивенькую сигнализацию — раз плюнуть.

Но были детали, которые именно сегодня изменили некоторые ориентиры в версиях Щукина. Илья убит неизвестным в собственной квартире. Опять же не это главное, а вот записка… Записка очень интересна по содержанию и по той роли, которую она должна была бы выполнить. Что в ней особенного? Во-первых, что она вообще есть.

Чтобы не путаться, надо подробней остановиться на этом странном факте. Почему он странный? Берем тот контингент, с которым контактировал Илья. Гена и Вадик второй день опрашивают его знакомых, основная часть из которых — коллеги. Пардон, но электрики и монтеры не способны на такой изысканный способ — сначала каким-то образом заставить Илью написать неверной жене записку, потом убить его. Здесь нужен такой же изысканный, точнее — изощренный и жестокий ум. Далее. В записке написано: «Лада, ты так со мной, да? Пожалеешь, но будет поздно». В ней не сказано: «Прощай, ухожу навеки». Записку явно писал не самоубийца, а человек, замысливший хотя бы небольшую месть. Месть предполагает протяженность во времени, значит, Илья писал, веря в осуществление планов, и вовсе не собирался на тот свет. Но записка нужна была убийце, отсюда следует, что убийца и надоумил Илью написать ее. Заставить написать более конкретно типа: «В моей смерти прошу никого не винить» либо, наоборот: «В моей смерти виновны…» он не мог при всем желании — Илья сразу бы догадался о злом умысле. Поэтому записка написана обтекаемо, а не конкретно.

Лада, испугавшись возможных обвинений, спрятала записку, в результате ее поступок стал причиной заключения в изоляторе временного содержания. Значит, план убийцы в некоторой степени удался? Итак, явное убийство кто-то попытался выдать за суицид, что ему не удалось — грубо состряпано. Отсюда вытекает вторая особенность: зачем он это сделал? Неопытный? Илья, несомненно, имеет отношение к краже картины, в данном случае случайность исключается полностью, потому что Лада работает в музее, где похитили… и так далее, сто раз повторять одно надоело.

Но почему Илью убили? Убили не где-нибудь в подворотне, что было бы понятно и даже разумно со стороны напарника по ограблению музея, а дома? Раз похищение картины тщательно подготовлено и профессионально осуществлено, то явно один из грабителей имеет опыт в таких делах, и он намеренно сделал то, что сделал. В таком случае он должен был предположить, что следователи не лопухи и докопаются до истины. Тем не менее он убил Илью у него в квартире. Значит, преследовал некую цель, к которой Щукин никак не подберется. Какую он цель преследовал? Какую вообще можно преследовать цель, убивая сообщника? Ну, допустим, надо уничтожить свидетеля. Тогда почему его уничтожили дома? Непонятно. Архип Лукич усиленно искал смысл в убийстве Ильи и не находил, а он должен быть.

— Где сейчас Орлов? — спросил Щукин у Лады.

— Уехал.

— В смысле — сбежал?

— Думаете, Дима сбежал от вас? Увы, огорчу: он уехал раньше, чем меня арестовали. Поехал за новинками. Дима у нас в городе — представитель какой-то фирмы. Бытовая техника, мобильные телефоны…

— Помню, помню, — пробормотал Щукин, все еще погруженный в свои размышления.

Смысл. В чем смысл убийства Ильи? Осведомлен убийца неплохо. Ах, вот в чем дело! Именно потому, что у Лады не ладились отношения с мужем, а мотив у нее есть — треклятая квартира, к тому же она завела роман на стороне, так вот именно поэтому Илью убили в квартире. Следовательно, смысл понятен: сделать из Лады и ее любовника козлов отпущения. Но это свойственно, скорее, малоопытному преступнику, а ограбление музея осуществлено этаким академиком воровства.

Может, убийце наплевать, кто и что будет думать? Подбросил труп и смылся… А ведь он не смылся. Почему он не смылся, а вместо этого предпочел убить сообщника? Выжидает, когда уляжется шумиха? По всей видимости, убийца был вхож в дом Ильи и Лады, она не раз встречалась с ним.

— Лада, высокие мужчины среди друзей Ильи есть? Скажем, под метр девяносто?

— Да что я, присматривалась к ним?

— Высокого человека трудно не заметить.

— Знаете, Архип Лукич, когда я попадала домой, если там был кто-то из друзей Ильи, у меня все выключалось: зрение, обоняние, слух, осязание, память. Я сразу уходила либо на кухню, либо в ванную, ведь у женщины всегда найдется дома работа. А то и вовсе уходила из квартиры.

— Жаль, — сказал он. — Жаль, что вы не обращали внимания на людей, приходивших в ваш дом. Ваши наблюдения сейчас помогли бы нам. Жаль…

Осталась еще одна версия, нечаянно слетевшая с уст Лады, она-то и надоумила Щукина углубиться в анализ слов женщины «кандидатура не та». Без сомнения, на Илью как на одного из грабителей буквально все показывает огромными указательными знаками. Но почему не оставить хотя бы один-единственный процент за это «кандидатура не та»? Тогда предыдущие логические наслоения рассыпаются, а что вырастает взамен? Ничего. По такой однопроцентной версии ни логика, ни мотивы, ни улики не сшиваются. А один процент остается. Но Архип Лукич обязан выстроить и такую версию, потому что процентное соотношение иногда меняется местами. По однопроцентной версии сразу напрашивается миллион вопросов и появляется мизерное количество выводов.

Итак, не Илья ограбил музей с сообщником.

Кто же тогда и за что его убил? Возможно, это сделал ближайший друг, с которым он не раз пил. Лескин? Сомнительно. Лелик, кажется, не способен даже проглотить таблетку от головной боли самостоятельно, сначала у жены разрешения спросит. К примеру, после Лескина к Илье пришел еще один приятель. Глотнули таблеточек, выпили водки, покатился разговор по душам, возник спор, в результате приятель спонтанно схватил нож и всадил другу в живот. Такое бывает? Сколько угодно. И называется это — бытовуха. Обычны и дальнейшие действия нечаянных убийц — увидел кровь, испугался, бежал. При спонтанном убийстве Илья должен был остаться в коридоре, где в него воткнули нож. Но его отнесли на диван. Мало того — есть надрез, вроде как маленькое харакири. А на теле убитого нет кровоподтеков, на основании которых можно судить о буйном времяпрепровождении приятелей в ту ночь. Щукину на протяжении следственной практики попадались в основном бытовухи, и ни разу он не встречался с инцидентом, чтобы нож втыкали без предварительной драки. Всегда сначала начинается мордобой, потом в ход идут ножи, вилки, шила — одним словом, то, что попадется под руку. А Илью закололи без дебоша и отнесли на диван. О чем это говорит? Что убивали хладнокровно, а не под воздействием алкоголя, тем более «колес», и не в результате ссоры. Значит, из всех аргументов есть неоспоримый: убийца пришел к Илье с конкретной целью — убить его.

Отсюда вопрос: почему Илья пустил его в квартиру ночью? За что неизвестный убил в общем-то никому не мешавшего, кроме жены, Илью? Белое пятно. А мотив должен быть, хоть лопни. И получается, мотив-то как раз у Лады — Илья ей страшно надоел, а квартира мала, чтобы ее делить, жить негде, тут еще новое увлечение Орловым… В таком случае к украденной картине Илья не имеет отношения, и это, вообще, два разных дела — ограбление музея и убийство Табулина…

— Лада, а Орлов видел картину? — задал снова неожиданный вопрос Щукин.

— Какую? — встрепенулась та. — «Любовницу»? Да, я приводила его в музей, рассказывала о ней… Архип Лукич, Дима благополучный человек. Пусть он не сказочно богат, но жизнью своей вполне удовлетворен. Вы считаете, у такого человека есть основания стащить музейный экспонат, к тому же, по общему мнению, не шедевр? Не смешите.

Следователь выслушал ответ Лады и опять задумался.

А так ли он силен — ее мотив? Убить мужа молодой, красивой, образованной женщине очень нелегко, какие бы ни были обстоятельства. И еще вопрос: почему убийство мужа она приурочила к краже картины? Могла бы и выждать немного… Вот! Как на Илью ведут все стрелки в первом варианте, указывая на его причастность к похищению картины, так и на Ладу ведут во втором варианте, указывая на ее причастность к ликвидации мужа. Не странно ли? Если же Ладу отставить, то убийство Ильи — вообще какая-то нелепость. Но ведь столько совпадений: Илья — муж Лады, которая работает в музее, где похищена картина… Черт знает что! И не стало человека. Да, пьяницы, да, безвольной, никчемной личности, но его нет, его убили. Значит, в этом есть смысл, и смысл связан с картиной. Картина где-то в городе, и, выходит, именно она подвигла убийцу убрать сообщника, а одновременно сделать все, чтобы следствие вышло на Ладу и ее друга. Наверняка убийца в курсе отношений супругов…

Архип Лукич заверил Ладу, что сделает все, от него зависящее, чтобы ее отпустили. Он вышел на улицу, вдохнул свободного, а не сжатого тюремными стенами воздуха…

Несколько часов спустя

Дверь осторожно приоткрылась, будто человек за нею боялся, что она слетит с петель. Черепашья головка просунулась в щель, остановила на Щукине два мутных серо-черных шарика глаз без белков, и невозможно определить, какого пола это существо. Щукин представился, черепашка внимательно изучила удостоверение, только после этого распахнула дверь. По единственному признаку он определил, что перед ним женщина, — по платью. Неопрятному, в застарелых жировых пятнах платью.

Аккуратисту Щукину было неприятно войти в свинарник, который был когда-то обычной однокомнатной квартирой. Ни одна вещь здесь не находилась на месте, и царила неописуемая запущенность. Отнюдь не бедность была тому причиной и не древность хозяйки, а обычная леность, привычка жить в грязи. Марта Лукьяновна взяла со стула охапку вещей и предложила Щукину сесть. Не желая обидеть хозяйку неучтивостью, он опустился на доживающий последние дни стул, руки положил на стол, приготовившись, если понадобится, записать сведения. И тут же вынужден был отодвинуться от стола — клеенка, покрывающая его, была заляпана липкими пятнами. А черепашка, бросив беспорядочную груду белья на кровать, деловито подсела к следователю поближе:

— Вы по поводу Илюши, да?

— По поводу, — утвердительно кивнул Щукин.

— Только блокнотик-то уберите, уберите, а то ничего не скажу. Просто так — скажу, а под запись — нет. И в свидетели не пойду.

— Почему, Марта Лукьяновна? — не мог сдержать улыбку Архип Лукич.

— Будто не знаете, какие сейчас люди? — сузила черепашка глазки, от чего они превратились в две черные щелочки. — Что им стоит отравить старуху? Вон политиков травят и убивают, как мух, а одинокую старуху, до которой никому нет дела…

— Вы намекаете на Ладу?

— А хоть бы и на нее? — Тихий голос просто баюкал.

— А она способна? Только честно скажите, Марта Лукьяновна, Лада способна отравить? Мне она показалась порядочной женщиной…

— Уй, порядочная… — передернула костлявыми плечами бабка и желчно хихикнула: — Хе-хе. Все вы, мужчины, одинаковы: попадается вам смазливенькая бабенка, вы таете. Порядочная к любовнику бегать не будет, если у нее семья есть.

— Но ведь Илья пил…

— Уй! Да кто ж сейчас не пьет? Тоже мне — причина! Пил, ну и что? Под забором не валялся, матом не ругался, за дочкой глядел. А красавец какой! Такой обнимет — и потеря сознания обеспечена. Да че там, повезло Ладке, а она… Видели б, кого взамен нашла! Вот уж верно: ни кожи, ни рожи. И чего, спрашивается, ей не хватало?

— Странно, что вы не сочувствуете женщине, имеющей пьющего мужа.

— Было бы чему сочувствовать! — фыркнула она. — Пьющий-то пьющий, а свое дело знал, считай, каждую ночь свою Ладку… а ей все мало.

— Откуда вы знаете про каждую ночь? — уже откровенно улыбнулся следователь.

— За стенкой живу, понятно? Всем только кажется, что их не слышно, а стенки-то у нас пергаментные, любое движение, любой вздох до меня доходит. Почти каждую ночь, а в выходные и днем! Тут такие вздохи-охи раздавались… извиняйте за выражение! И весь дом трясло — у меня штукатурка сыпалась.

Щукину было все ясно: перед ним типичная ханжа, подставляющая по ночам стакан к стене, чтобы слышать, что за перегородкой происходит.

— Что вы говорите! — взялся он ладонью за щеку, а тону придал заинтересованность. — А я слышал, что Илья с Ладой жили как кошка с собакой, ссорились…

— Она ссорилась, — поймалась на удочку бабка, голос ее стал доверительно-таинственным, глаза наконец заблестели живым блеском. Видимо, ей попадалось мало желающих узнать тайны, скрывающиеся за стенкой. — Илюшка тихий. Ну, стервам всегда достаются хорошие мужики, а они их не ценят. Разве что ночью, когда… Вы меня поняли?

— Разумеется. Значит, днем Илья пил, вечером Лада с ним ссорилась, а ночью они охали от страсти, аж стены дрожали, так?

— Почти, — согласилась старуха. — Только не от стонов стены дрожали, а от… движений специфичных, понятно? И не всегда он пил днем. Илюшка работал, деньги домой приносил, а ей все мало, мало…

— Скажите, Марта Лукьяновна, раз уж вы все знаете, к Табулиным много приходило мужчин высокого роста? Примерно метр девяносто, а может, и выше.

— В метрах я не очень-то разбираюсь, но высоких видела двоих. У нас на площадке любое движение слышно, так я всегда открываю дверь и смотрю, кто там. А то знаете, народ сейчас какой? Я бдю, понятно? Чтобы милицию вовремя вызвать, если понадобится, бдю денно и нощно. Ну вот, двух Ладкиных хахалей высоких я точно видела.

— Как они выглядели?

— Не смогу словесно их описать, а вот если бы увидела еще разок… У меня память крепкая.

— Но почему вы решили, что это Ладкины хахали?

— А кто ж еще? — вытаращилась старуха. — Один приходил с ней в день, когда Илюшку нашли. Это ж какой надо быть, чтобы привести домой средь бела дня мужика к родному покойнику! Сначала она одна домой пришла, орала на весь дом, мол, чего это Илюша дверь открытой оставил. Я зашла к ней за рисом, говорю, мол, муж спит, а ты раскричалась. А она аж из себя выходила, мол, его пушками не разбудить. Ну, мне какое дело? Я ушла с рисом. А она хахаля привела, вдвоем они милицию вызвали.

— Может, они и прирезали Илью? — подыграл оживившейся черепашке Щукин.

— Может, — согласилась бабка. — Вон на соседней улице дочка подговорила хахаля убить отца родного, да раскрыли ее преступную мысль. А тут муж…

— Должна же быть причина. Вам она известна?

— Чего не знаю, того не знаю. Ладка пилила Илью неустанно, мол, никудышный он. Правда, один раз ему надоело, он и врезал ей. Ну и поделом ей.

— Так… — протянул Щукин. — Ладно, первого хахаля я знаю, его зовут Дмитрием, мы виделись с ним. А кто второй?

— Не знаю ни первого, ни второго. Этот первый, про которого вы говорите, не первый, а второй будет. Потому что позже появился у Ладки, совсем недавно с ней замечен мною. А первый с Ильей знаком был, заходил к нему…

Архип Лукич приуныл: зря время тратится, толку от «бдящей наблюдательницы» никакого. Она Дмитрия, который недавно был здесь, не смогла описать, а второго тем более не опишет. Этот второй… Кто же он? И ведь был знаком с Ильей…

— Марта Лукьяновна, вы говорите, второй… то есть первый высокий мужчина был знаком с Ильей. А как это? Хахаль Ладкин, а к Илье заходил?

— Так это ж лучший способ увильнуть от мужнего подозрения. Вот глядите: вы, допустим, Лада, приводите домой мужика, а тут вдруг муж нежданно явился! Вы ему: мол, ждет не дождется тебя твой друг, я ему чаю налила, беседу провела. Он — Илюшка в смысле — и не заподозрит ничего… Понятно?

— Угу, — кивнул Щукин, поражаясь про себя столь мощной пирамиде умозаключений. Интересно, что про него соседи думают? — Значит, приходил, да? Часто?

— Нечасто, врать не буду. Не буянили, за стенкой тихо было.

— А Лескин что за птица?

— Кто такой Лескин?

— Мужчина небольшого роста, как колобок.

— А, помню, помню. Этот часто приходил, раза три в неделю точно. Пока звонит, оглядывается по сторонам, будто украл чего и за ним гонятся.

— Он тоже Ладкин хахаль?

— Они все ходили к мужу, а на самом деле — Ладкины хахали.

«С ума сойти! — усмехнулся про себя Щукин. — И все же следует выдавить из черепашки максимум».

— Значит, второго… то есть первого, вы видели давно, так?

— Недавно видела.

— Когда же? Точно можете сказать?

— Могу. Первый раз… на следующую ночь после того, как нашли Илюшку. — Видя, что Архип Лукич не понял, когда это было, старушенция пояснила: — Ну, Илью нашли, к примеру, сегодня, а он пришел завтра, понятно?

— Понятно. А второй раз когда?

— Вчера. Приходил поздно, в половине первого звонил. А мне ж все слышно, даже икота. Так вот, позвонил, постоял… и ушел, потому что никого дома не было. После того как нашли Илью зарезанным, Ладка дома не ночует, у хахаля спит.

— Все же хоть немного его опишите, это очень важно.

Марта Лукьяновна задумалась. Щукину сейчас, глядя на бабку, казалось, что она никогда не была молодой, а так родилась — старой и морщинистой, только со временем кожа еще больше высохла, превратившись в мятую бумагу. Тем временем черепашка сосредоточенно вспоминала, подбирая слова:

— Он высокий. Рожа мне его не понравилась. У Ладки, видно, совсем вкуса не имеется, что один… этот самый Дмитрий… ни к черту, что второй… В общем, рожей он не вышел, а фигурой — да. Вообще-то у мужика не рожа важна, хотя рожа все ж таки значение имеет, просто приятно с красивым… вы меня поняли? Ну вот. Меня поразило, что он неслышный. То есть я его застукала случайно. Иногда, когда долго ничего не слышно с площадки, я на всякий случай выглядываю. Так вот, только я открыла свою дверь и обозрела площадку, он как дунул вниз… только его и видели.

Портрет — просто ах! Скорей всего, мужчина, приходивший поздними вечерами, и есть убийца, следовательно, главный вор тоже. Только непонятно, что ему нужно от Лады. Ах да! Она знает его в лицо, и ему надо убрать свидетелей, это элементарно. А Лада не помнит ни одного дружка Ильи. Это может обернуться для нее самым паршивым образом, потому что он ее способен встретить где угодно. При всем при том она наверняка узнает его, когда он возникнет перед ней, только это может оказаться уже ни к чему. Получается, Ладе, когда она выйдет из ИВС, нельзя жить дома.

— Марта Лукьяновна, вы помните, что происходило у соседей в ночь убийства?

— А как же! Сначала Ладка погрызлась с мужем. То есть на этот раз он орал на нее. А вы бы не орали, если бы ваша жена рога вам приладила? А она ему так и говорила: ни ту, ни эту ночь я дома не ночевала. Понятно, что за намеки? Он ей: любовника заимела? И, сами понимаете, матерными словами обложил. Ладка выскочила на площадку, а там уже был колобок плешивый… Лескин. Ладка и на него наорала, а потом умчалась на свиданку.

— А что было потом?

— Потом я ничего не слышала.

— Как так, Марта Лукьяновна? — не поверил Щукин. — Вы все слышите, а как выходил из квартиры Лескин — нет? Не слышали, кто еще пришел к Илье?

— Клянусь, не слышала! — ударила она себя кулаком в грудь. — Как вымерли все! Не слышала даже, как колобок плешивый ушел, а ведь я все слышу. Но раз колобка не убили, значит, он ушел от Ильи, так?

— Сто процентов.

— Непонятно, как это произошло. Мимо меня комар не пролетит.

В этом Архип Лукич не сомневался и поблагодарил бога, что Марта Лукьяновна не досталась ему в соседки. Он встал и протянул ей визитную карточку:

— Если вдруг вспомните что-нибудь, позвоните мне, хорошо?

— Обязательно. Уж будьте покойны, позвоню.

Щукин спускался вниз довольный, все же он получил важные сведения.

— Понимаете, Архип Лукич, — говорил Гена по дороге к Монтеверио, — это обычные работяги, к преступлениям они не предрасположены, на мой взгляд.

— Твои впечатления, Гена, не подошьешь к делу… — сказал Щукин.

— Он впечатлялся, а я проверял алиби, — ухмыльнулся Вадик. — Короче, Архип Лукич, все мужики с работы Ильи имеют алиби, а это уже подшивается к делу. Мужиков немного, мы управились за двое суток.

— Соседка Лады показала, что существует высокий мужчина, — проговорил Щукин, выкручивая руль на повороте. — Думаю, он и пролез в музей вместе с Ильей, выкрал картину, уничтожил сообщника, потом приходил к Ладе. Меня это беспокоит.

— Говорят, преступника тянет на место преступления… — начал Гена.

— Абсолютно точно, — подтвердил Щукин. — Но касается это в основном тех, кто убил впервые. Рецидивисты, если только у них с головой порядок, бегут от места преступления.

— Я бы не пришел туда, где завалил человека, — заявил Гена. — Тем более место закрытое, на третьем этаже, оттуда в случае опасности не спрыгнешь без риска переломать ноги. Второе. Что он у Лады забыл?

— Харакири сделать, — подсказал Вадик, но уже серьезно.

— Глупо, — недоумевал Гена. — Разве не надежнее ее где-нибудь подкараулить?

— Та же история, — вздохнул Щукин. — Илью тоже было выгодно подкараулить или заманить. Ничего не понимаю, логики нет в поступках убийцы.

— А вдруг у него почерк такой: нарушать логику? — предположил Вадик.

— Не мели чепухи! — фыркнул Гена. — Уничтожил сообщника и хочет уничтожить свидетельницу, которая видела его с мужем. Он же не в курсе, что она ни черта не помнит.

— Завтра ее выпустят, я договорился, — сообщил Щукин. — Вы, ребята, попасите Ладу по очереди. Я пока не знаю, где она будет жить. Если в квартире, то придется пожить у нее. Убийца попытается убрать Ладу, она ведь узнать его может в любой момент, а момент не всегда бывает подходящим. Почему же он не смылся с картиной?

— Здрасте! — аж подпрыгнул на заднем сиденье Вадик. — Только что говорили об этом. Свидетелей ему надо убрать, а потом отрыть клад и кайфовать над золотом.

— Опять ты про свой клад, — отмахнулся Гена.

— Не убеждает твое объяснение, Вадик, — спустил помощника с небес Щукин. — Да и все наши предположения без крепких основ. Опять же логика хромает. Сейчас постараюсь объяснить. Смотрите: примерно в три часа ночи картина была вынесена из стен музея, а хватились ее только в десять утра. В десять! Семь часов было в запасе, за это время далеко можно уехать, особенно на собственной машине…

— У грабителя нет личного транспорта, — был неиссякаем на идеи Вадик.

— Хорошо, допустим, что нет, — согласился Щукин. — За семь часов и пешком через весь город уйдешь. Дошел до ближайшего поселка, а оттуда во все стороны ходят автобусы.

— А сообщник сказал: давай делиться, — опять встрял с идеей Вадик.

— Вот и убивай сообщника, — выставил контрдовод Архип Лукич. — Время ночное, сонное, улицы пустынные, дело сделано. Почему, продумав до мелочей ограбление музея, опытный вор и убийца не определился с Ильей заранее? Почему он убил его несколько дней спустя?

— Мы же не знаем, какие у них были отношения, — вступил в диалог Гена. — Может, все шло отлично, а потом что-то случилось и пришлось на ходу менять планы.

— Может, и так, — неуверенно сказал Щукин. — Меня тревожит Лада. Если мы ее не убережем, считай, проиграли. И оставлять ее в ИВС нельзя даже лишний час, у нее развивается апатия. А пока… на чем там остановился наш итальянец, не помните?

1819 год. Агриппина Юрьевна

Лошадь цокала копытами, помногу раз пересекая одни и те же улицы. Пораскинув умом, Иона посчитал, что карету следует искать не на окраинах, а там, где состоятельные люди живут. Раз увезла Наташу карета, то она появится еще раз, только бы Анисья не подвела. А девка, сидевшая в коляске барыней, то и дело в дрему впадала, Ионе часто приходилось оглядываться и тормошить паршивку крепким словцом. Уж он-то не дремал, замечал и пеших, и ездовых людей, хотя мысль его была далеко…

Каково было услышать Агриппине Юрьевне имя родное? Каково было поверить? Сердце разболелось, зашумело в голове, а про себя она говорила: нет, нет, нет!

— Лошадь эта барина, — через шум в голове доходил до помещицы голос кузнеца. — Сам ее подковывал, то подтвердят три остатние подковы. Да ты, барыня, не тревожься. Кто видал Владимира Ивановича в час, когда Лизавету Петровну скинула ее кобыла? Никто не видал, стало быть, не он был. Опять же — на что ему барыню губить?

— Да, конечно, — отвернулась помещица, заливаясь краской стыда.

А подковка-то в руке Лизы! А лошадь с тремя такими же подковами и одной новенькой куда деть? И кто мог подъехать к Лизаньке, кого она подпустила близко? Не чужой человек, уж точно не чужой. Агриппина Юрьевна прекрасно понимала, что кузнец выгораживал сейчас барина в глазах матери, давая ей понять, что будет держать язык за зубами. Первый удар прошел, наступил черед мыслить трезво, и помещица вынуждена была признать: Владимир приезжал к жене. Возможно, он встретил Лизу случайно в одиночестве и решил воспользоваться моментом. Почему так подумала? Сын никому и никогда не позволял дотрагиваться до верховых лошадей. Детей своих так не любят, как он любит лошадей. И сын не знает, что его лошадь потеряла подкову на месте встречи с женой. Значит… Володька убил Лизу? О, какой чудовищный проступок! Его оправдать ничем нельзя. Агриппина Юрьевна на слабых ногах вышла из конюшни…

Горькими были ее слезы, когда опускали гроб с телом Лизы в могилу. Горько было сознавать, что сын так низко пал, докатившись до убийства жены, которая ничего дурного ему не сделала, ну, разве что стала лишней, ненужной ему. Уж лучше бы она развелась с ним. Помещица устремила глаза в хмурое небо, моля у бога прощения за собственный грех, ведь она даже не попыталась поговорить с сыном, а должна была вмешаться, на то есть ее материнское право. В то же время она, представляя, как Лиза падает с лошади, вставшей на дыбы, отказывалась верить, что ее сын подрезал подпруги, затем кольнул лошадь в круп, чтобы та взбесилась. Переводила Агриппина Юрьевна взгляд на сына, всматривалась в родные черты и получала подтверждение, подсказанное сердцем: не мог. Только куда ж деться от подковы? И что делать теперь? Отдать сына властям? Не готова была к такому поступку Агриппина Юрьевна. Когда траурная процессия, отдав дань покойнице, вереницей потянулась к усадьбе, помещица упала на колени и разрыдалась:

— Прости, Лиза, прости…

Но кто способен простить? Почти физически ощущая мятущуюся душу несчастной Лизы, помещица долго рыдала над холмом, пока Иона, стоявший немного поодаль, не сказал:

— Слезами горю не поможешь.

Очнулась Агриппина Юрьевна, поднялась с коленей:

— Прикажи подать экипаж, домой едем.

— С Владимиром Ивановичем не простишься?

— Не хочу его видеть.

Однако, думал Иона, не мешало бы поговорить с ним, поставить в известность, что подлость его обнаружена, иначе дорожка от одной подлости протянется к другой, а там и к третьей. Человека держит страх возмездия, а убежав от него, не познав страха перед наказанием, он с легкостью идет на следующую подлость, думая: сойдет и на этот раз. Но Иона советы давал, лишь когда в хозяйстве требовалось перемены сделать, а в житье-бытье он барам не указ.

Не было сил смотреть на горе еще одной женщины — матери Лизы. Агриппина Юрьевна и перед ней чувствовала вину свою. Не попрощавшись, она села в карету и… домой, домой! Она сжимала в руках злосчастную подкову, часто опуская на нее глаза, и вслушивалась в слова, звучавшие у нее в мозгу: убил, Владимир убил. Кроткую, добрую, милую Лизу убил сын, который был воспитан ею в любви… А сердце стучало: нет, нет. Но несчастную женщину преследовал образ Лизы, не отпускала она свекровь, ее легкая тень как бы летела рядом с каретой, догонял и голос невестки:

— Бежите, матушка? Не от себя ли? Я-то в чем провинилась? За что со мной так обошлись? И вы, матушка, убили меня. Своим молчанием, своей любовью безмерной к сыну убили меня… убили… убили…

Иль голос погибшей чудился Агриппине Юрьевне в завываниях ветра? Помещице тоже хотелось бы знать: за что? Только правда страшна, уж лучше так: догадываться.

Радостно встретила ее Наташа, повисла на шее, смеялась до слез от счастья. Вот кто остался помещице в утешение — Наташа, единственная добрая душа. О гибели Лизы Агриппина Юрьевна не рассказала дочери, не желая расстраивать девушку. Она вошла в дом, с облегчением упала в глубокое кресло, и ей показалось: невзгоды закончились. А Наташа так и вилась вокруг, ластилась…

— Тебя, матушка, приказной человек дожидается, — вспомнила дочь. — Приехал день тому назад, смешной. Беспрестанно варенье требует и чай пьет из самой большой чашки. Ждет тебя, а чего ему надо — не сказал.

— Что ж, до ужина потолкуем с ним.

— Успеешь, матушка. Ты, поди, устала с дороги…

— В доме родном только силы прибавилось, — сказала помещица. — Прикажи позвать его ко мне, а после распорядись, чтоб комнату мою протопили. Тепла хочется.

В гостиную вошел вкрадчивой походкой худой незнакомец лет сорока, с жидкими волосенками, бакенбардами до плеч, с морозным взором светлых глаз и неестественной улыбкой на тонких губах. Он подошел вплотную к креслу помещицы, слегка поклонился:

— Разрешите представиться: управляющий делами его сиятельства князя Лежнева Герберт Францевич Кауфман.

— Очень приятно, — произнесла Агриппина Юрьевна, подавая руку для поцелуя, хотя этот человек стал крайне неприятен ей с момента появления. — Чем обязана?

Он еще ниже склонился, приложил влажные губы к руке помещицы, отчего та поморщилась, и, не распрямляясь, заглянул ей в лицо, улыбнулся:

— Видите ли, сударыня… — Во время паузы он выпрямился. — Я прислан сообщить вам, что теперь имение Вороново со всеми угодьями и душами принадлежит его сиятельству князю Лежневу. Мне неловко говорить, но князь дает вам неделю времени, чтобы собраться и выехать из поместья.

По мере того как Кауфман говорил, на лице Агриппины Юрьевны отчетливее проявлялась улыбка презрения. Он закончил, она тоже выдержала паузу, и даже мускул не дрогнул на ее лице — пусть знает пришелец, с кем имеет дело. Потом улыбнулась:

— Вы изволите шутить? Очень неудачно. Только мое великодушие не позволяет кликнуть людей и вышвырнуть вас вон.

— Покорнейше благодарю, — чуть склонился Кауфман. — И тем не менее я привез подтверждение, что Вороново, а также имения в Рязанской, Тверской и Тамбовской губерниях проданы его сиятельству князю Лежневу.

О, есть людские натуры препоганые! Им доставляет удовольствие даже минутная и кажущаяся власть над более сильными. Эти натуры ненавидят все, что не по их мировоззрению создано. Они не подтягиваются к высоким умам, а стараются унизить достойных людей, опустить их до своего низкого уровня, хотя бы таким гнусным способом, как указать на дверь собственного дома, опираясь на покровителя или на закон.

— И кем же проданы мои имения? — фыркнула помещица.

— Его сиятельство князь не уполномочил меня называть имя бывшего владельца.

Уверенность ответа, уверенность на грани наглости внесла смятение в душу Агриппины Юрьевны, несмотря на то, что поверить немцу способен был лишь слабоумный человек. Позвонив в колокольчик, помещица приказала позвать Иону, а когда тот незамедлительно явился, попросила Кауфмана повторить его заявление слово в слово. Иона выслушал с почтением, попросил:

— Извольте показать подтверждение.

— Пожалте, — ухмыльнулся Кауфман. — Сия копия списана из книги подлинников в палате Гражданского суда, куда записана под номером сто сорок восемь. Также списаны пошлины с суммы, что была уплачена его сиятельством князем Лежневым за данное имение. Сама же купчая крепость находится у его сиятельства князя, равно как и купчие на остальные ваши имения.

Он достал из папки лист, протянул его Ионе, держа в костлявых пальцах. По мере того как управляющий помещицы изучал бумагу до мельчайших подробностей, он менялся в лице — становился серым. Кауфман все больше выпрямлялся, а помещица тревожилась. Отдав бумагу немцу, Иона ненадолго задумался, затем нашелся:

— Прошу прощения, господин Кауфман, ваше известие слишком неожиданно. Мы должны уединиться с Агриппиной Юрьевной для обсуждения. Ведь князь все равно дал ее милости барыне неделю…

— Понимаю, — улыбнулся немец. — И не возражаю-с.

Помещица была вне себя от гнева, когда шла к себе:

— Что за церемонии, Иона? Князь изволил подшутить надо мной! Я это так не оставлю. Взашей надо было гнать немчуру, взашей!

— Тише, барыня, — шагая в ногу, бормотал Иона. — Проданы ваши имения…

— Этого не может быть!

— Но это так, Агриппина Юрьевна. Идемте в кабинет, там никто нас не услышит, заодно наши бумаги посмотрим.

Помещица влетела в кабинет, где все дышало прошлым веком, наверное, потому здесь и было уютно. Старина не устаревает, как полагают щеголи и модники, а придает очарование месту, где хранят традиции, а с традициями и вещи, напоминающие о предках. Кресла и бюро, шкаф с множеством ящичков для хранения бумаг, гобелены на стенах, изображающие сцены охоты, и прочие немодные ныне мелочи являлись ровесниками хозяйки, были любимы ею. Она узнала бы их на ощупь, оттого среди этих вещей помещица чувствовала себя защищенной. Возмечтав поставить на место Кауфмана, и не только его, предвкушая наслаждение, когда немца вышвырнут вон слуги, Агриппина Юрьевна кинулась к бюро, где под замком хранились ключи. Достав их, она метнулась к шкафу, лихорадочно вставила один ключ из связки и… тщетно пыталась открыть. Иона заинтересовался, почему хозяйка возится так долго, подошел к ней и, увидев бесплодные попытки повернуть ключ в замке, отстранил помещицу, а потом… без труда открыл ящик, всего лишь взявшись за ручку и потянув на себя.

Агриппина Юрьевна испытала ужас, Иона тоже. Практически во всех ящиках, за редким исключением, кто-то взломал замки. Вскоре обнаружилась и пропажа — воры не оставили ни клочка, подтверждающего, что Агриппина Юрьевна Гордеева когда-либо владела землями. Перерыв все ящики не только в шкафчике, но и в бюро, помещица без сил рухнула в кресло, прикрыв веки, будто отгородившись от мрачной действительности.

— Иона, кто же их украл? — прошептала.

— Не ведаю, матушка! — И в сердцах ударил себя по коленям. — Полагаю, тот, кто продал имения. Ключи у тебя и у меня, потому взломаны замки. Последний раз я сюда входил, когда ты положила в ящик мою папку с предложениями и подсчетами средств на новые орудия вспашки. Было это в день, когда приехала Лизавета Петровна. Ты заперла ящик, бумаги были на месте. На следующий день мы уехали. Помнишь?

— Все в точности, — кивнула Агриппина Юрьевна. — Но как, как проданы имения без моего ведома? Я хозяйка всех пяти имений, в приданое Наташе три полагалось, но только когда она выйдет замуж. Об этом есть соответствующие записи, и только я имею право продать их! Так как их продали князю?!

— Сей феномен мне неизвестен! — сердясь, бросил Иона. Видя, что от потрясения Агриппина Юрьевна едва не падает в обморок, он налил ей воды из графина и подал стакан. — Перво-наперво следует узнать, кто приезжал в имение, когда нас не было.

— Но это же… — разволновалась Агриппина Юрьевна, — это же мошенничество! За такое каторга полагается! Каторга! Кто посмел?

— Где хранятся бумаги, знали вы, я, Наташа, ваш сын… Кажись, все.

— Довольно! — взмахнула рукой помещица. — Ты намекаешь, что мой сын способен мать с сестрой ограбить?

— Помилуй, барыня, я ни на что такое не намекаю…

— Намекаешь, намекаешь, — возразила она ворчливо. — А я не…

Агриппина Юрьевна осеклась, вспомнив про подкову, а также и то, что взять бумаги не так-то просто — нужно знать, где они лежат. Кого ж еще подозревать? Раз Владимир жестоко избавился от Лизы — пошел на убийство, то обокрасть родную мать не столь тяжкий грех. Обида сжала сердце Агриппины Юрьевны, и слеза готова была вот-вот упасть, но она отошла к окну, постаралась взять себя в руки. А кровь кипит, уничтожая разум.

— Не стоит волноваться, — обернулась она к Ионе. — Обман вскроется, мне вернут имения, ибо по закону они мои. А мошенников упекут в каторгу!

— Времени-то сколь пройдет! — охладил ее Иона. — Покуда мы восстановим истинного владельца земель, покуда то да се… мошенники убегут с чужими деньгами. К тому же, полагаю, князь Лежнев не захочет отдавать имения, потребует вернуть деньги! А деньги, Агриппина Юрьевна, немалые. У вас их нет. Теперь нет.

— Князь, князь… — подскочила Агриппина Юрьевна и заходила по комнате. — Князь Лежнев сам порядочный мошенник, он знал, что покупал. Назло мне пошел на сомнительную сделку. Значит, Иона, покуда прав у нас никаких?

— Истинно так, барыня.

— М-м-м… — застонала Гордеева, сжимая кулаки. — Выходит, придется нам убираться из собственного дома? (Иона лишь потупился.) А ты не слыхал, был ли еще кто в моем нынешнем положении? Что он делал при этом?

— Не слыхивал, матушка. На моей памяти не было такого. Но, будь покойна, все вызнаю, авось подобный пример имеется, подскажет нам, как быть. Только…

— Чего замолчал?

— Надобно в Москву ехать аль в Петербург, там справиться у судейских.

— Что ж, поедем. Заодно князя Лежнева в Москве навестим, есть у меня козырь для него. Иона, Наталье ни слова! И этому… немцу скажи, чтобы язык держал за зубами, покуда мы не уберемся отсюда. Я верну свои земли! Жизнь положу, а верну!

— Ты вот еще что, матушка… Допроси дворню. Может, кто приезжал в имение в наше отсутствие. Наташу я сам поспрашиваю, а то она сообразительная, сразу поймет, что беда стряслась, ежели ты с ней говорить станешь.

Подобные несчастья слабых людей в гроб сводят, но помещица Гордеева была крепка духом. Дворню она опросила, да только время потратила зря — никто не приезжал. Утешило Агриппину Юрьевну и то, что сын здесь не появлялся. Да и как он мог появиться? Мать-то у него гостила. Значит, не он? И закралось одно подозрение у Агриппины Юрьевны, но оно показалось невозможным, она и прогнала черные мысли.

Три дня спустя помещица, ее дочь Наташа, Иона и Анисья сели в карету, бросили последний взгляд на усадьбу и отправились в Москву. За правдой, как говаривали в старину. Именно там жил и князь Лежнев, купивший владения Гордеевых.

Белые двери с позолоченной окантовкой распахнулись. Из смежной комнаты навстречу Агриппине Юрьевне выкатился бочонок на тонких, не соответствующих фигуре ножках с выпуклыми коленями, которые особенно выделялись в белых панталонах. «Ложь всегда на тонких ножках», — подумала помещица, горделиво приподняв подбородок. А князь раскрыл короткие руки в стороны, словно для объятий:

— Сударыня! Рад, рад встрече! Какими судьбами?

— Будто вы не знаете, князь, — не удержалась помещица от ехидной ноты. — Чай, по вашей вине я очутилась на улице.

— По моей? — удивился он и натурально вытаращил глаза. — Вы на улице?! И вините в том меня?!! Сударыня, я не узурпатор, чтобы благородную даму выставлять на улицу.

Он взял помещицу под локоток и проводил ее к диванчику. Усадил гостью, присел сам, прежде отбросив полы сюртука и комично отставив одну ногу назад, будто лицедей на представлении в театре. Агриппина Юрьевна на его любезный прием, которого она добивалась ни много ни мало две недели — да, именно так! — едва не ответила претворением в жизнь своего страстного желания — вцепиться ногтями в княжескую лысину. Да нельзя было рисковать и повредить делу. Она ограничилась одной фразой:

— Но это же вы купили Вороново?

— Разумеется, я, — сознался Лежнев, будто в том нет ничего крамольного. — Имение продавали, я купил. Что ж тут особенного?

— Действительно, — усмехнулась помещица. — Но вы же прекрасно знаете, что Вороново, равно как и остальные земли, принадлежат мне.

— Ах, вон в чем дело… — протянул он, наконец поняв, что привело помещицу в его дом. — Помилуйте, сударыня, откуда ж я знал? Мало ли что случилось за те годы, что мы с вами не видались. Мне предложили купить имения, я купил. В чем же моя вина?

— Я не ссориться пришла, князь. Не могли бы вы сказать, кто продал вам мои земли? — Поскольку Лежнев замялся, Агриппина Юрьевна очень осторожно принялась… шантажировать его: — Видите ли, князь, памятуя вашу привязанность к нашему дому (чего в помине не было), я приехала оказать вам услугу в обмен на содействие с вашей стороны. Посудите сами, поместья мои, и я это докажу. (Князь молчал, внимая каждому ее слову.) Вы должны знать: ежели продавец не имел права собственности на проданную им вещь, то и договор не имеет силы. А ежели я докажу, что вы, князь, знали о моих законных правах, и сделать сие будет нетрудно, вы лишитесь денег, которые уплатили за поместья. Ведь возврату подлежат только те деньги, которые уплачены покупщиком по незнанью. Разве вы не сделали бы все возможное, чтобы вернуть свои же земли? Так поступлю и я. И ничто меня не остановит. А в каком положении окажетесь вы? Думаю, нам следует объединиться и поймать негодяя, пока он с вашими деньгами не сбежал за границу.

Князь глазами хлопнул, другой раз хлопнул, третий… Видно, мозги его со скрипом поворачивались под лысиной. Лет двадцать назад он сильно утомлял Агриппину Юрьевну любезностями, а у мужа «несравненной Агриппы» между тем выиграл в карты кусок земли с лесом. Тогда-то он познакомился с другой стороной этой женщины, отчего пришел в неописуемый восторг, так как подобной дамы ему не доводилось встречать. И восторг его был связан с тем, что Агриппина Юрьевна отвоевала землю немножко… нечистым способом — князь и капитан играли без свидетелей, стало быть, заявила она, никто не проиграл землю и никто ее не выиграл. Капитан бушевал, но все эти известности типа: «Карточный долг — долг чести», «Я застрелюсь, ежели не отдам долг» она пропустила мимо ушей, сказав мужу:

— Стреляйтесь, друг мой, стреляйтесь. Ваш Лежнев не получит землю, хоть вы десять раз застрелитесь. Я не понимаю ваших карточных долгов. У меня есть долг перед вами — моим мужем, есть долг перед моими детьми и долг перед богом, а более долгов нет.

Она приказала насильно увезти мужа в охотничий домик, дать ему кальян и слуг, там он прожил месяца три, пока князь не потерял надежду и не махнул рукой на долг. Между прочим, князек славился нечестностью в игре, и надуть его, чтоб неповадно ему было продолжать, тоже было делом чести. А далее его сиятельство принялся атаковать Агриппину Юрьевну по причине возникшей страсти, будто краше ее нет на свете женщин. Красавицей Агриппина Юрьевна никогда не слыла, а вот умом ее бог не обделил, наградив к тому же и характером под стать мужчине, и стойкостью, и смелостью. Разумеется, «несравненная Агриппа» дала князю от ворот поворот.

И теперь, сидя напротив его сиятельства, помещица Гордеева признала: неспроста ее недвижимую собственность купил сейчас прохиндей Лежнев. Он еще в молодости соблазнял ее с одной целью — завладеть землями любым способом. Возраст портит характер, это бесспорно, но князя возраст оставил без изменений, ибо портить было нечего. Он и в молодости был слащав и хитер, кругл и плешив, в общем, противнейший тип. К несчастью, и старость не облагородила его. Однако во время паузы, возникшей после слов Гордеевой, Лежнев порядком скис, глаза его потускнели. Значит, понял, сделала она для себя вывод: не удержать ему гордеевских богатств.

— Что вы хотите? — наконец спросил князь напрямую.

— Союза с вашим сиятельством, — лукаво улыбнулась Агриппина Юрьевна. — Во-первых, хочу знать, сколько вы заплатили за мои земли. Во-вторых, кто их вам продал…

— Во-первых, во-вторых… — поморщился князь, затем с тоской взглянул на постаревшую помещицу: — А вы ничуть не изменились характером, такая же напористая.

— Что поделать, князь, — развела руками она. — На старости лет остаться без состояния… да я половину вашей Москвы сровняю с землею из-за той, которую у меня украли.

— Да уж, вы можете, — с неудовольствием согласился он. — Вам бы мужчиной родиться, вы бы переворот в государстве учинили. Что ж, тогда взгляните на бумаги.

Он проводил ее в кабинет, достал папку и, перед тем как отдать первый документ, посмотрел на помещицу с состраданием. Агриппина Юрьевна сочла его взгляд оскорбительным, неучтиво вырвала купчую, отошла к окну и принялась читать. Это была купчая на любимое ее поместье Вороново, и у помещицы дыхание сперло от злости.

«Лета тысяча восемьсот восемнадцатого октября в двадцать третий день наследник умершего капитана в отставке Ивана Владимировича Гордеева сын умершего Владимир Иванович Гордеев…» В глазах помещицы помутнело. Значит, все-таки сын. Не воры с большой дороги, а родной сын обокрал, продав «имение Вороново со всеми строениями, с хозяйственными заведениями, крепостными душами с детьми и их хозяйствами, а также прилегающими деревнями с постройками…». Помещица сделала паузу, оторвав глаза от бумаги. Это был удар существенный, так как она надеялась… Не важно, на что она надеялась.

Помещица принялась читать второй раз, припомнив наставления Ионы, чтобы в словах и даже между строчек она искала ошибки. А их не было. Третий раз глаза Агриппины Юрьевны пробегали скупые строчки. Обозначенные границы имения в купчей совпадали, но разве это главное? Главное — ее обманул сын, оставил без куска хлеба на старости лет, а сестру обрек на неизвестное существование. Что же с ним произошло? Кто надоумил его? И что теперь делать? Помещица читала строки: «У сей купчей крепости свидетелем был в том и руку приложил…» Фамилии оных свидетелей были ей неизвестны, значит, эти люди ничем не помогут. Но одно имя оказалось знакомым — коллежского регистратора Федора Романовича Кнутова — он-то и писал купчую. Агриппина Юрьевна оттянула ворот платья, чтобы легче дышалось, и вновь начала читать.

Нашла-таки зацепку! По доверенности за Владимира расписался некий Мумин. Вот за что можно зацепиться. Помещица повернулась к князю:

— Кто такой Мумин, ваше сиятельство?

— Тому два месяца назад он предложил мне имения как посредническое лицо, имея на руках доверенность графа, заверенную по всем правилам. Так что не извольте…

— Я не сомневаюсь, — перебила она. — Где его разыскать?

— В Петербурге. Купчие составлялись там. Поверьте, Агриппина Юрьевна, я был уверен, что имения…

— Будет вам, князь, оправдываться.

Внешне она смягчилась, а внутри кипела, полагая, что порядочный человек, если дорожит своей репутацией, должен был прежде уведомить ее о грядущих неожиданностях и убедиться, что никто не предъявит прав на земли. Помещица попрощалась с князем, заверив, что еще окажет ему честь и посетит его. Сев в карету, она молчала.

— Коль молчишь, так дело худо, — догадался Иона.

Все то время, что она была у князя, он дожидался ее в карете. Агриппина Юрьевна только брови свела, голову опустила, Иона забеспокоился:

— Неужто так плохо? Скажи, кто продал-то?

— Володька! — в сердцах рявкнула она, отвернув лицо от управляющего. Стыдно потому что было, за сына стыдно. Иона накрыл ладонью ее руку, лежавшую на колене, тем самым оказывая молчаливую поддержку. У помещицы, не избалованной вниманием и заботой, дрогнул голос: — Все, Иона. Не справиться мне с этим. Ты волен уйти…

— От тебя ли то слышу? Ты и не справишься? Быть такого не может. О Наташке подумай, да и о себе тоже.

— Прикажешь сына под суд подвести? — выдавила она, едва сдерживая слезы.

— Понимаю боль твою, Агриппина Юрьевна. Однако и с его стороны негоже так было поступать с матерью и сестрой. Ведь Володя знал, на что шел, стало быть, и тебя освободил от всякой жалости к нему. А меня не прогоняй, я уж с тобой как-нибудь доживать свой век буду.

Она сжала его пальцы в знак признательности и после ободряющих слов Ионы ощутила приток новых сил. Да, Владимир не думал о матери и сестре, а ей надо думать, и прежде всего о Наташе, о внуках. Сын отсек от себя мать, значит, так тому и быть.

— Сегодня же в Петербург едем, — сказала она. — Только Наташе указания дам и тотчас отправимся. Хочу в глаза Володькины поглядеть…

Злой выдался ноябрь. С начала месяца дожди сменялись метелями, а оттепели превращали дороги в болото. Замызганная грязью карета помещицы Гордеевой въехала в Петербург около четырех часов пополудни, но не к особняку Владимира велела ехать Агриппина Юрьевна. Приказала Ионе подыскать подходящую квартиру, чтобы и недорого, и комнат было достаточно, и недалеко от усадьбы сына. Такую квартиру он нашел к вечеру, помещица устала и, не поужинав, на покой отправилась.

Несколько дней промчалось, а не решалась Агриппина Юрьевна навестить сына. В уме подыскивая слова, не находила точных, не знала, с чего начать — с обвинений, упреков, угроз? Обида не давала разуму взять верх и для начала поговорить с сыном мирно. Понимая это, помещица не спешила с визитом. А когда все же решилась сходить к сыну, ее не пустили! Лакей сказал, будто Владимир болен и лекарь не велел к нему никого пускать.

— Да что ж это делается! — рассвирепел Иона. — Опять болен? Да ты никак издеваешься! Ну-ка, пшел вон с дороги!

Лакей, видно, хорошо запомнил прошлую трепку, посему согнулся и в ухо Агриппине Юрьевне прошептал:

— Не серчайте, барыня. Сынок ваш в беспамятстве. Буйные оне-с. Лекарь приказали-с в закрытых покоях держать барина и не пущать к ему людей по причине его опасного поведения. Переждите, а? Денька три… Он поправится.

Иона собрался поспорить с лакеем, но Агриппина Юрьевна потянула его к карете, хотя сама была крайне удивлена:

— Можешь объяснить, Иона, как это: буйный и в беспамятстве?

— Не могу знать, — удрученно качнул тот головой. — А как напутал лакей чего? По роже видно — дурак-дураком.

— Уж не знаю, что и думать.

— А ты, Агриппина Юрьевна, у лекаря справься, что барина лечит.

— Непременно справлюсь, непременно.

И справилась.

— Угнетение духа, — таков был диагноз доктора. Видя, что Агриппина Юрьевна не удовлетворилась ответом, он добавил: — Крайне тяжелая форма.

— Отчего же мне нельзя навестить сына? — спросила она. — Слуга сказал, будто вы не велели пускать к нему.

— Учитывая нынешнее состояние Владимира Ивановича, для него ваше появление будет крайне нежелательно. И для него, и для вас, сударыня. Ему противопоказаны волнения, а вам… вам небезопасно видеться с сыном на сегодняшний день.

— Да уж не тронулся ли он умом? — вдруг осенило помещицу.

— В некотором роде, — уклончиво ответил лекарь. — Любое волнение может губительно сказаться на здоровье графа, то есть его рассудок окончательно расстроится.

— Господи! — схватилась несчастная мать за сердце. — Когда ж это случилось? Я недавно гостила у него, и здоровье сына нашла превосходным. На похоронах жены его мы видались, а прошел-то всего месяц!

— Это случилось после несчастья с сыном Владимира Ивановича.

— С Никитушкой?! Какое несчастье? Вы меня пугаете.

— Ах, простите… — спохватился доктор. — Вы разве не знаете? Дело в том, что Владимир Иванович самолично учил верховой езде сына…

— Он же мал еще, — чуть слышно выговорила Агриппина Юрьевна, уже подозревая, какое несчастье постигло внука. — И что с моим внуком? Да говорите же!

— Вашего внука сбросила лошадь… А родные покойной жены Владимира Ивановича сильно с ним поссорились… В общем, неприятная история.

Помещица подскочила с кресла и, не попрощавшись, ринулась на улицу. Желание видеть внука немедленно, убедиться, что он вне опасности, заставило Агриппину Юрьевну тотчас отправиться к матери Лизы, которая на время забрала ребенка. В этом доме ее хотя бы на порог пустили, лакей попросил подождать. Графиня вышла к гостье сама, но остановилась на верхней ступеньке лестницы и ледяным тоном сказала:

— Сударыня, я прошу вас никогда более не переступать порог моего дома. Вы и ваш сын приносите несчастья.

— Но… я хотела… — залепетала помещица. — Что с Ники?

— Он жив, сударыня, жив. Вы и ваш сын никогда не увидят его, я обещаю. Даже если мне придется поставить сюда пушку и стрелять в вас, я сделаю это.

Подобного стыда и унижения Агриппина Юрьевна не испытывала ни разу в жизни. Жар опалил все ее тело, а лицо так в особенности. Только на квартире она рассказала Ионе и о визите к доктору, и о приеме в доме невестки. Управляющий был потрясен не менее, чем она, что-то бормотал в утешение, но это не помогало. Кто же способен внести ясность в неразбериху? Уж точно не Иона, потому слушала помещица его невнимательно, сама же о другом думала. Когда запас слов Ионы истощился, она сказала:

— Не нравится мне все это. Сердце подсказывает — нехорошие дела творятся в доме сына. Вот что, Иона, найми-ка ты парочку людей. Пускай последят за домом, кто приходит туда, кто уходит. А ежели больше чего узнают, так вознаграждением не обижу.

Вопреки негласному правилу «не выносить сор из избы», она пошла на этот шаг, не думая о репутации сына. И уже вечером следующего дня прослушала отчет.

— Владимир Иванович не выходил, к окнам не подходил, — докладывал первый соглядатай, щуплый на вид и рябой. — Приезжала в карете молодая особа, весьма хороша собой, осталась в доме. С нею был юноша ликом бледен. И он остался в доме.

— А я с экономкой господина графа сошелся, но покуда ничего не вызнал, — сказал второй, рослый и на вид пригожий. — Не беспокойтесь, вызнаю, только скажите, сударыня, что вам любопытно?

— Все, — лаконично ответила она. — Все, что связано с жизнью в том доме. А также слухи, сплетни о моем сыне, любые сведения. Оплачу серебром.

Решимость овладела Агриппиной Юрьевной после позорного приема, который ей оказала мать Лизы, а обеспечил позор Владимир. Не поверив в болезнь сына, она вознамерилась вывести его на чистую воду и воздать по заслугам. Больше думала о Наташе, ведь судьба дочери зависела от Агриппины Юрьевны. А о злоключениях своих отписала в Неаполь младшему брату, который давно уехал в Италию, свыкся с тамошними устоями и был весьма доволен. День и ночь вокруг дома сына шастали шпионы, сама же Агриппина Юрьевна занялась поисками концов, то есть каким образом ее недвижимостью распорядился сын. Кнутов Федор Романович писал купчие, поскольку однажды он же писал купчую на дом, где теперь проживал сын, а деньги дала она. Вот Агриппина Юрьевна и надумала справиться у него, как были проданы земли.

— Сударыня, сделки не совершаются, коль земля заложена, продана или имеет иного хозяина, — недоумевал Кнутов, чем недовольна помещица Гордеева. — А ежели вы, сударыня, желаете вступиться за означенные земли, то к ответу привлекайте того, кто продал их. Заверяю вас, бумаги вашего сына были в полнейшем порядке.

— Но почему купчие подписывал не сын, а его доверенное лицо?

— Такова была воля господина графа. Доверенность составлялась при свидетелях, она скреплена печатями, ваш сын подписал, чего ж вы от нас хотите? Граф давно желал продать одно из имений, справлялся, как быстрей это сделать.

— Одно? — насторожилась Агриппина Юрьевна. — Но он же продал… то есть тот человек, доверенное лицо моего сына, продал пять имений. Скажите, были ли предоставлены графом бумаги, удостоверяющие, что имения принадлежат ему?

— Я же говорил, бумаги были в полнейшем порядке.

— А не скажете ли, когда, в какой день совершалась сделка?

— Скажу-с. — Регистратор открыл толстый том, полистал страницы, ткнул пальцем. — Вот-с, октября десятого дня.

В карету села Агриппина Юрьевна чернее тучи, приказала Фомке гнать по адресу к Мумину.

— Ты, Иона, слыхал, чтобы чужие имения запросто продавали? — возмущалась она. — И знаешь, когда продали мои земли? Десятого октября! Я как раз гостила здесь, у сына. Ну, как это могло быть, как? Что ты вертишься?

— Да заприметил, карета за нами ездит, — глядя в заднее окошко, пробормотал он. — То ли мне… Свернула! Стало быть, показалось. И все ж… Третий день вижу эту карету…

— Ай! — отмахнулась помещица. — Кому тут за нами ездить? И зачем?

На звон колокольчика вышла горничная:

— Господина Мумина нету-с дома.

— Когда же он будет? — спросил Иона.

— Ввечеру приходите, они-с дома в это время.

Иона открыл дверцу кареты перед помещицей, а сам беспокойно огляделся. Не приметил кареты, которая будто нарочно ездила за ними вот уже третий день. Он успокоился, сел напротив озабоченной Агриппины Юрьевны, а она его и огорошила:

— Скажу тебе, что на сердце камнем лежит, не могу освободиться. Сдается мне, бумаги мои Лиза вытащила. — Гордеева так и не посмела сказать — украла.

— Господь с тобой! — вытаращился Иона. — Лизанька? Она ж точно ангел была!

— То-то и оно! — беспомощно всплеснула руками Агриппина Юрьевна. — Уж я и так думала, и эдак… а все равно на Лизаньке сходится! Я хорошо помню, что бумаги были на местах в ящичках. Я ведь открывала их, когда папку твою… Ох, не смотри на меня так, Иона, самой тошно. Да только некому больше забрать их. И очутились они у моего сына.

— Выходит, он ее… потому что…

— Да! — воскликнула помещица со слезой в голосе. — Потому что Лиза могла его выдать мне. Выходит, мой сын… чудовище.

Что мог на это ответить Иона? Ничего.

До вечера они не обмолвились ни словом, а в сумерках поехали к дому Мумина. И прождали несколько часов, замерзли, но не уезжали, решив непременно дождаться человека, пользующегося небывалым доверием Владимира. Иона то и дело справлялся, вернулся ли господин Мумин домой, но всегда возвращался в карету ни с чем.

Посыпал мокрый снег. Иона в очередной раз шел от квартиры Мумина. Остановился, поправляя на плечах пальто, как вдруг заметил в конце улицы мужчину в шинели с пелериной, который торопливо приближался. Иона решил подождать его — вдруг это тот, кто нужен? Господин проходил световое пятно под фонарем, но тут внезапно сзади прохожего, из темноты вынырнули две лошадиных морды, стремительно несущихся на господина в шинели. Это произошло очень быстро. Иона хотел крикнуть: «Посторонись!», а не успел. Господин исчез, словно его и не было, исчез бесшумно. Вместо него две мощных лошади тащили карету. Сделав небольшой полукруг, они съехали с той части мостовой, что предназначена для пешеходов, и помчались по дороге к Ионе.

Предчувствия толкнули Иону к исчезнувшему из вида господину. Он бежал, высматривая распростертое тело на мостовой, еще не понимая, что случилось. Карета ехала навстречу. Собственно, ехала она по дороге, а управляющий бежал по мостовой, и вдруг… Это стало полной неожиданностью, но лошади понеслись прямо на Иону, вновь заехав на мостовую. Чудом Иона увернулся, прижавшись спиной к стене дома. Лошади не подмяли его, а колеса проехали буквально у носков туфель. Но вот что интересно: внутри кареты мерцал огонек, он был заметен, так как занавеску кто-то придерживал рукой, отодвинув. В миг, когда карета проносилась мимо, Иона глянул в окошко и узнал в мерцающем свете…

— Помогите! — вдруг завопил женский голос.

Иона кинулся к мужчине на мостовой, возле которого металась какая-то женщина. Мужчина лежал, судорожно вдыхая мокрый воздух и бессмысленно глядя в небо, из угла его рта текла черная струйка. Иона присел возле него, не зная, чем помочь. А тем временем женщина куда-то сбегала и вернулась с горничной Мумина, которая тут же завыла, запричитала. Иона почувствовал, как к ним подходят люди, поднял голову — то были Агриппина Юрьевна, а за ней Фомка-кучер.

— Это ж хозяин мой! — голосила горничная. — Господин Мумин.

В тот же момент Мумин широко распахнул глаза и вдохнул. Выдоха не последовало. Глаза его так и остались широко открытыми.

Наши дни

Лада, конечно, бледна, нервна, с глазами затравленного зайца (это естественно, изолятор временного содержания — не пятизвездочный отель с видом на голубую лагуну), а привлекательности в ней не убавилось. Щукин был поклонником красоты, как всякий нормальный мужчина, только кланяться ей он предпочитал в сторонке, а то как бы чего не вышло. Встретив Ладу на выходе из ИВС и посадив ее в свою машину, он первым делом осведомился:

— Вы вспомнили хотя бы одного из рослых друзей вашего мужа?

— Конечно, я думала об этом… обо всем… Другого мне не оставалось. Архип Лукич, я не сумасшедшая и обязательно вспомню тех, кого видела в своей квартире. Но для этого мне нужно их увидеть еще раз. А имен, адресов, чем занимаются — не знаю.

— Лада, вы себе не представляете, как это важно, — сказал с заднего сиденья Вадик. Сидевший рядом с ним Гена помалкивал, глядя в окно, и казалось, его вообще не занимает диалог. — Тот, кто убил вашего мужа, по всей видимости, хочет убить и вас.

— Что?! — обернулась она к нему, затем перевела взгляд на Щукина. — Не понимаю… Архип Лукич, меня? Убить? Откуда вы это взяли?

— К вам домой недавно приходил высокий мужчина, — доложил Вадик.

— Да мало ли кто приходил… — не верила Лада.

— В таком случае вы должны вспомнить, кто из ваших знакомых имеет рост от метра восьмидесяти.

— Я же не измеряла рост знакомых… — нервно рассмеялась женщина.

— И все же, Лада, этот мужчина приходил к вам два раза, — сказал Щукин. — Нас настораживает, что приходил он ночью…

— Дима? — вспомнила она.

— Нет, это был не Дима. Диму помнит ваша соседка.

— Марта Лукьяновна? — откинулась на спинку сиденья Лада и задумалась. — Она у нас главный страж… А если Марта что-то путает? Или тот человек обознался дверью?

— Два раза? — разбил в пух и прах ее предположения Вадик. — И второе? Почему он приходил поздно ночью, а не днем или вечером?

— А вы что думаете по этому поводу? — встрепенулась Лада.

— Не знаем, что и думать, — огорчил ее Щукин. — Его появление не случайно. И не случайно он приходил ночью. Думаем, он опасен для вас, Лада. А надеется этот человек на то, что вы его неплохо знаете, следовательно, пустите в квартиру, когда он придет.

— Я не пущу никого в квартиру, потому что жить там не буду, — заявила она. — Как мне в ней находиться, зная, что там… Илью… В общем, я не смогу там жить, от квартиры избавлюсь. Продам. Правда, за нее не дадут достойную цену, вы же видели, в каком она состоянии. Но тут уж придется согласиться на то, что предложат.

— А где вы собираетесь жить? — вспомнил Щукин.

— Пока в музее. Сторожу веселее, а мне спокойней.

— Тогда дайте нам ключ от своей квартиры, пусть там поживут мои ребята. Может, этот парень снова придет.

— Ключ отдам, как только заберу оттуда свои вещи, — пообещала Лада. — Архип Лукич, а ребята не могли бы со мной туда пойти? Честно говоря, мне… жутковато.

— Разумеется. Прямо сейчас заедем, потом отвезем вас куда скажете.

— В музей, — живо сказала Лада. Несколько минут ехали молча, вдруг она выпрямилась, глаза ее расширились. — Постойте! Выходит, он приходил, чтобы меня у… у… Скажите, да? Господи! — Она откинулась на спинку сиденья, закрыла ладонями лицо. Встрепенулась, взмахнула руками. — Так он это сделает везде! В музее. У меня в подъезде. На улице… Архип Лукич, это же возможно, да? И я нигде не спасусь?

— Не паникуйте раньше времени, — успокоил ее Щукин, усмехаясь: наконец до женщины дошло, какая опасность ей угрожает.

— Легко говорить! — Она не скрывала, что напугана. — Сначала убили моего мужа прямо в квартире, теперь туда кто-то приходит ночью с неизвестной целью, а рослых мужчин среди моих знакомых нет, кроме Димы, но приходил не он. Что я должна думать? И вы сами сказали: он приходил меня убить. А моя дочь? Я… я сначала заеду за вещами, потом мне надо попасть в музей, а потом поеду к маме…

— И некоторое время поживите там, — посоветовал Щукин.

— А если он и туда приедет? — на грани истерики пропищала Лада. — Вдруг он следит за мной? А если он возьмет в заложники маму и мою дочь? А меня там же… раз он приходил с целью… Нет, я не поеду к маме.

— Лада, перестаньте! — заговорил наконец Гена. Он истерик не выносил. — Это только предположения. Мне кажется, вам лучше жить в своей квартире…

— Ни за что! — отрезала она.

— Вам надо жить в квартире, — твердо повторил Гена. — А мы обеспечим вам безопасность, то есть будем постоянно находиться с вами.

— Безопасность? Мне кажется, теперь везде опасно. Если он захочет меня у… у… Какой ужас! Мне страшно… Что я ему сделала?

— Вы видели его в лицо, — напомнил Щукин.

— Ну и что? Да пусть он только скажет, я никому ни слова… Извините.

— Ничего, ничего, Лада. Но вы не волнуйтесь, от нас еще никому не удавалось уйти, — подбодрил ее Архип Лукич. — Верно, ребята?

Дома она собрала вещи, причем страшно торопилась, суетилась, не могла запихнуть все необходимое в сумки. Время от времени Гена брал ту или иную вещь из рук Лады и не только отлично укладывал ее, но еще и место оставалось. У музея она отдала ключ от квартиры. Щукин согласился, что одну-две ночи даже разумно провести здесь, потому что «тот самый» не догадается искать ее в музее, к тому же она будет со сторожем, кто-нибудь из них обязательно подаст сигнал в случае опасности. Она нервничала, торопилась попасть в музей, в его стенах ей казалось безопасно. Щукин пожелал Ладе побольше присутствия духа и уехал.

Едва войдя в здание музея, Лада сразу же услышала:

— Ладочка! Вас отпустили?

— Произошла ошибка, — ответила Лада смотрительнице, не останавливаясь. — Все в порядке. Танюша здесь?

Без утвердительного ответа Лада понеслась к подруге, сгибаясь под тяжестью сумок. Наконец она сообразила, что сумки можно поставить в уголок, никто их не тронет. Освободившись от ноши, она влетела в кабинет — у Татьяны и девочек челюсти отвисли. После секундного замешательства они принялись ее поздравлять с освобождением из тюрьмы, а недавняя узница, невпопад отвечая и беспомощно улыбаясь, вдруг схватила Татьяну за руку и, ничего не объясняя, вытащила ее за дверь.

— Где мой сотовый? Давай его! — накинулась она на подругу.

Когда Ладу арестовывали, ей удалось сунуть сотовый Татьяне — она боялась, что по мобильной связи обнаружат местопребывание Димы.

— Он у меня в столе, сейчас принесу, — пробормотала Татьяна, растерянно глядя на Ладу. А когда подружка вырвала его и принялась набирать номер, с подозрением полюбопытствовала: — Надеюсь, ты не сбежала из тюрьмы?

— Ты такая наивная… — углубившись в нажатие кнопок, ответила Лада. — Думаешь, так легко убежать? Это только в кино оттуда сбегают… Алло! Дима? Дима?

— Да, я.

— Ты где находишься? — И повернулась спиной к Татьяне, будто от этого та не услышала бы разговора.

— Я приехал вчера. Меня жена ошарашила — мной, оказывается, милиция интересовалась. Теперь сижу дома безвылазно. Адвокат обещал узнать, зачем я понадобился ментам.

— А я знаю, почему тобой интересовалась милиция. Кстати, я просидела в тюрьме целые сутки.

— Где-где?!

— В тюрьме, но она как-то не так называется. Встретимся, расскажу…

— Давай вечером увидимся, а? Не следят же за моим домом днем и ночью, в самом-то деле! Днем на всякий случай не выхожу, а вечером…

— Но вечером я боюсь выходить!

— Тогда я приеду к тебе. Скажи, куда…

— Нет, нет, этого только не хватало! Не смей приезжать…

— Лада, я хочу тебя видеть.

— Хорошо, встретимся. Но не сегодня, ладно? Я ужасно выгляжу, просто чучело. Дай мне хоть в себя прийти, выспаться, в конце концов. До завтра. А где увидимся?

— В кафе. В кафе «Чайная роза» в восемь вечера.

— Хорошо, я буду. Пока.

Переговорив, Лада оперлась спиной о стену и безвольно опустила руки вдоль тела, веки прикрыла.

— Ты обо мне забыла? — пришлось напомнить о себе Татьяне.

— Ой, извини! — очнулась Лада. — Столько всего произошло, у меня просто круговорот в мозгах. Представляю, что тут обо мне…

— Тебе сочувствовали все, даже грымзы. А тебя, правда, выпустили?

— М-да, выпустили… — саркастически хохотнула Лада. — С подпиской. Мне нельзя выезжать из города… Ой, Танюша, забыла спросить у Щукина, если я поеду в деревню, это будет считаться выездом из города? Деревня вообще-то недалеко… Впрочем, он разрешил мне жить у мамы, пока весь этот кошмар не выяснится, значит, можно… Господи, у меня же телефон есть, я могу ему позвонить…

— Лада, ты какая-то заполошная. Перескакиваешь с одной темы на другую. Какая мама, какая деревня, что вообще все это значит? Зачем тебе жить у мамы, когда есть квартира? И работаешь ты не в деревне…

— Не хочу жить в своей квартире. Мне страшно. Ой, наверное, я ни о чем не имею права говорить… — вдруг опомнилась она.

— Ты подписала еще и обещание ничего не говорить? — подковырнула ее Татьяна.

— Нет, таких расписок, насколько я знаю, не берут, — абсолютно серьезно ответила Лада. — Просто, когда ТАМ посидишь, многое меняет свой первоначальный смысл. И ты уже думаешь только о том, как туда больше не попасть. А главное, — улыбнулась, — хочется вымыться, что я и сделаю в срочном порядке. Душа у нас в музее, к сожалению, нет, сполоснусь хотя бы до пояса в туалете. Пойдем со мной? А то мне неуютно одной.

Вечером, когда все сотрудники покинули музей, Лада некоторое время смотрела телевизор у сторожа, хотя ничего из происходившего на экране не увидела, погруженная в свои мысли. Потом она устроила себе ложе на тех самых «президиумных» столах, под которыми, как подозревал Щукин, прятались грабители. Положила под голову что-то из своих вещей и очень быстро заснула. Но едва ее тронула за плечо чья-то рука, она подскочила с коротким вскриком.

— Тише! — замахал руками сторож. — Напугала меня. Тебя к телефону.

— Меня? Кто? — изумилась она.

— Мужчина. Иди, иди, очень просил позвать. Вежливый.

Она громко и с облегчением вздохнула, услышав голос Щукина:

— Извините, Лада, что побеспокоил вас. Вы никому из коллег не говорили, что ночуете в музее?

— Как будто не говорила.

— А кто-нибудь интересовался, где вы будете ночью?

Она вспомнила, что интересовался, где ее найти, только Дима…

— Алло! Лада! — беспокойно звал ее Щукин.

— Да-да, извините, я задумалась.

— Мне не нравится ваша пауза. Говорите, кто интересовался, где вы будете ночевать. И не вздумайте никого покрывать.

— Ну, Дима интересовался. Впрочем, не совсем так…

— Почему вы опять замолчали?

— Потому что обдумываю, как вам рассказать и не навредить ему, — огрызнулась она. — После вашей тюрьмы я не хочу, чтобы туда попали мои знакомые.

— Все же конкретней, как он интересовался.

— Господи, это произошло спонтанно! Он хотел приехать ко мне… потому что хотел встретиться… я отказалась.

— Интересно, — протянул Щукин. — Значит, Орлов в городе?

— Нет! — застонала она. — Он в другом городе. Ехать оттуда часа два…

— В каком он городе? — настаивал Щукин.

— Не скажу! Не просите.

— М-да, с вами, Лада, каши не сваришь. Ну, хорошо, еще кто-то интересовался, где вы будете ночевать? Я имею в виду ваших коллег.

— Если бы интересовались, я бы позвонила вам, мы же договорились.

— Об Орлове вы не посчитали нужным сообщить, — подловил ее он.

— Потому что сообщать нечего! — закипела Лада. — Архип Лукич, скажите честно: вы подозреваете моих коллег? Я всех перебрала… этого просто быть не может.

— Кто вам сказал, что я подозреваю ваших коллег?

Лада почувствовала его снисходительную улыбку, которая ее взбесила:

— Вы думаете, я дурочка? Ничего не понимаю? При чем здесь мои коллеги и убийство моего мужа? И Дима? Не вижу связи…

— Отдыхайте, — прервал ее Щукин.

В трубке послышались короткие гудки. Озадаченная Лада поплелась к столам.

Этим же вечером Вадик сидел на кухне Лады, слушая тихо воркующее радио. Главную задачу — прошмыгнуть незамеченным соседкой-черепашкой — он выполнил. Но что ни говори, а находиться ночью одному в квартире, где садистски прикончили человека, любому не по себе, даже бывалому оперу. Днем — нормально, днем не лезут в голову всякие жуткости. Но когда дом замирает и тишина становится монотонной, а темнота за окном непроглядной, суеверие будит генетические страхи. Разумеется, Вадим не трус, он из породы людей, идущих напролом, невзирая на опасность, вкус к риску ему знаком. Речь идет о категории «чуть-чуть», когда человеку всего-то не по себе, но ощущения эти не самые приятные.

Отвлекаясь от неприятных ощущений, Вадик думал о посторонних вещах, касающихся его лично. Он пил чай, потом устал от чаепития, вытянул ноги, скрестил руки на груди и под мирную музыкальную передачу дремал. Задремал капитально, потому что видел сон с чудесами, происходившими с ним. И вот в круговерти фантасмагорий откуда-то издалека диссонансом прозвучал резкий и протяжный звук. Вадик вернулся из забытья, еще не понимая, где находится, только чувствуя, как затекли спина и шея. Сначала осознал, что его безмерно раздражает звук, постепенно до него дошло, что это звук звонка. Вадим встал, потянулся до хруста костей, вспомнил, где он находится и зачем он здесь, а также то, кто может звонить. Взглянул на часы — тридцать семь минут третьего. Ого! Гость поздновато пожаловал… или слишком рано. Вадик на цыпочках подкрался к двери, глянул в «глазок»…

Дом был обычной архитектуры, характерной для социалистического прошлого, когда на одной площадке располагали четыре двери, а лифт не предусматривался, потому что дом всего в пять этажей. На площадке стоял мужчина, но его внешность была искажена отчасти оптикой «глазка», отчасти слабым светом лампочки на лестничной площадке. Вадик решил открыть и… будь что будет. Но при этом правую руку положил на рукоять пистолета за поясом.

Он распахнул дверь… Секундная пауза. Всего лишь секундная, молодой оперативник даже вдохнуть не успел. Удар ногой пришелся ему в грудь. Вадик отлетел от проема двери и бухнулся на пол. Прошло несколько секунд, пока он приходил в себя от удара, слыша удаляющийся топот ног.

Вадик вскочил в мгновение ока и понесся вдогонку, видя, как человек внизу на поворотах лестницы мастерски перепрыгивает углы перил, оказываясь на следующем лестничном пролете. Вадик рискнул проделать подобный акробатический трюк и тоже перепрыгнул перила на повороте удачно. В дальнейшем он так и делал, но убегавший все равно оставался впереди, у него было несколько секунд форы. Когда Вадик вылетел во двор, он не увидел никого, лишь услышал топот ног — скорее всего, того же парня. Он рванул на звук, но вскоре топот прекратился. Вадик остановился и завертелся на месте, как юла, глядя по сторонам.

И наступил следующий день…

Держа в руке пульт, Архип Лукич стоял перед телевизором. Когда запись заканчивалась, он перематывал ее на начало и смотрел снова и снова. А на экране был все тот же музей, все та же ночь, все те же грабители. Так последнее время начинался рабочий день следователя Щукина. Гена, впервые застав Щукина за просмотром музейной кассеты, полюбопытствовал:

— Вы что-то обнаружили, Архип Лукич?

— Практически ноль, — лаконично ответил Щукин с явным сожалением.

— Тогда зачем смотрите?

— Видишь ли… — Щукин отмотал кассету на начало, включил. — Нет, говорить не буду, предлагаю тебе посмотреть.

Запись закончилась.

— Ну, как, заметил что-нибудь?

— А что я должен был заметить? — недоуменно спросил Гена.

— Мне кажется, первый грабитель ведет себя не совсем обычно. Присмотрись-ка.

Щукин снова включил запись, через пять минут Гена пожал плечами:

— Не понимаю, в чем вы видите странность.

— Знаешь, что-то меня не устраивает, какая-то мысль… неясное ощущение заставляет пересматривать кассету. Ладно, пока отставим это. Вадик запаздывает, а у него важные сведения. Вчера он дождался пришельца. И знаешь, во сколько? Почти в четыре утра. Каково, а?

— Значит, он все-таки существует — высокий мужчина, знакомый убитого Ильи?

— А ты сомневался? И он убил Илью. А вот и наш герой дня!

Вадик вбежал, слегка взбудораженный, поздоровался за руку с Геной и Щукиным, после чего утер вспотевшее лицо — наверняка бежал сюда сломя голову — и упал на стул. Рассказ о ночных событиях длился недолго. Собственно, и рассказывать-то было нечего. Многочисленными деталями и подробностями обрастает обычно победа, а Вадик упустил пришельца, следовательно, и о своем промахе поведал скупо. А затем все трое задумались наверняка об одном — кто он такой, тот парень? Ибо скакать через перила, как кенгуру, по силам только молодому и тренированному человеку.

— Почему он не убрался из города? — задал неновый вопрос Щукин.

Вадик попросту проигнорировал вопрос начальника — ответа у него не было. Гена выпятил нижнюю губу и приподнял плечи, что тоже означало «не знаю», но сказал:

— Ладу ему убрать надо.

— Хотелось бы неординарного ответа, — вздохнул Щукин.

— Где ж его взять? — развел руками Вадик.

— Думать надо, — в тон ему вздохнул Щукин. — Иначе он нас обскачет.

Кафе «Чайная роза» — излюбленное место встреч Лады и Орлова, где в недавнем прошлом они просиживали по нескольку часов. Здесь была не только неплохая кухня, но и приемлемое обслуживание. Не последнюю роль играла и обстановка — каждый столик находился в окружении растений. Лада пришла первой, выбрала самый темный уголок, заказала стакан воды. Дмитрий вошел в зал через десять минут, поискал ее глазами. Лада в ответ махнула рукой и оглянулась по сторонам, как неопытная шпионка. Орлов ринулся к ней, плюхнулся на стул, и некоторое время они сидели молча. Тихая музыка, скроенная из латиноамериканских ритмов и мотивов, но тем не менее вполне лиричная, отвечала противоречивым настроениям двух встретившихся людей — их влечению друг к другу и ощущению особой тревожности, вызванной событиями последнего времени. Пожалуй, тревожность доминировала. У обоих земля под ногами покачнулась, что ждет их впереди — неизвестно.

— Ты говорила… — тронул Дима ее за руку.

— Да, я сидела в тюрьме, — догадалась Лада, о чем он хочет ее спросить. — Сутки. Нет, больше. Ха-ха! Представляешь?

— За что тебя туда?

— Подозревают! — нервно хохотнула она и скисла. — Не понимаешь? Думают, это я убила мужа. Не сама, конечно, а например… с твоей помощью.

— Я предполагал, что возникнет такая версия, — опустил он голову, однако тут же поднял ее. — Ну и что?

— Архип Лукич добился моего освобождения — он замечательный человек! — а я сразу позвонила тебе. Почти сразу. Дима, я хотела предупредить… лучше пережди где-нибудь это время, спрячься. А еще лучше — уезжай подальше. Я побывала ТАМ и скажу: хуже с человеком ничего не может произойти. Понимаешь, если бы не Щукин, я бы и сейчас сидела в… там. И никто не стал бы меня слушать, потому что там никому нет ни до кого дела. У меня сложилось впечатление, что, оказавшись там, ты попался, тебя уже не выпустят. По телефону я не могла об этом говорить, прости, что заставила тебя вылезти из убежища.

— Ты прелесть. — Дима поцеловал пальцы Лады, сжал ее руку в ладонях, опустив на них подбородок. — Ты чудо. Но если я уеду, сбегу, моя фирма вылетит в трубу.

— Пойми, они… — Лада придвинулась ближе, понизила голос. — Они могут снова прийти к тебе домой. С обыском. И найдут тебя.

— Поживу на работе. Парни у меня мировые, не сдадут.

— А если найдут и там?

— Судьба такая.

— Глупо списывать на судьбу свою неосмотрительность. Тебе смешно? Ну почему ты улыбаешься? По-моему, наша ситуация сродни аварии с тяжелыми последствиями…

— Я улыбаюсь, потому что рад тебя видеть, это раз, — прервал поток ее паники Дима. — По натуре я фаталист, это два. Не хочу стать банкротом, потому что нищета позорна, это три. Четыре — у меня проблемы с налогами. Правда, мою вину еще надо доказать, а уж в убийстве твоего мужа — тем более. Так что, надеюсь, у тех, кто мечтает списать этот грех на тебя и меня, это не получится. И последнее: адвокат у меня… тиранозавр!

— Боже мой! — покачала головой Лада. — Ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Я провела там всего ничего времени, и мне стало ясно, какая это мясорубка. Мне сказали, что они еще и бьют, когда нужно добиться признаний. Меня не били, иначе я призналась бы… в убийстве Кеннеди. Дима, ну, подумай, куда ты можешь уехать? Отдых бизнесменам положен? Вот и отдохни.

— Только вместе с тобой.

— Со мной не получится, я дала подписку о невыезде.

— Тогда и я не уеду.

— Ты не все знаешь. Меня тоже хотят убить.

Реакция у Димы была неадекватная — он в голос рассмеялся. На что Лада снова покачала головой, но уже осуждающе:

— Тебе опять смешно? А мне нет. Щукин считает, что меня хочет убить мужчина, которого я должна знать в лицо. Но я не могу составить портрет ни одного из знакомых мужа, кроме Лескина. Так что, Дима, лучше разбуди голос своего разума.

— Лескин? Как его зовут?

— Лелик. То есть Алексей, Леликом его зовет жена.

— Он друг твоего мужа?

— Скорее собутыльник, — усмехнулась Лада и вдруг заинтересовалась: — А ты что, знаешь Лескина?

— Почему ты решила?

— Потому что так, как спросил ты о нем, спрашивают только о знакомых.

— Однофамильцев много, — неопределенно пожал он плечами. — Я действительно знаю человека с такой фамилией. Смешной он, суетливый… Слушай, какого черта мы о нем говорим, даже если это наш общий знакомый? Нашли тему! Знаешь, Лада, мой друг уехал отдыхать, а ключ от своей квартиры оставил мне. Поехали?

— Меня не пустит сторож, я же ночую в музее.

— Поехали, — поднялся Дима, схватил Ладу за руку и увлек за собой. — И кто тебе сказал, что ночевать ты обязана именно на работе? Если уж на то пошло, ты можешь спокойно жить в квартире моего друга как минимум неделю, а там посмотрим.

— Архип Лукич, я еду за ними в такси, — сообщил по сотовому Гена. — Минут сорок они сидели в «Чайной розе», теперь едут… едут не в музей. Что делать?

— Наблюдать.

— Он же прячется от нас.

— Это еще ни о чем не говорит.

— Ну, как знаете. Мое дело сообщить…

— И проследить, чтобы с Ладой не случилось беды.

— Попробую. Он наверняка везет ее на какую-то хату. Как я узнаю, что там будет?

— Подкрадись близко, как только сможешь.

Гена велел водителю притормозить, вовремя заметив, что автомобиль Орлова припарковался во дворе у высотного дома. Потом вбежал в подъезд, который, к счастью, не закрывался на кодовый замок. Он посмотрел, на какой этаж поднялись Лада и Дмитрий, поднялся следом. А в какой квартире они скрылись, Гена уже не догадывался. Оставшись на площадке между пролетами, он рассудил: если в одной из квартир начнутся убийственные события, то звуки должны быть слышны и за ее пределами, ведь стены в наших панельных домах тонкие. А на этот случай у него был заготовлен план действий. А если Орлов задушит Ладу, когда она уснет, то… ему нужно будет избавиться от трупа. Правда, в этом случае Щукин убьет Гену… Но в квартиру все равно не попасть, остается ждать.

Лада приняла душ, вытирая волосы полотенцем, вошла в комнату, где безмятежно спал Дима. Раннее утро врывалось через раскрытую балконную дверь прохладой и многоголосьем воробьев, что означало: лето сдает свои позиции, и природа повернула на осень. Давно пора: середина августа. Лада проскользнула на балкон, вдохнула чуть посвежевшего воздуха, перегнулась через перила так, что волосы свесились вниз, и стала наблюдать за озорными воробышками, скандалившими меж собой, наверное, из-за добычи, ведь только из-за добычи все живое вступает в войну. Лада выпрямилась, подставив лицо утренним лучам солнца и прикрыв веки. До вчерашнего дня жизнь замирала даже по ночам, а в начале нового дня она отказывалась воскресать, предвидя зной, запах расплавленного асфальта и бензина повсюду, иссушенные улицы и нехватку кислорода. Но вот она — мизерная прохлада, приносящая облегчение, а всего-то подул ветерок…

Волосы высохли в считаные минуты без фена, Лада бесшумно двигалась по комнате в поисках массажной щетки. В сумочке ее не оказалось, в кармане летнего пиджака тоже, значит, забыла в музее. Расчесав волосы растопыренными пальцами, она посмотрелась в зеркало. Будто в салоне красоты побывала! Ведь только оттуда выходят с прическами, которые у большинства населения вызывают любопытство: сколько же дней назад модница расчесывалась?

Выпив на кухне чаю с сухариками, натянув платье и подкрасив губы, Лада настрочила записку: «Извини, ты сладко спал, я пожалела тебя и не стала будить. Мне были нужны деньги, взяла у тебя исключительно на проезд. К сожалению, отсюда до музея пешком идти — ко второй половине дня доберешься. Знаю, это нехорошо — шарить по карманам, но у меня ни копейки. Еще раз прости. Звони. Пока. Целую, Лада».

Вырвав листок из блокнота, она положила его на видное место и занялась поиском денег в карманах Димы. Там было пусто. Вспомнила: он, расплатившись с официантом, бросил бумажник в «дипломат», а «дипломат» — ура, ура! — без кодовых замков. Лада открыла его и замерла, глядя внутрь…

…За ночь Гене удалось немного вздремнуть, сидя на подоконнике. О полноценном отдыхе не могло идти речи, но это лучше, чем совсем не спать. Проблемы начались, когда народ потянулся из квартир на выход. Жильцы буквально через одного спрашивали: «А вам кого?», «Вы к кому?» Заготовленная фраза: «Жду друга» не всегда помогала — некоторые интересовались, какого именно друга, из какой квартиры. Оперативник выкручивался, как мог.

Вдруг хлопнула дверь на этаже, за которым он следил, и по лестнице побежала… Гена мгновенно отвернулся и присел, притворившись, будто у него развязался шнурок. Лада проскакала мимо, не узнав его. Гена шел за ней до остановки, сел в автобус, но на заднюю площадку, и вышел там, где вышла она. Он следовал за ней, пока Лада не скрылась в стенах музея, только после этого позвонил:

— Архип Лукич, она жива и здорова, значит, это не Орлов.

— Судя по всему, — согласился Щукин. — Жду в прокуратуре.

Щукин расстроился — Гена это понял по тону начальника. Где же теперь искать убийцу и похитителя картины? Вообще-то есть один шанс: ловить его на Ладу. Но Архип Лукич на такое не согласится.

Они целый день ломали голову, каким образом выйти на убийцу. И только предложение Гены оставалось более-менее состоятельным, но Щукин категорично его отвергал:

— Вы отдаете себе отчет, чем это грозит? Преступник опытный…

— Извините, Архип Лукич, что перебиваю, но с опытом у него не все в порядке, — сказал Гена. — Многовато он допустил ляпов.

— Или умело их сляпал для нас, чтобы мы над его ляпами сдвинулись, — произнес Вадик. Редкий случай: он принял сторону Гены, считая, что Ладу надо использовать.

— Прошу не забывать немаловажный факт, — продолжил Щукин, — он уже знает, что на квартире Лады была засада.

— Архип Лукич, я ему не говорил, что сижу в засаде, — вставил Вадик.

— Не остри! — строго оборвал его Щукин.

— Но я серьезно, — надулся помощник. — У меня на лбу не написано, кто я и где работаю. И не я на него напал, а он на меня. Я ни слова, ни буквы, а он как вмажет…

— Потому что догадался, откуда ты, — был непреклонен Щукин. — Лада не проходила службу в спецвойсках, защитить себя не сможет, если вы провороните ее. Ахнуть не успеет, как он убьет ее тем же способом, что и ее мужа, — харакири. Нет, ребята, я пойти на это не могу.

— Архип Лукич, ничего не случится, обещаю! — убеждал Гена. — Мы с Вадиком будем постоянно пасти ее. Вы тоже не забывайте: он ищет ее, следовательно, найдет. Но когда найдет в музее, там мы действительно не поможем, потому что там нас не будет. Другого варианта не предвидится, концов нет и, кажется, не будет. Ну как?

Щукин тер подбородок, вздыхал, ходил и думал. И как за спасительную соломинку, он схватился за трубку зазвонившего телефона.

— Архип Лукич… — услышал он робкий голос Лады. — Нельзя ли вас увидеть? Если можно, сейчас.

— Конечно. Что-нибудь случилось?

— В общем… да. Но это не по телефону. Пожалуйста, приезжайте в музей. Сейчас все расходятся, нам не помешают.

— Мы едем. — Щукин положил трубку, по очереди задержал взгляд на парнях. — Лада звонила. Что-то хочет сообщить. Поехали. Как раз у нее и узнаем, как она смотрит на ваше безумное предложение.

— Между прочим, нас Монтеверио ждет, — напомнил Вадик.

— Подождет, — бросил Гена. — У нас поважней есть дела.

1819 год. Синяя Борода

— Иона Потапыч… Иона! — звала его Анисья.

— Чего тебе? — развернулся вполоборота Иона, нечаянно забывший о ней. Однообразная езда по городу отупляла, спасала только память, в которой он копался, ища ответ — кто держит пленницей Наташу и жива ли она.

— Кажись, карета та… Ну, что барышню увезла.

Иона напряг зрение, всматриваясь в длинную улицу, подернутую туманными сумерками. Темно-зеленая карета, которую тащила пара вороных красавцев, вывернула из-за угла справа, пересекла перекресток и шла впереди.

— Не ошибись, Анисья, — зачарованно глядя на карету, вымолвил Иона. — Та ли карета? По чему ты ее узнала?

— Окрас у ней особенный, — затараторила Анисья, встав за Ионой во весь рост. — Густой, одначе чистый. К тому ж ухожена карета, сам погляди. И на ей… звездочки золотые по краешкам. Иона Потапыч, та карета, та! Не сумлевайтесь!

Иона велел Анисье сесть и направил лошадь за каретой…

В тот промозглый ноябрьский вечер было очень поздно, когда помещица Гордеева с Ионой возвращались на квартиру, промерзшие, голодные и потрясенные нежданной смертью Мумина. Окончательно Иона добил Агриппину Юрьевну рассказом, как сам едва не стал жертвой тех же лошадей.

— Видать, пьяный правил, — предположила она.

— Ошибаешься, матушка, — возразил Иона. — Карета ехала по дороге, а уж засим возница направил лошадей прямо на меня. Да, было бы уместно думать, будто пьяные куролесят, кабы не обстоятельство одно. В карете той видал я… Знаешь кого? Да не пугайся, не Владимира Ивановича, а воспитанника его — Поля… или Павла…

— Павла? — задумалась она. — Он велел кучеру на тебя ехать?

— Ну, не знаю, не знаю. То, что на Мумина наехали, в том нет моего сомнения. А хотели ли меня… не знаю. Только, Агриппина Юрьевна, карета, в которой Поль сидел, три дня нас преследовала. Я запомнил ее, вот те крест…

— Ничего не понимаю, — разволновалась помещица.

— Что тебе непонятно? Очень даже все понятно. Не желал воспитанник Владимира Ивановича, чтобы мы свиделись с Муминым, вот и переехал его. А теперь посчитай: смерть Лизы окутана тайной, внук твой едва не погиб… Опять же — как! Лизу лошадь сбросила, Никиту тоже сбросила. Лошади переехали Мумина, а он продал по доверенности твои имения. Ну и меня за малым не задавил. Что непонятно тебе?

— Фомка! — крикнула она кучеру. — К сыну моему поезжай!

— Слушаюсь, барыня, — отозвался тот.

— Чует мое сердце, не надобно ехать к нему, — пытался образумить помещицу Иона. — Неспроста Владимир Иванович прячется от нас, неспроста.

— Кончилось мое терпение, Иона, — говорила Агриппина Юрьевна. — Что же это получается? С Володькой повидаться не могу, а вкруг меня одна пустота образовалась. Своими глазами желаю видеть — болен он аль за нос нас водит.

Сколько ни дергал Иона шнур колокольчика у входа в знакомый дом, никто не вышел. Помещица приказала Фомке барабанить в дверь кулаками, пока ее не откроют. И вскоре, после того как грохот богатырских ударов кучера разнесся далеко окрест, послышался из-за двери брюзжащий женский голос:

— Кто тама? Чаво надобно?

— Отворяй! — зарычал Фомка. — Барыня Агриппина Юрьевна к сыну пожаловали.

За дверью послышались непонятные звуки, дверь со скрипом отворилась. Со свечой в руке в черном проеме застыла лоснящаяся рожа ключницы Улиты в исподнем и в шали, наброшенной на плечи. Фомка, заранее получив от барыни приказ, потеснил ее, Агриппина Юрьевна с Ионой вошли в дом под негромкое верещание Улиты:

— Да как смеете в дом чужой врываться? Слуг кликну…

Тут уж Агриппина Юрьевна не сдержалась, развернулась к ключнице и свирепо прошипела, наступая на бабу:

— Да ты кто такая, подлая твоя душа? Я в твой дом ворвалась али в дом сына? По какому такому праву ты распускаешь свой поганый язык?! Фомка! Научи мерзавку почтению!

А Фомке что — кулаком врезал по роже обнаглевшую ключницу, она захныкала, прося прощения. Помещица без торжества, а сердито проворчала:

— Так-то лучше. И запомни: вздумаешь перечить, лгать, козни строить, я с тебя шкуру спущу.

— Простите, барыня, по приказу я… — начала оправдываться Улита.

— По чьему приказу? — грозно спросила помещица.

— Барина, — живо ответила Улита. — Он не велел…

— Так это он не велел меня пускать в дом свой?

— Нет… не он… то исть он… то исть дохтур… — путалась ключница.

— Пошла вон, подлая! — процедила сквозь зубы помещица. — Хотя нет, стой! Комнаты нам приготовь, что в прошлый раз мы занимали. И ужин вели подать. А теперь — вон!

— Накажут меня… — захныкала Улита.

— Делай, что велят тебе, — вдруг раздался откуда-то сверху чистый и звонкий голос.

Агриппина Юрьевна, Иона и Фомка подняли головы. Наверху лестницы стояла девица лет двадцати в домашнем платье и ночном чепце, держа свечу в руке. Фитилек свечи золотил дивные волосы, выбившиеся из-под чепца и свисающие волнами до локтей, а сама девушка была настолько хороша, настолько светла, будто неземная вовсе, а с небес спустилась. Агриппина Юрьевна не поддалась чарам незнакомки, подошла к лестнице, поставила ногу на первую ступеньку, что означало — я хозяйка здесь. И грозно прозвучал ее вопрос:

— Кто такая?

— Меня зовут Янина, сударыня, а Владимир Иванович зовет Ниной, — ответила девушка, спускаясь вниз. Впрочем, она как бы и не спускалась вовсе, а плыла, точно по воздуху.

— Хм! — презрительно фыркнула помещица. — Слыхала, слыхала…

— Простите Улиту, — говорила тем временем Нина, продолжая плыть вниз. — Она боится гнева вашего сына. Агриппина Юрьевна… Вы позволите называть вас так?

— Ты кто такая? — повторила помещица с угрозой. — На каких правах в этом доме? Почему слугами командуешь?

Нина успела спуститься, остановилась напротив помещицы, в смущении опустив длинные ресницы. Агриппина Юрьевна прошлась вдоль ступенек туда-сюда, не спуская хищных глаз с юной особы, бросая на нее такие свирепые взгляды, что, казалось, вот-вот от Нины останутся одни клочки. Собственно, сейчас перед Гордеевой была женщина, на которую ее сын променял Лизу, значит, она враг и Агриппине Юрьевне. Но в кротости Нины просматривалась та неподдельная чистота, то смирение, которые трогают даже жесткое сердце. Ионе, во всяком случае, стало жаль девушку — вины-то ее нет в том, что она стала игрушкой барина. И он позволил себе отвлечь помещицу:

— Тебе, барыня, не мешает прилечь, а то ведь, почитай, весь день на ногах. Сударыня, — обратился он к Янине, а Гордеева тут же метнула в него испепеляющий взор. Да ведь не мог он по-иному обращаться к девушке, не зная точно, к какому сословию та принадлежит. Раз в барское платье одета, стало быть, не крепостная. — Распорядитесь, чтобы комнату Агриппины Юрьевны согрели да ужин быстрей подали.

Янина упорхнула — поступь у нее была неслышная, легкая, Иона даже чуточку залюбовался девушкой, глядя ей вслед. Но помещица толкнула его в бок:

— Нечего пялиться. Лучше узнай, где сын мой.

Она поднялась по лестнице в комнату, а Иона пошел в столовую, где накрывали на стол Улита и сонная кухарка. Янина следила, чтобы приборы лежали на местах да салфетки подали, в ее движениях заметны были редкое изящество, утонченность, изысканность. Увидев Иону, она смутилась, потупилась. Ему приходилось разговаривать с ней в паузах, когда Улита и кухарка удалялись на кухню:

— Скажите, сударыня, Владимир Иванович… что с ним?

— Не спрашивайте, — вскинула на Иону влажные глаза Янина. — У него помутился рассудок. Доктор велел держать его взаперти по причине крайней буйности. Сначала наблюдались только припадки ярости, а когда маменька Лизаветы Петровны привезла кузнеца, который уверял, будто бы Владимир жену Лизу… он говорил, будто в руке Лизаветы Петровны нашли подкову… а подкова та…

— Да, да, я знаю, — мягко перебил ее Иона.

— А я не верю, что Владимир Иванович на такое безрассудство способен. Он добр. Только немного болен. Это пройдет, я знаю.

— А что с Никитой случилось?

— О! — Далее девушка заговорила с жаром, как будто только и ждала этого вопроса. — Вы только маменьку Лизаветы Петровны не слушайте. Я была там, на верховой прогулке, и Поль был, и еще господа… Лошадь взбесилась. Бежала рысью, а тут вдруг взвилась на дыбы раз, другой. Ники закричал, видно, еще больше испугал лошадь, она и сбросила его. По счастью, мальчик остался цел… ушибся, правда. Без памяти был. Но все обошлось.

— Где же барин сейчас?

— После случая с Ники матушка Лизаветы Петровны привезла того кузнеца, уличить хотела, мол, свидетель есть, что Лиза встречалась с мужем. Она подозревала, что он нарочно устроил и сыну падение с лошади. Грешно же так думать! В общем, Владимир Иванович пришел в ярость и кинулся избивать кузнеца, кричал, что тот бессовестно лжет. И нечаянно прибил его до смерти. Маменька Лизаветы Петровны убежала и гнусные слухи распустила… а сейчас Владимир заперт в мансарде. Доктор прописал ему порошки и настои. Иногда Владимир колотит в дверь кулаками, требует его выпустить… Он так страшно кричит… так всех пугает… А доктор заверяет, что это пройдет. Он лечил душевнобольных, знает. Только вы, сударь, не пугайтесь и скажите Агриппине Юрьевне, что нужно обождать, совсем немного обождать.

Помещица выслушала пересказ Ионы его разговора с Яниной, не перебивая, лишь хмурясь. А ночью своими ушами им довелось услышать, как Владимир громовым голосом начал вдруг требовать его выпустить. Помещица крестилась, Иона, прибежавший к ней в комнату, уговаривал набраться терпения. Так же внезапно, как и началось, буйство больного прекратилось.

Утром следующего дня Агриппина Юрьевна поехала на квартиру, которую снимала и где ждали ее соглядатаи, нанятые Ионой. Если допустить, что добрая половина слухов, представленных ими, — ни на чем не основанные сплетни, то остальная часть все равно привела помещицу в ужас. То, что сын оставил службу, положим, она догадалась, но не подозревала, что произошло это давно — полтора года назад. Оказывается, Владимир врал ей, мол, служу. А зачем? Его воля, что желает, то и делает. Но остальные слухи и вовсе были какие-то бессмысленные. Будто бы Владимир Гордеев уморил в заточении жену, которую держал в деревне на правах холопки (по другим сплетням, Лиза содержалась в сыром и темном подземелье, вырытом под домом). Далее: холопов своих он, мол, истязает, собаками травит, жизни лишает по своему усмотрению. Нравом он нетерпим и вспыльчив, а то и вовсе бешенством страдает. Содержит любовницу прямо в доме своем без всякого стыда, осыпает ее золотом и купает в крови холопских дев. Говорят, потому и молода она вечно, а на самом деле ей более ста лет. К тому же она ведьма и совершает колдовские обряды с жертвоприношениями младенцев. А граф учиняет оргии разврата, заставляя дворню (старых и малых) нагишом по дому бегать и бесовские пляски исполнять. Последнее: сына своего граф решил уморить, потому что кровушки для содержанки не хватило.

И как должна была воспринимать все эти нелепицы Агриппина Юрьевна? Слов у нее недоставало, чтобы высказаться. Ходила она взад-вперед, терзая носовой платок, словно он виноват в слухах мерзких, вдруг остановилась и спросила:

— Ну, а правда-то что?

— Не могу знать, — развел руками рябой соглядатай. — Вы просили сплетни, мы вам их доставили, а за достоверность не отвечаем.

— Среди какого народа ходят эдакие чудовищные сплетни?

— Да народец разнообразнейший. Мещане, купцы…

— А в свете что говорят?

— Просвещенные господа смеются над небылицами, — сказал второй, пригожий шпик. — Но есть и такие среди них, что языки чешут не хуже купцов и мещан. Светский рифмоплет стишки сочинил и в них назвал Владимира Ивановича графом Синяя Борода. А у сына вашего и бороды-то нет… Стишки непопулярны, Агриппина Юрьевна, нынче в свете скандалов довольно, потому внимания к своей особе Владимир Иванович не притягивает.

Слабое утешение. Агриппина Юрьевна досадовала на сына, досадовала на глупых людей, верящих во всякие бредни, но… все это было слишком необычно. Если бы не кража бумаг из ее кабинета и не смерть Лизы, она сама посмеялась бы над сплетнями, а случай с Муминым сочла бы неудачным стечением обстоятельств. Однако эти три события, а еще то, что Ники сбросила лошадь, как и его мать, заставили помещицу признать, что доля правды во всем этом есть. В результате Владимир вырисовывался мрачной фигурой, достойной прозвища Синяя Борода. Хоть и не принимало сердце помещицы такого прозвища для сына.

— Я довольна вами, — сказала она своим шпионам, доставая из шкатулки деньги. — Но на этом ваша работа не закончилась. Я бы хотела знать, кто такая Янина, откуда она родом, что ее связывает с моим сыном и почему люди говорят о ней такие нелицеприятности. И еще есть фигура, интересующая меня. Это воспитанник сына Поль, коего привез он из французского похода. Я хотела бы знать, чем Поль занимается, на каком положении находится в доме сына. Меня интересуют не внешние признаки, внешнюю сторону я вижу и сама. Хочу знать то, что сокрыто. А я чувствую, там, в этом доме, идет тайная жизнь.

— Все исполним, сударыня, как того желаете, — поклонился первый, пятясь назад.

После их ухода Агриппина Юрьевна рухнула в кресло, словно ее окончательно сломили слухи о сыне, а до этого она держалась из последних сил.

— Неужто ты думаешь, будто Нина в крови холопок купается? — с долей насмешки спросил Иона.

— Разумеется, не думаю! — вспыхнула помещица. — Меня удивляет, что среди образованных господ ходят такие сплетни. Но дыма без огня не бывает. И я желаю знать, что за люди окружают моего сына. Почему он так переменился? Душевнобольной! Это Володька-то? С чего бы ему заболеть? Я, Иона, в полной растерянности пребываю.

— Не печалься, матушка, — как всегда принялся утешать ее старый управляющий. — Володя поправится и прежним станет.

— А как не станет? Как я дознаюсь, куда он дел настоящие бумаги и что подсунул вместо них? Спросить я могу только с него. И потребовать вернуть земли.

— А как не вернет? Что будешь делать?

Промолчала. И то правда — не писать же ей доносы и жалобы на собственного сына!

Несколько дней промелькнуло, а в доме Владимира Гордеева изменений не наступило. Агриппину Юрьевну не пускали к сыну. Собственно, она и не рвалась к нему, решив для начала понаблюдать за обитателями дома. Помещица подозревала, что сын морочит ее, потому разумнее хитрить и прикидываться глупой, а самой выведывать тайны. И если только Агриппина Юрьевна получит подтверждение своим подозрениям, то берегись, сын, пощады не будет. Но не только эта идея останавливала помещицу, иногда ей чудилось, что вообще в этом доме творится нечто невообразимое, а что именно — понять не могла. Принятая на вооружение тактика оставалась единственным разумным средством докопаться до истины и наказать виновных. Но у нее не получилось переманить на свою сторону слуг — никто рта не раскрывал по поводу барина, его болезни, его содержанки и воспитанника. Подкуп не помогал. Помещица еще больше уверилась, что дело здесь нечисто, и стала тайком выбираться из комнаты по ночам. Днем при ней в доме царили благообразность и порядок, а ночью постоянно слышались шорохи. В конце концов, это же не мыши так шуршат! Иона во всем поддерживал помещицу, хотя по-другому и быть не могло, а также охранял ее, когда ночами она гуляла по дому в поисках неизвестных доказательств.

Янина старалась лишний раз не показываться на глаза помещице, однако за стол покушать садилась, что чрезвычайно бесило Агриппину Юрьевну. Но не зная, каковы права девушки (об этом не раз говорил Иона и просил помещицу быть терпимее), она поскрипывала зубами, молча ела, бросая в негодяйку, занявшую место Лизы, презрительные взгляды. Еще больше помещицу раздражала ключница Улита. Она просто видеть ее не могла! Не переносила сладкого голоса, тонких косичек, закрученных на макушке, полной фигуры. Так и сказала ей однажды: мол, ты мне неприятна, видеть тебя не желаю.

Соглядатаи приходили на квартиру, которую Агриппина Юрьевна продолжала держать, полагая, что в любой миг она может понадобиться. Долго же потребовалось времени разузнать о Янине хоть какие-то подробности.

— Никто не знает точно, откуда Янина родом, — докладывали шпики, дополняя друг друга. — Приехала она в Петербург очень давно с теткой и братом, нынче знаменитым щеголем и сердцеедом. Он то в Москве живет, то в Петербурге, весьма хорош собой. Так вот говорят, будто бы Владимир Иванович… купил Янину у него.

— Стало быть, она крепостная?! — наполнилась справедливым возмущением Агриппина Юрьевна. — Стало быть, я с холопкой за одним столом сижу?!

— Да тут вот какая история, сударыня, — начал второй шпик объяснять то, что в общем-то и невозможно было объяснить. — Янину ваш сын купил, но с правами полной свободы.

— Это как же? — не понимала помещица.

— Договоренность у него с братом Янины была, что она остается свободной, и как только надоест вашему сыну, имеет право уйти от него, куда ей вздумается.

— Так она холопка аль не холопка? — гневалась помещица. Она всегда гневалась, когда что-то было недоступно ее пониманию. — Коль мой сын купил ее, стало быть, она холопка. Как же она уйдет, ежели за нее деньги уплачены? И сколько ж она стоила?

— Ваш сын отдал за нее имение и дом в Москве.

— Что?! — вытаращилась помещица и повернула к Ионе растерянное лицо. — Иона, ты слышал?! За одну девку мой сын отдал… сколько?!

— Это не все, сударыня, — прозвучал крайне предупредительно голос рябого шпика. — Янина одевается у самых модных модисток, драгоценности Владимир Иванович приобретает для нее у самых модных ювелиров, а то и выписывает из-за границы.

— Да-а… Дорогая причуда! — потрясенно вымолвила Гордеева, возмущенная пустыми тратами сына. Безусловно, это болезнь в нем так расщедрилась, здравый умом человек не станет швырять деньги на ветер, ублажая крепостную девку. Сама Агриппина Юрьевна, к счастью, имела здравый ум, а потому спросила соглядатаев, надеясь услышать свежую мысль: — И почему же он так балует холопку? Отвечайте, не стесняйтесь. Иль она и впрямь ведьма?

— Ведьма она аль нет, то нам не ведомо, — потупившись, сказал второй шпик. — А у Владимира Ивановича к ней… страсть.

— Чего? — брезгливо покривилась Агриппина Юрьевна.

— Страсть, ей-богу, — закивал рябой. — Ваш сын влюблен-с в нее.

— Глупости! — отмахнулась она рукой от такого несостоятельного заявления. — Ну, а Поль что? Этот-то какую роль исполняет?

— Ничего о нем не известно, кроме как то, что он повсюду сопровождает Янину, приставлен в качестве надсмотрщика к ней, — доложил рябой. — На досуге рисованием занимает себя. Владимир Иванович полагают, будто талант у него, в школу определил к известному живописцу. Однако Полю не понравилось там, с учителем он рассорился, ибо характером вспыльчив. Живет в особняке, что ваш сын подарил Янине…

— Холопке? Особняк? — Уж ничему не удивлялась Агриппина Юрьевна, упоминание о безумствах сына ее даже забавляло. — А луну с неба он не дарил ей?

— Про луну нам ничего не известно, — со всей серьезностью ответил рябой. — Да, чуть не забыл! Поль не жилец на этом свете. Болен-с.

— Чем же? По виду так просто чахоточный…

— Кажись, не чахотка его сушит, а неизвестная хвороба, я справлялся у доктора, — подал голос второй. — Коли кашляет, то без крови, какая ж это чахотка? Но чахнет не по дням, а по часам. Говорят, злоба его точит. Что еще знать желаете, сударыня?

Агриппина Юрьевна в задумчивости прошлась по комнате. Ей хотелось бы знать больше. Правда, сама она не знала, что именно хотела знать. Все будто бы просто, оттого, видимо, и неясно. В самом деле, ведь за поверхностной простотой зачастую таится некий бунтарский дух или вроде того. Что, если Володька, воспитанный в традициях, с понятиями чести, достоинства и благородства, столкнувшись с неискренностью, с бесчестными людьми, намеренно эпатирует общество? Он не раз говорил матери, что ему невообразимо тесно, скучно и душно среди напыщенных вельмож, куда как проще было на войне, где честь имела право называться честью. А как же тогда увязать кражу бумаг из имения? А смерть Лизы? Агриппина Юрьевна поймала себя на том, что всячески пытается найти оправдания сыну, а сделать это пока было невозможно. Нет, знает она предовольно, пора и действовать. Она дала задание узнать все о болезни сына, то есть: мнимая она, или он серьезно болен. Также ее интересовал брат Янины, что это за господин такой, способный родную сестру продать пусть даже за особняки?

Соглядатаи вышли через парадное на улицу, перешли проезжую дорогу… Агриппина Юрьевна наблюдала за ними, отодвинув занавеску. Вдруг она позвала:

— Иона, поди сюда. — Когда тот приблизился, она указала пальцем: — Погляди, не та ли карета за нами ездила все три дня, что мы искали Мумина?

— Та! Ей-богу, та!

— Ага… Значит, ты прав был, следят за нами. Надо было соглядатаев через черный ход выпустить. Ну-ка, Иона, собирайся. Возьми извозчика и поезжай за каретой. А я уж отвлеку их, выеду в собственном экипаже. Покружим немного по Петербургу. Страсть, как красив город-то, а поглядеть на него все недосуг мне было, вот и погляжу.

Нечаянно помещица сама стала шпионкой. Ночь наступит — она дождется тишины в доме и из комнаты выходит. Иона, само собой, с нею. Да в темноте-то разве разберешь, кто снует по дому? Но то, что ночью дом наполнялся «привидениями», которым не спалось, они оба убедились. Пробовали в мансарду пробраться — не получилось. У дверей мансарды сторож — здоровенный детина — охранял покой барина. Если бы не доктор, время от времени приезжавший к пациенту, Агриппина Юрьевна уже давно прорвалась бы к сыну. Это все лекарь убеждал ее не волновать сына своим появлением, ибо никто не знает, как отреагирует возбужденный рассудок на появление матери.

— Потерпите, сударыня, — говорил доктор всякий раз, как приезжал пустить кровь Владимиру. Когда же он выносил таз с этой самой кровью, Агриппину Юрьевну всякий раз нестерпимо мутило. — В состоянии вашего сына заметны улучшения. Правда, должен сознаться, идут они крайне медленно, а все ж таки идут. Всякое напоминание о несчастьях, постигших его, может привести к новой вспышке гнева. Пока он желает видеть одну Нину. Потерпите.

Только это и примиряло помещицу с Яниной, она вынужденно терпела разодетую в пух и перья холопку за столом и терпела то, что нельзя было повидаться с сыном. Но однажды ночью, подкравшись к мансарде и притаившись под маршем лестницы, Агриппина Юрьевна с Ионой слышали собственными ушами смех и голос Владимира. Она возблагодарила бога: сын выздоравливает наконец, скоро она получит ответы на мучившие ее вопросы. Да уж, терпение помещицы достойно было уважения!

Ожидая лучших времен, Агриппина Юрьевна не переставала складывать в уме сплетни с известными событиями и пришла к выводу, что под сплетнями есть основание.

— Посуди сам, Иона, — говорила она, возможно, чтобы услышать противоположное мнение. — Меня обокрали, и я почему-то думаю на Лизу. Она уехала в имение, не желая встречаться с мужем, а я поехала в Петербург. Потом навестила Лизу, ничем не порадовала ее, только просила выждать. На следующий день Лизаньку нашли в лесу с подковой в руке. Подкова принадлежит лошади Владимира, кузнец, что ковал ее, забит до смерти Володькой. Ники сбросила лошадь во время верховой прогулки, и есть в этом схожесть с несчастьем Лизы. Имения мои проданы неким Муминым по доверенности, опять же выданной ему Володькой. На Мумина наехала карета, в которой сидел Павел, воспитанник Володьки. Тебя едва не раздавила та же карета… Что должны думать люди? А холопку видал с изуродованным лицом? Кипятком, говорит, обварилась. Плачет, а не рассказывает, как обварилась. А соглядатай сказал, будто это Володька ее… Все ж меня сомнение берет! Скажи, Володька способен погубить Лизу и сына?

— Знаешь, Агриппина Юрьевна, что мы выпустили из виду? — стукнул себя по лбу Иона. — Конюха! Конюха Владимира Ивановича.

— Тсс! — приложила палец к губам помещица и придвинулась к управляющему. — Ты не заметил, как только мы интересуемся кем-нибудь, тотчас с тем человеком что-то случается. Говори тише. Так что конюх?

— Владимир Иванович лошадей любит пуще жизни, — зашептал Иона. — На его лошадях не дозволялось никому ездить…

— Поняла, поняла, — замахала помещица руками. — Конюх должен знать, кто выезжал на лошади Володи. Ежели это он был…

— Тогда все сомнения прочь, — закончил Иона.

— А ежели не он… — чуть слышно прошептала помещица.

— Тогда в доме сем аспид притаился.

— Так не медли! Поди узнай у конюха, кто лошадь брал. Мне зайти в конюшню — сразу вызову интерес у аспида.

Иона побежал якобы просить подать барыне Агриппине Юрьевне экипаж, а сам ненароком подошел к стойлу с гнедой кобылой:

— Ух, хороша коняшка! — восхитился управляющий.

— А вон та ишо лучше, — сказал конюх, указывая на крапчатую. — Эк, ногами-то ковыряет! Не стоится ей, на волю алчет.

— Хороши кони, — заулыбался Иона, обдумывая, как задать свои вопросы ненавязчиво. — Барин, видать, холил их… А разрешал кому покататься на лошадках?

— То мне не ведомо.

— Как так? — насторожился Иона.

— Меня на место конюха из деревни недавно привезли. Прежде здеся другой конюх был… Тришкой его звали. А меня Сидором кличут.

— Куда ж прежний-то конюх делся?

— А пропал, кажись.

— Как пропал?

— Ушел, говорят, купить новые скребницы для чистки лошадей, да не вернулся.

— Когда ж это случилось? — не забыл спросить Иона.

— Кажись, когда женку барина хоронили.

Агриппина Юрьевна, выслушав управляющего, в порыве торжества стукнула ладонями по столу:

— Так и знала: что-то тут не то! Ну, теперь и я не стану медлить…

— Ой, не спеши, матушка. Сдается мне, и тебя не пощадит аспид тот!

— Кто? Поль? Уж я ему покажу!

А еще заговорщики убедились: как только Агриппина Юрьевна собиралась выехать, тут как тут карета с вороными рысаками появлялась, следом ехала. И в тот вечер, когда помещица узнала о странном исчезновении конюха, выехав с Ионой из особняка, они заметили все ту же карету, следующую за ними по пятам. Агриппина Юрьевна выезд не отменила, а, наоборот, приказала Фомке оторваться от преследователей, пробормотав угрозы неизвестному седому в той карете:

— Погоди, с тобой я позже разберусь.

Двум соглядатаям, с которыми помещица встречалась время от времени, она дала новое задание — вызнать, куда делся конюх по имени Трифон.

— Не может человек пропасть бесследно, — говорила, поглядывая в окошко. — У вас новости есть?

— О Владимире Ивановиче мало что удалось вызнать, — признался рябой.

— Естественно, — усмехнулась помещица. — Коли я, мать, живу в том доме, а и для меня его комната закрыта, то вам подавно ничего не узнать.

— Не совсем так, сударыня, — возразил второй. — Доктор, к примеру, заверял, что болен ваш сын серьезнейшим образом, а в буйстве так и вовсе страшен.

— Стало быть, болен, — удовлетворенно сказала она, ей-то это знать и нужно было.

— А вот ключница, с коей я свел знакомство, — продолжил это второй, смазливый, — отказывается о барине говорить, увиливает. Хотя, ежели рассудить, чего ей скрывать?

— Твоя правда, — согласилась Агриппина Юрьевна настороженно.

— Из дворовых людей, сударыня, рта никто не раскрывает, — сокрушенно сказал рябой шпик. — Уж мы и так, и эдак… молчат! Не знаю даже, как и вызнать про конюха-то.

Агриппина Юрьевна достала деньги из шкатулки, протянула:

— Вот, возьмите, господа. И дайте дворне столько, чтобы рты развязались.

После ухода соглядатаев Иона рассердился:

— Да что ж ты делаешь, Агриппина Юрьевна! Отдала последние деньги дармоедам. И так платим им с лихвой, а стоящих сведений не получили…

— Ошибаешься, Иона, — спокойно восприняла его брюзжание она, доставая коробочку из шкатулки. — Возьми серьги, продай…

— Опять?! — еще больше разошелся тот. — В который раз ты меня отправляешь к ювелирам и ростовщикам, чай, запамятовала? А на что жить собираешься?..

— Я собираюсь вернуть свои земли! — рявкнула она. — Для этого мне надо знать, как они пропали. Знать, а не догадываться! И я буду платить. Кстати, смени квартиру.

— Эдак последнего состояния лишишься, матушка, — беспомощно взмахнул руками Иона. — А квартиру зачем менять? Что здесь зазря платим, что там будем зазря…

— Вон зачем, погляди. — И Агриппина Юрьевна слегка отодвинула занавеску. В проулке виднелись знакомые лошади и часть кареты. — Вишь, нашел-таки нас аспид. Ждет. А соглядатаи другим путем ушли. Знаешь что, Иона, давай-ка съездим в Москву к Наташке, а? Сердце болит, как там она.

— И то верно! — обрадовался он. — Лапушка, поди, скучает.

Из прошлого Иону вернула зеленая карета, остановившаяся у порога хорошо знакомого особняка, принадлежавшего когда-то Гордеевым. Старик придержал свою лошадь, привстал, чтобы получше разглядеть, кто выйдет. Красивый господин спрыгнул с подножки, взлетел по ступенькам к парадному, дернул за шнурок. Его впустили. А кучер этого господина направил карету вокруг особняка и въехал во двор. Следовательно, красивый господин, вошедший в особняк, приехал домой.

— Иона Потапыч, застыла я… — ныла Анисья.

— Помолчи, — бросил он через плечо.

— Все молчи да молчи! — ворчала девка, дуя на ледяные руки. — У меня все до единой косточки промерзли. Ужасть, как исть хочется… А ежели я ошиблась?

— Ан нет, не ошиблась ты, — загадочно сказал Иона. Он спрыгнул на землю, прошелся вдоль особняка, свернул за угол, постоял, заглядывая за решетку ограды.

— Пан что желает?

Иона в первый момент вздрогнул от неожиданности, оглянулся. Застукал его коренастый мужичок, хитро улыбался, глядя на старика.

— Дык желаю узнать, что за адрес, — пришел в себя Иона. — Письмецо мне дали, дык передать его надобно… Мил-человек, не скажешь, кто живет в ентом доме?

— Пан Хвастовский. Ему письмо? Давай, я отдам.

— Нет, нет. Письмецо у меня к барышне, а не к пану. Да и адресок, я гляжу, не тот. Прощевай, мил-человек.

Иона вернулся в коляску, хлестнул кнутом, чтобы лошадь очнулась и тронулась с места. Теперь он был уверен: нашел-таки похитителей Наташи, но там ли она? Иона повернул на постоялый двор.

Наши дни. Музей

— Я… — кусая губы и волнуясь, начала Лада, — не знаю, как и сказать…

— Чем проще, тем лучше, — подсказал Щукин. Если честно, он залюбовался ее волнением, непосредственностью и тем, как молодая женщина смущалась.

— Дело в том… я ослушалась вас и вышла из стен музея. Мы встретились с Димой, поехали к нему… То есть у Димы есть приятель, он оставил ключ и уехал отдыхать. Мне Дима предложил пожить на той квартире…

— На квартире приятеля? — уточнил Щукин.

— Ну, да, — кивнула она, не поднимая глаз.

Щукину понятно было ее смущение: Лада подавляла в себе стыд и не решалась смотреть ему в глаза, а сейчас найдется немало женщин, бравирующих своими связями. Но Щукин озадачился: какие же причины побудили Ладу вызвать его и рассказывать, с кем она провела ночь? Лада вдруг резко подняла голову и выпалила:

— Архип Лукич, можно мне поговорить с вами наедине?

Гена и Вадик тут же, не дожидаясь дополнительных просьб со стороны шефа, вышли из комнаты. Но Лада не сразу решилась поделиться со следователем тем, что ее угнетало, еще некоторое время тянула кота за хвост. Наконец все-таки заговорила:

— Понимаете, Архип Лукич, утром я искала деньги… Дима спал. У меня совсем не было денег, даже на проезд… Конечно, я не очень хорошо поступила, решив взять деньги у Димы… Но мне нужно было всего десять рублей, чтобы только доехать…

— Я понял, вы взяли деньги без спроса, — поторопил ее Щукин.

— И я нашла в «дипломате»… Не знаю, может, это глупо, но… я боюсь.

Архип Лукич смотрел на Ладу и искренне ею любовался. Ну вот, слезы навернулись на изумительные глазки. Это лишнее, тормозит момент истины, а Лада, судя по всему, что-то важное хочет рассказать, но у нее пока не выходит. В кабинет заглянула Татьяна, та самая сотрудница, которая обнаружила исчезновение «Любовницы Синей Бороды». Она растерялась, увидев Щукина, обеспокоенно осведомилась:

— Лада, ты занята? — Та лишь закивала в ответ, поднеся платочек к носу, и Татьяна буркнула: — Хорошо, зайду позже.

— Ну и чего же вы боитесь? — вернулся к теме Щукин.

— Я боюсь… Димы.

Архип Лукич, до этого мерявший шагами небольшой и почти пустой кабинет, остановился, высоко подняв брови:

— Кого? Я не ослышался?

— Целый день думала, говорить ли вам… Но я ничего не понимаю, ничего! А то, что я нашла в «дипломате» Димы… О господи! Я боюсь теперь всего.

Ну вот, только рыданий Ладиных Щукину не хватало. Эдак объяснения ее он получит к завтрашнему утру. Следователь взял стул, поставил его напротив Лады, оседлал и спросил напрямую:

— Да что ж вы там такое нашли? Можете мне сказать вразумительно?

— Я… я… — завсхлипывала опять Лада. — Я нашла вещь мужа.

— Какую?! Какую вещь вы обнаружили в «дипломате»?

— Браслет. В форме плоской цепочки толщиной в сантиметр, с пластинкой, на которой выгравированы данные Ильи — год рождения, группа крови, имя… Браслет подарила ему его бабушка перед армией, но в армию он не попал — в институте была военная кафедра.

— Из какого металла браслет?

— Из золота, но самой низкой пробы. Бабушка специально заказывала эту вещь из дешевого золота, чтобы в армии его не отняли. Архип Лукич, как же он оказался у Димы?

— Вы его спрашивали?

— Конечно, нет! Я попросту сбежала. — Лада вскочила со стула и заметалась по кабинету, схватившись за голову руками. — Что происходит? Я ничего не понимаю! Не знаю, куда мне деться, чтобы еще какая-нибудь новость не довела меня до помешательства. Архип Лукич, скажите! — ринулась она вдруг к нему, присела перед следователем на корточки, заглянула в глаза. — Он специально познакомился со мной? Он это сделал, чтобы все знать, да? Он… он все продумал и использовал меня, да? И все, что случилось с Ильей… Нет, не могу поверить!

И снова несколько прозрачных капель скатились по щекам Лады, а следующие задрожали в ожидании своей очереди на пушистых ресницах без косметики, очаровывая естественностью. Архип Лукич впервые видел лицо молодой женщины так близко, и, возможно, поэтому то, что не замечалось им раньше, внезапно открылось и стало притягательным. Он увидел гладкую кожу матового оттенка, которую тянуло потрогать пальцами и убедиться, что это человеческая кожа, а не новый материал, созданный высокими технологиями. Увидел четкие очертания губ, дрожащих от напряжения, но именно потому имеющих право называться чувственными. Увидел маленькую голубую жилку под левым глазом, чуть заметно пульсирующую. И наконец увидел, что глаза у Лады цвета осени, доверчивые глаза, молящие о защите. А вся ее хрупкая фигурка, казалось, только и ждет от Щукина мизерного повода, чтобы бросится на шею не следователю, а мужчине…

Щукин вцепился Ладе в плечи и… одним движением усадил ее на стул, а сам отошел к окну, незаметно выдохнув из себя плотские позывы.

— У вас есть место, где вы сможете переждать некоторое время? — спросил он, окончательно освободившись от чар Лады.

А ей, кажется, и в голову не приходило, какую внутреннюю борьбу пришлось только что пережить следователю. Она ненадолго задумалась. Впрочем, Лада никогда долго не думала, что характеризует ее как импульсивную женщину. Секунду спустя она рассеянно рассуждала:

— Место? Убежище, да? Раньше убежище находили в храмах и монастырях. Не знаю… Где же я могу спрятаться? К знакомым напроситься? А вдруг подведу их? Что, если из-за меня и им достанется? Уехать не могу, я ж дала подписку… У мамы нельзя, там меня найдут все, кому захочется. Нет, у меня нет мест, где бы я могла переждать… то есть спрятаться. Вы же это имеете в виду?

— Это, — не оборачиваясь, подтвердил Щукин. — И в музее вы боитесь оставаться?

— Вообще-то здесь есть сторож… — немного неуверенно произнесла Лада. — И милиция приезжает после сигнала за считаные минуты. Архип Лукич, вы мне не ответили: Дима со мной… специально?

— На ваш вопрос у меня нет ответа. Поймите, я же должен и его послушать. В конце концов, вы могли ошибиться и принять браслет Димы за…

— Я не могла ошибиться! — задрожала Лада. — Я не идиотка! Извините…

— Можно уточнить? Вы открыли «дипломат», а браслет лежал…

— Я открыла, держала за верхнюю часть, чтобы она не упала. Бумажник лежал сверху бумаг и брошюр. Я протянула руку, и вдруг меня привлек блеск. Между отделениями в крышке «дипломата» что-то блестело. В общем, браслет зацепился застежкой за ребро отделения. Когда я его доставала, еще подумала: точь-в-точь, как у Ильи. Но на пластинке прочла данные и убедилась, что это вещь мужа. Я положила браслет на место и ушла.

— Что ж… — Щукин развернулся лицом к Ладе. — Пока мы не подыщем для вас подходящего места, отсюда не выходите. Слышите? Теперь это жесткое условие.

— Да, да, не выйду. Я же не враг себе.

— Рад, что вы понимаете. Где прячется Орлов?

— Вы его… арестуете? — как бы потухла Лада.

— Пока хочу всего лишь поговорить. Так где он живет?

— Дома. Или на работе. Ох, я предательница…

— Вы женщина, которой страшно. Не ваша вина, что вы попали в экстремальные обстоятельства. До свидания…

Услышав четкие мужские шаги — а они разнятся с женской поступью, — Татьяна, находившаяся в соседнем кабинете, из дверной щели пронаблюдала, как удалялись по длинному коридору следователь и двое молодых парней. Едва они скрылись из виду, она вбежала к Ладе:

— Зачем они приходили?

— Ай, — отмахнулась та, — расследуют кражу и убийство Ильи.

— Ох, — с облегчением упала Татьяна на стул, где недавно сидел Щукин. — А я уж думала, тебя опять арестовывать пришли.

— За что? — пробормотала Лада, крутя в пальцах авторучку. — Хотя… мне уже предъявляли… или подозревали. Думаю, подозревают до сих пор. Только не Щукин, он-то как раз меня оттуда и вытащил. — Лада вымученно улыбнулась. — Знаешь, он на меня сегодня смотрел как на женщину своей мечты. Смешно, да?

— Ты о чем думаешь! — возмутилась Татьяна. — Ненормальная! Лучше бы подумала, где спрятаться ото всех! От твоего Щукина в том числе.

— Он не мой. Но мне приятно, что я нравлюсь ему. А прятаться мне негде. Не уговаривай, к тебе не пойду. Мне почему-то кажется, куда бы я ни пришла, меня найдут. Здесь хотя бы сигнализация, и милиция приедет быстрей, чем если вызывать ее по телефону.

— Снова в музее будешь спать?

— Снова.

— А кто тебя может найти?

— Тот, кто Илью убил.

— …С вещами на выход? — мрачно сострил Орлов.

Архип Лукич застал его в офисе. Причем работники в магазине бытовой техники клялись, будто Дмитрий Давыдович только-только ушел в неизвестном направлении. Но как раз потому, что клятвы были, что называется, со знаком плюс, то есть очень уж пламенными, Архип Лукич решил удостовериться, так ли это. Секретарша, пропитанная жаждой «не пущать» Щукина и не внушающих ей доверия парней, едва не кинулась им под ноги. Когда же, отодвинув в сторону преданную секретаршу, все трое вошли в кабинет, сразу стало понятно по реакции Орлова, что он догадался: пришли за ним. А невиновный не догадается, за кем пришли. Архип Лукич оставил без внимания фразу, которая наводила на определенный ход мыслей, попросил разрешения присесть, после чего окинул взглядом Орлова.

— Чем обязан? — нелюбезно спросил Орлов.

— Судя по вашей первой фразе, вы знаете, что вас должны увести отсюда в наручниках, — сказал Щукин без выражения. — А почему вы так решили?

— Домой приезжала милиция — жена сказала, когда я вернулся из поездки.

— И вы сделали вывод, что вас хотели арестовать? — усмехнулся Щукин, покосившись на «дипломат», стоявший на углу стола. Замки его были открыты. — А что, есть причины опасаться милиции?

— Послушайте, вы наверняка обо мне все выяснили! — воскликнул Орлов. Кажется, у него сдали нервы. — Прекрасно знаете, что на меня заведено дело в прокуратуре. А у моей знакомой убили мужа. По вашей логике убил его я, ведь так?

— Ну, если вам такая логика кажется убедительной, то я не возражаю, — неопределенно ответил Щукин, соображая, каким образом заглянуть в «дипломат».

— Логика как раз неубедительная, — проворчал Дмитрий, нахмурившись и опустив глаза. — Она продиктована информацией о наших правоохранительных органах, которые не отличают профессионализм и желание докопаться до правды…

Вполне вероятно, что Орлов перепрятал браслет, размышлял в тот момент Щукин. Впрочем, он, кажется, носит его в «дипломате» несколько дней, значит, выбросить было жалко, а куда положить — не определил. В таком случае браслет должен быть там, где нашла его Лада.

— Так плохо думаете о наших органах? — Щукин вторично покосился на «дипломат».

— Простите, но это общественное мнение. Известно же, что к вам желательно не попадать, иначе вы навесите на попавшего в ваши руки человека все преступления, какие были в городе.

Это был не просто дерзкий выпад. Щукину хорошо известно внутреннее состояние, когда допрашиваемый избирает тактику нападения, как в данную минуту Орлов. Тем самым он не только защищается, но и неоднозначно дает понять, что не боится, а предстоящие обвинения допрашивающего беспочвенны. Архип Лукич внезапно встал и устремился к Орлову, словно собрался немедленно надеть на него наручники. Тот инстинктивно отъехал на стуле. Щукин якобы нечаянно задел «дипломат», который грохнулся на пол, причем очень удачно — набок. Из образовавшейся щели посыпались листы, авторучки, различные мелкие предметы… Архип Лукич, извинившись, быстро наклонился…

— Я сам! — вскочил и тут же тоже бросился к «дипломату» Орлов.

Но Щукин уже успел вытряхнуть содержимое «дипломата», однако браслета не увидел, и пока Дмитрий поднимался, он, поставив «дипломат» на стол, быстренько пошарил рукой в отделениях… Орлов выпрямился, прижимая к груди бумаги, и уставился на цепочку в руке Щукина, демонстративно выставленную вперед. Следователь задал короткий вопрос:

— Что это?

— Вам лучше известно, — настороженно и с некоторым вызовом произнес Орлов. А поскольку Щукин гипнотизировал его строгим взглядом, добавил: — Цепочка. Браслет.

— Кому браслет принадлежит?

— Не мне.

— Разумеется, не вам. Но кому? Хотелось бы услышать имя.

— Наверное, вам, раз вы его держите.

Как бы хорошо Орлов ни разыгрывал невинность, а песенка его была, что называется, спета. Щукин взял браслет за пластинку и поднес к глазам Орлова. Тот, мельком взглянув на надпись, на глазах потемнел и рухнул на стул. Щукин дал ему время, чтобы осознать крах. Потом сказал:

— А вот теперь с вещами на выход, Дмитрий Давыдович.

Очень это действенный способ: засадить человека хотя бы на несколько часов. Некоторые становятся словоохотливыми и сговорчивыми. Особенно когда попались с поличным. Орлов попался. И скис, потерял волю. Многие ломаются уже во время ареста, а дополнительное сидение в камере развязывает язык самым, казалось бы, крутым парням. Вот и Орлова пока определили на скупой казенный харч, а завтра с ним начнется работа, которая уже не обещала сюрпризов. Что ж, теперь можно было на закуску послушать Монтеверио. Хотя это уже вроде бы и ни к чему, вскоре будут известны все неизвестные моменты похищения картины из музея и убийства Ильи.

Архип Лукич купил грузинского вина (надо же отдать долг вежливости и гостеприимству) и вместе с помощниками поехал к итальянцу — расслабиться.

— Архип Лукич, а в «глазок» я видел не Орлова, — проговорил по дороге Вадик. — Там был другой парень. Кажется, моложе. Правда, рост у них примерно одинаковый.

— Ты не мог его видеть, — сказал Гена. — Что в нашем деле главное? Алиби. Когда убивали Илью, он в это время был с Ладой. Неплохо придумано.

— Значит, их, как минимум, трое? — посчитал Вадик.

— Как минимум? — переспросил Щукин, сбавляя скорость. Быстрая езда требует пристального внимания, а сейчас оно таким не могло быть, потому что выплыло новое и важное предположение. — Считаешь, что в краже картины замешаны Илья, Орлов и убийца?

— Разве вы думаете по-другому?

— Хм, вполне может быть. Это доказывает: убийство Ильи связано с похищением картины, хотя мы не знаем, что именно между преступниками произошло. Три человека составляют уже преступную группу, а группы всегда занимаются заведомо стоящим делом, сулящим большую выгоду. Отсюда вывод: картину не зря украли.

Утро, и снова музей

Щукин и его помощники последнее время не высыпались катастрофически, поэтому на следующий день Гене и Вадику было разрешено досмотреть все сны, какие им привидятся, а уж потом приехать в прокуратуру. Сам Архип Лукич, проведя почти всю ночь в размышлениях и рассуждениях, с утра рванул в музей к Зое Федоровне. Но ее кабинет оказался запертым, и следователь отправился на поиски. Встретил Ладу, об аресте Орлова ничего ей не сказал, несмотря на то, что немой вопрос: «Что с Димой?» ясно читался в ее глазах. Щукин остановился, спросил, где найти заведующую, она посоветовала сходить в фонды, показала, как туда пройти. Дверной проем отдела фондов перегородила внушительная спина мужчины в дорогом летнем костюме. Архип Лукич произнес: «Извините», что в общем-то одно и то же с «Дайте пройти», но мужчина не соизволил даже оглянуться на него, а долдонил довольно молодым голосом, размахивая одной рукой:

— Женщина, мне нужна баба и пушка… Длинная… типа гаванской сигары. Ну, что железными шарами стреляла, типа боулинга.

— Пушка! — мрачно вздохнула маленькая и полненькая женщина, сидевшая за столом возле двери.

Щукин видел ее в щель между мужчиной и дверным проемом. По выражению лица женщины, глядевшей на шкафоподобного посетителя сурово, можно было подумать, что к ней приблизился хищник, и она становится в стойку, дабы он не съел ее. Скалу в костюме, кажется, невозможно было сдвинуть с места и бульдозером, и Щукин решил переждать немного, когда можно будет зайти в отдел.

— Типа гаванской сигары… Петровская, что ли? — как-то устало уже спросила сотрудница отдела фондов.

— Хрен ее знает, — пожал плечами «хищник». — Типа сигары. Ты, женщина, не переживай, я заплачу скоко надо, в любой валюте…

— Молодой человек, я вам не женщина, меня зовут Светлана Петровна, я главный хранитель фондов, — вскинулась несчастная сотрудница. — И это музей, а не антикварная лавка. Здесь ничего не продается.

— Не, ты не по́няла, — миролюбиво произнес человек-скала, сделав ударение в слове «поняла» на первом слоге. — Бабки не имеют значения, любую сумму кину. И премию.

— Вы не слышали, молодой человек? Мы ничего не продаем.

— А бабу и пушку имеете?

— Имеем.

— Так продайте, — не отставала «скала». Пожалуй, такое дремучее упрямство характерно для дегенератов. Может, «скала» и был дегенератом? А парень между тем продолжал: — Чтобы за бабки я не купил бабу и пушку? Так не бывает.

— К вашему сведению, музей в наше время — единственное место, где ничего не продается. — Светлану Петровну явно сдерживало воспитание, не позволявшее послать тупицу куда-нибудь подальше, и все-таки ее прорвало: — Вам мало дворцов в стиле Тадж-Махала, бассейнов, фонтанов? Скифских баб подавай и пушки Петровской эпохи?

— Да не мне. Друг из Франции хочет. Не могу ему отказать.

— Что ж, если вам нужна каменная баба, то наймите экскаватор, поезжайте в степь, найдите нетронутый курган, раскопайте его и достаньте оттуда бабу.

— А меня не посадят?

— Обязательно посадят, потому что все древности, находящиеся в земле, принадлежат государству. Вам Зоя Федоровна нужна? — наконец-то Светлана Петровна увидела Щукина и обратилась к нему, вытянув шею и выглядывая из-за плеча настырного парня. Тот закивал. — Напротив ее найдете. Ну, что вам еще не понятно, молодой человек?

Теперь служительница фондов снова обращалась к докучливому посетителю. Архип Лукич, слушая, как «скала» принялся монотонно объяснять все с самого начала — что ему нужна баба и пушка, а бабки для него не проблема, — открыл дверь напротив, одновременно рассуждая: вот, значит, какие существуют способы добычи желаемой вещи — доконать владельца тупым вымогательством и деньгами. Огромными деньгами! Зная, какие трудности испытывают музеи, можно прийти и вот так запросто предложить большие деньги, от которых сотрудникам трудно будет отказаться. Наверняка ведь в музеях найдутся те, кто соблазнится сделать ремонт, купить современную сигнализацию или поправить другие хозяйственные дела родного — и бедного! — учреждения за счет одного-двух экспонатов.

Зоя Федоровна встретила Щукина надеждой:

— Вы нашли картину?

— Найдем, — заверил он. — Клянусь, найдем! Зоя Федоровна, скажите, муж Лады ремонтировал у вас что-нибудь?

— Конечно. У нас же все на ладан дышит, одна электропроводка в дрожь приводит. Каждый раз ухожу и молюсь, чтобы ничего тут не возгорелось. Денег мало выделяется на ремонты и оборудование, спонсоров сейчас отыскать практически невозможно, богачи предпочитают в ресторане просадить тысячи, чем музею какую-нибудь малость кинуть. Мы просто бедствуем!

— Значит, Илья занимался электропроводкой. А сигнализацию смотрел?

— Бывало и такое. Она часто звонила ни с того ни с сего! Внутри что-то переклинивало. Старая же, как дореволюционный лапоть. Дождаться, пока приедут те, кто должен ремонтировать, — в дурдом попадешь. Единственное, что было в ней на «пять», так это громкий трезвон. Звонила так, что барабанные перепонки чуть не лопались. Бывало, каждый час неизвестно по каким причинам включалась. Я просила Илью наладить, а он брал недорого. А из милиции, когда приезжали, причин трезвона не находили. Да еще каждый раз напоминали: мол, надо заменить на усовершенствованную систему. Будто я этого не знаю! Подсказали бы заодно, где деньги взять.

— Значит, до того, как ремонтом занялся Илья, все же милиция занималась системой охраны, — высчитывал что-то в уме Щукин. — А сколько раз Илья смотрел сигнализацию?

— Пару раз помню…

— Когда точно он ремонтировал, можете сказать?

— В начале весны и в начале лета.

— А не помните, сигнализация начинала беспричинно звонить при Илье? Или его не было в то время в музее?

— Не помню. Это очень важно?

— Да нет, нет, — успокоил ее Щукин, так как по всему было видно, что Зоя Федоровна тоже что-то считала в уме. Наверняка уже связала пропажу картины с Ильей, а пока это было ни к чему. — Мы выясняем все обо всех, кто так или иначе работал в музее. А такой вопрос: что дороже — петровская пушка, каменная баба или похищенная картина?

— Это же разные по степени значимости вещи! — вытаращилась Зоя Федоровна, будто Щукин сделал ей неприличное предложение.

— А все-таки? Приблизительно?

— Даже не стану рыться в памяти. Я точно помню, что никому не приходило в голову купить петровскую пушку, а тем более каменную бабу. Вы бабу-то хоть видели? Это кусок неподъемного камня, кое-как обтесанный, с грубо выточенными чертами лица. И никто не оценивал эти древние изваяния в рублях, они имеют лишь историческую ценность.

— А если бы какой-нибудь музей или частный клиент из-за рубежа попросил вас продать бабу, пушку и картину, за сколько бы вы продали? И что ушло бы дороже?

Зоя Федоровна явно оказалась в тупике. После довольно долгой паузы она наконец с большим сомнением в голосе сказала:

— Наверное, баба дороже. Из-за возраста. Любая из наших баб насчитывает не менее двух тысяч лет, отсюда и стоимость… хотя она вольная будет. Ой, ну, я не знаю, честное слово!

— Ладно, не мучайтесь, — сказал Щукин. — И на том спасибо.

Выйдя от заведующей музея, следователь задумался. А ведь сейчас коллекционеру выгодней вести переговоры о купле-продаже, как только что это делал человек-скала. Во всяком случае, попытка купить антикварную вещь может оказаться куда более эффективной и дешевой, нежели услуги разбойников, сулящие массу осложнений. Но в том случае, который Архип Лукич расследовал, скромную картину (далеко не шедевр, по оценкам специалистов!) предпочли выкрасть, а не купить. А что, если картину никто не заказывал? Такой вариант ведь не исключен. И что, если Монтеверио рассказывает не семейную легенду, напичканную шарадами, а хронику? Тогда его надо поторопить. Вор тоже знает хронику, и ему известно, что ему даст картина.

Ну, то, что надо, Щукин в музее выяснил, поэтому в приподнятом настроении он поторопился в прокуратуру. Не терпелось встретиться с Орловым и к приходу своих ребят иметь на руках его признание.

Войдя в кабинет, Дмитрий Орлов бросил затравленный взгляд на Щукина и без приглашения тяжело опустился на стул. Ссутулился, уткнулся глазами в пол. «А клиент готов, — подумал следователь. — Он деморализован, следовательно, сейчас самое время начать». И Архип Лукич начал:

— Скажите, Дмитрий Давыдович, как вы познакомились с Ладой?

— Шел дождь, вечерело, — поразил Щукина спокойствием и ровным тоном Орлов. — Она стояла одна под навесом на остановке. Я предложил подвезти ее.

— До этого вы ни разу не видели ее?

— До этого я видел ее несколько раз.

— Где и когда?

— На улице. Однажды столкнулся с ней в магазине у выхода… Да мало ли где! Какое это имеет значение?

— Следили за ней, я правильно понял?

— М-м… — замялся Орлов и признался: — Да.

— С ее мужем где познакомились?

— Нигде.

— То есть вы его…

— Я его не знал, — не дождавшись окончания вопроса, ответил на него Орлов и поднял глаза на Щукина.

— Ну, а как его браслет попал к вам?

— Чей?

— Ильи Табулина.

— Вы и должны знать, — пожал плечами Дмитрий, с каждой минутой поражая Щукина выдержкой. Неожиданно он принял вызывающую позу, вытянув скрещенные ноги вперед, приподняв подбородок и надев на лицо ухмылку. — Вы же сами его и подсунули. И сделали это грубо. Могли бы просто достать из кармана, а не бросать якобы случайно «дипломат» на пол и не разыгрывать нечаянную находку. С вами были ваши парни, они бы вас все равно не выдали.

Архип Лукич откровенно усмехнулся, давая понять задержанному, что его слова — пустой треп, который не поможет ему вывернуться. Наступило время паузы, действующей на нервы арестованного. Это был тоже тактический ход, который Щукин использовал в случаях, когда подозреваемый упорствовал. Кстати, Орлов — первейший подозреваемый, у которого нет шансов, но он пока об этом не знает. После паузы желательно переменить тему, хотя она, по сути, не меняется, а потом вернуться к первым вопросам. Это всегда путает допрашиваемого…

— Что вам известно о картине? — спросил Щукин.

— О какой картине?

— Не прикидывайтесь. Лада рассказывала вам о ней, когда вы приходили в музей. Потом картину выкрали…

— Ха-ха-ха, — раздалось в ответ, однако смех резко прекратился. — Извините, ваша логика — сплошная комедия. Вы подозреваете, что картину украл я? Ну-ну, ищите.

— Найдем, — был уверен Щукин.

Он встал, прошелся немного, не отрывая взгляда от подозреваемого. А Орлов занятный человек. Такой выдержкой обладают крупные и опытные преступники, которые великолепно знают законы, судебно-правовую машину и лазейки, имеют покровителей. Бывает, следователи пытаются их расколоть месяцами, а результатов не добиваются. Потом кто-то вносит залог с множеством нулей после одной скромной цифры, подозреваемого выпускают под этот залог, а потом он попросту исчезает — и ищи ветра в поле. На тебе висит нераскрытое дело, а преступники нежатся где-нибудь на пляже, закусывая виски кокосами с ананасами. Обычный человек, даже будучи невиновным, теряется на допросе, едва в обморок не падает, слыша, что его подозревают в совершении преступления.

Щукин, прохаживаясь вдоль стены с окном и бросая взгляды на Орлова, еще раз уверился, что в кабинете его сидит сейчас настоящий крепкий орешек. Заодно он думал, какими вопросами пробить его броню, запутать и вывести из себя. Наконец Архип Лукич подошел к столу, слегка наклонился к Дмитрию:

— Почему вы не требуете адвоката?

— Зачем? — с ленивым пренебрежением посмотрел на него Орлов снизу вверх. — Если вы надумали засадить меня, никакой адвокат не поможет. У вас все схвачено. А вам нужна раскрываемость, так?

«Хм, — мелькнуло в голове Щукина, — с раскрываемостью это он в точку попал…» А Дмитрий между тем продолжал:

— Я, видимо, подхожу на роль убийцы, вора и так далее. Только я никак не пойму, неужели мои отношения с Ладой являются причиной к подозрениям?

Щукин вернулся на свой стул, вперился в Дмитрия пристальным взглядом.

— Ну, что ж, — сказал наконец, — я расскажу, как было дело. Вы знакомы с Ильей, думаю, довольно долгое время. Дома у него не бывали, потому что вынашивали план тоже давно. И познакомились вы с ним не случайно, видимо, через кого-то. Вам нужен был Илья по двум причинам. Во-первых, его жена работает в музее, во-вторых, сам Илья разбирается в электротехнике. Через него вы узнали, что сигнализация в музее дряхлая, а чтобы ваше появление там выглядело естественным, вы познакомились с Ладой, стали ее ухажером. Труда это не составляло, ведь она красивая женщина, умная, образованная, вы успешно сочетали приятное с полезным. Однажды вы пришли к ней на работу, посмотрели картину и ненавязчиво попросили показать весь музей, так сказать, «закулисье». И нашли место, где спрятаться, — в президиумных столах. На дело взяли с собой Илью…

Щукин намеренно сделал паузу, давая возможность для «чистосердечного». Но подозреваемый не воспользовался шансом, и тогда Архип Лукич продолжил:

— Мне стало известно, что Илья ремонтировал сигнализацию и мог нейтрализовать ее. Вы пообещали ему крупную сумму — недаром он хвастал перед приятелем, будто скоро откроет собственное дело, и даже приглашал того к себе на работу. Илья, конфликтующий с женой из-за денег, соблазнился предложением, тем более что успех был гарантирован. Вы запаслись комбинезонами, думаю, тот же Илья принес их в музей заранее и бросил под стол. А потом, якобы в поисках Лады, вы ходили по музею и спрятались. Несложно было подсыпать в чай снотворного и усыпить дежурного — он, например, ушел в туалет, этим временем вы и воспользовались. Ключи от музея вам помог сделать все тот же Илья, и в результате вы успешно унесли картину… Что же случилось потом? Почему вы решили убрать Илью? Кстати, у вас в компании есть третий, тот, кто убивает. Именно он убил Илью, тогда как вы в это время наслаждались общением с Ладой. И он же должен убить ее, за этим убийца приходил к ней домой, несмотря на то, что вы были с ней. Или другая причина привела его к вашей подруге? Тогда какая? Почему вы не предупредили киллера, что к Ладе ходить опасно? Понадеялись на его профессионализм? Или, наоборот, хотели его подставить? Мне кажется, вам необходимо избавиться прежде всего от него, а потом уж от Лады…

Это тоже была одна из тактик — задавать вопросы беспорядочно, внести сумятицу в голову подозреваемого, чтобы он плохо ориентировался в логике, путал события. Дмитрий уставился на Щукина сочувствующим взглядом и, когда в монологе следователя наметилась пауза, ухмыльнулся:

— Книжки писать не пробовали? — Орлов помолчал, ожидая отклика на свой вопрос, но Щукин не ответил. — Зря, у вас неплохо должно было бы получаться.

— Для этого нужен талант, — бросил Щукин.

— Думаете, следователю он не нужен? — криво усмехнулся Дмитрий. — Выходит, вы безнадежно бесталанны. Я понимаю теперь ваше рвение.

А ведь задел он Щукина! Задел больно! Клеймо «бездарь» давно висело в прокуратуре над Архипом Лукичом. Ему редко попадались дела с изюминкой, как, например, нынешнее — с кражей картины. Не всегда он был на высоте, потому и немногочисленные удачно завершенные дела славы и престижа ему не прибавили. Зато после завершения таких дел ему навесили другое клише — случайность. Короче, когда Щукин проваливался — это закономерность, когда расследовал удачно — случайность. Такова злая логика людей. Но что касается данного дела, Архип Лукич был уверен в себе, как никогда. Он вздохнул, давая понять задержанному, что здесь он надолго. Тот не понял, и Архип Лукич дополнил словами:

— Можете упорствовать сколько угодно, но против вас все.

— Что именно? — не дрогнул Орлов.

— Все. Лучше сознайтесь. Чистосердечное признание…

— Мне не в чем признаваться.

— В таком случае объясните, как к вам попал браслет Ильи? — Настала пора вернуться к первым вопросам.

— Хм! — усмехнулся Дмитрий. — Вот вы и объясняйте.

— Да нет, объяснять придется вам. Браслет мы у вас изъяли…

— Да? — перебил Дмитрий. — А где протокол? Где понятые? Не эти ваши пацаны, которые засвидетельствуют, что вам захочется, а настоящие, посторонние люди, которые видели, как вы достали браслет из моего «дипломата», а не из собственного кармана?

Щукин чуть вслух не охнул. Ничего себе — дал он маху! На гребне успеха Архип Лукич выпустил, что следует соблюдать все формальности, иначе такие вот типы зажмут его в угол. Он и почувствовал себя в углу. И страшно разозлился, оставаясь внешне невозмутимым. Зато Орлов позлорадствовал:

— Докажите, что я убил и украл. Обвинения слишком серьезны, а доказательств у вас нет. Браслет ничего не доказывает, и вы это отлично понимаете. Думали меня на арапа взять? Не выйдет. И учтите, я не подпишу ни одну вашу липу. Все понятно?

Как раз когда Орлов начал произносить эти слова, в кабинете появились Гена и Вадик (не могли ребята поспать подольше, подумалось огорченному Архипу Лукичу) и остолбенели, слушая обличительный монолог. То, что Орлов якобы не боялся, — это всего-навсего игра, боятся абсолютно все, столкнувшись с правоохранительными органами: и те, кто попался по недоразумению, и те, кто попался заслуженно. Но надо было отдать Диме должное: он успешно подавил в себе страх и выглядел уверенно. Щукин окатил Орлова холодом взгляда, но этот холод не охладил его торжества. Продолжать допрос было бессмысленно — подозреваемый находился сейчас в эйфории, дескать, умыл следователя по всем статьям. На реальную волну его настроить вряд ли удастся.

— Зря радуетесь, — произнес Щукин, позволив себе пренебрежительную окраску в интонации. Именно интонация должна была дать Орлову понять: если и выиграл он в данную минуту, то всего-навсего время, а оно изменчиво. — Обещаю, что доказательства я найду. И запомните: как бы вы ни старались, выйти отсюда вам не удастся.

Задержанного увели. Щукину было неловко перед ребятами, которым предстояло пересказать этапы допроса и обнародовать свой чудовищный промах с понятыми и протоколом изъятия важной улики. Промах, не простительный даже новичку. Тем не менее факт в виде браслета налицо. Это серьезнейшая улика, что прекрасно понимает даже такой грамотный тип, как Орлов, значит, следует действовать решительней, ведь теперь времени действительно немного. Бесконечно задерживать Орлова они не имеют права. Если не найдутся основания, за что еще его задержать, придется отпустить, и тогда… о последствиях лучше не думать.

Первое: надо прикинуть, как сломать оборону Димы, для чего необходимо найти хотя бы еще одну улику, поэтому на первом месте стоит обыск у него дома и на работе. Второе: на свободе третий преступник, он опасен, потому что нет страшнее зверя, чем человек, выбравший собственный устав, где нет места жалости, сочувствию и раскаянию. Остается всего пара суток на поимку этого третьего, и есть только один способ поймать его — использовать Ладу. Убийца упорно приходил к ней домой, и даже если допустить мысль, что он приходил не убивать ее, было ясно: ему что-то было нужно от нее, следовательно, он придет еще. Он найдет Ладу, где бы та ни пряталась. Ее следует выпустить на волю, но честно предупредить, какая опасность ей грозит. Итак, выбор сделан.

Архип Лукич махнул рукой ребятам, приглашая за собой. Получение разрешения на обыск и сам обыск в доме Орлова заняли немыслимое количество времени. Дом, гараж, подсобные постройки — все это следовало перевернуть вверх дном, перебрать каждую вещь. Во время обыска Архип Лукич наблюдал за женой Дмитрия Эллой. А та забралась с ногами на диван, закуталась в шаль и уставилась в телевизор, игнорируя присутствующих. Щукин несколько раз пытался заговорить с ней, но она лишь брезгливо кривила губы и гордо вздергивала тонкий носик. Элла в отличие от Лады держалась с гордой отстраненностью, веяло от нее царственной неприступностью, которая обычно отталкивает. Обыск не принес ожидаемых результатов, несмотря на то, что картину искали даже под крышей дома. Щукин последним покинул жилище Орлова, намеренно задержавшись.

— Может, вам известны дела вашего мужа, помимо его работы? — старался быть тактичным он. — Вы ему поможете, если расскажете, поверьте…

— Я могу навестить его в тюрьме? — спросила Элла, не повернув головы к Щукину.

— К сожалению, нет, — твердо сказал он.

— В таком случае до свидания.

«Не любит народ органы правопорядка. Ох, не любит, — покачал головой следователь. — Но до той поры, когда лично не прижмет и когда никто не поможет, кроме как все те же органы».

На улице Архип Лукич посмотрел на часы и с сожалением покачал головой: к Ладе ехать поздно. Ладно, пусть спит спокойно.

1819 год. Янина

Анисья завизжала, захлопала в ладоши и подпрыгнула вверх, когда Иона разрешил ей остаться на постоялом дворе. А он отправился с раннего утра к особняку господина Хвастовского. Остановив коляску напротив особняка, Иона дал лошади овса, повесив торбу ей на морду, сам же смотрел, кто выходит, кто заходит, запоминал людей. Он внимательно изучал каждого человека, прикидывая, можно ли будет его подкупить. Ведь сначала необходимо было получить подтверждение, что Наташа здесь. Если она в доме, он проникнет туда, чего бы это ни стоило. Дом-то ему знаком, внутри Иона не раз бывал, помнил все переходы, комнаты и закоулки. На этот особняк Владимир Гордеев выменял Янину. О, Янина…

Иона, будто проверяя подпруги и хомут, ходил вокруг лошади, якобы осматривал коляску, а сам то и дело поглядывал на особняк. И думы его были одна тяжелее другой. Трудно ему придется, к тому ж немолодому, но у Наташи никого теперь нет, кто позаботится о ней, а Иона слово дал Агриппине Юрьевне — не бросать дочь. Не послушалась помещица Гордеева его, а вот если бы последовала советам Ионы… Старый управляющий снова погрузился в воспоминания.

Поездка заняла две недели. Вернувшись из Москвы, Агриппина Юрьевна не в дом сына поехала, а на новую квартиру, которую Иона снял перед отъездом. Не дав никому отдохнуть с дороги, она отправила Фомку с Ионой за соглядатаями. Вскоре те приехали с положительными вестями, но историю поведали весьма занимательную.

— Перво-наперво, сударыня, вот он, — указал рябой на своего напарника, — узнал у той бабенки, что ключами заведует в доме графа Гордеева, есть ли приметы у конюха Трифона. Чтобы искать человека, надобно приметы знать, которые отличают его от других людей. Оказалось, есть таковые: над бровью шрам пересекает лоб, но давнишний, почти сгладился, — когда-то его конь копытом огрел. Вторая примета — в драке поранили конюха, и тоже шрам остался на левой руке выше локтя. Остальные приметы через раз у других людей встречаются, но эти две нам подходили. Мы так решили: коль он жив, то три пути есть у него. Первый — убежал от хозяев, тогда не скоро его найдешь, в полицию обращаться следует. Второй — прячется от лиха, а поскольку причин, по каким он прятаться надумал, мы не знаем, то поиски тоже осложнятся. И третий — общедоступная больница, сумасшедший дом аль богадельня. Туда попадает разный люд и по разным причинам, есть даже те, кто себя не помнит. Отправились мы в больницу, и повезло прямо-таки с первого разу…

— Ну-ну! — нетерпеливо заерзала на стуле она.

— Нашли мы Трифона, сударыня, в той больнице, — продолжил рябой. — Все приметочки совпали. Да только он… не живой и не мертвый.

— Это ж как? — поразилась помещица.

— Его из канала выловили. За доску Тришка уцепился и болтался на воде, покуда его не нашли. Руки стали отдирать, а они точно приросли к доске. Думали, утопленника выловили, а он дышал едва-едва, сердце слабо постукивало. Так с доской в больницу и доставили. Охладился сильно, сударыня, к тому ж ему кто-то череп раскроил. По всем статьям безнадежный, а все никак не помирал. И вот лежит уж который месяц — никого не узнает, не говорит, вроде как в беспамятстве. Думали его в богадельню отвезть, да доктор не разрешил, говорит, случай исключительный попался, присмотреть ему за таким больным охота. В общем, сударыня, с одной стороны, приметы совпали, а с другой — подтверждения не имеем, что Тришка это. К дворне Владимира Ивановича не стали обращаться…

— Едем! — воскликнула помещица.

Они въехали с Фонтанки в корпус мужского отделения общедоступной больницы. В большой палате, где лежало много мужчин изможденного вида, а то и вовсе калек, где стоял дух крови, гноя и спирта, Агриппину Юрьевну повели в дальний от окна угол. Там, потеснив соседей, на импровизированной койке, составленной из досок, ящиков и тюфяка, лежал мужик. Помещица наклонилась к нему, чтобы рассмотреть поближе, — признать конюха в исхудалом человеке было затруднительно. Он никак не реагировал на нее, хотя глаза держал открытыми, а она удовлетворенно проговорила:

— Он самый и есть. Тришка. Что с ним?

— Весьма тяжелый случай, — сказал доктор, стоявший у нее за спиной. — У него нет реакций, он будто бы спит без пробуждений и в то же время не спит. Еду протираем и разбавляем до жидкого состояния, затем вливаем ему в рот. Летаргия-с, сударыня, сонная болезнь. Загадочное и необъяснимое состояние человека между жизнью и смертью. Я слышал о живых трупах, а встретиться самому довелось впервой. И случай уникальный по длительности.

— Долго ли так он будет? — тронув Тришку, словно желала убедиться, что он живой, спросила помещица.

— Неизвестно. Каждую минуту может прийти в себя, а может помереть.

— Будет вам! — выпрямилась помещица и оглянулась на доктора.

— Изволите забрать его, сударыня? — спросил он.

— Коль вас не затруднит его присутствие здесь, я бы оставила.

— Напротив, сударыня, мне крайне любопытно понаблюдать за ним. Но есть щепетильные вопросы…

— Говорите прямо.

— На содержание вашего холопа денег не выделяется…

— Полноте, эти вопросы — не вопросы, — усмехнулась помещица, суетливо доставая деньги. — Вот, возьмите. И кормите его хорошо, сиделку наймите… Да переложите его на койку, а то он никогда не проснется на таком-то ложе. Мне он, господин доктор, живым нужен. Ой, как нужен! На первое время, надеюсь, хватит?

— С лихвой, сударыня.

— И прошу вас: ни одной душе, кто бы ни спрашивал, не говорите о нем. Ну, а как проснется, тотчас за мной пошлите. Я в двух местах бываю…

Войдя в дом сына, помещица остолбенела: поддерживаемый Яниной, вышел навстречу Владимир. На миг забылись обиды, тревоги, сомнения, Агриппина Юрьевна кинулась обнять его, а он склонился низко, целуя руки, пробормотал:

— Матушка! Уж хотел за вами послать… а вы вот!

Она поцеловала его в голову, едва не прослезившись. Когда же он выпрямился и заглянул сыновьими любящими глазами в лицо матери, ясно увидела безмерную радость с его стороны. Екнуло сердце у помещицы: разве может вор и убийца смотреть так прямо в глаза, разве может не брать его смущение из-за постыдных дел своих? Напротив, он искренно рад матери. А выглядел ужасно — зарос щетиной, осунулся, ликом желт, глаза беспокойные и усталые. Без сомнения, силы его истощены, он тяжело болен. Но матери Володька рад, тут сомнений нет. Требовать ответа, как удалось продать земли, ему не принадлежащие, она не сочла возможным по причине его состояния, а взяла под руку и повела к креслам. Зато он засыпал ее вопросами, каждый из которых вносил смятение в душу помещицы:

— Как сестрица поживает? Отчего не приехала вместе с вами? Сколько пробудете в Петербурге, матушка? Погостите подольше, зимой-то в поместьях делать нечего. И Наташу выпишем, пора ей уж в свет выезжать, не в уезде же женихов искать…

Слушала его Агриппина Юрьевна и думала: «Что это? Он не помнит прошлого? А ежели представляется? Как-никак, огромное состояние у меня и Наташки отнял».

— Кто это там? — вдруг заметила она фигуру в тени.

— Где? — оглянулся Владимир. — Ах, это… Поль, поди сюда.

Юноша приблизился, поздоровавшись, склонился к руке помещицы. «Еще один желтоликий! — думала она. — Точно воском облит, вон и жилки видать. Дурной воздух здесь — душу в страхе держит, силу вытягивает».

— Давненько я тебя не видала, Павел, — сказала она вслух. — Вырос.

— Как поживаете, сударыня? — дежурно поинтересовался тот.

Юноша показался помещице весьма некрасивым, и дело было не в его болезненном виде, в желтизне да худобе. Удлиненное лицо с грубо очерченными скулами выдавало в нем представителя скандинавских народов, то же подтверждали и соломенные волосы, и бледно-голубые глаза. Собственно, это неудивительно, в жилах Поля текла фламандская и скандинавская кровь, так что по всему он должен быть крепок здоровьем. Но черты его лица в совокупности с безжизненно-презрительным выражением, как бы застывшем на нем, производили самое угнетающее впечатление. Поль будто случайно задержался на земле, и его тяготил безмерно длинный путь. Да-да, при внешней юности он похож был на старика, оттого и казался неприглядным.

— Недурно, друг мой, — ответила помещица на его вопрос после короткой паузы. — А что, Володя, чаю нам подадут?

— Разумеется, — улыбнулся сын, целуя руки матери. — Простите, матушка, я совсем забыл. Нина! — Янина подплыла к нему, вложила ладошку в его руку, и васильки ее глаз стрельнули помещице: я, мол, главнее тебя. Агриппина Юрьевна снисходительно усмехнулась, когда сын сказал: — Это мой ангел-хранитель, матушка, прошу любить и жаловать.

— Мы знакомы, Володя.

— Ах, вот как… — растерялся он и… смутился. Странно, его смущало знакомство матери с холопкой на правах содержанки и не смущало то, что он сделал с матерью. — Ну что ж, тем лучше. Нина, прикажи подать ужин, чай, сласти — все, что пожелает матушка.

Агриппина Юрьевна вглядывалась в родные черты, и злость на сына уменьшалась. Внезапная мысль, словно ледяной водой, окатила помещицу: а Володька-то понятия не имеет, что произошло с Агриппиной Юрьевной! Почувствовала — невиновен сын! Граф Синяя Борода — жестокий палач… Володька? Куда уж! Однако не глупо ли? Чувствовала одно, а убеждала себя в обратном. Потому что не верила ни чувству, ни доказательствам, которые и сейчас никто не опроверг. Вера — она лишь в бога незыблема, а люди слабы, ничтожны, нутро протестует против веры в людей, даже в самых близких. Или так: душа охотнее верит в лживость и подлость, и ей для этого доказательства не нужны, а в Володькином случае — все против него, и доказательства есть. Как же быть? Но почему-то в ту минуту, глядя в по-детски сияющие глаза сына, она поняла: он, сильный и неглупый мужчина, наивен в своей доверчивости, его обманули так же, как ее. И вот сидела Агриппина Юрьевна рядом с сыном, а ее то жаром обдаст с головы до ног, то холодным потом обольет. Ее страшило будущее: где ж искать человека, который так безжалостно с ними расправился? Может, это месть? Да только не находила она причин мести. А ведь для такого причины должны были быть! Но раз нет причин, то чутье обманывает, чутье просто выгораживает сына.

Едва высидела Агриппина Юрьевна длинный вечер, ничто не радовало ее. Она слушала игру на рояле Янины (а играла та безупречно), сама же душой и мыслями отсутствовала. Просмотрела живописные работы Поля, но осталась равнодушна к ним. Сквозь пламень свечей перед помещицей вставали те же вопросы, те же картины: Лизанька, Ники, поместья, Наташка, князь Лежнев, Мумин, Тришка… Так много всего случилось, с ног на голову перевернулось. И за короткий срок. Словно судьба нарочно копила злобу на Агриппину Юрьевну и теперь выплеснула ее без остатка на не подготовленную к бедам женщину. И опять то же: за что? Не творила Агриппина Юрьевна грехов страшных. Так, по мелочам грешила. Да кто ж безгрешен на этой земле?

Иона, выслушав ее, когда они уединились, лишь вздыхал сочувственно да смотрел с жалостью, что разозлило помещицу:

— Хоть бы слово сказал в утешение!

— Утешать тебя, матушка, дело напрасное. Ты сильна, никакой муж не сравнится с тобою. Стало быть, сама дорогу найдешь к утешению. Но чтобы ты не сердилась, ведь сердитость разуму мешает, скажу: конюх — твоя надежа последняя. Он должен знать, кто выезжал на лошади Володи, и где в то время был барин — тоже должен знать. Кто выехал на лошади, тот и Лизавету Петровну убил. Так-то.

— Да кто ж посмел взять Володькину лошадь? Он и конюху не позволял за своими лошадьми глядеть, разве что овса да воды дать разрешал, а уж сесть на любимую лошадь… этого быть не может. У кого хватило смелости?

— Ну, матушка-барыня, не знаю. И сколь ты не терзай себя, а правду тебе только конюх скажет.

— Ох, тяжко… — схватилась она за грудь. — Не прознал бы кто про Тришку. Слыхал — голова-то у него разбита. Ударили его по голове! И в реку сбросили!

— А то я не догадался, — фыркнул Иона. — Тришка знает, за что его убивали. Но ты не обнадеживайся сильно, а то ведь и лихие люди могли Тришку поленом огреть, ограбить да в воду столкнуть. Их вона сколь по Петербургу бродит…

— Тсс! — остановила его Агриппина Юрьевна, оба прислушались.

В доме жизнь текла волнообразно: то тишина в нем властвовала, то суета. Днем-то понятно — у всякого человека есть дело, а вот ночью покой беспокойный был. То стукнет что-то и тишина наступает, то звук человеческого голоса послышится и опять тишина, а потом то ли кто-то стонет, то ли вздыхает, то ли плачет. Привидения? Глупости это, а все ж таки не по себе было. Как ни старались Агриппина Юрьевна с Ионой увидеть, кому по ночам не спится, а ничего у них не вышло. И в этот раз будто кто бубнил…

— Идем, — шепнула Агриппина Юрьевна.

Сначала задули свечи. Старательно, чтобы не скрипнула, отворили дверь комнаты помещицы, первым высунул голову Иона в темный и длинный коридор. Ни зги не видно. И ничего не слышно. Подталкиваемый Агриппиной Юрьевной, он выскользнул за дверь, за ним она. Шли тихохонько, на цыпочках, в сторону лестницы, ведущей в мансарду и вниз, на первый этаж. Через несколько шагов останавливались и прислушивались. Почти дойдя до лестницы, оба внезапно замерли…

— Да оставьте же… оставьте! — бубнила Янина довольно четко, но будто нечто преодолевая. — Вы нестерпимы…

Агриппина Юрьевна, вытащив ноги из туфель, босиком засеменила к тяжелым шторам, перекрывшим вход на лестницу. Иона всплеснул руками, а остановить барыню не успел. Подглядывать и подслушивать нехорошо, Владимир увидит — рассердится. Вдруг от этого у него припадок случится? Доктор стращал — Володька буйный. Однако помещицу заинтересовало то, что она видела на лестнице, в темноте Иона разглядел, как белая тень призывно машет ему. Догадавшись, что это рука барыни, он тоже выскользнул из туфель, отодвинул их ногой к стене и подбежал к шторам, стал с другой стороны щели и… ахнул едва ли не вслух, но спохватился и прикрыл ладонью рот.

Два фитилька свечей дрожали, когда движения двух людей были слишком активны. Два огонька предательски открывали невозможную и в то же время реальную картину: Поль страстно целовал шею, плечи и лицо Янины, которая была одета в ночное платье. Она отталкивала его, но не очень, скорее, ее брала досада, нежели раздражение и возмущение. Иона взглянул на Агриппину Юрьевну, а у той рот открыт — за малым не обнаружила себя и не начала кричать, безобразно ругаясь.

— Будет вам. — Приложив усилия, Янина оттолкнула Поля. У него точно ноги подкосились, он просто рухнул вниз, сев на ступеньку. — Я же просила вас: не здесь.

— Ты нарочно дразнишь меня, Нина? — выдавил он, с трудом переводя дыхание. — Зачем же звала?

— За тем, — облокотилась она о перила лестницы, — чтобы сказать тебе: не смей при всех на меня смотреть как влюбленный дуралей. Владимир заметит и…

— Мне все равно, — резко бросил Поль. — Мне ничего не страшно.

— Это тебе не страшно, потому что ты скоро помрешь.

— А тебе страшно? — насмешливо спросил он.

— Признаюсь: да, — с вызовом ответила Янина. — Мне страшно. И тебе прекрасно известны причины моих страхов…

Агриппина Юрьевна с Ионой одновременно отпрянули от щели, с ужасом посмотрев друг на друга, затем вновь к щели прильнули. А на лестнице начался безбожный разврат: Поль — кто бы мог подумать! — поднял подол ночного платья Янины и провел рукой по ее ноге! И по бедру! До самого того места, откуда они, ноги, начинаются! Помещица в потрясении качала головой, Иона потянул ее, схватив за широкий рукав халата. Но она выдернула рукав, погрозила ему пальцем, мол, не трогай меня, и снова согнулась у щели, будто нельзя стоя смотреть. Что оставалось Ионе? Тоже посмотреть на безобразие.

Поль гладил круглое колено Янины, гладил сладострастно, она же взирала на него свысока, с ленивым равнодушием. И он говорил, периодически целуя в колено:

— Да, моя смерть не за горами… но до того мига, который страшит меня, хочу забыться. Что меня напугает более смерти? Уж не гнев благодетеля моего. И ты, разве ты не обещала мне блаженство?

Он поднялся. Страстные поцелуи завершили короткий монолог, а руки Поля грубо тискали Янину. Она убирала лицо от его губ, шипя:

— Оставьте меня… Боже мой, что вы делаете? Владимир проснется…

— Не проснется, — говорил прерывающимся шепотом Поль, беря Янину на руки. — Он крепко спит, я знаю. И ты это знаешь. А слова твои — отговорки…

Настал еще один миг кошмара — Поль понес ее в ту сторону, где стояли Иона и Агриппина Юрьевна. Деваться некуда! Однако, не сговариваясь, они сообразили, как поступить: когда Поль раздвинул шторы босыми ступнями Янины, помещица и ее управляющий мгновенно завернулись в шторы, очутившись по краям входа. Но тайным любовникам не приходило в головы, что тайна их раскрыта и за ними следят. Поль отнес Янину в конец коридора, где была его комната, к счастью, не споткнувшись о туфли помещицы. Едва за ним захлопнулась дверь, Иона вышел первым из укрытия, отдернув штору, и застал помещицу в полном потрясении: она оперлась спиной о стену и шумно вдыхала воздух, очевидно, чтобы в обморок не грохнуться. Иона принялся обмахивать ее углом шторы, но она схватила его за руку.

— Оставь. Иди за мной. — Привела его в свою комнату и дала волю себе, хотя говорила шепотом: — Боже правый! Да здесь Содом и Гоморра! Разврат, чистый разврат! И кто! Холопка Володькина! Воспитанник Володькин!

— Тише, барыня! — махал на нее руками Иона. — Услышат!

— Не мне надо бояться! — огрызнулась она. — Им! Я их выведу на чистую воду!

До сна ли тут было? Помещица сама не спала и не давала спать Ионе. Впрочем, он, сидя в кресле, несколько раз придремывал, а когда помещица особенно рьяно негодовала, таращил глаза и поддакивал. Он, как и она, был потрясен распутством, при этом чувствовал себя ужасно оскорбленным, виноватым (ведь подсматривал!) и не знал, что в таких случаях предпринимают. Агриппина Юрьевна намеревалась рассказать все сыну, Иона уговаривал ее прежде хорошо подумать, чем несказанно злил.

Едва в доме закопошилась прислуга, помещица переоделась и отправилась на кухню. Отвратительная баба Улита варила какое-то варево. Приказав подать чаю, помещица пришла в столовую, плюхнулась на стул и задумалась. Явился Иона, потом пришла Янина. С ее появлением у Агриппины Юрьевны глаз остекленел. Иона не на шутку испугался, однако барыня не отхлестала мерзавку по щекам за неверность, даже ничего не сказала, видно, слуги мешали. Наблюдая за обеими женщинами по очереди, Иона убеждался, что не приличия сдерживают помещицу, нет, — в уме она отбирает казнь преступнице. Янина была свежа, улыбчива и услужлива, не чувствовала нависшей над нею угрозы. Она встала из-за стола, поблагодарив, тотчас поднялась и помещица, сделав знак Ионе, мол, иди за мной.

— Куда ты, милая? — будто невзначай спросила она Янину.

— Переодеться, сударыня. Мне надобно сделать покупки.

— Провожу тебя. Нина, как чувствует себя мой сын?

— Он прекрасно спал, — поднимаясь по лестнице, сказала Янина, а правдива при этом была необычайно. — Обычно Владимир Иванович спит беспокойно. Но ежели вы желаете его навестить, то он еще не проснулся.

Так они дошли до комнаты Янины. И тут помещица грубо втолкнула девушку в ее комнату, вошла сама. Иона ничего не видел, так как не посмел переступить порог, но слышать — слышал, представляя, что происходит в комнате.

— Сударыня! — воскликнула Янина возмущенным голосом.

— Молчи, гнусина! — зарычала Агриппина Юрьевна. — Ты, ехидна, влезла меж моим сыном и его женой Лизой и что творишь?! Где ночи-то проводишь, блудница?

— Не изволите ли объясниться?

Пощечина. Янина охнула. Вторая пощечина — Янина всхлипнула.

— Это ты будешь объясняться пред моим сыном, а я с превеликим удовольствием погляжу, как он тебя на конюшню за волосы оттащит и выпорет вожжами.

— За что вы гневаетесь, Агриппина Юрьевна?

— Не смей меня так называть! Тебя продали? Продали! Тебя купил мой сын? Купил! Стало быть, ты холопка, а холопке обращаться к госпоже следует «барыня»! Поняла?

— Я не холопка! — раздался визг Янины.

Еще пощечина. Янина разрыдалась, а помещица заговорила спокойно:

— Вчера я видала, как ты с Павлом целовалась на лестнице. Потом он отнес тебя к себе в комнату, и не смей лгать, будто вы там в карты играли. Тьфу! Срамница! Тебя мой сын обогрел, обласкал, жену свою законную забыл и… А ты… дрянь!

— Выслушайте! — бухнулась в ноги Янина. — Все так, как вы сказали. Да, вчера я была с Полем, но не по своей воле, а по его. И не только вчера. Он… он запугал меня!

— Кто? Павел? — не поверила помещица, хохотнув с сарказмом.

— Да, да! Вы не знаете его! Это из-за Поля болен Владимир Иванович. А я, видит бог, лишь об одном мечтаю: чтобы он поправился скорее и наказал негодяя. Поль… он… — Рыдания, одни рыдания слышал Иона, стоя за дверью и переживая, чтобы никто не очутился поблизости, ведь Агриппина Юрьевна и Янина забылись, говорили громко. — Он лишил Владимира Ивановича состояния… вы же не знаете… и ваш сын не знает. А у него теперь почти ничего нет.

— Как это? — не выдавала своей заинтересованности Агриппина Юрьевна, понимая, что слышит сейчас правду. — Ты что болтаешь, дура?

— Я правду говорю, — плакала навзрыд Янина. — Владимир теперь беден. Поль не только отменный рисовальщик, но и подделыватель искусный. Сначала, обнаружив сей дар, он забавлялся, подписываясь, как ваш сын, потом в его дьявольской голове созрел страшный план — забрать все-все состояние у графа… и у вас…

— Полно бред нести. Павел смертельно болен, о том тебе вчера он сам говорил. Зачем ему богатства?

— О, это неблагодарный человек, мстительный. Он не простил Володе, что тот насильно привез его в Россию. Во всех своих бедах, в болезни тоже он винит Владимира Ивановича. А ваш сын — редкий человек…

— Далее говори! — рявкнула помещица.

— Когда Владимир Иванович узнал всего-то десятую долю, что сделал с ним Поль… с ним случился припадок. И внука вашего не случайно сбросила лошадь. Это все Поль. А меня он заставил… Иначе… сказал… убьет Владимира. А потом меня. И я, чтобы он… не трогал нас… я согласилась…

— Речи твои непонятны, — сказала Агриппина Юрьевна через паузу. — Пускай сын рассудит, кто из вас виновнее…

— Умоляю!!! — взвыла Янина. — Не говорите Владимиру. Вы убьете его! Потом… Чуть позже, когда он окрепнет… И тогда я при вас все расскажу.

— Ладно, — проворчала Агриппина Юрьевна. — Я-то подожду. Но и ты, гляди, не заврись. А покуда посиди под замком. Всего-то до выздоровления моего сына.

Агриппина Юрьевна вышла из комнаты, закрыла ее на ключ и положила его в карман домашнего платья. После этого стремительно зашагала к своей комнате, Иона последовал за барыней.

— Веришь ты ей, Иона? — спросила она.

— Отчего ж не поверить? — неуверенно сказал он. — Вона сколь слез пролила. Павел нелюдимый, сторонится тебя, глаза отводит, словно натворил чего. Да и как не поверить, когда все сходится? Твои бумаги, Лиза… Лизавета Петровна Павла знала, наверняка не думала, как он коварен. Он в лесу подошел к ней и подпруги-то… Ох, надо в полицию обратиться.

— С чем? — пыхнула помещица. — Над нами посмеются, и только-то. Поймать бы его за делом гнусным, а? Вот тогда полиции он станет интересен. Так не на греховной же связи его ловить! Впрочем, идем к Павлу и потребуем ответа. Понадобится, так сведем с мерзавкой Ниной, и пусть тогда расскажут, кто да в чем виноват.

Но в комнате Поля не оказалось. Минутой спустя выяснилось, что он еще с утра ушел. Помещица прождала до вечера — Поль не вернулся. Владимир требовал позвать Нину, Агриппина Юрьевна привела изменницу, по дороге наказав, чтобы ни словом не обмолвилась, а к двери мансарды приставила охрану из дворового холопа, наказав никого не выпускать — ни сына, ни Янину, через час она сама придет.

— Ума не приложу — что делать! — жаловалась Ионе. — Мерзавка правду говорила, не сомневаюсь. Да, Павел бумаги подделал, а как уличить его — не знаю. Скандала боюсь, репутация у сына и так плоха… Да и где сейчас Павел?

— Я тотчас поеду к соглядатаям, они разыщут его.

Но планы несколько изменились — из больницы прибежал мальчик и сказал, что доктор срочно требует к себе Агриппину Юрьевну. Та, собрав всю дворню, предупредила:

— Ежели в мое отсутствие Нина незаметно сбежит, всех накажу безжалостно. И после сошлю на тяжелые работы. В поле. А там — не в барском доме щи хлебать.

Вот теперь она со спокойной душой поехала в больницу, моля бога, чтобы Тришка не помер. Отнюдь, конюх Трифон пришел в себя, но по причине сильной слабости не говорил. Взгляд его был осмысленный, не как в прошлый раз, он явно узнал барыню, мышцы его лица судорожно задергались.

— Молчи, голубчик, молчи, — погладила его по груди Агриппина Юрьевна. — Поправляйся. Коль пожелаешь чего, так намекни, тебе тотчас доставят.

Закончился февраль, потом март, а Павла-Поля соглядатаи не обнаружили, он как в воду канул. Ко всем несчастьям, Поль не был крепостным, так что обратиться за помощью в полицию, мол, отыщите беглого холопа, Агриппина Юрьевна не могла. Янину держали взаперти, разрешая посещать Владимира, который, как это ни странно, на поправку не шел. Случались с ним странные приступы, когда он веселился без меры и без причин, а то впадал в некий транс, не замечая вокруг ничего, или злился. После приступа приходил в себя, однако вскоре начинались другие приступы — он стонал, говорил, что боль выкручивает кости, и видно было — не врет. Доктор пускал ему кровь, выпячивал губу, считая пульс, получал вознаграждение и только-то. А Владимира будто изнутри точило нечто, истощало, он ослабевал духом и телом. Вскоре и узнать его стало трудно. Во всяком случае, друзья, не подверженные предрассудкам и приезжавшие изредка навестить его, беспокоились, настоятельно советовали Агриппине Юрьевне отвезти сына за границу на лечение. И она была согласна с ними, да вот беда: деньги где взять? Богатая помещица превратилась в нищенку!

Она сделала ревизию в бумагах сына, а там сплошная неразбериха. Через месяц выяснила, что сын — злостный должник, свои имения распродал, а куда деньги делись — неизвестно. Агриппина Юрьевна получала все больше подтверждений, что во внезапных бедах ее и сына виновен Павел. Он-то и мог дать разъяснения, вернуть деньги, покой, но… где его искать? Брат из Неаполя написал, что рад будет видеть сестру с детьми у себя, а также оказать помощь в лечении Владимира. Помещица не торопилась ехать к брату, она еще надеялась отвоевать свои земли.

Один Трифон шел на поправку физически, зато умом отставал сильно. Он не говорил, хотя казалось, все-все понимал. Агриппина Юрьевна пыталась узнать у него, кто садился на лошадь барина, но Тришка не то пугался чего-то, не то не мог вспомнить, кто такой барин. В общем, помещица так ничего и не добилась. Доктор из больницы обнадеживал: надо ждать. С трудом, но Агриппина Юрьевна ждала, сама не зная чего.

Однажды, когда она, навестив Наташу, вернулась из Москвы, случилось то, о чем давно подозревала, что будет именно так, только не имела повода ужесточить меры, посему прозевала. Накануне приезда Агриппины Юрьевны вместе с ключницей Улитой сбежала Янина. Объяснение Агриппина Юрьевна нашла быстро — холопка страшилась наказания, когда придется рассказать о своем беспутном поведении хозяину. А хозяин окончательно раскис, огорченный побегом любовницы, жить не хотел, ничего не ел, хотя и так на ладан дышал. Его подавленность явилась последней каплей, переполнившей Агриппину Юрьевну.

— Ты мужчина! Отец! — отчитывала она сына, который лежал на диване, закрыв лицо рукавом халата. — Как же ты можешь так распускаться?! Из-за холопки!

— Вы не поймете меня, — чуть слышно сказал он. — Нина… она как светоч. В том пламени сгореть мечталось. Если бы вы знали, как она умеет любить…

— И это ты говоришь матери? — задохнулась она от негодования. — Совсем совести лишился. Девка твоя Нина! Да как ты мог променять Лизаньку на эту… потаскуху?!

— Не смейте так говорить о ней! — Силы на исходе, а вскочил Владимир как вполне здоровый. — Нина вернется. Она обязательно вернется. А вы-то сами, матушка! Ваша совесть чиста? Кем вам Иона приходится? Всю жизнь при себе его держите. Так не любовник ли он ваш? И Наташка чья дочь?

Агриппина Юрьевна хоть и щедра была на пощечины, а раздавала их исключительно за заслуги. Врезала и сыну от всей души. Несправедливое оскорбление едва не убило ее, но Иона прав: она сильна. Сильна настолько, что и любовь к сыну задавить способна. Источенный болезнью, он упал на диван, а она встала напротив, потемнев лицом:

— Видно, конец света близок, раз сын матери такое говорит, и не отсыхает его язык при том. Ну, раз уж зашел столь откровенный разговор меж нами, то слушай. Да, я любила Иону. Собственного холопа любила, как никто. Он был молод, умен и красив. Росли мы вместе, а муж мой покойный в отцы мне годился, был ленив и как дитя неразумен. Вот кто стал мне опорой в жизни и помощником — Иона. Но ни он, ни мой муж — твой отец — никто не догадывался. Да, я облегчила участь Ионы, перевела в управляющие, так ведь он заслужил мою благосклонность! И вернее его человека я не знаю. А знаешь, — почему? Он тоже любил меня. Никогда мне этого не говорил, а я знала. По глазам его видела, по делам понимала. И меж нами ничего постыдного не было, потому что выше всего я ставила свою честь и честь твоего отца, к которому никогда, могу это прямо тебе сказать, никогда не питала других чувств, кроме как долга. Коль считаешь, что мать твоя преступление совершила, то что же ты сделал, когда жену законную заточил в деревню, а в дом привел девку? Эвон куда зашел! А чтобы себя оправдать, всех без разбору обливаешь грязью? Запомни: Наташка — сестра тебе родная, а за мысли твои грязные бог тебя накажет. Впрочем, уже наказал. Яниной!

Она хотела уйти. Вообще уйти из этого дома. Но сын вдруг одумался:

— Простите, матушка, то не я был, то дьявол моими устами говорил. Не хотел я вас обидеть, самому стыдно…

— Дьявола твоего Яниной зовут. Что ж, как мать, прощаю. Не желаю тяжести сердцу и душе твоим. Ты хоть знаешь, как кличут тебя люди?

— Люди, люди… — пробормотал он, не смея поднять на мать глаз. — Им бы только клевать тех, кто не по их законам живет. Если бы их уважение могло заменить мне Нину… А без нее и день не день, и ночь не ночь. Ну, и как же они меня кличут?

— Повода не надо давать, вот и не клевали б. А кличут тебя — граф Синяя Борода. И получил ты звание это за жестокость. Думаю, преступив заповеди божьи, что-то разрушил и внутри себя, оттого остался в одиночестве и со славой постыдной.

— Я? Синяя Борода? — поднял Владимир глаза на мать, а в них стояла растерянность. Но он нашел в себе силы усмехнуться: — За что же меня так унизили?

— За Лизу. За Ники. За кузнеца, который сказал матери Лизы, кто убил ее дочь. О тебе говорят много такого, что мои уши слышать не в силах.

— Сплетни! — вознегодовал Владимир, но, очевидно, ему стало нехорошо, он покрылся каплями пота. — А все мать Лизы, злой язык у нее.

— Но кузнеца-то ты забил до смерти?

— До смерти? — удивился он. — Разумеется, я побил его кнутом. Посудите сами, привезла его мать Лизы, и они утверждали, будто я убил жену…

— Не ты. Павел ездил в имение на твоей лошади.

— Что вы, матушка, Поль со мной был неотлучно, когда с Лизой беда стряслась. И лошадь мою взять никто не смел.

— А подкову лошадь потеряла?

— Подкову потеряла, я велел новую поставить…

— Подкову, Володя, в руках Лизаньки нашли. Потому-то и решили, что ты приезжал к ней. А где твой конюх Тришка?

— Сбежал, мерзавец. — Владимиру становилось все хуже, он вытирал взмокший лоб и шею, сплевывал слюну в платок. — Подкову нашли у Лизы? Быть этого не может!

— Подкову кузнец мне отдал. Обещал, правда, держать язык за зубами, да, видать, кто-то еще знал про подкову, кузнеца привлекли к ответу, вот он и признался. Ну, а то, что твои кредиторы вскоре дом твой с молотка пустят, это как?

— С молотка? Дом? Надеюсь, не теща вам такое сказала?

— Гляжу, ты совсем, как твой отец, — с укоризной произнесла Агриппина Юрьевна. — Да я векселя твои устала оплачивать. Полагаю, тебя провели, с одной стороны, Янина, с другой — Павел. Что с тобой? — наконец заметила она, что ему худо.

Владимир ответить толком не мог. Он покрылся мелкой испариной, тем не менее лоб его оставался холодным. Он дрожал и лязгал зубами, а в зрачках его застыла боль. Агриппина Юрьевна приказала послать за доктором, тот явился незамедлительно, и было то же самое: пускание крови, подсчет ударов сердца, недоумение. Агриппина Юрьевна высказала предположение:

— А не отравили ли моего сына?

— Симптомы известных ядов не наблюдаются в болезни вашего сына… — пожал плечами доктор.

— Господи, ну чем-нибудь вы можете помочь?

— Делаю все, что в моих силах, — развел он руками.

Сердце Ионы застучало чаще, и воспоминания отлетели прочь: в окне особняка он увидел Наташу…

Наши дни. Прошла ночь…

Утром Архип Лукич помчался в музей. Предполагая, что Лада не придет в восторг от его предложения, захватил ребят для наглядной агитации. Увидит двух парней — молодых, здоровых, обученных — и поймет, что она с ними как за каменной стеной… нет, за железобетонной! Вытащат они ее из самого пекла, если что, в чем он лично не сомневается.

Музей находился в полнейшем покое. Впрочем, здесь всегда покой. Лада выглядела утомленной, наверное, на «президиумном» ложе неудобно спать, но ей к лицу была и утомленность. Бледное и слегка похудевшее лицо, на котором отчетливо выделялись глаза и губы, беспомощные жесты… — все это просто зачаровывало Щукина. Сам от себя не ожидал, но еще чуть-чуть, и он, кажется, примется отбивать эту нимфу у коварного злодея Орлова. Когда она убедится, кто на самом деле ей истинный друг. Вообще-то мечты имеют свойство не сбываться, поэтому мудрее будет романтические настроения отставить… Пока Щукин так рассуждал, Лада заговорила:

— Что с Димой? Архип Лукич, я всю ночь не спала! Думаю, это недоразумение, кто-то водит нас всех за нос…

— Кто же? — полюбопытствовал Щукин с оттенком иронии.

— Не знаю, — судорожно вздохнула она. — Я проанализировала… Дима не мог… я его знаю, чувствую… Он совсем другой.

Щукин приподнял брови и усмехнулся: господи, зачем этому очаровательному созданию что-то там анализировать? Не женское это дело, ум и красота несовместимы… Она заметила его реакцию, нахмурилась:

— Почему вы так смотрите? Думаете, я взбалмошная, меняю свою точку зрения в зависимости от настроения? (Кстати, именно так он и думал.) Вы просто не попадали в мое положение! Вам не понять, что чувствует человек, когда вокруг него все-все рушится…

— Лада, я вас понимаю, — сказал наконец Щукин. — Поймите и вы нас. В «дипломате» Димы мы нашли браслет вашего мужа. Дать объяснения по этому поводу Орлов отказывается. Скажу более: ведет он себя вызывающе. Это дает нам право предполагать, что он причастен к смерти вашего мужа, а также к похищению картины.

— Не может быть… — И снова из ее глаз полились слезы. Кажется, Лада — очень слезливая дама, подумалось Архипу Лукичу, но она так мило плачет… — Я виновата. Если бы не сказала вам…

— То, возможно, вас уже не было бы на свете, — закончил за нее Щукин.

— Глупости! — пыхнула она. — Ему подбросили браслет, я уверена! Мне только ночью пришло это в голову. А Дима… Дима не такой.

— У меня другое мнение на этот счет. — Видя, что Лада собралась активно защищать своего Диму, он повысил голос: — Дайте мне возможность убедиться, что я не прав. Помогите выявить еще одного преступника.

Лада выслушала предложение Щукина, в ее зрачках затрепетал ужас. После длинной паузы, которую Архип Лукич дал ей на размышление, она сглотнула и выдавила из себя:

— А если меня убьют?

— Зато вы убедитесь, что убийца не Дима, — грубо пошутил Вадик, чем окончательно расстроил ее, а от Щукина в его адрес последовало несколько устрашающих гримас.

— Если следовать вашей логике («Ох, далась ей эта логика!» — нахмурился Щукин), Дима мог убить меня давно… Не он, так его помощник, или как его там, в общем, убийца. Нет, нет… вы ошибаетесь… Я ошиблась!

— Нам нелегко пойти на этот вариант, — гнул свою линию Щукин, — но, к сожалению, другого выхода не видится. Вы не должны поддаваться своим впечатлениям и эмоциям. Браслет лежал в «дипломате», нам нужно установить, как он туда попал. Если его кто-то подбросил, следует найти этого человека. Одни мы, кажется, не справимся, поэтому и просим вашей помощи.

— Я… боюсь, — закусила она губу.

— Лада, мы будем постоянно держать с вами связь, — уговаривал ее Щукин. — Ребята не выпустят вас из поля зрения. Ну, посмотрите на них. Два молодца-удальца! И представьте: скоро все закончится, опасности не будет, вы станете свободны. Может быть, Дима не причастен к этим преступлениям, тогда вы поможете ему.

— А что мне надо делать? — робко произнесла она, сдаваясь.

— Ничего особенного. Гуляйте по городу, заходите в магазины, встречайтесь с друзьями… У вас есть подруги?

— Немного, но есть. Вы, Архип Лукич, делаете из меня приманку? — обреченным тоном спросила Лада. — Он должен напасть на меня?

— Не обязательно, — соврал он. — Что, если у него к вам дело?

— Господи! Какое дело у него может быть ко мне? — Лада задумалась, отвернув лицо к окну, где ворковали голуби, затем сдалась: — Ладно. Мне и здесь страшно, и на улице страшно… Так даже лучше. Я надеюсь, что узнаю его, если только он приходил к Илье. И надеюсь, что хорошо бегаю. А вы уж, пожалуйста…

— Мы не дадим вас в обиду, клянусь! — с жаром заверил Щукин. — Только у нас такая просьба: вы должны жить дома. И не спорьте, Лада, не спорьте! Так надо. У вас в доме поселится Гена, он надежный. Вадик будет ходить за вами, он тоже надежный, а со мной вы всегда можете связаться по телефону…

Архип Лукич достал из кармана звонившую трубку, поднес к уху, и лицо его непроизвольно вытянулось.

— Я требую свидания с моим мужем, — отчеканил женский голос.

— Хотелось бы знать, кто требует, — сказал он, хотя догадался, кто звонит.

— Жена Дмитрия Орлова, которого вы засадили.

— Простите, свидания не в моей компетенции, — соврал Архип Лукич, чтобы она не приставала, и отключился от связи. — Лада, вы согласны?

— Согласна, — нехотя кивнула та. — Когда начнем?

— Сегодня. Я договорюсь с Зоей Федоровной, на работе вы будете появляться лишь для того, чтобы не вызвать подозрений у киллера.

Идя с Вадиком и Геной по коридору, Щукин удивился вслух:

— Где, интересно, жена Орлова взяла мой телефон? Это же мобила, личная!

— Кто хочет, тот всегда найдет, — сказал Вадик. — Ну, что? Расколем Орлова?

Но планы следователя и его помощников вскоре резко изменились. Затрезвонил мобильник, и Архип Лукич, предполагая, что Элла Орлова стала телефонным террористом, поднес к уху трубку, готовясь дать нахалке словесный отпор, но это был Монтеверио:

— Господин Щукин, меня ограбили! — взволнованно сообщил итальянский князь.

— Еду, — буркнул недовольно Щукин. Сунув телефон в карман летнего пиджака, он постоял, несколько раз вздохнув, а потом объяснил ребятам причину своего испортившегося настроения: — У меня такое ощущение, будто сам черт ставит нам препоны. Монтеверио ограбили! И мы как ближайшие его знакомые в городе просто обязаны поддержать итальянца и помочь отыскать вора. Поехали.

В номере Монтеверио вовсю кипела работа — изучался каждый сантиметр площади, снимались отпечатки чуть ли не с люстры, опрашивали гостиничную обслугу, которая была смертельно напугана. Архип Лукич предварительно позвонил Натану Ефимовичу и пригласил его к итальянскому князю, столь некстати «раскрывшему варежку» в такой неожиданной стране, как Россия, и жестоко поплатившемуся за это. Натале ди Монтеверио полулежал в кресле с мокрым полотенцем на голове и, по всему было видно, страдал морально и физически. Перепил вчера, что ли? Щукин поздоровался со знакомыми милиционерами, недоумевая по поводу их ухмылок с переглядываниями. Старшему опергруппы он кивком головы предложил выйти. В коридоре закурили.

— Что тут? — поинтересовался Архип Лукич.

— Да ну его в задницу! — хмыкнул опер и передразнил наверняка Монтеверио: — «Меня ограбили, меня ограбили!» Смех — да и только. А нам теперь придется землю носом рыть, чтобы вернуть итальянцу его фигню. Будто делать нам нечего…

— А что пропало-то?

— Я ж говорю: фигня. Веер у него стырили. Старинный. Слышь, Лукич, ты видел, чтобы из-за паршивого веера поднимали панику?

— Не видел. Извини, я пойду к нему. Утешу.

В номере Щукин сел возле убитого горем Монтеверио, дождался, когда оперативники закончат работу. Как раз и Натан Ефимович прибыл, разговаривал с экспертами в прихожей. Когда наступило относительное спокойствие, то есть в номере осталось минимум людей, Архип Лукич повернулся к итальянцу:

— Что за веер украли, синьор Монтеверио?

— Мою реликвию. Веер, который вместе с картиной добыла Агриппина Юрьевна. Это ключ к картине.

Нет, потрясением состояние Щукина не назовешь. Слово «шок» — ближе. Он подскочил, как от электрического разряда, с трудом сдерживаясь, процедил:

— Ключ? И он все время был у вас?!

Монтеверио беспомощно всплеснул руками и сник, что означало положительный ответ, а у Щукина кончился запас слов. Вернее, они были, но все до единого нецензурные. Архип Лукич даже и не помнил, когда он находился в таком плохо контролируемом состоянии. Чтобы случайно не сорвалось с языка то, что просто просилось наружу, он забегал по номеру вкруговую, глядя на итальянца… с «любовью». Нет, серьезно: видимо, так и совершаются многие преступления — в порыве отчаяния, когда один дурак натворит глупостей больше, чем взвод бандитов. Следователь был готов сейчас придушить князя! Вот, оказывается, почему похитители картины не смылись — у них не было ключа. А с ним они добудут… неужели несметные сокровища? Мура! Это полный бред умственно отсталых, который внушил им врач-психиатр, чтобы отвлечь от более опасных идей. Но что-то в этой чертовой картине есть, иначе из-за чего сыр-бор.

Щукин решил на время отбросить все вопросы, связанные с похитителями картины, и выяснить обстоятельства исчезновения веера. Он встал перед итальянцем:

— Как и когда вы обнаружили пропажу?

— Сегодня утром, — залепетал тот виновато. — Я всегда надеваю пижаму и ложусь в постель, а вчера лег не переодеваясь. Проснулся от сквозняка. И пока сообразил, что входная дверь открыта, прошло много времени. Я встал, закрыл дверь, принял душ — мне было нехорошо. Потом решил еще поспать… но вдруг обратил внимание, то есть увидел, что шкаф открыт, а мои вещи явно кто-то перебирал. У меня было немного денег… долларов пятьсот… Деньги исчезли, а кредитную карточку и документы вор оставил. Потом случайно я бросил взгляд на кейс — замки были взломаны, это и бросилось в глаза. В кейсе лежал футляр. Но больше не лежит. Я обратился к администратору…

— Почему вы сразу не показали нам веер? — процедил сквозь зубы страшно злой Щукин.

— Я хотел сначала рассказать вам историю. То есть хотел через нее убедить вас, что похищение картины — не рядовое преступление. Если за ней охотились в прошлом, что повлекло столько трагических событий, то она содержит важную информацию. Мне казалось, через рассказ вы будете способны определить, в чем там смысл, только поэтому приберег веер напоследок. Я неправильно поступил…

— Скажем, неразумно, — сжалился Щукин над Монтеверио, который сильно переживал пропажу. — А теперь объясните, как дверь вашего номера оказалась открытой?

— Этого я не помню… — смутился итальянец, но Архип Лукич раскусил его:

— Что-то произошло незапланированное? Женщина?

— Вы не подумайте, будто женщина украла у меня веер… — начал Монтеверио, но осекся, кажется, догадавшись, что именно женщина его и украла.

— Значит, вчера вы встретились с женщиной, — повторил Щукин задумчиво. — Кто она? Где вы ее нашли?

— Я не искал, — оправдывался Монтеверио. Ему было очень неловко за свое разгульное поведение. — Случайно встретил.

— Где вы ее встретили? В котором часу? И что было?

— Она постучала ко мне в номер, а я как раз ждал вас…

— Дальше, дальше! — подгонял его Щукин.

— Она попросила меня помочь открыть ключом дверь ее номера, у нее не получалось. Знаете ли, в отелях мира уже давно не закрывают номера ключами, для этого существуют специальные магнитные карточки…

— Мы отсталые, — невозмутимо сказал Щукин. — Дальше!

— В общем, у меня тоже не получилось открыть. Я пригласил ее в номер… позвонить администратору, чтобы устранили поломку, если таковая имеется. Она позвонила, сказала, что не может войти в номер. Обещали отыскать…

— Слесаря? — подсказал Гена.

— Может, и слесаря, не знаю, кого, — насупился Монтеверио, ведь постепенно он приближался к финалу, а там, кажется, был сплошной разврат, о котором ему не хотелось говорить. — Но у мастера закончился рабочий день, администратор обещал его найти…

— Вы лично слышали обещания администратора? — уточнил Щукин.

— Как я мог слышать? По телефону говорила Тина, она мне рассказала потом.

— Женщину зовут Тина?

— Да. Ну, а потом… — произнес итальянец, надеясь, что Щукину дальнейшее будет неинтересно, но тот скрестил руки на груди, стоял перед Монтеверио живым укором и ждал. — Не выгонять же мне молодую особу в коридор!

— Естественно! Особенно молодую, — без выражения произнес Щукин.

— Я предложил ей подождать у меня, — продолжил Монтеверио. — Она еще раз звонила администратору, тот ее ничем не порадовал. Я предложил поужинать вместе, она любезно приняла мое приглашение…

— Где вы ужинали?

— Не помню название ресторана. Это в центре.

— Дальше.

— Мы спустились вниз на лифте, взяли такси. Поужинали. После приехали в отель. Ее номер так и не открыли, зашли ко мне… выпили вина… У меня голова закружилась, видимо, это был лишний бокал. Тина очень расстроена была из-за номера… Ну, а я как истинный джентльмен…

— Предложили свою кровать вместе с собой, — договорил Щукин. Монтеверио обиженно молчал, придавленный грузом воспоминаний, из которых следовало, что его мастерски провели. — После секса вы крепко уснули. Так?

— Секс мне не запомнился, — буркнул итальянец.

— Отлично, значит, его и не было, — хмыкнул Вадик.

— Вадик, сгоняй к администратору, выясни, кто вчера дежурил и вел переговоры — и вел ли вообще — по телефону с Тиной из этого номера, — приказал Щукин. — Узнай, кто проживает в номере… Какой номер вы пытались открыть, синьор?

— Девятьсот пятьдесят седьмой, он рядом с моим, — ответил тот.

Вадик убежал, а Щукин продолжил приставать к Монтеверио:

— Как она выглядела?

— У нее дивные светло-русые волосы. Славянский тип.

— Мне нужны подробности, синьор Монтеверио. Точное описание лица, прически, длины волос и примет, во что она была одета, какие у нее руки, ноги и так далее.

— Прическа? — нервничал несчастный итальянец. — Кудри. Кудри до плеч. Лицо изумительной красоты, макияж неброский… Брови! У нее роскошные брови, широкие, с утончением на концах. Губы… большой рот. Шея могла бы быть длиннее, да и плечи несколько угловаты… то есть прямые. Но это сейчас модно. Одета она была в длинное легкое платье кремового цвета с… серебристыми каплями по полотну. Она выше меня на голову. Лет ей… затрудняюсь определить. До тридцати, думаю. Больше ничего не помню.

Вернулся Вадик, протянул Щукину лист бумаги:

— Вчера дежурил вот этот администратор. Он уже сменился, я позвонил ему по телефону, и он сказал, что никто не звонил вечером и не просил в срочном порядке починить замок. Номер, который пытались открыть синьор Монтеверио и неизвестная особа, свободен.

— Я так и думал, — произнес Щукин, глядя в лист. — А это чье имя?

— Эта женщина выдавала ночью ключи. Я подумал: администратор не помнит, как выходил синьор Монтеверио, а что, если ключница видела их?

— Что с вами, синьор Монтеверио? — спросил Щукин, ибо итальянец буквально завалился в кресле и тяжело дышал.

— Мне нехорошо. Не обращайте внимания, это терпимо.

— К сожалению, у нас нет времени заниматься вашим самочувствием, — сказал Щукин. — У нас вообще нет времени. Преступники заполучили веер и теперь уберутся из города.

Щукин о чем-то сосредоточенно думал, а Вадик шепотом просвещал итальянца:

— Синьор Монтеверио, опохмелитесь.

— Что? — удивился тот.

— Вы любите русскую культуру, а такой элементарщины не знаете? — в свою очередь, удивился Вадик. — Заболели от спиртного? У нас лечатся им же. Выпейте сто грамм и будете как свеженький огурчик.

Монтеверио кинулся к бару, тем временем Щукин распределял обязанности:

— Значит, так. Вы, ребята, все же занимайтесь Ладой. Думаю, сейчас она для убийцы не столь уж и важна, но на всякий случай из поля зрения ее не выпускайте. Мы ведь не знаем, что от нее хотел тот парень. Я поеду с синьором Монтеверио в центр города, поищем ресторан, где он был вчера. Сколько прокутили, синьор?

— Прокутили? — переспросил итальянец, судорожно открывая бутылку коньяка. — А, понял! Триста долларов. Или триста пятьдесят…

— Надеюсь, нашего синьора запомнили. И я же постараюсь отыскать Тину. Кто хорошо знает гостиницу «Интурист»? Те, кто бывает в ней часто. А теперь смотрите, что получается: некая Тина отлично знала, что номер рядом с номером синьора Монтеверио не занят, и спокойно разыграла, будто не может в него попасть.

— Горничная? — предположил Вадик.

— Бери выше, — усмехнулся Щукин. — Женщина красивая, судя по рассказу, легка в общении, а по тому, как ловко она обвела вокруг пальца синьора, можно сделать вывод: она умна. Синьору Монтеверио не понравилась бы глупая женщина, так?

— Безусловно, — согласился синьор, снова тяжело дыша после опохмелки.

— Это проститутка, — сказал Щукин. — Есть более изысканное название — путана, раз она промышляет в «Интуристе». Мы с синьором Монтеверио поищем ее.

— Архип Лукич, целая банда набирается, — высказался Гена. — К трем грабителям присоединяется проститутка. Она в доле, точно.

— Все может быть, — вздохнул Щукин.

Полчаса спустя…

— Будьте добры, соберите всех проституток, промышляющих в вашем отеле, — высказал просьбу Архип Лукич директору «Интуриста». — Даю вам три часа.

— О чем вы говорите! — возмущенно запыхтел господин с лицом мясника. — Вы не по адресу. Какие прости… У нас чистая гостиница…

— Мы не из полиции нравов, — взял жесткий тон Щукин. — А вы не заливайте, будто в вашей гостинице понятия не имеют, кто такие проститутки. Но если вы не знаете, я просвещу вас: это женщины, которые спят с мужчинами за деньги, а с иностранцами — за большие деньги. Через три часа все эти женщины должны сидеть в вашем кабинете. И еще вызовите дежурную, которая выдавала вечером и ночью ключи. Не хочется переходить на угрозы, но если вы не выполните мою просьбу, я организую вам крупные неприятности.

Щукин поспешил уйти из кабинета, его раздражала жалкая физиономия директора, мямлющего что-то о своих связях, разумеется, не с проститутками, а с высшими чинами города. Ух, рыдает по нему тюрьма! На данном этапе Щукину были глубоко безразличны связи директора, им овладел азарт игрока: мол, победителем буду только я!

Монтеверио сидел в машине, его самочувствие улучшилось, настроение — нет. Поскольку итальянец должен был неплохо запомнить кидальщицу, сначала ему пришлось составить портрет Тины на компьютере. Получив изображение и плюхнувшись на место водителя, Щукин сорвал авто с места, как заправский лихач, и напомнил итальянцу:

— Внимательно смотрите, синьор. Вы должны узнать ресторан.

— Но ведь вчера было темно. Если бы мы вечером проехали…

— До вечера я ждать не могу, иначе вы никогда не увидите ни картины, ни тем более веера. Так что вам остается восстановить вчерашний вечер по приметам, которые запомнились, и отыскать ресторан, где просадили триста бакс… долларов.

Два раза они проехали по центральной улице, на которой рестораны расположены по обеим сторонам. Наконец Монтеверио узнал заведение по вывеске — по крокодилу, глотающему солнце.

— Вот он! Клянусь, это тот ресторан. А вон аллигатор! Меня и вчера поразило, что он глотает солнце. Зачем он это делает?

— Кушать хочет, — бросил Щукин, паркуясь неподалеку.

В кафе «Саванна» из африканской атрибутики стояли по углам пальмы в кадках, а по стенам были развешаны керамические тарелки, изображающие быт чернокожих племен, но изготовленные, скорей всего, в гончарной мастерской где-нибудь за городом. Ну, еще столики покрывали желтые скатерти, явно символизирующие солнечную Африку. Архип Лукич поинтересовался у Монтеверио, где он сидел с Тиной, тот указал на столик у искусственного фонтана. Через пятнадцать минут (и это в пустом зале!) к ним подплыла официантка, лениво положила меню на стол и собралась отплыть, но Щукин не позволил ей уйти:

— Девушка, вы обслуживали вчера этого господина?

— Ну, я, — жуя жвачку, ответила она, подозрительно косясь на итальянца. — Он еще вчера мне не понравился — сыпал баксами, как Дед Мороз подарками. Небось украл?

— Нет, баксы его, кровные, — ответил Щукин, про себя посмеиваясь над обиженным видом Монтеверио. — С ним была женщина… Вот эта, — положил он на стол фоторобот. — Вы не знаете, кто она?

— Случается, заглядывает сюда. У меня с ней теплых отношений нет.

— А кто-нибудь из других официантов знаком с ней?

— Вряд ли. У нее нос слишком высоко задран, поэтому глаза смотрят в потолок и людей не видят. Они видят баксы и вот таких, — кивнула она в сторону Монтеверио, — что баксами разбрасываются.

Неудачи не пугают, главное — выяснили кабак. Архип Лукич организует здесь дежурство, оперативники будут стеречь женщину с именем Тина, хотя имен у нее может оказаться с десяток. Поехали назад в «Интурист».

У директора гостиницы яблоку негде было упасть — весь кабинет заполнил цветник из ярко накрашенных и так же ярко одетых девиц в количестве семнадцати человек. Они уже пришли на работу — вечер на носу, гостиница оживилась, открылся ресторан при «Интуристе». Архип Лукич сначала представил Монтеверио:

— Этот господин вчера познакомился с женщиной. Вы его видели с кем-то из ваших девушек? (Несколько «девушек» хихикнули, догадываясь, что господина облапошили, а остальные секс-работницы остались равнодушны, лишь отрицательно мотнули крашеными головками.) У нас есть ее портрет, посмотрите внимательно.

Щукин отдал фоторобот ближайшей девушке, та, посмотрев, передала следующей, пока он не дошел до восьмой — толстушки с угольными волосами.

— Кажется… это Кармен, — сказала она неуверенно. — Девки, посмотрите. Она?

— Кармен — это кличка? — подхватил Щукин.

— Ну! — подтвердила толстушка. — Имени ее не знаю, да и никто из наших не знает, я права? (Тройка девушек подтвердила, рассматривая портрет уже с интересом.) Она иногда тут бывает, но нечасто. Кармен не приписана к нашей территории, пашет в одиночку и наскоками, а таких не любят… наши менеджеры, прогоняют их.

— Где ее найти? — спросил Щукин.

— Везде, — закуривая, сказала худая длинноногая девушка, потом обратилась к Монтеверио: — А что она сделала, дед? Бабки отхватила и сбежала? Это на нее похоже.

— Вообще-то у Кармен совести нет, — сказала брюнетка. — Сколько раз приходилось отдуваться из-за нее! Проберется украдкой, пару мужиков киданет, те в ментовку бегут, на нас запрет устанавливают. Если бы я ее встретила, рожу ей когтями сама бы порвала.

— Скажите, кто еще может дать информацию о ней?

— М-м-м… — стала вспоминать брюнетка. — В кабаке наверху спросите Пумбу. Это вышибала, вот он о ней должен все знать. Сожительствовал с Кармен почти в браке.

— Благодарю вас, — обвел девку взглядом Щукин и пошел к двери. За ним плелся Монтеверио.

— Эй, дядьки! — окликнула их длинноногая. — На нас опять запрет?

— Работайте, — разрешил Щукин. Он не питал никаких чувств к этим женщинам, но запрещать проституцию бесполезно. Да и не до них ему сегодня.

Мужчины отправились было на поиски Пумбы, но тут позвонил Натан Ефимович:

— Архип Лукич, дамочка, что вчера подцепила итальянца, подсыпала ему в бокал психотропный препарат. Этот же препарат подсыпали и сторожу в музее, а также убитому Табулину. Из организма он выводится естественным путем, а последствия, если превышена доза, могут оказаться роковыми. Так что вы своего итальянца отправьте к врачам на всякий случай, он ведь пил вчера. И наверное, немало.

— Спасибо, Натан Ефимович, отправлю.

Щукин мешкать не стал, вызвал «Скорую». Как ни сопротивлялся Монтеверио, его запихнули в машину и увезли.

Из вестибюля Архип Лукич поднялся по ступенькам в ресторан, спросил первого попавшегося амбала:

— Как мне найти Пумбу?

— Ну, я Пумба, — ответил молодой человек. Щукин показал ему удостоверение. Парень представился уже почти по-человечески: — Куркин Валек. А в чем дело?

— Вам знакома эта женщина? — показал Щукин фоторобот.

— Кармен? — узнал тот. — Конечно, знакома. А что?

— Мне нужно с ней встретиться, — уклончиво ответил Щукин.

— Так это… я с ней давно не дружу. Я когда с ней жить начал, она мне клялась, мол, с мужиками не буду. Я, дурак, верил. А потом застукал с одним, другим… И все, я с ней так: горшок об горшок и врозь. Правильно?

— Как ее зовут на самом деле?

— А хрен ее знает. Кармен и Кармен, мне это имя нравилось. Нет, клиентам Кармен разные имена выдает, потому что, помимо всего прочего, она их еще и накалывает. Забирает только бабки, даже золото не трогает. Я сто раз ее просил бросить, а она: я, как настоящая Кармен, не могу без этого. Что за Кармен-то такая, где она ее взяла? Короче, высшим пилотажем у нее было охмурить мужика, потом слинять от него с бабками, не ложась в кровать. А найти ее вы можете дома. Если накануне день выдался удачный, она дня три не ходит на промысел, а то и неделю, отдыхает. Учтите, если она давно никого не кидала, вы ее долго не найдете. В этом случае лучше караулить Кармен с утра, часиков с пяти.

— Так как мне найти ее?

— Доедете до Береговой улицы, где начинаются первые номера. Переулок не помню, но там вывеска с рекламой мебели, вот под эту вывеску и свернете, проедете два квартала и повернете налево…

Архип Лукич свернул налево. В световое пятно фар попали старые строения, для которых характерен высокий фундамент — в рост человека — и два-три этажа, редко четыре. Щукин проехал еще, внимательно всматриваясь в череду домов, круто уходящих вверх по переулку. Вот она — арка. Щукин поставил машину, заехав на тротуар, — переулок слишком узок, здесь любой транспорт, кроме велосипеда, будет мешать. Выйдя из машины, Архип Лукич постоял перед аркой, вспоминая перечисленные Пумбой приметы. Да, это та арка. Он прошел под ней и очутился во дворе.

Итальянский дворик-колодец с внешними лестницами пропах сыростью. Внутри дворика места мало, росло одно-единственное дерево посередине, вытянув крону кверху, словно призывая о помощи. Щукин шагнул в темный подъезд, поднялся на третий этаж, теперь предстояло идти по длинному балкону с внешней стороны дома до самого конца. Архип Лукич шел по железному балкону, напоминавшему старые переходы через железнодорожные пути, сквозь щели в полу просматривалась нижняя лестница, бил снизу свет от электрических ламп без плафонов. Мимо стремительно прошел мужчина, задев Щукина, извинился и, не останавливаясь, последовал дальше, скрылся в подъезде. Кто придумал такие строения? Зачем непонятные переходы?

Вот и дверь с номером 43. Архип Лукич позвонил. Никто не выходил к нему. Сообразив, что окна с той и другой стороны двери принадлежат квартире 43, Щукин заглянул в оба окна, в одном заметил бледный свет вдалеке, который то появлялся, то пропадал. Как будто кто-то включал и выключал маломощную лампочку. Значит, Кармен дома, возможно, не одна (надо ж учитывать ее профессию), поэтому не выходит. Щукин позвонил несколько раз подряд, прислушался, почти приставив ухо к двери. И вдруг ему почудился не то хрип, не то шип, не то еще какой звук необъяснимого происхождения. Одно в нем насторожило: звук был живой и тревожный. Озадаченный Архип Лукич дернул дверь… и она открылась.

Мгновенно внимание Щукина сосредоточилось на квартире. Что-то не то здесь, что-то не так… К тому же в шалманах жди чего угодно… Архип Лукич, ощупывая ногой пол впереди, чтобы не оступиться, достал пистолет. Он медленно продвигался по узкому, длинному и темному коридору, видя в конце полоску неестественно тусклого света, который уже не мерцал, а горел ровно. Сбоку обнаружилась кухня — оттуда до Щукина долетел запах остывшего жареного мяса. Архип Лукич вспомнил, что давно не ел, желудок тут же застонал: хочу мяса немедленно!

Внезапно следователь четко расслышал живой звук и опять непонятного происхождения — шипение с клокочущим хрипом. Природу его невозможно было определить — то ли человек там шипит, то ли животное, и нервы Щукина натянулись до предела. Неизвестность хуже всего. Ты не знаешь, что и кто впереди, чем тебе грозит темнота, но почему-то на ум приходят самые паршивые прогнозы… Стараясь, чтобы звуки его шагов были неслышны, Архип Лукич медленно двигался по направлению к свету, не понимая, что за источник дает его, но уже определив, откуда он, — изнутри комнаты. Еще два-три шага к этой комнате… И опять раздался леденящий хрип. И больше ничего, никакого движения. Что же это такое? Невольно Щукин задержался, не решаясь войти. Наконец он придумал: пробежал в дверной проем и замер у стены. Огляделся.

Вот оно что… Свет давал фонарик. Обычный карманный фонарик, лежавший на полу. Не сразу Архип Лукич разглядел рядом с фонариком неподвижное тело, а когда заметил — ринулся к нему. Затем, сообразив, нашел выключатель и включил нормальный свет.

На полу лежала женщина — красотка по всем статьям. Голова ее вместе с плечами была приподнята и прислонялась к стене, она в упор смотрела на Щукина, даже не щурясь из-за электрического света, оттого производила жуткое впечатление. Она казалась мертвой, и в то же время в ней было нечто живое, возможно, капли пота, струившиеся с висков по щекам. Руки ее лежали на животе, из которого торчала рукоятка ножа, — девушка словно пыталась удержать кровь внутри, а та струилась по пальцам, растекалась на животе. Фонарик лежал рядом и тоже был в крови. Красотка, как понял Щукин, им сигналила, звала на помощь. Он быстро достал из кармана мобильник.

— «Скорая»? Это прокуратура. Срочно выезжайте по адресу… Женщина с ножевым ранением… Возраст примерно двадцать семь — тридцать лет. По-моему, жива… Жива, жива! Дышит. Это очень важная свидетельница, поторопитесь, иначе я вас… — Глядя в немигающие глаза девушки, Архип Лукич набрал следующий номер: — Натан Ефимович, срочно приезжайте по адресу…

Вот теперь он кинулся к ней, не зная, правда, чем помочь. Нож вынимать нельзя. Кровь остановить — как? А ведь с каждой каплей она умирала.

— Ты Кармен? — спросил он громко.

Никакой реакции. Он бросился к шкафам, открывал и вынимал оттуда все, что напоминало медикаменты. Нашел вату. Размотав небольшой валик, обложил живот вокруг ножа и рук Кармен ватой, которая быстро намокала и становилась сочно-красной.

— Кто тебя, ты знаешь? — спрашивал он. — Кто это сделал?

Заслышав шаги, Кармен прикрыла веки, она берегла силы, берегла жизнь. Медики приехали первыми, за ними опергруппа, потом Натан Ефимович. Кармен погрузили на носилки и чуть ли не галопом помчались на улицу. Щукин бежал следом, требуя от врача:

— Она должна остаться живой, слышите?

— Не гарантирую, — отрезал врач.

— Она должна остаться живой! — не отставал Щукин.

— У вас все дома? — вышел из себя врач. — Вы что, не понимаете? Это смертельное ранение. И потеря крови большая. Так что поищите другую свидетельницу.

— Она должна остаться живой! — повторил, как заклинание, Щукин вслед отъезжавшей машине, но его уже никто не слышал.

Он вернулся в квартиру Кармен, где уже полно было соседей, жавшихся друг к другу. Опрос свидетелей вел молодой милиционер, работал эксперт из оперативной группы, а Натан Ефимович наблюдал и тактично давал советы. К нему подошел Щукин. Спросил:

— Ну и как?

— Та же рука, что и Табулина заколола, — ответил Натан Ефимович.

— Сто процентов? — не верилось Щукину.

— Сто пятьдесят! Видите ли… — Натан Ефимович взял Щукина под руку и повел к открытому окну, откуда залетал свежий ветерок. — Если девушка отойдет в мир иной…

— Не дай бог! — запротестовал атеист Щукин.

— Я буду рад, если она выживет, — кивнул эксперт. — Даже без вскрытия скажу — рука та же. Руку всегда видно, как и почерк. Во-первых, удар убийца нанес не своим собственным оружием — финкой или заточкой, а взял нож на кухне. Второе: ранил он ее вон в том углу, — указал рукой Натан Ефимович. — И отнес на диван, что подтверждают пятна крови. У него мания переносить тела. Третье: она, представьте себе, слезла с дивана и доползла до той стены, где вы ее нашли. Испытывая адскую боль, доползла! О маршрутах мы можем судить по характерным пятнам крови, они прямо как указатели. Какого черта ей понадобилось у той стены? Не понимаю!

— Знаю, зачем ползла! — вдруг осенило Щукина. — Взять фонарик. Она им подавала сигналы. Увидев пульсирующий свет, я решил, что Кармен дома, и вошел.

— Да? Что ж, сила духа у девушки редкостная, рекордная, я восхищен. Ну, и еще есть небольшие доказательства, что работала одна рука. И надрез брюшной полости, и то, что он оставил нож, а не вынул его…

Собственно, подробности Архипу Лукичу уже не столь важны. Важно — рука одна, значит, ход мыслей Щукина верен. Кто Кармен — член группировки или попутная жертва, согласившаяся выполнить задание негодяя, который вместо гонорара пырнул ее ножом? Да, убийца, скорее всего, просчитал, что Монтеверио поднимет шум после ограбления. Вычислить, кто охмурил и обокрал итальянца, не составит труда, поэтому убийца избавился от свидетельницы. Все просто, как один плюс один.

Итак, убийца добыл веер. Интересно, он знает, как им пользоваться? Если веер представляет собой ключ, то он как-то связан с картиной. Как? Связь может быть какой угодно. Но при этом что-то должно быть и на веере, и на картине. Вернувшись домой, Щукин достал две фотографии украденного портрета — цветную и черно-белую — и долго и внимательно изучал их. Ноль. Нет, надо отдать специалисту, например, компьютерщику! Он быстрее обнаружит кодировку или еще какие-нибудь знаки. С тем Архип Лукич и рухнул в кровать.

1819 год. Поль

С полмесяца промучился Владимир, требуя подать ему неизвестно что. Чай? Не такой. Кофей? Не такой. Взвар, морс? Не то, не то… Агриппина Юрьевна терялась, не отходила от него, а попутно скупала векселя сына. Иона брюзжал, когда она в очередной раз отдавала ему на продажу драгоценности. В ответ он слышал:

— Хотя бы дом спасу, а там видно будет.

Из-за болезни Владимир обессилел, много спал. В этот момент, можно сказать, безмятежный, шпики отыскали Поля. Агриппина Юрьевна понеслась к юноше вместе с Ионой. Павел прятался в нищенской квартире под крышей. Постучав в дверь и услышав: «Войдите», Агриппина Юрьевна с опаской вошла. Поразилась холодной и сырой комнате, не сразу рассмотрела, где Павел, а только когда он сказал:

— Я ждал, что вы придете. Вы умны, вы должны были меня найти.

Агриппина Юрьевна повернулась на голос и в полумраке с трудом разглядела на кровати тщедушное тельце Поля, накрытое одеялом. Он так исхудал, что превратился в живые мощи, скелет, обтянутый кожей. Помещица всегда сострадала умирающим, ведь их ждал божий суд. И хорошо, когда человек уходил из этого мира с не замаранной, легкой душой… Она приблизилась к постели Павла, поняв по его лицу и глазам, что он уходит с тяжестью, оттого пожалела. Иона подставил к кровати стул, на него села помещица.

— Покаяться хочу, сударыня, — сказал Павел.

— Священника позвать?

— Вас мне довольно. Умираю я…

— Полно, Павел. Ты молод, справишься, едва тебя перевезем отсюда.

— Нет-нет, — возразил он, дыша с натугой. — Не поеду с вами. Устал я эдак жить, Агриппина Юрьевна. А тут еще вина придавила. Вот спросите меня… — И он приподнялся на локтях. — Зачем я столько зла сделал Владимиру Ивановичу?

— Будет тебе маяться, — уложила его на подушки Агриппина Юрьевна. — Эдак горячка приключится. Воды попей…

— Все равно скажу, — выпив воды и отдышавшись, договорил он. — Водила мною мечта уехать отсюда в тепло, где весна всегда и солнце жаркое светит. Виделось мне в тех краях счастье безбрежное и беззаботность. Любви хотелось, тепла…

— Да кто ж этого не хочет, — поглаживая его по руке, произнесла она. Ох, и страшен юноша стал — скелет да и только.

— Все хотят, а не все достигают мечты. Но у меня не сразу мечта появилась. А когда Янину увидал, когда узнал ее, вот тогда и захотелось жить. Так случилось, что с Владимиром Ивановичем мы одновременно ее встретили, ведь он всегда меня с собой брал, и у нас обоих рассудок помутился. Это был вечер по случаю именин одной известной особы, и на том вечере собрались только ближайшие друзья, в число которых входил ваш сын, сударыня. Янина появилась там с братом и буквально всех покорила. Она так отлична от других женщин… Нет, слова слишком слабы, чтобы описать ее.

— Ты, видать, забыл: я знакома с Яниной.

— Нет, вы ее не знаете. Янину никто не знает. Я все расскажу, вы поймете… А расскажу потому, что умираю и не хочу с собой тащить груз. Вдруг за гробом и правда есть жизнь, и когда меня спросят, что я там отвечу? В тот вечер Владимир Иванович забыл про жену… Впрочем, многие позабыли о своих женах. Кстати, после того вечера Владимир Иванович никогда больше не брал Лизавету Петровну с собой, ездил везде один или со мной, все мечтал с Яниной увидеться. Мне-то он откровенно говорил о своих чувствах, а я не мог сделать того же. И я понемногу начал ненавидеть его. Тем не менее именно я стал его соучастником, помогал ему оправдаться перед женой, покрывал его, врал вместе с ним. Как мне жаль Лизавету Петровну… Но разве ангел сравнится с чертом? У черта личин множество, а оружие его — лесть, обольщение, ложь, обман…

— Ты о ком говоришь? — Помещица думала, он заговаривается.

— О Янине, сударыня. Вы слушайте, слушайте. Буду краток, ибо времени, чувствую, мало мне отпущено, а рассказать надо много. На моих глазах, сударыня, Янина околдовывала вашего сына. Собственно, меня тоже. Поначалу она холодна была с ним, а потом переменилась, чуть позже. Вы поймете — почему. Она раздразнила, раскалила его страсть и однажды приняла у себя. Сделала она это вовремя, потому что иначе Владимир Иванович либо ее убил бы — а у него уже были приступы ярости, — либо себя. И вот он провел ночь у Янины… Видели бы вы его! Он воскрес, он был счастлив. А я — наоборот.

— Неужто Лиза не давала ему того же, что эта ваша Янина? — с сомнением произнесла Агриппина Юрьевна.

— Думаю, нет. Ведь что влечет? Недозволенность, сударыня. А Янина умеет превратить недозволенность в великую радость, в щедрое проявление любви. И вы будто взлетаете, вам кажется, что лучше ничего и быть не может. Ежели бы в такой миг дьявол попросил душу отдать, вы бы отдали. Вот какова Янина, сударыня.

— Не понимаю, — покачала головой, хоть и с сочувствием к умирающему, помещица.

— Не изведали вы любви, сударыня.

— Думаешь? — горько усмехнулась она. — Коль любовь разрушительна, коль она убивает, лжет, обманывает, то это и не любовь вовсе. Но говори, я слушаю тебя.

— Когда Владимир Иванович провел с ней ночь, встречи сразу же и прекратились. Янина избегала его. Он был чернее тучи, повсюду искал ее. Однажды он получил от нее письмо, где Янина написала, что любит его, но брат не разрешает встречаться с ним. Владимир Иванович как одержимый метался в поисках ее брата, он хотел вызвать его на дуэль и убить. Только этот мсье не пугливый, хотя от дуэли отказался, сказал, что драться на пистолетах — дрянной пережиток. На слово «трус» он хохотал. Когда же довел Владимира Ивановича до бешенства, когда граф едва не убил его, сказал: «По-видимому, сударь, вы в самом деле с ума сошли. Но так и быть, ваша проблема решаема. Коль вам так нравится Янина и вы благородный человек, женитесь на ней». Граф ответил: «Не могу, я женат». — «Но позвольте, — рассмеялся мсье, — вы хотите Янину, но не хотите жениться на ней? Вам нужна временная игрушка? Что ж, извольте, пойду навстречу. Я продам ее вам, но… Янина — дорогая игрушка». — «Идет», — согласился Владимир Иванович. Мне казалось, что совершается дьявольская сделка, ведь Янина не крестьянка, чтобы ее можно было купить и продать, я стал отговаривать графа… — Поль снова выпил воды.

— Мой сын купил ее на каких-то условиях? — догадалась помещица.

— На первый взгляд условия были хоть и безнравственные, но приемлемые. Граф должен отослать жену, ее место в доме должна занять Янина и быть с ним до тех пор, пока он не утолит свою страсть, после чего он ее обязан отпустить. За нее мсье получил дом в Москве и имение, также был куплен дом для Янины в Петербурге, а чтобы купить этот дом, пришлось продать два имения.

— Понятно, как мой сын разорился.

— Это цветочки, сударыня. Слушайте, слушайте. Лизавету Петровну он перевез вместе с сыном в деревню, а Янину — в свой дом. Месяца три он не отходил от нее, службу оставил, на любовницу тратил приданое жены. А меня, считая верным ему до гробовой доски, приставил к ней как пажа. Полагаю, он сердцем чувствовал, что доверия она не заслуживает. Ну, а я… я любил и ненавидел ее… И его тоже. Мне очень хотелось поразить ее, чтобы она восхищалась мною, смотрела на меня с благоговением, а не свысока. И я поразил. Однажды она зашла ко мне в комнату и увидела рисунки, эскизы, натюрморты. Я и не знал, что ее можно потрясти живописью. Янина схватила мои работы, отнесла Владимиру Ивановичу, потребовала, чтобы он нанял для меня учителя. Он исполнял все, что она просила. А мне, оттого, что он выполнил ее требование, а не увидел сам мой талант, расхотелось учиться живописи. Я нарочно забросил кисти и краски, был зол. Янина преследовала меня, заставляла писать. Мне то было приятно, ведь она находилась со мною. Однажды я из озорства, показывая ей, будто рисую, на самом деле ставил подписи пером. Я умею искусно копировать почерк. Любой. Это была моя роковая ошибка — показать ей свое умение. Думал, она разозлится, когда увидит, чем я занимаюсь. Отнюдь! Янина удалилась озадаченная, а когда Владимир Иванович уехал навестить сына, пришла ко мне. Я был весьма смущен, но в то же время меня охватило предчувствие, что мечта моя сбудется. «Желаю, чтобы вы написали мой портрет», — сказала она. Нет, не попросила, просить Янина не умеет. Она потребовала. Надо ли говорить, как я был счастлив? Писать с нее портрет — это видеть ее каждый день, любоваться ею, слышать ее. Разумеется, я согласился. Выбрал для работы ночное время, когда сияние свечей окутывает натурщицу мистической загадочностью. Я писал ее, забывая о времени. Сначала мы даже не разговаривали… потом она…

— Павел, тебе бы отдохнуть… — сказала помещица, видя, с каким трудом дается больному рассказ. — Иона, привези доктора.

— Что вы, что вы! — запротестовал Поль. — Не надо доктора, я и так знаю… мне недолго осталось… Надеюсь до утра дотянуть… рассвет увидеть…

Агриппина Юрьевна все же махнула рукой Ионе, мол, делай, что велела. Тот тихонько вышел.

— Мне должно поторопиться… — зашептал Поль. Ему не хватало воздуха, но он собрал силы. — Я писал Янину месяц, а портрет не удавался. Я соскребал краски, хотя Янина уверяла, что картина великолепна. Мне нужно было знать ее, и я узнал, и понял, почему портрет не получался, да только поздно это произошло. А тогда… чтобы меня вдохновить, она сбросила одежду… Разве мог я устоять? Когда она меня соблазнила, причем Владимир Иванович спал в этом же доме, я думал, что выиграл у судьбы удачу, даже почувствовал себя здоровым. Но коварство этой женщины без границ, она умеет накалить страсть. А знаете почему?

— Очень мне интересно, — не соврала Агриппина Юрьевна.

— Янина никого не любит. Эта маленькая, прекрасная видом женщина на самом деле — развратное чудовище. Она безжалостна и коварна, все то, что отличает божье создание от сатанинского, ей неведомо. И именно этим она сильна. Да как сильна! Потому что ни совести, ни сожаления, ни жалости, ни раскаяния, ни привязанности в ней нет. Я не знаю, есть ли живое существо, которое бы она любила, холила и лелеяла более, чем себя. Думаю, такого существа нет. Но так я говорю сейчас. Посудите сами: когда любишь, хочешь всего себя отдать, а Янина умеет только брать… Нет, отбирать! При том она как бы делает одолжение вам, что обирает вас. Она будет убивать вас, внушая, что это благо, и вы будете верить ей.

— Ох, и запутали тебя…

— Не одного меня, сударыня. Ваш сын тоже умирает, а не догадывается, что это дело рук Янины. Но продолжу, силы мои кончаются. Она полностью подчинила меня себе, и когда я уже плохо соображал, что хорошо, а что дурно, Янина стала приказывать мне подделывать некоторые деловые бумаги.

— Подписи? — переспросила помещица, еще не понимая, какую роль в ее разорении играла способность Поля подделывать почерк.

— Да, подписи. Пока только подписи. Я хотел ей угодить, ведь после моих росчерков она безумно радовалась и награждала меня собою. Портрет давно был написан, она отправила его неизвестно куда, а вскоре он вернулся в роскошной раме. Причем раму сделали специально для этого портрета, она не снималась. Янина попросила меня пририсовать веер. Я запротестовал — веер был лишним, но Янина рассмеялась: это, мол, мой каприз. Ну, что ж, каприз так каприз. У меня была одна цель: удовлетворять ее капризы и требовать награды. Я рисовал веер, который она держала в руке, торопился, потому что Янина просила сделать работу срочно. Вдруг услышал: «Хотите ли вы, Поль, остаться со мною навсегда?» Еще бы я не хотел! «В таком случае обязуйтесь исполнять все, что я вам прикажу. Поклянитесь». Я поклялся. И первый ее приказ не замедлил ждать: она потребовала сопровождать ее верхом. Мы выехали за пределы Петербурга, подъехали к усадьбе Лизаветы Петровны и ждали почти до самого вечера. Янина не сказала, чего или кого она ждала, мы ускакали, так и не дождавшись. Через день повторили верховую прогулку. Янине нужна была Лизавета Петровна, об этом я догадался. Они встретились. Янина предложила жене вашего сына, чтобы… она украла у вас бумаги на владение недвижимым имуществом и передала ей. Только на этих условиях, сказала Янина, она оставит Владимира Ивановича и бесследно исчезнет. Лизавета Петровна… она так дорожила мужем… выкрала у вас бумаги… Простите ее, сударыня!

— Я догадалась, что это сделала Лизанька.

— Янина получила бумаги тогда же, когда вы гостили у сына. До этого дня она нашла господина Мумина. Он из разорившихся дворян, потому и согласился за приличное вознаграждение исполнить неприличную роль. Мумин поехал к князю Лежневу с предложением купить ваши имения.

— Почему к князю Лежневу? — насторожилась помещица.

— Брат… у Янины есть брат, он знаком с князем, не раз играл с ним в карты. Так вот, князь называл ваши имения жемчужинами, однажды обмолвился, что ежели бы вы их продавали, то он, не задумываясь, купил бы. Это и решило вопрос с покупателем.

— Да как это возможно? Какой-то Мумин! Почему Мумин? Почему она, к примеру, не присвоила их себе?

— Янина не глупа, сударыня. Завладей она имуществом графа и вашими землями, ее можно было бы привлечь к ответу, так как ее участие в интриге закономерно и выплывает на поверхность. А так она осталась в стороне, концы вы долго искали бы, не имея тех знаний, что я вам дам сейчас. А когда нашли бы виновных, если бы вы их нашли, к тому времени Янина была бы далеко от России.

— Но без меня не смели продавать и покупать мои земли! — горячилась Агриппина Юрьевна. — Бумаги-то на мое имя сделаны…

— Сударыня, это все случилось с моею помощью, в чем раскаиваюсь. Доверенность на распоряжение своим имуществом граф подписал сам и при свидетелях. Да, да, это было именно так. Янина давала ему какое-то зелье, привезенное с Востока, после этого у Владимира Ивановича можно было получить все.

— Колдовство, что ли?

— Однажды мне довелось попробовать то зелье, так вот, представьте: я не помню, что со мной происходило. Вернее, помню смутно… легкость помню, восторг… Когда потом Янина рассказывала о моем поведении, я не верил и смеялся.

— Отраву давала? — ужаснулась помещица.

— И да, и нет. Я спросил Янину: «Коли долго употреблять зелье, что с человеком станется?» «Он умрет», — сказала она. В этом состоянии ваш сын, сударыня, не глядя, подписал несколько бумаг. Понимаете, для присутствующих лиц он был в здравом уме и твердой памяти, но это было не так. Подписывал он, не читая, Янина подкладывала бумаги, а он при всех ставил росчерк пера. Владимир Иванович даже не слышал, о чем шла речь, он видел только Янину. А одна из бумаг как раз и гласила, что граф Гордеев доверяет распоряжение своим имуществом Мумину. Именно этот документ нужен был Янине, ведь любой человек имеет право доверить свои дела… другу.

— А мои имения? — нетерпеливо выкрикнула помещица.

— Терпение, сударыня, мы подошли к главному. Я получил ваши бумаги и переписал их. Составил все в точности с оригиналами, включая печатные листы, каллиграфию и гербовые печати с подписями. Но в моих бумагах уже не было вашего имени, там стояло имя Владимира Ивановича.

— Такое возможно? — ужаснулась помещица.

— Да, сударыня, да. И никто не усомнился в подлинности бумаг, — не без гордости сказал Поль. — Ежели одни люди сделали, то почему другой человек не повторит?

— Но… разве не видно подделку? — не верилось ей.

— В моем исполнении подделка не видна. Разумеется, пролежавшие какое-то время бумаги желтеют и дряхлеют. Но я же состарил их, ведь в регистрационной палате должны были поверить, что они подлинные…

— Состарил?! И такое возможно?

— Это трудно, приходилось по многу раз переписывать, но мне удалось. Я старил бумаги при помощи красок, огня и… Впрочем, нет, про то не буду сказывать. Мое изобретение я унесу в могилу, такое нельзя оставлять людям. Так вот, Агриппина Юрьевна, с этими фальшивыми бумагами Мумин отправился к князю…

— А регистрационные книги! Помимо бумаг, должны были проверить по тем книгам, где вносится число, когда совершена сделка.

— Ах, сударыня! — усмехнулся Поль. — Вы получили право владения землями семнадцать лет назад, когда умер ваш муж. Кому ж это надо копаться в толстенных регистрационных томах, покрытых пылью десятилетий? А по моим бумагам ваш сын получил имения после смерти отца, и в самой купчей оговаривается, что, коль земля кому другому принадлежала или была заложена, за то отвечает бывший владелец, то есть ваш сын. Так что, сударыня, коль обман вскрылся бы, то ответ держал бы ваш сын, и не смог бы он объяснить, как имения стали принадлежать ему.

— Неслыханно!

— А знаете ли, на что уповала Янина? Подобного случая не упоминалось в истории! Никто не продавал чужие имения, потому покупатель, регистратор и свидетели не усомнились, что идет подлая сделка. И князь Лежнев не знал, что отдает большие деньги за фальшивые бумаги. Может, в будущем повторится подобный ход, но теперь уж есть пример. Надеюсь, вы не оставите это дело без наказания.

— Да уж, — буркнула помещица. — Тебе, видно, не ведомо, а в законе прописано наказание за продажу чужих земель.

— Значит, я не первый подделал бумаги, коль законы прописали? — огорчился Поль. — Не хорош род человеческий, не хорош. Итак, Мумин по доверенности вашего сына и по поддельным бумагам продал ваши имения. Деньги получила Янина, отдала Мумину его часть, я же не взял ни копейки.

— Отчего ж не взял? — приподняла бровь Гордеева. Ее то раздражал Поль, то вызывал в ней жалость.

— А подлые они, грязные, в чем и моя заслуга. Да и к чему мне деньги? Агриппина Юрьевна, не перебивайте более, я не успею… — Он изрядно заволновался, далее говорил торопливо: — Теперь вы знаете, кто и как вас обокрал. Это не все. Лизу убила Янина. Лизавета Петровна прислала к ней холопа, тот просил приехать к имению на старое место. Янина… я не знал, сударыня, что она замыслила и зачем ей нужна была лошадь графа. Она просила меня сопровождать Владимира Ивановича и не позволить вернуться ему до вечера. Янина взяла его лошадь и поскакала… Лиза требовала выполнить договор и оставить Владимира Ивановича, но Янине никто не смеет ставить условия. Она подъехала близко к ней, что-то говорила в свое оправдание, на самом деле отвлекала Лизу. Из-за кустов выскочил мужик, сожитель ключницы Улиты, бежавший с каторги. Янина наняла его за деньги, говорила, что таких людей всякий умный человек должен при себе держать. Он кинулся к лошади Лизы, только она поздно сообразила, что делается, закричала, но не смогла соскочить — он уже разрезал ремни, ударил лошадь в круп острием шила. А подкову оторвали… и подбросили…

— Янина замыслила сделать убийцей Лизы моего сына?

— Не только. Она распустила слухи, будто Владимира Ивановича отличает крайняя жестокость. Слухи всячески распространяла Улита. Я понял, какова Янина, после убийства Лизы, но было уже поздно. От кузнеца, что свидетельствовал против графа, Янина тоже избавилась. Владимир Иванович действительно рассердился, побил кузнеца за клевету, но побои не могли причинить серьезный вред. Тот мужик, что устроил падение с лошади Лизы, добил его потихоньку во дворе ночью. Утром нашли труп кузнеца, подумали, что помер он от побоев графа.

— А Тришку-конюха?

— Ну, конечно, тот же мужик — зовут его Лукьян, вы запомните на всякий случай — при мне и Янине стукнул Тришку по голове и сбросил в канал. А мы в карете сидели.

— Судя по всему, Ники устроил падение тот же человек?

— Это сделала Янина. Она всего-то пронеслась мимо Ники и вонзила в круп лошади шило. Поскольку ваш сын находился подле мальчика, на него и подумали родители Лизы, ведь Ники лошадь сбросила точь-в-точь, как Лизавету Петровну. И след отыскали от шила. Видите, как она устраивала, чтобы непременно выставить графа в страшном свете и чтобы при этом были свидетели. А про оргии слыхали, сударыня?

— Допустим, слыхала. Но не поверила.

— А оргии были. Когда Владимир Иванович уезжал, Янина прямо в доме устраивала бесовские игрища. Наряжала крепостных вакханками и сатирами, заставляла скакать и жечь огонь повсюду. К повальному греху склоняла и при том очень веселилась. Некоторым нравилось, а тех, кто пробовал графу нажаловаться, наказывала. Например, одну девку кипятком обварила. Янину боялась вся дворня, потому что верил граф только ей.

— Ты не сказал, чем же ей Ники помешал?

— Она собиралась забрать дом графа, оставшееся имение и ценности. Он купил ее, купил на ее имя дом, а драгоценности не отдавал, держал в шкатулке при себе. Янина вне себя была от бешенства, мечтала все у него забрать. Но у графа есть прямой наследник, стало быть, ребенок мешал. По плану Янины Владимир Иванович должен был умереть, и смерть не должна вызвать подозрения в убийстве, так как его болезнь наблюдает доктор, а болезнь Янина поддерживала зельями. Умер бы он сразу после женитьбы на ней, ведь Янина терпеть его не могла. Но тут приехали вы, и вас она испугалась. Надумала затаиться, выждать, когда вы уедете, или настроить Владимира Ивановича против вас. В общем, она пыталась сделать все, чтобы вы покинули его дом и никогда больше не являлись к сыну. Но у нее это не вышло, она злилась и придумывала новый план.

— Мумина ты велел задавить?

— Да разве я способен на такое? Янина поняла, чем вызван ваш приезд, предполагала, что вы дознаетесь, кто был якобы доверенным лицом вашего сына, из этого как раз тайны Янина не делала. Мумин был в сговоре с ней. Дрянной человек… Впрочем, я не лучше его. А в кучерах у ней был душегуб Лукьян. В тот вечер она велела кучеру наехать и на Иону Потапыча…

— Он видел тебя в карете.

— Потом она намеревалась… например, столкнуть вас с лестницы. И подстроить так, чтобы все думали… догадываетесь, на кого? Будто ваш сын столкнул вас.

В комнату вошли Иона и доктор. Поль выставил ладонь вперед:

— Нет-нет, доктор, позвольте мне договорить с Агриппиной Юрьевной. Наклонитесь ко мне, сударыня… это очень важно! — Она подставила губы к его уху. — Там, в шкапчике, лежат ваши бумаги на имения… настоящие. Я не уничтожил их, как Янина требовала. Я сделал с них копии… Янина не догадалась… я при ней сжег копии. А настоящие бумаги там… вы найдете их. Коль их сравнить с моими, то мои хрупки и легко ломаются, затем краска… коль палец смочить и потереть печатные надписи, на пальце след останется. Простите ли вы меня, сударыня?

— Скажи, чем она травила моего сына? Есть способ вылечить его?

— Не знаю, сударыня, не знаю… Снадобья ключница Улита варила по рецептам Янины… Послушайте! Не уходите! Еще не все сказал…

— Полно, голубчик, — слегка похлопала она его по плечу. — Доктор ждет, он облегчит твои страдания…

— Нет-нет, послушайте… Заберите у Янины картину… что я писал… Там на обороте написано: «Любовница Синей Бороды». От досады так написал, мучаясь ревностью, когда Янина уходила к Владимиру Ивановичу. Я так страдал, так страдал… страдания мои переродились в ненависть… и в раскаяние. Картина эта с тайной… Янина уехала, я знаю. Ее вы найдете в Москве. В вашем же доме, который отдал за нее Владимир Иванович. Картина приведет к… наклонитесь, только вам скажу…

Когда помещица выпрямилась, Поль из последних сил спросил:

— Прощаете ли вы меня теперь?

— Бог простит. А я прощаю.

— Благодарю вас, сударыня…

Она закрыла глаза Полю, перекрестилась и подошла к шкафчику.

Сомневалась, ох, сомневалась Агриппина Юрьевна в правдивости слов покойного Павла. Ведь получалось, слабая девушка, которую бог наградил дивной красотой, на самом деле исчадье ада! Не верилось в такое.

Наконец-то к Трифону вернулась сила, и он заговорил:

— Лошадь барина брала мамзелька Нина. Я не давал, богом клянусь! Вы уж не выдавайте ей меня, барыня, а то…

— Не бойся, голубчик, Нина далеко. А тебя, как только поправишься, заберем. В деревню поедешь с барином, там обоснуешься, женишься…

Владимиру Ивановичу Агриппина Юрьевна помогла стать на ноги. Как ни странно, он не умер от неизвестных зелий. Тем не менее здоровье его было подорвано, причем сильно — он превратился в старика, как будто возрастом сравнялся с матерью, часто их принимали за брата и сестру. На светские приемы, разумеется, он не ездил.

Еще одно событие на время всколыхнуло размеренную жизнь в доме Владимира — он обнаружил пропажу драгоценностей. Драгоценности — это всегда тот запас, который выручит в тяжелую годину, это и признак большого состояния, ибо владеть еще и сверкающими камешками может себе позволить тот, у кого уже все есть.

— И много было драгоценностей? — полюбопытствовала помещица.

— Не столько много, сколько стоимость их баснословная, — признался сын. — Шкатулка наберется. Я знаю, вы думаете, их украла Нина. Пустое. Она бескорыстна. Редко надевала украшения, только когда я просил. Нину запугал брат, я знаю…

«Что тут скажешь? — вздохнула помещица. — Сын действительно умом тронулся».

Летом Агриппина Юрьевна увезла его в то самое имение, которое дали за Лизой в приданое, и осталось оно у графа одно-единственное. Тайком от матери он выглядывал в окошко — не едет ли его Нина. Помещица это замечала, но молчала до поры до времени. Убедившись, что он вполне оправился от потрясений, она рассказала ему о коварстве любовницы, заключив:

— Вот кто Синяя Борода, Володя, — Нина твоя. А она из тебя сделала злодея.

— Не верю, не может быть… — отвечал он.

— Твое дело. Завтра я уезжаю. Наташка одна в Москве, сидит взаперти, никуда не выходит, пора мне о ней подумать. Да и землю свою пора вернуть.

— Так привозите Наташу сюда, матушка, — предложил он.

— Нет, друг мой, ты уж сам справляйся. Мужчина ты, а хочешь опять под опекой женщин жить? Нехорошо.

— Вы неправильно поняли…

— Правильно я поняла. Прощай, сын. Свидимся ли еще — не знаю.

Ранним утром, когда солнце еще не встало, Агриппина Юрьевна уехала в собственной карете с Ионой.

В Москве она наводила справки о Янине, но очень осторожно. Узнав, что та уехала на воды, помещица решила подождать. Деньги заканчивались, дочь намекала, мол, не пора ли домой ехать, помещица будто не слышала. У нее были на руках настоящие документы, она знала, как доказать, что сделка была совершена незаконная, но не начинала спорного процесса по одной причине: не желала шума. Сын и без того пострадал, а ведь есть еще дочь — на нее пятно ляжет, а Наташа только начинает жить. Агриппина Юрьевна собиралась вернуть деньги и драгоценности без шума, придумала план. В этом смысле бумаги — неплохая приманка, прознав про них, Янина попытается отобрать.

— Прости, ты хоть и барыня, а дура, — был ответ Ионы на ее план. — Не знаешь, с кем будешь дело иметь? Это же сатана! Она ж и тебя убьет!

— Не стращай, и я не ангел, — сказала помещица. — Купи два пистолета.

— Ты никак убить ее надумала?

— Бог с тобой, Иона! Нам же надо защищаться? С пистолетом как-то спокойней.

Через пару дней, показывая Агриппине Юрьевне оружие, он расхваливал:

— Ну, этот, известное дело, наш, для мужской руки, оттого и велик. А тебе, матушка, купил я аглицкий. Гляди: в кармане поместится, а зовется — «терцероль». В переводе с итальянского — «ястреб». Пистолет аглицкий, а зовется итальянским словом. Каково, а? У него есть откидной штык! Ежели на тебя нападают после выстрела, а зарядить ты не можешь — времени нет, то штыком — раз!..

— Тебе все аглицкое да аглицкое! Будто наши мастера не мастера, — проворчала Агриппина Юрьевна, рассматривая пистолет. — Эх, кабы он стрелял три-четыре раза, тогда бы твой восторг был мне понятен.

— Скажешь тоже, барыня! Три-четыре раза! Тогда понадобилось бы и четыре дула, а сие есть неудобство большое. Ну, как ты приладишь четыре дула?

В конце концов, покупку она одобрила и стала ждать, когда в городе появится Янина, приставив к дому шпиков, нанятых уже в Москве. Обычно на лето господа разъезжались кто в деревню, кто за границу, кто на лечение, мало господ оставалось в городе, где летом царила скука. К осени они стали возвращаться, помещица во всеоружии думала встретить Янину, но развязка наступила неожиданно и не так, как было задумано.

Однажды, сидя в карете и наблюдая за домом, который когда-то принадлежал ее семье, Агриппина Юрьевна увидела, как к крыльцу подкатила роскошная карета. Из кареты вышла Янина, затем красивый молодой человек и пожилая дама. С величайшей осторожностью двое мужиков вытащили картину кисти Поля (ее-то Агриппина Юрьевна сразу узнала, она-то и была целью помещицы). Янина верховодила ими:

— Осторожнее, дармоеды! Шкуры с живых сдеру, коль уроните. Несите в гостиную. Эти мужланы ни на что не способны.

Они вошли в дом. Понимая, что туда не проникнуть, хоть в лепешку расшибись, Агриппина Юрьевна придумала, как быть. Осень — время выездов в свет, балов, развлечений, следовательно, это и время новых знакомств или возобновления давнишней дружбы. Агриппина Юрьевна встретилась с давней подругой и попросила ее о помощи, частично рассказав, какое несчастье обрушилось на семейство Гордеевых. Подруга, выезжавшая в свет часто, согласилась помочь. А всего-то надо было познакомиться с Яниной и невзначай обронить, мол, есть такая-то, приехала из Петербурга, у нее украдены земли. И далее следовало «по секрету» сообщить, что бумаги украли у помещицы не настоящие, а копии, теперь же Гордеева намерена воспользоваться настоящими бумагами и наказать преступников, ибо знает их имена. В общем, скандал обещает быть на всю Европу. Этого будет довольно, решила помещица, чтобы Янина бросилась спасать себя, ведь наверняка у нее сейчас появился новый претендент на роль дурака, которого она обдерет как липку. Да и князь Лежнев человек влиятельный, он будет взбешен, когда узнает, кто его провел. В общем, у Янины один выход.

Подруга выполнила все, что от нее требовалось. И теперь помещица старалась попасться на глаза Янине. При том делала вид, будто сама слепая и не видит ее. Она знала, что Янина напугана и непременно пришлет воров в дом помещицы. Или велит душегубу, чтобы тот убил помещицу. Для этой знаменательной встречи Агриппина Юрьевна сняла квартиру, рассчитавшись чуть ли не последними деньгами. Она была уверена в успехе, ждала каждую ночь, так как именно ночью совершаются темные дела. Только не ожидала, что Янина прибудет самолично. Янина пришла, потому что была уверена в себе. А разузнала она о Гордеевой все: на квартире живут Агриппина Юрьевна с Ионой, слуг не держат, кроме кухарки, которая ночует дома, замок легко открывается, дорожит бывшая помещица только шкатулкой, потому таскает ее с собой повсюду (ну, а в шкатулке, само собой, заветные бумаги на владение землями). Сведения шпикам Янины выдала приходящая кухарка и получила вознаграждение за хорошо исполненную роль… с обеих сторон.

Проникли они легко — Иона с Агриппиной Юрьевной о том позаботились и слышали, как злоумышленники дверь открыли, как поднимались по короткой лестнице, определили, что их двое. Когда вошел крупный мужчина, а за ним женщина, и двинулись они к кровати помещицы, Фомка вышел из платяного шкафа, держа в руке лампу, и прибавил огня. Янина вскрикнула, мужик держал в руках веревку, а на нежданных гостей хозяева наставили два пистолета. Янина была потрясена, мужик замер, ворочая безумными глазами.

— А мы вас ждали, — сказала Агриппина Юрьевна.

— Что?.. Как?.. — растерянно бормотала Янина.

— А этот, что ж, — указала подбородком на мужика помещица, — задушить меня надумал? Хочу предупредить: застрелю, коль шелохнетесь без моего дозволения. А у тебя, Янина, видать, страсть: любишь смотреть, как людей губят. Мне все поведал Павел перед смертью.

— Он лгал! — выкрикнула Янина.

— Отчего же лгал? — возразила помещица. — Его слова подтвердил конюх Тришка. Выловили его из реки, выжил он. И настоящие бумаги Павел отдал мне. Обманул он тебя, не их сжег. Так что свидетели твоему преступлению есть.

— Что вы хотите? — злобно процедила Янина.

— Картину, что писал Павел. И веер из слоновой кости. Ты знаешь, какой веер.

— Хорошо, я отдам, — вдруг согласилась Янина.

— Видать, думаешь, я глупее тебя? — невесело усмехнулась помещица. Только сейчас она поняла, с какой неудержимой силой ненавидела эту маленькую дрянь. И сколько же ей приходилось прилагать усилий, чтобы не выстрелить в негодяйку! — Я миром хочу все решить, помни это. Сейчас этот мужик, с которым ты пришла убить меня, поедет вместе с Ионой в бывший мой дом и привезет картину.

— Но в доме полно людей, они не отдадут…

— Ох, лживая твоя натура! — покачала головой помещица. — На балу все. Вон и ты ко мне с бала явилась — под плащом-то у тебя бальное платье, да и причесана ты для бала. Значит, сначала на балу побывала, потом ко мне заехала, чтобы убить, потом назад поехала бы на бал. Даже если бы тебя здесь увидели соседи, им не поверили бы, потому что много господ подтвердит, что ты всю ночь танцевала. В общем, так: я хочу вернуть то, что ты у меня украла, поэтому прикажи мужику доставить картину с веером, и ты уйдешь отсюда с миром.

— Какие гарантии? — начала торговаться Янина.

— Мое слово, — жестко, по слогам процедила помещица. — Мое слово — не твое. У меня слово чести. Да и выбора у тебя нет.

— Лукьян, привези картину с моим изображением и веер, — нехотя сказала Янина. — Он лежит у картины на столике в сафьяновом футляре.

Иона, Фомка и Лукьян ушли, женщины остались одни. Янина заходила по комнате, поглядывая на пистолет в руке помещицы.

— Выстрелю, выстрелю, — заверила ее помещица. Она была страшна в своем спокойствии. — Ты не сомневайся. Как подойдешь поближе, так и выстрелю.

— Мечтаете отомстить мне? — спросила Янина, и голос у нее дрогнул. Все же она боялась решительной помещицы.

— Мечтаю забрать свое, — повторила Агриппина Юрьевна. — А ты за все и так сполна получишь, бог тебя накажет. Впрочем, уже наказывает, ты покуда не замечаешь этого.

— Да? И чем же? — сверкнула ненавистью Янина.

— О, сколько злости-то в тебе! — медленно произнесла помещица. — И откуда только черпаешь ее? Гляди, не подавись злостью-то своею. Отвечу тебе, чем наказывает. Тем, что не обратил на тебя взора своего при рождении твоем, оттого и обделил он тебя. Не дал того, без чего человеку не жить, — души, способной любить. Умеющий любить научится прощать, а коль он простит, то и его простят. Но происходит это, когда такой человек оступится, совершит безрассудный поступок по слабости, а не подлый ум его на то подтолкнет. Бог не дает душу кому ни попадя. Тебе-то как раз и не выдал.

— Но я же живу, — не воспринимала слова помещицы Янина всерьез.

— Кто ж тебе сказал, что ты живешь? В страхе прячешься, ибо тебе наверняка не один человек жаждет счет предъявить. Или отомстить. А это не жизнь. Полагаю, не одного моего сына ты обманула и обокрала. С пяток найдется?

— И более, — гордо бросила Янина.

Агриппина Юрьевна смотрела на очаровательное создание, притягивающее даже женский взор, и думала: надо же, это существо с божественным ликом столь ядовито, что не жалеет даже детей. Как легко Янина подняла руку на Ники! Уничтожила Владимира… Ведь он раздавлен ею! И все те, кого велела она убить, неужели не снятся ей ночами?

— Как же я не раскусила тебя, старая гадина! — тихо процедила Янина, нервно вышагивая по комнате. — Прикинулась деревенщиной смиренной, а сама нос совала повсюду. Как я не заметила? Благодарите, сударыня, что я вас не отравила! А надо было яду подсыпать. Ваш сын и без того имел дурную славу, ему все одно светило: умалишенный!

— Вот потому ты и обделенная, что не понимаешь, какие мерзости творишь. А не понимаешь, потому что души в тебе нет. Пустая ты, как горшок из глины. И так же короток твой век будет, как у горшка. Найдется та рука, которая…

На лестнице послышались шаги, поэтому Агриппина Юрьевна осеклась, на дверь посмотрела в ожидании. И в этот момент — неожиданный для помещицы — Янина бросилась на нее, свалила на пол, и покатились они обе. Выпал пистолет.

Дверь открыл Фомка да так и обомлел, прижался спиной к стене. Лукьян живо сообразил, что происходит, бросил картину и накинулся на Иону. От неожиданности тот тоже выронил пистолет. Да и положение у него было невыгодное — пришлось обороняться от здоровенного мужика. Они свалились на лестницу, Лукьян успел вытащить нож. Иона хоть и стар, а не давал себя убить.

Тем временем Янина одолевала помещицу, превратившись в хищного зверька. Изловчившись, она схватила Агриппину Юрьевну за горло, торжествуя, скалила зубы и рычала, сдавливая пальцы.

Фомка, видя явный перевес мамзели, не смел сбросить ее с барыни. Как-никак Янина дворянского племени, и кто знает, может, после драки они помирятся, а его накажут! Но барыня вроде как задыхалась. Ну, как мамзель Янина убьет барыню, потом и его? Барыня хоть не убьет… Фомка перекрестился и подтолкнул ногой пистолет к дерущимся дамам. На счастье, он очутился прямо у руки помещицы. Миг — и раздался выстрел.

Агриппина Юрьевна сбросила с себя стонущую Янину, с трудом поднялась, услышала возню за дверью. Взглянув еще раз на корчившуюся в предсмертных судорогах Янину, она перекрестилась и бросилась за дверь. Уже потом, после всего, она верила, что сама судьба надоумила Иону купить английский пистолет с итальянским названием, у коего имелся откидной маленький штык. Длины штыка хватило, чтобы вонзить его в спину Лукьяна, который в тот момент явно одерживал верх над Ионой, и убить его.

— Убили!!! — раздался вдруг резкий визг. Агриппина Юрьевна глянула вниз, а там стояла Улита, ключница сына. — Ты… мужа моего убила! Изведу гадючий род твой! Спасите!

Улита выпрыгнула из дома на улицу. Как будто нарочно в поле зрения Агриппины Юрьевны попался пистолет, выроненный Ионой. Казалось, что конца свите Янины не будет никогда, а на раздумывания не было времени, да и злоба с обидой слишком разрослись, толкали на самосуд. Агриппина Юрьевна тоже выбежала на улицу, в полутьме все-таки разглядела бегущую к роскошной карете Улиту и прицелилась. Выстрела не услышала за ударами сердца, а только увидела, как Улита взмахнула руками и… растаяла где-то в темноте. Затем послышался топот копыт, скрип колес… карета Янины помчалась вперед. У помещицы подкосились ноги. Сползая по стене у порога дома, она прошептала:

— Попала… Попала…

— Ну, Агриппина Юрьевна, я теперь тебе жизнью обязан, — выдавил Иона, утирая рукавом кровь с лица. — Ух, и здоров бык… Ты-то как?

— Погляди, как там Янина, — едва выговорила Гордеева. Постепенно приходило осознание, что она убила людей.

Иона вошел в комнату, через минуту вышел:

— Померла, кажись. Туда ей и дорога. — Он спустился к барыне, помог ей встать на ноги. — А картину доставили. И веер. Фомка! Фомка!

— Тута я, — отозвался кучер, выходя из комнаты. — Чего кричите, Иона Потапыч? Лошади готовы, у крыльца стоят. А мамзель Нина тоже в карете прибыла. Вас, барыня, ейный лакей видал, он на козлах с кучером сидел.

— Едем! — решительно сказала Агриппина Юрьевна.

— Куда ж теперь-то? — бормотал Иона. — Ну, как схватят нас, а?

— Молчи! — рявкнула помещица. — Я убила, мне и ответ держать. Небось на виселицу не пошлют, а остальное не столь страшно. Фомка! К князю Лежневу поезжай. Князь нам и поможет, он заинтересован будет помочь.

Наши дни. С утра пораньше…

Она — полная противоположность Ладе, да и вообще женскому полу. Неухоженная, к тому же некрасивая, что всегда смущает Щукина, будто произвел на свет это недоразумение он, а не кто-то другой. Она сутулая и худая, из зубов не вынимала сигарету, едва огонек доползал до фильтра, прикуривала от старой новую. Из зубов не вынимала сигарету, а из руки не выпускала внушительных размеров кружку с кофе. Вид у нее заурядной наркоманки — глаза с туманом, никакого выражения на лице, но мнение создавалось ошибочное — Джильда не наркоманка. Она ни с кем не встречается, не тратит время на так называемых козлов (в ее лексиконе козлы — мужчины всех мастей), любовник у нее один — компьютер. Он же подруга, он же мама-папа, он же весь мир вместе с космосом, и этого ей достаточно. Интересно, кого привлечет длинная шпала в джинсах, которые явно терзала собака, и в старой футболке с надписью «Fuck you?», ставшей родной, словно эти два слова принадлежат твоему языку… Вадик провел настоящее расследование, выясняя у приятелей, где найти чудо современности с экзотическим именем Джильда. Он уверял, будто она ас, мастер, и сам тому удивлялся, потому что считал — компьютеры требуют сугубо мужских мозгов. Но Джильда любого хакера за пояс заткнет.

Она долго рассматривала фотографии картины, почесывала стриженый затылок, выпячивала губы. Она пила кофе и курила, наконец весомо изрекла:

— Не цифровым снимали…

— Обычным фотоаппаратом, — подтвердил Архип Лукич.

— Жалко. Вы хотите, чтобы я нашла на вашей картинке… что?

— Не знаю.

Она прищелкнула пальцами и выразила, наверное, восторг:

— Супер! — Взяв фотографии в обе руки, Джильда поочередно переводила глаза с черно-белого снимка на цветной и обратно. — Первый раз встречаюсь с таким заданием. Неважнецкие фотки, дядя.

— Архип Лукич, — мягко подсказал Вадик.

— Может, заново снимете? — не отреагировала она на парня.

— Картину украли, — ответил Щукин.

Джидьда присвистнула:

— Отпад! Хоть ориентировочно скажите, че искать?

— А все, что покажется необычным, — нашелся Щукин. — Думаю, на этой картине должны быть какие-то знаки. Но какие именно и где, я не берусь сказать. Может, ошибаюсь, и знаков там вообще нет.

— Уже ближе, — криво усмехнулась она, сканируя фотографии. — Знаки? Символика — вещь хитрая, каждый человек может создать свои символику и шифр. Мы с одним пацаном сварганили игрушку… Ну, вроде как среди хаоса на нашем шарике следует найти семь священных книг, а в них прочесть зашифрованные письмена с заданиями, которые помогут освободить шарик от интервентов из космоса. Все известные символики туда воткнули. Игрушка — супер! Нам советовали ее загнать, но на доработку времени нет. Так вот, мы одну программку сварганили, думаю, она поможет разобраться с вашей картиной, если только там есть известные миру символы. Держите вашу дивчину. Бум искать…

— До свидания, — попрощался с ней Щукин, забрав фото.

Выйдя на улицу, закурил, потом поделился с Вадиком:

— Она какая-то труханутая, честное слово. У нее все дома?

— Все, — заверил Вадик и развел руками. — Компьютерное поколение. Таким, как она, никто не нужен. Сидят себе, программы мастерят…

— Банки грабят, — дополнил Щукин. — Наслышан, наслышан.

— Мы не преждевременно к ней обратились?

— Боюсь, Вадим, когда Монтеверио дойдет до конца своей поэмы, нам все равно ничего не станет известно, а грабители улизнут. Пусть уж твоя Джильда поищет… символику. А там, может быть, и веер найдем или как-то иначе доберемся до тайника. Ты же мечтаешь найти клад? Ну, вот я и решил ускорить процесс.

— Понимаю, идея с кладом выглядит старомодно… А вдруг все-таки…

— Картина что-то прячет. И прячет что-то важное, раз и сегодня она кому-то понадобилась… Интересно, как грабители узнали про веер? — вдруг остановился Щукин. — До кражи веера мы о нем не догадывались, а хранился он у Монтеверио.

— Кто-то узнал, что у итальянца есть веер и что он является ключом к картине, а в картине зашифрована загадка, ведущая к…

— Поехали к Монтеверио в больницу, — сорвался с места Щукин. — Так вот, дорогой Вадик, поразмыслив и сопоставив сведения итальянца, я решил отдать фотоснимки программистам, надеясь, что они найдут хоть что-то. Компьютер на многое способен, особенно в умелых руках. Если есть ключ, значит, есть знаковая шифровка. Знаки пусть ищут на фотографиях компьютерщики, потому что мне не удалось их найти, а мы будем искать саму картину… И еще веер.

— Нет, я не говорил никому про веер. И какое он имеет значение? — замахал руками Монтеверио, выглядевший после профилактики неплохо.

— Точно? — не верил Щукин. — Может, вы с кем-то познакомились, немного выпили, расслабились и…

— Распустил язык? — возмущенным тоном докончил Монтеверио. — Исключено! Я же не в Италии! Мне не с кем здесь распускать язык. Что, если Тина… или Кармен просто так взяла веер? Крупных денег она не нашла, а тут подвернулась старинная вещица…

— У нее дома веера не нашли, — перебил его Архип Лукич. — Деньги нашли, а веер нет. Кстати, вы не знаете, синьор Монтеверио, но Кармен умирает в этой же больнице, только на другом этаже. Ее зарезали.

Монтеверио чисто по-русски схватился за щеку ладонью, что-то залепетал, раскачиваясь из стороны в сторону и вспоминая святых. Он брел за Щукиным, который шел к врачам узнать о здоровье итальянца. Оказалось, что смесь алкоголя и снотворного не подействовала губительно на синьора, его собирались отпустить под вечер, когда будут известны результаты всех анализов.

— Вот что, Вадик, — плюхнувшись на водительское место, устало произнес Щукин. — До вечера не так уж много осталось, давай-ка вот что сделаем — выпустим Орлова. У-у, ты, я вижу, спать хочешь? Ну, да, всю ночь дежурил у дома Лады.

— Не беспокойтесь, у меня бывают периоды, когда бессонница не напрягает. Иногда хватает пятнадцати минут дремы, чтобы восстановить силы.

— Завидую, — вздохнул Щукин, которому тоже не спалось, особенно прошедшую ночь, а чувствовал он себя отвратно. Вот что значит возраст!

— А зачем Орлова отпускать? — поинтересовался Вадик.

— Картина и веер у грабителей, им пора линять. В связи с этим мы возьмем под контроль Орлова, и если он в доле, то все будет очень просто.

— У вас мобила звонит.

— Слышу. — Достав телефон, Щукин взглянул на дисплей и усмехнулся. — Жена Орлова. Доконала звонками. Требует вернуть ей мужа, а мне хочется ее убить.

— Так успокойте ее, что скоро вернем.

— Обойдется. Поехали. До того, как Лада выйдет из музея, повисишь на хвосте Орлова. Бери мою машину.

— А вы?

— Тебе нужнее.

Выпустив Орлова под подписку о невыезде, Щукин заперся в кабинете. Он курил у окна, слушая шелест листьев акации, прожженных солнцем, оттого желтых уже сейчас и по сухости похожих на листья, вырезанные из бумаги. Архип Лукич думал. Изредка включал запись с изображениями грабителей.

Дмитрий Орлов на общественном транспорте помчался в свой магазин бытовой техники, влетел внутрь, не выходил очень долго. Вадик, следуя за ним на автомобиле Щукина, легко определил по виду, насколько Дима взбудоражен…

Орлов названивал Ладе на сотовый, названивал безуспешно — связь была недоступна. Тогда позвонил на обычный телефон музея и, услышав женский голос, попросил пригласить Ладу. Ее не оказалось на месте. Где она и когда вернется — внятного ответа не получил.

Татьяна положила трубку на аппарат, взглянула с осуждением на Ладу:

— Зачем морочишь ему голову? Это же твой Дима.

— Знаю, что он, но не знаю, кто он. — Фраза предназначалась не Татьяне. Лада ее произнесла медленно, будто разговаривала сама с собой.

— Дима нервничает, поводов у него хоть отбавляй. А ты поступаешь с ним… непорядочно.

— Может быть, — задумчиво ответила Лада.

— Не понимаю тебя! Летала же прямо-таки, когда с ним познакомилась. Мне казалось, ты влюблена в него. Между прочим, он производит впечатление хорошего человека… хоть и женатый. Жаль мне тебя. Хочешь, с тобой пойду? — Лада перевела на подругу удивленный взгляд: мол, куда? И Татьяна пояснила: — К нему на свидание. Постою в сторонке, пока ты с ним поговоришь, так спокойней будет. Хочешь?

— Не стоит. Я сама.

День плавно переходил в промежуточную стадию между полуднем и вечером. Это время летнего покоя в городе, когда ветры, частые гости в это время года, утихают и наступает пора затишья. Архип Лукич по-молодецки спрыгнул с подножки автобуса и направился к музею. Недавно звонил Вадик, сказал, что Орлов движется на своих колесах к музею.

Автомобиль Орлова Щукин увидел издалека, тот стоял неподалеку от входа, а собственный транспорт… Свою машину он тоже отыскал взглядом — Вадик втиснулся между двумя импортными тачками. Как только Щукин уселся рядом с ним, его помощник доложил:

— Минуты две как вошел. Идем за ним?

— Он не настолько глуп, чтобы убить Ладу в музее.

— А вон и она, — указал пальцем Вадик.

Лада вывернула из-за угла здания музея — вышла через черный ход — и понеслась, оглядываясь на центральную дверь, мало заботясь, что встретится ей на пути. Споткнулась. Не упала, а перепрыгнула препятствие — крышку люка — и помчалась дальше, все так же оглядываясь. Ее торопливость была похожа на трусливое бегство, об этом же говорило выражение паники на лице. Разумеется, она пробежала мимо машины Щукина, который выскочил и бросился за ней:

— Лада! Постойте!

— Вы?! — оглянувшись, пролепетала она. Потом, что-то сообразив, кинулась в машину, залезла на заднее сиденье и выпалила: — Дима пришел в музей!

— Ну и что? — садясь впереди, произнес Щукин.

— Как — что! — покрылась пятнами Лада. — А если он меня…

— В музее он вас не тронул бы, — проговорил Щукин. — Зря не выяснили, что ему надо.

— Да? Вы думаете? — приходила в себя она. — А я… я испугалась… Как глупо. Извините, Архип Лукич, назад не пойду. Почему-то не хочу с ним встречаться.

— А это кто? — вытянул вдруг шею Щукин.

К музею катился на коротеньких ножках…

— Бедный Лелик, — ухмыльнулся Вадик. И тут же выкатил глаза: — А ему-то что надо в музее?

— Лескин! — приподнялась с места Лада, узнав собутыльника мужа. — Наверное, идет к дежурному. (Щукин и Вадик одновременно повернули к ней головы.) Его приятель работает у нас сторожем. Я сама хлопотала, чтобы Зоя Федоровна взяла его на работу в музей.

Не сказав Ладе ни слова, Щукин и Вадик переглянулись. В это время Лескин поднялся по ступеням крыльца и только хотел взяться за ручку двери, как та сама собой распахнулась. Из музея вышел явно расстроенный Орлов в сопровождении Татьяны. Тут произошло еще одно любопытное событие — Лескин и Орлов поздоровались за руку, как здороваются старые приятели. В самом рукопожатии не было ничего необычного, необычным было лишь то, что это происходило между людьми, которые, по идее, не должны быть знакомы. Конечно, в их знакомстве нет никакого преступления, однако… При виде этих двух здравомыслящих людей следователю и его помощникам мысли в голову пришли одинаковые.

Бедный и безобидный Лелик, знавший мужа Лады и пивший с ним в ночь убийства, оказывается знаком с одним из трех сторожей музея. Мало того — помог другу устроиться на работу и просил Ладу составить протекцию. Но и этого мало. Однажды в дождливый день некий предприниматель Орлов подцепил на улице хорошенькую женщину, внушил ей симпатию, и вдруг он оказался знакомым бедного и безобидного Лелика. И не кого-то убили, а Илью — друга Лелика, мужа Лады, а она работает в музее, где украли картину. Странность как раз в том, что люди разных интересов сошлись в том месте, с которого все началось…

— А Татьяна с обоими знакома? — поинтересовался Щукин.

Да-да, эта сотрудница музея тоже вышла из здания, и теперь троица о чем-то беседовала на крыльце. Дмитрий был хмур, бросал короткие фразы с недовольством, Лелик что-то мямлил, Татьяна улыбалась. Наконец Дмитрий стремительно пошел к своей машине, Лелик открыл дверь музея и пропустил Татьяну вперед.

— Не знаю, — сказала озадаченная Лада. — Лескина, думаю, Танюша не раз встречала, он частенько заходит к сторожу… в шахматы поиграть, хотя на самом деле выпить приходит. А с Димой… Ну, видела его пару раз со мной… Сегодня говорила, что я поступаю нехорошо, отказываясь общаться с ним. Кажется, он ей нравится.

— А что еще она говорила? — спросил Щукин, повернувшись к ней.

— Дима нас не заметит? — забеспокоилась Лада.

— Он, как и вы, ничего перед собой не видит, — констатировал Вадик.

— Таня предложила… — успокоилась Лада, — пойти со мной на свидание к нему. Хотела постоять в сторонке, пока я с ним переговорю. Ну, в качестве охраны…

— Слушаю, — поднес зазвонивший мобильник к уху Архип Лукич. — Это опять вы? Вашего мужа отпустили, а вот почему он домой не едет, у него спрашивайте. — Досадливо он отключил телефон, затем сказал: — Ну-ка, ребята, выходите, я должен съездить в прокуратуру…

Архип Лукич взбежал по лестнице, торопливо открыл свой кабинет, спешно включил кассету с записью ограбления музея и… заулыбался. Двадцать минут спустя он ехал к Монтеверио за очередной порцией саги.

Вадик провожал Ладу, держась от нее на расстоянии — лишь бы она находилась в поле его зрения. Выполняя просьбу Щукина, Лада заходила в магазины, мерила одежду, которую не собиралась покупать, долго расхаживала среди полок с продуктами в супермаркетах, перебирала баночки с вареньем и постоянно искала глазами Вадика. Рискуя быть разоблаченным убийцей (при условии, если тот следит за Ладой), Вадик подошел к ней и тихо прорычал:

— Прекрати за мной следить.

— Но я только…

— Я сказал, не смотри в мою сторону! — рявкнул он и отошел.

Пока она так бродила, наступила ночь. Лада купила пару сдобных булок и молоко, под покровом темноты шла к собственному дому. На «зебре» задержалась, ожидая, когда появится зеленый свет. И тут, вывернув из-за угла, резко возле Лады затормозил автомобиль, передняя дверца открылась. Из нее протянулась рука, схватила Ладу за подол платья и дернула. Женщина буквально упала на водителя в автомобиле, который нажал на газ, и машина буквально взвизгнула, срываясь с места.

Когда Вадик сообразил, что случилось, было уже поздно. Пытаясь догнать похитителя во что бы то ни стало, он кинулся наперерез автомобилю, прикинув, каким путем тот поедет. Пересек небольшую площадь. То ли водитель предполагал, что Лада на контроле, то ли заметил Вадика, то ли у него был план свернуть в переулок, но поехал он не по дороге, огибающей площадь. Вадику пришлось изменить маршрут, он побежал к переулку, не сразу перешел проезжую часть, а подождал, пока проедут машины. Поздно достиг переулка — впереди простиралась совершенно пустая улочка, значит, похититель смылся. Раздосадованный Вадик позвонил Щукину:

— Архип Лукич… я ее упустил. Ее запихнули в машину и увезли.

Выяснив, где находится Вадик, Щукин извинился перед Монтеверио:

— Простите, я должен срочно уехать.

Прислонившись к стене дома на перекрестке, Вадик курил, когда подъехал Щукин. Не успел шеф подойти к нему, как из подрулившего туда же такси выскочил Гена, тоже предупрежденный, что Лада, судя по всему, домой не вернется. Оба встали перед Вадиком эдаким немым укором, а ему без них было тошно. Вкратце он рассказал, как все произошло.

— Ну ты и шляпа! — не удержался Гена.

— Перестань, — осадил его Щукин. — От неудач никто не застрахован. Вадим, ты машину запомнил?

— Темно было, я далеко стоял… — виновато ответил тот. — Да и не сразу понял, что ее… а когда понял… — В сердцах махнул Вадик рукой.

— Так, — протянул Щукин огорченно. — Еще один труп нам обеспечен. Главное, мы не знаем, куда он ее повез…

— И кто повез, — дополнил Гена.

— Кстати! — оживился Щукин. — Живо в машину!

Он привез ребят к дому Дмитрия Орлова. Его жена Элла вышла на звонок, закутавшись в шелковую шаль, и была просто переполнена недоброжелательностью. На вопрос, нельзя ли поговорить с Дмитрием Давыдовичем, она сухо ответила:

— Издеваетесь? Нарочно сказали, будто Диму выпустили, чтобы я не звонила вам?

— Вы хотите сказать… его нет? — уточнил Щукин.

— Разумеется, нет! — И Элла захлопнула у него перед носом ворота.

Ночь

Все тот же фильм с надоевшим сюжетом — двое грабителей в музее. Собственно, Щукин больше смотрел на ребят, нежели на экран. Он проверял по их лицам, видят ли они то, что увидел наконец он. После просмотра нетерпеливо спросил:

— Ну? Что заметили?

— Не знаю, Архип Лукич, что вы там обнаружили… — протянул Гена, возвращая кассету на начало. — Я лично видел то же, что всегда.

По недоуменному выражению Вадика Щукин понял, что и он не увидел некоторых особенностей в записи.

— Хорошо, не буду вас мучить, — сказал. — Посмотрите еще раз и скажите: вам не кажется, что первый из грабителей… женщина?

У ребят сначала непроизвольно расширились глаза, затем они одновременно уставились на экран телевизора.

— По-моему, вы правы, — согласился с начальником Гена.

— Обоснуй, почему ты со мной согласился. Ведь раньше ничего такого не замечал…

— Во-первых, грабители надели комбинезоны, поэтому пол размылся, — начал объяснения Гена. — Мне теперь понятно, зачем нужны были комбинезоны. Грабители знали, что, появившись в коридоре, попадут в объектив кинокамеры! Да, они прекрасно знают музей, как собственную квартиру. Во-вторых, сработал стереотип: ну, не женское это дело — грабить музей. В-третьих… А вы сразу догадались?

— Только вчера, — сознался Щукин. — Я смотрел кассету и все не мог определить, что меня настораживает в преступниках. Мне, как и вам, не приходило в голову, что один из них может быть женщиной. Когда мы сегодня с тобой, Вадик, стояли у музея, я, глядя на Татьяну, почему-то подумал, что грабителем может быть и женщина. Приехав сюда, поставил кассету и получил подтверждение. Смотрите на походку… она грациозная. А руками, посмотрите, как двигает… это женские жесты. А вот второй грабитель — точно мужчина.

— Вы уверены, что это Татьяна? — спросил Гена.

— Не хотелось бы без видимых причин концентрировать ваше внимание именно на Татьяне, но я не исключаю ее участия.

— Погодите! — воскликнул Вадик и ткнул пальцем в экран. — Это баба? Да? А Илья? Он, что же, ни при чем? Тогда кто и за что его завалил? Это имеет отношение к нашему делу, или мы зря копались в убийстве Ильи?

— Илья? — насупился Щукин, потирая ладонями лицо. — М-да, задачка… Нет, ребята, Илья не может выпадать. Все довольно легко увязывается, если Илья участвовал в краже. Но мы ошиблись, не он был в музее. Думайте, как Илья связан с грабителями. Он все равно как-то связан с ними, его убийство не может быть отдельным.

— Так вы подозреваете Татьяну? — не верилось Вадику. — Старшего научного сотрудника?! Ну и дела…

— Одних подозрений мало. На основании того, что она сегодня мило беседовала с Орловым и Лескиным, обвинение ей не предъявишь.

— А Лескин? — спросил Вадик.

— Хм! — хмыкнул Щукин. — Тоже занятная фигура. — Щукин схватил мобильник, лежавший на столе и звонивший, не узнал номер на дисплее, поднес к уху. — Щукин слушает… Вот как? Жалко. — Отключив телефон, сообщил: — Кармен умерла.

— Знаете, Архип Лукич, я бы сейчас всех подряд бросил на нары, а уж потом выяснял, кто есть кто, — сказал Гена. — У нас дело под откос летит, последнюю свидетельницу…

— Не произноси вслух, что с ней могут делать! Мысль имеет свойство материализации! — замахал руками Щукин. — Я верю, что их найдут.

— Как найдут? — пессимистично махнул рукой Гена. — Ладу увезли, Вадим не заметил, кто сидел за рулем. Кого искать? Где?

…В салоне не горел свет, однако от приборов бродили блики, задерживаясь на лице Орлова и на его одежде, отсвечиваясь на стеклах. Лада вжалась в угол авто и не сводила с него глаз, а он, казалось, забыл о ней и только крутил руль да следил за дорогой, будто попал в снежную лавину, из которой с трудом выбирался. Краем глаза Лада заметила, что они выехали на окраину, но не решалась спросить, куда Дима везет ее. Прошло еще минут десять, кончились частные дома, далее простиралась степь — черная степь с зависшим над ней черным куполом неба. Дима свернул с дороги, остановил машину, достал пистолет:

— Здесь нам не помешают.

Сказав, открыл дверцу, закурил. Он был спокоен, ни разу не посмотрел в сторону Лады, которая еще больше вжалась в угол, глядя на маленький пистолет. Пистолет не вязался с ее представлением о Диме, но он держал в руках оружие уверенно, а это не просто опасно — это смертельно опасно. Дмитрий докурил сигарету, отбросил окурок, прикурил следующую. Молчание было изматывающим, чудилось: вот-вот случится взрыв, у кого-то сдадут нервы, и произойдет что-то страшное. Проходили минуты, взрыва не случалось, а напряжение росло. Наконец Дима включил свет в салоне и остановил тяжелый взгляд на Ладе. Она щурилась, оттягивая момент, когда нужно будет посмотреть этому человеку в лицо, посмотреть в его глаза. Но и бесконечно щуриться не могла, а он продолжал молчать, вернее, изучать ее, словно сейчас решал, что с ней делать.

— Вот такие дела, — опустив низко голову, вдруг сказал он. — Догадываешься, зачем ты здесь?

— Что ты хочешь? — едва выговорила Лада, проглотив сухой ком в горле.

— Правильный вопрос, — подхватил он, вперив в нее колючий взгляд. — Чего я хочу, причем очень хочу: ты должна знать.

— Но я не… — у нее дрогнул голос.

— Только не надо слез! — вяло приподнял он свободную от оружия руку и тут же уронил ее на колени. — Я могу тебя уничтожить. Здесь же. Сейчас…

Внезапность — могучая сила атакующего, особенно когда противник не предполагает, что на него могут напасть. Не договорив, Дима почувствовал, как чьи-то сильные руки цапнули его за рубашку, выволокли из машины и швырнули на землю. Он упал, ничего не сообразив. Когда же поднял голову, увидел ноги в огромных кроссовках и понял, что рядом с ним мужчина, а десятое чувство подсказало: пришел конец. Дмитрий вскочил на ноги, но не успел выпрямиться, как получил удар ногой в живот. Дикая боль скрючила Орлова в три погибели, вместе с болью обрушилась темнота.

Лада не разглядела, кто избивает Диму, в первый момент ее сковал ужас именно от неожиданности. Вторым планом пронеслась мысль: чем ей грозит нападение в безлюдном месте ночью? Чувство самосохранения перекрыло ужас и заставило искать выход… который располагался за спиной. Лада тихонько открыла дверцу автомобиля, спустила ногу на землю и тут, бросив взгляд на пол авто, заметила… вот оно, ее спасение! На полу лежал пистолет, выроненный Димой. Лада быстро подняла его, и тут же ей пришлось спрятать оружие за спину — в салон протянулась рука:

— Выходи.

Лада судорожно вдохнула воздух и вложила ладонь в протянутую руку. Мужчина помог ей выбраться из машины, после чего вынул из-за пояса пистолет, ухмыльнулся, глядя на Ладу, и… выстрелил в Орлова. Дмитрий дернулся и затих. Собственно, и до выстрела он не подавал признаков жизни. Тишину прорезал крик Лады, вырвавшийся непроизвольно.

— Не ори, — небрежно бросил мужчина, наполовину залез в машину и пошарил в бардачке — видимо, искал деньги или документы.

Лада решилась. Если не сейчас, то никогда. Это просто — снять пистолет с предохранителя… К счастью, ей приходилось это делать, а современные пистолеты устроены одинаково. Теперь надо сжать верхнюю часть и потянуть на себя с небольшим усилием… Щелчок! Щелчок насторожил мужчину, сидевшего в автомобиле. Он на секунду замер, сейчас повернется… Лада выстрелила, почти не целясь. Спина вздрогнула, на светлой футболке показалось темное пятно. Значит, попала. Но молодой человек выпрямился, словно пуля не сидела в нем, потом повернулся… шагнул к Ладе. Она отступила… Он еще шагнул…

— Не подходи! — предупредила она, делая еще шаг назад.

Он не слушал. Он шел к ней. Поднимая руки, протянул их к ней. Лада выстрелила второй раз. Мужчина замер. Секунда. Он шагнул вперед… и упал ничком.

— С утра поедем за Лескиным, — говорил Щукин, меряя шагами кабинет. — Татьяну тоже надо допросить. Гена, пригласи ее к нам. Только мягко, без всего этого…

— Чего — этого? — вяло поинтересовался оперативник.

— Сам знаешь. Когда мы ошибаемся, человеку потом трудно отмыться. Без театральных арестов, понял?

В это время Вадик зевнул. И Щукин, воспитанный и корректный человек, нечаянно взорвался:

— Какого черта ты зеваешь? Сейчас где-то человека убивают, а он тут раззевался!

— Архип Лукич, первый час ночи, ее уже… — не договорил Вадик.

Звонок. Щукин кинулся к телефону.

— Архип Лукич… — всхлипнул женский голос.

— Лада! — закричал он, одновременно парни подскочили со своих мест и ринулись к нему. — Лада, что с вами? Где вы?

— Я… — хлюпала она носом. — За городом. Но… не знаю, где…

— Вы одна?

— Уже одна… то есть они тут лежат… Мне страшно.

— Лада, назовите примерные ориентиры.

С трудом ему удалось выведать кое-какие ориентиры, потому что Лада говорила путано, ревела и постоянно повторяла, что ей страшно. Щукин определил:

— Она не назвала пост ГИБДД, значит, не проезжала его. За мной!

Сидя на земле, Лада вздрогнула, когда стали хлопать дверцы подъехавших автомобилей. Приехало много народу, кто-то начал изучать неподвижные тела, кто-то пытался заговорить с потерпевшей, кто-то протягивал ей стакан, но она сжималась, будто хотела собраться в комочек и исчезнуть, с беспокойством озиралась. К ней подошел Щукин, она с рыданиями бросилась ему на шею. Архип Лукич отвел ее к своей машине, предупредив остальных, что опросит потерпевшую сам, и увез.

Почувствовав безопасность, Лада расслабилась, откинулась на спинку сиденья. Щукин и ребята не задавали вопросов, она сама начала рассказ — ей нужно было высказаться. Вадик и Гена сидели, как мышата, на заднем сиденье, подавшись корпусами вперед, чтобы лучше слышать, ведь звук мотора иногда заглушал голос Лады. И даже когда Архип Лукич остановился, не зная, куда отвезти ее, она не прекратила повествование, перемежая его своими впечатлениями. Наконец дошла до выстрелов.

— Меня теперь посадят… — Только сейчас осознала она весь ужас своего положения.

— Самооборона, — успокоил ее Вадик.

— Лада, куда вас отвезти? — спросил Щукин.

Она лишь стеснительно пожала плечами. Понятно: домой не хочет, потому что там убили мужа, к знакомым неловко, потому что слишком поздно, значит, некуда. Щукин завел мотор. Он как мужчина вынужден принять решение, должен помочь несчастной женщине.

— Ладно, сейчас отвезем ребят, они устали. А вы отдохнете у меня.

Вадик и Гена переглянулись, беззвучно хихикая и думая, что их обезьяньи гримасы Щукин не видит. Но он все увидел в зеркало заднего вида. Ребята заметили суровый взгляд, направленный в них, и притихли, виновато опустив головы. К счастью, Архип Лукич не злопамятный…

Щукин выспался за считаные часы, так как спал на балконе, отдав в распоряжение Лады свою замечательную кровать. Проснулся он рано, вошел в комнату на цыпочках и залюбовался спящей красавицей. Она явно спала беспокойно. Собственно, после пережитого удивительно, как она вообще не сошла с ума…

Щукин взял одежду и скрылся в ванной. Освежился под душем, оделся, выпил кофе. Все, он был готов. Заглянув последний раз в комнату, удостоверился, что Лада спит все так же крепко, он ушел.

Некрасивая Джильда встретила его, разведя длинные руки в стороны и раскачивая головой — мол, пока полный ноль. Щукин огорчился, опустился на стул, пока Джильда клацала мышью, выставляя на мониторе образ Янины. Вот и она — прелестна и чиста, как ангелок.

— Вообще ничего? — пробормотал Щукин.

— Не-а, — мотнула головой Джильда. — Я так понимаю, что шифр на картине кто-то должен был прочесть, да? (Щукин согласно кивнул.) Тогда этот шифр должен соответствовать известным знакам. То есть, к примеру, вы и я решили создать кодировку, которую прочтем только мы. Возьмем, например, иероглифы… Нет, иероглифы не подойдут, это слишком просто. Нам нужны буквы, чтобы составить слова, потому что текст мы с вами будем писать разный. Лучше возьмем цифровую кодировку. Каждая цифра соответствует букве нашего алфавита. Эту кодировку любой дебил расшифрует. О! Возьмем рунический алфавит, договорившись, какую букву нашего алфавита будет обозначать рунический символ… Расшифровать такой текст будет сложно, но тоже возможно. Вообще-то я другое хочу сказать. Для того, чтобы ломать голову над шифровкой, нужно иметь хоть какие-то символы, а их на картине нет.

— Извините за дремучесть, но с шифровками мне не приходилось иметь дело. Какую роль выполняет ключ к зашифрованному тексту?

— Ведет к разгадке шифровки. Это может быть вторая половина рисунка, который потом, при определенном применении ключа, восстанавливает план местности, морского пути и так далее. Или он открывает последовательность прочтения символов, после чего вы легко узнаете, что написано в зашифрованном тексте. Или…

— Довольно, я понял. Значит, символов на картине нет?

— Не-а, — подтвердила она.

— Дело в том, что к картине прилагается веер, он и есть ключ…

— Так давайте его, — протянула костлявую руку Джильда.

— Его украли.

— Что ж так плохо? Картину у вас украли, ключ к ней тоже. Одно могу сказать: без вашего ключа мы не разгадаем шифровку. А вы уверены, что эта дивчина с шифром?

— На сто процентов, — заявил Щукин.

— Тогда пардон. Ищите веер.

Архип Лукич спускался по лестнице, замедляя шаг. Можно сказать, дело летит в трубу. Картина не найдена, а два подозреваемых… Архип Лукич достал телефон, быстро набрал номер:

— Прокуратура беспокоит. Мне нужен заведующий отделением.

— Он в операционной.

— Тогда кого-нибудь ниже рангом. — Подождал минуты три, рассматривая ступеньки. Когда в трубке раздался мужской голос, Архип Лукич поинтересовался: — В ваше отделение поступил ночью мужчина с тяжелым огнестрельным ранением…

— Есть такой. Прооперировали. В себя он, разумеется, не приходил.

— Выживет? Очень бы хотелось, чтобы он…

— Прогнозы строить рано, но надежда есть. Простите, меня зовут.

— Мне этого мало — надежды, — проворчал Щукин, вешая мобильник на ремень. Он шагнул на следующую ступеньку и вдруг снова замер — телефон зазвонил. — Слушаю?

— Архип Лукич! Есть! — вопил Вадик, чему-то безмерно радуясь.

— Что есть? — без всякой надежды спросил Щукин.

— Мы уехали, а на месте происшествия была обнаружена еще одна машина, на которой приехал тот, второй. Думаю, он ехал за Орловым. Возможно, хотел убрать обоих. Короче, вторую машину нашли на обочине, отпечатки на руле и так далее… Говорят…

— Суть! — коротко приказал Щукин.

— В машине сделали обыск, нашли… Догадайтесь, что?

— Картину?

— Нет. Веер. Очень старый. В коробочке…

— Еду! — воскликнул Щукин и по-молодецки сбежал вниз.

— Он!!! — воскликнул Монтеверио, протягивая к вееру руки. — Это он! Мой веер! Какая удача. Как вы нашли его?

— Извините, синьор Монтеверио, но все подробности позже. Сейчас разрешите отвезти ваш веер человеку, который попытается понять, что прячет картина.

— Да, да, пожалуйста, — волнуясь, сказал итальянец. — Буду рад. Я мечтаю узнать… Но мне хотелось бы напомнить, что без картины ничего не получится.

Щукин был окрылен нежданной находкой. На первом месте у него было желание узнать причину, по которой картину выкрали, — ведь пострадало столько людей! — а уж потом думать, где найти саму картину. Не теряя времени, веер доставили Джильде. Она долго рассматривала «прикольную вещицу», пожимая плечами, чем огорчала Щукина с каждой минутой больше и больше.

— И на веере нет символов?! — догадался он.

— Явных не вижу, — сказала она, погасив окурок в пепельнице. Затянувшись новой сигаретой, сосредоточенно рассматривала то резной веер на столе, то веер на мониторе. — Признаюсь, я думала, что два веера будут как-то связаны друг с другом. Связи пока не вижу. На картине веер из перьев павлина, а этот из…

— Слоновой кости, — подсказал Щукин.

— Два абсолютно разных… Может, эти резные черточки на костяном веере что-то значат? Но они какие-то… хаотичные. Ладно, вы идите, а я подумаю. Самой до ужаса знать хочется, как этот веер работает.

Щукин впал в уныние. Картина не найдена, и, возможно, ему не суждено ее найти. Из двух подозреваемых один без памяти, второй без души (она еще ночью отлетела). После ночного происшествия в голове сплошной бардак и нет четкого представления, зачем сделано столько лишних движений со стороны преступников и почему один из них стрелял в другого. Кстати, главной из неясностей является убийство мужа Лады. Оно словно из другой оперы! Да беда в том, что опера-то одна, потому что действующие лица одни и те же. При всем при том все расползлось. А раз в деле нет четких объяснений, раз не найден главный предмет — картина, то дело… провалилось. Но нет, рано еще так говорить!

Неудача заела Архипа Лукича страшно. Сейчас он проживал в уме все события, происшедшие с тех самых пор, как приехал в музей, где случилась катастрофа — пропала всеми любимая картина. На автопилоте он добрался домой. Мысли не оставляли его ни на секунду, он собирал воедино все детали, неточности и неясности, вспоминал, от кого они исходили, — это тоже было важно. От кого — это своеобразная подсказка, вернее, повод задаться вопросом: намеренно, по глупости, от растерянности или еще по какой причине тебя ввели в заблуждение?

1819 год. Пани

Повалил снег с дождем. Иона, видя Наташу в окне, вышел на середину улицы и встал прямо перед домом. Тех, кто знал его, не осталось в живых, значит, бояться некого. А Наташа должна увидеть его, должна понять, что не одна со своей бедой. Ведь она так молода, ей нужна поддержка… Старик-управляющий стоял под окнами, задрав голову вверх, и беззвучно уговаривал Наташу хоть одним глазком посмотреть вниз. Она точно услышала его — опустила голову и вздрогнула. Заметалась у окна, замахала руками, Иона кивнул в ответ и пошел к коляске, постоянно оглядываясь. Наташа смотрела ему вслед…

Анджей неслышно вошел в молельню — небольшую комнату с выбеленными стенами, где не было никакой мебели. Стоя на коленях перед распятием на стене, молилась пани Гражина. Будучи зол, Анджей все же не посмел начать прямо в молельне неприятный разговор, он задержался у входа, глядя на выточенный профиль женщины в черном — родной и чужой одновременно. О чем она молилась и кому? Анджей всегда задавал себе этот вопрос. Он давно уверовал, что пани Гражину создал из льда и стали, затем закалил в адском горниле сам сатана, поэтому, когда она обращалась к богу, он недоумевал — чего она просит у него, уж не прощения ли?

— Ты всегда являешься бесшумно, — вдруг без тени упрека, как констатация факта, прозвучал скрипучий голос пани Гражины.

— Я ваш ученик, мадам. — В тоне Анджея тоже не слышалось интонационной окраски, поэтому нельзя было определить, гордится он этой своей «школой» или стыдится ее.

Она не отрывала очей от распятия и Анджея, видимо, заметила боковым зрением. Ее голос всегда ровен, тих, спокоен. Пани Гражина редко переходила на крик, редко ее голос звучал неуверенно, редко по нему можно определить, в каком она настроении. Впрочем, эта женщина прошла тернистый путь и научилась управлять собой, а также людскими страстями.

— У тебя спешное дело? — спросила пани Гражина.

Видимо, появление Анджея в молельне все же озадачило ее. Прерывать молитвы негоже, общение с богом требует тишины и одиночества. Но богу ли она молилась?

— Молитесь, сударыня, молитесь, я подожду, — ответил он, но не ушел, а остался стоять у двери, задержав взгляд на величественном профиле…

Пани Гражину, как и многих поляков, занесли в Россию постоянные разделы Польши, войны, восстания, Наполеон и вечный страх за собственную жизнь. Сниматься с насиженного места, терять землю и состояние, а в России приспосабливаться и начинать с нуля — для большой части польской знати это не было делом непреодолимо трудным, не все с ним справились. Ехала сюда пани Гражина, зная, как трудно ей придется. Имея из польского наследия двоих детей, а из достояния — красоту и ум, она рассчитывала только на саму себя. Заручившись поддержкой русского вельможи, она решилась покинуть родину, где так неспокойно, и перебраться в Петербург. Величие и красота Петербурга ее ошеломили, она мечтала занять достойное место среди русского дворянства, выйдя замуж, но русский вельможа предложил ей роль куртизанки, уязвив ее гордость. Ведь она не какая-нибудь беженка, она ясновельможная пани, которой не повезло — родилась она в смутное время. Но гордость хороша, когда золото звенит в сундуках, а у пани ни денег, ни приличного жилья, ни подобающей одежды не было. Тогда как большинство женщин находились за спинами мужей, пани Гражина зарабатывала на жизнь себе и детям, переходя из рук одних мужчин в руки других и примирившись со своею ролью. Когда о тебе шепчутся, а в зрачках благородных дам читается презрение, тогда и появляется жажда мести, то есть желание отнять у этих дам мужа, деньги, дом. Пани удавалось владеть мужскими сердцами, но в этой стране нужно иметь слишком много денег, чтобы держаться на достойном уровне. А тут нежданно-негаданно подкралась старость. Это был удар страшнее, чем события в Польше…

— Но что-то привело тебя сюда в час молитвы, значит, дело спешное, — все так же, не взглянув на Анджея, рассудила пани Гражина. — Говори уж…

— Зачем вы это сделали? — бросил он заготовленный вопрос, раз уж она пожелала немедленно узнать, почему он явился прямо в молельню.

Пани Гражина перекрестилась и склонила голову, но не спину. Нет, не перед распятым Христом склонила она голову и не под бременем обвинения, которое угадывалось в тоне Анджея. С наклоном головы, словно признавая себя виновной, пани Гражина собиралась с мыслями, готовясь к атаке. Она всегда так поступала, чтобы собеседник не обнаружил в ее глазах смятения, испуга, негодования. И только когда готова была дать отпор, она поднимала голову. Но тогда уж держись, оппонент, посмевший ввязаться в спор, пани найдет слова, способные усмирить твою гордыню!

Пани Гражина подняла голову, встала с коленей, но, еще не отрывая кающегося взора от распятия, нанесла Анджею ответный удар:

— Разве твои действия увенчались успехом? Не люблю пустой болтовни.

— Мои действия, мадам, — скрипнул зубами Анджей, — не принесли вреда ни вам, ни мне, ни другим. К тому же я действовал с вашей подачи.

— Но безуспешно, — повторила она.

— А на какой успех вы рассчитываете? — вскипел Анджей, хотя старался держать себя в рамках приличия, необузданность — удел невоспитанных хамов. — Я не попался, мадам, и не попадусь, потому что нет свидетелей. Да и преступление мое не карается строго. А что сделали вы? Ваше преступление опасно, особенно в нашем положении.

— Довольно!

И тут она повернулась. Только что Анджей видел профиль смиренной католички, в анфас же ее лицо несло печать ярой безбожницы. Когда холодные глаза пани сверкали неистовостью и решимостью, у Анджея кровь застывала в жилах. Он знал, что она никогда не причинит ему вреда, тем не менее боялся ее и не мог объяснить, почему.

— Здесь не место вести дискуссии, — сказала пани Гражина и вышла из молельни. Анджей последовал за ней по длинным коридорам…

Он вошел в кабинет с твердым намерением устоять перед пани Гражиной, чего бы это ему ни стоило. Она всегда подчиняла, не считаясь с его желаниями, только последние события привели к полному пересмотру взглядов Анджея, безмерно напугав его. При внешней самоуверенности он был слаб и прекрасно знал это, а потому, посмев высказать свое мнение и ожидая нападок на себя, напрягся.

Тем временем пани Гражина присела на канапе у окна, рукой указала Анджею на кресло. Он не любил этот вычурный кабинет в желто-золотистых тонах. Впрочем, любимый цвет пани — именно цвет золота, хотя обряжалась она во все черное, как русские старухи высшего света. Он не любил мебель в этом доме, не отвечающую стилю и вкусу современности, — представления о роскоши у пани перенесены из восемнадцатого века, она отвергала изысканный и строгий стиль антик, предпочитая листики-цветочки, птичек на обивке и прочее пошлое украшательство. Анджей не любил Москву, куда вынужденно и спешно они переехали из Петербурга. И вообще, он не любил Россию, где ему было неспокойно. Чтобы не встречаться взглядом с пани, он водил глазами по кабинету — все здесь дышало древностью и пылью прошлого века.

Долгая пауза заставила его все-таки, пусть и украдкой, посмотреть на пани. Несмотря на возраст заката, она сохранила красоту, но только издали. Вблизи сеть мелких морщин уродовала тонкую кожу, и, глядя на пани, оставалось только сожалеть, что старость все-таки неотвратима. Вместе с тем в этой женщине чувствовалась молодая сила, но не та, которая одаривает окружающих нежностью, добротой и любовью. Сила пани Гражины несла в себе сокрушающую энергию. Пани, облачившись в черный цвет и тем самым похоронив себя, возложила обязанности куртизанки на него и сестру, причем не спрашивая их согласия. Протест в нем зрел давно, но обнаружить его Анджей не решался.

В течение нескольких минут пани пронизывала Анджея взглядом, словно расчленяла его душу, он потупился и нахмурился, не имея собственных сил противостоять ей, уже был готов пасть к ее ногам и просить прощения за дерзость. Она же прочла в его глазах боль, страх и… ненависть. Ненависть ей хорошо знакома, боль и страх тоже, но Анджей не имел права ее ненавидеть даже на короткий миг. И пани, видимо, посочувствовала тому, что творилось внутри Анджея, поэтому спокойно, без тени недовольства сказала:

— Ты не смеешь меня упрекать. Ты не смеешь сомневаться в правильности моих поступков и называть их преступлением.

— А как это назвать? — уже не столь уверенно прозвучал его голос. — Вы подумали, что с нами будет?

— Я всегда думала и думаю только об этом, мои действия продиктованы желанием обезопасить нас. А ты подумал, что будет, когда доберутся до тайника?

Он поднял на нее растерянные глаза — пани Гражине знаком страх?

— Мне пятьдесят три, — сказала она после длительной паузы.

Как же пани ненавидела свой возраст, лишивший ее возможности блистать, находиться в центре событий, лишивший ощущения власти над людьми. Приближающаяся старость острым шипом засела в сердце, со старостью пани Гражина не желала мириться, но она все чаще напоминала о себе, особенно когда женщина смотрелась в зеркало. Удовлетворить могло только одно — обеспеченная старость в великолепном поместье где-нибудь… не в России.

— Я не хочу влачить нищенское существование, — проскрипела пани, выйдя из задумчивости. — Ты ведь понятия не имеешь, что такое нищета.

— Вы-то нищая? — усмехнулся Анджей.

— Я нищая, потому что живу в чужой стране и не имею возможности вернуться на родину, — запальчиво сказала она. — Нищая, поэтому всю жизнь мне приходилось самой заботиться о себе и детях.

Да, жизнь не баловала пани. Об этом она и думала, глядя на Анджея, подперев подбородок кулаком и поставив локоть на резной подлокотник. Ему досталось то, что должно доставаться женщине, — деньги, беззаботность, увлечения, театры, балы, модная одежда, хороший дом. Но какую цену и кто заплатил за все эти блага? Не он. Тем не менее в нем бурлит благородная кровь. Похвально. Да только этого мало, чтобы жить.

— Я обменяю ее, — наконец сказала она Анджею.

— Простите, с кем вы намерены меняться? — вновь натянулись у него нервы. — Помещица Гордеева в тюрьме.

— У меня всегда готов двойной план, — проскрипела пани Гражина. — Помещицу Гордееву арестовали, да. Значит, то, что нам нужно, у Натали. Ты не нашел это в квартире Натали, значит, она где-то спрятала. Второй план придется осуществить тебе.

— Каким образом? — еще больше напрягся он.

— Обольсти деревенскую дуреху, ты это умеешь.

— Не надо было ее похищать! — взорвался Анджей, вскочил и встал позади кресла, в котором только что сидел, схватившись за спинку руками и упрямо наклонив вперед голову. Он — взрослый мужчина двадцати восьми лет, а им помыкают, как хотят… Это невыносимо! — Как ее обольщать теперь в ее ужасном положении, когда она напугана и не поверит ни вам, ни мне? Подскажите — как?

— Друг мой, вы мужчина, а не я, — покривила рот в усмешке пани. — И вы красивый мужчина. У вас влажный взгляд покорителя, который легко выдать за влюбленный. Уж если вы княгинь обольщали, так неужели луговой цветочек не сорвете? Не верю.

— В ваших словах звучит пошлость, — раздраженно бросил он.

Отойдя от кресла в угол и скрестив руки на груди, он будто пытался отгородиться, защититься хотя бы таким способом — держаться от пани Гражины подальше, насколько это возможно. Да разве от чудодейственной силы, исходящей от нее, поставишь щит? И все равно он мужественно заявил:

— Я уже говорил, что меня не привлекают румяные щеки, доверчивые глаза и деревенское воспитание. Впрочем, не это главное. Меня не привлекает ваша интрига.

Это было смелостью, которую он позволил себе впервые. Пани резко встала, но хотя гнев переполнял ее, говорила она достаточно спокойно, потому что была уверена в себе:

— Хочу напомнить вам, мой друг, что ваша сестра для нас потеряна. Хочу напомнить вам, что в отличие от вас она была куда расторопней и сообразительней…

— Вы изуродовали ее, — выдавил Анджей.

— Молчать, щенок! — тихо, но властно произнесла она. — Я оплачиваю ваши счета, ваши долги. Когда же вы принесете пользу? Так вот, запомните: презирать имеет право независимый человек, а вы таковым не являетесь. И еще запомните: то, что вы называете «уродством», дало вам превосходное образование, возможность прекрасно жить и ничего не делать. Далее запомните: меня сейчас заботит не состояние, которое сумела добыть Янинка… Меня беспокоят мои письма. Слышите? Письма! Если они попадут кое-кому в руки, нас обоих повесят. Вас заодно со мной. Надеюсь, вам это понятно?

— Вы… что вы написали в тех письмах? — расширились глаза у Анджея. — Кому вы писали? Зачем?!

— Я писала друзьям, живущим за пределами этой страны. Думаю, скоро нам понадобится их помощь. А в письмах, друг мой… сплетни. Да, да, сплетни. Но в них легко отыскать политический смысл.

— Вы сумасшедшая.

— Да, наверное, — нахмурилась она. — Вы молоды, и вы мужчина. Этот мир создан для мужчин, значит, для вас, поэтому вы не понимаете меня. На мою долю выпала нелегкая участь: я была мужчиной и женщиной в одном лице и ни в чем не давала себе послабления. Я торговала собой, как последняя девка, потому что другого пути у меня не было. Но я высокородная девка и дорогая к тому же. Однако, друг мой, у меня была одна слабость — вы и ваша сестра, на вас ушло мое состояние. Вас я мечтала сделать преемником, ибо вам легче найти общий язык с себе подобными, легче покорить дам, легче защититься самому и защитить нас. Но вы проявили завидную леность, которая мне никогда не была по карману. Вы путешествовали, волочились за юбками, ночи напролет пили шампанское и играли в карты, ездили в оперу. И ни разу не спросили: откуда берется золотой дождь? Помощником моим стала Янинка, а не вы. Она делала то, что мне уже не под силу. И последнее запомните: идея принадлежала не мне, а ей, и вы об этом знаете. Ей казалось легким делом завладеть богатствами Гордеевых, она почти справилась… — Пани с трудом давались воспоминания, она сделала небольшую паузу. — Так почему же вы в то время не запретили ей?

— Я не знал, что это ее погубит, — виновато опустил голову Анджей.

— В таком случае ваш благородный гнев должен найти более уместный выход. Мне, как и вам, больно за происшедшее. Янинка должна была переправить мои письма, но…

Пани Гражина встала и перешла к окну, кажется, пряча слезы. Если бы хоть раз она заплакала, проявив слабость, Анджей прижал бы ее к груди с сыновней любовью, сказал бы ласковые слова утешения. Однако этого никогда не случалось, пани Гражина была будто закована в броню. Он приблизился к ней и заглянул в лицо — нет, глаза ее оставались сухи.

— Что в письмах? — по-деловому спросил он.

— Так… Несколько строк о внутренней политике, об интересах России в Греции, интересах в Крыму… планы кое-какие. У меня, с моими связями, была возможность узнавать о них. Ну, и еще в тех бумагах мое отношение к некоторым особам. Высокопоставленным особам, которых я остроумно высмеяла.

— О боже! — прикрыл он глаза ладонью с длинными пальцами. — Нам конец…

— Да, — согласилась она. — Если мои письма попадут канцлеру, нам наступит конец. Постарайтесь этого не допустить, милый. Идите к ней.

— Она возненавидит меня.

— Вас?! — вытаращила глаза пани Гражина. — Вы с ума сошли? Вас невозможно ненавидеть, вас можно только любить. Страстно.

— И все же, мадам, если она не согласится добровольно отдать картину?

— Возьмешь ее силой. Я имею в виду нашу «гостью». Потерявши честь, русская девица будет счастлива, когда ты поведешь ее под венец, и отдаст тебе все, что ты потребуешь.

— Да? — упрямился он. — И кто же нас обвенчает? Юзек, переодевшись попом?

— Православный священник. Настоящий.

— Но я не хочу жениться на ней! — снова взбунтовался Анджей. — Я не люблю ее! И я не православный!

— Вы примете ту веру, которая нужна в данный час, — сказала, как отрубила, пани. — Все. Мне надоело препираться. Когда наш план увенчается успехом, поступите с ней как заблагорассудится. Хоть утопите, хоть выгоните. А сейчас идите, друг мой, идите. Она несколько дней сидит взаперти, настрадалась в одиночестве, сломлена. Пора вам протянуть ей руку.

Анджей побрел на верхний этаж в комнату Наташи.

Наташа поняла, что Иона ищет ее, увидев его в окно. Но это все пустые хлопоты! Чем поможет ей старый холоп? Как он будет с господами тягаться?!

Услышав, как в замочной скважине повернулся ключ, девушка отпрянула от окна, прижалась спиной к стене. Почти все время заточения Наташа никого не видела, кроме старой горничной, приносившей еду, воду для мытья и не произносившей ни одного слова. Ее Наташа научилась узнавать по шагам и по кряхтению, но сейчас кто-то другой подошел к двери, повернул ключ. Сердечко, казалось, сделает последний удар и от страха остановится. Дверь открылась…

— Вы?! — ахнула Наташа. — Это вы… Но почему?

Он шел к ней, не торопясь, а она не знала, что делать. Он шел и открыто смотрел ей в лицо, в глаза, смотрел своими жадными очами волка — притягательными и голодными, печально-фатальными. Первые его слова, сказанные тихо, заставили Наташу вздрогнуть:

— Наталья Ивановна, простите меня. Я совершил безрассудный поступок, но потому, что потерял покой, когда увидел вас. Я метался по улицам, ища встречи с вами, я хотел видеть вас и говорить с вами. Однажды мы встретились, но вы снова убежали, еще больше разбередив мое сердце. Вы так прекрасны…

— Это неправда, — пролепетала Наташа.

Сейчас она страшно боялась этого человека, потому что он был волком, который… который подкрадется неслышно и растерзает. Обольстительные речи как раз и должны усыпить бдительность Наташи, чему способствует и его преданный взгляд. Только холод в глубине его зрачков подсказывал ей: у этого человека волчьи принципы, значит, его надо опасаться.

Он подошел слишком близко, а отступать было некуда — далее стена. Она чувствовала на своем лице его горячее дыхание, и вместе с этим дыханием в Наташу проникал ужас осознания, что этот человек способен подчинить ее.

— Я не верю вам, — жалобно произнесла она. — Вы посмеяться надо мной хотите?

— Я? Посмеяться? — Глаза мсье Хвастовского сверкнули гневом, но голос оставался нежно-ласковым. — Вы не можете так думать обо мне! Вы не знаете меня. И не хотели знать. Поэтому я решился на дерзкий поступок. И не только поэтому. Вам грозит опасность, я знаю тех людей, которые хотят погубить вас. И причина тому — некая тайна, которую вы узнали.

— Тайна? Но… я… не знаю никакой тайны.

— Вы уверены?

Он наблюдал, как она быстро смягчалась, значит, постепенно начинала верить ему. А опасность Наталья действительно ощутила, когда пани Гражина, переодевшись в мужское платье, хотела тихонько подсмотреть за ней в окно, хотела увидеть, с ней ли картина. Опасность ощутила, когда вошла в дом, где все было перерыто…

— Тогда ответьте, почему следили за вами? — говорил он. — Почему люди ворвались в ваш дом и перевернули там все вверх дном? Я от них это слышал… случайно услышал, — упредил он вопросы Натальи. — И от них теперь прячу вас. Если бы я прямо предложил вам свое покровительство, вы бы отказались, не так ли?

— Кто же они?

— Вам говорит что-нибудь имя… — он немного отошел от девушки и вновь повернулся к ней, — Янина?

— Нет, — призналась она.

— Странно. Говорят, ваша маменька убила ее из пистолета. Простите, Наталья Ивановна, я не хотел вам напоминать… вы сами просили сказать. Родственники Янины были намерены похитить вас. Собственно, это они навели меня на мысль осуществить план похищения. Вы взволнованы, я не буду больше вас утомлять, но…

Внезапно он рванулся к ней и поцеловал в губы. Это был такой страстный — и первый в жизни Наташи! — поцелуй, и у нее подкосились ноги. А он, оторвавшись от ее губ, сказал:

— Я заслужил этот поцелуй.

И ушел. Наташа без сил опустилась на пол. Что-то во всем этом пугало ее, виделось ненормальным. Зачем человеку, любящему ее и желающему ей добра, столько сложностей? Но какую цель преследовал мсье Хвастовский, она так и не вычислила…

— Недурно, недурно, — встретила его довольная пани Гражина, Анджей догадался, что она, как всегда, подслушивала и подсматривала. — Два дня — и она ваша. Вы опасный совратитель, друг мой.

— Весь в вас. — Кажется, он был недоволен. — Но что, если она сказала правду? Что, если ее мать не посвятила дочь в свои тайны?

— А веер?

— Ну, был у нее веер в руках на балу у Треповых… неосторожный поступок с ее стороны. Это как раз доказывает, что она не знает его истинное предназначение.

— Натали сопровождал старик… Иона. Улита говорит, он был доверенным лицом помещицы. И он же был в том доме, где Гордеева убила Янину, мужа Улиты и стреляла в саму Улиту. Как бы его найти и ненавязчиво дать понять, что Натали у нас? Он, говорит Улита, предан Гордеевым, должно быть, придет за нею. А уничтожить нам желательно всех, кто был свидетелем.

— Значит, мне не обязательно соблазнять ее?

— Отчего же? Вдруг она лжет?

Иона знал, с кем ему предстоит иметь дело, и думал, что одному ему не справиться. Поэтому готовился к «делу» очень скрупулезно, обдумав свои действия до мелочей. Сначала он поехал к князю Лежневу и ради встречи надел парадный костюм.

Его сиятельство считал себя человеком великодушным и бескорыстным, впрочем, бесплатное великодушие — дело несложное, именно на эту слабость рассчитывал Иона. Не так давно Агриппина Юрьевна ловко использовала жадность князя Лежнева или, скажем, бережливость. Разумеется, князь мог не принять управляющего помещицы, на этот случай у Ионы был второй план. Но князя отличало любопытство, он заинтересовался, зачем пришел Иона, и принял управляющего помещицы Гордеевой незамедлительно. Правда, не предложил стул, пришлось Ионе стоя сначала безбожно польстить его сиятельству, воспевая его великодушие, и только после этого поведать злоключения семейства Гордеевых. Князь глубоко задумался, понимая, что управляющий пришел с просьбами, а значит, видимо, ему предстоит потратиться…

— Чем же я могу помочь? — наконец спросил он.

— Помогите забрать Наталью.

— Помилуйте, как я это сделаю? Не нападать же прикажете на особняк! Это незаконно. А что, ежели полицию туда послать?

— Надобно без шумихи обойтись, ваше сиятельство, — осторожно возразил Иона, видя, что князь занервничал и вот-вот выставит его вон. — И что сказать в полиции? Что девушку дворянского происхождения похитили такие же дворяне? Поверят ли? А ежели поверят, представьте: приедут с обыском, а Наташу возьмут и перевезут в другой дом. Какой конфуз получится! Надобно наверняка, чтобы сами отдали, добровольно.

— Так… — протянул князь с подозрительной ноткой. — Ну и как это сделать?

— Я все придумал, ваше сиятельство, вы мне только карету дайте и пару людей в провожатые, иначе меня не примут. А еще разрешите представиться вашим секретарем.

— Хочу знать все! — воскликнул его сиятельство, а сам заметно успокоился, ведь затраты предстоят плевые, даже и не затраты вовсе.

— Агриппина Юрьевна нашла кое-какие письма, — пошел в открытую Иона. — А написаны они одной женщиной. Эта женщина и ее сын держат у себя Наташу. Я намерен отдать ей письма в обмен на Наталью.

— Стало быть, вы добрались до тайника, я правильно понял?

— Правильно, ваше сиятельство.

— И где же этот тайник?

— Здесь, в Москве, ваше сиятельство. И место — лучше не придумаешь, ни один человек не догадается. Но не просите сказать больше, я слово дал Агриппине Юрьевне: о месте том никто не узнает, кроме Натальи, да и то скажу ей, когда приедем в Неаполь.

В который раз князь позавидовал помещице: имения у нее великолепные, доходы приносят сказочные, порядок отменный без кнута, да еще и люди верны ей чуть ли не до гробовой доски. Про управляющего легенды ходили, будто бы без него поместья никак не процветали бы. Как такое пережить? Князь уже смотрел на Иону другими глазами. Наконец великодушно разрешил:

— Садитесь, голубчик. Мне бы такого управляющего. А не хотите ли служить у меня? Платить буду больше, чем Агриппина Юрьевна. Впрочем, я совсем забыл… Вы ведь, кажется, крепостной?

— Я был крепостным. Но уж тому пятнадцать лет как Агриппина Юрьевна написала вольную, да только об этом никто не знал, у меня и без вольной воля была. Мне хорошо жилось у Агриппины Юрьевны, я остался работать по найму. А ваше предложение, ваше сиятельство, польстило моему самолюбию, но я бы хотел сначала отвезти Наташу в Неаполь, в этом вижу свой долг.

— Скажите, почему вы обратились ко мне? Только без лести. Скажите по совести.

— Мне неловко напоминать, но… — Все же он осторожен был в выборе слов. — Я рассчитывал на вашу благодарность Агриппине Юрьевне. Как-никак, а вам она…

— Ну, довольно, довольно! — махнул рукой князь. — Я дам вам карету и людей. А вы откройте секрет: почему так преданы Гордеевой?

Иона был поставлен в тупик, поэтому пожал плечами. Но князь не принял бы такой ответ, и он сказал первое, что пришло в голову:

— А разве должно быть по-другому?

Пани Гражина подняла глаза на Иону. Глаза, полные ужаса.

— Что вы хотите?

— Отдайте Наталью Гордееву, и я верну вам остальные письма. Она содержится в вашем доме, я знаю твердо, так что, сударыня, не стоит говорить, будто вы Наташу в глаза не видели.

Пани Гражина поняла, что проиграла. Когда ее бросали любовники или добровольно передавали, как породистую лошадь, в другие руки, она чувствовала свое поражение. И бессилие. Потому что нет унизительней положения, при котором управляют тобой, а не ты управляешь ситуацией. Но в те времена не нужно было бежать из страны, а сейчас возникла серьезная опасность. Этот пожилой человек знает ее тайны. Он оказался сильнее и способен уничтожить пани с единственным сыном, значит, нужно срочно бежать. Но куда? О нет, пани не признает свое последнее поражение!

— Я согласна, — проскрипела она.

Встреча состоялась в тот же день и в людном месте, где подлость сделать крайне затруднительно — место Иона хорошо подобрал. В назначенный час подъехала карета, из нее вышла Наташа, остановилась. Иона пошел к ней, а два рослых княжеских холопа шли рядом. Из кареты протянулась рука, в нее Иона вложил бумаги, тотчас взял Наталью за руку и повел к карете князя. Конечно, он не слышал, как пани сказала Анджею о нем:

— Честный болван. Юзек готов?

— Да, — ответил Анджей. — Он проследит за ними.

А Наташа не могла поверить в чудесное спасение. Плакала и смеялась одновременно, обнимала Иону. Через несколько кварталов карета по приказу Ионы остановилась, он и Наташа пересели в коляску и поехали на постоялый двор. До Суздаля решено было добираться в коляске. Как-нибудь дотянут, лишь бы от Москвы подальше. В монастыре немного передохнут — ведь всем необходимы отдых и силы! — а заодно подумают, как быстрее попасть в Италию. Но князь великодушно прислал карету с парой лошадей назад. И записку: мол, получите в дар. Да уж, в его интересах, чтобы фамилия Гордеевых на долгие годы забылась. Утром выехали в карете. Правил Иона, больше-то некому было.

В Суздале пробыли недолго, забрали картину, веер, письмо матушки, Наташа выслушала теткины наставления. Вновь предстоял дальний путь, теперь уж до самой Италии.

День клонился к вечеру, когда сделали очередной привал. Иона не мог долго за кучера быть, соскочил размять кости. Вышли из кареты и Наташа с Анисьей. Услышав топот копыт, Иона посмотрел в конец дороги, приметил вдалеке всадников. Троих. На дорогах-то какого только люду не встретишь, тут уж будь начеку! И он скомандовал:

— Живо в карету!

Наташа с Анисьей беспрекословно послушались, сам же он уселся на место кучера и еще раз оглянулся. Кровь похолодела в жилах у Ионы: он рассмотрел Хвастовского и его слугу, третьего всадника не узнал. Москва-то далеко, значит, эти люди следили за Ионой и Наташей, стало быть, намерения у них дурные. Знал он, что хотят они получить, а цена наверняка будет дорогая — три жизни. Он стегнул лошадей, те сорвались с места, Иона еще раз оглянулся и сейчас понял — на буром жеребце в мужской одежде скакала сама пани Гражина.

— Чертова баба! — в сердцах рыкнул Иона.

Он гнал лошадей, помня, что где-то должна быть почтовая станция, а там люди, и тогда не посмеет шайка чертовой бабы напасть на них. Изредка оглядываясь, он отмечал, что всадники приближаются. Им-то скакать легче, лошадь маневренней кареты, напрямую скакать может, а карету только по наезженной дороге направишь, иначе перевернется, она извилистая, дорога-то. Иона достал пистолет, понимая, что придется защищаться, хорошо хоть зарядил перед дорогой. Только он так подумал — вздрогнул от ожога.

Сзади будто что-то вонзилось острое и жгучее в спину пониже плеча. Иона ничего не понял, только странно смотрел на руку, выпустившую вожжи. А рядом с каретой уж скакал слуга Хвастовского, выхватил вожжи, лошади сбавляли ход. Иона повалился на бок, но так и не чувствовал боли, лишь ощущал неспособность что-либо предпринять. Второй рукой он прижимал пистолет к груди, а нечто горячее разливалось по телу. Лошади стали. Теперь Иона видел пани Гражину близко — ее безжизненные глаза уставились на него со скукой. Тоскливые глаза, как сегодняшняя погода.

— Помогите! — резанул Иону крик Наташи. И в этот миг он почувствовал страшную боль в спине, в груди, в сердце. — Помогите! Спасите!

— А-а-а-а-а! А-а-а-а-а!!! — визжала Анисья. — Люди добрыя! А-а-а!

Пани, глядя на старика-кучера, который пытался встать, не понимая, что ему уже никогда этого не сделать, развернула лошадь и шагом подъехала к Анджею. Внутри кареты кричали, слуга Юзек пытался открыть дверцу, но, видимо, ее держали изнутри. Наташа выскочила с другой стороны, за ней Анисья, обе помчались по полю, зовя на помощь.

— Стреляйте же в девок, черт вас дери! — приказала пани.

Анджей прицелился в Наташу… Раздался выстрел, потом дикий вопль отчаяния. Наташа замерла, оглянулась. Анджей лежал на шее лошади, пани Гражина поддерживала его — кричала она. И тут раздались свист, гиканье, выстрелы. С другой стороны скакали четыре всадника. Пани Гражина, придерживая сына, поскакала прочь, за ней слуга Юзек, выстреливший пару раз в Наташу, но, по счастью, не попавший в нее.

Купцы, ехавшие к той же почтовой станции, заслышав женские крики о помощи, поспешили на зов и подоспели вовремя. Анисья едва не плясала от счастья, ведь жива осталась. Купцы хотели в погоню броситься за разбойниками, но Иона отговорил. А ему нужна была помощь — кровь заливала одежду, хотя он на радостях позабыл, что ранен. Выстрелил в Анджея он, тем и спас Наташу, и старик с упоением рассказывал о своем выстреле, когда его переносили в карету.

— Не стоило бы беспокоить перед смертью, — сказал вдруг рослый мужчина средних лет с короткой бородкой.

— Что? Перед какой смертью? — разволновалась Наташа. — Кто умирает, господин?.. Простите, вы не представились…

— Не господа мы, купцы, барышня. Комарин я. Тихон Прохорович. Помирает ваш лакей, барышня, уж я-то знаю.

Наташа вошла в карету, встала на колени и взяла руку Ионы. Потеря пришла, когда ее не ждали, а Иона улыбался:

— Наташа, вона как мы опять… спаслись. Ух, экая баба! Злодейка, как есть злодейка. А мы спаслись. Э, чего ж ты, матушка, слезы-то льешь? Радоваться надо, жива ведь…

— Молчи, молчи, пожалуйста, — всхлипнула Наташа.

— Мил-человек! — позвал Иона.

— Меня, что ли? — заглянул в карету Комарин.

— Тебя, тебя… — Силы Ионы подходили к концу, он понял, что умирает. — Ты пригляди за барышней, ей одной-то никак нельзя… В Италию отправь… пригляди, чтобы…

— Пригляжу, слово даю купеческое.

— Ну, вот и все, Наташа. Помни: в Италию тебе надобно…

— Иона, пожалуйста, не бросай меня, — плакала Наташа. — Ты не можешь меня оставить. Ну, как я одна-то буду? Мне так страшно… так страшно…

— Наташа! — вдруг вспомнил он. — Картина… Вот дурак, не сказал… в Неаполе думал сказать… Ты прочтешь… У меня в сюртуке записка, писанная Павлом. То все цифирьки. Поняла? Цифирьки… Возьмешь веер… спишешь… и приложишь… Наташа, картина… веер… и рама… неделимы… Э-эх, не успел…

Иона замолк. Навеки.

— Отошел, — вздохнул Комарин, перекрестился.

Тем временем пани Гражина тоже сделала остановку, потому что Анджей падал с лошади. На землю при помощи верного Юзека она опустила уже мертвого сына и завыла. Завыла, как воют простые крестьянки, которых она всегда презирала. Пани выла без слез, но большей боли она не испытывала. Вот и потеряла она все-все окончательно, вот и смысла не стало…

…Комарин, услышав всю историю от Наташи, которую она пересказала, зная ее со слов Ионы, во время долгих вечеров на привалах, предложил сопровождать ее в Неаполь после зимы. Весной он собирался отправиться за товаром как раз в Италию и Францию морским путем. Да, путь опасный, но кто сказал, что сушей ехать безопасно? Разбойников полно и на море, и на суше. А до весны купец предложил девушке пожить в его доме. С ним Наташа и приехала в его добротный каменный дом, большой и просторный, в городке на юге России. Зиму провела, шутки ради обучая детей Комарина французскому языку и русскому письму. А что, разве купцам знание языков и грамота не нужны? Как же тогда изъясняться на чужой стороне? А еще Наташа часами просиживала у картины. Перед ней на столе лежали веер и потрепанный лист бумаги, где были выведены загадочные слова: Кетер — 1, Хокма — 2, Бина — 3 и тому подобное. Что это означало — она не имела представления. И никто не знал. Но настала весна, Комарин засобирался в путь, Наташа с Анисьей тоже.

— Девицу-то с собой возьмешь? — спросил Комарин о картине.

— Нет, Тихон Прохорович. Коль не против ты, у тебя оставлю. Ты уж побереги картину, так я и не поняла тайны ее. А когда вернусь в Россию, будет повод к тебе в гости заехать и отблагодарить за приют да за ласку. А я вернусь, за матушкой приеду.

— Не стоит благодарности, барышня, люди помогать друг другу должны в беде. Иначе как жить-то? А за картинку свою не беспокойся, дождется она тебя. Я ее надежно спрячу, чтобы те разбойники, ежели придут, не нашли ее.

— Спасибо тебе, Тихон Прохорович. Хороший ты человек.

В мае большим караваном купцы двинули к Азову, там сели на корабль, и так случилось, что Наташа навсегда покинула Россию. Судьба ее матери Агриппины Юрьевны осталась неизвестной.

Наши дни. У Щукина

— Это вы… — встретила его улыбкой Лада. — А я жду вас.

Он забыл, что оставил ее в своей квартире, нарушив неписаное правило: баб в берлогу не пускать, разве что в крайнем случае. Но сейчас, кажется, именно такой случай и есть — крайний. К тому же Ладу Щукину приятно было видеть. Да, приятно, и это не преступление. Она ставила тарелки на стол, лепеча, что позволила себе хозяйничать на чужой территории, но ей хотелось как-то отблагодарить… и так далее, и тому подобное. А ему и лепет приятен был, и то, что она вторглась в его пространство, звенит тарелками, а из кухни вкусно пахнет. Может, это первый этап старения, когда человеку хочется не одиночества, а мелькания? Щукин достал бутылку отличного вина, сели за стол. Пригубив бокал, Лада спросила:

— Архип Лукич, все закончилось?

— Для вас, Лада, закончилось.

— А для вас нет?

На лице ее обозначилось беспокойство, и это тоже было приятно. Щукин признался себе, что она ему нравится, причем серьезно нравится.

— К сожалению, — ответил он, поедая вкуснейший суп, — у синьора Монтеверио из гостиничного номера пропал старинный веер, а он является ключом к картине.

— Ключом? И что он должен открыть?

— Ах да! — рассмеялся следователь. — Вы же не знаете всего. Украли картину именно потому, что в ней зашифрована какая-то информация.

— А это возможно? Ну, тайна и все такое…

— Как видите, да. Грабители осведомлены лучше итальянца, которому должна была принадлежать картина, а он не знает, как использовать веер. Поделюсь с вами: мне иногда кажется, что все те люди, кто надеялся получить у картины ответ, в каком месте спрятаны сокровища, потерпят фиаско. Не откроет она тайну. Но это так, отступление. Мы разгадаем ее секрет. У нас есть фотоснимки «Любовницы», мы нашли веер в машине мужчины, который напал на вас и Орлова. Попытаемся расшифровать.

— Как же вы это сделаете?

— Не я. Компьютерщик. Двести лет назад нужно было иметь на руках то и другое, а нам достаточно точных копий.

— Значит, наша картина особенная… А я всегда это чувствовала. Мне она казалась необычной, таинственной. Вас еще что-то тяготит? — заметила Лада.

— Картина, — вздохнул он. — Ее мы не нашли.

— Найдете, обязательно найдете. Знаете, Архип Лукич, я очень хотела бы помочь вам. Ужасно интересно, что в ней зашифровано. Когда тайна «Любовницы» откроется, вы придете к нам в музей и расскажете? Мы имеем право знать.

— Обещаю.

— А можно девочкам рассказать о веере?

— Пожалуй, да, — после короткого раздумья разрешил он.

— Ну, мне пора, — встала из-за стола Лада. — Зоя Федоровна выделила мне комнату в музее, я поживу там. Спасибо за приют. До свидания.

Он задержал ее руку, прощаясь и глядя в стыдливые глаза, которые смотрели на него с надеждой и нежностью. А может, это была всего лишь благодарность…

Лада ушла, и в углах квартиры следователя притаилась пустота, остальное пространство заполнила дремучая тоска по чему-то несбыточному. Архип Лукич тряхнул головой, прогоняя увлечение. Оно — явление временное, которое пройдет так же внезапно, как и прилепилось. Задумался: а на чем он остановился, когда ехал сюда? Нет, сегодня здесь будет плохо думаться, лучше посидеть у воды, пока дух Лады полностью не исчезнет из квартиры.

Щукин слепил пару бутербродов, сел в машину и покатил к реке. На берегу, у самой воды, бесшумно скользившей у ног, Архип Лукич вернулся к мыслям о людях, с которыми ему пришлось столкнуться при расследовании, к их словам, делам.

Так на чем он остановился раньше? На неточностях и неясностях, перебирал тех, от кого они исходили. Очень неплохая мысль — поразмышлять в этом направлении, больше-то ничего не остается. Припоминая фразы, мельчайшие детали вплоть до погоды, Архип Лукич мысленно производил сортировку — это годится, это было сказано Зоей Федоровной, а это Ладой, пропажу картины обнаружила Татьяна, Монтеверио подсказал это… И так до поздней ночи.

И вдруг на него снизошло озарение! Оно просто нежданно упало на Щукина и потрясало своей очевидностью. У Архипа Лукича перехватило дыхание от этой внезапности, во рту пересохло. Он еще и еще раз просчитывал, прав ли… и уверился — прав! А улик нет! Ни одной! Ни даже половинки. Где их добывать? Как? Щукин сел в автомобиль и, поскольку бессонная ночь была теперь обеспечена, позвонил своим ребятам, сказав обоим одно и то же:

— Я, кажется, знаю, у кого картина. Но не знаю, как к ней подобраться. Соберемся у меня дома, подумаем вместе.

Не спали ночь, а едва позволило время, все трое помчались в поликлинику. Там, именно там они рассчитывали получить подтверждение или улику. И получили. Выработав тактику дальнейших действий, все трое уже не сомневались в успехе.

Прошло полторы недели. Архип Лукич каждое утро заезжал в больницу, справляясь о здоровье выжившего пациента, который пришел в себя, но был слишком слаб, врачи к нему не пускали. Щукин подстраховался и приставил охрану к палате, а то всякое может случиться.

Джильда с лица спала от бесплодных попыток найти символы, злилась и курила, курила, тупо глядя в монитор компьютера. Щукин сначала подбадривал ее: сообразительной девушке загадка по плечу, наберись, детка, терпения. Она злилась еще больше, поэтому Щукин в дальнейшем предпочел помалкивать.

Монтеверио улетел в свою Италию, так и не дождавшись раскрытия тайны. Просил Щукина сразу же сообщить, когда появится положительный результат. Тогда, сказал, он обязательно снова прилетит. Гена и Вадик провожали принчипе, следя заодно, чтобы никто не сдал в багаж упакованный плоский предмет. На борт самолета ничего подобного не попало. У следственной группы осталась последняя версия. Вернее, она была единственная, а Монтеверио вписывался в нее как заказчик. Но, по всей вероятности и к счастью, как раз этот момент был ошибочной частью версии. Итак, осталось ждать результатов, потом закинуть удочку, и успех гарантирован…

Прошло еще несколько дней, и вот в кабинете Щукина раздался звонок:

— Это Джильда. Есть, Архип Лукич. Можете приезжать.

Надо ли говорить, с какой скоростью следователь и его ребята рванули к ней!

— Знакомый помог, — сказала она. — Кстати, не компьютерщик, а художник. Вот смотрите. Видите, опахало у девчонки имеет светотень и штрихи с одной стороны?

Архип Лукич, Вадик и Гена склонились ближе к монитору, хотя могли наблюдать и стоя за спиной Джильды. Действительно, павлиньи перья на веере с одной стороны высвечены, а с другой притемнены и в беспорядочных штрихах.

— А теперь мы удаляем все лишнее… Подождите, мой комп сегодня задумчивый… — сказала она о компьютере, затем пощелкала мышью, на мониторе осталось графическое изображение веера, на котором четко обозначились черточки, полукружья, «галочки». — Ага, есть. А теперь берем веер… Смотрите: на вашем веере мелкий рисунок, отдаленно напоминающий орнамент. С какой стороны располагается?

— С той же, что и на перьях светотень и штрихи, — ответил Вадик.

— А теперь мы делаем так…

Стрелочка на мониторе «подцепила» силуэт костяного веера, уложила на павлиний. Основание костяного веера четко упиралось в основание указательного пальца Янины, а верхушки пластинок доходили до середины павлиньих «глазков». И тут произошло чудо — появились четкие знаки. Вопль восторга вырвался практически у всех. Джильду расцеловали в обе щеки, а она отмахивалась от мужчин:

— Ладно вам! Не радуйтесь, прочесть я все равно не могу. Да, символы есть, теперь надо подобрать…

— Тсс! — прервал ее Щукин. — Я приглашу сотрудников музея, и ты, Джильда, при них расскажешь, что да как понимаешь. Может, они подскажут принцип кодировки, все же в музее работают. Идет?

— Как скажете, — пожала девушка плечами. — Но я буду думать.

Час спустя взбудораженные музейные женщины прибыли на квартиру Джильды. Зоя Федоровна с порога начала нервно болтать:

— Не поверила, клянусь. Думала, Лада шоком ударенная. Ну-ка, ну-ка… — Джильда снова показала наглядно, как применить два веера. Зоя Федоровна, несмотря на явное потрясение, несколько разочаровалась: — И все? Скажите, Джильда, это ведь письмо, да? Его же можно прочесть?

— Ну да. Только тут надо принцип понять, чтобы составить слова. Не бойтесь: люди придумали, люди и разгребут эту китайскую грамоту. Вы лучше скажите, что тут за символы… вроде на буквы похожи, только с выкрутасами…

— Можно мне? — протиснулась вперед Татьяна, надевая очки. — Это, скорее всего… латинский шрифт. Старинный. Надо посмотреть, чтобы знать наверняка…

— Латинский? — переспросила Лада. — Так это же несколько европейских языков, включая латынь! Если учесть, что все языки за двести лет претерпели множество изменений, то задача усложняется. Кажется, одна латынь дошла до нас без изменений.

— У-у… — пессимистично протянула Джильда. — Латынь?! Проги рассчитаны на современные языки, а латынь… Вообще-то можно найти и скачать вашу латынь. Но что это даст?

— Мне кажется, отыскать знатоков старых европейских языков не так уж сложно, — советовала Лада. — Главное, язык подобрать…

— Главное, — повернулась к ней Джильда, — найти принцип составления слов. Раз это латинская грамота, то корни хотя бы некоторых слов будут схожи. Лишь бы там не было двойной шифровки.

— Да, это сложно… — разочарованно протянула Лада.

— А знаете, что интересно? — продолжила Джильда. — Ключ, по идее, должен привести к ответу, а мы вместо ответа получили набор букв. Должна быть подсказка, как все это действует.

Женщины попросили отпечатать графические рисунки совмещенных вееров, решили подключиться к работе и подумать, как прочесть текст. Джильда, ухмыляясь и не веря в их способности, распечатала и раздала листы. Щукин, напротив, поблагодарил женщин, ведь никто не знает, откуда придет подсказка. Сотрудницы музея, полные впечатлений, разошлись…

Штат музея ломал голову над шарадой, листы с изображением вееров размножили. Джильде приносили идеи то Татьяна, то Лада, постоянно заходила Зоя Федоровна, а «Любовница» по-прежнему взирала с экрана монитора, усмехаясь: как, вы до сих пор не догадались?

Но люди запутывают, люди и распутывают. Джильда подключила к работе еще одного парня, и теперь они вместе мороковали, сидя у двух компьютеров. И разгадали! Как всегда, все гениальное просто.

Но теперь сюжет должен был развиваться по жанру, заданному Щукиным. И следователь сообщил Джильде:

— Мы поживем у тебя. Нас всего трое.

— У вас своих хат нет? — не пришла в восторг от его идеи компьютерная девушка.

— Есть. Нам приятно в твоей компании.

— А мне нет. Но уж что с вами делать… Только не приставайте ко мне со всякой мурой, ладно? Кухня там, все остальное тоже, я вам не официантка, подавать ничего не стану.

— Мы, наоборот, тебе подадим, — пообещал Вадик.

После этого Щукин, Вадик и Гена рванули в музей обрадовать служителей старины, что загадки больше не существует.

— Что вы говорите! — воскликнула Зоя Федоровна. — А что же там?

— Извините, пока не скажу, — огорчил ее Щукин.

— Опять загадки? — разволновалась Татьяна. — Ой, я уже извелась от любопытства. Ну, хоть намекните… ну, чуть-чуть…

— Намекну, — улыбнулся Щукин. — В шифровке обозначено место тайника. Все, все, больше ни слова! Пока не найдем картину, будем немы в интересах следствия.

— Где же ее найти? — огорчилась Лада.

— Честно признаюсь, мы пока не знаем, а те, кто знал, погибли.

— Если понадобится помощь… — заговорила Зоя Федоровна и не договорила, осеклась, потому что ее предложение выглядело нелепо — помочь она уже ничем не могла.

Архип Лукич рассчитывал, что финал будет разыгран в ту же ночь, однако ошибся. И следующая ночь прошла без приключений. Джильда недоумевала: какого черта теперь надо ментам в ее обиталище? Они ей мешали, раздражали, а отчаливать не собирались. Наконец на третий день, когда разыгралась непогода — подул сильный ветер, а на город спустилась ночь, — раздался звонок в дверь. Щукин, Вадик и Гена рассыпались кто куда — в ванную, на кухню, на балкон (в квартире и спрятаться-то было негде — мебели никакой, даже шкафа нет), притаились.

— Входи, — сказала Джильда.

— Ты одна? — ставя на стол сумку, спросила Лада. — Мне надоело в музее по вечерам торчать, а домой зайти не могу, боюсь. Решила тебя навестить. Кофе хочется…

— Я тоже кофеманка. На кухне… — Джильда осеклась, вспомнив, что отправлять нежданных гостей на кухню категорически воспрещается, потому что там менты. — Садись, я сама, а то у меня посторонним ничего найти невозможно. Я неряха.

— А я не посторонняя! — шутливо крикнула вслед ей Лада, подходя к компьютеру. — Архип Лукич говорил, что ты прочла картину, это правда?

— Правда, — донеслось из кухни. — Но он мне запретил об этом рассказывать. (На кухне Гена замахал двумя руками и закивал головой, давая ей понять: расскажи.) А я думаю себе: какой смысл скрывать, когда все равно нужна дивчина с опахалом?

Джильда пришла в комнату с подносом и поставила его на ковер — сесть же не на что, а столы заняты «битым железом», то есть компьютерными запчастями. Лада плюхнулась на пол и вспомнила:

— А руки где помыть?

— Руки? — дернулась Джильда и тут же выкрикнула: — В ванной!

Она сопроводила гостью в ванную, которая оказалась пуста, затем обе девушки вернулись в комнату и снова сели на ковер. Лада попросила:

— Принеси еще чашку. Не люблю кипяток, всегда остужаю, переливая из одной в другую.

Джильда выполнила просьбу, не показавшуюся ей странной.

— Только я не поняла, а зачем нужна картина, если текст расшифровали? — подбиралась к главной теме Лада.

— Понимаешь, текст не главное, — беспечно разболталась Джильда. — Там главное, оказывается… догадайся.

— Даже пробовать не буду.

— Пошли к компу, — подскочила долговязая Джильда. — Только не продай меня Щуке, что я тебе все рассказала, ладно? А то он с бзиком, еще посадит. Вот смотри, как это все ишачит. — Джильда выставила на мониторе схему из вееров. — Ну, эта картинка тебе знакома, так? Но вот что интересно, у наших предков компьютера не было, они не могли расшифровать запись наложением вееров. Знаешь, как читали? Мы предположили, что на веер из костей слона накладывали прозрачную ткань и заштриховывали углубления, например, углем. После накладывали такую же ткань на опахало дивчины и прорисовывали штрихи, а потом совмещали обе ткани и получали буквы. Но это наше предположение, может, все было и по-другому. А принцип прочтения шифра — полный примитив. Смотри: знаки располагаются буквой «г». Конечно, не точная буква получается, но похоже на «г». Расположены знаки вертикально вдоль пластинок и горизонтально на широких частях. Мы сначала методом тыка гадали, а потом заметили, что есть буквы большие, похожие на заглавные, и их немного, а есть буквы маленькие, их много. Заглавные только в вертикальных рядах. Вот и подсказка. Мы и стали складывать буквы по вертикали и по порядку, представляешь? Получились слова: Кетер, Бина, Малькут и так далее. Мне стало понятно, что это слова, но на каком языке?

— На слова, правда, похоже… — завороженно вымолвила Лада.

— Вот! — торжествующе подняла указательный палец вверх Джильда. — Мы тут присохли, вычисляя. Причем складываются только вертикальные буквы на всех пластинах, на горизонталях одна белиберда получалась. Мой друг предположил, что это некие сакральные символы. Ты хоть знаешь, что такое сакральный?

— Заключающий в себе сокровенный смысл, хранимый от посторонних.

— Точно! Притащил он еще одного пацана, который собаку съел на символике. И представь, ему даже думать не понадобилось, он только прочел первые слова, сразу определил, что это цифры! В Каббале Вселенная делится на десять областей, каждой присвоено число, а числу дано название. Эти названия мы и обнаружили. Стал вопрос — а зачем? Буквы в горизонтальном расположении никак не складывались. Мне пришла мысль, что название цифры в вертикальном ряду соответствует порядковому номеру буквы в горизонтальном ряду. Еще проще: написано «Кетер» — значит, это первая буква из горизонтального ряда, поняла?

— Конечно.

— Но опять встал тот же вопрос: а какой язык нам пробовать? Каббалу накатали на иврите, и мы решили, что с этим разберется знаток иврита. Пригласили мужика, сложили буковки — ни фига. Ты историю итальянца, то есть картины, знаешь?

— Он мне рассказывал, когда приезжал год назад.

— В той истории фигурирует польская тетка, и тогда мы решили, что и текст на польском. Пригласили знатоков польского — ноль. Снова мозги свернулись. Думали, думали… А в те времена международным был какой язык? Французский! Следующим консультантом у нас был настоящий французский лингвист. Он-то и прочел текст.

— А что написано?

— Как открыть тайник. Извини, Щука меня проглотит, если скажу еще хоть слово. Ой, что-то мне… Слабость накатила, голова кружится…

— Ты же не спала сутками. Приляг.

Лада помогла Джильде добраться до софы, долговязая девушка повалилась на постель и сразу же отключилась. Лада постояла над ней с минуту — Джильда так и лежала, свесив несуразно длинные ноги.

Сначала Лада переписала файлы, с которыми работала Джильда над головоломкой, на дискету, принесенную с собой, после чего заметалась по комнате, уничтожая следы своего присутствия — сбросила остатки бисквитов в сумку, протерла носовым платком все, за что бралась, нечаянно наткнулась на веер, украденный у Монтеверио. Его она бросила на место — он ей был уже не нужен. Схватив чашки, понесла на кухню…

— Вымыть хочешь? — встретил ее Гена. — Не стоит. Их сначала эксперт изучит.

Лада рванула из кухни к выходу, но путь был отрезан Щукиным. За его спиной стояла Джильда и ухмылялась, как дворовый пацан.

Несколько дней спустя

Медленно шли по аллее парка при больнице Дмитрий Орлов и Щукин. Орлову нельзя было делать резких движений, громко говорить, противопоказаны были эмоции.

— Ну, я начал догадываться, — говорил он, — когда вы из моего «дипломата» браслет выудили. Правда, не сразу. В камере проанализировал и пришел к выводу, что Лада его подбросила. Зло взяло — так подло меня подставить. А вы когда сообразили, что она…

— О! — рассмеялся Щукин. — Я был полным лохом долго. Стыдно. Задумался, когда все вроде бы закончилось и одновременно рассыпалось. Преступники бездарно завалились, а нам ничего не ясно. Вообще ничего, одна путаница! А должно было быть наоборот. Этот факт меня и подстегивал пересмотреть все с самого начала, понять, где началась путаница.

— И с чего же она началась?

— С браслета. Дело не в том, что его нашли у вас, а в том, что нашла его и мне об этом сообщила Лада. Я связал два события — ее мужа и браслет. Лада обнаружила труп, затем браслет в вашем «дипломате», причем в обоих случаях фигурируют записки: одну написал муж, вторую она, где сообщала, что взяла у вас деньги. Но это все позже влезло в логику, а тогда какое-то несоответствие чувствовалось в этих совпадениях. Логика была проста: зачем вам таскать браслет в «дипломате», куда случайно может заглянуть кто угодно и та же Лада? Так и закралось подозрение: а если она морочит нас? Ведь мы точно определились, что кто-то из музея помогал грабителю. Опять я вернулся к началу следствия и проследил только за Ладой. И вспомнил о сигнализации. Заведующая музеем говорила, что трезвонила она чуть ли не через каждый час без причины. Слышите? Каждый час! Я понял: Лада и устраивала трезвон. Она же предложила, чтобы ремонтировал сигнализацию Илья, а заодно просветил жену, что там и как. Довольно навязчиво она направляла меня на вас, а сдала так просто невинно, когда назвала место, где вы прячетесь. Кстати, поэтому и уговаривала вас уехать, чтобы мы больше не сомневались, кто убил ее мужа. Направляла на Лескина…

— Лескин и обратил мое внимание на нее, — сказал Орлов. — Однажды я подвозил его к Илье, которого не знал, а Лада вышла из подъезда. Понравилась мне. Очень.

— Да, очень эффектная, красивая женщина, — нехотя согласился Щукин. — Так вот, она даже на коллегу Татьяну указывала. Действия Лады — цепь ошибок, которые и привели к ней. Например, все знали о ее тяжелой доле с мужем-пьяницей, а соседка рассказала совсем о другом — о страстной любови. Поначалу я не придал значения сведениям соседки, которая уверяла, будто за стенкой постоянно занимаются сексом, да так, что аж стены дрожат. Но вот что любопытно: соседка слышала, как ругалась только Лада, а в ссоре участвуют минимум двое. Понимаете, Лада «ссорилась» специально для соседки, Илья в это время крепко спал, накачанный снотворным, а ночью у них был мир. Потом я сопоставил все неточности, которые обнаружил, и ужаснулся, как их оказалось много. Зато стало понятно, кто и как усыпил сторожа, как был сделан слепок с ключа, почему музей не бросили открытым — Лада все же любила свою работу, не хотела, чтобы музей дополнительно ограбили случайные воры. И визитку итальянца отдала мне намеренно, надеясь, что я позвоню ему, он приедет и привезет веер. А картину она, кстати, собиралась вернуть после того, как нашла бы сокровища.

— Все же многого я не понимаю… Почему, например, убили Илью?

— Попробую объяснить, вы имеете право знать. Началось все с Монтеверио. Он знал, что картина, которую его предки искали с маниакальной настырностью, осталась в России, в нашем городе. В советское время приехать не мог, затем наступили времена перемен с бандитскими законами. Ему страшно было ехать в дикую Россию, да и где искать картину? Столько лет прошло, она могла безвозвратно погибнуть. В общем, он решил сначала воспользоваться Интернетом. Музеи создают собственные сайты, где кратко рассказывают о достопримечательностях и об истории города, о своих экспонатах, иногда дают несколько фото. Монтеверио «гулял» по Интернету, выискивая сведения о городе, и попал на сайт музея. И его едва не хватил удар. Он увидел фотографию бального зала, а над камином висела она, злодейка Янина. Он стал писать в музей письма, отвечала ему Лада. Год назад он приехал к нам. Вернее, к картине. Разумеется, встретила его Лада, о чем он нам не сказал, потому что не придал значения тому, что было год назад. А именно этот момент помог бы следствию, и, возможно, не было бы лишних жертв. Ну, теперь поздно об этом сожалеть. Увидев картину и надпись с обратной стороны: «Любовница Синей Бороды», он уже не сомневался, что это его картина, но не догадался, как применить веер.

— Я понял, Монтеверио уехал, а Лада…

— Замученная нищетой, Лада грезила о несметных богатствах, к которым может привести картина. И как это часто случается, видя миллион соблазнов, некоторые люди думают только о них и о том, что жизнь проходит… Зря, как они считают. Я вывел одну закономерность, которой не могу дать объяснения. Когда человек начинает какое-то дело, не важно — плохое или хорошее, лишь бы в этом присутствовала страсть, — ему в руки помощь идет сама по себе, будто бог или сатана ее дают. Тоже своего рода искушение. Так и с Ладой произошло. Она познакомилась с одноклассником мужа — рецидивистом Ершом и вдруг поняла, как может использовать это знакомство. Ее — ум и план, его — исполнение. То, что нужно, да? Ерш план откорректировал, и вскоре началась стадия его осуществления. Нужно было, прежде всего, выкрасть картину и тем самым заманить в город Монтеверио с веером.

— Ну и сложности! — поражался Дмитрий.

— И первое, что делала Лада на подготовительном этапе, — выводила из строя сигнализацию. Зоя Федоровна вызывала спецов, но сигнализацию толком починить не удалось, трезвонила она без повода и часто. Лада предложила услуги Ильи. Тот, ничего не подозревая, занимался ремонтом, объясняя любознательной жене устройство и как это устройство нейтрализовать. В ночь ограбления музея камеры зафиксировали две фигуры в комбинезонах. Прятались Ерш и Лада под «президиумными» столами, и она знала, что, когда они выйдут в коридор, попадут в объектив камеры. Вот и сшила заранее комбинезоны себе и сообщнику, чтобы ни по фигуре, ни по другим приметам не вычислили, кто забрался в музей. Мы определили рост грабителей, решили, что один из них Илья. А то была Лада — она с Ильей одного роста, а в туфлях на каблуках даже выше.

— Так за что убили его?

— За то, что он дурак. Нет, правда. Лада и Ерш не планировали убийство, но Илья раньше всех догадался, кто осуществил кражу картины. На эту мысль его навели недавний повышенный интерес жены к сигнализации, ее рассказы о Монтеверио, ну, и еще несколько деталей. Илья потребовал от жены сдаться следствию, да куда там. Она знала: вот-вот приедет Монтеверио, привезет веер. А Илья… он стал не просто лишним — он стал опасным. Ерш, к тому времени подчинивший себе Ладу полностью, потребовал отдать ему ключ от квартиры. Лада отдала. Он пришел к Илье, тот еще не спал, вопреки расчетам. Соседка могла не слышать Ерша — как-никак он профессионал, дверь открыл бесшумно. Илья не боялся одноклассника, начал шантажировать его, так как решил, что именно с ним у Лады роман. Впрочем, он не ошибся. Правда, у Ерша и Лады был не роман, а договор, скрепленный сексом. Она ведь не знала, что временных дел с преступником не бывает, стоит лишь коготку увязнуть — утонешь. Итак, Илья потребовал плату за молчание, а получил нож в живот.

— Но она была так напугана… Неужели можно настолько хорошо играть?

— Она не предполагала, что будет так страшно. Она действительно испугалась, ведь Ерш сделал ее сообщницей уже в убийстве. А отступать было некуда.

— А записка? — напомнил Дима. — Откуда она взялась?

— Совсем забыл. В квартире еще один спектакль разыгрался. До убийства Ерш убедил Илью, что не спит с его женой, мотивировал одним: я здесь, а она где? Выпивший Илья поверил. А когда он потребовал плату за молчание, Ерш предложил поехать к нему, мол, денег с собой нет. И уговорил Илью немного попугать Ладу: написать записку и исчезнуть дня на два, после этого жена одумается. Тот написал, что и требовалось Ершу. Вот и все.

— Но запиской Ерш сдвинул стрелки на Ладу.

— Да ничего не сдвинул. Записка написана обтекаемо, ну, с небольшой угрозой, а в чем она — непонятно. Если вас удивляет чисто немужской поступок Ерша, то вы забываете, кто он, а рецидивист. Человеческие законы к нему не имеют отношения, потому что у него есть свой. Ну, а потом приехал Монтеверио. Как умная женщина, Лада избежала встречи с ним, когда он пришел в музей. Именно потому, что просчитала: он, увидев ее, вспомнит, кому рассказывал историю Гордеевых, и расскажет о ней следствию. Этого она боялась больше всего, поэтому была такая нервная.

— Скажите, а Лада раскаивается?

— Она в глубокой депрессии, но показания дает. Вернее, оправдывается. Каждый преступник ищет себе оправдания, и Лада не исключение. Поначалу Ерш планировал сделать из Ильи козла отпущения, но своим поведением, шантажом в том числе, Илья сам подписал себе приговор. Лада сыпала ему в водку психотропные препараты, потом, когда он мирно спал, закатывала скандальчики для соседки. Зачем, спрашивается? Ей хотелось создать для себя ореол мученицы, а вы ей нужны были сначала для самоутверждения, ну а потом для алиби. Влюбленный мужчина подтвердит все, что угодно, при этом те, кто случайно видел с ней Ерша, не вспомнят о нем. А чуть позже вы пригодились и на другую роль — убийцы Ильи.

— М-м-м… — как раненый зверь, застонал Орлов. — Монстр в юбке!

— Вовсе нет. Не скрою, меня Лада тоже ввела в заблуждение, и еще как! А знаете, в чем была ее сила? Она говорила почти правду, вас защищала. Лучший способ соврать — сказать правду, лучший способ запутать — выгораживать тех, кого хочешь подставить. Увидев труп мужа, она тряслась от ужаса, боялась находиться дома. ИВС вообще чуть не раздавил ее, она уже готова была расколоться. Лада безумно боялась Ерша — он же занял главенствующее положение, диктовал ей, принудил к сексу, учил стрелять из пистолета, поэтому она умело воспользовалась им, когда Ерш решил освободить ее из ваших лап. Короче, Лада стала его рабыней, он готовил себе верную сообщницу для дальнейших дел. Назад ей дороги не было, и только Ерш мог выкрасть веер у Монтеверио. А выкрал он при помощи проститутки Кармен, которую безжалостно убил. Но он знал, за что косит людей, — ему виделись сокровища, пришедшие из девятнадцатого века. Представьте тот кошмар, в котором она жила.

— Щас заплачу, — буркнул Орлов.

— Зря вы так. Она была нормальной, славной женщиной. Просто не подумала о последствиях, а надеялась, что учтет буквально все. Это типичная ошибка в рассуждениях людей, становящихся на преступный путь. Но мы отвлеклись. Так вот, Ерш получил веер, а встретиться с Ладой и подумать, как использовать его, не получалось. Мы путались под ногами, охраняли Ладу. Я решил выпустить вас, уверенный, что именно вы связаны с убийцей. И вдруг все вышло из-под контроля. Вы берете машину у приятеля и похищаете Ладу из-под носа Вадика…

— Когда я вышел на волю, решил во что бы то ни стало добиться от Лады признания, ведь уже понял, в чем дело и что это она меня подставила. Взял пушку, выследил ее и затащил в машину. Специально привез на окраину — крепко пугануть надумал, а потом отвезти к вам…

— А Ерш все время ездил за ней и понял, что Лада под наблюдением. Мы не подумали, что он мог запомнить парня, который открыл ему дверь квартиры Лады, не сообразили на хвост ей кинуть Гену. Причем она делала все, чтобы Ерш заметил оперативника, — постоянно искала глазами Вадима, ему пришлось даже подойти к ней, чтобы сделать выговор. И вот вы буквально выдернули Ладу из-под нашего надзора. Вот, наверное, Ерш-то обрадовался. Он последовал за вашей машиной, подкрался, вырубил вас, вы выронили пистолет, и его подобрала Лада. Ерш выстрелил в вас, а она в него два раза, уроки сообщника пригодились. Вас спасло то, что вы были без сознания, не подавали признаков жизни, и Лада подумала, вы убиты. Она сбегала к машине Ерша, забрала деньги, нашла веер, но оставила его, потому что все равно не знала, как им пользоваться, надеялась, мы расшифруем. Когда я поделился с Вадиком и Геной догадками, они в подтверждение моей версии нашли еще несколько мелочей, указывающих на участие Лады во всех преступлениях. Но у нас не было улик. Гена напомнил: Илье и сторожу в музее подсыпали препараты, которые без рецепта не продают. Утром мы помчались в поликлинику, и в карточке Лады… Ну, а дальше мы подыграли ей, и она попалась. А картина хранилась у ее мамы.

— Картина привела вас к сокровищам?

— Это будет еще один сюрприз, но вы его узнаете, когда приедет Монтеверио. Сейчас и не просите, больше ничего не скажу. Ваша жена идет. У вас прекрасная жена, кстати, я убедился.

— Признаюсь, мне… — И Орлов замолчал, глядя, как Элла танцующей походкой движется по аллее.

— Стыдно? — подсказал Щукин. Орлов промолчал. — Так попросите прощения. Метод действенный, честно. Не буду вам мешать, до свидания.

Элла поздоровалась со Щукиным, как царица с подданным, — слегка кивнув и почти не глядя на него. Он отошел, обернулся и ободряюще подмигнул Орлову. Элла села на скамейку, поставила сумку на колени.

— Как ты себя чувствуешь?

— Неплохо, — буркнул Орлов, тяжело опускаясь рядом.

— Я приготовила паровые котлеты. Врач не рекомендовал тебе есть жареное и тяжелое мясо. Котлеты куриные, ты их не любишь, но будешь есть.

— Элла, я должен рассказать тебе все…

— Не надо! — резко перебила она и нахмурилась.

— Но ты должна знать правду, должна решить…

— Я не хочу ничего знать, — дрогнул ее голос. — Мне нечего решать.

— Хорошо, — опустил голову Дмитрий. — Тогда прости меня.

— Мне не за что тебя прощать, потому что я ничего не знаю.

Орлов забросил руку на плечо жены и притянул ее к себе. Она заплакала, а ему вдруг стало легко-легко. Странно, чужая боль принесла облегчение? Нет, пришло понимание, что тебя любят и не бросят, какой бы ты ни был. Только негодяев надо бросать, а разве он негодяй? Просто случайно стал дураком. И поплатился.

И снова музей. Щукин оглядел присутствующих. Монтеверио потянулся корпусом вперед, Орлов смотрел исподлобья, его жена отстраненно, будто опасалась красавицы с веером на полотне. Ну, а служители старины знали секрет, поэтому ждали, чем закончится спектакль. Вадик и Гена держали картину, которая нижним концом рамы упиралась в стул. И только Янина еще удерживала свою тайну — коварный ангел, приготовивший коварный финал. Щукин не торопился, заговорил размеренно, спокойно:

— Здесь написано, что на раме, на правой стороне, надо отсчитать третий лист снизу и повернуть его так, чтобы острие стало вертикально вверх. Забегая вперед, скажу: рама устроена по принципу шкатулки, в ней и был тайник. Учитывая деятельность пани Гражины и Янины, в раме наверняка перевозили письма и ценности, это обычный шпионский тайник по тем временам и, в общем, довольно простое устройство.

Лист поддался не сразу, а засипел, что-то щелкнуло, заскрежетало, после этого Архип Лукич повернул еще один лист, но отсчитав теперь третий сверху на той же стороне рамы, и вдруг… Те, кто не знал секрета — а это были Монтеверио, Элла и Орлов, — вздрогнули, потому что верхняя часть рамы отделилась, издав щелчок, как обычная крышка шкатулки. Монтеверио не выдержал и в мгновение ока очутился у стола, заглянул внутрь. А внутри оказалась прямоугольная полость, в которой лежали свернутые бумаги. Монтеверио вопросительно посмотрел на Щукина.

— Это и есть сокровище вашей родственницы Агриппины Юрьевны. Таня, объясните, у вас это лучше получится.

Татьяна осторожно выудила из рамы бумаги.

— Можно мне своими словами? А то на слух современному человеку сложно текст девятнадцатого века воспринимать. Это купчие на право владения поместными землями и документы долгосрочной аренды этих же земель без выплаты процентов в течение пятнадцати лет. Агриппина Юрьевна выкупила свои земли, после чего заключила долгосрочный договор аренды с князем Лежневым. Он обязался вернуть земли, принадлежавшие помещице, ее дочери — Наталье Ивановне Гордеевой или, в случае смерти Натальи Ивановны, ее детям при предъявлении прав на данные земли, то есть этих купчих. Но права свои предъявить наследники имели право не ранее чем по прошествии пятнадцати лет со дня заключения договора. До этого земли остаются в пользовании князя. В течение всего времени аренды князь не платит арендную плату, кроме положенных налогов государству. И обязуется сохранить численность деревень, крупного и мелкого скота, холопов мужеского и женского пола, численность лугов, пашен и так далее.

— Это все? — протянул Монтеверио, вызвав своей непосредственностью улыбку у Щукина. Собственно, было чему расстраиваться — луга, леса, пашни в чемодан не положишь и в Италию не увезешь.

— Не все, — сказала Татьяна. — С противоположной стороны рамы есть такой же тайник. Но мы не станем запускать механизм, он немного барахлит, а мы боимся, как бы рама не пострадала. Там лежал список… вот он… — Татьяна взяла со стола несколько бумаг. — Список с перечнем и описанием драгоценностей, а также их стоимость. Эти драгоценности обнаружила Агриппина Юрьевна, когда открыла тайник. На них она и выкупила собственные имения, о чем сказано в этих бумагах. Таким образом, она вернула князю затраты, а ведь он мог все потерять. Помещица вернула себе имения, князю деньги и, предполагая, что ее за убийства ищут, сдала земли в аренду на очень выгодных условиях. Гордеева попыталась бежать к брату в Италию, надеясь вернуться в будущем. Земли фактически остались в руках князей Лежневых, ведь их никто не востребовал, потому что Наталья не только не узнала правды, но и в Россию больше не возвращалась.

— И все? — повторил озадаченный синьор Монтеверио.

— Теперь все, — сказал Щукин.

Орлов расхохотался в голос, взял под руку жену и ушел из музея. Татьяна объяснила Монтеверио, что документы представляют собой огромную историческую ценность и при этом принадлежат городу, поскольку картина тоже принадлежит городу. Синьор с обоснованным разочарованием махнул рукой, мол, забирайте. Сторож под руководством Зои Федоровны повесил картину на место — над камином.

Архип Лукич приблизился к портрету, вглядываясь в изображение ангела с сатанинской душой. И вдруг ему стало не по себе. Он увидел (или ему показалось?), будто Янина переменила выражение, ее васильковые глаза прищурились, рот лукаво усмехнулся. Следователь почти услышал: ну, как я вас провела? Щукин даже попятился, чувствуя, как по коже пробегает мороз, а ведь он человек не суеверный, в чертовщину не верит. Затем он, посмеявшись над собой, пошел к выходу. В дверях не удержался и оглянулся. Янина подмигнула ему. Она осталась победительницей, она превосходила и ныне живущих людей тем, что снова обманула их ожидания. Щукин поспешил на улицу. Ни за что не остался бы здесь на ночь!

Дней через десять, когда на улице был обнаружен труп с огнестрельным ранением и Архипу Лукичу срочно надо было на выезд, вдруг зазвонил телефон в его кабинете. На том конце првода был Монтеверио.

— Я понял! — кричал он в трубку. — Господин Щукин, я понял!

— Что вы поняли, синьор? — довольно рассеянно, уже настраиваясь на новое расследование, спросил Щукин, успевший подзабыть недавние события.

— Она была права! Я сейчас осматриваю свои бывшие владения… Жаль, вас нет рядом. Какое это богатство! Агриппина Юрьевна была права. Дороже земли ничего нет.

— Рад за вас. Извините, у меня убийство, — бросил Щукин, положил трубку и поспешил к выходу.

Монтеверио послушал короткие гудки, с сожалением положил в карман сотовый телефон и, оступившись на кочке, едва не свалился с пригорка. Но устоял на ногах, вдохнул осеннего воздуха, огляделся. Что за красота… Широкий пруд, отражающий холодную голубизну неба, бугристый ландшафт, смешанный лес и покой. Величественный покой. Монтеверио сел на пригорке, достал плоскую бутылочку, отхлебнул из нее.

— Как ты была права, Агриппина Юрьевна! — прошептал он. А таксист снизу сигналил: пора. Синьор Натале встал и повторил: — Да, права. Дороже земли ничего нет.

Content

Лариса Соболева
Любовница Синей Бороды

1819 год. Бегство

Наши дни

Тот же день, вечер

На следующий день

Четыре дня спустя

1819 год. Наташа

Наши дни, ночь

Минуту спустя…

Тот же вечер

На следующий день

1819 год. Лизанька

Наши дни, утро

Несколько часов спустя

1819 год. Агриппина Юрьевна

Наши дни

И наступил следующий день…

1819 год. Синяя Борода

Наши дни. Музей

Утро, и снова музей

1819 год. Янина

Наши дни. Прошла ночь…

Полчаса спустя…

1819 год. Поль

Наши дни. С утра пораньше…

Ночь

1819 год. Пани

Наши дни. У Щукина

Несколько дней спустя