Лео Кэрью

Под северным небом. Книга 1. Волк

Маме, с любовью

Leo Carew

THE WOLF

Copyright © 2018 Leo Carew

First published in 2018 by Wildfire an imprint of Headline Publishing Group

© М. Сороченко, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Э», 2018

Пролог

Дождь лил так, словно этому миру пришел конец. Тяжелые тучи скрыли луну и звезды. По улице, погруженной во тьму, к двери каменного дома брел человек в капюшоне, борясь с яростными порывами ветра. Человек шагал вперед, сквозь беснующуюся тьму, придерживая верх капюшона, чтобы ветер не сорвал его. Он явно хотел остаться неузнанным. Крыша дома, к которому он направлялся, была разрушена. В воздухе кружилась солома. Ветер дул такой силы, что, когда человек достиг дома и поднял засов, дверь резко провалилась внутрь и с грохотом хлопнула о камни. Внутри было черным-черно. Никаких свечей, никаких ламп, и даже в окна в эту штормовую ночь не проникало ни малейшего света. Где-то в глубине тьмы капала вода.

Человек немного помедлил, прежде чем зайти, и огляделся. Затем, шаря руками в темноте, вошел и с усилием захлопнул за собой входную дверь. Ветер прекратил свой рев, сменившись воем, словно обидевшись на то, что его не впустили внутрь. Оказавшись в кромешной тьме, человек снял капюшон.

В темноте послышались шаги.

Человек стоял не шевелясь и наблюдал, как мрак постепенно размывался светом. В центре растущего яркого пятна широко шагал высокий темноволосый мужчина. Свеча в оловянном подсвечнике освещала тонкие черты лица и слегка тронутые сединой виски. Мужчина напряженно щурился, всматриваясь во тьму. Внезапно он остановился, приметив человека у двери, и потянулся к длинному кинжалу на поясе.

– Кто здесь?

Человек шагнул вперед и, освещенный свечой, обернулся женщиной с собранными на затылке золотыми волосами, блестящими от дождя. Женщина улыбнулась, мужчина открыл рот от удивления. Он молча разглядывал ее несколько мгновений.

– Ты бродила по улицам одна? – наконец спросил он.

– В такую погоду там никого нет, – ответила женщина.

Мужчина сделал пару шагов вперед, чтобы получше рассмотреть ее лицо. Наряд женщины, несмотря на то что потемнел от дождя, был очень изыскан и, без сомнения, мог принадлежать только высокородной даме. Но на этом сходство с прочими благородными дамами заканчивалось. Она была ничуть не похожа на них – бледных, хрупких, утонченных, накрашенных и украшенных. В скулах, в глазах, в непринужденной позе угадывалась иная красота – особая, но и более суровая. Она не носила ни золота, ни серебра, и кожа ее была отнюдь не молочно-белой, как у других, а смуглой и немного загрубевшей от солнца.

– Где Его Величество? – спросил мужчина.

– Спит. Лекарь напоил его каким-то отваром, и теперь он будет спать долго. Его пугали молнии, – ответила золотоволосая женщина, закатив глаза.

Мужчина внимательно посмотрел на нее. Сквозь щели двери проникал ветер, заставляя пламя свечи дрожать.

– Ты сумасшедшая.

Она улыбнулась и слегка приподняла брови. Глаза ее сузились.

– При дворе то же самое говорят про тебя: «Опасайтесь Белламуса Сафинимского, Ваше Величество. Этот выскочка повредился в уме».

Белламус Сафинимский протянул руку, она подошла к нему вплотную и приобняла за талию, другой рукой придержав его ладонь у своего плеча. Белламус посмотрел на нее сверху вниз – на ее приподнятое улыбающееся лицо, на все еще прищуренные глаза и поцеловал. Затем высвободил свою руку и взглянул на пальцы, ставшие мокрыми от прикосновения к ее одежде.

– Тебе нужно согреться.

Они повернулись и пошли вместе в темноту. Свет свечи упорно и мягко рассеивал тьму, на короткое мгновение посреди зала высветился небольшой бассейн. Вода, текущая из отверстия в крыше, наполняла его сплошным потоком. Затем они пошли по коридору, украшенному побледневшими фресками, коими расписали когда-то оштукатуренные стены. Проходя мимо, королева бросила взгляд на одну из них, на которой был изображен кабан, насаженный на копье. На следующей красовался профиль мужчины с бычьей шеей на фоне листьев и танцующих фигур. Штукатурка давно усохла и растрескалась. В нос ударил запах пыли, источаемой разрушавшимися изображениями.

В конце коридора горел более устойчивый свет. Они пришли в еще одну каменную комнату. Здесь находился врезанный в стену грубый камин, в котором пылал огонь. Перед камином стояло деревянное кресло. Другое кресло располагалось у противоположной стены комнаты – под окном, в котором отсутствовало стекло.

– Ты не спал? – спросила королева, взглянув на пламя.

– Смотрел на огонь.

Белламус усадил ее у камина и потушил свечу пальцами. Затем прошел через комнату к окну, поднял второе кресло и шерстяное одеяло, лежавшее там же, и вернулся к женщине.

– Так и что сказал король? – спросил он, подав женщине одеяло и усевшись рядом.

– Он сказал, что ты идешь на войну.

Белламус глубоко вздохнул:

– Мы начинаем вторжение?

В ответ она только приподняла брови, не отрывая взгляда от камина.

Белламус рассмеялся – сначала тихим осторожным смехом, но затем, не в силах сдержать себя, разразился громким торжествующим хохотом. Повинуясь внезапному порыву, он резко встал, повернулся к королеве и изобразил легкий поклон.

– Молодец, Ваше Величество! – сказал он и, наклонившись, поцеловал ее еще раз, слегка потрепав по плечу. Затем отпрянул, но не стал садиться обратно. – Как тебе это удалось?

Похвалу она пропустила мимо ушей.

– Нам обоим. Ты хорошо напугал его. В огненных змеях и потопе он усмотрел Гнев Господень, а я сумела направить страх в нужное русло.

Огненные змеи. Накануне холодным ясным вечером раздался скорбный вой и крики, заставившие королеву Арамиллу подойти к окну. Выглянув наружу, она увидела в небе загадочные зеленые пятна. Со звезд словно спадала колышущаяся вуаль, покачиваясь и вздымаясь под порывами ветра. Вдруг колыхание усилилось, и зеленая вуаль распалась на широкие реки, текущие от горизонта до горизонта, – словно кто-то взял и пролил в небе огромный горшок, полный изумрудных чернил. Затем реки задвигались и стали напоминать извивающихся змей. Арамилла смотрела на них не отрываясь – со страхом и благоговением, как вдруг город внизу наполнили крики. Улицы стали пустеть – кто-то сломя голову бежал домой, кто-то в церковь, в надежде вымолить спасение от того, что непременно должно последовать за этим знамением. Странное явление продолжалось всю ночь, а потом налетели облака, сокрывшие собой змей, и началась буря.

– Это было красиво, – заметил Белламус и снова сел в кресло. – Лично мне они не показались предвестниками несчастий, но я рад, что у короля другое мнение.

– Даже если они не несут несчастий тебе, они вполне могут оказаться дурным предзнаменованием для короля, – ответила королева. – Во всяком случае, я постаралась убедить его, что это именно так. Сначала наводнение, потом мор и теперь вот эти змеи в небесах. Он считает, что Бог разгневан.

– Я впечатлен. А ему не страшно затевать военную кампанию так поздно?

– Ему гораздо страшнее от мысли, что придется зимовать, не умилостивив Бога. – Она дотронулась рукой до его щеки. – Но я все равно пошлю тебя на войну, мой солдат. Только постарайся сделать так, чтобы я потом в этом не раскаялась.

Она говорила нарочито веселым тоном, но он все равно крепко взял ее за руку.

– Тебе не придется, – сказал он. – Я вернусь, как и всегда.

– Привези мне что-нибудь из-за Абуса.

Зрачки ее были расширены, она не могла на него наглядеться. Он посмотрел ей в глаза.

– Чего бы тебе хотелось? Анакимы не копят сокровищ. Они вообще ценят только то, что можно применить немедленно.

– Что ты имеешь в виду?

– Оружие, – сказал Белламус. – Оно больше и качественнее, чем у южан. Хочешь, привезу роскошный боевой топор?

– Подумай еще, – ответила она со смехом и задумалась сама. – Я бы не отказалась от рогов гигантского лося.

– Ну, это мелочь, – небрежно бросил Белламус. – А ведь королю я собираюсь преподнести кое-что особенное. Боюсь, ты обидишься, если я подарю тебе нечто менее ценное.

– А что ты хочешь ему привезти?

Белламус слегка наклонился.

– Голову Черного Лорда, – ответил он тихо.

Она взглянула на него искоса и резко приникла к его груди.

– Ах ты, мой выскочка! Не завидую я тем анакимам, которые встанут у тебя на пути.

Они немного помолчали. На мгновение комнату осветила белая вспышка, и стало светло как днем. Затем вновь воцарился полумрак. Королева насчитала десять ударов сердца, прежде чем прокатился раскат грома. Она поежилась без особого страха.

– Как бы мне хотелось поехать на север! Хочется взглянуть на анакимов прежде, чем ты их всех уничтожишь.

Белламус глубоко задумался. Он смотрел не отрываясь на огонь и рассеянно играл с ее волосами.

– Ты уже убивал их? – спросила она. – Анакимов?

– Одного или двух, – ответил он. – Но те воины были без доспехов и плохо вооружены. В этом нет ничего героического. Как и все мы, они становятся гораздо менее грозными, если застаешь их врасплох.

– А правда, что у них кости – как доспехи? Или это был всего лишь еще один способ напугать короля?

Белламус ухмыльнулся:

– Если мы хотим выжить в этой игре, надо стараться врать так, чтобы потом было трудно разоблачить. То, что рассказывают про кость-панцири, – правда. Они закрывают тело от паха до шеи, и их весьма трудно проткнуть.

– Мой отец не верит. Он смеется и говорит, что это обычные слухи, которые ходят на любой войне.

– Граф Ситон настолько везуч, что ни разу не встречался с анакимом во плоти. Наши границы так долго и хорошо охранялись, что люди стали забывать, насколько реальна и серьезна угроза. Это не слухи, моя королева.

Она немного поерзала у него в руках.

– Но зачем тогда их тревожить? – спросила она недоуменно. – Мне казалось, ты ими восхищаешься. К тому же, как бы ни был хрупок мир, но он длился несколько лет. Зачем так рисковать, если усмирить их будет непросто?

Белламус с минуту молчал. Она поняла, что он решает, стоит ли рассказывать ей все. Наконец он произнес:

– Ты должна выбрать, на какой окажешься стороне, и придерживаться потом ее всеми силами – разве не так? Другие, без сомнения, поступят так же. Одержат победу те, кто окажется упорнее.

Она задумалась:

– Я уже выбрала сторону.

– Знаю, за кого ты будешь бороться, – произнес он многозначительно.

– А я знаю, за кого ты, – ответила она с улыбкой. – За меня.

Часть I Осень

Глава 1

Сломанный механизм

Дождь не прекращался несколько дней. Дорогу по щиколотку затопило коричневой жижей. Вода была повсюду. Конь Роупера споткнулся и упал на колени. Роупер с трудом удержался в седле.

– Поднимайся, – сказал Кинортас. – Ты обязан быть в два раза сильнее, если хочешь чего-то добиться от своих легионеров.

Роупер спешился, помог коню встать, затем забрался в седло обратно. Легионеры ничего не заметили. Они маршировали вслед за ними под дождем, опустив головы.

– На что повлияет дождь? – спросил Кинортас.

– Он сократит время битвы, – предположил Роупер. – Боевые порядки легче взламываются, и воины умирают быстрее, если земля скользит под их ногами.

– Верное замечание, – согласился Кинортас. – Кроме того, под дождем воины бьются не так неистово. Дождь благоприятствует сатрианцам, но легионы куда более опытны, а значит, вполне способны утвердить свое преимущество даже в таких условиях.

Роупер жадно впитывал его слова.

– Нам придется менять план сражения, лорд?

– У нас нет никакого плана сражения, – ответил Кинортас, – потому что мы не знаем, с чем столкнемся. Разведчики докладывают, что сатрианцы нашли сильную позицию для обороны, следовательно, теперь нам известно, в каком месте мы будем атаковать. Это все, что у нас есть. Тем не менее, – продолжил он, – легионы следует использовать очень аккуратно. На их совершенствование понадобились сотни лет. И поскольку сатрианцы не побежали, они рассчитывают уничтожить нас в одной-единственной битве. Но не забывай самого главного: легионы заменить будет некем. Береги их, Роупер.

За спиной Кинортаса маршировали почти девяносто тысяч солдат – практически вся военная мощь Черной Страны. Боевые колонны, выстроенные под бесчисленными знаменами, растянулись по дороге на много миль так, что начало их скрывалось где-то за горизонтом. Несмотря на то что мокрые стяги висели безжизненно и вяло, даже сейчас легионы маршировали в ногу, заставляя потоки текущей воды пульсировать волнами. За девятнадцать лет своей жизни Роупер еще ни разу не видел столь многочисленного призыва. Собирать все легионы сразу никто не любил, поскольку в случае поражения это закончилось бы катастрофой. Как правильно сказал Кинортас, легионы заменить будет некем. Страх потерять легионы был общим для всего их народа.

Но в этот раз выбор у них отсутствовал. Враги собрали громадную армию, которая грозила полностью опрокинуть баланс сил Альбиона. Войска, состоящие из сакских и франкских солдат, а также наемников из Самния и Иберии, были столь огромны, что никто не мог сказать точно, сколько всего воинов собрали под своими знаменами их враги. Известно было только то, что они намного превосходили по численности легионы Кинортаса.

– Почему бы нам не поступить так же, как сатрианцы, лорд? – спросил Роупер. – Объединить всех наших людей под единым флагом?

Кинортас не поддержал идею.

– Ты можешь представить, чтобы какой-нибудь правитель передал свои войска другому? Ты можешь представить, чтобы дюжина правителей одновременно уступила их кому-то одному? – Он покачал головой с сомнением. – Возможно, только один человек из миллиона смог бы объединить всех анакимов. Возможно. Но точно не я. И уж точно я не готов передать легионы заграничному суверену.

Роупер не мог представить себе лорда более великого, чем Кинортас. Непоколебимый перед лицом опасности и твердый в своей вере и убеждениях. Всегда прямой и суровый, хранивший строгость на пока еще не отмеченном шрамами лице. Среди своих воинов он пользовался авторитетом, а враги ненавидели и уважали его в равной степени. Он умел правильно оценивать союзников, устрашать врагов и читать поле битвы, как поэму. Роста он был высокого, но в этом отношении Роупер почти уже с ним сравнялся. Они оба представляли сильный Дом, в котором Роупер являлся многообещающим наследником Кинортаса, а два его младших брата оставались гарантией продолжения рода.

Следуя во главе могучей боевой колонны, Черный Лорд и его сын въехали на вершину холма, за которым расстилалась широкая затопленная пойма. На той стороне подернутого рябью водного разлива почти в милю шириной можно было увидеть необъятной длины вал. Несмотря на то что кое-где цепь из естественных скалистых холмов и возведенных наспех древних укреплений прерывалась, в целом она растянулась от горизонта до горизонта. Северный фланг вала был прикрыт огромным лесом, и именно здесь собралась великая орда южан. Тысячи солдат выстроились вдоль возвышенности. Десятки тысяч – под защитой неровных и скользких от дождя склонов. Знамена их висели так же вяло, как знамена легионов, но Роупер сумел разглядеть алербардщиков, лучников, мечников и еще каких-то воинов в посеревших от ненастья доспехах, которые, скорее всего, были тяжелой пехотой. На южном фланге вала угрожающе расположилась огромная масса кавалерии.

Это была первая битва Роупера. Он никогда еще не видел ничего подобного. Ему, разумеется, доводилось слышать грохот битвы издали – звук был такой, словно море билось об окованный железом берег. Он видел отступление невероятно усталых солдат – покрытых грязью и потрепанных. Бодрых и энергичных среди них к тому времени почти не оставалось. Он видел, как лечат раны, наблюдал за тем, как хирурги трепанируют черепа лежащих без сознания людей или извлекают из предплечий стальные обломки сломанных мечей. Отец часто разговаривал о войне со своим наследником – чаще, чем на какие-либо другие темы. Роупер всему учился у него и готовился к этому с шести лет. Вся жизнь до настоящего дня была посвящена подготовке к этой священной битве, и все равно – он оказался не вполне готов к тому, что увидел.

Как следует рассмотрев врагов, Черный Лорд и его наследник пришпорили коней и отъехали в сторону от марширующей колонны. Кинортас щелкнул пальцами, подозвав к себе посыльного.

– Разверни армию в боевой порядок, как можно ближе к воде.

Кинортас быстро, на одном дыхании, распределил легионы по местам, с учетом того, что, по-видимому, вся вражеская кавалерия собралась справа.

– Отсечем их от Домов Орисов и Альба, которые займут левый фланг.

– Слишком много приказов, лорд, – заметил посыльный.

– Перепоручи.

Посыльный подчинился.

– Уворен!

Ехавший верхом командир отделился от колонны и поскакал к Кинортасу.

– Милорд?

Волосы, собранные в длинный хвост и пропущенные сквозь отверстие в задней части шлема, выдавали в нем воина Священной Гвардии. В правую плечевую пластину было инкрустировано серебряное око, глаза гвардейца прикрывал шлем, и, даже остановившись перед своим лордом, он не мог удержаться от лукавой ухмылки.

– Ты знаешь Уворена, Роупер. – Кинортас представил гвардейца сыну.

Конечно, Роупер слышал про Уворена. В Черной Стране не было ни одного мальчика, который бы о нем не знал. Капитан Священной Гвардии… Да любой честолюбивый воин мечтал оказаться на его месте! Назначение на такую должность являлось самым убедительным подтверждением военных способностей. За спиной Уворена висел его знаменитый боевой молот Костолом. Поговаривали, что свой великолепный шипастый Костолом Уворен сковал из мечей четырех сатрианских графов, каждого из которых поймал лично. А при осаде Ланденкистера – величайшего поселения Альбиона, расположенного далеко на юге, – когда казалось, что надежды больше нет, именно его Костолом очистил первый опорный плацдарм на стене. В битве при Ойфервике огромный Костолом плоской своей стороной сломал спину коню короля Оффа, а затем снес королевскую голову вместе с позолоченным шлемом, словно тухлое яйцо.

Да, Роупер слыхал про Уворена. Во время игр в горном интернате далеко на севере Роупер всякий раз выступал в роли Уворена Могучего. Короткая палка, которой он орудовал, всегда символизировала не меч, а молот.

А теперь он молча кивнул капитану, а тот широко улыбнулся ему в ответ.

Конечно, он знает!

– Капитан Священной Гвардии – образец скромности, – саркастически заметил Кинортас. – Присоединяйся к обсуждению, Уворен. Роупер последует за нами.

– Вам понравится, юный лорд, – сказал Уворен, пустив своего коня шагом рядом с конем Роупера и взяв того за плечо. Все, что мог Роупер в этот момент – это только смотреть на гвардейца широко распахнутыми глазами. – Ваш отец умеет общаться с врагами. Обещаю – будет весело.

Они спустились к пойме в сопровождении еще одного гвардейца, державшего в руках белый флаг.

– Неси флаг так, будто для тебя это привычно, Грей, – сказал ему Уворен.

Грей без улыбки посмотрел на капитана, и Уворен расхохотался.

– Расслабься, Грей. И учись понимать шутки.

Роупер взглянул на Кинортаса. Он силился понять, что все это значит, но Черный Лорд не обращал на гвардейцев внимания.

С брызгами они въехали в разлившуюся воду. Глубина здесь была небольшой – примерно по колено коню. По ту сторону поймы с вала спустилась группа всадников, отделилась от армии сатрианцев и поехала им навстречу. На взгляд Роупера, у тех было значительное преимущество в силе. Он, отец, Уворен и Грей – всего их было четверо. В то время как с другой стороны к ним приближались аж тридцать всадников. Отряд возглавляли трое лордов без шлемов, за ними скакали две дюжины рыцарей в блестящих пластинчатых доспехах, с опущенными забралами, на покрытых вышитыми попонами лошадях.

– Это будет твоя первая битва, маленький лорд? – спросил Уворен Роупера.

– Первая, – подтвердил Роупер.

Его никак нельзя было назвать маленьким: ростом он уже был выше многих, но в устах такого могучего воина, как Уворен, определение прозвучало естественно.

– Будет ни на что не похоже. Но только в такой момент понимаешь, для чего ты создан.

– Вам понравился ваш первый раз?

Обычно он не лез за словом в карман, но теперь, обращаясь к Уворену, почему-то стал заикаться.

– О да, – ответил капитан, улыбнувшись. – Это было еще до того, как я стал легионером, но уже тогда я сумел поймать своего первого графа! Побить сатрианцев будет совсем не сложно, ты только взгляни на них!

Они уже почти подъехали к группе всадников.

Роупер впервые созерцал сатрианцев вблизи, и поначалу вид их его потряс: они были как он, только гораздо мельче. Роупер, Грей, Уворен и Кинортас были высокими даже для анакимов – не менее семи футов[1] роста каждый, – и, сидя на лошадях, возвышались над своими врагами словно башни. Оппоненты же выглядели так, будто были уменьшенными копиями людей. Силы уже перестали казаться неравными.

Роуперу стало любопытно, он подъехал поближе и обнаружил еще больше отличий. В мягких и тонких чертах сатрианских лиц было что-то детское. Выразительные глаза настолько ясно демонстрировали все эмоции и особенности характера, что это вызывало даже симпатию. В сравнении с ними непроницаемый лик Кинортаса был словно вырезан из дуба. Эти сатрианские лица напомнили Роуперу что-то домашнее, наподобие собак… Что-то совсем далекое от дикости.

Кинортас поднял руку в приветствии.

– Кто из вас командует?

Несмотря на то что Кинортас неплохо говорил по-саксонски, вопрос он задал на языке анакимов. Рыцари слегка затрепетали, услышав наречие Черной Страны.

– Я командую, – ответил человек в центре, немного коверкая слова того же языка. Он подъехал вплотную к Кинортасу, пытаясь сделать вид, что его совершенно не смущает рост анакима. – А ты, должно быть, Черный Лорд?

Лицо всадника, красное от заметного пристрастия к выпивке, украшала темная борода, а голову – грива вьющихся волос. Пластинчатые доспехи, которые он носил, сияли так ярко, что Роупер мог видеть собственное отражение в нагруднике. Всадник горделиво выпрямился в седле.

– Я – Уиллем, граф Ланденкистерский, и я возглавляю эту армию. – Он кивнул влево. – Это – лорд Цедрик Нортвикский, а это… – Он кивнул вправо. – Белламус.

– Каков твой титул, Белламус? – спросил Кинортас.

Уиллем Ланденкистерский ответил за него.

– Белламус – выскочка, не имеющий титула. Тем не менее он командует нашим правым крылом.

Незнакомые ему анакимские слова граф Уиллем заменял саксонскими, не сомневаясь, что Кинортас поймет его и так.

Кинортаса, казалось, заинтриговало сказанное графом, и Белламус поднял руку в знак приветствия. Он был хорош собой, этот выскочка, и выглядел состоятельно. Темные вьющиеся волосы на висках были тронуты сединой. Он, единственный из присутствующих сатрианцев, носил не пластинчатые доспехи, а короткую куртку из толстой простроченной кожи, а также золотые украшения на шее и запястьях. Высокие сапоги его были высочайшего качества и такими новыми, что наверняка натирали ноги. Под куртку он надел роскошную алую тунику, а в качестве попоны на лошадь была наброшена медвежья шкура. На левой руке отсутствовали два крайних пальца. На фоне лордов в аскетичных доспехах выскочка заметно выделялся.

Черный Лорд перевел взгляд обратно на графа Уиллема.

– Вы вторглись в наши земли, – объявил Кинортас жестко. – Вы пересекли Абус, который годами очерчивал мирную границу. Вы зачинщики войны, грабители и насильники.

Кинортас тронул коня и придвинулся к графу Уиллему вплотную, нависнув над ним. Огромная разница в росте не оставляла графу никаких шансов.

– Уходите немедленно, – произнес Кинортас непреклонно и сурово, – и без грабежей, иначе я спущу на вас Черные Легионы. Если вы вынудите меня задействовать солдат, пощады не ждите. – Он бросил взгляд на вал, поверх голов сатрианских полководцев. – Между прочим, если вы привели такую армию сюда, то вряд ли оставили хоть кого-то для обороны ваших собственных земель. Вы нарушили мир, а это значит, что как только ваша армия будет уничтожена, я тут же пойду к Ланденкистеру и разорю его дотла… – Он подался всем корпусом вперед. – С особой жестокостью.

Уворен громко рассмеялся.

– Конечно, мы могли бы отойти, – ответил граф Уиллем, не отступивший ни на шаг от наседающего на него Кинортаса, – но нам и здесь достаточно уютно. Мы неплохо снабжены припасами, у нас сильная позиция. И единственная причина, по которой ты предлагаешь нам отступить, состоит в том, что ты не хочешь терять своих солдат. Они слишком ценны для тебя, и восстановить легионы будет непросто. Ты не хочешь атаковать нас.

Слегка кося, граф Уиллем пристально смотрел в глаза Кинортасу. Тот молча ждал предложения, которое обязательно должно было последовать.

– Золото, – наконец тихо произнес граф. – За жизни твоих легионеров. Тридцать ящиков золота за потраченное нами время и кроме того – та скудная добыча, которую мы уже выбили из твоих земель на востоке.

Кинортас ничего не ответил. Он просто смотрел на графа Уиллема, не отрывая взгляда. Пауза затягивалась.

Роупер внимательно наблюдал. Тридцать ящиков… такое предложение было абсолютно невыполнимым. Процветание Черной Страны никогда не держалось на золоте. Оно держалось на более твердых металлах, которые сатрианцы обрабатывать не умели. Тридцать ящиков золота взять было неоткуда, и граф Уиллем прекрасно об этом знал. Даже если они обшарят все – от жалких лачуг до самого величественного замка. Требуя такую дань, граф явно провоцировал конфликт, хоть и не без осторожности.

Роуперу стало совершенно ясно: на самом деле граф не хочет, чтобы с его предложением соглашались, но делает вид, что это не так. У сатрианцев был какой-то план, и они уже решили заранее, чем закончатся переговоры. Роупер понял, что граф Уиллем пытается спровоцировать Кинортаса на опрометчивую атаку. На атаку, в ходе которой легионеры будут уничтожены, если попытаются взять штурмом покрытый скользкой грязью вал.

И кого? Самого Кинортаса! Воина мудрее, опытнее и закаленнее в битвах, чем Кинортас, было не сыскать, о чем граф Уиллем, видимо, не догадывался. Глупые невежественные сатрианцы!

– Мы не копим у себя столь бесполезный металл, – произнес наконец Кинортас. – У нас нет тридцати ящиков золота для удовлетворения вашей жадной слабости к бессильным мягким вещам. Но даже если бы они были, они бы вам не достались.

Внезапно Кинортас наклонился вперед, перегнулся через седло, скрипнув кожаной сбруей, и взялся рукой за верх нагрудника графа Уиллема. Лицо графа покраснело еще больше, он отчаянно подал коня назад, пытаясь отодвинуться от Кинортаса, но Черный Лорд держал его крепко. Сатрианец запаниковал, он почувствовал прикосновение руки Кинортаса к своей коже, и на лице его отобразился ужас. От могучей хватки Кинортаса металл смялся со скрежетом, сияющий нагрудник оторвался, и граф Уиллем отскочил назад, словно дощечка, отколовшаяся от вербы. Под доспехом графа обнаружилась кожаная подкладка, насквозь мокрая от пота. Пренебрежительно фыркнув, Кинортас отбросил нагрудник в сторону. Все случилось так быстро, что рыцари, охранявшие графа Уиллема, не успели ничего предпринять, и только смотрели теперь потрясенно. Граф Уиллем дрожал так, будто его ударило молнией.

– Никудышный металл, – произнес Кинортас, усевшись в седле ровно. – А под ним немощный мешок с костями. Ты не сможешь побить мои легионы. Они взрежут твою оборону, как нож ветчину.

Кинортас мрачно улыбнулся графу Уиллему, и тот непроизвольно прикрыл рукой уязвимую грудь, словно опасаясь насилия. Выскочка Белламус смотрел на своего командующего глазами, полными иронии. Очевидно, эти двое не были между собой дружны.

– Даю последний шанс, граф Уиллем, – продолжил Кинортас. – Уходи, или я спускаю легионы.

– Да будет так. Выводи своих чертовых драгоценных солдат! – прокричал граф Уиллем голосом, дрожащим от гнева. – Узри же бесславную гибель в грязи!

Сильно натянув поводья, он заставил коня попятиться, словно был больше не в силах выносить присутствие Кинортаса. Не стронувшись с места, Черный Лорд наблюдал, как колонна поехала прочь. Остался один Белламус, по-прежнему не спускавший с него глаз. Коротышка первым нарушил молчание.

– Я уверен, что тебе, одаренному кость-панцирем, не знакомо то чувство, которое испытал граф Уиллем, когда ты так презрительно сдирал с него защиту. Но обещаю: до того как закончится битва, я заставлю тебя почувствовать то же самое.

Его анакимский был безупречен. Если б не рост, то можно было даже подумать, что он из Хиндранна. Спокойно договорив свои слова, Белламус кивнул четырем анакимам, щелкнул языком, подав команду лошади, развернулся и не спеша поехал к валу, вскинув в знак прощания руку.

– Переговоры всегда заканчиваются вот так? – спросил Роупер.

Они возвращались к своим войскам, все еще собирающимся в пойме.

– Всегда, – подтвердил Кинортас. – Переговоры существуют не для того, чтобы договариваться. Они нужны для устрашения.

Уворен фыркнул.

– Это только твой отец, Роупер, относится к переговорам, как к способу устрашения, – заметил он. – Все остальные искренне считают, что так можно избежать битвы.

Уворен и Грей расхохотались.

– Они не собирались с нами договариваться, – сказал вдруг Роупер.

Кинортас бросил быстрый взгляд в его сторону:

– Почему так думаешь?

– То, как он делал свое предложение… Он же прекрасно знал, что для нас оно невыполнимо. Просто хотел спровоцировать на атаку.

Кинортас глубоко задумался:

– Возможно… Но в таком случае это было самонадеянно.

Роупер ничего не ответил. Выступить против Черных Легионов – разве само по себе не самонадеянно? Но для такой самоуверенности должны быть какие-то основания. И какой-то план… Роупер не знал, что на уме у сатрианцев. Возможно, они уверены в себе благодаря численности. Возможно, они просто самоуверенная раса. Роупер не знал, что думать, поэтому продолжил хранить молчание…

* * *

– …Держись рядом, – сказал Роуперу Кинортас. – Наблюдай за тем, что я делаю. Когда-нибудь ответственность за легионы ляжет на тебя.

Черные Легионы медленно наступали по залитой пойме. Правый фланг, при поддержке почти всей кавалерии, прикрывал Собственный Легион Рамнея – элитные солдаты Черной Страны, чей военный авторитет уступал только Священной Гвардии. Левое крыло замкнул Чернокаменный Легион – закаленные в битвах ветераны, известные своей свирепостью. Многие даже считали, что Черные Камни куда более эффективно взламывают вражеский строй, чем Легион Рамнея. Впрочем, большинство из этих «многих» сами служили в Чернокаменном.

Командующие легионами легаты выехали из строя и остановились впереди своих подразделений, представ перед воинами. Затем подняли руки, и к ним подъехало по паре легионеров. Легионеры облачили командиров в переливающиеся плащи, сшитые из светло-коричневых орлиных перьев, и застегнули на их плечах. Просторные плащи, покрывшие не только самих легатов, но и их лошадей, сверкнули искрами и замерцали, как только те опустили руки. Облаченные в эти священные одеяния, они проехали вдоль фронта каждый своего легиона, держа перед собой ветвь остролиста с закрепленным на конце глазом. Глаз, внимательно разглядывавший строй легионеров, оценивал их мужество в свете предстоящей битвы и сулил благословение достойнейшим.

Пустив коней рысью, Роупер и Кинортас выехали за атакующую линию. Целая толпа посыльных следовала за ними. Кинортас разослал их во всех направлениях с приказом легатам держаться стойко, не нарушать строя и смотреть в оба. Черный Лорд был таким невозмутимым, таким спокойным! Его абсолютная уверенность в себе и вера в легионы расходились от него, как круги по воде от его лошади. Роупер смотрел на отца, изо всех сил стараясь впитать в себя его силу и характер.

И даже когда они достигли тени вала, даже когда стрелы стали плюхаться вокруг них в воду и отскакивать от брони посыльных, Черный Лорд не проявлял ни тени беспокойства.

Сатрианцы, стоявшие на возвышении, монотонно скандировали. Мечи били о щиты, алебарды ударяли друг о друга, воины шумели и выкрикивали оскорбления. Для них анакимы были дьяволами. Демонами. Уродами, чудовищами и губителями.

Они приводили себя в неистовство под бой барабанов и кричали, чтобы унять этот мерзкий, выворачивающий все нутро страх, порождаемый наступающими на них гигантами.

– Смерть им! – заорал какой-то лорд.

– Смерть, смерть, смерть! – проревели его воины.

– Убить! – требовал лорд.

– Убить, убить, убить! – лаяли воины.

– Кричите на них! – бушевал лорд. – Это убийцы из Черной Страны! Кричите на них!

Воины закричали.

– Это падшие ангелы, рухнувшие с небес! Господь требует изгнать демонов с наших земель! Исполните же долг перед Господом!

Стук щитов и пик стал ритмичнее, сатрианцы затопали ногами в такт. Бой могучих барабанов окреп настолько, что по воде, через которую наступали анакимы, покатились волны.

У анакимов были собственные барабаны, но они не вели себя как их враги. Каждый легион отбивал свой ритм. Позади боевых порядков шли барабанщики и, выбивая дробь, гнали воинов вперед. В этом звуке не было сатрианской звериной дикости – одна лишь механическая четкость ритмичной звуковой волны.

Над стройными шеренгами анакимов реял лес из тысяч флагов. Среди них были огромные льняные квадраты, как у сатрианцев, но помимо них – еще и шелковые гобелены со сценами древних битв в строгих анакимских тонах, каждый из которых держали над собой сразу шесть знаменосцев. Рядом возвышались огромные глаза, сплетенные из покрытых листьями ветвей падуба, ивы и ясеня, или огромные растянутые медвежьи шкуры, или шесты с висящими на них рваными волчьими шкурами, трепещущими на ветру. Возле легатов реяли и струились гигантские льняные полотнища с пришитыми к ним орлиными перьями. Но если дело дойдет до того, что даже знаменосцам придется вступать в бой, то все эти знамена, кроме последних, будут брошены на землю.

Наступая, легионеры не кричали. И не потрясали оружием подобно сатрианцам. Они просто пели. Мрачные боевые гимны зловеще гудели, разносясь над боевыми порядками. Нестройный звук постепенно нарастал. Громкость его и сила становились все более мощными. Не привыкшие к такому сатрианцы заволновались. Суровые песнопения необычайно гармонировали с окружающим их диким пейзажем. Пение неслось по залитой пойме, отражаясь от серого клокочущего неба и шелестящего колышущегося леса на флангах. Ветер становился все сильнее, как будто на сатрианцев со всех сторон наступали незримые союзники анакимов, откликнувшиеся на сверхъестественные звуки. Это земля анакимов. Это их Черная Страна, каждый дюйм бесплодной суровой земли которой пугал сатрианцев так же, как эти песни.

На правом фланге сатрианцев Кинортас разглядел выскочку Белламуса, выехавшего перед строем своих людей и что-то им кричавшего. От звуков его голоса люди приосанивались и поднимали оружие повыше.

«Однажды, – взял себе на заметку Кинортас, – я столкнусь с армией, командовать которой будет он».

Но не успел он додумать свою мысль, как правый фланг сатрианцев разрушился. Возможно, Белламус слишком взвинтил своих командиров, и они потеряли контроль. Возможно, он не так хорошо разбирался в военном искусстве, как могло показаться на первый взгляд, и потому решился на неоправданную авантюру перед лицом непоколебимого врага. Как бы то ни было, но сатрианцы хлынули вниз с вала, съезжая по скользкому от жидкой грязи склону, с явным намерением атаковать Чернокаменный Легион. Безумная попытка! Они сами сломали свой строй и потеряли то единственное преимущество, которое у них еще оставалось – защитный вал. Тысячи солдат побежали вперед, яростно крича что-то про анакимскую кровь.

Кинортас даже не ожидал, что будет так легко. В открытом бою дезорганизованную толпу сатрианцев перемолоть будет несложно.

– Чернокаменный – вперед!

Трубач, стоявший позади, издал три пронзительные ноты, означавшие приказ Черным Камням перейти к атаке. Те не стали медлить ни секунды.

Однажды, лет десять тому назад, Кинортасу показали механические часы. Посол с южных земель, удерживаемых анакимами, добился аудиенции, во время которой предложил альянс, в котором их страна исполнила бы роль наковальни для молота Черной Страны. Речь шла о центрально-эребосских территориях сатрианцев. В рамках этого альянса они должны были заключить тайное торговое соглашение – выгодное, как утверждал посол, для обеих сторон. Для убедительности он привез в Черную Страну образцы товаров, которые могли бы наводнить ее рынки: великолепный корпус судна из темного дерева – по словам посла, у них строили лучшие во всем мире корабли; невесомые тюки с гагачьим пухом; винно-алый хрусталь, представлявший огромную ценность для Черной Страны, поскольку из него можно было извлечь редкий металл. А еще механические часы – Кинортас увидел их впервые в жизни. В Черной Стране продолжительность часа менялась ежедневно в течение года и оценивалась по взаимному движению солнца и луны. Если требовалось отмерить более короткий период, то использовались часы водяные. В механическом хранителе времени нужды никогда не возникало, и Кинортаса даже заворожил сей загадочный предмет.

Под внешним скелетом кипела жизнь. Это была наполовину машина, наполовину живой организм. Роль сердца исполняла маленькая пружинка. Идеально напряженная, она приводила в движение крохотные, сцепленные зубчиками рабочие колеса. Вместе они работали безупречно. Часы непрерывно тикали и щелкали, двенадцать раз в день издавая колокольный звон, обозначающий конец часа. Безусловно, пользы от таких часов нет никакой, лишь бестолковая трата ценной стали, но Кинортас был уверен, что за подобными механизмами – будущее. Однажды благодаря этому искусству создадут корабль, который будет управляться сам собой, или машину для сбора урожаев, которая сможет выкосить целое поле, если дать ей ход…

Теперь его легионы напомнили ему такой механизм. Апофеоз безупречной скоординированности. Солдаты Чернокаменного Легиона извлекли пять тысяч мечей из ножен единым движением и двинулись вперед десятью волнами – по пятьсот легионеров в каждой. Они были воплощением воли Кинортаса – его собственной машиной для сбора урожаев, которую он только что привел в действие. Две противоборствующие армии – одна спокойная и сосредоточенная, другая бешеная и беспорядочная – двигались сквозь паводковые воды навстречу друг другу. Уже скоро состоится резня…

И вдруг механизм сломался…

Черные Камни начали оступаться и падать. Легионеры стали валиться целыми группами – все чаще и чаще, пока вся передняя линия в полном составе не ушла под воду, крича от боли. Следующие за ними солдаты наткнулись на то же гибельное ошеломляющее препятствие и так же погрузились в воду. Пришпорив коня, Кинортас помчался на левый фланг, желая понять, что происходит. Почему солдаты падают? Почему перестали держаться на ногах? Черные Камни угодили в ловушку – вода под ними становилась красной от крови. Под паводковыми водами скрывались капканы сатрианцев.

Чернокаменный Легион встал как вкопанный. Как только кто-нибудь из воинов делал попытку пройти дальше, он спотыкался и падал. Сатрианцы на валу насмехались и улюлюкали, а их атакующий отряд, который только что казался дезорганизованным, вдруг остановился, не дойдя до гибнущих Черных Камней семидесяти ярдов,[2] и обернулся лучниками с длинными луками. Доспехи на них и оружие были настолько легкими, что устоять против легионеров в открытом бою у них не было бы ни единого шанса. Они сыграли роль приманки для Черных Камней и только теперь явили свою настоящую силу – изогнутые тисовые луки. Лучники вынули их из колчанов, натянули тетивы, и на легионеров обрушился дождь из смертоносных стрел. Оперенные стрелы издавали такой свист, будто все небо наполнилось машущими крыльями скворцами. На такой близкой дистанции снабженные железными наконечниками стрелы легко пронзали даже жесткие панцирные доспехи анакимов. Легионеры, лишенные возможности идти дальше, ложились в воду в надежде избежать урона, причиняемого этим жутким роем. Полностью увязнув в грязи, они обреченно съеживались. Прямо на глазах Кинортаса погибал один из лучших его легионов. И виной всему стал этот сатрианский выскочка – Белламус. Левый фланг анакимов перестанет существовать еще до того, как они смогут уничтожить хотя бы одного сатрианца.

– Роупер, за мной! – крикнул Черный Лорд.

Он поскакал к Чернокаменному, велев трубачам трубить сигнал к остановке. Передний край анакимов топтался на месте, поскольку не мог обойти увязший Чернокаменный Легион, не подставившись под удар. Но в то же время он оставался уязвимым перед лучниками, стрелявшими навесом с вала. Несмотря на то что их стрелы летели издали, не нанося особого урона, они действовали на строй анакимов парализующе.

Роупер и Кинортас спешили прямо к Черным Камням. Прежде всего Кинортас хотел разобраться в ситуации, чтобы найти решение… хоть какое-нибудь решение. Черный Лорд, обычно такой спокойный и уверенный в себе, на этот раз растерялся. Он беспокоился о своем легионе и не мог понять, как так получилось, что битва вышла из-под контроля, не успев начаться. Теперь он скакал прямо навстречу опасности, судорожно ища выход.

И вдруг Черного Лорда и Роупера накрыла туча стрел.

Они застучали по панцирным доспехам с почти колокольным звоном. Силы удара хватило, чтобы выбить Черного Лорда из седла и оглушить его наследника. Нога Кинортаса запуталась в стремени. Испуганный жеребец рванул с места и поскакал вперед, волоча своего хозяина прямо к переднему краю сатрианцев.

Потрясенный Роупер, с торчащей из-под ключицы стрелой, пришпорил коня и помчался вслед за отцом. Кинортас не подавал признаков жизни, его тело безвольно волочилось по воде, оставляя за собой змеящийся кровавый след. Роупер бил коня так сильно, что вскоре с боков животного потекла кровь, которая, смешиваясь с его собственной, капала со стремен. Стрелы чавкали вокруг, влетая в воду, некоторые со звоном отскакивали от доспехов, но он, глядя как отец удаляется от него все дальше и дальше, не обращал на них внимания.

Навстречу ему хлынула толпа опьяненных кровью сатрианцев. Роупер впервые вынул меч и свирепо им рубанул. Раздался звон металла о металл, Роупер ощутил в руке боль от удара. Он стал рубить еще и еще, не спуская глаз с тела отца, оказавшегося в самой гуще врагов. Сатрианцы, вынувшие страшные ножи и сгрудившиеся вокруг тела, уже спорили о том, кому достанется главный приз – павший король.

Черный Лорд погиб, и вскоре здесь же умрет его сын.

Изрыгая грязные проклятия, Роупер попытался проехать сквозь толпу сатрианцев, отрезавших его от отца. Чья-то рука схватила его за ногу, и он почувствовал, что его стаскивают с седла. Упав с коня, он на секунду потерял зрение и слух, погрузившись с головой в воду. Ужасная колющая боль пронзила бедро, и Роупер понял, что его ранили. Паника придала ему сил, и, рванувшись изо всех сил, он вынырнул на поверхность. Выдернув руку из воды, он увидел, что меч все еще с ним. Удар вражеского копья пригвоздил его к земле, но, по крайней мере, он мог еще махать оружием, пытаясь достать окружавших его сатрианцев и из последних сил отбивая атаки. Один из ударов попал ему в голову, распоров кожу до кости. Пока в ушах звенело, а глаза застило белым туманом, он пропустил второй удар, направленный прямо в грудь. Пробив дыру в кость-панцире, копье едва не проникло в тело.

Поняв, что долго ему не продержаться, Роупер издал дикий крик, полный боли и отчаяния, и вспорол мечом воздух в попытке достать хоть кого-нибудь. Он был совершенно один в этих водах, которые постепенно окрашивались в розовый цвет от вытекавшей из него крови. Он практически не видел неба: почти со всех сторон на него наседали сатрианцы. Больше Роупер не кричал, им полностью завладел всепоглощающий инстинкт, заставлявший делать все, чтобы прожить хотя бы на несколько секунд дольше.

Невероятное чувство свободы охватило его. Неуверенность в себе куда-то пропала, разум полностью очистился для последнего великого рывка. Зрение исказилось, глаза стали видеть не так, как обычно. Теперь он смотрел будто из туннеля и реагировал только на движения. Больше он ни о чем не думал и ничего не контролировал, раскрыв себя до самого дна. Он превратился в загнанного в угол дикого кота. У него больше не было ничего, кроме бешено работающих легких и яростно машущего меча. Темные фигуры все плотнее окружали его пригвожденное к земле тело.

И вдруг в сплошной стене окружающих врагов образовалась брешь. Серый небесный свет внезапно пролился на Роупера.

Мертвый сатрианец рухнул рядом с ним в воду, обдав кровью, и тут же раздался тревожный крик. Неведомая сила отбросила еще двоих сатрианцев, и в образовавшийся в живой стене пролом вступила гигантская тень. Тень размахнулась огромным сияющим мечом, и, с искрами выбив оружие из рук пытавшегося защититься от него сатрианца, снесла ему сразу полголовы. Верхушка черепа отскочила словно долька от яблока, и сатрианец рухнул как подкошенный. Остальные побежали в панике, подняв тучу брызг.

Сильная рука схватила Роупера за воротник и подняла вверх. Копье вновь прошло сквозь раненое бедро и Роупер заорал от боли, но его спаситель, не обращая на это внимания, тут же потащил его прочь. От болевого шока Роупер чуть было не выронил меч, но заставил себя сжать пальцы на рукояти.

– Там мой лорд-отец! – закричал он что есть мочи, почувствовав, что его тащат. – Черный Лорд! Он там! Забери его!

Роупера подхватили другие руки, и он увидел множество анакимов, хлынувших в сторону сатрианцев. Это оказалась Священная Гвардия – лучшие воины в мире. Они пришли сюда, полные благородной решимости сберечь ту кровь, которая вытекала сейчас из жил Роупера.

Впрочем, сострадания в них было не больше, чем в сатрианцах. Игнорируя все протесты Роупера, его оттаскивали подальше от первой линии, в то время как впереди разворачивался жестокий бой. Пришлось смириться. В конце концов его отнесли на сорок ярдов[3] в тыл и положили в воду – почти теряющего сознание от потери крови. Глаза его сфокусировались на воине, который первым поднял его за ворот и тем самым спас от верной смерти. Это был солдат Чернокаменного Легиона, чьего имени Роупер не знал. Он спросил, как того зовут.

– Хелмиц, милорд, – ответил легионер.

Слово «лорд» немного покоробило Роупера – трудно сказать почему.

– Ты станешь гвардейцем, Хелмиц.

Хелмиц застыл в немом изумлении. Увидев странное выражение его лица, Роупер понял, что сказал что-то лишнее. Наверное, легионер был молод, но из-за сплошных шрамов понять это было трудно. Одна щека была настолько изрезана в лоскуты, что сквозь старые раны можно было увидеть внутреннюю сторону рта. Хелмиц держался с уверенным достоинством ветерана, ничем не выказывая усталости. Впрочем, не выглядел он усталым и тогда, когда спасал Роупера.

– Милорд?..

Ну вот, опять его назвали лордом…

Вокруг Роупера, словно возле потерявшегося, но вновь найденного барашка, постепенно собирались люди. Было видно, что они желают, но не решаются с ним заговорить. На Роупера уже начинало давить смутное чувство ответственности.

– Коня! – прошептал он.

Возможно, ситуация прояснится, если он сядет в седло. К нему подвели коня, но из-за раненой ноги он не смог на него самостоятельно влезть. Снова помог Хелмиц.

– Благодарю, – проговорил Роупер и поехал туда, где Священная Гвардия превращала паводковые воды в пузырящуюся красную жижу.

В самой гуще сражения бился Уворен с Костоломом в руках. Роупер увидел, как Уворен широко размахнулся, описал широкую дугу над головой и обрушил молот на сатрианца, снеся его немощную защиту и свалив с ног. Прочие воины Священной Гвардии перемалывали слабозащищенный отряд лучников, не успевший отойти, но, если не обращать внимания на эту маленькую победу, в целом армия анакимов терпела страшный разгром. Чернокаменный Легион, казалось, уже полностью скрылся под водой, в то время как стрелы продолжали сыпаться на него дождем. Дела в остальной части армии обстояли немногим лучше. Так и не сдвинувшиеся с места солдаты, не имея щитов для защиты сверху, все больше страдали от непрерывно летящих с вала стрел. Несмотря на то что костяные и железные доспехи значительно снижали производимый стрелами урон, боевой дух легионов стал падать. А это уже могло привести к катастрофе. Впрочем, сатрианцы даже и не думали наступать, предоставив возможность стрелам довершить их работу.

– Лорд? – услышал Роупер голос за спиной.

Он повернулся и увидел шестерых конных посыльных, смотревших на него в ожидании приказов. Роупер кивнул и снова посмотрел в сторону битвы.

«Боже Всемогущий, и что теперь?»

Казалось, выхода не было. Левое крыло продвинуться не может – мешают расставленные в воде капканы. Но есть ли смысл гнать в наступление всю остальную армию? Роупер даже не был уверен, смогут ли они успешно подняться на скользкий вал. Будет много потерь – это совершенно точно. Более того, левое крыло, скорее всего, подвергнется фланговой атаке.

«Но какой у него есть выбор? Может, пора отступать?»

Роупер задумался так, что почти перестал дышать. Или, может, его дыхание просто потеряло силу?

– Лорд? – услышал он более настойчивый голос.

Роупер колебался. С его губ почти готовы были сорваться несколько слов, но он все еще не решался их произнести.

«И что теперь? Всемогущий, помоги!.. Что же теперь делать?»

– Милорд!

«Береги легионы, Роупер».

– Мы отступаем, – произнес Роупер так, словно задал вопрос. – Отступаем! – повторил он, невольно дрогнув голосом от волнения. – Кавалерия нас прикроет. – Он чуть было не добавил «наверное…».

Посыльные уставились на него, не веря своим ушам.

– Лорд? – спросил один из них в смятении. – Но ведь это…

– Отступаем! – перебил его Роупер. – Отступаем! – Мысль бешено заработала. – Пусть кавалерия держится подальше от того места, где застрял Чернокаменный.

Один из посыльных кивнул и, развернув коня, помчался передавать трубачу команду. Остальные последовали его примеру, и трубы заиграли сигнал. Легионы пришли в движение.

«Нас спасет только железная дисциплина», – думал Роупер, глядя на разворачивающиеся легионы. Солдаты замаршировали прочь, не отвлекаясь на все еще падающие между ними стрелы. Как только сатрианцы поняли, что военные силы Черной Страны начали отступление, с вала немедленно раздались веселые крики и насмешки. Не сразу Роупер расслышал нарастающий густой гул, поначалу показавшийся ему далеким громом. Но потом он понял, что это сатрианцы спустили свою собственную кавалерию вслед отступающим легионам.

Рядом с Роупером, откуда ни возьмись, возник Уворен. Не слезая с седла, он трубным лающим голосом, ругаясь на чем свет, стал выкрикивать приказы посыльным, в результате чего те помчались по полю боя во все стороны. Анакимская кавалерия поскакала вперед, чтобы прикрыть собой отступление легионов.

– У тебя стрела в плече, Роупер, – заметил Уворен.

Боже Всемогущий!

Роупера слегка качнуло в седле. Уворен пристально посмотрел на него, почти завороженно.

По ту сторону поймы, за ошеломленным и поредевшим наполовину Чернокаменным Легионом, начинавшим выходить из битвы, Роупер заметил знакомый блеск стали. Граф Уиллем сидел на коне в окружении охранявших его рыцарей с новой броней на груди – не менее великолепной, чем та, которую сорвал с него Кинортас. Он находился среди лучников, продолжавших осыпать Чернокаменный Легион стрелами, и жестами отдавал приказы трубачам, отвечавшим за сатрианскую кавалерию. Белламуса нигде не было видно. Судя по всему, граф Уиллем взял на себя ответственность за эту часть поля боя.

Вдруг откуда-то справа раздался крик. Роупер повернулся и увидел, что через паводковые воды мчится стрелой какой-то воин. Отсюда он выглядел как одинокое стремительно несущееся темное пятно. Будучи совершенно один, воин кинулся на боевые порядки сатрианцев и, непредсказуемо двигаясь, сумел прорваться за первую линию обороны. Ближайшие к нему сатрианцы пытались его задержать, но тщетно – все их удары рассекали лишь воздух, в то время как анакимский воин, как нож сквозь масло, проникал все дальше и дальше в неплотные ряды. Роупер открыл рот от удивления – воин бежал прямо к графу Уиллему. Это был Священный Гвардеец, с волосами, собранными в исключительно длинный хвост. Совсем один, без посторонней помощи он собирался достать сатрианского главнокомандующего. Оставляя за спиной обрызганных и сбитых с толку сатрианцев, он неуклонно прорывался сквозь шеренги врагов по направлению к открытым водам позади них.

Уворен смотрел в ту же сторону.

– Расчистить путь для ликтора!

Священная Гвардия подчинилась и, повторно выдвинувшись вперед, вбила клин в сатрианскую линию. Безымянному воину, подобравшемуся уже совсем близко к графу Уиллему, требовалось готовить дорогу к возвращению.

Телохранители графа заметили дерзкого гвардейца. Полдюжины закованных в латы рыцарей опустили копья, изготовившись к атаке. Гвардеец изменил направление движения, выскочил за пределы вражеского строя и вынул меч. Все, что случилось дальше, произошло очень быстро. Воин, огромный по сравнению с сатрианскими всадниками, отбил в сторону пару нацеленных на него копий и железным вихрем проскользнул между рыцарями. Между ним и графом Уиллемом не осталось более никого. Запоздало увидев опасность, граф в последней отчаянной попытке пришпорил коня.

Но было уже слишком поздно. Гвардеец оказался рядом с его конем. Он сделал пару быстрых шагов, схватил графа Уиллема за ногу и, вытянув из седла, бросил в воду. Клинок взмыл вверх и опустился вниз, затем еще раз. Гвардеец выпрямился, что-то поднял из воды и развернул так, чтобы было видно сразу обеим армиям – и сатрианцам, и анакимам.

Это была голова графа Уиллема.

Длинные волосы графа были зажаты в огромной руке гвардейца, с бороды и шеи текла кровь вперемешку с водой. Гвардеец пренебрежительно отшвырнул голову в сторону и приготовился встретить рыцарей, которые, уже развернувшись, скакали прямо на него. За массой коней Роупер потерял гвардейца из виду.

Кто-то легко хлопнул Роупера по затылку. Он обернулся и увидел, что Уворен разворачивает коня.

– Уходим, – бросил капитан через плечо. – Прайс подарил нам немного времени. Пора отходить.

Прайс? Роупер снова взглянул туда, где только что был убит граф Уиллем, и не поверил своим глазам. Гвардеец появился вновь. Рядом с ним барахтались в воде и жалобно ржали две лошади. Еще одна стояла без седока. Остальные рыцари больше не атаковали, опасаясь приближаться к гвардейцу.

Прайс побежал снова. Священная Гвардия раскрыла для него коридор в боевых порядках сатрианцев и удерживала до тех пор, пока одинокий герой не оказался в полной безопасности.

Вот это все и есть война.

Черные Легионы стали организованно отступать. Они маршировали, выстроившись в колонны – с командирами во главе, недоуменно поглядывающими в сторону Всемогущего Ока Священной Гвардии, возле которого, как они знали, находится их главнокомандующий. Тысячи анакимов остались лежать в воде, с торчащими из тел стрелами, придавленные собственной броней. Только Священной Гвардии удалось пролить сегодня кровь сатрианцев и то лишь потому, что они были вынуждены выдвинуться вперед для спасения Роупера. Трубы ревели над полем боя, собирая армию анакимов воедино. Кавалерия сатрианцев следовала по пятам, выискивая возможность для атаки, но не могла подобраться ближе из-за кавалерии анакимов, слаженно прикрывавшей общий отход.

Затопленная пойма стала напоминать преисподнюю. Сотни тяжелораненых легионеров Чернокаменного Легиона полуползли-полуплыли вслед за отступающими солдатами. Остальные воины уже не придерживались никакого строя. Они как можно скорее шагали вброд через паводковые воды, стараясь отойти подальше от вала, с которого уже начала спускаться сатрианская пехота.

Сатрианцы перешли в наступление.

Глава 2

Хиндранн

В Черной Стране всегда существовал один островок спокойствия. Безотносительно к тому, какая в тот момент свирепствовала война, великая крепость на границе, Хиндранн, всегда была великолепно защищена. Построенная более тринадцати сотен лет назад одним из предков Роупера, крепость была похожа на улей, выложенный из черного гранита, свинца и кремня. Ее присутствие – темное и недружелюбное, если смотреть со стороны Сатдола (заселенных сатрианцами земель, простиравшихся южнее реки Абус) – было одной из причин того, что на протяжении сотен лет граница оставалась практически неизменной. И именно сюда, на ее широкие мощеные улицы, заходили легионы, возвращавшиеся с военных кампаний.

Традиция предписывала встречать легионы женщинам и детям крепости. Толпы людей высыпали в этот момент на улицы, бросая под ноги легионерам букеты из трав. Горький запах раздавливаемых сапогами веток розмарина, мелиссы и окопника создавал настроение праздника и сулил облегчение: это значило, что воины вернулись домой, в очередной раз одержав блистательную победу. К этому времени в Хиндранне уже знали, кто именно проявил в битве особое бесстрашие или умение, и толпа выкрикивала их имена. Маленькие мальчики высматривали в строю этих блистательных воинов и представляли, как они сами однажды наденут доспехи Черной Страны и наступит их черед идти по этим улицам.

Первой через Великие Врата обычно входила Священная Гвардия. Воины всегда маршировали в ногу, продвигаясь по мощеной улице. Толпа по обыкновению шумела по обеим сторонам, оставляя для легионеров лишь небольшой проход. Люди высовывались из окон, бросали под ноги легионерам свои травы, в то время как воины принимали суровый и величественный вид, изо всех сил стараясь не улыбаться. Однажды Роупер был здесь, в точно такой же толпе, приветствующей легионы. Тогда он даже не представлял себе, что когда-нибудь займет место отца и проедет на великолепном белом коне во главе колонны, да еще и в доспехах гвардейца. Черные Лорды менялись редко, но они все-таки рождались лордами, в отличие от воинов Священной Гвардии, которые выковывали себя самостоятельно, своими собственными заслугами. Что могло быть величественней? Разве только тот факт, что Черные Легионы уже много десятилетий ни разу не проигрывали в битвах.

Народ не привык к поражениям.

Поэтому, когда до крепости стали доходить первые слухи о том, что легионы побиты, что они возвращаются домой, поджав хвосты, и что великий Черный Лорд Кинортас, посвятивший сорок лет жизни преданной службе, пал в бою, первой реакцией стало недоверие. Было просто немыслимо, чтобы легионы сдались так легко. Рассказы о том, что десятки тысяч сатрианцев вторглись в Черную Страну, казались преувеличением. И только когда в крепость стали прибывать первые беженцы, когда они подтвердили, что за ними следом идут вооруженные вражеские мародеры, недоверие сменилось гневом. Беженцы рассказывали, что армия даже не попыталась сразиться с сатрианцами, что легионы просто развернулись и ушли подальше от хорошо укрепленной позиции врагов и от их многочисленных разящих стрел. Это даже нельзя было назвать отступлением – это было просто унижение. Было ясно, что Роупер оказался не готов справиться с первым, обрушившимся на него суровым испытанием. Приняв на себя командование, он запаниковал и настоял на немедленном отступлении. Хуже того – он даже не попытался отбить тело отца, оставив его на поругание сатрианцам.

* * *

На протяжении всего безрадостного возвращения в Хиндранн Роупер не понимал, кто именно командует армией. Но точно это был не он. Никто не обращался к нему за приказами, а сам Роупер не знал, что и кому поручить. Более того – в походе его игнорировали все, за исключением всего двух человек. Первым был хирург, который молча вынул из его плеча стрелу и остановил кровотечение. Роупер сжал зубы, когда наконечник вышел из плоти, и не успел сделать двух глубоких вдохов, как хирург прижал к его ране горящую головню. И хотя он не издал ни звука, от шипения и запаха жареного мяса стало дурно. В глазах потемнело, он с трудом удержался, чтобы не упасть. Когда все закончилось, Роупер не сразу понял, в сознании он еще или нет.

Тогда же к нему зашел и второй посетитель: Уворен. Он молча остановился у входа и вновь завороженно посмотрел на раны стиснувшего зубы Роупера, несмотря на то что наверняка видел подобное уже много раз. Затем плутовато улыбнулся:

– Что, не дают тебе покоя, лорд?

Опять «лорд»…

– Никогда еще не видел, чтобы командующий армией мчался на врагов быстрее своих солдат.

Роупер взглянул на Уворена угрюмо:

– Недостаточно быстро…

Уворен покачал головой:

– У тебя бы не получилось спасти его, лорд. Он был уже мертв. Попытка была смелой, но не умной. Но что касается отступлений… впредь надо быть с этим осторожнее. Хиндранн отнесется к этому плохо. Тем не менее завтра, когда мы войдем в крепость, ты должен ехать во главе колонны.

– Должен?

– Это совет. Твои подданные должны твердо усвоить, что отныне армией командуешь ты.

Роупер кивнул:

– Понимаю…

Уворен бросил взгляд вниз – на потрепанные пластинчатые доспехи Роупера, прислоненные к сумке с хирургическими инструментами. В нагруднике зияла изрядная дыра, пробитая сильным ударом. Поврежденный доспех оставался на Роупере все то время, пока он боролся за жизнь в затопленной пойме.

– Кроме того, тебе надо найти новые доспехи. Черный Лорд должен казаться непобедимым. Ты же не хочешь, чтобы тебя приняли за крысу из канавы?

Роупер опять кивнул. Уворен еще раз внимательно посмотрел на него, прежде чем уйти. На губах его играла странная улыбка.

Роупер сделал все, как ему посоветовали, – надел новые доспехи и занял место во главе колонны сразу же, как только на горизонте показались очертания крепости. Когда он проезжал мимо, легионеры смотрели на него с осуждением, но никто ничего не сказал. Роупер ехал все на той же чужой лошади, которую был вынужден взять на поле боя, и избегал смотреть в сторону солдат.

Когда они подошли к Великим Вратам, никаких приветственных криков не последовало – только глухой стук отодвигаемой запорной перекладины. Время было позднее – опускались сапфирового оттенка сумерки. Над головой уже зажглись первые звезды. Дождь прекратился, но в воздухе еще чувствовалась влага, от которой становилось зябко. Роупер въехал в ворота вместе с первыми шеренгами легионеров и увидел, что улицы, как всегда, были полны женщин и детей. Только в этот раз они не держали букеты из трав.

Роупер выпрямил спину и направил взгляд прямо перед собой. Теперь важно оставаться спокойным. Дом никогда еще не казался таким чужим. Если раньше здесь раздавались одобрительно-восторженные крики, то теперь толпа стояла удивительно тихо. Теперь, проезжая мимо, Роупер замечал лишь движения глаз. Сотни пар глаз смотрели на него не отрываясь. Роуперу вдруг стало стыдно за свои новенькие блестящие доспехи и за вызывающе-непристойный цокот подков по мостовой. Молчание затягивалось.

Тишина ничем не нарушалась.

Роупер понял, что гвардейцы, идущие позади, изо всех сил стараются не топать. Эти героические воины даже прижимали детали амуниции к телу, чтобы издавать как можно меньше звуков. Вдруг из толпы кто-то протяжно свистнул и был немедленно поддержан теми, кто стоял рядом. Свист перескочил через пустынный центр улицы и обрушился, как водопад, с обеих сторон. Роупер стал задыхаться, слушая, как растет и растет этот свист, будто именно эта закованная в броню колонна легионеров, словно выползшая из-под земли змея, и стала той самой Катастрофой, перевернувшей мир. Стоило прорваться свисту, как толпа загикала и заулюлюкала, выражая негодование по отношению к красным от стыда легионерам, вступающим в Хиндранн. Какая-то девушка громко крикнула, что легионерам стоило бы отдать свое оружие женщинам – уж они-то проявили бы больше достоинства, чем их мужчины. Толпа засмеялась и принялась зло шутить.

В полном одиночестве Роупер ехал впереди, ощущая со всех сторон презрение к себе, а еще более – ненависть легионеров, глядящих ему в спину. Он будет проклят всеми. Еще никогда легионы не подвергались такому унижению, и всему виной был он. И это стало еще не самым страшным свалившимся на него открытием. Кое-что гораздо худшее занимало в этот момент его мысли. Совершенно случайно, без всякого участия или ожидания с его стороны, Роупер приобрел ужасного врага.

* * *

Роупер сидел один у дальнего конца огромного стола, стоявшего в Государственной Палате. Стол был сделан из огромных дубовых досок. Теперь такие гигантские деревья уже не росли. Кинортас рассказывал Роуперу, что эту древесину извлекли из булькающих болот юга, в которых до сих пор сохранялись поваленные деревья, некогда росшие по всему Альбиону. Ныне дубовый стол господствовал в большом зале с гранитными стенами, пол которого покрывали медвежьи шкуры. Зал был всегда хорошо освещен, и даже в этот час здесь горели четыре десятка масляных ламп. Языки пламени лизали суровые тяжелые камни камина, пробитого в одной из стен.

Роупер много раз бывал в этом зале. Он сидел рядом с отцом в то время, когда Кинортас проводил переговоры, разрабатывал планы военных кампаний или даже разбирал судебные дела.

Для чего он теперь находится здесь, Роупер не знал.

Посыльный – один из юных воинов, явно мечтавший когда-нибудь занять место в высшем командовании, – пришел в покои Роупера и сообщил, что тот должен встретиться здесь с Увореном при первой же возможности. Роупер прихромал как можно скорее – как ни трудно это было при его раненой ноге. Он ожидал увидеть здесь военный совет, собравшийся в полном составе, воинственных легатов, обсуждавших вопрос о том, как преградить путь сатрианской орде, наводнившей Черную Страну, посыльных, спешащих по коридорам с приказом о начале общенародной подготовки к ответному удару…

Но зал оказался абсолютно пуст.

Роупер сел сначала на свое обычное место – по правую руку от отца. Но, подумав, передвинулся левее – ведь теперь он по праву должен занимать Каменный Трон.

Роупер просидел так час. За это время в зале появился только один человек – какой-то угрюмый легионер, добавивший масла в лампы и подрезавший фитили. Легионер сделал вид, что не узнал Роупера, а Роупер не нашелся, что ему сказать. Сидя в тишине на Каменном Троне, Роупер чувствовал себя глупо. И даже еще более глупо, когда легионер покинул наконец Палату и он снова остался один.

Роупера терзали мысли о том открытии, которое он сделал, когда вступал в ворота Хиндранна, и теперь, сидя здесь в одиночестве в ожидании Уворена, он все более и более погружался в отчаяние.

Капитан Гвардии прибыл через полтора часа. Он широко распахнул двери и, сопровождаемый десятью спутниками, прошел прямо в конец стола – туда, где сидел Роупер. По гербам, которые они носили, Роупер определил четырех гвардейцев Священной Гвардии, двух солдат Легиона Рамнея и двух легатов. Вместе с ними пришли два человека в вышитых мантиях – Советник и Трибун. Последний гвардеец, обладатель исключительно длинного хвоста из черных волос, развернул свое кресло боком, всем видом показывая, что у него нет времени рассиживаться. В то время как все остальные выглядели поглощенными заботами, этот человек, казалось, просто чего-то ждал.

Уворен не поприветствал Роупера. Более того, он даже не обратил на него никакого внимания.

– Нам необходимо разработать план, – сказал он всем присутствующим.

– И причем быстро, – согласился человек с длинным хвостом. – Джокул велел подойти сразу, как только появится возможность, и в итоге продержал меня больше двух часов. Не хотелось бы провести остаток ночи в обсуждениях.

Уворен улыбнулся:

– Два часа с Джокулом? Да даже от часа с ним можно сдохнуть.

Человек с хвостом кивнул:

– Я уже мечтал об этом.

Спустя короткую паузу собравшиеся за столом разразились смехом.

– Каждый раз, как я его вижу, он становится все более тощим, – заметил один из гвардейцев.

– Он уже такой худой, что, когда выходит на улицу, над ним начинают кружить грифы, – добавил Уворен.

Все снова рассмеялись. Роупер также хохотнул, но тут же осекся под пристальным взглядом Уворена. На губах капитана заиграла знакомая улыбка.

– Не тебе насмехаться над Джокулом, Роупер.

Роупер. Уже не лорд.

– Он служит народу много лет. Кроме того, тебе не следовало садиться на Каменный Трон. Это место должно было оставаться пустым в течение как минимум трех дней после смерти Черного Лорда. В знак уважения.

Уворен показал на одно из кресел в дальнем конце стола.

В первые секунды Роупер не пошевелился. Он не верил Уворену и упрямо смотрел на него, не отводя глаз. Затем почувствовал на себе взгляды всех присутствующих и понял, что в этом поединке воль ему не победить. Что ж, значит, еще одно отступление. Роупер встал и пересел в дальний конец стола. Человек с хвостом безразлично взглянул на него.

– Как тебя зовут, гвардеец? – спросил его Роупер, попытавшись проявить инициативу.

– Ликтор, – ответил тот.

– Это титул, – заметил Роупер.

– Да, это мой титул.

«А мой титул – лорд», – подумал про себя Роупер, но ничего не сказал.

Он не знал этого человека в лицо, но ему была хорошо знакома его репутация. Ликтор отвечает за дисциплину в легионе. Он должен быть полностью уверен в том, что солдаты сделают все, что им прикажут. Он может забивать своих подчиненных до смерти, если пожелает, в то время как они не имеют права поднимать на него руку. Это наиболее влиятельная должность, которой удостаиваются только люди абсолютно бесстрашные и уверенные в себе. Должность ликтора подходила этому человеку, как никому другому, – ведь именно он убил графа Уиллема.

Роупер знал имя этого славного человека. Это был известный спринтер Прайс Рубенсон, дважды награжденный за отвагу. Будучи почти таким же знаменитым, как Уворен, Прайс Рубенсон был также известен всей Черной Стране как лучший из когда-либо рожденных в ней атлетов, что делало его в глазах молодых женщин не меньшим героем, чем военные подвиги в глазах мужчин.

В последующие несколько часов Роупер узнал намного больше.

Легат Чернокаменного Легиона рассказал о том, что скрывалось под паводковыми водами.

– Хитрые сволочи. Там был «чеснок». Я уже сталкивался с подобным в Самнии – железные колючки, которые, как ни бросай, всегда торчат одним зазубренным острием вверх. Они густо раскидали их прямо перед моими легионерами и приманили нас фальшивой атакой, да так, чтобы мы обязательно на них напоролись. – Легат покачал головой. – Стоит признать, это было умно. И очень хладнокровно – момент был выбран как нельзя удачно. Я уже начинаю жалеть о том, что ты убил графа Уиллема, Прайс. Это только ускорит восхождение Белламуса. В его лице мы приобрели достойного врага.

– А мне совсем не жаль, – ответил Уворен. – Ведь только имеющиеся разногласия между Белламусом и лордом Нортвикским не превратили наше отступление в полный разгром.

Он бросил на Роупера осуждающий взгляд.

– Я приказал кавалерии держаться подальше от Чернокаменного, – выпалил Роупер.

Над столом повисло гнетущее молчание.

– Лучше помолчи, Роупер, – произнес наконец Уворен. – Ты не понимаешь, о чем говоришь. Твой отец был признанным лидером. С ограниченной властью, но признанным всеми. А ты, собственно, кто такой?

Все, кроме Прайса, рассмеялись.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Уворен, ухмыльнувшись.

– Ты сам велел мне прийти, – ответил Роупер.

Ему хотелось сказать больше, но он знал, что в любом случае Уворен его переиграет.

– Он велел тебе прийти? – бросил один из гвардейцев, вытирая пот. – Если ты делаешь только то, что тебе велят, то кому править, как не тебе, Роупер?

Сидящие за столом вновь разразились хохотом.

Роупер замолчал. У его первых попыток командовать оказался горький привкус, но он не ожидал, что придется столкнуться даже с такой неприкрытой агрессией. Уворен был таким галантным и дружелюбным под взглядом Кинортаса, но, когда того не стало, полностью переменил свое отношение к Роуперу. Теперь Уворен Могучий, самый почитаемый и прославленный воин страны, стал его врагом. Они начали играть в игру, правил которой Роупер не знал. Вот почему Уворен велел Роуперу сменить доспехи – чтобы все подумали, что Роупер командовал и паниковал издали, а не находился в гуще боя. Вот почему он предложил Роуперу ехать во главе колонны – чтобы вся вина за позор легла исключительно на его плечи.

Законы наследования были однозначны – править теперь должен Роупер. Но Уворен, один из наиболее влиятельных и уважаемых воинов эпохи, глава Лотброков – одного из величайших Домов, – похоже, решил превратить все претензии Роупера в ничто и добиться его отвода. Уворен поддержал решение об отступлении, но лишь затем, чтобы покрыть Роупера позором. И теперь, когда появился такой очевидный и способный претендент на престол, кто поддержит Роупера? Как может девятнадцатилетний юноша без опыта, не обладающий никаким другим именем, кроме завещанного отцом, противостоять величайшему из ныне живущих воинов?

Он не знал, с чего ему начинать, не знал, где найти тех, кто помог бы ему заявить о своих правах. Но он знал, где находятся его враги.

Они сидели прямо здесь – за этим столом, на военном совете Уворена.

Роупер решил тщательно запомнить всех – их имена, должности и выражения лиц. Он внимательно разглядывал их, вычисляя, кто из них входит в ближний круг Уворена, а кто не более чем старый приятель. Он изучал их позы за столом, пытался угадать их характеры и слабости. Могут ли сыновья Уворена – Унндр и Уртр – быть на него за что-либо в обиде? Может ли Асгер – тот самый потнолицый заместитель командира Священного Легиона – оказаться еще глупее, чем кажется?

В какой-то момент Роупер заметил, что сидящий рядом с ним Священный Гвардеец изучает его не менее пристально. Это был Госта. Во время совета он почти ничего не говорил, впрочем, и мнением его особо не интересовались. Время от времени Госта кивал, молча выслушивая приказы. Роупер ничего не знал о нем, только видел, что Уворен относится к нему как к верному псу. Прочие командиры вели себя осторожно с Гостой, и даже Прайс старался держать между ним и собой некоторую дистанцию.

Прямо на глазах у Роупера рождался влиятельный силовой блок. Мужчины, обладающие богатством и авторитетом, собрались здесь, чтобы в будущем поддержать притязания Уворена на Каменный Трон. Если Роупер надеется когда-либо получить власть, ему придется уничтожить их всех – одного за другим.

Ну и, конечно, самого Уворена, который в данную минуту произносил речь:

– Забудьте про мальчика Роупера, он недееспособен. Наше положение ужасно. Чернокаменный Легион наполовину разгромлен, боевой дух упал катастрофически, кроме того, мы заранее не планировали возвращение легионов в Хиндранн. Нам понадобится больше еды. Скиритаи предполагают, что южане не планируют брать нас в кольцо, они скорее станут разорять наши восточные земли. Мы должны что-то придумать. В этом состоит наша задача на завтра. Но до тех пор – я собираюсь поспать.

Уворен встал, вслед за ним поднялись остальные члены совета. Длинноволосый Прайс не стал дожидаться официального завершения и сразу пошел мимо Роупера к выходу из Государственной Палаты. Роупер остался сидеть на месте. Уворен пристально посмотрел на него, прищурившись, но Роупер упрямо взглянул в ответ, не отводя глаз.

– Легионер из Чернокаменного поставил меня в известность о том, что ты, Роупер, перевел его в Священную Гвардию. Никогда так больше не делай – не тащи своих людей в мое подразделение!

– У меня есть на это право, Уворен, – ответил Роупер, вспыхнув.

– Ты так думаешь? – спросил Уворен скептически.

Затем расхохотался, заметив гнев на лице Роупера, и, протянув руку, потрепал его по щеке.

– Да ладно, Роупер, – сказал он с тихим смешком и больно ущипнул его за щеку. – Не принимай так близко к сердцу. Тебя же не очень расстроила смерть отца, верно?

Роупер промолчал. Уворен расхохотался вновь.

– Это была хорошая смерть, – бросил он небрежно. – Пэры, всем до завтра! Доброй ночи!

Члены совета покинули Палату, оставив Роупера наедине с собой. Он встал и упрямо пересел обратно на Каменный Трон, потом провел пальцами по гладким подлокотникам, отполированным руками дюжины Черных Лордов, занимавших это место раньше. Дюжины, включая его отца.

Черные Лорды никогда не плачут. Поэтому Роупер тихо завыл.

Глава 3

Инферно

– Отличная была идея, Белламус, – произнес лорд Нортвикский небрежным тоном.

Когда-то давно лорд был блестящим молодым воином, но, несмотря на то что с тех пор постарел, опыт делал его бесценным лидером. Сейчас ему было уже далеко за шестьдесят, но он все еще был подтянут и легок на подъем. Нижняя часть лица до скул скрывалась под бородой цвета тусклой меди. Слезящиеся глаза под морщинистыми веками внимательно изучали ландшафт. Он выглядел жестким, что соответствовало действительности, и суровым, что было лишь видимостью.

– Тебе уже доводилось видеть битвы, где бы применялись шипы?

– В смысле, «чеснок»? Да, в Сафиниме. Мой отец был пикинером.

– Пикинером? – Лорд Нортвикский фыркнул. – Черт побери! Ты и в самом деле возник из ниоткуда, да?

Белламусу показалось, что таким образом лорд Нортвикский пытался сделать ему комплимент.

– Досадно вышло с графом Уиллемом, – продолжил Нортвикский.

– Вы правда так считаете? – спросил Белламус, лукаво прищурившись. Заметив удивление на лице лорда Нортвикского, он постарался слегка смягчить тон: – Его смерть произвела на меня глубокое впечатление.

Белламусу вспомнился огромный человек, ураганом промчавшийся по затопленной долине. Целая полудюжина благородных рыцарей Сатдола оказалась не в состоянии остановить этого потрясающего воина.

– Что верно, то верно, – согласился лорд Нортвикский.

Оба командующих, верхом на лошадях, находились на вершине того самого вала, от которого отступили войска Роупера. Дождь продолжал лить стеной, но командующих он не задевал. Над ними дрожал балдахин, натянутый четырьмя адъютантами, каждый из которых терпеливо держал свой угол полотнища под заливающим их лица дождем. Бо́льшая часть сатрианской армии уже углубилась в Черную Страну, чтобы предать ее огню и мечу, но несколько тысяч солдат все еще форсировали долину.

Посиневшие раздутые трупы анакимов давно были раздеты и осмотрены. Ценное оружие и доспехи, которыми так гордились и о которых так заботились легионеры при жизни, теперь были свалены в беспорядочные кучи. Весь этот металл будет переплавлен и перекован во что-нибудь более подходящее для сатрианского телосложения. Кроме того, вполне годной была грубая шерстяная одежда анакимов. Но, несмотря на непрактичность такого решения, почти всю ее оставили на телах.

Но только не кость-панцири.

Сатрианцы среза́ли напитанную дождем кожу с трупов, чтобы добраться до скрывавшихся под ней плотно собранных между собой костяных пластин. Они пилили и выламывали эти прочные, как кремень, плиты из их соединений, выдергивали и складывали в штабель. Они не были белыми или желтоватыми, как обычные кости. Скорее, цвета ржавчины. И при этом легче и тверже любой стали, которую можно найти в Сатдоле. У Белламуса уже был продуманный план на то, где и как он использует этот материал.

После битвы один огромный труп затащили на вал для тщательного изучения. Он отличался от прочих – был более крупным и внушительнее экипированным. Те, кто видел, как он упал, сраженный стрелой в горло, доложили, что это был какой-то командир верхом на лошади.

Белламус сразу узнал его по лицу.

– Ну вот мы тебя и взяли, – печально сказал он, стоя рядом с телом Кинортаса. – А раз ты мертв, значит, правит теперь твой сын.

Белламус нахмурился, не спуская глаз с мертвого тела.

– Снимите с него шлем.

Хозяин лошади, с помощью которой приволокли сюда труп, расстегнул застежку огромного боевого шлема, снял его с головы Кинортаса и подал Белламусу. Тот повертел шлем в руках и пробежался пальцами по поверхности. Как он и предполагал, это оказалась не сталь, а какой-то неизвестный сплав – тусклее, но от этого даже более красивый. На вид он был почти мраморный со всевозможными оттенками – от цвета облаков и темного железа до лунного света, – сливающимися и частично перекрывающими один другой.

– Знаменитое Злое Серебро. Не знал, что из него делают что-то еще, кроме мечей.

Оно казалось слишком легким для того, чтобы быть полезным в бою, но Белламус знал, что анакимы не терпели пустой показухи. Война была их основным занятием, и если боевой шлем казался легким, то только потому, что он знал про анакимов еще далеко не все. Белламус примерил шлем. Без сомнения, тот оказался намного больше его головы.

– Злое Серебро, лорд?

– Я не лорд, – ответил Белламус хозяину лошади. – Я такой же простолюдин, как и ты. А Злое Серебро – это сплав, из которого анакимы куют свои мечи. Не знаю, как это работает, но я слышал, что когда два Злых меча соприкасаются в битве, то высекают такой густой сноп белых искр, который не увидишь даже на наковальне кузнеца. Очевидно, тут есть какой-то секрет.

Как бы то ни было, эти слова впечатлили солдата.

Белламус снял шлем и пригляделся к нему еще раз.

– Превосходно…

С верхушки шлема сбегал опасно отточенный металлический гребень, больше похожий на лезвие топора. Шею владельца шлема до спины защищали наложенные одна на другую подвижные пластины. Забрало и боковые пластины из того же металла довершали всестороннюю защиту.

– Потерять такое для Йормунрекура – позор. Сомневаюсь, что в наши дни можно сделать такую вещь. Так что пошлем им его обратно.

Он бросил шлем солдату и приказал надеть его на труп. Первоначально Белламус намеревался отправить череп Кинортаса королю, но Его Величеству можно сделать и другой подарок. А голову можно будет использовать по-другому

Белламус заметил, что здоровенный меч Кинортаса остался в ножнах нетронутым. Он был выкован из того же металла, что и шлем – судя по весу и твердости, но при этом как-то странно сиял в свете серого дня. Кромка лезвия будто светилась. Для Белламуса меч был огромен – он даже с трудом мог обхватить пальцами его рукоять. Меч был выкован под человека совсем других размеров, но, несмотря на это, Белламус прикрепил его к своему поясу. Такому оружию найдется сколь угодно полезных применений.

Белламус доложил лорду Нортвикскому, что Кинортас мертв, но не стал говорить о том, что тело его было найдено. И вот теперь они ехали с лордом по вершине вала, намеренно не спеша, чтобы дать возможность поспевать за ними тем, кто держал над их головами балдахин. От северных гор докатились удары грома, по ту сторону поля боя сумрак разорвали всполохи белых молний. В тех местах, куда они попадали, вскипала вода.

– Какая унылая страна, – заметил лорд Нортвикский, глядя сверху на рабочих, трудившихся в поте лица у вражеских трупов. – Конечно, мы должны избавиться от анакимов, но, глядя на все это… понимаешь, что игра не стоит свеч.

– Этот необычайно долгий проливной дождь досаждает им не меньше, чем нам, – возразил Белламус мягко. – Можно только представить, как красиво выглядит эта долина под ярким солнцем, когда она не залита водой.

– Пустыня! – пренебрежительно бросил лорд Нортвикский. – Эти горы как червоточина. По нашу сторону Абуса хорошо возделывают землю – пашут, сеют и содержат в образцовом порядке. Те места больше похожи на рай. Но это… – Он взмахнул рукой с полусжатыми пальцами, указывая на лес, колышущийся у дальнего конца вала. – Страна волков, медведей и диких котов. Их деревни оторваны друг от друга расстояниями и дикой природой. Анакимы делят свои земли с варварами и адептами хаоса. Неудивительно, что они и сами такие же дикие. Интересно, удастся ли когда-нибудь утихомирить север? Даже если мы победим анакимов, можно ли будет возделывать эти земли или они слишком каменисты и пусты? Если вырубить лес, то можно ли будет разбить на его месте пастбища для коров и овец или здесь так и останутся болота?

– Трауденский лес стоит оставить нетронутым, – возразил Белламус. – По общему мнению – здесь лучшие охотничьи угодья. Они даже вошли в легенды.

– Так вот каков твой план, – проворчал лорд Нортвикский. – Прибрать к рукам север и стать его полноправным хозяином?

Белламус сухо улыбнулся:

– Кажется, он больше никому не нужен. Даже Его Величество толкует только о строительстве великой стены и о том, чтобы навсегда забыть о северной половине этого острова. Отдайте мне север, и я его умиротворю.

– Тебя только север интересует, Белламус? – Лорд Нортвикский бросил на него косой взгляд, и Белламус сразу понял, на что тот намекает. – Когда-то я был так же молод, как и ты. Даже еще моложе… Я же вижу, что ты вьешься возле королевы Арамиллы. А ведь она из тех, от кого следует держаться подальше.

– С огнем лучше не играть, – согласился Белламус, избегая смотреть лорду Нортвикскому в глаза.

– Совершенно верно, – произнес лорд Нортвикский с нажимом. – Тем более на виду и людей и Бога. Так что будь с ней поосторожней.

– Да я ее почти не знаю, – возразил Белламус.

– А я хорошо знаю вас обоих, – ответил лорд Нортвикский. – Она всегда себе на уме, но я вижу, что и ты что-то скрываешь.

Лорд Нортвикский говорил жестко, но Белламус знал – какие бы слова ни прозвучали, старик испытывал к нему скорее симпатию. В любом случае, никакой опасности для Белламуса он не представлял. Любой, кто намекнет королю на то, что его жена крутит любовь на стороне, подвергнет себя риску даже большему, чем виновный.

Какое-то время всадники ехали молча.

– Возможно, нам стоит попробовать взять Хиндранн? – предложил лорд Нортвикский.

– Не стоит, Цед, – ответил Белламус.

Лорд Нортвикский, спокойно относившийся к своей новой должности главнокомандующего, пропустил фамильярность мимо ушей.

– Этот орешек с легионами внутри нам не расколоть. Максимум, что мы можем сделать, – это попытаться взять их в осаду.

– Тогда усилим грабежи, – ответил лорд без энтузиазма.

– Усилим, – согласился Белламус. – Чем больше добычи отправится на юг, тем больше воинов мы привлечем на нашу сторону. К тому же это обескровит Черные Легионы в Хиндранне до того, как дело дойдет до столкновения.

– Что ты знаешь об их новом вожде – парне по имени Роупер? – спросил лорд Нортвикский.

Белламус добился выдающегося положения благодаря тому, что слыл знатоком анакимов Эребоса – континента, возле которого располагался Альбион. Никто не разбирался в них так, как этот выскочка, и никто другой не умел разговаривать с анакимами на том уровне, на каком это делал он. Он хорошо понимал их – и мотивацию, и привычки, и интересы. Он провел много времени с ними в Альпах, в Иберии, а теперь еще и здесь – в Альбионе. Анакимы стали его профессией. Многие до него уже пытались постичь их безнадежно безобразный язык; их грубое, состоящее из одних силуэтов, искусство; их непостижимо-абсурдные карты; их отсутствие письменности и варварские привычки. Пытались, но бросали эти попытки раз и навсегда. Но только не Белламус. Соотечественники сатрианцы, конечно, интриговали его, но анакимы – восхищали.

Подкупом, лестью и угрозами Белламусу удалось создать то, о чем не могла даже помыслить сатдольская знать – надежную шпионскую сеть прямо внутри Черной Страны. Во время всех предыдущих вторжений на север знания сатрианцев о тактике врага были прискорбно скудны. Белламус заставил уважать себя благодаря тому, что знал больше, чем другие, а заодно продемонстрировал почти невероятные командирские способности.

– О Роупере всегда говорили, как о многообещающем юноше, – ответил он лорду Нортвикскому. – Но доводилось ли ему когда-нибудь управлять войском – не очень понятно. Мне рассказывали, что старший офицер этой страны – воин по имени Уворен, заранее принял меры к тому, чтобы принять командование в случае гибели Кинортаса. Мы, кстати, его видели, – добавил он, мельком взглянув на лорда Нортвикского. – Тот самый, с боевым молотом, находившийся слева от Кинортаса. На его нагруднике был выгравирован дикий кот.

– Кинортас, напугавший бедного графа Уиллема, находился в середине, – сказал лорд Нортвикский, поморщившись, и закрыл глаза в попытке вспомнить. – Ув… Увора?

– Уворен, – поправил Белламус.

– Уворен с боевым молотом слева. Здоровый парень Роупер – справа. А кто был четвертым?

– Не знаю, – признался Белламус. – Какой-то Священный Гвардеец, судя по доспехам.

Некоторое время они ехали в тишине. Белламус молчал, любуясь на залитый водой пейзаж и наслаждаясь запахом дождя.

– Я не уверен, что нам удастся закончить эту кампанию, – произнес наконец лорд Нортвикский.

Белламус посмотрел на него с удивлением.

– Милорд?

– Ради всего святого, Белламус! – досадливо воскликнул Нортвикский. – Если то, что я сказал, для тебя является новостью, то ты меня сильно разочаруешь.

Белламус рассмеялся.

С юга дошли вести о том, что теперь – после того, как графа Уиллема не стало, – король Осберт подумывает о том, чтобы отвести армию назад. Его Величество панически боялся анакимов, и на север потекли письма, повествующие о высказываниях короля, в которых он делился мыслями о том, что для усмирения Гнева Господнего он сделал уже вполне достаточно и что теперь они должны забрать то, что успели захватить, и отойти. По мнению Его Величества, лорд Нортвикский, несмотря на все свое влияние, был недостаточно благороден для того, чтобы управлять армией к северу от Абуса. Зима быстро приближалась, и первая битва сложилась удачнее, чем кто-либо мог ожидать. Доходили слухи, что король Осберт рассматривает возможность прекращения кампании, поскольку считает ее уже успешно состоявшейся. Но такое решение может только все испортить.

Если оно будет принято, это станет катастрофой для честолюбивых планов Белламуса. Он вложил все, что у него было – все свое влияние и богатство, – в этот рывок на север. Если война закончится преждевременно или если придется иметь дело с другим графом, которого король может прислать на замену графу Уиллему, то рухнет все, что он так тщательно выстраивал.

Но Белламус не испытывал по этому поводу особого беспокойства. Как только стали известны планы короля, он первым делом послал на юг самого быстрого всадника с письмом к королеве Арамилле, в котором просил вмешаться от своего имени. А королева его еще ни разу не подводила.

– Уверен, что Его Величество проявит здравый смысл, – ответил Белламус спустя некоторое время. – Было бы безумием прерывать кампанию в такой момент. Мы получили уникальный шанс, который вряд ли представится еще раз.

Лорд Нортвикский кивнул.

– И все-таки – кто убил графа Уиллема? – угрюмо спросил он.

– Я могу только предположить… но есть один человек, который очень хорошо подходит по описанию, – задумчиво произнес Белламус. – Это гвардеец, очень известный, по имени Прайс Рубенсон, знаменитый спринтер. Говорят, он может бежать быстрее всадника на лошади, причем на любое расстояние и на любой местности. Многие считают, что он самый отважный воин на севере.

– Выясни точно, он это или нет, – сказал Нортвикский. – …И заставь заплатить.

– Как прикажете, – ответил Белламус.

– Ты полезный человек, Белламус.

– Вы знаете, как извлечь из меня максимум пользы, лорд.

Лорд Нортвикский хмыкнул:

– Разумеется… Давай делай то, что считаешь нужным.

* * *

Черная Страна подвергалась опустошению. Поражение в пойме – унизительное настолько, что ни у кого язык бы не повернулся назвать его битвой – впервые за столетия открыло сатрианцам путь на север. Казалось, что каждый солдат сатрианской армии ждал этого момента лично: с такой яростью они приступили к грабежам и поджогам.

Особенно к поджогам.

Предавать огню деревни и амбары, мимо которых идешь, – обычное дело на войне. Это ослабляет боевой дух врага, снижает его способность к сопротивлению и демонстрирует уязвимость захваченных территорий.

Однако то, что происходило в эти дни к востоку от Хиндранна, невозможно было передать словами. Со всех высоких гранитных стен, со всех башен, окружающих Главную Цитадель, было видно огромное черное облако дыма, поглотившее восток. Оно перекрывало собой небесный свод и окрашивало все восходы луны и солнца в бордово-красный цвет. Дым видел каждый солдат Хиндранна. Казалось, само небо затапливали черные остатки того, что когда-то составляло жизнь их страны. Многочисленные посланные на восток разведчики докладывали: пожар бушует такой силы, что совершенно невозможно к нему приблизиться. Стена огня, следующая за армией сатрианцев, опустошала все земли дочиста.

И чем дальше, тем более ужасные приходили вести.

Анакимы всегда уступали сатрианцам по численности, но их военизированное общество и зловещая репутация заставляли дважды подумать любого, кто планировал вторгнуться на их территорию. Теперь же, после вестей о том, что сатрианцы одержали великую победу, из Сатдола на север потоком хлынули добровольцы, желающие пополнить ряды армии, которой командовал лорд Нортвикский. Он управлял ею очень умело, этот лорд не пытался взять Хиндранн, но предпочитал опустошать окружающие земли для того, чтобы вынудить рассерженные легионы выползти из их гнезда.

Но у Уворена были свои соображения. Каждый день в Государственной Палате он встречался с военным советом, собиравшимся в полном составе. За огромным дубовым столом не было свободного места: здесь присутствовали все четырнадцать легатов, представители Великих Домов, главы государственных служб, Главная Хранительница Истории и ее Помощница, а также главы нескольких поселений, нашедшие убежище в Хиндранне от наступающей сатрианской орды. Роупер тоже был здесь, слушал одни и те же голоса, вновь и вновь требовавшие к себе внимания, вновь и вновь повторявшие свои точки зрения. В зале непрерывно шумел или гул согласия, или ропот неодобрения. Впрочем, большинство из тех, кто здесь присутствовал, разделяли мысли Уворена.

Легионы должны оставаться в крепости. Конечно, прискорбно, что окружающие земли гибнут в пламени, но теперь надо учитывать более далекую перспективу. Находясь внутри Хиндранна, они смогут отразить любую атаку. До тех пор пока будет в безопасности настоящая ценность Черной Страны – ее легионы, – у них есть шанс вернуть назад все отнятое.

Главная Хранительница Истории, отличавшаяся непреклонной прямолинейностью, была одной из тех, кто высказывался против такой стратегии. Роль этой женщины с волосами цвета стали и угловатыми чертами лица заключалась в том, чтобы обрисовывать перспективу сложившейся ситуации и привлекать внимание совета к историческим прецедентам.

– Вы все должны понимать – это, наверное, первый раз, когда Хиндранн уходит в настолько глухую оборону. Его строили как осиное гнездо, а не закрытый ящик. Во время всех предыдущих вторжений советники приходили к выводу, что мы не сможем выжить без постоянного снабжения, поступающего со всех концов государства, поэтому мы всегда встречали наших врагов на поле боя. А теперь за пределами этих стен вся Черная Страна охвачена пожаром.

– Мы и есть Черная Страна! – зло рычал в ответ Уворен.

После этого немногие продолжали ему перечить – было уже ясно, в какую сторону дует ветер.

Таким образом, легионы оставались внутри Хиндранна. И ждали.

Когда собрался первый общий военный совет, Роупер, выпрямив спину, прошагал прямо к Каменному Трону, изо всех сил стараясь не хромать. Сев на Трон, он холодно встретил многочисленные недоуменные взгляды, но в этот раз, в присутствии столь представительного собрания, Уворен не отважился повторить ложь о трех днях траура.

Но, кроме этой, других идей у Роупера пока не было. Конечно, он пытался говорить на совете, но Уворен всякий раз делал ему сердитые замечания, вызывавшие одобрительные возгласы. После такого ничего не оставалось, кроме как молчать. Это и стало его обычным состоянием. Молчание.

Они просидели здесь уже пять полных дней с тех пор, как легионы вернулись в Хиндранн. Второй совет закончился тем, что было решено переждать бурю за гранитными стенами. На следующем решили закрыть ворота от толп беженцев, прибывавших в крепость. Уворен, ссылаясь на проблемы санитарии, настоял на том, чтобы они оставались за пределами города. Но беженцы все шли и шли, пока у ворот крепости не образовалась огромная беспокойная толпа. В конце концов, Роупер стал подозревать, что и это решение припишут ему.

Роупер встал с Каменного Трона, когда члены совета стали покидать зал. Он увидел, как Главная Хранительница остановила одного из выходящих людей, положив руку ему на плечо, и что-то зашептала в ухо. Человек этот, которого, как уже знал Роупер, звали Джокул, застыл на месте и стал слушать, все еще глядя на дверь. Остальные советники, раздосадованные и разочарованные, желали как можно быстрее покинуть Палату. Поток членов совета огибал эту пару, вытекая из зала. Вдруг Джокул обернулся и посмотрел прямо на Роупера – глаза в глаза. Главная Хранительница продолжала шептать ему в ухо, пока Роупер и Джокул изучали друг друга. Наконец Джокул кивнул, не проронив ни слова. В опустевшей Палате остались только они втроем. Джокул и Главная Хранительница теперь вместе разглядывали Роупера.

Уворен, выходивший за дверь последним, бросил взгляд через плечо и фыркнул. Он крикнул что-то шедшему впереди потнолицему гвардейцу Асгеру. Тот оглушительно захохотал и попытался вернуться, чтобы еще раз взглянуть на «мальчика Роупера», но не успел – Уворен захлопнул за собой дверь.

Роупер знал, кто такая Главная Хранительница, а за Джокулом наблюдал уже в течение нескольких дней. Этот человек был одним из немногих, кто выступал против решения закрыться в Хиндранне. Но самым странным было то, что по отношению к его словам Уворен и его приспешники не проявляли своего обычного пренебрежения, а даже осторожно обсуждали предлагаемые этим человеком аргументы.

Переубеждали его так деликатно, словно имели дело с ядовитой змеей, – вроде тех, что однажды оказались на торговых кораблях, приплывших к ним из-за моря, и которых даже Уворен предпочитал не злить.

Роупер терялся в догадках. Человек этот не имел славы, приобретенной в битвах, он не принадлежал ни к одному из известных Роуперу Великих Домов и, по всей видимости, не являлся хорошим оратором. Но если он начинал говорить, то казалось, из зала утекала энергия.

– Мы можем поговорить с вами, лорд? – спросила историк.

– Конечно, – ответил Роупер, тяжело присаживаясь обратно. Ногу и плечо все еще прошивало болью. Главная Хранительница Истории решительно подошла поближе, Джокул последовал за ней бесшумной походкой. Оба сели по левую руку от Роупера.

– Вы знаете, кто мы, лорд? – спросила историк ровным голосом.

– Вы Главная Хранительница Истории, – ответил Роупер, – Фратти Акисдоттир. И я знаю ваше имя, – добавил он, повернувшись к Джокулу, – но не вашу должность.

– Да, – согласился Джокул тихим, но твердым голосом. – Мой титул – Мастер Криптея.

Вот теперь все стало ясно.

Роупер смотрел на Джокула несколько секунд, испытывая головокружение. Он перевел взгляд на старую Хранительницу, та твердо посмотрела на него в ответ. Историк нетерпеливо постучала пальцем по столу, словно желая ускорить темп разговора. Роупер снова взглянул на Джокула и, пересилив себя, произнес:

– И что дальше?

Вопрос прозвучал несколько агрессивно.

– Ты знаешь о Криптее, но суть нашей деятельности намеренно скрыта. К тому же я не стал бы убивать Черного Лорда в присутствии самого надежного свидетеля страны.

Джокул кивнул в сторону Хранительницы.

Роупер облизнул губы:

– Тогда зачем вы здесь?

Джокул сидел в одном из тисовых кресел, расслабленно откинувшись на спинку и положив ногу на ногу. Он был чрезмерно худ. Если бы не сплетение вен на руках, его можно было бы принять за труп.

Роупер припомнил слова Уворена, сказанные несколько дней тому назад:

«…когда он выходит на улицу, над ним начинают кружить грифы».

Джокул играл с какой-то серебряной монетой, вращая ее между большим и указательным пальцами.

– Мы держим Черную Страну в равновесии, – ответил Джокул. – В самом деле, в давние времена это проявлялось иногда в том, что мы убивали членов твоей семьи – когда они уж слишком сильно увлекались своей властью. Но сейчас-то у тебя нет никакой власти, да?

– Никакой, – согласился Роупер. – Никакой…

– В таком случае стране ты ничем не угрожаешь.

– Вы заинтересованы в стабильности, – выпалил Роупер. – Многим стало бы проще жить, если бы я умер, а командование получил Уворен.

– У нас другое мнение, – ответила Хранительница.

Джокул, не переставая играть с монетой, внимательно смотрел на Роупера. Он слегка сдвинулся в кресле – словно примериваясь, насколько мало места может занять в нем его худое тело.

Роупер перевел взгляд на Главную Хранительницу, но от этого не стало легче. Женщина производила жесткое впечатление. Если Джокул своим внешним видом напоминал сплетение ивовой лозы, то она была похожа на дубовую плаху. Посмотрев на нее, Роуперу пришлось выдержать встречный непоколебимый взгляд бледно-голубых глаз.

– Мы оба наблюдали за тобой, пока ты рос, – продолжила она говорить голосом более мягким, нежели ее взгляд. – Мы надеялись, что однажды ты станешь вождем. Не правителем. Вождем. Тем, кто сможет добиваться любви легионов так же умело, как твой отец добивался их уважения. К сожалению, он погиб до того, как успел тебя подготовить. Конечно, Кинортас рассчитывал на то, что у него будет больше времени, но времени недостаточно уже для всех нас. Что ты знаешь о сатрианцах? – неожиданно спросила она, наклонившись поближе, чтобы хорошо расслышать его ответ.

– Они маленькие, – ответил Роупер, пожимая плечами.

– Что? Маленькие? – Хранительница села прямо, всем видом показывая, что ответ Роупера не заслуживает внимания. – Самая важная вещь, которую следует знать о них – это то, что они живут меньше века. Вот почему они такие прожорливые. У них мало времени, поэтому они вынуждены жадно потреблять. Каждый из них мечтает, чтобы изменения к лучшему происходили в течение их коротких жизней. Мы же считаем, что достаточно подождать, и изменения произойдут неизбежно.

– Я ничего о них не знаю, – признался Роупер.

– Как и все… кроме Академии, – ответила Хранительница, имея в виду сестринскую общину, которую возглавляла, – …и Криптея. – Историк указала рукой на Джокула, скрипнувшего креслом. – И нас это беспокоит: война с сатрианцами ведется уже тысячи лет, но никто из воюющих так и не удосужился разобраться в ее причинах.

Но в этот момент Роупера мало интересовали сатрианцы. Он бросил взгляд на Джокула.

– Значит, вы будете просто сидеть на месте и ничего не делать, пока будет длиться наше соперничество с Увореном?

– Вмешательство Криптея требуется крайне редко, – ответил бледный человек. – Обычно наша задача состоит в том, чтобы собирать информацию. А в последнее время сатрианцы стали представлять куда большую угрозу для стабильности в наших землях, чем твоя семья. Нам нет никакой нужды вставать между Волком и Диким Котом, – добавил он, сузив глаза.

Джокул упомянул тотемных животных, изображавшихся на гербах Домов Роупера и Уворена.

– И вы не можете заставить нас выступить против сатрианцев? – спросил Роупер.

– С моей стороны это стало бы злоупотреблением, – ответил Джокул. – Криптей существует не для того, чтобы править. Мы здесь, чтобы быть уверенными в том, что правят те, кто достоин…

– Должен править я…

– Разве? – перебил его Джокул, вскинув седые брови. – Уж точно не при таком отношении Черной Страны, когда большинство считают тебя трусом.

– Я принял правильное решение, – тихо ответил Роупер.

Но теперь в нем не было прежней уверенности.

– Меня там не было, – сказал Джокул, как бы намекая: о том, что случилось с Роупером, ему известно гораздо больше.

«Конечно, тебя там не было», – подумал про себя Роупер. Он никогда еще не встречал более не приспособленного к войне человека.

– Нас обоих там не было, – отрезала историк. – Но мы оба не хотим, чтобы Уворен стал преемником твоего отца. Он обладает многими талантами. Он владеет искусством войны, у него много сторонников, и за ним поддержка Лотброков. – Хранительница упомянула Дом Уворена. – Но у него дурной характер, который создает проблемы. Он лишен мудрости и действует только в собственных интересах. Мне очень не хочется, чтобы он управлял Черной Страной. Ты понимаешь, зачем он тянет время?

– Собственный интерес, – ответил Роупер горько. – Он не станет рисковать чем-то ради других.

Джокул неодобрительно вздохнул.

– Не следует принижать Уворена, – произнес он. – Ненависть – плохой советчик.

– Не надо меня воспитывать! – перебил его Роупер.

То, что Джокул не доверял сильным чувствам, его не удивило.

Историк протестующе махнула рукой Джокулу, как бы прося не вмешиваться.

– Не огрызайся, – сказала она Роуперу спокойным тоном. – Просто подумай. Уворен остается в крепости, потому что знает: за то, что Черная Страна объята пламенем, проклинать станут тебя. Формально лорд сейчас ты, и он ждет, когда разочарование достигнет апогея. Он ждет, лорд Роупер, ждет момента, когда сможет узурпировать твою власть так, что все воспримут это с облегчением. Время работает против тебя, следовательно, ты должен начать действовать первым.

– Если бы меня хоть кто-то поддерживал… – ответил Роупер. – Была бы такая возможность, я бы лучше повел армию в атаку.

Историк подняла брови.

– И что тебе для этого не хватает? – спросила она, внимательно следя за тем, как Роупер отреагирует на ее вопрос. Очевидно, это была проверка, и Роупер, загнанный этими двумя людьми в угол, не нашелся, что ответить. – Мы не собираемся обеспечивать тебя Каменным Троном, – продолжила она, преодолевая его внутреннее сопротивление. – У нас нет на это власти. Но нам хотелось бы увидеть, как ты сделаешь это сам. Уворен обладает влиянием, богатством, репутацией и союзниками. Если хочешь бросить ему вызов, придется раздобыть все это и тебе.

– Прежде всего, союзников, – ответил Роупер. – Мой Дом не настолько силен, чтобы противостоять Лотброкам.

– Твой отец был сильным правителем, – сказала историк. – Сильные правители не нуждаются в том, чтобы возвышать членов своей семьи над другими, но из-за такой политики твой трон стал шатким. Даже те из Дома Йормунрекуров, кто уже добился высоких постов и статусов, поддержат тебя неохотно – скорее, присоединятся к другим, уже сложившимся группировкам, или предпочтут остаться в стороне. Тем не менее у Уворена много врагов. Пока власть в его руках, они затихли, опасаясь обнаружить себя. Но ты должен разбудить их и заставить действовать в открытую.

– И кто эти враги?

Историк слегка пожала плечами, прежде чем ответить.

– Найти их – твоя задача. Твоя проверка. Хоть ты и думал, что трон достанется тебе по праву рождения, но его еще надо заслужить. Вот и посмотрим, хватит ли твоих способностей на то, чтобы справиться с Увореном. – Тон ее голоса был спокойным, но взгляд выбивал Роупера из колеи. – Если у тебя получится, то ты станешь самым уважаемым Черным Лордом за многие столетия, поскольку для достижения этой цели тебе понадобится задействовать все, что у тебя есть. Буквально все, в прямом смысле слова, и даже этого, скорее всего, окажется недостаточно: все твое обаяние, все твои стратегические способности, всю твою удачу. Он исключительно могучий воин, но только величайшие могут сражаться на любой арене.

На этих словах Джокул прекратил наконец вертеть монету и кинул ее на древний дубовый стол.

«Что ж, тогда начнем», – подумал Роупер.

– Он могучий воин, его опыт в несколько раз обширнее моего, и он знает об этой «арене» безмерно больше, чем я. Это даже нельзя назвать состязанием, но… я брошу ему вызов. С чего мне следует начать?

Джокул, который, казалось, был против того, чтобы оказывать ему помощь, продолжал хранить молчание.

Снова ответила Хранительница:

– С гвардейца по имени Грей Конратсон, – сказала она. – Когда-то он соперничал с Увореном за звание капитана гвардии и был абсолютно уверен в том, что одержит над ним победу. Правда, за ним не стоит никакого могущественного Дома, и он не обладает никакой властью, даже формальной. Но он самый непримиримый конкурент Уворена и пользуется всеобщим уважением. Склони на свою сторону Грея – и ты приобретешь сразу двух значимых союзников.

– Двух?

– У Грея есть протеже – ликтор по имени Прайс Рубенсон.

– Прайс? – повторил Роупер тупо. Не так давно в этом самом зале он старался запомнить и это имя, и лицо человека, которому оно принадлежало. – Но он член военного совета Уворена. И мне не кажется, что он захочет помогать мне.

– Я тоже сомневаюсь, – согласилась Хранительница, приподняв бровь. – Но он входит в военный совет Уворена только потому, что является самым популярным человеком в Черной Стране. Уворен хочет склонить его на свою сторону. Народ боготворит Прайса, о чем Уворен может только мечтать. А Прайс прислушивается только к одному человеку. Следовательно, надо завоевать расположение Грея. Займись этим первым делом.

Роупер пробежался пальцами по каменным подлокотникам.

– Но это может привести только к одному, – сказал он.

– К гражданской войне, – закончила за него Хранительница.

– …причем в тот момент, когда мы подверглись вторжению. Мой отец всегда считал, что это может стать величайшей бедой для страны. И это случится во время моего правления…

Роупер повернул голову и уныло посмотрел на огонь.

– Это промах твоего отца, – ответила женщина. Своей суровой решительностью она напоминала Роуперу Кинортаса. – Ты попал в очень тяжелое положение. Собственно, только поэтому мы тебе помогаем. Уворен ясно показал, что готов даже спалить всю страну дотла, лишь бы выдернуть из-под тебя это кресло. – Она указала на Каменный Трон. – Потому-то тебе и нужны союзники. И гласные союзы в том числе.

– Женитьба? – спросил Роупер.

– Женитьба, – подтвердила она, слегка кивнув. – Реши, с кем именно.

Она поднялась, и Роупер с удивлением заметил уже находящегося за ее спиной Джокула. Присутствие бледного человека было настолько призрачным, что Роупер даже не увидел, в какой момент тот встал. Роупер с усилием поднялся вслед за ними, и в этот момент заговорил сам Джокул.

– Первое, что ты должен сделать, – это найти себе надежного телохранителя. Уворен видел, что мы общались. И теперь тебе угрожает опасность бо́льшая, чем когда бы то ни было. У тебя есть воин, который мог бы тебе помогать?

Роупер глубоко задумался:

– Возможно.

Джокул кивнул:

– Задействуй его. Но помни: информаторы у Уворена повсюду.

Джокул сложился в талии, изобразив поклон, и пошел к двери. Историк не сдвинулась с места, продолжая смотреть на Роупера.

– Не разочаруй меня, лорд, – сказала она. – Я верю в то, что ты нам еще понадобишься.

Она развернулась и пошла к двери, придерживаемой для нее Джокулом. После того как она вышла, Джокул повернулся и посмотрел на Роупера, не отпуская дверную ручку.

– Ты, безусловно, в своем праве, лорд, но… Стабильность страны только укрепится от твоей смерти. Так или иначе, но в грядущие времена нам понадобится жесткий правитель. Поэтому делай то, что обязан, милорд. Или свои обязанности исполнит Криптей.

Глава 4

Отсеченная голова

Королева Арамилла шла между деревьев по грязной тропинке, усыпанной листьями цвета меди. Позади нее семенила стайка придворных, впереди – вышагивал сам король с парой гончих, рвущихся с натянутых поводков. Арамилле не было никакого дела до охоты, ради которой был специально сохранен этот королевский лес. Сегодняшним ее развлечением была ее собственная свита. Накрашенные женщины в нарядных платьях, следовавшие за ней, постоянно и безуспешно пытались угнаться за модой, бешено меняющейся по прихоти королевы. Во время прошлой прогулки погода стояла сухая и безветренная, и Арамилла надела самое нелепое и экстравагантное платье, какое только смогла найти – усыпанное таким диким количеством жемчуга, что его хозяйка стала напоминать тучку с градом, нежно потрескивавшую при каждом движении. Тогда она строго объявила своим прагматично одетым фрейлинам, что, каковы бы ни были обстоятельства, они всегда должны придерживаться самых высоких стандартов. Теперь, к ее великой радости, глупо разодетые фрейлины брели по грязной тропинке, как овцы, вздрагивая каждый раз, когда брызги окропляли их дорогие юбки. Арамилла, вернувшаяся сегодня к более темному и практичному наряду, бросала через плечо веселые взгляды на женщин, семенящих с несчастным видом за ее спиной. И лишь одна из фрейлин – та, что шла рядом, – была посвящена в задуманный королевой розыгрыш. Это была темноволосая фаворитка, одетая в темный плащ, значительно более подходивший сегодняшней погоде.

– Повеселимся, Мария?

– Конечно, Ваше Величество, – ответила темноволосая женщина.

Королева схватила рукой низкую ветку, нависавшую над тропой, как следует ее оттянула и резко отпустила. Листья вздрогнули и сбросили с себя капли воды, обдав двух идущих позади женщин ледяным душем.

Те не издали ни звука.

Арамилла оглянулась и увидела, что обе женщины подняли плечи чуть ли не до ушей, а на лицах их застыло потрясенное выражение. Королева улыбнулась, вслед за чем раздался нервный смех со стороны тех, кого не коснулась эта шутка. Одна из облитых быстро улыбнулась Арамилле в ответ. Вторая молча встретилась с ней взглядом, не в силах скрыть смешанное чувство ужаса и омерзения. Арамилла остановилась на пути у ошеломленной женщины и всем видом изобразила сочувствие.

– О, дорогая леди София! Я вовсе не хотела тебя напугать.

Она подошла к леди Софии и взяла ее под руку, вынудив продолжать движение. Было очевидно, что леди Софию переполняло тщательно сдерживаемое негодование. Королева крепко сжала ее локоть и пошла рядом с ней в ногу.

– Все не так уж и плохо, – продолжила говорить королева. Сладость в ее голосе постепенно уступала место раздражению. – Движение тебя согреет. Разве не прелесть этот свежий загородный воздух?

– Я бы наслаждалась им еще больше, Ваше Величество, если бы вы не давили так на мою руку, – ответила леди София, глядя прямо перед собой.

В ответ Арамилла тонко улыбнулась:

– Скоро ты успокоишься и поймешь, что реагировать на капельки воды подобным образом довольно глупо.

Леди София попыталась отдернуть руку, но пальцы Арамиллы еще крепче сжались на ее локте. Ощутив боль, леди София выдохнула и удвоила усилия, но королева была непреклонна. София обреченно расслабилась и затихла, покорившись королевской воле. Некоторое время они шли молча. Наконец, бросив косой взгляд на несчастное лицо леди Софии, Арамилла убедилась, что злости в ней больше нет. Значит, пора менять гнев на милость.

– Мне очень нравится твое платье, дорогая, – сказала королева с восхищением. – Где его шили?

– Оно франкское, – ответила леди София тусклым голосом. – От портного из Массалии.

– Ты обязана рассказать мне о нем подробнее. Такой нежный шелк… Словно его ткали специально обученные паучки.

Леди София непроизвольно улыбнулась, что могло означать только полную капитуляцию. Арамилла решила наконец отпустить ее, разочек сжав напоследок локоть.

– Думаю, пора пройти вперед и поговорить с мужем.

Королева ускорила шаг, оставив фрейлин за спиной, и быстро нагнала идущего впереди короля Осберта. Отличавшийся тучностью король был одет так же нелепо, как большинство сопровождавших Арамиллу придворных: на голове его сверкал шлем с позолоченным ободом, а на плечи была накинута огромная лохматая медвежья шкура. Руками он крепко сжимал поводки с рвущимися с них гончими, внимательно следя за тем, чтобы собаки друг друга не грызли.

– Могу я взять вас под руку, моя любовь? – спросила Арамилла, поравнявшись с ним.

Король замысловато поклонился:

– Моя королева…

От могучих звуков королевского голоса воздух вокруг Арамиллы затрепетал. Король передал псов шедшему рядом стюарду, и королева просунула под отставленный мужем локоть свою руку. Из-под промокшей от пота медвежьей шкуры пахну́ло влажным теплом.

– Как чудесно побыть вдали от Ланденкистера, – сказала Арамилла, вздохнув.

Опершись о короля, она перешагнула через мутную рыжевато-коричневую лужу.

– Именно так, – одобрительно ответил король Осберт. – Редко чувствуешь себя так легко.

– В городе сплошная суета, – продолжила королева, легонько стиснув его запястье. – Куда спокойнее, когда рядом нет придворных и священников, постоянно требующих вашего внимания.

Король всплеснул увешанной золотом рукой:

– Анакимы, анакимы! Целыми днями только о них и слышу…

– Может, близок тот день, когда вы наконец избавитесь от них? С севера приходят добрые вести.

Король Осберт повернулся к жене и одарил ее снисходительной улыбкой. Затем поднял палец и покачал им перед собой.

– Не совсем так, моя милая леди, – ответил он. – Я волнуюсь за своих людей, ушедших на северный берег темной реки – особенно теперь, когда они не управляются опытной рукой дорогого графа Уиллема. Прекрасный был человек – упокой Господи его душу… Я собираюсь отозвать армию назад. Сезон военных кампаний почти окончен. Мы разбили им носы, умиротворили тем самым Господа и теперь можем вернуться домой с награбленным. После смерти мудрого графа Уиллема… я боюсь за этих солдат.

Мелодичный голос короля зазвучал так, будто сердце его разрывалось от жалости.

– Согласна, Ваше Величество, – кивнула Арамилла. – Он был опытнейшим воином. Сколько кампаний он провел? Я помню его в Ойфервике. И в Иберии, конечно.

Король слегка покачал головой:

– Совершенно верно… Но ни Ойфервик, ни Иберия не принесли ему славы.

– Это да, – согласилась Арамилла с грустью. – Боюсь, что о тех войнах с удовольствием вспоминают лишь анакимы. Чего не скажешь о его последней кампании…

– Что ж, ты права, – ответил король. – Посмотри, чего он добился в первом же бою! Но тот, кто командует армией, оставаясь в гуще солдат, подвергает себя повышенному риску…

– Так, и чего он добился? О чем пишет лорд Нортвикский? – осторожно спросила Арамилла.

– Он отдает дань уважения храбрости графа Уиллема. Об этом в письме говорится с особенной теплотой.

– А как ему удалось их победить?

Король покачал головой из стороны в сторону.

– Нортвикский утверждает, что важную роль в сражении сыграл Белламус Сафинимский и что только благодаря его плану анакимы были остановлены и обращены в бегство. Я едва могу поверить, что на такое способен простолюдин, хотя вынужден отдать должное его талантам.

Арамилла фыркнула:

– Я благодарна Нортвикскому за то, что он возглавил наших воинов на севере, но Белламус?.. Разве корыстный наемник способен победить анакимов? Он мало к чему пригоден. Ему вообще нечего делать на поле боя!

– Ну-ну, моя королева, – с упреком произнес король Осберт. – Не будь такой злой. Я думаю, он гораздо умнее, чем кажется.

Арамилла помолчала несколько мгновений, но, когда заговорила вновь, голос ее заметно потеплел.

– Вы проявили настоящее великодушие, поддержав его, – сказала она, вновь оперевшись о его руку. – Я восхищаюсь вашей способностью видеть истинную суть человека за его происхождением.

– Чтобы плодотворно править, нужно проявлять великодушие ко всем, – глубокомысленно заметил король Осберт.

– Останьтесь же великодушным до конца – не отзывайте их. Если и в самом деле первая победа одержана Белламусом, значит, надо оставить и его и Нортвикского во главе армии, – сказала она. – Нортвикский достаточно благороден, чтобы командовать королевскими солдатами, а Белламус сможет компенсировать недостаток его опыта в войне с анакимами.

– Возможно, возможно, – ответил король с сомнением. – Но мне хотелось бы, чтобы армию на севере возглавил представитель высшей знати. Возможно, я пошлю к ним твоего отца. Он очень ловкий человек и мог бы стать прекрасным королевским представителем.

Арамилла резко остановилась. И, поскольку она не стала убирать руку, пришлось остановиться и королю.

Королева посмотрела на него, сузив глаза.

– Прошу тебя, моя любовь, не отправляй отца на войну с анакимами.

Король Осберт моргнул.

– Нет… Ну конечно же, нет! – Он поцеловал ее в лоб. – Я такой эгоист, моя сладкая. Твой отец останется в безопасности – вместе с нами на юге. А воюют пусть Нортвикский и Белламус.

* * *

Хелмиц постучал в дверь покоев Роупера. Быть вызванным к Черному Лорду почиталось за честь… По крайней мере, так было, когда здесь жил Кинортас. Задачу Роуперу облегчило то, что он случайно встретил Хелмица, стоявшего на карауле, и, воспользовавшись случаем, позвал к себе.

Хелмиц вошел. На правой стороне его туники был вышит герб: вертикально стоящее копье, увенчанное расколотым боевым шлемом. Дом Балтасара.

Роупер, сидевший за дорогим столом из мореного дуба, поднялся навстречу, стараясь подражать Кинортасу, демонстрировавшему в таких случаях все возможное для себя обаяние.

– Хелмиц, – сказал он с улыбкой и прошел вперед.

Хелмиц пожал протянутую руку своей огромной изуродованной лапищей и поклонился. Сплошь покрытое шрамами лицо растянулось в подобии ухмылки.

– Милорд, – ответил он.

Роупера снова назвали лордом.

В отличие от ужасов войны, где Хелмиц смотрелся вполне естественно, здесь, в домашней обстановке, он представлял собой поистине ужасающее зрелище. Сквозь разорванную щеку с иссохшейся кожей было видно постоянно шевелящуюся челюсть с желтыми зубами. Через левое веко и бровь проходил глубокий шрам. От взгляда белесо-серых глаз становилось не по себе, а тело его было похоже, скорее, на объемный сундук, плотно набитый мышцами, чем на те фигуры с широкими плечами и треугольным торсом, которые изображают на анакимских резных орнаментах.

Роупер пригласил гвардейца сесть в кресло, стоящее у стола, а сам устроился напротив.

– Хелмиц, хочу еще раз поблагодарить тебя за помощь в битве. Ведь только благодаря тебе я остался жив.

– Для меня это честь, лорд, – ответил Хелмиц дружелюбно, – но я всего лишь сделал то, что обязан был сделать любой.

– Испытывал ли ты в тот момент страх?

– Только за вас, лорд. – Лицо Хелмица вновь искривилось в улыбке. – Я опасался, что вы умрете до того, как я до вас доберусь. Но вы с помощью собственного меча сумели подарить мне несколько лишних минут.

Роупер кивнул. Он был настолько поглощен мыслями о том, как будет склонять Хелмица на свою сторону, что даже не заметил обращенного к нему комплимента.

– Нам понадобится больше людей вроде тебя, Хелмиц, даже в Гвардии.

«Слишком грубо, – подумал Роупер про себя. – Надо тоньше».

– Надеюсь, тебя по-доброму приняли на новом месте службы?

– Конечно, лорд.

По легкой заминке Роупер понял, что гвардейцу было что сказать, но Хелмиц не стал откровенничать. Его ответ выглядел достаточно убедительным, но Роупер мог себе представить, как встретил его Уворен, узнавший о том, что Хелмица перевели в Гвардию по его приказу.

– Уворен хорошо к тебе относится?

– Да, лорд, – ответил Хелмиц, в этот раз чуть менее уверенно.

– Продолжай.

Роупер наклонился вперед с таким участием, словно Хелмиц уже начал порицать Уворена.

– Он хорошо ко мне относится, – упрямо повторил Хелмиц.

Роупер вздохнул и посмотрел на древний дубовый стол.

– Уворен добросовестно служит стране, он один из самых могучих наших воинов. Но он слишком ревностно относится к Гвардии. Он не принимает туда многих, кто давно этого заслуживает.

Хелмиц все еще колебался.

– Я категорически против такой практики. Изначально задумывалось, что Священная Гвардия должна сражаться как единое целое. А эта мелочная конкуренция отнюдь не способствует объединению. Он пытался натравить на тебя остальных гвардейцев?

Совершенно дикое предположение, которое Роупер сделал наудачу. Хелмиц смотрел на него потрясенным взглядом. Роупер ждал.

– Да, лорд, – наконец сказал Хелмиц.

– Я посмотрю, что смогу для тебя сделать. Ты достоин этого как никто другой. И будь уверен, о нашем с тобой разговоре Уворен никогда не узнает.

Хелмиц коротко кивнул. Ему уже стало стыдно за свое признание. Роупер сохранял бесстрастное выражение лица, но внутри ликовал. Отныне Хелмиц будет его человеком, в этом нет никаких сомнений.

– А теперь, Хелмиц, хочу попросить тебя об одной особой услуге.

– Разумеется, милорд.

– Я бы хотел, чтобы ты побыл рядом со мной в течение нескольких дней. Мы собираемся изгнать сатрианскую орду с наших земель, и мне понадобится твоя помощь.

– Почту за честь, лорд, – с готовностью ответил Хелмиц.

Теперь, после того как Хелмиц пожаловался Роуперу на Уворена, он при всем желании не смог бы ему отказать.

– Очень хорошо, – сказал Роупер. – В таком случае я улажу вопрос с Увореном, а ты, Хелмиц, приступай к службе.

Ошеломленный Хелмиц вышел из покоев Роупера и занял пост у двери.

Так Роупер приобрел своего первого союзника.

Находясь на самом юге Хиндранна, за Великими Вратами, Уворен отправил посыльного. За исключением небольшого числа закрытых изнутри подземных тоннелей, Великие Врата являлись единственным проходом, через который можно было попасть внутрь крепости. Они прошивали собой сплошное кольцо Внешней Стены – стопятидесятифутовый[4] вал из темного гранита, обрамлявший Хиндранн. Считалось, что Внешняя Стена, усыпанная бронзовыми пушками и оснащенная всеми видами противоосадных приспособлений, почти абсолютно неприступна. Но это не имело значения для посыльного – перед ним распахнулись сорокафутовые,[5] обшитые сталью дубовые воротины. За ними открылась длинная штольня, пробитая сквозь камень Внешней Стены, в конце которой брезжил свет. Посыльный пошел вперед. Ворота сзади закрылись, и он оказался почти в полной темноте. Над головой его, едва различимые, в сплошном камне зияли обожженные отверстия – так называемые «колодцы смерти», сквозь которые на голову любого вражеского солдата, сумевшего прорваться дальше Великих Врат, обрушится липкий огонь.

Но посыльный проходил этим путем уже множество раз и вопросы обороны его не волновали. На пути к Главной Цитадели, куда он направлялся, ему встретятся еще и другие, не менее устрашающие сооружения. Туннель вывел посыльного прямо в жилой район Хиндранна, где перед ним предстала улица из плотно собранной брусчатки, вычищенная дочиста угрюмыми легионерами. По обеим сторонам улицы тесно стояли каменные дома. Все они были необыкновенно похожи друг на друга – гранитные, крытые шифером, со свинцовыми водосточными желобами. Несмотря на то что северный Альбион – холодная страна, впервые побывавший в Хиндранне обязательно заметил бы, что незастекленные окна в домах велики и многочисленны.

Приезжий также непременно сморщил бы нос, приготовившись ощутить вонь от сточных вод, которая неизбежно встречает его в родном городе или в любой из больших крепостей, где ему доводилось бывать. Но здесь такого не было. Воздух был напоен запахами пекущегося ржаного хлеба, дыма от горящего угля, свежеокрашенной одежды, сена, лошадиного навоза и живых растений. Последний исходил от небольших узких диких садиков, которые обрамляли каждый дом. Кусты боярышника с красно-коричневыми ягодами льнули к стенам зданий, дикие яблони и кусты малины слегка качались на ветру, оставшееся свободное место занимали кустики брусники, усыпанные рубиновыми ягодами размером с горошину. К границам садиков подходили сердитые гуси и шипели на проходившего мимо них посыльного.

А тот шел дальше, привычно перешагивая через небольшие арыки с чистой водой, проложенные тут и там среди булыжных камней. Будучи уроженцем Хиндранна, он не обращал никакого внимания на многие мелочи, которые могли бы поразить новичка – особенно если бы этим новичком оказался сатрианец: это и резные контуры ладоней, запечатленные на стенах некоторых домов; и отпечатки босых ног на некоторых крупных булыжниках мостовой; и орлиные, соколиные и ястребиные перья, украшавшие дверные проемы или водосточные желоба; и пары одинаковых каменных колонн на некоторых крышах, как бы случайно поставленные рядом друг с другом; и редкие черные булыжники, местами встроенные в сплошную серую брусчатку; и полуциркульные инструменты на некоторых стенах, которые сатрианец мог бы принять за солнечные часы, если бы на них не было всего четыре деления.

Откуда-то из переулка справа раздался шум, на который спешили хиндраннские жители, груженные тюками с одеждой или гнавшие перед собой небольшие стада гусей.

Посыльный шел дальше и спустя некоторое время достиг второй стены – еще одного могучего вала из темно-серого гранита. Еще одни ворота, и еще один район – даже более интересный. Здесь посыльный прошел мимо свинарников и небольших загонов для овец, выложенных из кремня и аспидного сланца, но огороженных более тщательно, чем дома их анакимских хозяев. Далее их сменили более крепкие, сложенные без раствора заборы из камней, за которыми возле источников воды толпились гуси и утки. Что интересно, в крепости нельзя было заметить почти ни единого куска дерева – практически все здесь было сделано из твердых камней.

Затем показались дома ткачей. Возле них на поддоны складывались тюки с шерстью и поднимались кранами на верхние этажи. Дальше сыромятни – со сваленными у входов оленьими, бычьими и медвежьими шкурами. Насыщенный соляными испарениями воздух горчил из-за запаха танина.[6] Следующими стояли здания, к которым подъезжали возы, заполненные бочками. Но, как ни странно, от них не пахло пивом. Вместо этого из окон доносился кислый запах творожного сыра, из чего становилось понятным, что в плотно сбитые бочки налито молоко.

На противоположной стороне этого района, за третьей стеной огромного человеческого улья, располагались казармы, окруженные стойками с развешанными на них оружием и боевыми шлемами (и даже здесь анакимы оставались верными себе, избегая использовать дерево – стойки были искусно вырезаны из крепкого камня). Из суетливых кухонь, расположенных в конце улицы, доносились запахи горячей еды и свежего эля.

Пройдя через еще одни ворота, пробитые в еще одной стене, посыльный пересек реку, протекающую прямо через крепость, на которой стояла мощная водяная мельница и непрерывно перемалывала зерно, подвозимое к ней в фургонах. Затем начался еще один ряд зданий, предназначение которых легко можно было опознать по исходящим от них запахам дрожжей, дровяных печей и пекущегося хлеба. Потом посыльный прошел мимо пивоварен, а также аппетитно пахнущих коптилен, в которые, как в утробу, заезжали возы с тушами, а оттуда исторгались возы со шкурами, отправлявшиеся к дубильщикам. Вокруг идущего вперед посыльного угрожающе возрастал шум и усиливались запахи. Воздух наполнялся лязгом, звоном, шипением и запахом горячего металла и пылающего угля. Это означало, что посыльный добрался до кузниц. Там лежали мечи, наконечники копий и стрел, шлемы, доспехи, подковы, топоры без рукоятей, пряжки и многое-многое другое, что ценится в этом грубом обществе. Над улицей метались искры. Их вид напомнил посыльному те истории, которые он когда-то слышал: о том, что сатрианцы считали анакимов падшими ангелами. В этом месте, заполненном металлом и дымом, трудно было не вспомнить об аде. Сатрианец бы подумал, что эта дорога приведет его именно туда – к яме или глубокой лестнице, спускающейся все ниже и ниже под землю…

Позади кузниц, за еще одной, последней, стеной возвышались два огромных здания. К одному из них и направлялся посыльный – к Главной Цитадели. Рядом с ней виднелась верхняя часть громадной ступенчатой пирамиды, увенчанная глазом из сияющего серебра. Глаз, хорошо заметный издали, бдительно следил за населяющими крепость жителями. Посыльный пересек последнюю стену, которая была даже не монолитом, а представляла собой целую систему стен. Множество ворот открывались в отдельные внутренние дворики, окруженные эффективными орудиями для убийств. Но в данный момент эти дворики были заполнены лошадьми, меланхолично жующими овес из торб, подвешенных перед их мордами.

Миновав все укрепления и кажущиеся бесконечными запасы, посыльный подошел наконец к Главной Цитадели и остававшемуся до сих пор незаметным Священному Храму. По форме Храм напоминал перевернутый котел, залитый по всей площади свинцом. С боков за ним день и ночь наблюдали призрачные фигуры – высушенные трупы древних воинов. Укрытые в каменных нишах, тела этих древних героев держались в вертикальном положении благодаря надетым на них доспехам. Костлявые руки лежали на эфесах мечей, спрятанных в ножны, зубы щерились из-под высохших остатков губ. Одна нога каждого трупа была немного отставлена в сторону, из-за чего создавалось ощущение, будто кадавры были пойманы в движении.

Рядом с Храмом возвышалась Цитадель – сооружение из плотно уложенного камня высотой в три сотни футов,[7] усиленное дюжиной внешних башен и увенчанное варварской зубчатой верхушкой.

По непонятной причине, несмотря на то что все здесь было построено с мыслями о жестоких убийствах, крепость производила впечатление довольно уютного места. Повсюду вдоль неповторимых дорожек текли ручьи со свежей водой, необходимой для нужд анакимов. Место здесь было открытое и светлое, все здания не выше двух этажей – за исключением башен, Главной Цитадели и пирамиды с глазом. Здесь было свежо и чисто – не загажено мусором и сточными водами, вызывающими эпидемии. Повсюду были разбиты садики с фруктовыми деревьями и ягодными кустами, вдыхающими в каменное поселение жизнь. Было во всем этом нечто такое, что говорило о ясности мыслей и чистоте намерений. Никакого беспорядка, никаких компромиссов – только воля и дикая природа.

Но путешествие посыльного на этом не закончилось. Он поднялся по широкой лестнице, которая вела к основному входу в Главную Цитадель. За дверью был расположен сводчатый каменный холл, не украшенный ничем, кроме масляных ламп, развешанных на стенах в ряд на расстоянии нескольких футов друг от друга. Из холла открывалась дюжина дверей. Посыльный вошел в ближайшую справа, за которой располагалась узкая винтовая лестница, и стал подниматься вверх. Через каждую дюжину шагов лестница тускло освещалась узкими бойницами, проделанными в стене. Поднявшись до четвертого этажа, он достиг двери, за которой оказался коридор, а в конце коридора – Хелмиц. Посыльный попытался пройти мимо гвардейца, но был остановлен тычком руки в грудь. Они поговорили некоторое время, затем посыльный пожал плечами и пошел обратно. Проводив его взглядом, Хелмиц обернулся и постучал в дверь.

– Милорд? – Хелмиц осторожно заглянул в дверь. – Уворен прислал весть. Он говорит, что за Великими Вратами обнаружено нечто, прикоснуться к чему имеете право только вы.

Находящийся в своих покоях Роупер чистил в этот момент доспехи. Кираса слабо сияла на столе, комната пропахла маслом и пчелиным воском. Он поднял глаза на Хелмица и сразу же насторожился.

– Он решил испытать меня и поставить в неудобное положение, – сказал он, бросив промасленную ветошь.

– Не могу знать, лорд.

– Нужно получить больше информации.

– Посыльный был очень настойчив, лорд, – сказал Хелмиц, будто извиняясь. – Он сказал, что вы должны прийти туда как можно скорее.

Роупер задумался, стоит ли ему отказываться. С одной стороны, это было бы мудро, но с другой – он надеялся, что там действительно окажется то, что требует его присутствия. У него и так было не очень много возможностей для проявления инициативы. Он приказал Хелмицу сопровождать его. Вместе они спустились вниз и взяли пару лошадей из конюшни, располагавшейся под Главной Цитаделью, затем, громко цокая по мостовой, поехали к Великим Вратам. Хелмиц, побуждаемый вопросами Роупера, принялся болтать о своих дочерях.

– Они обе работают во фреях, лорд, учат медицине молодых девушек. Вчера я получил от одной из них весточку. Она говорит, что растения, которые обычно собирают в это время года, пропали: все залито паводком.

Роупер почти не слушал. Когда они доехали, он увидел на надвратной башне Уворена. Тот стоял у зубчатого парапета вместе с Асгером, лейтенантом Гвардии, и над чем-то хрипло хохотал. Уворен заметил Роупера и махнул рукой вперед – на что-то такое, что Роуперу еще не было видно из-за ворот.

– Тебе стоит взглянуть! – крикнул Уворен и жестом подал сигнал стражнику, отвечающему за открытие ворот.

Проскрежетали запорные брусы, со щелкающим звуком пришли в движение снятые со стопора противовесы, и ворота открылись.

За воротами Роупер не увидел ничего. Огромная, заросшая травой равнина, раскинувшаяся перед крепостью, оказалась абсолютно пустынна, что само по себе было странно. Уже несколько недель она выполняла роль дома для тысяч беженцев, которые бежали от сатрианского вторжения, но теперь об их недавнем присутствии напоминали лишь брошенные скудные пожитки. Какая-то причина заставила всех разбежаться. Роупер поехал дальше, озираясь во все стороны и напрягая глаза. Он был готов к тому, что все это окажется шуткой, и ворота за ним тотчас закроются. Оттого и оставил Хелмица позади на случай, если Уворен попытается не пустить его обратно в крепость.

Но потом он увидел.

Вертикальный кол, воткнутый в землю в пятидесяти ярдах[8] от него – с каким-то висящим наверху темным мешком.

Еще не успев доехать, Роупер понял, что это такое. Это был не кол, а копье – воткнутое тупым концом в землю – с насаженной на острие головой в шлеме. Роупер сильно побледнел. По мере приближения он ехал все медленнее и медленнее и, наконец, остановился в нескольких ярдах. Голова висела на уровне его глаз. Долгое время он просто смотрел на нее, а отец смотрел на него в ответ.

Так вот что хотел показать ему Уворен. Роупер оглянулся на ворота. Уворен и Асгер по-прежнему смотрели на него, но разглядеть выражения их лиц с такого расстояния было невозможно. Роупер вновь взглянул на голову.

– Здравствуй, лорд, – тихо сказал он.

Из глаза выкатилась и капнула на доспех одинокая слеза. С губ сорвался горестный вздох. Потом он резко вдохнул воздуха и выпрямил спину.

– Я рад, что ты вернулся.

Полуоткрытые глаза отца по-прежнему смотрели на него оцепеневшим взглядом. Роупер наклонился вперед и попытался сдернуть голову с копья, но к горлу подступила тошнота, руки ослабли, и у него ничего не получилось. Он попробовал снова, и его вырвало. В отчаянии он дернул еще раз, дрожа и задыхаясь. От головы шло сильное зловоние.

– И что же мне теперь делать? – спросил он голову слегка дрожащим голосом. – Боже Всемогущий, что мне теперь делать?

Голова смотрела на него безучастным взором.

– У меня есть враг, милорд, – продолжил Роупер сбивчиво, как будто перед ним стоял живой Кинортас. Он пытался, но не мог сдержать эмоций. – Это Уворен, и мне кажется, он собирается меня убить. Но я не хочу так… Я хочу погибнуть в битве. Пожалуйста, позволь мне умереть в битве. Уворен мог бы уничтожить меня в любой момент, и никто бы его не остановил. Я живой только потому, что он хочет поиграть со мной.

Роупер моргнул и глубоко вдохнул. Наконец помутившееся сознание прояснилось, и он осознал, что голова перед ним мертва.

– Я убью его первым. Слышишь, отец? Я первым убью Уворена. Я отберу у него нашу армию. Я разорву его совет изменников на тысячу кровавых кусков. А потом убью этого поднявшегося наверх ублюдка.

Роупер резко замолчал и постарался успокоить дыхание. Над головой кружили и каркали две вороны.

Хватит слов. Пора действовать.

Он взялся за древко копья и вытянул его из земли. Потом поднял повыше, развернулся к крепости и поскакал обратно к воротам.

Уворен и Асгер уже спустились с надвратной башни и ждали его внизу. Оба ухмылялись. Уворен наклонился к Асгеру и что-то зашептал громким шепотом. Роупер отчетливо расслышал:

– Я же говорил, он расплачется!

Роупер остановился перед ними.

– Спасибо, что позвали, капитан, – произнес он как можно более бесстрастным голосом. – Надеюсь, вы и впредь будете просить меня о помощи, когда она вам понадобится.

Уворен стоял с непроницаемым лицом, лишь в глазах его плясали веселые черти. Несмотря на то что он услышал Роупера, вряд ли он примет его слова всерьез. Для капитана гвардии девятнадцатилетний юноша – не более, чем назойливое насекомое. Уворен – самый уважаемый воин Альбиона в отличие от слабака Роупера. У парня нет его навыков, силы, опыта и отваги.

– Он будет вызывать тебя тогда, когда сочтет нужным, Роупер, – вмешался Асгер, заискивающе посмотрев на Уворена, не сводившего с Роупера глаз.

Роупер фыркнул и с глубочайшим презрением осмотрел лейтенанта с головы до ног. Даже в это холодное утро лицо Асгера лоснилось от пота. Он исполнял роль карманной собачонки Уворена, издающей злобный лай в защиту своего хозяина. Не обладая никакими особыми талантами, он поднялся только благодаря его протекции. Если Уворен шутил, он начинал смеяться первым и последним заканчивал. Если Уворен высказывал какую-либо мысль, Асгер немедленно и пылко соглашался с ним. Но если спустя некоторое время Уворен признавал, что был не совсем прав, то Асгер тут же восхищался его мудростью. Асгер мог беззаботно болтать с кем-нибудь, но только до тех пор, пока в комнату не зайдет Уворен. Тогда он сразу становился отчужденным и надменным, постоянно посматривал в сторону своего покровителя и всем своим видом показывал, как ему жалко времени, потраченного на пустой разговор.

– Обращаясь ко мне, Асгер, не забывай прибавлять «лорд», – сказал Роупер и, помедлив, добавил: – С тебя все время течет пот. Должно быть, жаркое это занятие – непрерывно лизать Уворену задницу.

Даже Уворен не выдержал и рассмеялся. Асгер вспыхнул, но Роупер только кивнул и пришпорил коня. Хелмиц последовал за ним. Смотреть на то, как беснуется Асгер, не было никакого желания.

Роупер передал голову медику Главной Цитадели, приказав снять с нее плоть и вернуть ему череп обратно. Медик удивленно почесал свои жесткие волосы, но было видно, что он готов помочь. Роупер собирался похоронить череп в каком-нибудь диком месте – так, как положено хоронить кости анакимов. Затем, взяв боевой шлем Кинортаса, он пошел к себе. Шлем вернулся домой – и это хорошо.

Теперь предстояло сделать кое-что еще.

Его покои располагались на верхнем этаже Цитадели, в одной из нескольких башен, которые обрамляли ее внешний контур. Роупер спустился по спиральной лестнице вниз.

Здесь, в похожем на пещеру зале с двадцатифутовым[9] сводчатым потолком, обычно проводил свои тренировки Собственный Легион Рамнея – лучший в Черной Стране, если не считать Гвардию. Стены из толстого камня охлаждали воздух, а дюжина колонн, облицованных медным сплавом, отражали желтый свет. Поэтому прохладно и светло здесь было круглый год.

Неотступно следовавший за ним Хелмиц был при оружии и полностью облачен в доспехи. Сам Роупер надел свои собственные пластинчатые доспехи (залатанные и выправленные оружейниками Хиндранна), а также взял один из великих мечей Дома Йормунрекуров – Холодное Лезвие. Этот меч отец завещал ему еще четыре года назад – когда Роупер достиг пятнадцатилетнего возраста. У Йормунрекуров всегда было лучшее оружие. Меч Холодное Лезвие, представляющий собой длинный односторонний клинок идеального сплава и закалки, был одним из самых выдающихся мечей Альбиона.

Разве что боевой меч отца – Сверкающий Удар – был лучше. Тот меч получил свое название благодаря впаянной в него алмазной пыли. О нем ходили противоречивые легенды. Например, о том, что если бы меч этот столкнулся с другим оружием, выкованным из Злого Серебра, то перерубил бы его напополам. Другие говорили, что Сверкающий Удар, как никакой другой клинок, жаждет крови, и если эту жажду не утолять битвами, то он убьет своего владельца. Теперь это оружие пропало – оно осталось в ножнах Кинортаса, уволоченного в боевые порядки сатрианцев.

Роупер был рад, что взял с собой Холодное Лезвие, и тому, что оно известно легионерам. Он видел враждебность на их лицах, когда они пробегали мимо него по широкой беговой дорожке, проложенной вдоль стен зала. Группа легионеров, занимавшаяся фехтованием, прекратила свое занятие и агрессивно уставилась на него. Даже их ликтор присоединился к ним, демонстративно прекратив тренировку.

– Жди здесь, Хелмиц, – велел Роупер.

Хелмиц посмотрел на ликтора недобрыми глазами, но остался ждать у двери. Роупер пересек дорожку и неспешно подошел к легионерам. При приближении Роупера ликтор не проронил ни слова. И даже не поклонился, хотя это предписывалось правилами.

– Чего уставился, ликтор? – спросил Роупер, остановившись прямо перед офицером.

Ростом Роупер был выше и глядел на него сверху вниз, как когда-то на него самого смотрел отец.

Спину прямо, плечи назад, руки сцепить за спиной.

– Ничего, – ответил офицер, взглянув Роуперу в глаза.

– На первый раз буду считать, что твоя непочтительность объясняется тем, что ты не знаешь, кто я, – продолжил Роупер, сделав еще один шаг вперед и повысив голос. – В конце концов, это новая роль и для меня. Меня зовут Роупер Кинортассон из Дома Йормунрекуров. Я Черный Лорд и твой повелитель. Обращайся ко мне «милорд».

– Я знаю, – ответил ликтор.

– «Я знаю» – что? – переспросил Роупер, придвинувшись к нему как можно ближе и слегка наклонившись.

– Я знаю, лорд, – мрачно повторил ликтор.

Роупер выпрямился:

– Твои люди обязаны продолжать тренировки, ликтор. Вторая Труба еще не прозвучала.

Ликтор моргнул и секунду смотрел на Роупера, прежде чем обернуться к своим солдатам.

– Я что, разрешил отдыхать? – крикнул он, и легионеры тут же возобновили тренировочные бои.

Роупер продолжил холодно разглядывать ликтора.

– Где тренируется Гвардия?

– Зачем вам, лорд?

– Я что, разрешил задавать вопросы, ликтор? Отвечай. Где тренируется Гвардия?

Ликтор махнул рукой в центр зала. Роупер разглядел висящее на одной из колонн знамя Священной Гвардии – серебряный глаз на черном, усыпанном звездами, фоне.

– Как тебя зовут? – спросил Роупер у ликтора, не спуская глаз со знамени.

– Ингольфур, лорд.

– Я запомню, – пообещал Роупер и оглядел ликтора с ног до головы. – Продолжай занятия, Ингольфур.

Ликтор, все еще упорно отказываясь кланяться, развернулся к солдатам, а Роупер пошел прямо к серебряному глазу. Урок прошел недаром: люди могут по-прежнему осуждать и презирать его, но смелости в них после разговора поубавится.

В то время, как остальные легионеры останавливались и смотрели на идущего мимо Роупера, гвардейцы Священной Гвардии не обратили на него никакого внимания. Они продолжали сражаться тяжелыми мечами из затупленной стали, применяемыми для тренировок. Когда наступит время битвы, они возьмут мечи полегче – ведь все лучшие анакимские клинки куются из Злого Серебра – и будут ощущать почти сверхъестественную легкость.

У знамени Священной Гвардии звон стоял, как в кузнице.

Ближайший гвардеец оказался знакомым – это был Госта, один из членов военного совета Уворена. Отличавшиеся дисциплинированностью и хорошей физической подготовкой, гвардейцы наносили скупые, экономные удары. И только Госта сражался как бешеный пес, размахивая мечом, словно косой. Шипя грязные ругательства, он наступал на запуганного им гвардейца, заставляя того беспомощно пятиться. Вдруг он сделал неожиданный выпад и отбил в сторону меч гвардейца. Собственное оружие Госты отскочило рикошетом и сильно ударило кромкой лезвия прямо по непокрытой голове противника. Раздался тошнотворный хруст, разнесшийся на весь зал. Даже закаленные в боях гвардейцы остановились, чтобы взглянуть в их сторону. Несколько пар глаз удивленно смотрели, как противник Госты валится на землю. Госта повернулся и отошел в сторону, чтобы сделать глоток воды из своего меха.

– Боже Всемогущий, что это было? – пробурчал Роупер, глядя на лежащую без сознания жертву Госты. Волосы воина постепенно темнели от крови.

Роупер посмотрел вперед и встретился взглядом с еще одной знакомой парой глаз – светло-голубых, на исключительно привлекательном лице. Это был Прайс. Роупер вспомнил, что Прайс протеже Грея – человека, которого он искал.

– До конца недели сидишь на половине рациона, Госта, – сказал Прайс и снова повернулся к человеку, с которым до этого дрался. – Ты атакуешь слишком грубо.

Госта ничего не сказал, только взглянул на Прайса без всякого выражения и отпил еще воды. Роупер прошел вперед, перешагнул через лежащего ничком гвардейца и поприветствовал Прайса. Тот не заметил Роупера и продолжил драться, пока его партнер не поднял руку и не показал на подошедшего. Прайс повернулся.

– Мне нужна твоя услуга, ликтор, – сказал Роупер. – Я хочу знать, где находится гвардеец по имени Грей.

Прайс хмыкнул, вложил меч в ножны и пошел к своему меху с водой. Роупер посмотрел вслед гвардейцу и перевел взгляд на его оппонента, оставшегося стоять перед ним. Тот также вложил меч в ножны и кивнул Роуперу.

– Ты Грей? – спросил Роупер, внимательно разглядывая гвардейца.

На нем была надета черная туника с вышитым в области сердца Всемогущим Оком. На правой стороне туники красовался герб Дома Альба – вставший на дыбы единорог.

– Да, милорд. Грей Конратсон.

Грей приосанился. Он был высок, этот гвардеец. Высок, широк в плечах и с прямой спиной. Лицо было самым простым, но с выразительными темно-карими глазами. Роупер вспомнил, что уже видел его раньше. Именно Грей был тем гвардейцем, который держал белый флаг во время переговоров с графом Уиллемом перед битвой.

– Грей, – сказал Роупер, – мы уже встречались.

– Точно так, лорд. Виделись в тот день, о котором стоило бы забыть все, кроме нашей случайной встречи.

Грей вел себя как-то по-особенному – был нетороплив и расслаблен. Но его слова заставили Роупера насторожиться. После стольких недель, проведенных в окружении врагов, в искреннюю доброжелательность было трудно поверить.

– Пройдемся, Грей. Мне нужна твоя помощь.

– Конечно, лорд.

Они обошли тренирующихся гвардейцев и направились в сторону беговой дорожки. Грей обратил внимание на меч Роупера.

– Холодное Лезвие, – сказал он, кивнув. – Один из самых выдающихся клинков страны. Он всегда мне нравился больше, чем меч вашего отца, лорд.

Грей напомнил о Сверкающем Ударе.

– Отчего же? – спросил Роупер, пытаясь понять, что представляет собой Грей.

– Из-за баланса, – ответил Грей. – У него не только поразительно острое лезвие, но он еще и весьма неплох для колющих ударов. А в серьезной схватке без острия не обойтись.

Грей был одним из старейших солдат Священной Гвардии. Он прослужил в ней по меньшей мере сотню лет и, по всей видимости, участвовал в немалом числе серьезных схваток, о чем свидетельствовали многочисленные шрамы. Волосы, собранные в длинный хвост на затылке, обнажали место, где когда-то было ухо. Кроме того, на правой руке Грея Роупер заметил отсутствие мизинца.

– Знаете, из чего сделана его рукоять, милорд? – спросил Грей.

– Расскажи.

– Из бивня мамонта. То есть из клыка одного из тех огромных чудовищ, которые давно уже покинули этот мир. Но, когда наши предки впервые прибыли сюда, эти животные бродили здесь тысячами.

Роупер посмотрел вниз, на кремово-черную крапчатую рукоять Холодного Лезвия, раздумывая, правду ли говорит ему Грей.

– Они приплыли и увидели перед собой мерзлую страну. Если верить Академии, пейзаж, который развернулся перед их взором, был порезан на части реками льда, а земля была настолько холодной, что на ней почти совсем не росли деревья. Первые анакимы – наши предки – сделали пещеры во льду и стали в них жить. Поскольку деревьев не было, они научились получать огонь из костей животных, глинистого сланца и вырытого из земли торфа. Потом они выстроили дома изо льда и костей и жили на этой земле бок о бок с такими животными, которых мы приняли бы за чудовищ. Можете себе представить? Интересно, почему они пришли сюда – из-за конфликтов на юге или они сами выбрали для себя такую жизнь?

– Ты ими восхищаешься? – спросил Роупер.

– Да, лорд. Одно из двух: или они не знали, что найдут на севере одни мерзлые пустыни, или знали, но все равно пришли. Они построили для нас дом, а мы теперь не можем его удержать. Черная Страна горит, сатрианцы упиваются грабежами.

– Возможно, ты мог бы помочь мне это исправить, – сказал Роупер. Они неспешно шли по беговой дорожке. – Я не хочу ничего другого, кроме как дать волю легионам и отомстить сатрианцам.

– Забудьте о мести, лорд, – сказал Грей твердо. – Но я действительно могу помочь вам отвоевать нашу страну.

– Сомневаюсь, что ты бы согласился, если б знал, что для этого придется сделать.

Грей посмотрел на Роупера проницательным взглядом.

– Знаю, что для этого понадобится, лорд. Самый простой путь для вас – исчезнуть из Черной Страны. Возможно, перейти на сторону Сатдола? Примкнуть ко двору короля Осберта? Слышал, он одержим анакимами и, безусловно, примет вас как ценного советника. Без сомнения, он щедро наделит вас и землями и титулами. Но куда бы вы ни отправились, это приведет к тому, что Уворен возглавит легионы, не встретив возражения. После этого ему придется действовать, поскольку в противном случае весь тот гнев, который сейчас направлен на вас, может обернуться против него.

Роупер ничего не ответил. Он понял, что Грей еще не закончил мысль.

– Это действительно спасет страну. Уверен, ваш отец учил вас тому, что Черный Лорд является главным слугой государства. Вне зависимости от личного позора, вне зависимости от полученного удара по самолюбию, делом чести для вас будет продолжить служить нашему сгорающему народу.

– Не смей учить меня моему долгу, – возмутился Роупер.

– Выбора, очевидно, нет, – как ни в чем не бывало продолжил Грей. – Вполне понятно, лорд, что на предательство вы не пойдете. А значит, вы останетесь здесь – чтобы обзавестись союзниками и уничтожить Уворена. А затем, вероятнее всего, вы займетесь первостепенной задачей и отвоюете наши восточные территории. Но, чтобы доказать свою правоту, вы должны искренне верить в то, что можете стать гораздо лучшим правителем, чем Уворен. В противном случае будет проще передать власть ему.

– Уворен – это змея, пекущаяся только о своих интересах, – прошипел Роупер. – Если он станет правителем, на нас обрушатся несчастья.

– Не стоит его ненавидеть, лорд, – сказал Грей, повторив совет Джокула. – У него много достоинств. Но, поскольку он станет игнорировать ваши, не пытайтесь вернуть ему должок.

– Он хочет убить меня. Он извлек для себя все возможные выгоды из смерти моего отца. Он держит легионы в Хиндранне и позволяет нашей стране сгорать в пламени. Ведь он знает, что все проклятия лягут на меня. Он, как никто другой, заслуживает ненависти.

Казалось, Грея разочаровала горячность Роупера.

– В любом случае я на вашей стороне. – Группа легионеров пробежала мимо них по дорожке, но Грей даже не подумал о том, чтобы говорить потише. – Ваш Дом еще не истощился, а я лучше умру, чем позволю Уворену занять Каменный Трон. И при этом, хоть мы с ним и не друзья, я не испытываю к нему ненависти. Солдаты контролируют свои эмоции. Ненависть только ослабила бы мою способность сражаться.

– Уворен – опухоль на теле нашей страны, – упрямо продолжил Роупер. – Вместе мы сможем ее вырезать.

– Да, лорд, – ответил Грей, неожиданно мрачным голосом. – Как бы то ни было, я вас поддержу. И Прайс тоже.

– Не похоже, что Прайс пойдет за мной, – сухо заметил Роупер.

– Прайс пойдет за мной, – ответил Грей. – Он мой брат.

Грей имел в виду то братство, которое рождается между солдатами на войне. После того, как они уже видели друг друга в моменты наибольшего отчаяния и усталости, возникающие в ходе напряженной битвы. После того, как они обнажили друг перед другом души и узнали все возможные особенности характеров. После того, как научились доверять друг другу безоговорочно, вручать свою жизнь в руки товарища и вступаться за него при любых обстоятельствах. После того, как стали братьями.

У Роупера было два родных брата – близнецы, чье рождение стало таким трудным, что это убило их мать. Сейчас они находились далеко на севере, в одном из хасколи – интернате в горах, в котором готовили молодых воинов. Для будущих наследников Каменного Трона не делали исключений: в возрасте шести лет их, как и всех, отрывали от матери и помещали в хасколи, намеренно выстроенные в самых холодных и каменистых землях. Там мальчики обучались владению мечом и копьем, но самое главное – силе духа: искусству принимать наказание за наказанием, обходясь без жалоб; умению мужественно противостоять превосходящей силе, не балуя себя такой роскошью, как паника; способности выдержать ответственность за то, что им предстоит стать частью сильнейшей армии Известного Мира. Словом, там выковывали такой характер, за который назвать вас братом почел бы за честь любой.

Роупер не вспоминал о братьях уже несколько недель. Конечно, до них дошла весть о смерти Кинортаса, но в отличие от него они подвергались в связи с этим гораздо меньшей опасности. Нет никакого смысла в том, чтобы убивать второго и третьего наследника Каменного Трона до тех пор, пока первый еще оставался в живых.

– Итак, я могу полагаться на твою поддержку, когда заговорю на военном совете Уворена, Грей? – спросил Роупер.

– Разумеется, лорд, – ответил Грей. – Но я бы посоветовал пока с этим не торопиться. В настоящее время Уворен не верит, что вы можете всерьез оспорить его лидерство. Постарайтесь сделать так, чтобы о вашем растущем влиянии он узнал только после того, как у вас будет достаточно сил, чтобы преодолеть его могущество. Вам надо жениться и заручиться поддержкой еще какого-нибудь Великого Дома. И даже после этого победить его будет почти невозможной задачей. То влияние, которым вы сейчас обладаете, перетянет на вашу сторону немногих. До того как открыто бросить вызов Уворену, вы обязаны проявить себя в качестве вождя. И, как нетрудно догадаться, Уворен сделает все возможное, чтобы этого не допустить.

Грей замолчал.

– Об этом я позабочусь сам, – сказал Роупер. – У меня есть план.

– Надеюсь, что это хороший план, лорд, – ответил Грей. Они уже почти достигли выхода под аркой, у которой их ждал Хелмиц. – Я сказал, что лучше умру, чем позволю Уворену занять трон, но все же хотелось бы этого избежать. – Грей еще раз улыбнулся Роуперу своей обезоруживающей улыбкой. – У вас есть какие-нибудь мысли насчет будущей женитьбы, лорд?

– Мыслей много, толку мало, – угрюмо ответил Роупер.

Этот вопрос беспокоил его ничуть не меньше, чем сам Уворен.

– У Прайса есть кузина – Кетура Текоасдоттир, примерно одного с вами возраста, и ей как раз пора замуж. Может выйти достойный альянс.

– Текоасдоттир? – переспросил Роупер нервно.

Текоа, дядя Прайса, был скандально известным главой Дома Видарров. Роупер ни разу не видел его на военном совете, хотя обращал внимание, что кресло его всегда оставалось пустым – даже если за столом не было других свободных мест. Все как будто ожидали, что он может зайти с минуты на минуту.

Грей поднял брови, увидев, с каким детским ужасом смотрит на него Роупер, и вдруг рассмеялся.

– Не бойтесь, лорд, – сказал он. – Он больше лает, чем кусает. Но в любом случае завоевать его расположение будет непросто.

– Спасибо, Грей Конратсон, – сказал Роупер и протянул руку, которую Грей пожал с легким поклоном. – Надеюсь, Прайс поговорит со своим дядей по поводу меня и смягчит сердце чудовища до того, как я встречусь с ним лицом к лицу.

– Лорд, можно с уверенностью сказать, что ничто не сможет привести чудовище в ярость сильнее, чем разговор с Прайсом.

Роупер улыбнулся и вышел. Грей не спеша вернулся в центр зала, где все еще тренировались гвардейцы. Прайс проводил бой с другим гвардейцем, поэтому Грей взял мех с водой и сел понаблюдать за своим протеже со стороны. Прайс не был искусным фехтовальщиком. Многие гвардейцы могли показать такие впечатляющие противников и зрителей приемы владения клинком, каких Грей, например, не смог бы освоить за всю свою жизнь. Но Прайс был другим. Движения его часто выглядели необдуманно и грубо. Многие легко побеждали его на тренировках, поскольку лучше владели мечом и легко попадали по незащищенным запястьям или горлу. Такие бойцы, как Вигтр Быстрый или Леон Калдисон, вероятно, могли бы одолеть его и в настоящем бою.

Но, несмотря на это, в легионах говорили: «Никогда не деритесь с Прайсом». Движения Прайс производил, казалось бы, необдуманные, но они были гораздо быстрее, чем у любого другого воина, которых Грей повидал за свою жизнь. Кроме того, Прайс идеально держал равновесие и отлично работал ногами, поэтому любой, кто видел его в деле, понимал, что слухи о нем не беспочвенны. Никогда не деритесь с Прайсом. Его жесткость и энергия ошеломляли большинство противников, к тому же он производил впечатление человека, абсолютно невосприимчивого к боли. Говорили, что даже если вы сможете нанести Прайсу смертельную рану, то, прежде чем он упадет, у него еще достанет времени и свирепости, чтобы зарубить вас. А если вы ухитритесь его обезоружить, то он станет драть вас зубами и ногтями.

По залу пронесся рев Второй Трубы, и это означало, что можно прерваться на еду. Грей терпеливо ждал Прайса. Тот хлопнул противника по плечу и, быстро жестикулируя и смеясь, принялся обсуждать с ним последнюю проведенную схватку. Гвардеец глупо радовался тому, что может смеяться с Прайсом на равных. Обычно все радовались, если Прайс обращал на них внимание. Сам Грей пользовался не меньшим уважением, но при этом понимал, что люди никогда не станут добиваться его одобрения с таким же энтузиазмом, с каким добивались одобрения Прайса. Юный спринтер олицетворял собой саму силу природы.

Прайс пожал гвардейцу руку, попрощавшись с ним, и повернулся к Грею.

– Ну и как прошел разговор с мальчиком Роупером?

– Сносно, – ответил Грей, и они вместе пошли в столовую. – Он знает, что должен делать.

Прайс нахмурился:

– И ты решил ему помочь? После того как по его вине произошло невиданно позорное отступление полностью укомплектованных легионов?

– Он принял правильное решение, – без колебаний ответил Грей. – Мы могли бы одержать победу, но слишком чудовищной ценой. Конечно, нет ничего дороже чести, но я отказываюсь признавать за честь самоубийственную тактику, в результате которой подвергнутся опасности наши будущие поколения.

– Возможно, ты и прав, – согласился Прайс, – но мальчик? На Каменном Троне?

– Он подает неплохие надежды и взрослеет быстро. Альтернатива куда более безрадостна. Твой дядя править не будет: он считает это слишком непосильной для себя ношей. Так что все, что нам осталось – это выбор между Роупером и Увореном. И я знаю, кого предпочту. С правильной поддержкой Роупер имеет все шансы стать выдающимся правителем.

– Как ты можешь быть в этом уверен?

Грей задумчиво улыбнулся:

– Не знаю. Когда переживаешь многих товарищей, которые стояли рядом с тобой в бою, то учишься быстро определять тех, кому можно доверить жизнь. В Роупере что-то есть. Он умен, понимает суть лидерства, и, самое главное, у него есть выдержка. Он ведет себя совершенно иначе – не так, как большинство из нас, – Грей обвел рукой болтающих между собой легионеров, идущих в сторону столовой. – Он контролирует эмоции, а значит, может стать лучшим правителем. – Грей снова улыбнулся и слегка хлопнул Прайса по спине. – Ну что, ты со мной?

– Ты знаешь, что да.

* * *

Обычно у дверей покоев Черного Лорда день и ночь стояла пара гвардейцев. Но теперь Роупер мог доверять только двум, максимум трем гвардейцам, которые точно не попытались бы убить его по приказу Уворена. Поскольку он не мог поручить Грею или Хелмицу постоянно охранять себя, Роупер совсем убрал караул и спал теперь без охраны. Оставалось только надеяться, что Уворен не станет организовывать подлое нападение. Роупер отчаянно пытался перестать ненавидеть капитана, он вновь и вновь повторял про себя: «Нет нужды его ненавидеть – надо просто победить», – но это не помогало. Злость по отношению к Уворену пересиливала.

Был уже поздний вечер. Луна стояла высоко, солнце давно зашло за горизонт. Стены Главной Цитадели были испещрены небольшими углублениями, специально оставленными в качестве прибежища для сов, которые в этот час мрачно ухали, общаясь друг с другом. Так же преданные Черной Стране, как и другие ее жители, совы сражались с армией, которая единственная за всю историю смогла успешно захватить Хиндранн, – с армией крыс. Помимо крика сов в крепости больше не было слышно ни единого звука. Легионеры и их семьи крепко спали. Грязно-оранжевое зарево на востоке уже было неспособно потревожить их сон.

Роупер сидел за столом, стоящим у освинцованного окна. Он почел за лучшее рассеять мрак, обычно царящий в этом углу комнаты. Три совместно горящие масляные лампы давали достаточно света для того, чтобы спокойно заниматься составлением будущей речи. Анакимы не имели письменности, но для запоминания длинных стихов они пользовались маленькими грубыми пиктограммами, рисовавшимися в ряд – для того чтобы отобразить тему в общих чертах и помочь воспламенить память. В этот момент Роупер был занят тем, что выцарапывал цепочку из таких знаков слегка пахнущими сажей чернилами.

Наконец, решив сделать паузу, Роупер воткнул перо в чернильницу и бросил взгляд за рифленое стекло. Темноту ночи разорвала бесшумно пролетевшая мимо сова – словно покрытый перьями, залитый лунным светом нож.

Эта речь станет его первой. Роупер не знал, когда у него появится шанс ее произнести, но надо быть полностью готовым заранее. Нельзя позволить себе упустить хоть что-то, что еще можно контролировать. Он вновь взялся за перо и вывел на странице еще один знак – на этот раз воина.

Перо скрипнуло как-то странно. Роупер посмотрел на его кончик и нахмурился.

Звук повторился. Теперь он напомнил скрип трущейся натянутой кожи, но был совсем тихим – словно шаги крадущейся кошки.

Тем не менее Роупер четко его расслышал. Но не услышал бы, если б в этот момент спал.

Стараясь действовать как можно тише, он потушил все лампы, втянув внутрь фитили, скользнул в сторону от кресла и замер, прислушиваясь. Затем сделал три быстрых бесшумных шага в темноте и оказался возле двери – у дубового, окованного железом, ящика с оружием. Поверх него лежало Холодное Лезвие, рукоять которого он натирал воском накануне.

Из-за двери раздался все тот же звук – явно скрипнул чей-то сапог под весом своего хозяина. Роупер осторожно вытащил Холодное Лезвие из ножен и стал напряженно вглядываться во тьму. Благодаря тусклому лунному свету, льющемуся из окна, он увидел, как абсолютно бесшумно поднялась задвижка двери. Дверь приоткрылась дюймов на десять, и внутрь скользнула темная фигура. Неизвестный прикрыл дверь, не заметив Роупера, – все его внимание было приковано к постели, на которой лежала груда шерстяных одеял, которую издали можно было принять за спящего человека. Лицо неизвестного скрывала маска.

Роупер был уверен, что убийца слышит стук его сердца. Сам он не слышал почти ничего, кроме шума собственной крови в ушах. С каждым биением сердца руки сильно потряхивало. Надо что-то делать. Надо убить его до того, как он поймет, что постель пуста.

Роупер шагнул вперед. Страх сковывал движения так, будто кровь внутри загустела. Убийца услышал его и обернулся, вскинув короткий черный меч. Роупер страшно закричал и что есть силы ударил Холодным Лезвием туда, где должна была находиться шея незнакомца.

Он ощутил мечом легкое сопротивление, но так и не понял, куда попал. Но это не было похоже на столкновение мечей. Кажется, ошарашенный ударом убийца споткнулся. Черный меч странно бесшумно упал на застеленный оленьими шкурами пол. Следовало опасаться повторной атаки. Роупер снова заорал и размахнулся, желая закрепить первый успех. Но атаки не последовало.

Человек лежал ничком, заливая пол темной густой кровью. Голова его, со все еще скрытым под маской лицом, была вывернута назад, словно бутон цветка с полуотломанным стеблем.

Роупер одним ударом ухитрился его почти обезглавить.

Вот и все. Убийца мертв.

Роупера трясло. С острия Холодного Лезвия медленно капала кровь. Роупер глубоко вдохнул и разжал руку. Меч со звоном упал на пол. Сердце билось так мощно, что казалось, его сейчас разорвет.

– Черт! – прохрипел он, упав на колени. – Черт!

Он только что убил человека. Поймал его врасплох и ударил, даже не дав возможности защититься черным коротким мечом – тем самым, который валялся сейчас рядом с Холодным Лезвием. Боже всемогущий!

Роупер протянул дрожащую руку и сорвал с человека маску. Лицо погибшего было ему не знакомо. Долго смотреть на безжизненные черты он не смог: голова слишком напоминала отрубленную голову отца. Поэтому он принялся изучать маску. Она была сделана из темно-коричневой гибкой мягкой кожи и имела всего два отверстия для глаз. Отверстия для носа и рта отсутствовали. С внутренней стороны маски на поверхности темной кожи было выдавлено изображение: кукушка с распростертыми крыльями, повернувшая голову в сторону.

Маска Криптея. Роупер понял, почему короткий меч имел черное лезвие. Им было проще орудовать в тесных жилищах, а специальное черно-матовое покрытие делало его почти невидимым в темноте. Криптей.

Джокул думал о том, чтобы его убить – по его же собственным словам. А Криптей не дано остановить никому.

Глава 5

Дом Видарров

Роупер провел остаток ночи возле двери, с Холодным Лезвием, прислоненным к ближайшему углу. Не сумев придумать ничего лучше, он положил тело посланца Криптея на свою собственную постель и укрыл грубым шерстяным одеялом. Если придут другие убийцы, они подумают, что это Роупер.

Рассвет наполнил комнату болезненным оцепенением. Стены покоев Роупера стали озаряться утренним бронзовым светом. На полу блестела огромная лужа запекшейся крови, на кровати под шерстяным одеялом лежал труп. Несмотря на то что высветлившиеся следы ночного убийства, совершенного в панике, так ничего и не прояснили, утренний свет все же придал Роуперу немного мужества, чтобы надеть доспехи и присесть в кресло у стола. Он попытался отвлечься тем, что стал вспоминать детали речи, которую составлял накануне.

За этим занятием его и застал Хелмиц.

Постучав в дверь и не дождавшись ответа, он нерешительно зашел и первым делом обнаружил на полу растрескавшуюся лужу застывшей крови. Затем быстро подошел к Роуперу и осмотрел юного лорда на предмет возможных ран.

– Что случилось, лорд?

У Роупера не хватило духу рассказать о том, что произошло ночью. Кто станет поддерживать приговоренного Криптеем? Вместо этого он коротко кивнул в сторону постели. Хелмиц подошел к ней и откинул одеяло, молча уставившись на лицо в маске. Потом бросил взгляд на Роупера, заметил окровавленное Холодное Лезвие и сорвал маску.

– Я его знаю, – тихо сказала Хелмиц. – Вы убили солдата из Легиона Рамнея, лорд. Его звали Аслакур Бьяргарсон из Дома Алготи.

Роупер попытался переварить то, что услышал. Хелмиц посмотрел на него, подошел и положил руку на плечо.

– Все кончено, лорд. Он мертв.

Глаза Роупера на несколько секунд остекленели, затем вернулись к жизни. Он взглянул на гвардейца.

– Дом Алготи? – казалось, он только сейчас осознал слова Хелмица.

Голова включилась в работу.

– Хелмиц, позови гвардейца Грея Конратсона, немедленно!

Слова лорда.

Хелмиц поклонился и вышел. Спустя некоторое время он вернулся вместе с Греем. Для того чтобы убрать тело, были вызваны посыльные, принадлежащие собственному Дому Роупера – Йормунрекуров. Грей с Хелмицем внимательно следили за ними, не убирая рук с эфесов мечей.

– Разденьте его догола, – приказал Роупер. – Найдите пику, воткните в землю и насадите труп на нее.

Грей недоуменно посмотрел на Роупера, но не стал задавать вопросы при посторонних.

– И приведите сюда Джокула, – мрачно добавил Роупер.

Поскольку факт нападения скрыть не получится, надо самому завладеть инициативой. Посаженный на кол легионер может возбудить к нему ненависть, но также даст и преимущество – положит начало завоеванию уважения. Все-таки он убил солдата Легиона Рамнея в честной битве. В этот момент Роуперу казалось, что ненависть лучше презрения. Возможно, после этого к нему перестанут относиться как к мальчику.

Джокул пришел, не теряя ни секунды. Прежде всего взгляд его белесых глаз упал на кровь на полу, затем он посмотрел на Роупера. По правую и левую руку от него стояли Хелмиц с Греем.

– Вы собираетесь меня казнить, лорд? – спросил Джокул своим бесстрастным тихим голосом.

– Значит, ты признаешься в том, что, несмотря на данное обещание, попытался меня убить, – мстительно произнес Роупер.

– Я ни в чем не признаюсь, – ответил Джокул, падая перед лордом на колени. На лице Роупера промелькнуло удивление. – Клянусь честью, своим положением и своей жизнью – убийцу прислал не Криптей!

Джокул умоляюще протянул руки перед собой.

– На нем была маска, – сурово сказал Роупер. – И он принес меч!

– Это все краденое! – немедленно отозвался Джокул. – Я не хочу вашей смерти. Я не на стороне Уворена.

– Тогда встань, – велел Роупер, и Джокул поднялся.

Встав с колен, он едва ли стал внушительнее.

– Убийца – Аслакур Бьяргарсон из Дома Алготи, – произнес Роупер.

Последняя фраза прозвучала как вопрос. Если кто и мог подтвердить подозрения Роупера, то только Мастер Криптея.

– Вы уже знаете все, что нужно знать, милорд, – ответил Джокул.

Дом Алготи являлся вассалом Дома Лотброков – семьи Уворена. Алготи были второстепенным, зависимым Домом, вознагражденным Лотброками за верную службу богатством, статусом и протекцией. Убийца под маской Криптея, если верить Джокулу, был подослан именно Увореном. Если б ему удалось совершить задуманное, весь гнев за убийство обрушился бы на Криптея, а Уворен без труда занял бы Каменный Трон. В случае неудачи Уворен все равно не остался бы в проигрыше, вбив клин между Роупером и Джокулом, которые, как он видел ранее, о чем-то договаривались.

Это было бесчеловечно, но умно. Все улики указывали на Уворена, и Роупер против воли вспомнил слова Главной Хранительницы Истории, сказанные в Государственной Палате: «Только величайшие воины могут сражаться на любой арене». Роупер нуждался в поддержке. Ему следовало стать тем, кого невозможно убить вот так легко – чтобы Уворен в следующий раз думал дважды, прежде чем снова решиться использовать ту же тактику.

– Отныне я полностью на вашей стороне, милорд, – сказал Грей. – И пошлите за Прайсом. Он вам понадобится.

– Больше не отпускайте меня с караула, лорд, – эхом ответил Хелмиц. – Мы будем охранять вас до тех пор, пока вы не одолеете Уворена.

Тронутый их словами, Роупер посмотрел на легионеров. В данный момент у него было мало причин доверять кому бы то ни было, но только не этим двоим.

– Что я сделал такого, чтобы заслужить доверие двух таких прекрасных воинов? – спросил он. – Но спасибо. – Роупер повернулся к Джокулу. – Уворен оскорбил доброе имя Криптея в своих гнусных целях. Чем ты на это ответишь?

Некоторое время Джокул молча смотрел на Роупера.

– Мы поддерживаем равновесие в стране. В настоящее время убивать капитана не в наших интересах. Но это не навсегда. А пока мы найдем тех, кто украл маску с мечом, и виновные умрут. Это станет уроком для Уворена… – Джокул внимательно вглядывался в Роупера. – На ближайшее время вам подарена отсрочка, лорд Роупер. Я даю месяц на то, чтобы вы могли собраться с силами, затем приговор будет пересмотрен.

– Это все, что мне нужно, – ответил Роупер.

* * *

Белламус сидел в своем шатре за столом, освещенным двумя масляными лампами, который, словно островок, дрейфовал в чернильном море непроглядной тьмы. Холодный дождь хлестал по парусиновым стенам. Вода скатывалась с крыши и падала серебристой капелью, собираясь в лужи по всему внешнему периметру шатра. Окон здесь не было, и даже дверной полог был задернут так плотно, что в него почти не проникал дневной свет. Единственной связью с негостеприимным внешним миром, простиравшимся за пределами этих стен, оставался барабанный стук перекатывающегося во тьме дождя.

По обыкновению, именно здесь Белламус проводил встречи со шпионами, допрашивал врагов, подвергал своих солдат дисциплинарным взысканиям, а также беседовал с пленными анакимами. Характер многочисленных бесед был во многом схожим, поэтому каждая деталь внутреннего убранства была заранее продумана с тем, чтобы располагать собеседников к максимальной откровенности. Белламус давно усвоил, что правильно созданные условия часто играют решающую роль в деле преодоления человеческого недоверия. Мягкое свечение горящего масла создавало немного заговорщическую атмосферу, устраняло отвлекающие факторы и помогало сосредоточиться на разговоре. Колеблющийся свет ламп напоминал те костры, вокруг которых собирались люди всех племен на заре своего существования, чтобы поделиться секретами со своими близкими.

Для того, чтобы принимать анакимских информаторов, Белламус приказал сделать увеличенное кресло, подходящее для их пропорций, а также одно особое кресло для себя – чтобы находиться во время разговора с собеседником на одном уровне. Каждое слово вступления, каждый жест были отрепетированы им заранее. Как он уже успел понять, буквально все зависело от первых минут разговора. Если не удавалось выбрать правильный тон с самого начала, то на успех беседы можно было не рассчитывать. Малейший намек на враждебность, и анакимы тут же замыкались в себе. Они были очень упрямы, эти анакимы, что, впрочем, неудивительно – ведь на их земле располагалась чужая армия.

В это утро Белламус беседовал с анакимской женщиной по имени Адрас. Оставшись с ней наедине, Белламус откупорил бутылку вина и щедро наполнил два кубка, один из которых придвинул к ней поближе. Ощутив мощный запах брожения, анакимская женщина поморщилась.

Она посмотрела на вино, потом на Белламуса, но так ничего и не сказала. В присутствии врага женщина сидела неподвижно, все ее мышцы были напряжены. Белламус сделал вид, что не обратил на это внимания. Он взял свое вино, откинулся на спинку кресла и сделал глоток, бросив взгляд поверх кубка на женщину. После того как он поставил кубок обратно, лицо его уже имело самое сочувственное выражение.

– Этот кубок твой, – заговорил Белламус поанакимски, – …если вдруг захочешь.

Женщина не пошевелилась.

– Должно быть, мы заняли твой дом, – продолжил Белламус. – Мои искренние извинения! Очень скоро мы уйдем, но к тому времени проведем приятную беседу, и ты будешь вольна остаться.

– О чем мы будем говорить? – спросила женщина.

– О вас, – ответил Белламус, ласково улыбнувшись. – Прости меня за столь личную тему, но там, на юге, я обладаю редким ремеслом – знаниями о твоем народе. И от меня, наверное, не было бы никакого проку, если бы я эти знания регулярно не пополнял. Если я не буду этого делать постоянно, то быстро потеряю преимущество. Другие увидят в этих знаниях ценность и попытаются меня превзойти. Поэтому я всегда должен оставаться лучшим экспертом в своей области. По крайней мере, относительно других… Поэтому я был бы рад, если бы ты помогла мне с некоторыми словами. – Белламус взял свободной рукой пергамент со стола и посмотрел в него. – Кип-сан-га… Я правильно говорю? – Он пододвинулся к женщине поближе. – Кипсанга?

– Кипсэнга, – поправила Адрас.

– Кипсэнга. Что это значит?

Некоторое время Адрас смотрела на Белламуса, не отвечая.

– Самый лучший друг.

– Объясни мне, – попросил Белламус, глотнув еще вина.

Адрас снова замолчала, затем взяла кубок. Она понюхала вино, глянула на Белламуса (делавшего вид, что внимательно изучает список слов) и сделала глоток.

– Кипсэнга – это друг, которого вы уважаете и с которым особенно хорошо ладите. – Она прекратила говорить, но увидев на лице Белламуса искреннее любопытство, улыбнулась и продолжила: – Может, у вас с ним очень похожее чувство юмора, или вам приятно проводить с ним время. Но вы также уважаете его за характер.

– А есть еще другие виды друзей, кроме кипсэнга? – спросил Белламус. – Может быть, коллеги?

– Есть три типа друзей, – ответила Адрас. – Кипсэнга соединяет два важнейших элемента дружбы. Анга – это когда есть только один: в том случае, если с кем-то хорошо ладишь, но не восхищаешься им, как личностью.

– Ты можешь привести пример?

Адрас пожала плечами:

– Может, он доброжелателен к вам, но не проявляет доброты к другим. Или с ним интересно общаться, но иногда он пытается вами манипулировать. Или… – она глубоко задумалась, – он ленив и трусоват, и не хочет исправлять свои недостатки…

Белламус стал быстро записывать. Заметив, с каким любопытством Адрас смотрит на его занятие, он поднял бумагу повыше и показал ей.

– Пишу, – пояснил он. – Мы используем это, чтобы хранить слова. Думаю, память сатрианцев значительно уступает вашей, но бумага помогает нам помнить все точно. Та память, что в голове, часто искажает действительность. Пожалуйста, продолжай.

– Третий тип противоположен анга. Мы называем его бадарра: это когда вы испытываете к кому-то огромное уважение или даже привязанность, но общаться у вас не получается. Например, он добрый и щедрый, но у него тяжелый характер. Или он имеет отличное от вашего мнение, но восхищает вас как человек, отстаивающий свою позицию. Или, может, просто тот, с кем у вас уже нет общих тем для разговоров, но осталось взаимное уважение.

– Это восхитительно! – пробормотал Белламус, не переставая писать. – Люди вашего народа удивительно объективно смотрят на своих близких.

Адрас пожала плечами:

– Конечно.

Белламус любил начинать беседу с самого простого: со слов. Откровенно говоря, он и раньше знал, что означает кипсэнга. Он специально произнес это слово неправильно, чтобы получить от Адрас первый крошечный кусочек информации. Знал он и об анга и бадарра. Это был легкий способ разговорить информатора и проверить, насколько тот готов к сотрудничеству. Несмотря на простоту понятий, для их разъяснения требовалось прилагать некоторые усилия. Кроме того, затрагивая тему дружбы, Белламус рассчитывал на то, что Адрас станет позитивнее относиться к их разговору. После этого можно будет перейти к более сложным вопросам.

Какую ценность представляет дикая природа?

Чем анакимская память отличается от его собственной?

Почему анакимы не бегут от наступающей армии?

Почему, несмотря на свой суровый и бескомпромиссный образ жизни, они ни разу не восставали?

Каким образом осуществляется такое жесткое управление, если у них нет письменности?

Чтобы ответить на подобные вопросы, информатор должен был обладать исключительным умом, красноречием и, самое главное, желанием. Адрас в этом смысле была многообещающей кандидатурой, и Белламусу пришлось использовать все имеющиеся у него возможности, чтобы попытаться привлечь ее на свою сторону.

Здесь, к северу от Абуса – темной полоски воды, пересекающей Альбион, – изучать анакимов было проще, чем находясь по ту сторону. Оттуда Черная Страна казалась порождением ночного кошмара. Земли южного берега были тщательно возделаны и обработаны: местность поднималась уступами, образуя несколько упорядоченных уровней, на которых можно было выращивать урожай. В Черной же Стране плодородные земли цеплялись за крутые склоны гор или были настолько обезображены корнями гигантских деревьев, что на их окультуривание не приходилось надеяться. И все же анакимы явно не испытывали здесь никаких трудностей. Леса, которые сжигали сатрианцы, были переполнены призрачными руинами – каменными скелетами великих городов и храмов, некогда укрывавших древних созданий, проживавших на этих землях. Теперь зияющие останки домов стали прибежищами для гигантских короткомордых медведей, нападавших на фуражные команды – словно из солидарности с жителями деревень, скрытых среди деревьев. Сами деревни словно вырастали друг из друга, а анакимские дороги скрупулезно повторяли изгибы ландшафта. Их почти невозможно было заметить издали. Чтобы проложить дороги, не тронув холмы и деревья, анакимами проделывалась огромная работа. Они не прорубали прямые просеки, как это было принято на юге, а аккуратно огибали все встречающиеся на пути препятствия.

Эта земля обладала необыкновенной силой. Почва отличалась таким плодородием, что, если ее перевернуть, начинала гнить. Птицы, пролетавшие над головой, напоминали призраков. Крики животных, метавшиеся эхом среди деревьев, были настолько странными, что Белламус не мог вообразить, какие чудовища могли их издавать. Сон его, обычно глубокий и безмятежный, здесь наполнялся довольно затейливыми сновидениями. По ночам его разум тревожили огромные, как башни, тени, странные существа и необычные запахи. Приходил во сне и страх – такой сильный, какого Белламус никогда не испытывал наяву. Часто случалось так, что он взрагивал и просыпался (или думал, что проснулся), и тут же слышал странную неземную музыку, льющуюся из-за стен его палатки. Три раза он даже вскакивал в непроглядной ночи, выбегал наружу, спотыкаясь о полог, и среди клубящихся серебряных теней пытался высмотреть ее источник. Но каждый раз музыка медленно затихала, и он оставался стоять – тихий и одинокий в залитом лунным светом лесу, – размышляя над тем, не являлась ли она продолжением его ярких снов. Должно быть, это было именно так, поскольку от каждой ноты вздрагивало сердце, и Белламус не мог потом вспомнить ни малейшего фрагмента из услышанной мелодии. Все, что оставалось, – только воспоминания о тех чувствах, которые он при этом испытал.

Даже историческое прошлое не казалось здесь далеким. На юге земля перепахивалась и засеивалась заново настолько быстро, а жители строили дома из таких непрочных и пожароопасных материалов, что за пару поколений все изменялось до неузнаваемости. Черную Страну же приходилось буквально вдыхать с каждой пройденной милей. Как бы ни пытался Белламус огнем утвердить свое присутствие на севере, но лесов всегда оставалось больше. Нападение на Черную Страну было похоже на избиение горы: на все его усилия она реагировала с абсолютным безразличием. И это была не просто видимость: в каком-то смысле эта земля оставалась единым мощным организмом – неимоверно древним и могучим.

Белламус покачал головой, отгоняя тяжелые мысли. В это утро, решив не встречаться ни с Адрас, ни с чуждым миром снаружи, он вернулся к своим бумагам. Та, что лежала сверху, была совершенно нечитаема – бессмысленные цепочки букв, случайным образом разделенные на непонятные слова. Белламус отставил в сторону кружку и провел пальцем по строчкам, хмуря лоб.

– О!

Он оглядел стол и из-под одной из бумаг вытащил треснувший деревянный прямоугольник, который сам был немногим толще бумажного листа. В прямоугольнике были проделаны несколько дюжин маленьких дырочек. Осторожно положив его на пергаментный лист, Белламус убедился, что каждая крошечная дырочка точно легла на одну из написанных в нем букв. Буквы, прочитанные последовательно с некоторыми догадками о том, где должны располагаться пробелы и знаки препинания, сложились в следующий текст:

Мой выскочка, как ты просил, я очень сильно выкрутила Королевскую Руку, и теперь ты не будешь ни отозван, ни обременен другим графом. Я…

Белламус перевернул деревянный трафарет другой стороной и, осторожно выровняв его по нижнему краю, прочитал остальную часть текста, скрытого на странице:

…также вбросила в Королевское Ухо идею о том, чтобы сделать тебя Хозяином Севера. Посмотрим, какие всходы даст это семя. Не забудь привезти для меня подарок. А.

Общаясь с многочисленными информаторами, Белламус использовал множество шифров. Этот предназначался исключительно для переписки с Арамиллой. Существовало всего два таких деревянных трафарета – один был у него, другой у королевы.

Белламус не доверял почти никому. И Арамилле в том числе. Он чувствовал ее привязанность к себе (замешанную, как он предполагал, на любопытстве), но при этом не верил, что обладает для нее каким-то особым значением. Она помогала ему только потому, что ей нравилась эта игра и связанный с нею риск. Кроме того, она наслаждалась им физически. Она находила его интересным, но он прекрасно понимал, что если попросит ее пожертвовать хоть чем-то для нее ценным, то натолкнется на холодное удивление. Словом, он не доверял ей, но верил в ее коварство. Он никогда не видел, как она вливала в королевские уши нужные слова, но часто убеждался в их эффективности. Раз или два ему доводилось почувствовать силу этих слов, наблюдая за тем, как ловко она управляла разговором. Каким-то образом любая мысль, которую хотела внушить королева, всегда оказывалась к месту. К тому же, если бы у Арамиллы ничего не вышло, она не стала бы ему писать, из осторожности предпочитая хранить молчание.

Она крутила как хотела всем Королевским Двором. Оружие, которым она владела, было настолько совершенным, что как только вам начинало казаться, что вы в силах сопротивляться ей, то тут же оказывалось, что вы потерпели поражение. Если вы мужчина, она начинала с того, что смотрела на вас с неопределенным интересом, будто заметив в вас нечто особенное, но пока не понимая, что именно. «Впечатли меня», – словно говорил ее взгляд. Неизбежно вы бы попытались пошутить, и она бы приняла вашу неуклюжую шутку со смехом. Такой смех Белламус слышал несколько раз в самом начале их знакомства – он чем-то напоминал крик сороки или стук игральных костей в деревянном стаканчике. После этого ее внимание оказывалось полностью прикованным к вам. Дальнейшая тактика зависела от того, насколько самонадеянно вы себя вели. Для самоуверенных – больше поощрения, больше смеха, возможно, колючий комментарий. «Крепость еще не пала», – означал этот знак. Продолжай пытаться. Для более слабых… впрочем, к этому моменту они уже полностью принадлежали ей. Ласковое поддразнивание, провоцирование симпатии – и из человека можно было вить веревки.

Если же вы были женщиной, то применяемые ею методы становились более жестокими. Постоянное чередование ласки, тонких насмешек и бессердечных издевательств приводили к тому, что жертва убеждалась в бессмысленности сопротивления. Спорить с королевой было и изнурительно и бесполезно. Но если не пытаться ее перебороть, она вполне могла составить отличную компанию. Признайте свое поражение – и она превратится в щедрую госпожу. Но не дай вам Бог забыть свое место…

* * *

В Черной Стране существовало два десятка младших Домов и всего три великих. Собственный Дом Роупера – Йормунрекуров – несмотря на то что именно из него вели происхождение Черные Лорды, в последнее время угасал. Совершенный правитель возвышает людей сообразно их заслугам, поэтому Кинортас не ставил родственников на ключевые посты, и при его правлении отсутствовал какой бы то ни был фаворитизм. Это самым положительным образом сказалось на Доме Лотброков, чьим старшим сыном был Уворен. Лотброки быстро обогнали Йормунрекуров в богатстве и влиянии. Теперь же, когда Роуперу предстояло сойтись в схватке с Увореном, ему следовало заручиться поддержкой третьего Великого Дома – Видарров.

Несмотря на то что этого было не избежать, необходимость вступить в переговоры с Домом Видарров приводила в уныние. Старшим у Видарров был Текоа Урильсон – легат легиона Скиритаев и родной дядя Прайса. Роупер никогда не встречался с ним, но знал его как человека несгибаемой воли. Роупер помнил однажды сказанные слова Кинортаса: «Из Текоа мог бы выйти отличный слуга, если б не его чудовищная заносчивость».

Когда Роупер поинтересовался у Прайса, как вести себя, чтобы завоевать расположение Текоа, ликтор ответил: «Развлеките его».

Все эти мысли кружились в голове Роупера в тот момент, когда Хелмиц стучал в двери дома Текоа. Сначала Роупер пытался пригласить его к себе в Главную Цитадель, но посыльный вернулся, весь дрожа, и передал Роуперу слова Текоа. Дядя Прайса заявил, что если Роупер желает видеть его, то должен сам явиться туда, где у Текоа найдется удобное кресло и кубок березового вина.

Дверь открыл один из домашних охранников Текоа – дородный легионер, на груди которого красовался герб Дома Видарров: огромная змея в кольчуге, ломающая равное ей по размеру дерево остролиста.

– Черный Лорд, Роупер Кинортассон из Дома Йормунрекуров прибыл с визитом к Текоа Урильсону, – объявил Хелмиц.

Легионер хмыкнул и шагнул в сторону с видом, который, должно быть, означал «Добро пожаловать!».

Роупер, Хелмиц и Грей вошли внутрь, очутившись в гранитной гостиной. Вдоль стен стояли тисовые кресла, в камине метались языки пламени. Дом был больше, чем любой другой в Хиндранне. Текоа обладал большим богатством, но при этом оставался истинным гражданином Черной Страны – дом был обставлен в строгой аскезе. Стены были практически голые, за исключением держателей для ламп и одинокого шелкового гобелена в кремово-черных тонах, живописующего точно такое же дерево и змею в кольчуге, какие были изображены на груди легионера. Как и прочие картины анакимов, эта не имела цвета – только проведенные контуры. Каменный пол был почти не виден под скрывавшими его оленьими шкурами, но кое-где был неприкрыт, и Роупер заметил выдолбленные отпечатки человеческих ступней. Потом он увидел несколько отпечатков рук на стенах, включая один очень маленький, расположенный близко к полу, который мог принадлежать только ребенку.

Пригласивший их в дом легионер попросил подождать в гостиной, пока он сходит за Текоа. После этого скрылся за дубовой дверью, рядом с которой стоял низкий стол. На нем находилась какая-то сфера, вставленная в деревянную опору. Роупер подошел к ней и протянул руку, желая изучить.

– Не трогай! – раздался голос за спиной.

Роупер отдернул руку и быстро обернулся. Сзади стояла женщина, которая, по всей видимости, только что вышла из одной из комнат, находившихся рядом с гостиной. Женщина была очень высокой, почти одного роста с Роупером, глаза ее были бледно-зеленого цвета, длинные волосы белые и тонкие, как паутина, а кожа светлая, почти прозрачная – Роуперу хорошо были заметны венки, бьющиеся на висках. Кроме того, женщина была болезненно худа. Казалось, она не падает только благодаря поддерживающему ее льняному платью.

– Миледи? Почему нет? – спросил Роупер.

Волосы ее были стянуты сзади лентой, указывающей на то, что она является замужней женщиной с детьми, то есть полноправной гражданкой Черной Страны.

– Его нельзя трогать! – повторила женщина.

Из комнаты вышла девушка-служанка и, остановившись рядом, посмотрела на Роупера с таким осуждением, будто он расстроил ее хозяйку намеренно. Рядом с хозяйкой девушка смотрелась смехотворно маленькой. Высокая женщина быстро прошла вперед, остановившись так близко к Роуперу, что ему стало неловко, и чуть ли не прожгла его своими прозрачными глазами.

– Кто ты?

Роупер сделал полшага назад прежде чем ответить.

– Роупер Кинортассон. Я пришел с визитом к легату Текоа.

– Тебе нужна Кетура, да? Ты для этого здесь? – с нажимом спросила женщина.

– Я хочу просто поговорить с легатом, – ответил Роупер.

– Кетура очень дорога нам. Не вздумай ее обидеть!

– Я не собирался никого обижать, – сказал Роупер. – Пожалуйста, леди! Я здесь лишь для того, чтобы поговорить с легатом Текоа.

Высокая женщина, казалось, потеряла к нему интерес. Совершенно неожиданно она развернулась, словно корабль под парусами, и, шаркая, пошла к огню, протянув к нему руки.

– Его нельзя трогать! – повторила она более тонким и слабым голосом. – Этот глобус ужасно… отвратителен… – И вдруг резко: – Зачем он ему понадобился?

– Как вас зовут, миледи? – поспешно спросил Роупер, глядя женщине в спину.

– Я леди этого дома, Скати… – ответила она. – Не расстраивай моего мужа, он хороший человек.

Роупер был крайне смущен. Девушка-служанка подошла к Скати, взяла ее за вытянутую руку и повела под пологую арку в комнату, из которой они пришли. Скати это привело в полный восторг. Уходя, она даже не обернулась в сторону Роупера.

– Давайте пройдем в ваши покои, миледи, и посидим возле огня, – мягко говорила девушка-служанка. – Вы еще не закончили ваше рукоделие.

Служанка еще раз сердито посмотрела на Роупера и закрыла за собой дверь, с щелчком опустив задвижку.

Роупер взглянул на Грея.

– Жена Текоа, – пояснил Грей тихо. – У нее нелегкая жизнь. Кетура – ее старший живой ребенок, но она уже потеряла пятерых сыновей. Четверо погибли на поле боя, самый младший умер во младенчестве.

– Вот как…

Роупер кивнул и вновь повернулся к глобусу, стоявшему на столе. После разговора со Скати шар заинтересовал его еще больше. Он подошел поближе.

Роуперу понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это такое. Это была модель Известного Мира. Роупер взял ее в руки и немедленно заметил втиснутый в закуток небольшой остров, чьи очертания он сразу узнал – они были точно такими же, как на сатрианской карте, висевшей в его покоях. Это был его собственный остров – Альбион. Какой он маленький! Каменная скала, омываемая бесконечным океаном. Немного повыше начиналась гигантская белая зазубренная корона, поначалу поставившая Роупера в тупик. Но затем в памяти мелькнула искра. Лед! Огромный кусок льда, покрывший весь верх мира. С восточной и южной стороны Альбиона, если пересечь море – местами узкое, местами широкое, – расстилались земли, о которых он слышал, но еще недостаточно знал. В сравнении с изображенными там империями и их огромными территориями, его остров казался совершенно незначительным. А что же на западе? Гигантское море и дальше – туманное пятно. Примерный эскиз береговой линии, за которой – полный мрак. Неизвестные земли. На расстоянии шести дюймов, если мерить по полированному дереву, изображающему невообразимые просторы бурного океана, далеко на юге находилась еще одна шапка изо льда, словно мир там был перевернут вверх ногами.

Роупер ощутил легкую тошноту. Глядя на глобус, он испытывал очень странное чувство: словно находился на самом верху самой высокой башни крепости, свесив с края пропасти ноги. Глобус словно стал прорастать под ним. Он растягивался во все стороны, и каждый отрезок шара вмещал в себя невероятное число лиг, разбегающихся по таким землям, которые не могли не отличаться от его собственной. А этот лед… На нем, конечно, не могли расти деревья. И не мог гореть огонь. Вся ледяная земля словно пронеслась под ногами. Там не было ничего, что можно было бы связать с тем местом, где он жил, – ни запахов (поскольку на холоде все запахи замерзают), ни гор, ни холмов, ни полей, ни памяти. Одно только бесконечное белое море, разбегающееся во все стороны, и никакой компании, кроме вечного ветра.

На лестнице слева раздались шаги, и Роупер очнулся от морока, в который погрузил его глобус. Роупер вернул глобус на место, желая взглянуть на того, кому могло прийти в голову держать у себя в доме столь странный предмет. Не успел он сесть в одно из тисовых кресел рядом с Греем и Хелмицом, как в гостиную вошел сам Текоа Урильсон.

То, что это именно он, можно было определить сразу: достаточно было увидеть, как он себя нес. Надменно. Мощно. Внешне он был похож на Прайса, только более пожилой – при этом точно такой же темноволосый, статный и без шрамов на лице. Увидев все еще устраивавшегося в кресле Роупера и бросив взгляд на глобус, Текоа замер на месте. Глобус стоял криво. На лице Текоа появилось отвращение, будто его затошнило не меньше, чем Роупера.

Сдвинув густые брови, Текоа посмотрел на Роупера, подошел к глобусу и развернул его правильной стороной.

– Ах ты мелкий ублюдок! – проворчал он.

Грей с Хелмицом глухо зароптали, но Текоа нетерпеливо хлопнул в ладони, заставив их замолчать. Затем взял себе кресло и придвинул поближе к камину.

– Мы будем разговаривать у огня, – объявил он голосом, не терпящим возражений.

Осознавая, что сейчас он находится не в самом благоприятном положении, Роупер встал и передвинул свое кресло туда же. В комнату зашел легионер с кубком березового вина и подал его Текоа.

– Ты уже достаточно взрослый, чтобы пить вино, Роупер? – спросил Текоа.

– Я достаточно взрослый не только для вина, но и для того, чтобы меня звали «милорд», – напомнил Роупер.

Текоа взглянул на него оценивающе.

– В таком случае зачем ты меня побеспокоил, милорд? Чем я обязан тому, что ты залетел в мой дом, как сорока?

Он поднял руку, и легионер подал второй кубок – Роуперу.

– Тем, что, как я полагаю, мы оба не хотим видеть Уворена на Каменном Троне. Тем не менее прошлой ночью мы были близки к этому как никогда.

Роупер отхлебнул березового вина. Вкусное. Жизнь в доме Текоа была строгой, но все, что ценил этот человек, делалось здесь с особым искусством.

Хохот Текоа раздался, как выстрел из пушки.

– Ха! Я слышал, за тобой приходил Криптей.

– Джокул клянется, что нет, – ответил Роупер. – И я ему верю. Убийца был из Дома Алготи.

– Хмм… – Текоа посмотрел в свой кубок. – Лучшее доказательство, что он не от Криптея, – это то, что он не справился с задачей.

Против воли у Роупера вырвался смешок. Остальные не осмелились об этом упомянуть, но Текоа не был настолько деликатен. Роупер испытал даже некоторое облегчение, найдя возможность посмеяться над пережитым.

– Не исключено, – ответил он. – Итак, Уворен хочет получить трон и готов сделать все, чтобы он достался Лотброкам, включая даже убийство того, кто его сейчас занимает. В старые времена это бы назвали «изменой». – Текоа усмехнулся, и Роупер счел возможным высказать то, что его больше всего беспокоило: – А Видарры… Кто знает? Может, вы и сами намереваетесь заявить о своих правах? В таком случае, борьба между нами может окончательно растерзать Хиндранн – как раз в то время, когда сатрианцы делают то же самое с нашей страной.

Роупер сделал еще один глоток.

– Соблазнительная перспектива… – проворчал Текоа. – Значит, ты хочешь предложить альянс между Видаррами и Йормунрекурами, – принялся размышлять он вслух, – а значит, собираешься оторвать от меня одну из моих дочерей…

Роупер был пойман врасплох.

– Это самый естественный способ закрепить альянс, – рассудительно произнес он после паузы.

– Весьма справедливо, если говорить про тебя, Роупер, – заметил Текоа мрачно. – Наиболее справедливо. Имея сильного союзника и одну из моих дочерей, ты легко добьешься Каменного Трона. Но что получу я, если дам согласие? Только гнев Уворена?

Текоа говорил раздраженно, но Роуперу показалось, что он просто развлекается.

– С вашей поддержкой мои права на трон, бесспорно, будут закреплены, – ответил Роупер. – А мой отец уже доказал, что мы щедро вознаграждаем тех, кто нам помогает.

– Умозрительная выгода! – Текоа откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком и посмотрел на Роупера. – Все это, конечно, прекрасно, если бы не одно «но»: в настоящее время тебе нечего мне предложить. Разумеется, Уворен уже приходил ко мне и обещал нечто более существенное. Почему я должен выбрать именно тебя?

– Хотя бы потому, что вы уже отклонили его предложение, – сказал Роупер, искренне надеясь на то, что это правда.

Текоа разразился хохотом:

– Просто я думал, что ты окажешься более убедителен. Зачем бы мне отвергать Уворена? Поставить на него гораздо надежнее. Намного надежнее!

– Надежная ставка заключается в том, что вы приобретете воина с великой славой, но и с чудовищной корыстью, – тихо сказал Роупер. – А это очень сомнительный выигрыш.

– Он не показал особых способностей к лидерству, – согласился Текоа. – Я вообще был удивлен тем, что вы не поладили.

Роупер проигнорировал замечание.

– Видимо, не зря я подстелил себе соломки, да? – продолжил Текоа. – Впрочем, пусть твоя потенциальная жена решает сама.

Роупер был ошеломлен. События развивались гораздо стремительнее, чем он мог себе представить. Когда отец обсуждал политические вопросы, процесс шел настолько неспешно и ровно, что Роупера всякий раз одолевала скука. Но Текоа не собирался медлить.

– Позови сюда Кетуру! – приказал он легионеру.

– Я не знаю, где она, сэр, – ответил легионер, войдя через вход с дубовой дверью.

Текоа поерзал в кресле и с неудовольствием посмотрел на него.

– Харальд, понятия не имею, зачем ты мне это рассказываешь.

Харальд нахмурился, но на губах его промелькнула улыбка.

– Желаете, чтобы я нашел ее?

– Ты очень проницателен.

Харальд поклонился и вышел. Текоа вновь развернулся к Роуперу.

– А пока мы ждем, расскажи, каким образом ночной убийца принял столь позорную смерть от твоей руки?

И Роупер рассказал. Это и многое другое. К тому времени, когда легионер вернулся, они добрались уже до смерти Кинортаса.

– Мне очень жаль, – сказал Текоа. – И не только потому, что это привело нас к небольшой гражданской войне. Мы никогда не были близки с Кинортасом, но, должен признать, воином он был отменным. Стране с ним повезло.

– Мисс Кетура! – объявил появившийся в дверях легионер и с поклоном пропустил дочь Текоа вперед.

Роупер, пытавшийся до этого подавить в себе растущее чувство нетерпения, поднялся навстречу женщине, которая, возможно, станет его женой.

Кетура была не менее высокой, чем мать, и всего на дюйм ниже ростом, чем сам Роупер. Кроме того, у нее были светло-зеленые глаза матери. А вот черные волосы и более смуглая кожа, по всей видимости, достались от отца, и это делало ее красоту ярче и агрессивней. Она приблизилась к Роуперу и посмотрела на него оценивающе. Походка девушки отличалась непринужденностью и грацией, свойственной походке ее отца и кузена Прайса, но с большей долей раскованности. Кроме того, несмотря на прямую спину и гордо поднятую голову, она не выглядела такой надменной, как Текоа и Прайс. В отличие от них Кетура, казалось, проявляла больше интереса к людям.

– Наконец-то, моя дорогая, – сказал Текоа, даже не подумав встать и предложить ей кресло. – А я только что нашел для тебя жертву.

– Мисс Кетура, – произнес Роупер, пожимая протянутую руку и чувствуя, что краснеет.

– Черный Лорд… – ответила Кетура.

Ему показалось или в ее голосе промелькнула насмешка?

– …вроде бы, – добавила она.

Не показалось.

– Пожалуйста, садитесь, – сказал Роупер, указав ей на свое кресло.

Она села, и Роупер принес для себя другое. Он заметил, что Хелмиц ему подмигивает, скаля зубы. Затем Роупер присел рядом с Кетурой – напротив Текоа, который разглядывал их с довольным видом.

Кетура пристально посмотрела на Роупера.

– Отец, ты предлагаешь выйти замуж за человека, не сумевшего победить сатрианцев при полном призыве?

Роупер вспыхнул, и Текоа вновь разразился громким хохотом.

– Так, и на что вы рассчитываете? – спросила она у Роупера. – Зачем моему отцу что-то делать для вас? Ваша генеалогическая линия никогда еще не производила тех, у кого бы полностью отсутствовали таланты.

– Точно так же, как ваша не в состоянии произвести хоть кого-то с недостатком скромности, – парировал Роупер, заслужив улыбку Кетуры.

– Вы познакомились с моим кузеном?

– С Прайсом? Имел такое удовольствие.

– Не вижу в этом никакого удовольствия, – язвительно заметила Кетура. – Он бегает очень быстро, но и вы в этом смысле не промах.

Глаза ее заблестели.

– Ну-ну, потише, мой ядовитый паучок, – вмешался Текоа, уже откровенно веселясь. – Род Йормунрекуров куда слабее, чем наш. Какая будет польза от парня, если ты окончательно растопчешь его самоуважение? Представь, какое чувство вины ты испытаешь, если следующий наемный убийца окажется более умелым, чем предыдущий.

– Если я женюсь на вашей дочери, Текоа, то буду искренне на это рассчитывать, – непроизвольно сказал Роупер правду.

Отец и дочь лучезарно улыбнулись друг другу. Казалось, получаемые оскорбления радуют их не меньше, чем наносимые.

– Когда вы успели стать таким важным, милорд? – Кетура продолжала давить на Роупера, издеваясь над его титулом.

– Я – правитель, – ответил Роупер. – Только и всего. Я тот, в ком нуждается наша страна. И если мне представится возможность доказать это, я ею воспользуюсь.

Кетура поправила волосы, красноречиво посмотрев на отца, затем вновь взглянула на Роупера.

– Если так, то почему вы отступили во время битвы?

– Потому что это было необходимо, – ответил Роупер. – Сатрианцы сражались умело. Возможно, мы бы победили в случае продолжения наступления. Я мог послать легионы на убой, заставив штурмовать скользкий склон под ливнем стрел. Только потом им пришлось бы сражаться с намного превосходящим по численности врагом при открытых флангах. Я мог бы настоять на продолжении атаки и тем самым избежал бы позора, который мне пришлось пережить после возвращения. Но победа, в которой мы бы потеряли половину легионеров, – это не победа! – закончил Роупер, слегка повысив голос.

Несправедливость по-прежнему жгла ему душу. Его ненавидели все: и воины, которые остались живы только благодаря ему; и женщины, чьих мужей, братьев и отцов он привел домой в целости и сохранности; и даже сама крепость, которой он подарил долгое будущее.

– Нашими гражданами овладел страх, – снова заговорил Роупер. – Страх! Они позволили себе превратиться в лающую толпу, следующую лишь за самыми нестойкими и злобными, которые завелись среди них. Пришла пора восстановить их веру.

Отец и дочь смотрели на него пристально.

– Ты был там, отец. Можешь подтвердить его слова? – спросила Кетура, не отрывая взгляда от Роупера.

– Я командовал Скиритаями, – ответил Текоа. – Разведчиками. Я находился на самом переднем краю, под самым интенсивным обстрелом, и не поверил своим ушам, когда услышал звук труб, выдувающих сигнал к отступлению. И это в тот момент, когда мы еще не пролили ни единой капли сатрианской крови? Образцовые легионеры, герои, всю жизнь готовившиеся к войне, должны были теперь бежать, поджав хвосты, от нескольких долетевших до них стрел? Я никогда не испытывал такого бешенства, как в тот день, Роупер…

Текоа допил березовое вино и поставил кубок на пол.

– Хочешь знать, почему я отверг предложение Уворена? И почему принял твое? Потому что отступление в тот день стало самым правильным решением. Оно было трудным, но я его понял, даже несмотря на переполнявший меня гнев. Думаю, я смог бы пойти за тем, кто способен брать на себя такую тяжелую ответственность. А теперь я еще и пообщался с тобой…

Текоа посмотрел на Роупера так пристально, словно ждал, что тот вот-вот вспыхнет.

– Сейчас ты безнадежно слаб, – наконец заключил он. – Жизнь бьет тебя со всех сторон, словно бабочку на ветру. Но ты все еще спокоен. Все еще непокорен. И достаточно умен, чтобы не растеряться от моих подначек. Пожалуй, я сыграю на твоей стороне. А что насчет тебя, Кетура? Ты поддержишь меня? Сто́ит этот человек того, чтобы ты согласилась стать его женой?

Кетура смотрела на Роупера не менее пристально.

– Думаю, да, отец, – осторожно сказала она.

– Значит, быть посему! – проревел Текоа, подняв с пола свой кубок. – Еще вина!

Мигом подбежавший легионер Харальд поднес кубок Кетуре и долил вина Роуперу и Текоа.

– За Черного Лорда! – торжественно провозгласил Текоа, подняв кубок. – И за мою дочь!

И они выпили.

* * *

Для свадьбы Роупера и Кетуры пока не было времени. Они обменялись клятвами верности в стенах дома Текоа, затем Роупер поделился своими планами со скептически настроенным Текоа.

– Но это же безумие, Роупер.

– Мой титул – «лорд».

– Это безумие, милорд.

– Неважно. Мы сделаем это в любом случае.

* * *

Роупер уже начинал понимать, где находятся слабые места Уворена.

В тот же день он заставил его собрать совет. Текоа отправил Уворену ультиматум: или он собирает полный совет, или они с Роупером организуют свой собственный, в котором не будет Уворена.

– В конце концов, – добавил посланник, – капитаны гвардии, как правило, не заседают в советах…

Через пару часов Государственная Палата стала заполняться людьми. Последние заседания совета совсем выдохлись: легаты устали от бесконечных, ничем не заканчивающихся споров. Но в этот раз интерес подогревался слухами о неудавшемся покушении на Роупера, которые уже успели распространиться по всему Хиндранну. Легаты тихо перешептывались друг с другом, рассаживаясь по креслам. Наконец за столом не осталось ни одного пустого места, за исключением двух: Каменного Трона и одного из стоящих на противоположном конце – кресла Текоа.

Когда в зал вошел Роупер, шум стих. Лорд был полностью вооружен и покрыт доспехами. За ним неотступно следовали Грей и выглядящий разгневанным Прайс. Роупер сел на трон.

– Вооружился до зубов, Роупер? – насмешливо спросил Уворен.

– Кто-то хочет убить меня, капитан, – ответил Роупер.

– Думаешь, следующая попытка состоится прямо в этом зале?

Кто-то из сторонников Уворена хихикнул.

Об этом ты мне сам расскажешь.

Роупер был спасен от необходимости отвечать, поскольку в зал вошел сам Текоа. Тишина достигла предела. Его появление здесь было делом неслыханным. Текоа прошел к креслу, даже не удосужившись взглянуть в сторону прочих членов совета.

– Легат Текоа, – сказал Уворен сухо, – как хорошо, что ты к нам присоединился.

– Отнюдь не из-за того, что вы этого заслуживаете, – проворчал Текоа, уставившись на человека, сидящего рядом с его креслом.

Он смотрел на него до тех пор, пока тот не догадался сдвинуться в сторону. Легат сел.

Уворен переводил взгляд то на Текоа, то на Роупера и постепенно мрачнел. Наконец он склонился к Роуперу.

– Ах ты мелкий говнюк! – зашептал он, оскалившись. – Я понял, что ты задумал. Но большинство членов совета все еще со мной. Я ничего тебе не отдам.

Роупер ухмыльнулся ему в лицо.

– Ты отдашь все, что мне понадобится, капитан, – с удовольствием ответил он. – Вот увидишь.

– Я не стану просто смотреть, – ответил Уворен.

Он вновь выпрямился в кресле и встретился взглядом с Текоа, наблюдавшим за ним с неприятной улыбкой.

Над столом по-прежнему висело молчание. Большинство членов совета непонимающе смотрели то на Текоа, то на Уворена, избегая пересекаться взглядом с Роупером. Их явно волновало то, чему они сейчас станут свидетелями.

Роупер встал с трона, и тут же на ноги вскочил Уворен, прорычав о том, что мальчик должен сесть.

– Сядь обратно на место, которого ты недостоин!

– Поддерживаю! – рявкнул потнолицый Асгер, сидящий по левую руку от Уворена. – Роуперу нечего добавить к нашим обсуждениям!

– Какой ты забавный, Асгер, – произнес вдруг Текоа с омерзением. – Прямо подтирка для задницы Уворена.

Асгера это шокировало. Он задергался с оскорбленным видом, но так и не нашелся, чем ответить. Текоа повернулся к капитану гвардии.

– По какому праву ты, Уворен, пытаешься запретить Черному Лорду говорить на его собственном совете? Разве ты не приносил клятву Кинортасу, когда тот был жив?

– Я приносил клятву Кинортасу лично, – ответил Уворен. – Но его смерть освободила меня от любых обязательств по отношению к его щенку. Его щенку! Тому самому, кто допустил первое за двести лет отступление нашей армии с поля боя! Тому, кто впервые за всю историю приказал отступать полностью укомплектованным легионам! Затрудняюсь понять, зачем нам вообще слушать мальчика, за которым не числится никаких заслуг? Зачем слушать того, кто с легкостью растоптал честь наших воинов? – Уворен облизнул губы и добавил со злобой: – Я слышал, им заинтересовался Криптей. Так что в любом случае жить ему осталось недолго.

Последние слова вызвали приступ хриплого хохота в стане приспешников Уворена.

– Тихо! – громко рыкнул Текоа. Немедленно наступила тишина. – Благородный совет не украшает то, что половина его членов лает, как стая псов. Вы ведете себя, как одержимые!

Брошенное Текоа слово сразу же отрезвило его врагов. Жители Черной Страны могут совершать разные грехи. Самым страшным из них считается жалость к себе. Вторым по значимости – зависть. Но сразу после них идет одержимость, под которой анакимы понимают попадание под влияние толпы и потерю своей собственной личности. Когда впускаешь в себя низменные эмоции – вроде ненависти, презрения или даже лести, – твой ум затуманивается, и ты превращаешься в бесполезное безмозглое животное.

– Заинтересовался Криптей, говоришь? – продолжил Текоа и взглянул на Роупера. – Простите, лорд, но, прежде чем вы заговорите, может, спросим об этом самого Мастера Криптея, присутствующего среди нас? Что скажешь, Джокул? Это ты приказал забрать жизнь Черного Лорда в соответствии со своим правом?

Джокул встал перед членами совета и посмотрел на Уворена своими бесцветными глазами.

– Клянусь честью, своим положением и своей жизнью – убийцу по имени Аслакур Бьяргарсон прислал не Криптей!

Уворен рассмеялся с издевкой:

– Я бы не стал полагаться на честь Джокула. Он живет совсем по другим правилам, не похожим на наши. Нельзя ожидать от Мастера Криптея, что он раскроет приказы, которые отдает своим людям.

– Звучит так, будто ты решил поставить под сомнение его честь, – заметил Текоа. – После того, как он ею поклялся. Надо признать, Уворен, твое упорное желание переложить вину на древний институт Криптея только еще больше запутывает дело.

– И что ты предлагаешь? – спросил Уворен угрожающим тоном.

– Скажу кратко, Уворен: тебе нет необходимости вскакивать с места. Говорить будет Черный Лорд.

С этими словами те Видарры, что присутствовали за столом, стукнули костяшками пальцев по древнему дубу в знак поддержки Текоа. Роупер заметил, что и Главная Хранительница присоединилась к ним, пристально глядя на Уворена своим тяжелым взглядом.

Уворен медленно опустился обратно в кресло, затем склонился к Асгару и принялся шептать ему что-то в ухо.

– Благодарю, Текоа, – сказал Роупер, кивнув легату, и встал с места.

Он обвел твердым взглядом собрание и максимально выпрямил спину.

– Пэры! – употребил он наиболее почетное обращение из тех, которые граждане использовали при общении друг с другом. – Мы попали в очень тяжелое положение. Капитан гвардии Уворен рекомендует как можно дольше оставаться внутри этих стен, сберегая силы и ожидая удобного момента для ответной атаки. – Роупер кивнул Уворену. – Это вполне достойная тактика, и у меня нет вопросов к его мотивам. Мы все слышали и даже видели, как много вражеских воинов поразил его Костолом. Никто не осмелится упрекнуть Уворена в трусости.

– Нельзя ли покороче, Роупер? – грубо прервал его Уворен.

Асгер стукнул костяшками пальцев по столу.

– Я буду говорить столько, сколько сочту нужным, – ответил Роупер и затем продолжил: – Цели Уворена весьма благородны! Разве он уже многократно не доказывал нам, как любит себя?

Роупер осекся на мгновение, потом помотал головой, прищурившись, и щелкнул пальцами.

– Ой! Я хотел сказать – «как любит свою страну». Прости, Уворен, всегда путаю эти понятия, когда думаю о тебе.

Сначала раздался чей-то осторожный смешок. Затем расхохотались почти все – в полный голос и с громким ревом. Роупер обратил внимание, что смеется даже Рэндолф – легат Чернокаменного Легиона и ближайший сторонник Уворена. Лучшей линией поведения для Уворена было бы поддержать общий смех, но его полная неспособность смеяться над собой стала одной из причин того, что шутка вышла столь удачной. Вместо этого Уворен вперил в Роупера яростный взгляд, на что тот, собственно, и рассчитывал. Медленно, но верно симпатии совета стали переходить к нему. Если сравнивать их игру с игрой в шахматы, то Роупер только что съел слона.

Он подождал, пока смех не затихнет, и поднял руки, давая понять, что теперь будет говорить серьезно.

– Пэры, нам надо трезво оценить наше положение. Мы, засевшие в Хиндранне, – еще не вся Черная Страна. Мы всего лишь ее легионы. – Роупер слегка сдвинулся, чтобы все могли увидеть покрытое каплями дождя окно и стелющийся на горизонте дым за ним. – Черная Страна – там. Это ее травы сейчас топчут сапоги множества сатрианцев. Это пепел ее великих городов сейчас мочит дождь. И это над ней сейчас бушует пламя, испепеляющее не только наши заветные леса, но и чей-то урожай, дома и семьи.

У нас теперь только одна цель. Мы – величайшая ценность Черной Страны. Эта крепость и наши отважные воины предназначены для защиты того, что так пренебрежительно уничтожают теперь сатрианцы. Они насилуют и порабощают наших женщин. Они убивают граждан и их детей. Они выжигают деревья, стоявшие тысячи лет, стирают с лица земли древние деревни и утаскивают все ценное, что могут найти, в свою прожорливую страну.

Наша военная репутация лежит в руинах. Никто не встал на пути этой орды и не пресек ее злодеяния. Наши земли всегда были закрыты для сатрианцев. Голова любого, кто отваживался сделать хоть шаг на север от Абуса, улетала обратно на южный берег. Армии вторжения наталкивались на стальную стену. Мы невозбранно сжигали их земли в ответ на любую угрозу нашему народу. Среди сатрианцев ходили самые мрачные слухи о нас. Мы были непобедимы. Мы были, как гнездо шершней, которое невозможно тронуть без того, чтобы не навлечь на себя весь мстительный рой.

И где теперь этот рой? Те, кто раньше даже подумать не мог о том, чтобы наступать на нас, теперь перешли Абус тысячами. А те, кто раньше снился им в ночных кошмарах, сидят теперь за этим столом и призывают к терпению. – Взгляд Роупера задержался на Уворене. – И они будут уверены в своей победе, пока мы прячемся за стенами, не видя того ужаса, который творится за их пределами. Мне стыдно за нас! Наши граждане все еще надеются на легионы, а мы связали солдат по рукам и ногам. Наши женщины отпускают своих сыновей, братьев и отцов на войну с легким сердцем, так как знают, что нет более доблестного занятия, чем служить в армии, и нет более достойного предназначения, чем защищать свою страну. Они неустанно трудятся над тем, чтобы поддержать нашу способность к сопротивлению. Представьте их разочарование, если они увидят армию вторжения у своего порога и поймут, что у нас не хватает смелости, чтобы дать ей отпор. Наши парни тренируются и участвуют в состязаниях с шести лет, чтобы сделать наше государство непобедимым и повести легионы в бой. Как можно вернуть себе честь, продолжая тянуть время? Как можно спокойно сидеть в безопасности, когда они убивают наши семьи или захватывают их в плен?

Разве вы не знаете, как они обращаются с анакимскими рабами у себя на юге? Мы для них вьючные животные. Они впрягают нас в ярмо, как быков, или возят на наших спинах грузы, как на мулах. Они превращают наших женщин в инкубаторы для производства потомства. Их единственная цель – выведение расы гибридов, которые будут до самой смерти работать на их полях.

Мы не должны больше допускать, чтобы сыновей и дочерей Черной Страны постигала такая страшная участь. Мы не можем больше пребывать в этом постыдном бездействии. Я изложу вам свой план, чтобы вы могли сравнить его с планом Уворена. После этого вы сами решите, как поступить – в соответствии с вашими собственными представлениями о чести. Я соберу в единый кулак силу. Всю нашу силу. И мы примем бой. Любой бой. Легионы не подвергнутся бесчестью большему, чем сейчас. Если мы начнем сражаться, поражение больше не будет иметь значения.

Роупер закончил говорить, и многочисленные Видарры вместе с несколькими прочими членами совета громко стукнули костяшками по столу. Уворен вскочил с места.

– Роупер произнес впечатляющую речь, – произнес он, стараясь перекричать шум. – Но где был его боевой дух во время последней битвы?

– Ты мог видеть это сам, Уворен, – ответил Роупер холодно, – когда я устремился за телом своего отца. Или когда я дрался на воде в одиночестве. Тому есть множество свидетелей. Расскажи лучше, где в это время носило тебя?

Над столом воцарилось молчание. Несколько членов совета повернулись в креслах и внимательно посмотрели на Уворена. Капитан впился в Роупера ненавидящим взором. Роупер взглянул на него в ответ.

– Роупер обязан немедленно извиниться! – взвизгнул Асгер. – Он усомнился в чести Уворена и пусть теперь молится, чтобы капитан не заставил его за это ответить!

Тишина стала совсем мертвой. Грей хлопнул Прайса по плечу, и тот прошел вдоль ряда сидящих, остановившись за испуганно сжавшимся в кресле Асгером. Потнолицый гвардеец заискивающе посмотрел на Уворена, но господин не стал протягивать руку помощи своему слуге. Фигуры Роупера усилили давление на фигуры Уворена, стремясь получить преимущество на этой небольшой части доски. Поскольку и общая позиция стала неизмеримо сильнее, следовало поскорее реализовать ее, превратив в победу.

Роупер ответил, не отрывая взгляда от Уворена:

– Асгер, когда говоришь, не забывай, что обращаешься к Черному Лорду. Или хорошим манерам тебя поучит Прайс.

Асгер, казалось, совсем перестал дышать. Возвышающийся за его плечом Прайс был совершенно спокоен.

Роупер продолжил. Он не собирался давать Уворену время на ответ.

– Вот каков мой план: я возьму Скиритаев, Пэндиенов, Легион Рамнея и пять вспомогательных. А также – Священную Гвардию. С этой армией я дам бой сатрианской орде и освобожу страну. Во время моего отсутствия командовать гарнизоном Хиндранна будет Уворен. С ним останутся Черные Камни, Грейхазлы и четыре вспомогательных легиона. Этих сил более чем достаточно, чтобы защитить Хиндранн от кого угодно.

У Уворена отвисла челюсть. Совет беспокойно зашумел. Прайс с Греем быстро переглянулись, и Грей скривился. Текоа откинулся на спинку кресла, вздохнув.

Затем губы Уворена стали растягиваться в тонкой улыбке. Он выразительно посмотрел на некоторых из своих сторонников (Роупер приметил, на кого именно – на Тора, легата Грейхазлов, и Болдуина, Трибуна Легионов).

– Смело, – наконец, сказал Уворен, облизнув губы. – Очень смело.

Он имел в виду отнюдь не план сражения с сатрианцами, и это понял каждый из присутствующих. Роупер заметил, что один из Видарров, с видом обманутого человека, бросил злобный взгляд в сторону Текоа. Глава Дома Видарров, слегка нахмурившись и сцепив руки, задумчиво смотрел на стол перед собой.

– Очень хорошо, милорд, – продолжил Уворен.

Лорд.

– Я буду защищать Хиндранн от посягательства любого – кто бы это ни был. И стану молиться за ваш триумф над сатрианцами.

Он подался вперед и протянул Роуперу руку, всем своим видом излучая дружелюбие. Роупер, будучи ростом не меньше капитана, пожал протянутую руку.

– Во второй раз я зайду в эти ворота с победой, – сказал он Уворену, мягко улыбнувшись.

По обеим сторонам стола поднялся возмущенный гвалт. Некоторые из Видарров вскочили, красные от гнева, но Текоа грохнул кулаком по столу, заставив их замолчать. Кто-то из сторонников Уворена обнимался с радостным смехом.

Инициатива Роупера выглядела как отчаянная авантюра. Если он выведет свои легионы из Хиндранна, то уже не сможет вернуться обратно. Он оставит мощнейшую крепость Известного Мира за спиной, с гарнизоном, вдвое бо́льшим, чем необходимо для обороны, в руках беспощадного к нему врага. Он передаст ее Уворену в полный контроль.

Если Роупер захочет снова войти в Хиндранн, ему придется делать это с таранами, осадными орудиями и ценой огромных потерь.

Ценой гражданской войны.

Глава 6

Пепел

Роупер и Кетура поженились на следующий день. Поскольку родителей у Роупера не было, брак засвидетельствовали его телохранители (Грей, Прайс и Хелмиц). Со стороны Кетуры свидетелями выступили ее родители – Текоа и Скати, а также два офицера Скиритая. Скати вошла в сопровождениии той самой служанки, которая так сердито смотрела на Роупера, когда он впервые появился в доме Текоа. Сама Скати в этот раз держалась более спокойно и отстраненно, чем в первый день. Заговорила она всего два раза. В первый раз, когда строго велела Роуперу ценить ее дочь больше всего на свете.

– Обещаю, миледи, – ответил Роупер.

И во второй раз, когда взяла Кетуру за руку и долго желала ей счастья. Роупер ждал, что Кетура ответит в своей обычной язвительной манере, но вместо этого она обхватила руку матери обеими руками и терпеливо выслушала все слова до конца, глядя на нее с самым серьезным выражением. Наконец мать закончила, Кетура просияла и поцеловала Скати в щеку.

– Спасибо, мама, – поблагодарила она.

Один из легатов, надев на себя могучие орлиные крылья, провел богослужение в Священном Храме, находящемся на расстоянии брошенного камня от Главной Цитадели. Здесь Роупер и Кетура обменялись клятвами и одинаковыми серебряными браслетами. Роупер поклялся вечно заботиться о ней, а она – быть ему послушной женой. Церемония завершилась словами, сказанными одновременно друг другу:

– Ты похоронишь меня.

Это означало обещание жить вместе до самой смерти.

Несмотря на то что Текоа был подавлен тем, что придется оставить крепость Уворену, он преподнес Роуперу великолепный свадебный подарок – боевого коня. Огромный страшный жеребец был отлично выдрессирован для сражений.

– Его зовут Зефир,[10] – пробурчал Текоа, подводя животное к Роуперу. – В нем двадцать ладоней. Возможно, он крупнейший жеребец, когда-либо рожденный на конюшнях Черной Страны. И, само собой, он с конюшни Видарров. Ваши враги это сразу заметят.

Текоа погладил жеребца по светло-серому боку.

Роупер хорошо усвоил урок, полученный им при первом проезде через Великие Врата Хиндранна. В тот раз Уворен унизил его перед всем народом, заставив надеть нетронутые в битве доспехи и встать во главе опозоренной армии. Теперь же Роупер собирался все сделать по-своему. Он выедет за ворота так же, как въехал – в сверкающих пластинчатых доспехах, но на этот раз эффект будет совершенно другим.

Все легионы, отправляющиеся в поход под началом Роупера, выстроились прямо напротив Главной Цитадели. И хотя это была едва ли половина армии (всего около сорока тысяч воинов), стоя рядами в начищенных до блеска доспехах, легионы производили внушительное впечатление.

Роупер встал во главе колонны.

Холодное Лезвие висело в ножнах на бедре. Кроме оружия, Роупер надел отполированную и натертую маслом стальную кирасу с наложенными друг на друга пластинами, обеспечивающими подвижную защиту плеч и верхних частей рук. Кираса была инкрустирована серебряной проволокой в виде силуэта рычащего волка. Бедра защищала кольчужная юбка. Кожаные сапоги с замаскированными металлическими вставками прикрывали икры. Сверху на доспехи был накинут черный плащ. Кроме того, на нем был шлем Кинортаса – шлем Черного Лорда, – с пропущеными через отверстие сзади волосами в стиле Священной Гвардии. Забрало и боковые щитки шлема прикрывали молодое, не отмеченное шрамами лицо. В таком виде он стал похож на настоящего военного вождя. Даже Уворен, увидев его, поклонился с улыбкой.

– Вы выглядите потрясающе, милорд.

Они вежливо попрощались друг с другом, прекрасно понимая, что отныне командуют двумя противоборствующими армиями.

Солнце наконец пробилось сквозь серое одеяло туч, скрывавшее его уже месяц, и залило Хиндранн мягким золотым светом. Роупер вел армию по улицам, вновь заполонившимся женщинами и детьми. Несмотря на доспехи, Роупер ощущал на себе множество обращенных на него взглядов, пока он ехал на Зефире к Великим Вратам. В этот раз никто и не думал насмехаться над ним. Возможно, благодаря попытке покушения, успешно сорванной им в одиночку. Возможно, благодаря тому, что теперь он вел армию, которая даст решительный бой сатрианцам. Как бы то ни было, но теперь на него смотрели почти с уважением.

Риск авантюры Роупера заключался не только в том, что он передает Хиндранн с огромным гарнизоном в руки Уворена, но и в том, что было совершенно не ясно, с какими силами придется столкнуться в битве с сатрианцами. Роупер вел за собой сорок тысяч легионеров и восьмитысячный корпус тяжелой кавалерии, но никто не мог сказать с уверенностью, насколько велика армия врагов. Разведчики докладывали, что со дня последней битвы она выросла как минимум в полтора раза. А кто-то даже утверждал, что сражаться им придется с двухсотысячным войском. Роупер в эти слухи не верил, но понимал: в любом случае у сатрианцев армия гораздо многочисленнее, чем у него. Вести о военных походах обычно встречались с нетерпеливым возбуждением, но в этот раз, когда Роупер собрал легатов и объявил им о своем решении лично повести армию против сатрианской орды, он увидел шок на их лицах. Раздавая приказы, он явственно видел сюрреалистичную дымку, окутавшую зал. Легаты приняли новость молча. Растерянные командиры легионов выходили из комнаты, не поднимая глаз…

Облаченные в доспехи воины, шагавшие за спиной Роупера по улицам, находились в столь же подавленном настроении. Провожавшие их женщины стояли с побелевшими пальцами, плотно сжав губы. Это было самое гнетущее прощание. Все случилось так неожиданно, и победа казалась абсолютно невозможной. Разве может такой поход закончиться триумфом?

Роупер пытался не обращать на это внимания. Он сохранял строгое выражение лица, стараясь спрятать за ним свои сомнения. И пока он молчал, ему это удавалось. Рядом ехал Грей с безмятежным видом. Он поглаживал шею лошади рукой в перчатке и время от времени улыбался зевакам. По другую сторону от Грея ехал Текоа, сурово глядя вперед.

Две огромные, обшитые железом дубовые створки ворот распахнулись перед Роупером. Он выхватил Холодное Лезвие, поднял его над головой, отдавая прощальный салют всем тем, кто высыпал сейчас на улицы, и приготовился к пересечению Внешней Стены. Его не оставляли мысли о том, вернется ли он когда-нибудь сюда еще.

Вдруг, к немалому его удивлению, за спиной кто-то захлопал. Толпа немедленно подхватила, и вот уже раздался гром многочисленных аплодисментов. Роупер даже не ожидал, что инициатива возглавить армию так быстро поднимет его популярность. Он всего-то собирался обзавестись союзниками и военной славой, чтобы сравняться с Увореном, а заодно изгнать сатрианцев из страны. Но он уже подзабыл, как ценят такие поступки жители Хиндранна. Анакимы – самая воинственная раса в мире. Легионы и тех, кто командует ими, они будут любить всегда.

Ощущая глупую радость, Роупер пустил Зефира рысью и въехал в туннель. На той стороне стены перед ним развернулись поля, на которые продолжали прибывать беженцы.

И даже эти люди, кое-как прикрытые старыми плащами и одеялами – те, кто провел здесь несколько недель, пока уничтожались их дома… даже после того, как перед ними закрылись ворота крепости… все они вскочили на ноги и принялись аплодировать. Роупер ответил на аплодисменты, подняв повыше меч. Он все еще сиял от радости. Отъехав чуть правее, Роупер остановился, дав возможность колонне промаршировать мимо него, потом развернулся и бросил прощальный взгляд на стену. На самом верху виднелась высокая фигура.

Уворен.

Роупер поднял Холодное Лезвие и направил его острие прямо на капитана гвардии. Тоже своего рода салют.

Уворен в ответ махнул рукой. Губы его изогнулись в кривой усмешке.

Игра началась.

* * *

Вести армию оказалось куда более трудным делом, чем Роупер мог себе представить. Легионеры всю жизнь, начиная с шести лет, когда впервые переступали порог хасколи, учились сами добывать себе пищу. Несмотря на это, задача по обеспечению их всем необходимым казалась почти невозможной: у него было почти пятьдесят тысяч солдат (включая кавалерийский корпус, который Роупер выводил из крепости по частям, чтобы Уворен не сразу догадался, что он забирает и его), восемь тысяч лошадей, бог знает, сколько обозных животных, тащивших на себе огромный запас пшеницы, бобов, ячменя, овса и ржи, а также маленькая армия из овец, предназначенных на убой. Кроме того, каждый воин нес на себе двухнедельный запас еды, но все равно прилагал все усилия к тому, чтобы найти еще что-нибудь в полях.

Через два дня после выхода из Хиндранна выяснилось, что, несмотря на то что каждый легионер, как положено, нес свой лук с собой, стрелы к ним отсутствовали. Легаты проинформировали Роупера, что обязанность по обеспечению стрелами обычно лежит на Скиритаях. Командовавший ими Текоа вышел из себя, заорав, что на Скиритаях обязанностей лежит больше, чем на ком бы то ни было, и что об этих чертовых стрелах должен был позаботиться кто-нибудь другой.

Пришлось делать остановку и посылать обратно отряд.

Через несколько часов после того, как из Хиндранна прибыло несколько возов, груженных стрелами (и все равно их было недостаточно – хватило бы только на несколько минут боя), всадник из Кавалерийского Корпуса доложил Роуперу, что у них мало подков. Роупер поинтересовался, почему это выяснилось только на расстоянии двух дней пути от Хиндранна, и получил ответ, что о крупной военной кампании обычно предупреждают заранее.

Ничего не поделаешь – пришлось слать людей за подковами.

Наступала поздняя осень. В обычных обстоятельствах к этому времени военные походы уже заканчиваются, но сатрианцы не оставили им другого выбора – вокруг простиралась сплошная выжженная земля. Армия Роупера с трудом тащилась по горячему влажному пеплу, сплошь покрывавшему почву – это было все, что осталось от огромных деревень. Леса были также порублены и сожжены. По холмам валялись многочисленные обглоданные сатрианцами овечьи скелеты. Зернохранилища, амбары, склады – все было вычищено ими до последнего зернышка.

И повсюду лежали человеческие кости. Некоторые посеревшие и почерневшие от огня, некоторые белые, омытые дождем до блеска – все они покоились в пепельном саване. Черепа. Позвоночники. Зубы.

В одной из деревень они обнаружили следы жестокого боя. Из-под пепла выглядывали кости беспощадно изрубленных мечами анакимов. Рядом валялись топоры без топорищ и наконечники копий, чьи древки сгорели в пламени.

– Просто ребра. Кость-панцирей нет, – с горечью сказал Грей, распинав пепел. – Ни единой пластины. – Он поднял на Роупера глаза, пылающие яростью и болью. – Это женщины. Они сражались здесь топорами и копьями, пока мы отсиживались за гранитом!

Роупер посмотрел вниз с седла Зефира. Среди женских скелетов попадались и детские. Мальчики младше шести лет и девочки не старше семи – те, кто еще не достиг возраста обучения. Пока легионы сидели в Хиндранне, женщины приняли свой последний бой, защищая деревню.

– Ты когда-то советовал мне забыть о мести сатрианцам, – тихо сказал Роупер Грею. – И воевать с ними ради тех, кто еще жив. Что скажешь теперь, мой друг?

Грей тяжело вздохнул:

– Нет нужды для мести. Но от тварей, способных на такое, наши земли надо очистить. – Он тоскливо посмотрел на кости. – Мы должны их победить.

Роупер кивнул:

– Расскажи подробно солдатам о том, что здесь произошло. Мы должны мотивировать их как можно сильнее, если хотим победы над этой ордой.

Легионеры помнили эти земли цветущими. Теперь все было уничтожено огнем. Продвигаясь вперед, они все больше проникались ненавистью – с каждой пройденной разрушенной деревней, с каждым засыпанным колодцем, с каждой речкой, отравленной трупами животных, с каждой анакимской костью, навсегда врезавшейся в память. Немногим из членов семей солдат удалось сбежать под защиту Хиндранна, большинство остались в своих домах. Легионеры высматривали места, где когда-то стояли их жилища, и разглядывали кости, пытаясь угадать в них своих родных. Кто-то, с глазами, полными слез, даже поднимал их с земли, уверив себя в том, что держит в руках свою жену, своего сына или дочь…

В каждом солдате поднимался гнев, постепенно притупляя чувство страха. Боевой дух еще не вполне укрепился, но о дезертирстве или отступлении уже не могло быть и речи. В людях росло желание отмщения, и Роупер поощрял его, несмотря на то, что Грей говорил, что подобные чувства не должны овладевать легионерами, ведь это и есть одержимость.

Найти сатрианцев будет несложно. Армию огромного размера невозможно спрятать. Досточно просто идти вслед за дымом, поднимавшимся из-за горизонта. Во всех направлениях Роупер разослал Скиритаев – передовой отряд их армии, куда отбирали самых быстрых и самых выносливых солдат. Их задачей был поиск продовольствия, уцелевших жителей и заблудившихся сатрианцев.

Сначала стали попадаться выжившие. Завидев армию, они бросались ей навстречу с такой благодарностью, что Роуперу стало стыдно. Они рыдали на глазах у марширующих легионов, принесших им спасение после стольких дней беспомощности. В авангарде шел Священный Легион – солдаты настолько почитаемые, что многие выжившие обнимали их или падали с рыданиями к их ногам, надеясь, что появление армии означает скорую победу.

А что же Роупер? Люди с благоговением взирали на своего великого военного вождя. Они уже были уверены в том, что род Йормунрекуров истощился и власть перейдет по наследству Лотброкам, но воин, представший перед их глазами, не мог их не поразить: высокий, суровый, закованный в сияющие доспехи, он ехал верхом на огромнейшем коне впереди могучей армии. Люди благодарили его, благословляли и клялись в верности новому лорду.

В отличие от беженцев легионы пока не особо доверяли ему, но Роупер над этим работал. Он настоял на том, что каждый вечер будет самостоятельно готовить место для ночевки, сам разводил костер и даже вносил свой вклад в укрепление лагеря вместе с легионерами, вбивая заостренные колья в землю вокруг палаток. Затем обходил костры, на которых готовили ужин воины, обменивался с ними мимолетными репликами и делился информацией о том, на каком расстоянии от них предположительно находится враг.

– Двадцать лиг[11] по пересеченной местности, – сказал он однажды вечером собравшимся у костра легионерам из Пэндиена. – Мы выходим на холмы.

Легионеры принялись обсуждать новость.

– Там мы получим преимущество, – заметил один.

– Как будем сражаться с ними, лорд? – спросил другой.

– Пока не дошли, говорить об этом рано, – ответил Роупер бодро. – Одна из возможных альтернатив – тактика партизанской войны. Пусть их пугает вся наша земля. Но сам бы я лучше провел одно тщательно спланированное сражение, чтобы убедить сатрианцев в том, что первую победу они одержали случайно.

Солдаты одобрительно зашумели, Роупер пожелал им доброй ночи и пошел во тьму дальше. И где бы он ни ходил, его везде сопровождали Грей, Прайс или Хелмиц. Чаще всего Грей и Прайс, поскольку их присутствие прибавляло уважения к Роуперу, но и Хелмиц очень быстро стал для них своим. Теперь эти трое составили своего рода триумвират, который часто можно было видеть вместе – например, смеющимся над какой-нибудь шуткой.

Но в армии оставалось еще немало сторонников Уворена, в том числе и Асгер. По праву заместителя командира он возглавил Гвардию на время отсутствия Уворена. Роуперу очень хотелось поменять его, но, поскольку влияние Асгера было совершенно незначительным, он не стал тратить на это время. Гораздо больше его тревожил Госта – еще один приспешник Уворена. Как и ночной убийца, он принадлежал к дому Алготи – младшему вассалу Лотброков. Но даже для Алготи верность Госты своему хозяину была исключительной. Роуперу он казался больше собакой, чем человеком. Что бы ни случилось, Уворен мог быть совершенно уверен в том, что Госта выполнит его волю любой ценой. Было непонятно, чем Уворен заслужил такую преданность Госты, учитывая, что тот ко всем относился с нескрываемым презрением, но следовало признать – гвардеец был ценным союзником. В его лице Уворен получил такого же несгибаемого бойца, каким был Прайс, хотя и менее быстрого.

И Грей, и Текоа предупреждали Роупера, что Уворен вполне может еще раз попытаться его убить – в надежде подчинить себе легионы Черного Лорда, не доводя дело до масштабной бойни. Поэтому Роупер находился под охраной и днем и ночью.

Они вышли на совершенно пустынную местность. Почва стала более болотистой, и Роуперу пришлось идти пешком, ведя Зефира за собой. Снова пошел дождь, и окрас коня поменялся со стального на грязно-серый. Как ни странно, но чем в более худшую сторону менялись условия, тем веселее становились легионеры. Ведь они были рождены для этого. Если не велась военная кампания, требующая полной мобилизации, Легион Рамнея, Пэндиены и Скиритаи были заняты тем, что обстоятельно тренировались внутри Хиндранна, готовясь к будущим битвам. Что касается пяти вспомогательных легионов, то солдаты, составлявшие их, в это время работали в кузнях, на каменоломнях и в лесах, выполняя миллион маленьких задач, благодаря которым страна жила во время войны и мира. Военная кампания освобождала их от этих обязанностей.

Встреченные выжившие показывали войскам Роупера места, в которых они прятали провиант, в результате чего запасы легионов по мере продвижения пополнялись. А спустя семь дней после выхода из Хиндранна они наткнулись на первых сатрианцев. Ушедшие вперед Скиритаи обнаружили группу отставших солдат, тащивших за собой полдюжины порабощенных анакимских женщин. Скиритаи в два счета разделались с ними, освободив пленниц. Начиная с этого момента, на отставших солдат они стали натыкаться через каждые несколько миль. Понимая, что это может означать только то, что орда сатрианцев совсем близко, Роупер послал Скиритаев на разведку значительно дальше, чем раньше, и поручил им тщательно прочесать всю местность вокруг армии в радиусе нескольких лиг.

На одиннадцатый день враг был обнаружен.

Пара конных разведчиков доложили об этом Роуперу. Они увидели несколько тысяч солдат в шести лигах[12] к северо-западу.

– Покажите мне, – приказал Роупер кратко.

Он сел на бегового рысака (огромный Зефир не обладал небходимой выносливостью для такого рода задач) и поехал за провожатыми по направлению к холмам. Грей и Хелмиц последовали за ним.

Лошадям было очень трудно идти по грязи, поэтому дорога заняла почти четыре часа. Они долго пробирались между стволами поваленных деревьев, пересекали выгоревшие поляны, покрытые толстым слоем пепла, и петляли между горами, пока не приблизились наконец к краю огромной долины. Скиритаи хорошо знали свое дело. Чтобы их не заметили, разведчики заставили привязать лошадей перед опоясывающей долину возвышенностью и дальше идти пешком. Оставшиеся несколько ярдов пришлось преодолеть буквально ползком.

В развернувшейся перед их взором долине стояла сатрианская армия. Или какая-то ее часть. Десятки тысяч солдат кишели во временном лагере. Долина была усеяна множеством палаток с горящими возле них кострами, возле которых сидели и занимались своей амуницией тысячи солдат.

– Они еще не знают, что мы покинули Хиндранн, – догадался Роупер, внимательно разглядывая представшую перед ними картину. – Кто-нибудь видит часовых?

– Там, – ответил Грей, обшарив долину опытным глазом и приметив две фигуры на противоположной стороне. – И вон там… И здесь…

Пятеро, видимо, сменившихся часовых спускались по склону вниз. В долине некогда шумел лес, но теперь деревья были срублены, очищены от веток и сложены по обеим сторонам в штабели, напоминающие грубые баррикады. Вероятно, сатрианцы не умели обустраиваться в лесу – место могли занимать только солдаты или деревья, но никак не те и другие вместе.

– Наверное, они нервничают, когда что-то мешает смотреть им вдаль? – предположил Хелмиц.

– Они воюют с самой нашей страной, лорд, – пояснил один из Скиритаев. – Мы находим скелеты сатрианцев повсюду – убитых медведями или волками. Вот почему они уничтожают леса. Даже те, кого мы берем в плен, поначалу радуются, что их наконец нашли. Но радость быстро проходит, когда мы их казним.

Второй Скиритай тихо рассмеялся.

– Гестр, Маргайр, – окликнул их Роупер.

Он узнал у Текоа, как зовут этих разведчиков, прежде чем отправиться в путь. Скиритаи подползли поближе.

– Поручаю вам оценить силу этих незваных гостей, – сказал им Роупер с улыбкой. – Буду очень признателен, если вы сумеете тщательно посчитать их численность. Мне необходимо знать, сколько среди них пехоты, сколько кавалерии. Выясните, как они обеспечивают себя продовольствием, если чувствуют себя здесь настолько неуютно. Кроме того, постарайтесь узнать, не разделили ли они свои войска. Соберите всю информацию, какую сможете, и возвращайтесь завтра до заката.

Разведчики тут же стали спускаться к своим лошадям и скрылись.

– Что касается нас, – продолжил Роупер, обращаясь к Грею и Хелмицу, – мы вернемся к армии. Пока не узнаем, с чем имеем дело, планировать что-то бессмысленно.

Они вновь сели на лошадей и доехали обратно по собственным следам. Земля стала до того скользкой, что несколько раз им пришлось объезжать раскисшую дорогу, поднимаясь на крутые холмы.

Вернувшись в армию, Роупер тут же велел возвести дополнительные укрепления и спросил Текоа, можно ли усилить разведку – но так, чтобы не привлекать к себе внимания.

– Патрулирование «восьмеркой», – тут же ответил Текоа. – Группы по трое пешком описывают «восьмерки» вокруг лагеря, причем центр «восьмерок» – сам лагерь. Здесь они оставляют всю полученную информацию и получают указания перед следующим циклом.

– Очень хорошо, – кивнул Роупер. – Кроме того, я хочу поручить твоим людям кое-что особенное.

И он стал рассказывать о своем плане. По мере того как он продолжал, брови Текоа поднимались все выше.

– Звучит как полная глупость, милорд.

– У меня много планов. Это один из тех, которые, надеюсь, не понадобятся.

– Тем не менее к нему тоже надо готовиться, – ответил Текоа без энтузиазма.

Теперь, когда у них был охраняемый периметр и хорошо укрепленный лагерь, оставалось только ждать. Роупер бродил среди солдат, перемещаясь от костра к костру с новостью о том, что враг обнаружен.

– Теперь уже недолго, парни, – подбадривал он. – Ждем более точной оценки сил, но уверяю – сатрианцев там вполне достаточно. От вас понадобится все, на что вы способны.

Он велел легионерам как следует отдохнуть и хорошо поесть, а также тщательно проверить оружие и доспехи, чтобы они были в безупречном состоянии.

Поскольку Роупер не ждал, что разведчики Гестр и Маргайр появятся раньше завтрашнего вечера, он, рассудив, что бездействие может плохо повлиять на солдат, загрузил всех работой. Кто-то отправился на поиски пищи, кто-то стал готовить пики, а кто-то отрабатывал марш-броски к удобному для сражения полю, которое Роупер приметил накануне. Выполнять все это особой нужды не было. Роупер сомневался, что ему понадобятся пики. С едой тоже проблем не возникало: у них еще имелся достаточный запас, да и найти ее на этих холмах почти не представлялось возможным. Ну и конечно, лучшие в мире солдаты не нуждались в том, чтобы тренироваться в марш-бросках. Но Кинортас всегда придерживался мнения, что безделье, и в особенности безделье воинов, – это потенциальный источник всех неприятностей. Кроме того, накануне битвы вредно давать солдатам время для раздумий.

Роупер оставался на месте и ждал возвращения разведчиков. Скиритаи прибыли, когда все легионеры уже вернулись в лагерь, и ночь стала окутывать сумерками холмы. Новости они привезли неутешительные.

– Армия огромна, лорд, – стал рассказывать Гестр, жадно поедая похлебку, собственноручно приготовленную Черным Лордом.

Роупер, Грей и Текоа как раз ужинали, когда вернулись Скиритаи, поэтому сразу же предложили им присоединиться.

– Говори конкретней, – велел Роупер.

Разведчики переглянулись.

– Сто пятьдесят тысяч, – ответил более разговорчивый Гестр. – Обойти их часовых было непросто, лорд. Тем не менее, мы уверены, что там больше ста тридцати тысяч пехотинцев и около двадцати тысяч тяжелых рыцарей.

– Двадцать тысяч рыцарей, – повторил Грей тихо. – Проклятье…

– Двадцать тысяч рыцарей не наберется во всем Альбионе, – сказал Текоа. – Да и десяти тысяч… Должно быть, они прибыли с континента.

– Итак, можно предположить, что по численности они превосходят нас вчетверо, – нахмурившись, произнес Роупер. Он задумчиво зачерпнул ложкой похлебку. – Что еще?

– Они не разделяли силы. Вся их армия собрана в той долине. Продовольствием их обеспечивает обоз, вставший дальше к северу.

– Думаем, они специально разместили лагерь именно так – чтобы прикрыть свой провиант со стороны нашего предполагаемого наступления.

– Хм… Единственный обоз на всю армию? И он стоит на севере? – переспросил Роупер.

Оба разведчика кивнули:

– Насколько мы успели понять…

На минуту Роупер задумался:

– Гестр, Маргайр, благодарю за службу. А теперь прошу, возьмите еду и покиньте нас: я должен обсудить ситуацию со своими советниками.

Скиритаи осторожно взяли миски, поклонились Роуперу и отошли к соседнему костру, возле которого гоготал кто-то из их сослуживцев.

– Двадцать тысяч рыцарей… Это пугает… – сказал Текоа, убедившись, что разведчики его не слышат. – Надо найти такую местность, на которой они не смогут задействовать кавалерию.

Текоа бросил взгляд на Роупера, не так давно просившего подыскать именно такое место.

– Согласен, – поддержал Грей. – Что-то такое, где они не могли бы обойти нас с флангов. Тогда качество солдат будет иметь бо́льшее значение, чем их количество.

– И даже в этом случае их будет слишком много, – резко сказал Роупер.

Грей и Текоа переглянулись.

– Милорд, – заговорил Текоа, выпрямившись на бревне, которое он использовал вместо скамьи. – Признаю, меня впечатлили ваши способности к командованию. Но сейчас вы говорите то, чего не понимаете. Вы видели только одну битву, а мы с Греем повидали их с полсотни. Вы должны довериться нашей оценке – качество легионеров неизмеримо выше, чем сатрианских солдат. Вы должны доверять нам. И доверять своим легионам.

– Я согласен с Текоа, милорд, – твердо сказал Грей. – Если мы найдем правильную позицию, то сможем разбить сатрианцев. В противном случае нам снова придется отступать. Забудьте про стыд и позор, дело обстоит куда проще – если вы отступите второй раз, то уже не выживете.

– Возможно, мы сможем победить, – согласился Роупер, – позволив сатрианцам вновь и вновь атаковать наши линии, пока они не сломаются; надеясь, что наши всадники смогут как-нибудь сдержать двадцать тысяч рыцарей. Но мы потеряем тысячи, а возможно, и десятки тысяч. При этом не факт, что мы вообще победим. Разве не так, мои советники?

– Это лучше, чем возможная альтернатива, – проворчал Текоа.

Грей молча смотрел на Роупера – своими карими глазами прямо в его зеленые.

– Что вы хотите этим сказать, милорд? – спросил он наконец.

– Я хочу сказать, что победа может достаться нам слишком дорогой ценой. Мы должны не только победить их, но и сохранить наши собственные силы.

– Вы боитесь, что не сможете отбить Хиндранн, если потеряете много людей? – прямо спросил Грей.

– Забудьте про Хиндранн, – ответил Роупер. – Об этом мы подумаем позже.

– Мы и не должны о нем думать, лорд, – сказал Грей. – Не забывайте, зачем мы здесь. Вы обещали отбросить сатрианцев, а не начать бороться за свое наследство. Боюсь, что и то и другое одновременно вам сделать не удастся.

– Уверяю тебя, я тревожусь не о Хиндранне, – повторил Роупер. – Хиндранн – это вопрос отдаленного будущего. Если мы потеряем здесь даже половину армии, мы выиграем битву, но проиграем войну, которая затянется на многие поколения. Мы должны сберечь легионы в ходе битвы, иначе все, чего мы добьемся, – просто выгадаем немного времени ценой огромных потерь. Мы не сможем остановить сатрианцев раз и навсегда, если не одержим над ними подавляющую победу.

Воцарилась пауза, во время которой Грей пристально смотрел на Черного Лорда. Наконец он повернулся к Текоа.

– А я согласен с лордом, легат, – вежливо сказал ему Грей. – Давайте выслушаем, что он предлагает.

Лицо Текоа покрылось пятнами, он сердито смотрел на Роупера. Наконец он коротко кивнул.

– Черная Страна не станет долго терпеть такую огромную орду на своей территории, – сказал Роупер. – Она сама стряхнет их, если дать ей время. Но мы должны этому поспособствовать, и чтобы у нас получилось – вы двое должны безоговорочно поддержать меня перед остальными легатами. Если не согласятся абсолютно все, то боюсь, мы просто уничтожим сами себя.

– Выходит, Черная Страна должна разбить сатрианцев вместо нас? – с неудовольствием спросил Текоа.

– Нет, она должна нам помочь, – ответил Роупер. – Мы ослабим сатрианцев с ней вместе, и в нужный момент, когда страх начнет разъедать их силы, прижмем к морю и уничтожим.

* * *

Роупер разжег огонь и, до того как подошли легаты, подтащил к нему побольше бревен, чтобы смогли рассесться все. Легатов было девять, включая Текоа и начальника кавалерии. Грей, Асгер и Прайс представляли Гвардию. Таким образом, вместе с Роупером у костра собралось тринадцать человек.

Настроение легатов не соответствовало теперешнему настрою Роупера.

Они пришли, беззаботно болтая, будучи в самом хорошем расположении духа. Даже с такими великолепными солдатами, какие были у них, позитивные настроения в военных походах царят редко. Но усилия Роупера, подкрепленные его умением влиять на людей, принесли свои плоды. Он появлялся везде и будто никогда не спал. Он по-дружески общался с часовыми, охранявшими периметр лагеря, делил с легионерами свой очаг и свою похлебку и производил впечатление человека, знающего по именам асболютно всех, кто был под его началом. На любой заданный вопрос он мог тут же дать откровенный и обнадеживающий ответ. Он вел себя спокойно, сосредоточенно и невозмутимо, постепенно начиная приобретать почти такой же авторитет, какой ранее в государстве имел Кинортас. Несмотря на спорную репутацию нового Черного Лорда, многие легионеры уже смотрели на него с восхищением. Он демонстрировал энергичность, постоянную готовность к действиям и, как оказалось, немалую компетентность.

Роупер подождал, пока все легаты рассядутся, и попросил тишины. С начала похода он проводил уже третий совет, и в этот раз тишина настала быстрее, чем в предыдущий, и значительно скорее, чем в первый.

– Пэры, возможно, вы уже слышали о том, что Скиритаи привезли тревожные вести. Силы врага превышают сто тридцать тысяч воинов, при поддержке двадцати тысяч конных рыцарей. – Ни один из легатов не моргнул и глазом. Они просто смотрели на Роупера и ждали, что тот скажет дальше. – Я оценил угрозу, которую представляет собой эта огромная армия, и пришел к выводу, что давать им бой прямо сейчас было бы неразумно.

Вот теперь его слова встретили живой отклик. Легаты беспокойно зашевелились. Асгер издал громкий неодобрительный возглас.

– Ты не согласен, Асгер? – спросил у него Роупер.

Асгер мгновенно вскочил с места.

– Очередная трусость второсортного вождишки, еще более доказывающая его нежелание приступать к военным действиям! – провозгласил он с важным видом. Беспокойный вид собравшихся у костра показывал, что он не одинок в своем мнении. – Считаю, у тебя кишка тонка, Роупер!

– Вне зависимости от твоего мнения ты обязан называть меня «лорд», – ответил Роупер. – Твое замечание услышано, Асгер.

– Вы предлагаете отступить, лорд? – раздался раздраженный голос Скаллагрима, легата Гилламуров – одного из пяти вспомогательных легионов, усиливших их армию.

– Нет, я предлагаю использовать все преимущества нашей страны для того, чтобы ослабить их прежде, чем встретиться в генеральном сражении. – Роупер сделал паузу и позволил себе печально улыбнуться. – Надеюсь, каждый из здесь присутствующих понимает, что отступать нам некуда. Для нашей армии ворота Хиндранна закрыты.

– Вздор! – воскликнул Асгер.

Роупер немного подождал, чтобы этот заслуживающий внимания комментарий дошел до всех.

– Меня всегда интересовало, как ты дослужился до лейтенанта Гвардии, Асгер, – произнес он наконец. – Сам я этого не видел, но мне неоднократно рассказывали, что твоих боевых способностей было маловато даже для того, чтобы стать простым гвардейцем. Не говоря уже о том, чтобы занять должность лейтенанта.

Асгер густо покраснел, но ответить не осмелился. Сидевший рядом Прайс слегка передвинулся и оказался прямо напротив него. Роупер продолжил медленно выговаривать слова, намеренно выводя Асгера из себя:

– Нашлись и те, кто сомневается даже в том, что ты достоин Легиона Рамнея, но я не склонен верить в любую историю о трусости, достигающую моих ушей. Как бы то ни было, твое стремительное восхождение по служебной лестнице состоялось только после того, как твой друг детства Уворен был назначен капитаном Гвардии.

Подобная оценка, высказанная столь молодым человеком прямо в лицо гордецу Асгеру, прозвучала как гром среди ясного неба. Несколько легатов с трудом пытались сдержать улыбки. Откровенный карьерист Асгер мало у кого вызывал симпатию.

– Принимая все это во внимание, а также учитывая слишком часто проявляемую тобой дерзость, я лишаю тебя звания лейтенанта. Отныне твои обязанности возьмет на себя Грей.

– Закончил, Роупер? – прошипел Асгер, красный от гнева.

– Пожалуй, да, – ответил Роупер. – Надеюсь, что и ты тоже.

Прайс и Текоа фыркнули от смеха, несколько легатов злорадно зааплодировали. Кипящий от злобы Асгер поднялся, взглянул на Прайса, все еще смотревшего на него цепким взглядом, и стремительно зашагал прочь.

– Итак, как я уже сказал, – продолжил Роупер как ни в чем не бывало, – мы ослабим сатрианцев, прежде чем вступим с ними в бой.

– Но каким образом? – снова спросил Скаллагрим.

– Атакой, – ответил Роупер. – Но истинной ее целью станет провиант, а не воины. Мы проведем диверсионный рейд: осуществим отвлекающее нападение, и в тот момент, когда они бросятся на нас, кавалерия разорвет их обоз на куски.

– Вы противостоите огромной армии, лорд, – сказал Скаллагрим. – Если что-то пойдет не так, мы будем окружены в самом неудобном для нас месте и полностью уничтожены.

– Потому-то нам и нельзя допустить окружения. Но его и не будет. Эта раздутая армия не сможет двигаться по нашей территории с той же скоростью, что и мы.

Воцарилось скептическое молчание.

– Это довольно банальный трюк, – возразил другой легат, по имени Стурла Карсон, командовавший Собственным Легионом Рамнея, – к тому же грозящий большой бедой. Мы и так значительно уступает им в численности. Если еще более раздробим свои силы, то, боюсь, катастрофа станет неминуема.

Совет согласно зашумел. Роупер повернулся к легату.

– Верное замечание, легат. Но поставьте себя на место сатрианцев. С самого младенчества матери рассказывали им о нашей варварской и безжалостной расе. Теперь они увидели наши земли, наши горы и нашу природу, и, с их точки зрения, все это выглядит жутко. Мы для них – нечестивое воинство с непробиваемыми доспехами, сокрытыми под кожей, и с оружием ужасающей мощи. Они здесь только потому, что их гонит вперед страх и религиозность, но вместе с одержимостью приходит и безрассудство. Причиной их гибели станет их же настрой. Если они увидят наших солдат, то не станут долго гадать, почему мы здесь. Они не будут оценивать бой так же спокойно и рационально, как в первый раз. Чтобы побороть свой страх, на любое наше нападение они отреагируют со всей возможной яростью.

Да, они одержали победу в предыдущей битве. Но уверяю вас – они не считают вторжение легким делом и не склонны переоценивать свои силы. Единственной победы недостаточно для того, чтобы переосмыслить все, чему их учили с детства. Они все еще боятся нас. Они будут бросаться в атаку, как собака, увидевшая угрозу для своих щенков. Они станут думать только о нас, но не о своем обозе.

Воины, сидящие вокруг костра, все еще сомневались, но Роупер знал, что он прав.

– Я понимаю этих людей, – повторил он. – Самое худшее, что может случиться, – они не клюнут на нашу приманку. Тогда мы оторвемся от них во время отступления и повторим еще раз. Но думаю, этого не произойдет. Разве внезапное нападение на рассвете не грозное оружие само по себе? Когда часовые впадают в панику, разве можно реагировать как-то иначе, чем попыткой немедленного устранения видимой угрозы?

Первым тишину нарушил Грей.

– Это сильный план, – заявил он решительно.

Текоа хмыкнул в знак согласия сквозь стинутые зубы.

Тем не менее многозначительное молчание затягивалось. Роупер опасался, что сейчас кто-нибудь заговорит и не оставит от идеи камня на камне.

Но вдруг, к немалому его удивлению, заговорил Прайс.

– Поддерживаю лорда, – коротко сказал он.

После его слов чаша весов сразу же склонилась в пользу Роупера. Никто не стал бы спорить с триумвиратом Прайса, Грея и Текоа.

– Так и какие будут приказания, лорд? – нерешительно спросил Скаллагрим, и Роупер изложил свой план.

На следующий день они вышли на север.

Глава 7

Из тумана

Белламус с трудом просыпался по утрам. Поэтому он придумал для своих слуг игру: каждое утро они должны были будить его разными способами, за исключением ведра с водой. Один из слуг, по имени Рауэн, проявил себя в этой игре как настоящий профессионал. Например, в это утро он завел в палатку пони из вещевого обоза и рассыпал по груди хозяина овес. Очнувшись после одного из тех удивительных снов, которые преследовали его на севере, Белламус обнаружил над собой морду животного, нежно обсасывавшую шерстяное одеяло.

– С тобой не соскучишься, Рауэн, – мрачно сказал Белламус слуге, стоявшему у входа. Рауэн сохранял невозмутимое выражение лица. – Способ с беконом мне понравился больше, разрешаю его повторить.

В прошлый раз Рауэн разбудил его, выманив из палатки с помощью тарелки с дымящимся беконом.

Белламус нырнул под парусиновый полог палатки и выбрался на пронзительно холодный утренний воздух. Облака за ночь рассеялись, и все тепло, которое еще держалось в промокшей земле, улетучилось. Грязь замерзла и отвердела. Лужи сковало коркой льда толщиной в дюйм. Даже края широкой речки, змеившейся по центру долины, покрылись льдинами цвета мрамора. Впрочем, узкий поток темной воды по-прежнему осторожно протекал меж двух замерзших берегов. К утру на долину опустился настолько густой туман, что очертания шатра лорда Нортвикского, стоявшего в каких-то двадцати ярдах[13] от Белламуса, стали едва видны. Тем не менее там его ожидал обещанный завтрак.

Белламус вошел в шатер к лорду Нортвикскому, обнаружив (как всегда в это время суток) его давно проснувшимся. Лорд сидел у тяжелого дубового стола. На нем были кожаные штаны и шелковая сорочка с накинутым на плечи шерстяным одеялом. Обеими руками он держал кружку, из которой валил горячий пар. Поскольку глаза лорда Нортвикского уже не годились для чтения, в углу шатра стоял слуга и читал вслух какую-то книгу по классической истории.

– Белламус! – раскатисто поприветствал его лорд и стукнул пальцами по столу рядом с собой.

Белламус сел за стол, повернулся и подмигнул слуге, стоявшему за спиной. Слуга осклабился и вышел, но почти сразу же вернулся обратно с ломтем черствого хлеба и чашей разбавленного до розового цвета вина. Белламус горячо поблагодарил его.

Лорд Норвикский, вымачивавший в кружке с горячей водой сосновые иглы, взглянул на завтрак Белламуса с неодобрением.

– Для человека, чей отец был пикинером, ты ведешь чрезмерно декадентский образ жизни, Белламус, – заметил он.

– Это слишком сильное сравнение, милорд, – ответил Белламус, вынимая истекающий вином хлеб из чаши и откусывая кусочек.

– Надеюсь, в это утро слуги тебя не разочаровали?

– Рауэн – веселый парень, – сказал Белламус с набитым ртом. – Вы видели пони?

– Ага, – ответил лорд Нортвикский, хохотнув. – По-моему, они уже совсем распоясались.

– Не вижу необходимости изображать тирана, – спокойно ответил Белламус. На секунду повисла пауза. – Холодно у вас. Пожалуй, больше не буду жаловаться на свое жилище.

– Не стоило затевать кампанию в такое время года, но… его величество невозможно переубедить. Пожалуй, стоит восстановить крыши домов следующей деревни и, пока не уйдем, использовать их как убежище, – сказал лорд Нортвикский, отхлебнув свое варево. – Впрочем, анакимские дома едва ли удобнее, чем этот шатер.

– Они суровая раса, – согласился Белламус. – Но, когда живешь пару сотен лет и когда ни одно здание не выстаивает столько, сколько длится твоя жизнь, то поневоле откажешься от регулярных ремонтов.

– Просто эти земли очень бедные, – пренебрежительно бросил лорд Нортвикский.

– Хиндранн бы вас впечатлил. К тому же, как говорят, на севере деревни куда прочнее. Если бы нам удалось найти такую, мы смогли бы разбить там долговременный лагерь и даже перезимовать.

Лорд Нортвикский кивнул:

– Не хочу упустить ничего из того, что мы уже успели захватить. Хвала Господу, что Его Величество передумал нас отзывать. Но теперь, возможно, нам придется строить свой собственный форт. Чтобы удержать эти бесплодные земли, поднадобится много людей. Надо приложить все усилия, чтобы уговорить фюрд остаться.

Фюрд представлял собой род народного ополчения, собранного из страха перед анакимами и ведомого вперед обещаниями богатства. Ополченцы фюрда не обладали военной подготовкой и были плохо экипированы, но благодаря им возникал ощутимый численный перевес.

– Иногда… – начал говорить Белламус, но осекся.

Лорд Нортвикский ворчливо потребовал продолжения.

– Дело в том, что анакимы не ведут себя так, как мы.

– И что с того?

Белламус задумался, стоит ли рассказывать все подробности человеку таких строгих правил, каким был лорд Нортвикский.

– Они сами определяют своих лидеров. А лидеры спят в точно таких же условиях, как остальные, едят точно такую же пищу, точно так же таскают тяжести…

– Значит, анакимские командиры придут на бой уставшими, – заметил его светлость. – У нас будет преимущество.

– Возможно, – согласился Белламус. – Но, я думаю, анакимские правители просто вдохновляют солдат своим личным примером. А солдаты с радостью следуют за Черным Лордом – потому что он лучше их. Он больше работает и меньше отдыхает. В итоге под его взглядом они дерутся куда более яростно.

С минуту лорд Нортвикский подозрительно изучал Белламуса своими слезящимися глазами. Но потом, кажется, расслабился.

– Как ты выразился, они – суровая раса. Наверное, непросто заслужить уважение такого народа, не совершая героические поступки. Должно быть, они просто не верят в слова.

– Интересная мысль, – заметил Белламус, подняв брови.

Все-таки вести дела с лордом Нортвикским было гораздо проще, чем с графом Уиллемом.

– Я не предлагаю брать с них пример, – пояснил Белламус. – Просто ко многим вещам они относятся совсем не так, как мы. Следует это учитывать.

– Во всем, что касается анакимов, я доверяю твоему мнению, – ответил его светлость, сделав еще один глоток из дымящейся кружки.

– Когда закончим дело здесь, думаю, приступлю к изучению анхерийцев.

Анхерийцы представляли собой еще одну расу людей, обитавшую в Альбионе. Эти огромные люди (огромные даже по сравнению с анакимами) населяли холмы и долины на западе острова. Они были абсолютно дикими и славились безудержной свирепостью. По слухам, правил ими легендарный король-великан Гогмагог – старый, как сам Альбион.

– Для того чтобы изучить, нужно сначала суметь среди них выжить, – заметил лорд Нортвикский.

– Будет проще, если предварительно выучить их язык, – ответил Белламус рассудительно, – но я думаю…

О чем думал Белламус, осталось невысказанным, поскольку он вдруг резко замолк.

До них донесся звук горна.

В тумане он прозвучал басовито и глухо. После первого звука последовал второй. Затем третий.

– На нас напали, – пробормотал Белламус.

Лорд Нортвикский сразу же вскочил на ноги и проревел приказания слугам. Те немедленно бросились вон из шатра, чтобы принести его доспехи, оседлать коня, узнать, насколько далеко и в каком направлении враг, а также выполнить еще полдюжины разных приказов.

Белламус осушил чашу до дна и выскочил вслед за слугами. В лагере царил хаос. Мужчины, увешанные оружием и кольчугой, ныряли в туман и выныривали из него, приводя себя в порядок. Каким-то образом из обоза вырвалось целое стадо коз, которое металось теперь по всему лагерю, сердито блея. Кто-то пробежал прямо через костер, опрокинув котелок. Вверх взметнулся столб из искр и пара.

– Какие новости? – спросил Белламус, не обращаясь ни к кому конкретно, пока пробирался к своей палатке через толпу воинов.

– Анакимы, лорд! – прокричал юный Рауэн, чуть ли не подпрыгивая от волнения. – Их армия наступает через устье долины!

Рауэн принялся тыкать пальцем в сторону густого поднимающегося облака, хорошо различимого даже сквозь утренний туман на фоне занимающейся зари. Это был явно пар от дыхания тысяч воинов.

– Боже… – Белламус посмотрел туда, куда указывал Рауэн. Чтобы оценить ситуацию, ему понадобилось всего одно мгновение. – Моего рысака, быстро!

Военное снаряжение Белламуса было уже на нем. Он никогда не лез в гущу боя, предпочитая отдавать приказы с позиции, имеющей хороший обзор. Поэтому носил всего два слоя толстой кожи с кольчугой между ними – для защиты от случайно долетевших стрел.

К нему подвели коня, он вскочил на него и обернулся к Рауэну.

– Скажи лорду Нортвикскому, что я попробую их сдержать. И я буду очень обязан, если он подойдет и покончит с ними раньше, чем они покончат со мной.

Он пнул коня пятками и устремился в туман. Наиболее быстрые на подъем члены его отряда взобрались в седла и присоединились к нему, и вскоре за спиной Белламуса ехали уже полдюжины одетых в кольчугу воинов, стуча копытами в непроглядном молоке.

Палатка Белламуса стояла в центре долины, а анакимы наступали с юга. Из-за огромного размера армии до места нападения оставалось несколько миль. Кажется, слишком далеко, но решительность на войне позволяет получить огромную выгоду. В этот момент в голове Белламуса крутилась лишь одна мысль: они подверглись атаке. Напав на не готовых к битве солдат, анакимы получили преимущество. Сопротивление сатрианцев будет быстро подавлено, боевой дух сломлен. Но если Белламусу удастся собрать прочный заслон, то появится шанс их остановить. А если он их задержит, лорд Нортвикский сможет подойти с подкреплениями и опрокинуть наседающие легионы.

Белламус сомневался, что впереди вся анакимская армия. Полный призыв никак не мог подойти к ним незамеченным. Кроме того, шпионы докладывали, что в Хиндранне разразился кризис власти. Казалось крайне маловероятным, чтобы одному полководцу удалось получить контроль над всей армией. Должно быть, это какое-то отколовшееся войско. Да, скорее всего, именно так. А значит, вдвоем с лордом Нортвикским они смогут обернуть это неожиданное нападение в свою пользу. Но для этого необходимо действовать быстро и решительно…

Белламус не слышал звуков битвы. И не мог разглядеть никого в тумане. В морозном воздухе даже не чувствовалось запахов дыма. Но выше и впереди – хорошо различимое на фоне неба, – по-прежнему висело зловещее облако. Снова донесся ослабленный туманом звук горна: враг атакует!

Анакимы где-то близко…

Рядом с ним находились уже два десятка всадников – больше дюжины примкнули по дороге. Растерянные воины старались держаться поближе к решительному лорду с густой черной бородой.

– Сюда! – орал Белламус, заставляя идти людей вперед. – За мной! Все, кто здесь – конные или пешие, – вставайте в строй и защищайте лагерь!

Со всех сторон к нему стали стекаться солдаты, формируя боевую линию. Кто-то подбегал без доспехов, но с обнаженным мечом в руке и яростно стиснутыми зубами. Другие, испуганно глядя на растущий отряд, торопливо хватали щиты и нахлобучивали шлемы на взъерошенные со сна головы. И вот уже вокруг Белламуса шестьдесят, затем девяносто, наконец, сто пятьдесят человек: мечники, всадники, пикинеры, лучники с длинными луками – все в едином плотном строю. Враг мог выскочить из тумана в любой момент, но к воинам постепенно возвращалась уверенность – это было единое побуждение людей, уже готовых оказывать сопротивление.

Белламус напрягал глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом белом молоке, затопившем все, кроме журчащей слева реки. Но что это?.. Стук копыт, или ему показалось?.. Но вот тот же звук раздался снова и стал постепенно нарастать. В тумане впереди стали вырисовываться огромные фигуры. Их рой приближался к его пестрому отряду. Белламус грязно выругался – при нем не было никакого оружия, кроме собственных ногтей. Один из его людей протянул ему древко копья, и Белламус принял его с лихорадочно-благодарным кивком.

– Оружие к бою! – закричал он, и отряд дрогнул. – Остановим их здесь!

Но материализующиеся из тумана фигуры стали замедляться и шарахаться из стороны в сторону. Белламусу показалось, что они хотят избежать столкновения. С изумлением он смотрел на них, не опуская копья. Понадобилось несколько ударов сердца и вся острота зрения, прежде чем он понял: это сатрианцы – его же люди, спасающиеся бегством от наступающих анакимов.

– Стоять! Вставайте в строй! Назад, назад! – И он замахал рукой за спину, побуждая их пройти через боевые порядки.

Хаотично бегущие солдаты, большинство из которых были безоружны, останавливались и замирали в нерешительности, увидев перед собой невесть откуда взявшийся боевой отряд, затем втягивались в организованный Белламусом строй. Они снова пошли вперед. Из палаток со всех сторон выбегали и присоединялись к ним новые солдаты, раздавая запасное оружие тем, у кого его не было.

По мере того как они, позвякивая железом, поднимались вверх по долине, атмосфера становилась все более угнетающей. Взбудораженный предстоящим боем отряд постепенно затихал. В воздухе стала разливаться такая мощная энергия, что Белламусу показалось, что между толстых колец, надетых на пальцы и туго обвитых кожаными вожжами, проскакивают искры. Теперь рядом с ним находились уже сотни солдат. Никто ничего не говорил – люди просто шагали, тяжело дыша.

Откуда-то справа сверху раздался сильный шум. Белламус так резко повернулся на звук, что почти развернул лошадь. Несмотря на то что туман висел низко, плотно припав к земле, он никого не мог разглядеть на крутых склонах долины. Внезапно со склона скатилась небольшая лавина камней.

– Продолжаем идти вперед! – крикнул он.

Если они попали в окружение, то уже ничего нельзя будет исправить. Но одно Белламус знал твердо: каков бы ни был первоначальный план, следует придерживаться его до конца со всей возможной решительностью.

Белламус навострил уши, и ему показалось, что он услышал наконец врага. В неподвижном тумане звуки разносились удивительно далеко, и первый шум, который достиг его ушей, был не очень громким, но хорошо слышимым в белом молоке. Это был слабый звон – обманчиво нежный, хоть и нестройный. Похожий на воду, журчащую на камнях. Или на серебряную музыку, наполнявшую сны Белламуса – словно от легчайшего прикосновения звякали маленькие колокольчики.

И вдруг его ушей стали достигать совсем другие звуки: резкие вскрики боли и шум падающих тел; внезапные вопли, полные ужаса; тяжелые вздохи, больше похожие на стон; мучительный кашель, словно на воинов вдруг упала огромная тяжесть. Звуки сражения со стороны воспринимаешь более пугающими, чем находясь в его гуще, и бой этот, кажется, кипел совсем рядом. Белламус был уверен, что вот-вот – еще один удар сердца – и они наткнутся на него, но туман обманчив, и они продолжали продвигаться в пустоту. Повсюду попадались натянутые палатки, поток отступающих им навстречу людей не иссякал. Многие присоединялись к отряду Белламуса, усиливая его численно, но привнося вместе с собой тошнотворный ползучий ужас.

– Мы должны быть там! – кричал Белламус поверх голов окружавших его людей. – Вам не поможет никто, кроме вас самих! Обуздайте свой страх, сцепите зубы и покажите анакимам, на что способны воины с юга! Отбросьте их назад! Пусть они испытают то, что, как им кажется, они сделали с нами! Обескуражьте их! Не дайте им продвинуться! Нортвикский уже идет на помощь!

Наконец они увидели первые признаки недавних боевых действий. Тела, полуприкрытые обрывками разрушенных палаток, были разбросаны тут и там по дну долины. Мелькнули огоньки горящих баррикад, едва видимые за плотным туманом. Многие солдаты были еще живы, но сильно изранены – они ползли на руках и коленях к краям долины или пытались спрятаться под повозками. Звуки битвы почему-то постепенно затихали, и Белламус задумался – не начали ли анакимы отступление?

– Быстрее! – проревел он. – Они убегают! Быстрее!

Они дошли до склона долины и стали подниматься выше. Белламус не мог понять, почему они еще не наткнулись ни на одного анакима. Вообще никого. Только еще больше мертвых тел сатрианцев, больше горящих костров, гуще проклятый туман. Он изо всех сил напрягал зрение.

Никого.

Вдруг три темных пятна выскочили из молока перед ним и пропали. Он немного ускорил лошадь, слегка оторвался от строя и принялся вглядывать вперед, задержав дыхание. Очертания трех всадников снова показались в тумане. Они были настолько огромны, что в них безошибочно можно было узнать врагов.

– Туда! За ними!

И он ринулся вперед, покрепче сжав копье. Всадники его личного отряда пришпорили коней, устремившись следом. К ним присоединились еще несколько. Если анакимы отступают, он заставит их заплатить за содеянное. Конный отряд поскакал вперед галопом, оставив строй пехотинцев за спиной. Они пытались нагнать три фигуры, которые опять растворились в тумане. И вот три всадника показались вновь. Но было не очень понятно – то ли они действительно к ним приблизились, то ли, поднимаясь вверх, достигли менее плотных слоев тумана.

И вдруг удушливая мгла пропала вовсе. Внезапно перед ними развернулась вся долина, залитая холодными лучами осеннего солнца и покрытая кое-где пятнами изморози.

И она буквально кишела анакимами. Тысячи огромных воинов, поднимавшихся по склону, сверкали в начищенных стальных доспехах так ярко, словно были омыты росой. Они взбирались вверх, направляясь к разорванному краю долины – узкой седловине, зажатой между двумя мощными скалами.

– Тпру!

Белламус резко натянул поводья, заставив лошадь остановиться. Окружающие его всадники сделали то же самое и молча замерли, не спуская глаз с трех огромных фигур. Анакимы, которых они только что преследовали, стояли в пятидесяти ярдах[14] выше по склону. Они спокойно и пристально разглядывали три сотни всадников Белламуса. Кони их будто вросли копытами в землю и практически не шевелились.

Всадник в центре был огромен даже для анакима. Он, словно башня, возвышался над двумя своими спутниками. Хотя, возможно, это только казалось, поскольку восседал он на самом огромного боевом коне, какого Белламусу когда-либо доводилось видеть – на светло-сером чудовище с мощными мышцами и копытами со среднего размера бочонки. На покрытые стальными пластинами плечи воина был накинут черный плащ. Голову украшал хорошо знакомый Белламусу шлем.

Черный Лорд.

Перед Белламусом стоял его самый главный враг – спокойный, хладнокровный и внимательный.

«Он хочет увидеть нашу реакцию», – догадался Белламус.

Он поднял глаза повыше и посмотрел на седловину: около двух миль[15] шириной, с двухсотфутовыми[16] узловатыми скалами, нависающими с обеих сторон. Довольно грозная оборонительная позиция, к тому же с крутым подъемом. И в ней уже выстраивались в шеренги первые достигшие седловины анакимы. На фоне неба позади них реяли сотни флагов.

– Я чую подвох, – сказал Белламус. – Тут что-то не так. Они явно что-то задумали.

– Что задумали? – спросил один из его воинов.

Белламус покачал головой:

– Не знаю. Но у них есть какой-то план, я уверен. – Белламус посмотрел на человека, с которым разговаривал, и вдруг подмигнул. – Снимай рубаху. Поедем, спросим у них лично.

Никто, кроме Белламуса, не обладает нужной подготовкой, чтобы суметь разгадать планы анакимов. К тому же здесь все равно никого больше нет. В чем бы ни состояла хитрость, Белламус обязан в ней разобраться. Он обернулся к еще одному своему воину.

– Спустись обратно в долину и останови наш маленький отряд. Не будем пока демонстрировать свои силы.

Воин поскакал обратно в туман. Тем временем Белламус прикрепил поданную ему грязную рубаху к наконечнику копья, поднял повыше импровизированное знамя и с двумя сопровождающими поехал прямо к Черному Лорду.

Три анакимских всадника спокойно ждали. Белламус и его спутники приблизились и остановились перед ними. Тот, что был в центре – Черный Лорд, – поднял глаза на жалкий флаг Белламуса и заговорил по-анакимски:

– Видимо, это следует понимать, как белый флаг, Белламус?

– Вы сами знаете, что это, милорд. Как я слышал, вы – благородный человек и не станете нарушать перемирие, – ответил Белламус.

Он немного помолчал, пытаясь разглядеть изображение герба Дома. Оно подсказало бы ему, Роупер или Уворен скрывается под шлемом. Но тщетно.

– Вижу, вы получили шлем, который я вам прислал?

Огромная фигура застыла. Оба спутника Черного Лорда взглянули на него с опаской, и Белламус подумал, не перегнул ли он палку. Он нисколько не сомневался в исходе схватки, если анакимы вдруг решат отвергнуть его хилый флаг.

– Получил, – ответил наконец военный вождь. – Хотя тело моего отца я предпочел бы забрать целиком.

Роупер.

– У вас не очень много людей, лорд Роупер, – заметил Белламус, оглядев склон. – Достаточно для неожиданного нападения, но мало, чтобы противостоять нашим войскам. Если это все, что у вас есть, то, полагаю, мы вас сокрушим – даже несмотря на вашу отличную позицию.

– Людей нам хватит, – ответил Роупер, как бы удивившись словам Белламуса. – Где лорд Нортвикский?

– Внизу, вместе с армией. Убив меня, вы немногого добьетесь.

Суровый панцирь будто треснул, когда Роупер разразился хохотом, бросив взгляд на напряженно сидящих в седлах телохранителей Белламуса. Те не понимали ничего из тех взрывных звуков, которыми переговорщики обменивались друг с другом.

– Я в этом не уверен. Слышал, лорд Нортвикский – талантливый полководец, но как насчет тебя? Ты же не слишком ему уступаешь, верно?

– Разве что немного, милорд, – оветил Белламус скромно.

Роупер все еще улыбался, и Белламус неожиданно для себя почувствовал к нему симпатию.

– Хорошо, Белламус, мы тебя не убьем. По крайней мере, не здесь. Не под белым флагом. Но я хотел бы знать, куда ты дел меч моего отца?

– Сверкающий Удар, если не ошибаюсь? – спросил Белламус. Роупер не ответил. – Я нашел ему хорошее применение.

Белламус заметил, что глаза Роупера внимательно обшаривают его фигуру в поисках клинка, и рассмеялся.

– Забудьте о нем, милорд. Вы его не вернете. Тем не менее передайте вашим кузнецам мои поздравления – они проделали великолепную работу.

Роупер хмыкнул:

– Затрудняюсь представить себе сатрианца, способного орудовать клинком из Злого Серебра. Что ж, Белламус, есть ли у тебя еще темы для обсуждения? Вынужден предупредить: у нас имеется четкое представление о том, что вскоре случится.

– А что случится? – быстро спросил Белламус.

Черный Лорд рассмеялся вновь.

– Атакуй нас, Белламус, – ответил он. – И узнаешь…

Он кивнул Белламусу, развернул чудовищного коня и вместе со своими спутниками стал подниматься к седловине. Белламус смотрел им вслед несколько мгновений, затем повернул обратно к туману.

– Полководец ездит на боевом коне? – удивился один из телохранителей, как только они отъехали на безопасное расстояние. – На сколько его хватит? Ярдов на четыреста?[17]

– Странный выбор, – согласился Белламус.

Рысак был бы более удачным вариантом: быстрее, легче и намного удобнее для командования в гуще битвы. Боевой же конь – огромное мускулистое животное, наводящее страх и предназначенное для проламывания строя, – под весом полководца устает очень быстро. Но все же Белламус восхищался Роупером, сумевшим быстро вжиться в новую роль, несмотря на очевидно тяжелые обстоятельства.

Они собрали остальных всадников, ждавших внизу, и поехали обратно в туман. Белламус молчал, морща лоб. Углубившись в белую мглу, он быстро доехал до ждущей его обеспокоенной пехоты. Лорд Нортвикский был уже там. Он пробирался на коне к передней линии в сопровождении знаменосца с огромным стягом, на котором был изображен черный медведь на белом фоне.

– Ты видел их? – спросил он.

– Я с ними говорил, – ответил Белламус, останавливая коня рядом с лордом Нортвикским. – Командует Роупер. Сидит на коне – огромном, как гиппопотам.

– Как кто?

– Забудьте.

– Сколько их?

– Тысяч тридцать, – ответил Белламус. – Они заняли седловину выше долины.

Лорд Нортвикский нахмурился:

– Но зачем? Они надеются с нами сразиться?

– Сомневаюсь. Тут что-то другое. У них есть какой-то план.

Туман стал рассеиваться под лучами солнца, проникавшего в долину. Иней, покрывавший траву, постепенно таял. Тысячи воинов стали собираться вокруг Белламуса и лорда Нортвикского. На флангах показались рыцари, с ног до головы закованные в пластинчатые доспехи.

– Что ж, теперь мы знаем, где находится значительная часть их армии, – сказал Нортвикский. – Давай просто ее уничтожим.

– Да, да. Но что же мы упускаем? – ответил Белламус рассеянно.

Нортвикский поднял бровь, как бы демонстрируя, что это не имеет значения. Он отвернулся и стал расставлять солдат по местам: рявкать на стоящих как попало лучников с длинными луками, перегонять в переднюю линию тех, у кого оказались с собой щиты, и отодвигать рыцарей в резерв.

Белламусу было не до приготовлений. Он отъехал в сторону от строящегося войска, все еще хмуря лицо. Чего они пытаются добиться? Если это диверсия, то она должна быть очень крупной. Он вновь посмотрел на седловину, ставшую видимой в рассеивавшемся тумане. Безусловно, у них мощная оборонительная позиция, и она может таить в себе какие-то анакимские сюрпризы. Но, учитывая ситуацию, вряд ли это будет что-то особенно неожиданное. А что, если это все-таки диверсия? От чего они их отвлекают? Очевидно, ключ был в том, что они атакуют с южной стороны долины. Если это отвлекающий маневр, то, скорее всего, его цель – оттянуть все войска с севера. А что находится на севере?

Белламус замер:

– Боже милостивый!

Он огляделся, поискав глазами лорда Нортвикского, который отъехал от него уже на сто ярдов.[18] Но Белламус не бросился к нему немедленно. Несколько мгновений он просто бережно трепал гриву лошади. Несколько раз провел рукой по ее теплой шее. На северном конце долины – обоз. А в нем продовольствие и инвентарь – то есть все их средства выживания в этом чуждом для них мире. И в этот момент почти вся сатрианская армия спешила в сторону вставших в седловине анакимов.

Они бездумно, словно свора собак на брошенную кость, кинулись отражать легкую угрозу и оставили без защиты самое ценное. Белламус ничем не мог подтвердить свою догадку, но все происходящее ему показалось теперь предельно ясным.

– Черт, мы опоздаем, – с горечью сказал он сам себе, щелкнув пальцами, и поднял глаза. – Лорд Нортвикский! – заорал он что есть мочи. Старый лорд развернулся к нему вполоборота и вопросительно поднял бровь. – Лорд Нортвикский!

Глава 8

Два висельника

Всякий раз, когда уходили воины, на крепость наваливалась мертвая тишина. В отсутствие даже половины легионов, энергия, питавшая Хиндранн, как будто улетучивалась. Те, кто остался, погружались в уныние. Теперь их удел – ждать, когда мужья, друзья и братья вновь покажутся на горизонте. Многие переживали это молча. Легионы чаще отсутствовали, чем наоборот, и некоторые из хиндраннских женщин уже привыкли к спокойствию, простору и тому обществу, которое оставалось в городе в отсутствие воинов.

Но только не Кетура. Ей нравилась толчея на улицах, возникавшая, когда в город возвращались легионеры. Она любила буйные пиры, которыми отмечали завершения успешных военных походов. Ей нравилась эйфория, царившая на рынках, когда легионеры, до того месяцами жившие на походном рационе, начинали скупать все подряд. Она обожала истории о том, что происходило на войне – все эти рассказы о кампании и неизбежные торопливые помолвки, заключавшиеся сразу после ее завершения. Она любила возвращение друзей и своих обожателей, которые иной раз заводились среди легионеров. И особенно ей нравилась та особая атмосфера, устанавливавшаяся, когда легионы стояли в городе. Тогда она ощущала сопричастность к чему-то бо́льшему – к общности душ, объединенных единой целью. К чувству товарищества. К чему-то такому, что вносит свой вклад в равновесие Земли.

Сегодня Кетура шла в одиночестве по мощеной улице Хиндранна, с кожаным мешком за плечом, и ее лицо, несмотря на видимое спокойствие, выражало легкую озабоченность. Она думала об отъезде отца. В последние дни все ее мысли занимали воспоминания о нем и о том, как он вел себя перед выездом – совершенно нетипичным для себя образом. Облаченный в огромный походный плащ из орлиных перьев, со шлемом под мышкой, он суетился и нервничал из-за того, что нигде не мог найти свой боевой нож.

– У тебя же есть кинжал, – сказала ему Кетура, зная, что у отца никогда не было никаких проблем с оружием, да и быть не могло.

Он задержался только потому, что хотел ей что-то сказать.

– Держи свои советы при себе, дочка. Бог знает, сколько наш дом будет оставаться на тебе – месяц или даже дольше. Надеюсь, я смогу на тебя положиться?

Кетура кивнула, глядя на него прямым взглядом.

– Не позволяй никому себя надуть, если вздумаешь что-то продать. И не покупай ничего лишнего… Нам нужно больше баранов в Лоратуне, но пока об этом не думай… И не разговаривай с управителем в Траудене, он тебя только запутает… А лучше всего – вообще ничего не делай, Кетура.

– Хорошо, отец.

Текоа помрачнел:

– Ты слишком быстро согласилась. Постарайся, чтобы я не увидел столба дыма, когда вернусь, который будет означать, что ты сделала какую-нибудь глупость. И присматривай за матерью.

Он развернулся, намереваясь уже выйти из комнаты, как вдруг помедлил и повернулся обратно.

– Береги себя, – сказал он после короткой паузы.

Кетуру это растрогало. Она засмеялась, подошла к отцу и положила руку ему на плечо.

– Ты переживаешь за меня, отец?

– Переживаю за тех, кто на тебя нарвется, пока ты будешь тут без присмотра.

Затем он поразил ее. Он мягко отвел ее кисть от своего плеча и сжал обеими своими руками.

– Ты уже выбрала сторону, дочь. Но большинство твоих друзей скоро покинут крепость. И они могут сюда больше не вернуться.

Она закатила глаза:

– Но ты-то вернешься.

– Возможно… Так или иначе, но, как только мы выйдем за ворота, Уворен обретет в Хиндранне безграничную власть. Будь очень осторожна с ним. Как я уже сказал – береги себя, дочь.

Договорив, он развернулся на пятках и вышел. Длинный плащ заволочился по полу шлейфом, задержался на пороге на краткий миг и исчез вслед за ним.

Долго думать было не в характере Кетуры, и она не стала относиться к словам отца всерьез. Но только до тех пор, пока два дня спустя не встретила Уворена. В его походке за это время появилось нечто новое: теперь он нес себя с куда более высокомерным видом. Он стал более нетерпеливым, более самоуверенным и проявлял к Кетуре нескрываемый интерес. Она догадывалась, что пристальное внимание с его стороны объясняется ее браком с Роупером, и от этого становилось тревожно…

Кетура повернула направо, и перед ее взором предстал рынок. С обеих сторон входа на рынок, со стен прилегающих домов свисали две веревки с петлями, в которых на высоте четырнадцати футов[19] болтались два трупа. Поначалу, пока тела были свежими, зрелище шокировало Кетуру. У трупов были вспороты животы, и из них свисали вниз выпавшие кишки. Но теперь, когда все кишки выклевали и растащили птицы-падальщики, а сами трупы съежились и усохли, они уже не производили такого жуткого впечатления, как вначале. Отметки на лбах висельников можно было разобрать до сих пор – кукушки с распростертыми крыльями.

Знак Криптея.

Это были те двое легионеров, которые украли предметы, принадлежавшие Криптею. Те самые вещи, с помощью которых чуть не убили Роупера. Легионеры были повешены возле рынка – одного из самых посещаемых жителями мест крепости. Повешены таким образом, что никто даже не понял, когда это произошло – адепты Криптея отличались исключительной ловкостью.

«Вы можете вести себя так, как вам заблагорассудится, – как бы говорили своим видом трупы, – но никогда не пытайтесь воровать у Криптея».

С тех пор как появились повешенные, никто не отваживался их снять – даже бедные жители прилегающих домов. Ведь никто не был уверен, не считает ли Криптей своей собственностью и их. Потому они и продолжали висеть – пачкая стены и обнажая зубы по мере того, как ссыхалась кожа.

Кетура их уже почти не замечала. Она ходила здесь довольно часто, к тому же, чем меньше трупы напоминали живую плоть, тем легче было на них смотреть.

Она направилась на рынок. Настроение там царило более подавленное, чем обычно, но все равно – между крытых прилавков сновало довольно много народу. Тут же со всех сторон стали доноситься голоса:

– Поздравляем с замужеством, мисс Кетура!

– Фруктовых шкурок вам и вашей матери, миледи?

– Мы так рады видеть вас, мисс Кетура!

Она улыбалась каждому, кивала головой во все стороны, вежливо отвечала, но нигде не задерживалась.

– Моя дорогая! – воскликнула женщина за прилавком с лежащими на нем рулонами тканей.

Через плечо ее была перекинута перевязь, которая слегка топорщилась.

– Сигураста! – Кетура почти подбежала к женщине и обняла ее, перегнувшись через прилавок. – Спасибо за последние дни! – произнесла она самое теплое приветствие, употребляемое в Черной Стране. – Как поживает наша очаровательная девочка?

Кетура осторожно отогнула край перевязи и посмотрела на спящую малышку. Ребенок слегка пошевелился, повернул голову к груди матери и упрямо нахмурился.

– Пока здорова, – ответила Сигураста. – Вижу, у тебя возникли проблемы по хозяйству?

Она говорила об имении Видарров, следить за которым было поручено Кетуре.

– Никаких проблем, – ответила Кетура. – Отец любит жаловаться, но управлять имением не так уж и сложно. У меня есть немного леса на продажу, так что надо поторопиться, пока Авалдр не набрался. Кстати, выпьешь завтра с нами вина?

Сигураста ответила, что с удовольствием. Кетура поцеловала на прощание подругу и ее малыша в щечки, и они расстались.

Но как только Кетура отошла от прилавка, лицо ее приняло прежнее тревожно-решительное выражение.

Женщину, с которой она говорила, звали Сигураста Закарьясдоттир. Она была женой Виньяра Криствинсона – Советника-по-Продовольствию, близкого друга Уворена Могучего. Все дела Роупера теперь стали делами Кетуры, а Роупер нуждался в том, чтобы военный совет Уворена был разрушен. Надо было придумать способ свалить Виньяра Криствинсона, и, возможно, нужный ключ к этому сможет добыть его собственная жена. Кетура воспринимала себя как воина, участвующего в военной кампании. Но в отличие от тех, кто ушел, поле ее битвы находилось здесь, и Сигураста, вне зависимости от того, знала она это или нет, превратилась в ее временного союзника.

Кетура направилась к прилавку, вокруг которого уже собралась небольшая толпа. Там стоял коренастый мужчина невысокого роста, нескрываемо наслаждавшийся оказываемым ему вниманием. Его блуждающий взгляд остановился на Кетуре, и глаза удивленно раскрылись.

– Защити меня Всемогущий! – воскликнул он, замахав руками в притворном ужасе и скорчив страшное лицо. – Нет, только не сегодня, мисс Кетура! Я и так весь на нервах, чтобы заводить еще беседу с вами.

Она расмеялась и, протиснувшись сквозь толпу покупателей, положила руку ему на плечо.

– Авалдр, я пришла оказать тебе любезность.

– Она всегда так говорит, – объяснил Авалдр остальным покупателям. – Что на этот раз, мисс Кетура? Могучий мореный дуб? Хрусталь с Зимней Дороги?

Авалдр любил пошутить, когда видел Кетуру, а теперь перед ним собралась еще и публика.

– Что же ты возьмешь в качестве оплаты? Этот прилавок? Или, может быть, мои ботинки?

– Не надо драматизировать, Авалдр. У меня припасен отличный ясень, но, если тебе не надо – всегда найдется Бьяркан или Пармес.

– Только не теперь, когда Ульфа ушел на войну, – лукаво ответил Авалдр, имея в виду легион, в котором служили его конкуренты.

Кетура развеселилась.

– Это древесина, Авалдр. С ней ничего не станется до их возвращения. Если тебе показалось, что ты единственный покупатель в крепости, я не буду продавать тебе ее из принципа.

Он одарил ее лучезарной улыбкой.

– Но я и есть единственный покупатель в крепости!

Он обвел рукой людей, собравшихся перед ним.

– Авалдр, мы же с тобой старые друзья, – сказала она, слегка погладив его по щеке. – Ты же не станешь на мне наживаться?

Авалдр снова поднял руки и махнул ими от себя, делая вид, что прогоняет ее, но выглядел при этом чрезвычайно польщенным.

– Кажется, у меня нет выбора. Сколько у тебя?

– Три тонны, двадцать футов[20] длиной.

– Непросохшие?

– Пока да. Вырублены две недели назад в Траудене.

Заключив сделку, в качестве платы за древесину Авалдр согласился доставить в дом Текоа железо, хранившееся на складах за стенами крепости. Кетура попрощалась с ним и, выбравшись из толпы, отправилась на поиски пряжи. Обнаружив нужный прилавок и сторговавшись в цене, она вынула медь из своего кожаного мешка и подала ее стоящей за прилавком женщине. Та с помощью широкой стамески и молотка отрезала несколько пластин от медного бруса и вернула оставшийся слиток Кетуре. Со следующего прилавка торговали гусиными яйцами. Истратив остаток меди, Кетура купила целый ящик яиц, бережно пересыпанных мелко порубленной соломой.

Закончив с покупками, Кетура собралась идти обратно, как вдруг приметила справа от себя знакомое лицо.

– Хафдис! – воскликнула она, положив руку на спину стоявшей рядом женщины.

Хафдис была высокой (хотя на несколько дюймов ниже Кетуры) и привлекательной, несмотря на слегка вздернутый нос. У нее были голубые глаза и каштановые волосы, ниспадающие до середины спины. Красоту ее слегка портило почти не меняющееся выражение неприязни на лице – как будто все люди ее постоянно разочаровывали. На ней была одежда из толстой шерстяной ткани, пошитой внахлест, и сапожки из мягчайшей кожи. За гусиные яйца она заплатила довольно редкой ценностью – шелковыми отрезами. Звали ее Хафдис Рейкдалсдоттир, и она была женой Уворена Могучего.

Хафдис обернулась к Кетуре и, изобразив бесцветную улыбку, слегка приобняла молодую женщину за талию.

– Рада видеть, Кетура! Как поживаешь? – спросила она и, не дождавшись ответа, добавила: – Разве не грустно, когда легионы уходят?

– После ухода отца в доме стало гораздо меньше смеха, – ответила Кетура. – Хотя, сказать по правде, он наслаждался только своей собственной персоной. Но я рада, что сатрианцы наконец-то будут изгнаны.

– О да. Полагаю, ты присматриваешь за своей матерью, – небрежно бросила Хафдис. – Сегодня слишком жарко.

Кетура уже привыкла к резким поворотам мысли Хафдис, чтобы всерьез обращать на это внимание, но про себя отметила, что жарко ей только из-за обилия шерстяной одежды.

– Ты одета не совсем по погоде, дорогая, – сказала она мягко. – Слышала, Унндр и Уртр женились? Мои поздравления!

Выражение неприязни на лице Хафдис сменилось отвращением.

– Я мечтала о лучшей для них доле. Замухрышки из Дома Орисов и Надоддуров? Теперь это останется на совести моего мужа.

– Разве мальчики не хотели жениться?

– Они даже ни разу не видели своих жен до помолвки. Обе девушки глупые и невзрачные – от таких союзов никакой радости.

– Мне так жаль, – притворно посочувствовала Кетура, качая головой.

Она с трудом подавила сардоническую усмешку, которая едва не вырывалась из нее всякий раз, когда она слышала об этом. В отсутствие Роупера Уворен укрепил свою власть над Хиндранном, женив двух сыновей на дочерях малопризнанных Домов. И Дом Орисов, и Дом Надоддуров были ничтожны и не представляли особой ценности для Уворена, но они существенно увеличивали его шансы на трон. Роупер, скорее всего, потерпит поражение в войне, но на всякий случай – если он все же вернется в Хиндранн, – Уворен уже гарантировал себе подавляющую поддержку. Ход, который он сделал, был сильным. Перевес на его стороне будет таким значительным, что новые союзники ему уже просто-напросто не понадобятся. Образно говоря, Уворен поставил ногу на горло Роуперу и постепенно усиливал давление. Но и Унндр, и Уртр, как она слышала, этими союзами были страшно недовольны. Кетуре даже рассказывали, что Унндр постарался провести свою первую брачную ночь как можно дальше от невесты.

– Я должна вернуться к матери, дорогая Хафдис. Ты не откажешься разделить со мной вино послезавтра? Я буду очень рада с тобой увидеться.

Хафдис согласилась, и Кетура мысленно поблагодарила себя за то самопожертвование, на которое она была готова пойти ради мужа. В обычных обстоятельствамх она очень осторожно выбирала себе подруг, и Хафдис вряд ли была той компанией, общения с которой она бы жаждала. Но сейчас мало кто сможет полнее познакомить ее с секретами Уворена, чем его разочарованная жена.

Таким образом, у Кетуры появится еще один союзник. Сражение пока развивалось вполне успешно.

Она уже собралась уходить, как вдруг воздух вокруг нее словно застыл. Только что беззаботно болтавшие за прилавками продавцы внезапно умолкли и посмотрели на Кетуру. Вернее, не на нее, а куда-то за ее правое плечо. И даже Хафдис вдруг стала очень тихой. Кетура обернулась, уже понимая, что там увидит, и нос к носу столкнулась с самим Увореном Могучим, стоявшим за ее спиной. Для человека, находящегося не на войне, он носил слишком много стали. Весь его ремень был покрыт стальными пластинами, шерстяную рубаху усеивали толстые стальные зажимы. На поясе висели стальные ножны с длинным кинжалом, который он раньше брал только на битвы. Поверх стальной кольчуги был надет прихваченный стальной застежкой плащ. Длинные волосы были собраны в роскошный хвост, носить который имели право только лорды и Священные Гвардейцы.

Зрелище заставило Кетуру иронично изогнуть бровь. В желании себя украсить Уворен, несомненно, потерял уже все берега.

Царившее вокруг молчание сменилось взволнованными перешептываниями, и Уворен озарился улыбкой.

– Доброе утро, друзья! Прошу, продолжайте свои дела!

Людская масса на рыночной площади почти не отреагировала на его слова, лишь слегка колыхнулась.

Рядом с Увореном стоял Болдуин Дюфгурсон, Трибун Легионов – высокий, черноволосый, с тонким лицом и узкого телосложения. Он надменно осмотрел Кетуру с ног до головы, словно подозревая что-то нехорошее в том, что жена Роупера оказалась к нему так близко, и холодно спросил:

– Что ты здесь делаешь, Текоасдоттир?

Кетура сделала вид, что изумлена, и осмотрелась.

– Как странно, Трибун, я думала, что я на рынке… Погоди-ка! – Она огляделась еще раз. – А ведь точно! Действительно, на рынке… Наверное, я здесь что-то продала или купила…

И она посмотрела на него ледяным взглядом.

Уворен расхохотался, игриво толкнул Болдуина в бок, что последнему, похоже, не понравилось, затем глаза его остановились на жене.

– А ты? – спросил он, все еще улыбаясь. – Почему ты здесь?

– Покупала яйца, – нерешительно ответила Хафдис.

– А разве ты не должна сейчас заниматься плетением?

– Я устала.

– Надеюсь, твой перерыв закончился и теперь ты вернешься к своим занятиям, – сказал Уворен, не переставая улыбаться.

Хафдис взглянула мельком на Кетуру, быстро попрощалась и пошла домой, неся на сгибе руки корзину с яйцами. Как только его жена скрылась с глаз, Уворен перевел взгляд на Кетуру.

– Так и что ты продавала, мисс Кетура?

Она пожала плечами:

– Немного древесины из Траудена, капитан. Еще купила пряжу. Пряжу и гусиные яйца.

Уворен улыбался. И улыбка его была настолько обаятельной, светилась такой теплотой и доверием, что она почти забыла, кто именно стоит перед ней. Она стала испытывать к нему даже некоторую симпатию.

– Собираешься немного поплести?

– Вместе с матерью. Отец уехал, и ей сейчас тяжело. Нужно чем-то отвлечь.

– О! Надеюсь, у тебя получится. – Уворен посмотрел на Болдуина, все еще стоявшего рядом с надменным видом. – Ты можешь идти, Болдуин.

Трибун поспешно прошел мимо Кетуры на рынок. Некоторое время Уворен смотрел на его спину, затем шагнул поближе к девушке. Та не сдвинулась с места.

– Я молюсь за то, чтобы твой муж вернулся домой с победой.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, капитан.

Несмотря на то что Кетура была высокой, Уворен Могучий рядом с ней казался просто громадным. Даже не покрытые доспехами плечи его были шириной с распростершего крылья орла, а руки – могучи, словно цепи, поднимавшие решетку Великих Врат. Кетура, невзирая на то, что с детства привыкла к Текоа и Прайсу, которых другие боялись не меньше, чем Уворена, была несколько подавлена его чудовищной мощью. Когда он говорил, голос его, казалось, проникал прямо через ее грудную клетку и поднимался к горлу.

– Наверное, тяжело тебе сейчас, когда и Роупер и отец отсутствуют? Еще и с такой больной матерью…

Кетура по-прежнему стояла на месте, а Уворен придвигался к ней все ближе.

– Всегда рад видеть тебя в своем доме, если тебе вдруг станет одиноко.

Она засмеялась и положила руку на грудь Уворена – сначала легонько, почти лаская, но затем прижала и сильно оттолкнула от себя. Ее смех разоружил его и взволновал. Ее толчок победил его окончательно. Он пошатнулся назад, поддавшись ей… и поддержав затеянную ею игру. Он улыбался, зараженный ее озорным смехом.

– Будет тебе! Разве ты не обязана хранить верность мальчику Роуперу? – спросил он.

– Он Черный Лорд, – ответила Кетура, слегка приподняв брови и все так же очаровательно улыбаясь Уворену. – Я думала, мы все обязаны хранить ему верность.

– Черный Лорд он только формально. Мы-то с тобой прекрасно знаем, что с ним произойдет.

– Я думала, вы молитесь за его победу?

– Молюсь. Но одержит он победу или нет, в Великие Врата ему точно не зайти. Можешь про него уже не думать, – добавил он таким тоном, словно это могло ее утешить.

Кетура собрала волосы в хвост и перекинула через плечо.

– Я образец послушной жены, – вздохнула она. – Пока мой муж жив, я буду думать только о нем.

– Посмотрим, как это исправить. Возможно…

– Ваша жена выглядит такой несчастной, капитан, – сменила тему разговора Кетура, сделав тем не менее крошечный шажок в его сторону.

– Она всегда такая, – ответил он.

– Возможно, вам следует это исправить, – предложила она кротко.

– Не получится.

– В таком случае, вы можете помочь мне. – Кетура многозначительно посмотрела на ящик с яйцами и соломой. – Я забыла взять корзину.

Уворен усмехнулся и сделал шутливый поклон.

– Миледи…

Затем подхватил ящик, и они вместе пошли к дому Текоа. В обычных обстоятельствах Кетура переехала бы сразу после свадьбы в дом к Роуперу, но… теперешние обстоятельства трудно было назвать обычными. Ее мать нуждалась в постоянной заботе, отцу было надо, чтобы кто-то присматривал за хозяйством в его остутствие, а самой Кетуре была необходима защита на то время, пока крепость покинули все ее друзья. Поэтому проще было оставаться в доме Текоа.

Какое-то время они шли с Увореном бок о бок – он шутил, а она слушала его шутки с ироничным выражением лица.

– Так и что произойдет с моим мужем, когда он вернется? – вдруг прервала она его.

Уворен посмотрел на нее искоса.

– Смерть от липкого огня довольно неприятна, – многозначительно ответил он.

Кетура поняла, что он имеет в виду: если Роупер придет как захватчик, его сожгут перед Великими Вратами.

– Неужели? Не сомневаюсь, что это больно, капитан, но, с другой стороны – очень быстро. Неужели несколько мгновений боли могут сравниться с тем образом жизни, который мы ведем? Люди преувеличивают значение смерти – обычно это всего лишь краткий миг.

– Лучше не знать о том, как умрешь, – ответил Уворен.

– Отчего же? – нетерпеливо возразила Кетура. – Можно подготовить и себя, и своих близких, если точно знать, когда придет смерть. Можно самостоятельно выбрать способ смерти – если хочешь, чтобы тебя надолго запомнили.

Уворен удивленно приподнял брови.

– И много вы повидали смертей в ваши двадцать лет, мисс Кетура?

– Полагаю, что поменьше, чем вы, капитан, – ответила она. – Но я видела смерть достаточно близко и видела разные маски, которые она носит. Лучше о ее приходе знать заранее.

– Как скажешь.

Они перешли беговую дорожку, пересекавшую Хиндранн – сразу же после того, как по ней пробежала группа девушек, одетых в черные туники историков Академии. Уворен обернулся и проводил их взглядом. Пробегая мимо, многие девушки оглядывались и улыбались капитану, а также бросали любопытные взгляды на Кетуру, гадая о том, почему те идут вместе.

– Смотрите вперед, капитан, – сказала Кетура. – А как насчет моего отца?

– Надеюсь, твой отец перейдет на мою сторону, когда мальчик Роупер потерпит поражение.

– Он очень упрямый человек, – возразила Кетура. – И редко меняет свою точку зрения.

– Я уважаю твоего отца, – ответил Уворен, пожав плечами, отчего ящик в его руках слегка приподнялся. – Но он выбрал неправильную сторону. С таким человеком, как он, я поступлю великодушно. Но с мальчиком Роупером?.. Его потеря не станет ни для кого трагедией.

Так они постепенно дошли до дома Кетуры.

– Оставьте ящик здесь, капитан, – сказала Кетура, указав на место у двери, которую она открыла перед тем, как повернуться к Уворену. – Спасибо. Уделите внимание вашей жене: бедная женщина всего лишь нуждается в заботе.

– Ты очень мудрая девушка, мисс Кетура, – ответил Уворен.

Она иронично изогнула бровь, бросила на капитана лукавый взгляд на прощание и закрыла перед ним дверь. Затем лицо ее вдруг осунулось, и она оперлась о деревянные доски двери.

«Не позволила ли я себе лишнего?» – подумала она.

Кетура не могла ответить определенно. Она думала только о том, что уже хорошо знает Уворена и ее толчок вряд ли произвел на него впечатление. Он запомнит ее смех и ласку, но забудет про то, как она его оттолкнула. С каждой новой встречей приходилось давать ему все больше надежды – специально для того, чтобы он думал, что сможет завоевать ее при помощи обаяния, а не силы. Причем Кетура старалась делать это так, чтобы у нее самой не иссякла решимость к сопротивлению до того, как вернется отец. Хоть бы это произошло поскорее! Кетура почему-то чувствовала, что времени у нее остается все меньше и меньше.

Девушка глубоко вздохнула, поправила волосы за ушами, выпрямила спину и пошла к камину, возле которого сидела ее мать, пристально всматривающаяся в огонь.

– Мама, – сказала Кетура, поцеловав ее, – чем займемся после обеда?

Глава 9

Охраняй его!

Белламус и лорд Нортвикский заехали на склон северного конца долины. Панорама, развернувшаяся перед их взором, напоминала последствия работы мясника. Вся долина была усеяна жутким ковром из трупов. Тела были навалены и в реке. Вместе с разбитыми повозками они образовали небольшую запруду, в результате чего сверкающие воды реки, натолкнувшись на препятствие, стали медленно выходить из берегов. Некоторые подошедшие вместе с ними солдаты уже перебирали останки, вытаскивая выживших из поднимающейся воды и одновременно украдкой занимаясь мародерством. Они помогали раненым, чем могли, но чаще всего помощь заключалась в ударе ножом в сердце. Слетавшиеся к месту побоища чайки и вороны уже клевали глаза, губы и языки павших. Птицы кружились над долиной под сгущающимися тучами, точно пылинки в столбах света.

Белламус поежился. Усиливающийся ветер предвещал скорый дождь. И, конечно, он оказался прав. Атака Роупера с юга оказалась не более чем отвлекающим маневром, чтобы заставить сатрианцев отвести свои войска подальше от обоза, вставшего на севере. Анакимская кавалерия, как гром среди ясного неба, обрушилась на долину, смела хилое сопротивление оставшихся при обозе солдат и сбросила драгоценные фургоны снабжения в реку. Белламус умолял лорда Нортвикского перебросить часть сил на север, чтобы отразить атаку, в чьей неизбежности он уже не сомневался, и в конце концов получил милостивое дозволение. По пути на север Белламус услышал горн, отчаянно подававший сигнал «Враг атакует!», но никто не принял его всерьез. Солдаты полагали, что это не более чем запоздавшее эхо от того боя, который кипел на юге. Прибыв на место, он обнаружил, что вражеская атака, удивительно синхронизированная с нападением на юге, уже давно завершилась. Белламус оставил своих людей на случай возможного повторения набега кавалерии и сразу же поспешил обратно. По возвращении оказалось, что лорд Нортвикский фактически ударил в пустоту. Отвлекающие силы Роупера отступили почти сразу же после того, как оттуда отъехал Белламус, и теперь лорд Нортвикский пытался ухватиться за тени. Он немедленно организовал преследование, но для быстрого марша по чуждой для них территории у сатрианцев явно не хватало подготовки.

Понесенные потери не особо повлияли на общую численность их армии. Тем не менее нападение произвело эффект удара молотом. Обеспечить снабжение на этих враждебных землях теперь будет непросто. Продовольствие, на которое возлагалось столько надежд, теперь поглощала река, и это видели все. Белламус понимал, к каким это может привести последствиям. После поражения изменилась даже походка сатрианцев. Они стали так сильно шаркать ногами и опускать головы, словно ожидали, что в любой момент на долину может обрушиться лавина из разъяренных солдат – стоит только поднять глаза на ее крутые склоны.

– Ну и каковы итоги? – спросил Белламус.

– Итоги? – переспросил лорд Нортвикский с тяжелым вздохом. Он посмотрел на Белламуса, и в его взгляде мелькнуло подозрение. – Двенадцать тысяч убитыми. Ты не всех посчитал.

Белламуса не очень взволновал тон Нортвикского. Могло быть и хуже. Гораздо хуже…

– Больше… – добавил лорд Нортвикский тихо.

– Что?

– Больше, чем двенадцать тысяч. Это только убитыми, но потрясение настолько велико, что дезертируют как минимум вдвое больше.

Белламус отнесся к этому скептически:

– Дезертируют только дураки. Бежать в одиночку? Зайдя так далеко на север от Абуса? Да сатрианцы здесь и ночи не протянут…

– «Сатрианцы»? Ты слишком много времени проводишь со своими шпионами…

– Ты раздражен, Цед. Но я и вправду понятия не имею, почему поступил сегодня так легкомысленно.

Лорд Нортвикский молчал с минуту.

– Я знаю, – ответил он и снова стал смотреть на печальную панораму внизу. Затем горестно покачал головой. – Я знаю…

– Ничего нельзя исправить, – заговорил Белламус более мягким тоном. – Но мы выжили, и теперь главное – восстановить запасы. Наши силы по-прежнему намного превышают анакимские, у нас по-прежнему есть рыцари. Мы дадим им еще один бой – в день, который станет нашим триумфом.

Он взглянул на лорда Нортвикского и с удивлением заметил слезы, мерцавшие в глазах старика. Они уже готовы были пролиться, но лорд Нортвикский моргнул и вытер их обшлагом рукава. Лорд был страшно бледен. Он сидел в седле, сгорбившись и крепко сжав руки в кулаки. Нахмуренный лоб нависал над глубоко запавшими глазами.

– Такое чувство… такое чувство, будто меня ударили под дых, – сказал он.

И пока он говорил, голос становился все тоньше и тоньше – словно последние силы лорда уходили на то, чтобы закончить фразу.

Белламус понимал, что Нортвикскому сейчас особенно тяжело. Ведь это он несет основную ответственность за армию. Ведь это из-за его ошибки в организации обороны они подверглись столь безжалостной атаке. Белламус догадывался, каково сейчас лорду. Ему и самому доводилось терпеть поражения, приводившие к почти полному разгрому. После такого опустошение внутри ощущается физически, и каждый вдох дается с таким трудом, словно приходится глотать бабочек.

Но в этот момент Белламус ощущал себя как человек, которому ударили по лицу. То, как лорд Нортвикский относился к этому походу, сыграло с ними злую шутку. Правильнее всего это отношение можно было выразить словом «пренебрежение». И вот наконец объявились хозяева этого призрачного мира и обнулили их усилия с самой оскорбительной легкостью. До сего дня Нортвикский и Белламус выжигали себе путь через Черную Страну, и та отвечала им лишь тишиной. Но тишина эта, как выяснилось, была зловещей…

Произошедшее в долине подействовало на Белламуса удручающе. Ему не хотелось признаваться в этом даже самому себе, но он стал чувствовать себя потерянным в этих диких землях. Издали анакимы увлекали его. Но, после того как он оказался здесь – в стране, живущей по малопонятным и чуждым для него законам, – увлеченность стала уступать место тревоге. Высокие заснеженные вершины бесстрастно наблюдали за раскинувшейся внизу буйной дикостью, по прихоти которой сатрианцы постоянно терпели урон. Например, возвращаясь после бесславной попытки догнать Роупера, войско Нортвикского повернуло по извилистой анакимской дороге и случайно наткнулось на пасущегося зубра. Разъяренный бык немедленно бросился в атаку. Врезавшись в толпу отпрянувших солдат, он подбросил нескольких из них в воздух, чем сразу убил четверых. Ранив еще пару десятков, зубр скрылся среди деревьев. Каждый день они теряли до дюжины фуражиров, становившихся жертвами удивительно свирепых волчьих стай или бродячих гигантских медведей. Дикие животные вели себя здесь совсем не так, как на южной стороне Абуса. Белламус никак не мог понять, что именно сатрианцы делают не так и чем навлекают на себя ярость всех этих хищников, которых, казалось, совершенно не интересовали анакимы.

Что за люди могли обитать в этом мире? Будучи на юге, Белламус был полон решимости разгадать их и даже считал, что уже почти в них разобрался. Но здесь он стал чувствовать себя таким же невежественным, какими были его воины. И точно так же как у всех, у него перехватило дыхание в тот момент, когда сквозь утонувший в тумане лагерь до его ушей докатились звуки горна, подававшего сигнал об атаке. В тот момент он повел себя глупо. Им не владело ничего, кроме животного желания защитить себя, и анакимы воспользовались этим, чтобы отобрать у них действительно ценное. Этот урок дался слишком дорогой ценой. Белламус не был даже уверен, мог ли он позволить себе заплатить столь непомерную плату.

– Я не видел ни одного убитого анакима, – сказал лорд Нортвикский. – Хотя специально искал. Это чудовищно!

– Зато теперь мы точно знаем, что анакимы умны. Но не несокрушимы.

Лорд Нортвикский уныло посмотрел на молодого человека.

– Это война умов, – неохотно уточнил Белламус. – У них есть убитые. Конечно же, есть. Но они унесли тела с собой – специально, чтобы деморализовать нас до следующей битвы. Они хотят, чтобы мы поверили в их неуязвимость.

Они немного помолчали.

– Какие бессмысленные потери… – тихо произнес Белламус и после, сам себе: – Чертов, чертов идиот!

Лорд Нортвикский вскинул голову, словно попытавшись выбросить из головы все плохие мысли.

– Мы поведем армию к побережью, – сказал он наконец.

У моря раздобыть еду будет проще, чем в глубине острова – там они смогут наловить рыбы, крабов, водорослей и устриц. К тому же туда смогут подойти корабли из Сатдола с пополнением.

– Восполним запасы и пошлем королю весть об этом нападении.

– Могло показаться, – произнес Белламус медленно, – что Роупер понимает, что делает. Но он еще не знает, какое мы подготовим для него отмщение…

* * *

День уже клонился к закату, когда анакимы остановились на привал. Большинство легионеров разбивали лагерь молча, будучи в равной мере изнуренными, впечатленными и шокированными. Предпринятые накануне усилия – сначала ночной бросок до лагеря сатрианцев, затем стремительная атака на рассвете и быстрый отход в седловину, предотвративший возможное окружение, наконец, скорое отступление, проведенное таким образом, чтобы сатрианцы как можно дольше не утратили интереса к погоне, – все это оказалось на пределе их физических и моральных возможностей. Роупер выжал из своих солдат все до последней капли, и наградой им стала эта впечатляющая победа. Но и товарищей своих они потеряли немало. Многие друзья и просто знакомые по десяткам военных кампаний пали во время рейда на сатрианский лагерь. Тем не менее то, что произошло сегодня, обескураживало и напоминало головокружительное чудо.

Совершенно разбитый Роупер пытался помочь Священной Гвардии собрать несколько грубых укреплений, но работал так медленно, что Хелмицу пришлось мягко взять его за плечи, отвести к костру и всунуть в руки миску с горячей едой. Какое-то время Роупер тупо смотрел на густое варево, затем взял ложку и принялся рассеянно зачерпывать и отправлять похлебку в рот.

Черный Лорд оставался в центре всех трудностей похода. Во время марша он не ехал на коне рядом с легионерами. Он шел пешком, натаптывая мозоли и разделяя с солдатами каждую пройденную ими по раскисшей дороге лигу. Он ковылял вместе с ними в темноте безлунной ночи, приближаясь к сатрианскому лагерю. Во время наступления он находился в передних рядах, а во время отхода – сзади, на каждом этапе операции подвергая себя риску больше, чем кто-либо из его людей. Он легко относился к опасности, шутил с окружающими и, казалось, совершенно не думал об угрозе, исходящей от армии сатрианцев. Когда они дошли до лагеря и покатились по нему лавиной, Черный Лорд взобрался наконец на Зефира и ринулся впереди всех своих солдат – хотя не имел ни малейшего понятия о том, что может ожидать их в тумане. Грею и Хелмицу, взявшим на себя ответственность за жизнь лорда, пришлось сильно поднапрячься, чтобы от него не отстать.

Если кто-то из его людей поскальзывался, Черный Лорд не помогал ему встать – как бы тот ни был изнурен. Он просто останавливался и начинал по-доброму шутить – до тех пор, пока падение не начинало казаться упавшему сущей мелочью, а усталость – надуманной. Черный Лорд не нуждался в каких-то особых условиях для себя – даже для ночевки ему не требовались огромные сложные конструкции из парусины, подобные тем, которые возили с собой в походе Нортвикский и Белламус. Спал он прямо под темно-серыми облаками, укрывшись плащом и подложив седло под голову.

Он никогда не обращался к легионерам по званию – только по именам. А имен было так много, что казалось почти чудом, что он знает все наизусть. Секрет, однако, состоял в том, что он заранее планировал любую, даже на первый взгляд спонтанную беседу, и до того, как заговорить во время марша с группой солдат, он подробно расспрашивал о них у их же командиров. Он сам готовил себе еду, собственноручно ухаживал за оружием и умел поддержать бодрое расположение духа – как в себе, так и в окружающих.

Но в таком стиле управления армией таились свои опасности. Иногда его не могли найти среди гущи солдат, и тогда легатам приходилось принимать срочные решения самостоятельно. А иной раз он слишком сильно подвергал себя риску, тем самым подвергая риску всю армию: ведь попади он в руки сатрианцев или нарвись на их часовых – и тогда армию моментально накроет хаос. Порой же он уставал так, что едва мог видеть, не говоря уже о том, чтобы эффективно управлять легионами, но все равно – не перекладывал эту ответственнось ни на кого. Он сам сделал свой выбор. Сам решил, что поведет людей вот так – своим личным примером и без компромиссов…

Немного погодя к костру подошел десяток гвардейцев, закончивших работу. Прайс сел рядом с Роупером по левую руку, а Грей – по правую. Остальные расселись вокруг костра, причем каждый кланялся Роуперу, проходя мимо. Поскольку это была формальность, которую они обязаны были соблюдать и так, усталый Роупер даже не заметил, что отношение к нему изменилось. Слух о том, что он в одиночку на Зефире промчался сквозь лагерь сатрианцев, жестоко убивая всех подряд, разлетелся по легионам мгновенно. Гвардейцы набирали себе похлебки из почерневшего общего котла, висящего над костром на треноге из свежесрубленного дерева, рассаживались в благожелательной тишине и начинали есть.

– Это был триумф, милорд, – сказал Грей, нарушив молчание спустя несколько минут.

Легионеры глухо потопали по траве ногами в знак одобрения.

Роупер оторвал взгляд от миски и слабо улыбнулся. Подбородок его был весь испачкан похлебкой.

– Неужели? – с трудом ответил он.

– Какие ощущения после первой победы, лорд? – спросил Прайс.

Из всех легионеров, сидящих вокруг костра, атлет, казалось, меньше всех пострадал от тягот завершившегося дня. Красивое лицо слегка подпортил шрам, легший на левую щеку, а также синяки и следы от засохшей крови, но Прайс не обращал на это никакого внимания. Неугомонный гвардеец даже не выглядел уставшим.

– Мне понравилось, Прайс, – признался Роупер. – Я знаю, что там погибли тысячи, знаю, что мы потеряли множество прекрасных товарищей, и то, что произошло, даже нельзя назвать полноценной победой, но… я еще никогда не был таким… увлеченным.

Он покачал головой, не в силах сформулировать точнее то, что чувствовал.

– Ради этого мы и живем, – с одобрением ответил Прайс.

– Вы были рождены для этой роли, милорд, – сказал Грей. – Невозможно ничего сказать о человеке, пока не увидишь его в битве. В хасколи было немало одаренных в военном смысле детей, которые оказались не способны выдержать кровопролития, поступив в берьясти. Они избегали драк, ненавидели их за жестокость и были не в состоянии разглядеть за убийствами их абсолютную необходимость и ощутить в себе ту жизненную силу, которую может дать только бой. Ни один из них не мог совладать со своими чувствами в той мере, в какой это необходимо. Любой настоящий воин узнает себе цену лишь после того, как пробует первую битву на вкус. Только тогда, когда на тебя впервые нападают солдаты с мечами, ты обретаешь ключи от особых дверей в своей душе́ – тех самых, которые никогда не раскроются иначе, чем во время боя. И только тогда мы узнаем, что кому-то это дано, а кому-то – нет.

– Мирная жизнь скучна. – У Прайса словно развязался язык. – Нет ничего более волнующего, чем схватка один на один. Попробуешь хоть раз – и все остальное начинает казаться…

– Пресным? – спросил кто-то, и Прайс неопределенно пожал плечами.

– Но найдутся и те, кто станет судить и презирать вас за то, что вам нравится война, лорд, – продолжил Прайс с горячностью. – Они будут считать вас варваром, не способным контролировать основные инстинкты. Они не могут почувствовать то, что ощущаете вы, лорд, и не в состоянии понять, что никто не в силах изменить свою собственную природу. Эти люди находят рациональное объяснение присущей им трусости и начинают ощущать превосходство над другими – воображая, что им удалось укротить то, с чем не смогли справиться вы.

– Все стараются рационализировать свою природу, – ответил Грей, не возражая, но и не соглашаясь с Прайсом. – Кстати, вам было страшно, милорд? – спросил он.

Роупера посетила смутная мысль, что Грей теперь стал его наставником. Гвардец задавал вопросы, которые мог бы задавать отец, будь он жив. Они вместе вступили в бой и теперь вместе пытались разобраться в том, что представляет собой Роупер и какого рода воином он может стать.

– Нет, – ответил Роупер, смутившись. – Я думал, что испугаюсь, но нет.

Почти всю жизнь он готовился справляться со страхом, который, как ему рассказывали, туманит мысли и заставляет конечности дрожать. Но страх так и не пришел. Напротив, во время сегодняшней битвы он был как никогда уверен в себе. Его охватила эйфория и чувство гордости. Роупер хотел сказать больше, но не был уверен, что эти люди, многие из которых выглядели довольно разбитыми, его поймут.

– Вы из редкой породы, – заметил Грей и описал рукой широкий полукруг. – Многие из здесь присутствующих такие же. Настоящие воины. Например, Прайс. Или Леон.

Он показал на сидящего напротив легионера с суровым лицом.

– Но я нет. – Грей улыбнулся. – Когда я сталкиваюсь с врагом лицом к лицу, мне всякий раз приходится бороться со своим страхом. И даже после такой победы, как сегодня, все, о чем я могу думать – только о потерях, которые мы понесли. Но не переживайте из-за того, что вам понравилось. – Грей правильно понял то, что тревожило Роупера. – Как верно заметил Прайс – вы не в силах изменить свою природу. Испытанная вами радость не делает вас хуже, наоборот – она может помочь вам стать лучшим правителем. Мне же все сложнее выдерживать битвы. Однажды настанет день, когда я не смогу побороть ужас, который каждый раз испытываю. – Он усмехнулся. – Надеюсь, что к тому времени я уже стану простым чиновником.

Гвардейцы одобрительно хмыкнули.

– Вот почему он лучший воин в Черной Стране, – сказал Прайс Роуперу, указав на Грея. Тот протестующе замахал рукой. – Его мужество намного превосходит мое, потому что он всегда действует, преодолевая страх, которого я лишен начисто. Одно дело быть рожденным для этой роли. И другое – сделать себя годным для нее посредством полного контроля эмоций.

– Я далеко не единственный, кто дерется со страхом внутри, – угрюмо заметил Грей.

– Да, но ты совсем другой, – возразил гвардеец Леон голосом, напоминавшим рычание медведя. – Не отрицай это, Конратсон. У тебя больше осознанности, чем у кого бы то ни было, и я ни разу не видел, чтобы рука твоя дрогнула от страха или ты запнулся. Твое чувство опасности поразительно, и пока что у тебя больше наград за отвагу, чем у любого из ныне живущих.

Грей хмыкнул и слегка приподнял брови.

– Ну, раз уж мы заговорили об этом, то расскажу вам о своей мечте, которой я посвятил всю жизнь. В ней нет ничего серьезного или необычного. Просто я стараюсь учиться у страха. Я хочу понять, почему я его испытываю и как им можно управлять по-настоящему. Я хочу переступить через него, если это вообще возможно. Я хочу избавиться от эгоистической жажды жизни и существовать исключительно ради других. Я хочу однажды вступить в бой с полным осознанием своей смертности и чтобы меня это абсолютно не беспокоило. Я хочу ощутить чистую радость от того, что готов умереть ради тех, кого люблю. Вот в чем состоит цель моей жизни.

– Ну и как, тебе удалось приблизиться к ней? – спросил Роупер. – Возможно ли такое вообще?

– Я верю в то, что это не только возможно, но и что я стал к ней немного ближе, – ответил Грей осторожно. – Я не хочу потерять страх, устав от жизни или войны, меня каждый день вдохновляют те, кто меня окружает. Например, мой протеже. – Он указал на Прайса. – Он настоящий герой, в его отваге есть что-то особенное, но это не совсем то, к чему я стремлюсь. Хоть и нечто близкое… Я расскажу вам одну историю и потом заткнусь. Она касается гибели Рейнара Высокого, который, как мне кажется, наиболее близко подошел к тому идеалу, о котором я говорю.

Гвардейцы как один оторвались от еды. Усталость и скорбь покинули их лица. Рейнар Высокий был широко известен как один из величайших воинов всех времен. Он заслужил больше наград за отвагу, чем любой другой человек в истории, причем четвертую – посмертно. Только Грей и еще двое видели его смерть своими глазами. Причем до сего дня из этих троих дожил один только Грей. Роупер уже знал, что подробности той истории (несмотря на повсеместный к ней интерес) Грей никогда не рассказывал никому, кроме Прайса.

– Большинство из вас знают, что, когда я вступил в Гвардию, Рейнара назначили моим наставником. Чего еще можно было желать? Трижды удостоенный награды за отвагу, храбрейший из когда-либо живших воинов, он прослужил в Гвардии три четверти века. Должен признаться, тогда меня это не обрадовало. Я думал, что и так уже прыгнул выше головы. Дело в том, что я никогда не рвался в Священную Гвардию. Мне казалось, что гвардейцы умирают слишком быстро, а я тогда еще не был готов к этому. Я считал, что недостоин быть гвардейцем, а уж то, что я оказался в паре с Рейнаром… в общем, далеко не этого я искал. Мне казалось, я занимаю место в Гвардии, которое по праву должно было принадлежать кому-то другому, и полагал, что герой Рейнар только зря потратит на меня время. Короче, случилось так, что я, вопреки собственным желаниям, стал тренироваться и воевать рядом с одним из величайших воинов всех времен.

Здесь кто-нибудь помнит, каким был Рейнар в бою? – Грей обвел взглядом гвардейцев и тихо рассмеялся. – Конечно же нет. Боги, неужели я здесь самый старый? Видимо, да… Рейнар не был таким же диким, как Прайс, и не был беспощадным, как наши друзья – Леон или Уворен. Когда он дрался, каждое его действие, казалось, было направлено не на убийство врага, а на то, чтобы защитить товарищей. Разумеется, он рубил не меньше врагов, чем любой другой на поле боя, но удары его чаще обрушивались не на тех, кто был перед ним, а на тех, кто атаковал его соседей – слева и справа. Много раз, сражаясь по левую руку от него, я оказывался в смертельной опасности, и спасал меня только меч Рейнара. Порой даже ценой ран, полученных им самим. Казалось, он доверял мне. Я не чувствовал с его стороны какой-то особой опеки или чтобы он специально присматривал за мной, отнюдь. Но бывало много случаев, когда мои силы подходили к концу или не хватало мастерства, и тогда Рейнар вовремя приходил на помощь. Должно быть, во время битвы он всегда контролировал мое состояние… Мое и того, кто был от него справа (те легионеры надолго не задерживались). Рейнар казался мне совершенным воплощением воина – человеком, который дерется скорее из любви к товарищам, чем ради славы. Но, чтобы понять это, надо было хорошо узнать его, поскольку вслух он об этом никогда не говорил. Для большинства он был не более чем прославленным воином. Но я надеюсь, что в конце концов хорошо разобрался в нем и что моя оценка оказалась верной.

Во время моей третьей кампании с Рейнаром, сатрианцам удалось захватить один из наших огнеметов с цистерной, полностью заряженной липким огнем. Они отступили в Эсканкистер, и мы последовали за ними, рассчитывая вернуть огнемет до того, как они раскроют секрет липкого огня и начнут делать свой собственный. Главная задача была поручена Рейнару, мне и еще двоим гвардейцам. Мы должны были выйти тайно, глубокой ночью накануне главного штурма, найти огнемет и сломать, чтобы они не смогли использовать его против наших войск.

Мы перелезли через стены города и подкрались к крепости, где предположительно находился огнемет. Со всех сторон крепость была окружена рвом, и внутрь ее можно было проникнуть по одному-единственному мосту. Оказалось, что огнемет они установили именно здесь. Рядом с ним расположилась пара солдат, готовых сжечь любого, кто попытается пересечь мост и войти.

Мы наблюдали за ними какое-то время, понимая, что не успеем добежать, прежде чем они обольют нас липким огнем. И тут один из нас (до того как стать гвардейцем, он был инженером) заметил, что цистерна сильно перегружена.

Сатрианцы закачали туда слишком много воздуха, – пояснил Грей, заметив недоуменный взгляд Роупера. – Он разглядел это по положению насоса. А поскольку внутреннее давление оказалось слишком большим, они не смогут перекрыть поток липкого огня, если откроют его хотя бы раз. А значит, они смогут сделать всего один выстрел, прежде чем цистерна опустеет.

Мы решили вызвать панику, чтобы спровоцировать их на выстрел, после чего дождаться, пока из цистерны не выльется все содержимое. Мы дали им себя увидеть, но, хотя тревога была поднята немедленно, стрелять они так и не стали. Сатрианцы вели себя осторожно, и, как мы ни пытались заставить их выстрелить до того, как сами попадем в огонь, у нас это не получалось. Мы уже слышали, что собирается гарнизон, времени оставалось все меньше. И тогда Рейнар…

Грей вдруг прервал рассказ, нахмурив брови, и тяжело вздохнул. Затем тряхнул головой и продолжил:

– Рейнар протянул мне свой меч, взял с меня слово позаботиться о нем и побежал на мост. Он бежал прямо на огнемет, прекрасно понимая, что ему в любом случае не успеть. И в этот момент они выстрелили.

Грей снова замолк и зачерпнул ложкой похлебку. Потом посмотрел на Роупера и вяло улыбнулся.

– На том мосту Рейнар и закончил свою жизнь. Было так много огня, что мы потом не нашли ни малейшего куска его тела. Только пустые доспехи и перевернутый шлем. Но в мою память навсегда врезалась картина: как он бежит навстречу горящей струе, закрыв лицо руками, будто надеясь защитить себя от жара.

Рейнар сделал это ради нас. Он сделал то, что должен был сделать, потому что не оставалось больше времени. Мы подождали, пока цистерна не опустеет и, как только огонь потух, перешли мост и столкнули огнемет в ров. Мы выполнили задачу и спаслись только благодаря Рейнару, который получил за это свою четвертую награду. Когда он передавал мне меч, я не понял, что он собирается делать, поскольку не увидел в нем ни капли страха. Думаю, в тот момент, когда Рейнар жертвовал своей жизнью, он максимально приблизился к тому идеалу, которого я хочу добиться. Конечно же, трудно представить, что он чувствовал, когда бежал навстречу огню. Возможно, он закрылся руками, потому что испугался. Когда-нибудь я увижу его снова и спрошу об этом. Но до тех пор буду хранить его меч как память о совершенном им подвиге.

Грей вынул свой клинок и, поставив на острие, покачал перед завороженными гвардейцами, дав возможность полюбоваться на травленый сплав. Клинок назывался «Рамней», и он был прекрасен. Длинный, тонкий и более светлый, чем другие клинки из Злого Серебра, которые Роуперу когда-либо доводилось созерцать. Рукоять его была выточена из китового уса и словно светилась в свете угасающего дня. Меч был назван в честь собакоголового ангела божественного отмщения, и то, что Рейнар завещал его Грею, стало актом необыкновенной щедрости. Это был один из знаменитейших клинков страны, он много веков принадлежал Видаррам, передавался строго по наследству, и его жаждали получить собственные сыновья Рейнара. Его даже нельзя было назвать собственностью Рейнара, поскольку оружие такого качества принадлежало всей семье на протяжении всех ее прошлых и будущих поколений. Но в силу обстоятельств смерти Рейнара и его исключительного авторитета, Видарры проявили великодушие и не стали оспаривать права Грея на меч. Рейнар невольно положил начало новой традиции – передавать наследство не от отца к сыну, а от одного выдающегося воина к другому.

– Вот такая история, – закончил рассказ Грей. – И больше вы ее не услышите. Надеюсь, я ответил на вопрос милорда, считаю ли возможным достичь того состояния разума, к которому стремлюсь. Благодаря Рамнею я вспоминаю об этом каждый день. Меч напоминает мне, что, пока я гнал от себя мысли о том, что мы должны сделать, великий человек принес себя в жертву. Это тот пример, по которому я строю свою жизнь.

В наступившей тишине Грей убрал оружие в ножны. Затем пожал плечами.

– Впрочем, какое значение имеют слова? Кто их станет слушать, если они разойдутся с тем, что я делаю? Они потеряют тогда всякий смысл…

Два быстрых движения ложкой, и он закончил ужин. Затем встал, слегка поморщившись, и положил миску у костра.

– Пойду, сменю часовых. Вы хорошо сражались сегодня, все без исключения. Но особенно вы, милорд.

Гвардейцы вновь затопали ногами, и Грей ушел.

Спустя некоторое время поднялся и отошел от костра Прайс. Он направился к внешней границе лагеря, прихватив по дороге толстую кожаную скатку с медицинскими принадлежностями. В ней лежали отбеленные льняные ленты, пузырьки с уксусом с замоченным в нем чистецом,[21] катушки шелковых и кетгутных[22] ниток, изогнутые стальные иглы, четыре пинцета (два с заостренными клещами и два с плоскими), несколько кожаных жгутов и остро заточенный нож. Он обошел по периметру весь лагерь, поднимая руку в ответ приветствующим его часовым, и вскоре нашел Грея, задумчиво уставившегося в чернильно-черную ночь. Луна и звезды исчезли без следа за густыми тучами.

– Старый дурак! – раздраженно пробурчал Прайс.

– Что?

– Покажи свою ногу.

Грей закатал кольчужную юбку, обнажив рваную рану на бедре – глубокую и полную запекшейся крови.

– Сядь, – велел Прайс.

Грей сел, вытянув перед собой ногу, и Прайс начал промывать рану льняным полотном, смоченным в уксусе с чистецом.

– Как тебя угораздило?

Грей глубоко вздохнул и закрыл глаза, когда уксус стал просачиваться в рану.

– Лучше бы занялся тем, чем должен – охраной Черного Лорда.

– Он в безопасности, – ответил Прайс пренебрежительно.

– Только не тогда, когда тебя нет рядом, – возразил Грей. – После сегодняшней победы ему угрожает опасность даже бо́льшая, чем раньше. Уворен скоро об этом узнает и поймет, что Роупер отныне представляет для него реальную угрозу. Госта и Асгер станут искать возможность убить его, как и все остальные друзья Уворена.

– Уворен и так засел в Хиндранне с тридцатью тысячами солдат, – ответил Прайс. – Зачем ему еще и тайные покушения?

– Даже Уворен хотел бы избежать уничтожения половины легионов под стенами Хиндранна, – упорствовал Грей. – Он попытается убить его, и уже совсем скоро. Не дожидаясь, пока Роупер добьется еще большей славы.

После того как короста была снята, рана Грея вновь стала кровоточить. Прайс задумчиво осмотрел ее, вытер кровь и велел Грею придавить рану льняной тряпкой, пока он будет вдевать шелковую нитку в иглу. Затем промыл руки уксусом, убрал ладонь Грея и стал прокалывать кожу.

– Не волнуйся, Грей. Я смогу остановить Госту, – сказал он, сделав стежок и промокнув рану. – И Асгера. И даже обоих сразу, если понадобится.

Прайс закусил губу и сосредоточился на работе.

– Ты не сможешь остановить их, если тебя не будет рядом. Я не отхожу от него без необходимости, но один из нас всегда должен оставаться рядом, и лучше всего, если это будешь ты. Я не смогу победить Госту в одиночку.

– Мы как няньки, – возмутился Прайс. – Сколько я должен находиться рядом с ним?

– Столько, сколько понадобится, – ответил Грей просто. – Ты Священный Гвардеец, не забыл? Вот и охраняй его.

– Найди кого-нибудь другого.

– Кроме тебя, мне доверять здесь больше некому. Возможно, еще Хелмицу, но я не знаю его настолько хорошо.

Прайс покачал головой и слишком резко затянул стежок, от чего у Грея сбилось дыхание.

– Извини, – пробормотал Прайс.

Он молча дошил кожу до конца, затем обмотал рану льняной лентой и крепко завязал узлом.

– Спасибо, Прайс, – сказал Грей.

– Что, идти теперь присматривать за ним?

– И теперь, и потом. До тех пор, пока мы не сообразим, как избавиться от Госты и Асгера. Ты серьезно думаешь, что сможешь одолеть их обоих?

– Наверное, – ответил Прайс, нахмурившись.

– Ну, тогда, возможно, они упростят нам задачу и нападут как раз в тот момент, когда ты будешь рядом.

– Я бы не стал этого делать ради кого-то другого, Грей, – сказал Прайс, посмотрев на него сердито. Потом встал, закинул кожаную скатку за спину и добавил: – Даже ради Роупера.

Грей поднялся, слегка закряхтев от боли, и пожал руку Прайса.

– Знаю, – сказал он и отвернулся в сторону темноты.

Глава 10

Проход у моря

Каждый новый день Священная Гвардия начинала с молитвы. Жизнь, которую они вели, была более тесно связана со смертью, чем у кого бы то ни было в армии. Разве что только берсеркеры умирали с большей регулярностью. Общепринятая мудрость гласила: каждый гвардеец должен жить в мире с мыслью о том, что следующий рассвет может стать для него последним. В любой момент он обязан быть готовым принять смерть, не опозорив себя жалобами перед товарищами. Он должен вести осознанную жизнь и никогда не забывать о том, что уже скоро предстанет перед Всемогущим и ответит за каждый свой поступок.

Тучи на востоке постепенно светлели. В это утро молитву читал Грей, а все остальные гвардейцы стояли позади него на коленях. Роупер тоже молился, случайно оказавшись рядом с Асгером. Опозоренный гвардеец бросал на него злобные взгляды, пока Роупер прилежно произносил слова молитвы. Но Роупер не обращал на него внимания, считая Асгера сломленным. По другую руку от Асгера находился Госта. Неистовый гвардеец не повторял слов и даже не закрывал глаза. Он просто глядел, не мигая, на чью-то спину перед собой.

Остальные легионеры, особенно из вспомогательных легионов, подходили и смотрели на молящуюся Священную Гвардию. Им нечасто доводилось воевать вместе с этими героями. Священная Гвардия считалась самой прославленной частью анакимского общества, и бойцы вспомогательных легионов старались пользоваться любой возможностью, чтобы взглянуть на чуждые для них обряды и обычаи.

Они жадно и с благоговением всматривались в глаза, выгравированные на правых плечевых пластинах гвардейцев, разглядывали серебряные силуэты волков на их кирасах и стальные шлемы с пропущенными через них длинными хвостами из волос. Их взгляд задерживался на рукоятях мечей гвардейцев, имевших специальный обод в знак принадлежности к Священной Гвардии. Встраиваемый в навершие эфеса, обод являлся символом особых взаимных обязательств между гвардейцем и Богом и вручался Черным Лордом лично. Наиболее прославленные, удостоенные наград за отвагу гвардейцы носили серебряные браслеты.

Солдаты вспомогательных легионов видели, что гвардейцы всегда держатся попарно. Всегда связанные незримой нитью, наставник и его протеже вместе сражались в битвах и вместе проводили время между сражениями. Солдаты с жадностью ловили каждое слово, сказанное гвардейцами, силясь понять, благодаря каким качествам они стали такими особенными, как достигли такого спокойствия перед лицом смерти и выдающегося мастерства в борьбе с врагами. Солдаты знали каждого гвардейца по имени. Они знали, какие подвиги они совершили и какие имена носят их мечи. Легионеры даже сражались с бо́льшим энтузиазмом, если видели, что в это время на них смотрит кто-нибудь из этих героев.

Была и еще одна причина для благоговения перед Священной Гвардией: ведь только перед Всемогущим они демонстрировали полную смиренность. Они были настолько возвышенны и прославлены среди людей, что считалось очень важным показать абсолютное почтение перед высшими силами, открывшись перед ними в своих молитвах.

– …до тех пор, пока мы не пойдем вместе с тобой, – закончил наконец Грей.

Дослушав молитву, большинство гвардейцев поднялись и пошли готовить завтрак, но некоторые, включая Грея, продолжали стоять на коленях, закрыв глаза. Они остались, чтобы мысленно произнести свою личную молитву. Роупер, вдохновленный примером Грея, в последнее время стал делать то же самое.

Кинортас никогда не отличался набожностью. Более того, он с трудом выносил религиозные обряды Священной Гвардии. Не случайно, что именно при его правлении обрел такую свободу действий Уворен – ведь они оба считали обряды необязательной формальностью.

Роупер молился за своих братьев, которые воспитывались сейчас в северном хасколи, молился за души отца и матери, молился за то, чтобы стать лучше. Он просил помочь ему сохранить трон, с которого он мог бы править страной справедливо и плодотворно. Но, как бы долго Роупер ни молился, он всегда заканчивал молитву раньше Грея, остававшегося на коленях с обращенным на восток лицом и тихо шептавшего себе что-то под нос с закрытыми глазами.

Роупер решил подождать. Внезапно краем глаза он заметил высокую тень – темный силуэт, перекрывший серый свет занимающегося дня. Огромная фигура стояла и смотрела на молящихся гвардейцев. Человек этот был как минимум на фут выше самого Роупера. В том, что воин разглядывал гвардейцев, не было ничего необыкновенного – рядом с ним стояла дюжина или даже больше солдат, занимавшихся тем же самым. Но конкретно этот Роуперу был знаком. Он уже замечал его несколько раз во время молитвы Гвардии. На нагруднике воина был изображен собакоголовый ангел с мечом в руке, на левом плече защитная пластина отсутствовала – оно было просто обернуто железной полосой. Эти отличительные знаки выдавали в нем ликтора Собственного Легиона Рамнея, но они были не единственными, которые указывали на его исключительные возможности. Чудовищный рост и меч, висящий на правом боку (говорящий о том, что хозяин – левша), закрепляли его выдающееся положение.

Это был Вигтр Быстрый.

Он не был так же знаменит, как Уворен Могучий, Прайс Рубенсон, Леон Калдисон или любой другой герой Священной Гвардии, но многие считали Вигтра лучшим.

Говорили, что в тренировочном зале никто не мог победить этого леворукого гиганта на протяжении десятилетий. Никто не мог сравниться с ним по скорости, пределам досягаемости меча или точности ударов.

Рассказывали еще, что Вигтр страстно мечтал стать воином Священной Гвардии. И находился здесь в это утро он по той же причине. Он был величайшим воином страны, но не мог считаться таковым, пока не носил Всемогущее Око на своем правом плече. Роупер взглянул на него мельком, но Вигтр не обратил на это внимания. Его взгляд был прикован к стоящим на коленях гвардейцам.

– Вигтр Быстрый, – произнес голос рядом с Роупером.

Черный Лорд обернулся и увидел подошедшего Текоа.

– И насколько он быстр? – спросил Роупер.

Текоа положил руку ему на плечо и повел к костру, где уже собрались прочие легаты.

– Не настолько, как Прайс, – ответил Текоа. – Но он кажется быстрее из-за того, что экономит движения. И владеет мечом безупречно. Прайса бы проткнул без труда.

– Почему тогда он не гвардеец?

– Он не очень хороший человек. Почти каждый ему что-нибудь должен, и он знает многие тайны. Поэтому никто не хочет, чтобы он получил еще больше влияния, чем у него уже есть. Вигтр может подвести под суд эфоров почти любого в стране и иногда этим пользуется. Он имеет непосредственное отношение ко многим мрачным событиям последних нескольких десятилетий. Учитывая те стрессы, которые регулярно испытывают гвардейцы, Вигтр – последний человек, которого им хотелось бы иметь за спиной.

Роупер хотел узнать больше, но, когда сел, потребовалось уделить внимание и другим легатам. Роупер стал завтракать вареной овсянкой и одновременно выслушивать доклады. Прошло уже четыре дня после победы над сатрианцами, и все это время Роупер стремился как можно дальше отвести армию от сатрианской орды. Несмотря на то что самые напряженные бои пришлись на долю кавалерии, все воины без исключения проделали тяжелый марш – продолжавшийся как до, так и после атаки. Многим анакимам все еще требовалось восстановление после полученных ран, в то время как большинство сатрианцев даже не приняли участия в последней стычке. Роупер хотел, чтобы его солдаты оказались на пике своих возможностей к тому моменту, когда обе стороны сойдутся вновь. А до тех пор урезанный рацион будет подтачивать силы сатрианцев и делать их более восприимчивыми к болезням.

Но существовала еще одна причина для того, чтобы отойти от них подальше. Для того чтобы свести на нет превосходство противника в живой силе, рассуждал Роупер, надо найти выгодную позицию – с надежно прикрытыми флангами. Он понимал, что после потери припасов лорд Нортвикский, скорее всего, отступит к морю – то есть туда, где сможет найти продовольствие. Будучи привязанным к воде, он станет уязвимым, поэтому Роупер попросил Текоа найти поле боя именно на побережье.

Если подходящее место будет найдено, если сатрианцы согласятся принять его вызов, то можно будет надеяться на победу… и заглянуть немного дальше – к вопросу о том, как вернуть Хиндранн. Роупер не понимал, как сделать это так, чтобы Уворен не истребил его солдат. Внешняя стена Хиндранна изобиловала пушками и была увенчана всевозможными противоосадными орудиями. Сама стена, в сто пятьдесят футов[23] высотой и пятьдесят футов[24] шириной у основания, была сложена из твердого гранита. Охраняли ее тридцать тысяч воинов, не уступавших по свирепости и профессионализму тем солдатам, которые находились под командованием Роупера. Дай волю их ярости – и они разметут в пыль его сорокатысячное войско.

Когда Роупер поделился своими опасениями с Греем, тот не проявил к ним ни малейшего сочувствия.

– Перестаньте беспокоиться о Хиндранне, милорд, – сурово ответил Грей. – Если вы будете думать о чем-то еще, кроме следующей битвы, то это погубит и вас, и меня, и Черную Страну в целом. Вы нанесли сатрианской армии тяжелый урон. Они будут истощены и, возможно, даже больны, но никогда не недооценивайте опасность, исходящую от раненого зверя. Им больше нечего терять. И они по-прежнему превосходят нас численно. Они не станут драться вполсилы и обязательно попытаются сокрушить легионы. Вы должны быть готовы к этому, или мы потеряем все, чего уже добились. Забудьте о проклятом Хиндранне!

– Не могу, Грей. Я знаю, что не должен думать о нем, и я пытаюсь не думать… но не могу забыть про крепость и о том, кто ее держит.

– Вы думаете не о Хиндранне… – ответил Грей, – на самом деле…

Выражение его лица слегка смягчилось.

– Я пытался предупредить вас… Именно поэтому вы должны покончить с ненавистью – потому что в конце концов она вас погубит. Ваша голова занята Увореном, а не крепостью. Для чего вы решили стать Черным Лордом?

– Чтобы служить, – машинально ответил Роупер. Грей ждал. – Возможно, еще для того, чтобы не погибнуть. К тому же я считаю это своим предназначением. – Грей ждал. – Может, потому, что мне хочется победить Уворена…

– Если вы не будете точно понимать свои мотивы, то не заметите и ошибок. Мне совершенно ясно – вы ненавидите Уворена. Я отношусь к этому с большой долей симпатии, поскольку он представляет угрозу для страны, – признался Грей. – И я понимаю, что контролировать чувство ненависти сложнее всего. Ненависть придает сил, но в этом же заключается и ее огромная уязвимость, поскольку вы утрачиваете созидательную цель. Неважно, насколько успешно вы унизите или даже убьете Уворена, но ваша ненависть к нему так и не исчезнет. Можно игнорировать страх, и, как только к нему привыкаешь, он пропадает. Горе исцеляет время. Чувство ликования рассеивается, как ни пытайся его удержать. И только ненависть никогда не угасает. Она подобна отвращению – той безотчетной реакции, которую вы испытываете ко всему, что достойно презрения. Вы не сможете простить, пока не изменитесь. А вы должны изменить себя, как и свое отношение к тем вещам, которые заставляют вас его ненавидеть. Забудьте про Хиндранн, милорд. Пусть все идет своим чередом.

«Так говорит человек, который готовится к смерти», – подумал про себя Роупер, но вслух ничего не сказал.

Грей в общем-то прав – его одержимость крепостью держится только на ненависти к Уворену… Но он не мог заставить себя забыть про Хиндранн. После заката, когда солдаты затихали, Роупер задумчиво смотрел в небо и размышлял о башнях, стенах и осадных орудиях. Эти мысли точили его, как язва, постепенно набухая и костенея по мере того, как он давал им волю. От них невозможно было избавиться. Хиндранн, возведенный как передовой бастион параноидальной расы, был способен противостоять сколь угодно сильному врагу. И каким-то образом Роупер должен будет его взять. Его нерушимый дом повернулся против него, и не думать об этом было невозможно.

Из задумчивости Роупера вывел Текоа.

– Мои люди нашли поле боя, милорд.

– Рассказывай, – потребовал Роупер, соскоблив с костяной ложки зубами липкий комок овсянки.

– Тридцать лиг[25] отсюда. Место называется Гитру. Чтобы добраться до него, мы должны будем перейти через Харстатур, к которому сходятся несколько дорог. Поэты любят упоминать это место. Они утверждают, что там произошла какая-то туманная древняя битва.

– А что за древняя битва? – спросил Прайс.

– Харстатурская битва, – ответил Текоа ровным голосом.

– Огромное спасибо, теперь стало гораздо понятней.

– Проклятье, я не поэт, поэтому больше ничего не знаю! – воздел руки Текоа.

Он оглядел собрание, пытаясь высмотреть хоть кого-нибудь, кто мог бы пролить свет на эту самую Харстатурскую битву.

– О, погодите-ка! – воскликнул Скаллагрим. – Харстатур – это ведь последняя и важнейшая битва Эпохи Искоренения, когда анакимы нанесли решительное поражение сатрианцам и основали Черную Страну. Харстатур назвают «Алтарем Альбиона».

– Ты знаешь эту поэму? – спросил Грей, который закончил наконец молиться и присоединился к остальным. – Я был бы не прочь послушать.

– Очень хорошо знаю, – ответил Скаллагрим, – и с удовольствием спою.

– Пожалуй, позже, – быстро вмешался Роупер. – Так что там насчет места за Харстатуром?

– Гитру. Проход между горами и морем. Разведчики докладывают, что он около двух лиг[26] шириной и с восточной стороны обрывается в море. С запада его ограничивает крутая скала. В целом – идеальное место, чтобы нейтрализовать вражеский перевес. Скиритаи изобразили карту.

Текоа привстал с пня, на котором сидел, поднял две изломанные палочки и положил на землю параллельно друг другу. Роупер наклонился, чтобы рассмотреть повнимательнее. Сатрианцам они бы ничего не сказали, но анакимы видели в этих резных палочках контуры описываемого прохода. Каждая палочка изображала границу, V-образные надрезы означали реки, впадающие в море. Сучки, утолщения и изломы символизировали подъемы местности, опасные обрывы, а также, к удивлению Роупера, большой участок, находящийся под риском затопления морской водой. Эту карту нельзя было считать точным воспроизведением местности, каким его видит парящая ворона. Некоторые размеры и расстояния были намеренно преувеличены или приуменьшены Скиритаями, чтобы подчеркнуть те участки поля, которые будут иметь бо́льшее значение в предстоящей битве.

Роупер сел ровно и, нахмурившись, доел содержимое деревянной миски до конца.

– Гитру, – произнес он медленно. – А вот это что?

И он указал на выпуклость, означающую точку, через которую море может затопить проход.

– Они встретили местных, скрывавшихся в горах, – ответил Текоа, – и те рассказали, что во время весеннего половодья море затапливает этот участок прохода. То же самое происходит при полной луне. Но, думаю, беспокоиться следует о другом: заманить сатрианцев на Гитру будет непросто.

– Я так не думаю, – возразил Роупер. – Это мы можем позволить себе ждать, но не они. Каждый день бездействия ослабляет их. Мы займем позицию и пригласим их на бой.

Он понимал, что речь идет о последней битве, поэтому без возражений, скорее всего, обойтись не удастся.

После короткой паузы раздался голос Скаллагрима:

– Пройти через Харстатур – само по себе судьбоносное предзнаменование.

Раздался ропот одобрения.

– Может выйти красивая битва, – заговорил вдруг Грей, внимательно глядя на карту. Роупер удивленно моргнул. – Две мощные армии сойдутся на столь маленьком клочке суши. Бой будет напряженным. Все решат хладнокровие и выносливость. – Он поднял глаза на Роупера. – Мне нравится, милорд. – Затем, более тихо: – Это будет настоящее испытание…

– Ну, так давайте уже решать, – нетерпеливо вмешался Прайс. – Наш провиант тоже на исходе.

– А я до сих пор голоден, – пожаловался Скаллагрим.

– Я снаряжу герольда, – буркнул Текоа.

– Гитру… – вновь повторил Роупер, – Значит, предстоит долгий марш.

Он резко поднялся.

– Пэры, готовьте солдат. Выходим через час.

– Очень амбициозно… – задумчиво прокомментировал один из легатов.

– Но мы дойдем туда – чего бы это нам ни стоило, – ответил Роупер и отошел от костра.

Новость о том, что они идут на Гитру, пронеслась по легионам как раскат грома. Солдаты воодушевились. Прайс решил лично проследить за тем, чтобы все были готовы к выходу через час. Будучи ликтором Священной Гвардии, он обладал значительными полномочиями и не стеснялся их использовать. Он расхаживал по лагерю и орал на солдат в полный голос, заставляя их суматошно собираться.

– Лорд приказал идти на Гитру! Живо на ноги, священные ублюдки! Не терять ни секунды! Тушим костры, пакуем барахло и пищу! Берите шлемы, надевайте доспехи – мы идем на битву!

Лишь один гвардеец не стронулся с места. Это был Госта. Он как ни в чем не бывало сидел у костра и нагло смотрел на Прайса, помешивая ложкой в бурлящем котле с овсом. Прайсу хватило одного взгляда на выражение его лица. Он тут же подскочил и пнул с размаху по котлу, подняв его высоко в воздух. Бить ногой по тяжелому железному котлу, должно быть, было больно, но Прайс и бровью не повел. Более того, следующими пинком он разметал костер, перед которым сидел крепко сжавший зубы в бессильной злобе Госта.

– Так, Госта, с тобой я еще не закончил, – хладнокровно предупредил Прайс и зашагал дальше.

– Вы – Священная Гвардия! – громко раздавался его голос. – Вы – бьющееся сердце этой армии! Вы – наши ангелы возмездия, слуги Рамнея! Вы – сталь, дуб и гранит! Вы – наши когти! Вы поклялись жизнью служить стране! Марш на Гитру!

Пройти им предстояло через перекресток в горах, носивший название Харстатур, и, пока армия снималась с лагеря, многие барды пели о великой битве, случившейся там почти пятнадцать тысяч лет назад. Под аккомпанемент их пения навьючивались и седлались лошади. Колья и столбы, используемые при фортификации, складывались в вещевой обоз. Костры тушились. Завтрак быстро доедался, котлы и посуда укладывались без мытья. Доспехи надевались. Шлемы привязывались к походным мешкам за подбородочные ремни. Лошади, пони и быки отвязывались. Прайс ходил среди воинов, заражая их своей энергией, и те начинали собираться быстрее.

– Готовьтесь, если способны, к багровому, истекающему кровью полю боя! Марш в тридцать лиг станет вашим отдыхом! Подъем на Харстатур будет вашим сном! Проснетесь только в битве у моря! Вы – немногие избранные! После этой битвы вы будете смеяться, услышав слово гнев, и пожимать плечами, если вам станут говорить про террор! Когда ваши сверстники будут жаловаться на усталость, вы ответите им, что были на Гитру! Вы познаете истинную ярость! Вы пересмотрите свой взгляд на насилие! Слово стойкость отражает лишь бледную тень того, что вам понадобится у моря! Собирайте в кулак всю свою волю, ублюдки!

Гитру. Проход у моря. Легионы собрались в течение часа, и Роупер, в этот раз верхом на Зефире, а не пешком, повел колонну на северо-восток – к полю будущей битвы, на встречу с сатрианской армией. Текоа и Грей ехали рядом, внимательно изучая пейзаж, Прайс и Хелмиц маршировали сзади. Скиритаи рассеялись по округе, разведывая холмы, окружавшие колонну. Развязка была близка, и легионы, взвинченные маниакальной энергией Прайса, жаждали сражения. Неважно, что сатрианцы по-прежнему имели кратный численный перевес; неважно, что легионы еще не столкнулись с элитной сатрианской пехотой и тяжеловооруженными рыцарями – они готовы были принять любой вызов. Боевой дух был как никогда высок, и они верили в свою победу.

– Ненавижу лошадей! – ворчал Текоа, раздраженно дергая за поводья. – Тупоголовые эгоистичные твари! И слишком чувствительные. При этом ни красоты, ни ласки. Их бестолковость мне не кажется поэтичной. К тому же они совершенно бесполезны без подков, а когда подковываешь – ухитряются производить много шума. Абсолютно бездарные животные. Но думаю, мне удалось сделать подходящий подарок на вашу свадьбу, лорд, – нелогично выпалил Текоа, мельком взглянув на Зефира, идущего рысью рядом.

Роупер с трудом сдержал улыбку:

– А какие животные тебе нравятся, Текоа?

– Гончие псы. Верные, любящие, послушные и очень полезные. К тому же, собаки не нуждаются в обуви.

– Полагаю, что нет, – ответил Роупер. – Но я рад, что у меня есть Зефир. Он отчаянный воин, не хуже большинства гвардейцев.

Роупер похлопал животное по широкой шее.

– А ведь я уже не знал, что делать с этим чудищем, – признался Текоа. – Сам я на нем ездить не собирался, но проклятье! Я бы ни за что не позволил, чтобы у кого-нибудь вроде Прайса оказался конь больше, чем у меня. – Они помолчали какое-то время. – Наверное, тебе хочется, чтобы этот поход длился как можно дольше, Роупер? Из-за той гадюки, что ждет тебя дома…

– Ты про Уворена?

– Про Кетуру, – ответил Текоа. – Ты будешь рад даже такому покладистому человеку, как Уворен, после того как рискнешь пожить с моей дочерью.

– Ох! – воскликнул Роупер, улыбаясь. – Это сложное испытание, но я жду его с нетерпением.

– Держите свое нетерпение при себе, молодой человек, – проворчал Текоа.

Грей расхохотался, Прайс коротко фыркнул.

– Она вполне уже могла найти себе кого-нибудь другого, – заметил Прайс. – Моя кузина никогда не жаловалась на недостаток ухажеров.

– …Увивающихся вокруг нее, как собачонки! – отрезал Текоа, внезапно нахмурившись. – Толпа дураков…

– Не волнуйтесь, милорд, – сказал Грей. – Меня давно восхищало умение Кетуры манипулировать дураками.

– Ты так это сказал, что я уже начинаю беспокоиться за Роупера.

Теперь рассмеялся даже Хелмиц, а Грей широко ухмыльнулся.

Роупер сухо заметил, что у Текоа сегодня прекрасное настроение.

– Именно так, – ответил Текоа. – Мы идем навстречу отличной битве, после которой возвратимся в Хиндранн. А ведь это единственное уютное место к северу от Абуса.

– Ты был на юге?

– Бывали времена, когда мы ходили туда регулярно, – сказал Текоа, поморщив лоб. – Твой дед, Роккви, считал, что террор – это лучшая оборонительная стратегия. Поэтому мы постоянно прореживали сатрианцев, безнаказанно опустошая их земли. Тогда сатрианцы были почти бессильны. У них не было постоянной армии – только города, обнесенные стенами. Мы шли на юг, и они тут же прятались в них, как устрицы в раковины.

– И вы доходили даже до Ланденкистера?

Широко раскинувшийся Ланденкистер являлся столицей Сатдола.

– Мы его взяли, – ответил Текоа. – Но Роккви посчитал этот город слишком грязным, заразным и полным разврата. Кроме того, он не имел ни малейшего желания властвовать над сатрианцами. Поэтому мы вернули им город обратно, в обмен на огромное количество железа.

– Тебе он понравился?

– Ланденкистер? Местами интересный, – ответил Текоа, пожав плечами. – Но Роккви был прав: от него было бы больше проблем, чем выгоды.

– Я никогда не видел своего деда, – сказал Роупер.

– Твое счастье, – ответил Текоа мрачно.

– Роккви был великолепным правителем, милорд, – пояснил Грей, – но почти таким же сварливым, как сам Текоа.

Текоа одарил Грея высокомерным взглядом.

Роупер хотел знать больше, поэтому в тесном кругу Грей и Текоа часто рассказывали ему истории о войнах, которые они застали. Поскольку им вместе довелось поучаствовать во многих битвах, они испытывали странную привязанность друг к другу. Многим нравился Грей, но, что удивительно, Грей проявлял те же чувства к Текоа. Их нельзя было назвать взаимными друзьями, но в походе они оба составили хорошую компанию.

Роупер попросил рассказать об осаде Ланденкистера, в надежде выудить из рассказа те крупицы информации, которые помогут ему отвоевать Хиндранн. После заданного вопроса последовала долгая пауза, и Роупер осознал, что оба – и Грей, и Текоа – прекрасно поняли, для чего ему это нужно.

Грей заговорил первым.

– Речь идет о штурме, милорд, а это всегда жертвы. Вы не сможете атаковать хорошо укрепленную крепость, не потеряв много… очень много человеческих жизней. Такие дела.

– Хуже штурма ничего нет, – поддержал его Текоа. – И нет в нем никакой славы. Только трупы. Тысячи и тысячи трупов. И огонь. И ужас, с которым не сравнится ничто. – Они немного помолчали. – Ланденкистер для нас завоевал Грей.

Грей глухо рассмеялся:

– Так говорят…

– Ну так и есть, – сказал Текоа. – Роккви сосредоточил наши силы на слишком узком участке, а сатрианцы дрались яростно. Они отражали наши атаки одну за другой, и ров перед стеной постепенно заполнялся телами. Уворена контузило отскочившим снарядом, выпущенным из катапульты. Еще повезло, что снаряд не оторвал ему голову. Командование принял Грей. Он взял пару лестниц и повел оставшихся гвардейцев к другой стене. Там забрался с ними на зубчатый парапет и какое-то время отвлекал обороняющихся на себя, что в конечном счете позволило нам закрепиться. Ловкий маневр.

– Мне просто не хотелось умирать во рву под стеной, – ответил Грей. – Уворен, кстати, был хорош. Он вовремя прорвался наверх лестницы и расчистил пространство для Гвардии, которым мы и воспользовались.

– Да, он был хорош – так все говорят, – согласился Текоа. – Тогда он получил награду за отвагу. Но, вне зависимости от той чепухи, которую понарассказывал Грей о своем страхе, Роупер, – продолжил он сурово, – нет воина его храбрее. Люди считают Уворена бесстрашным. Так же говорят про Прайса, моего племянника. Но они львы. Льву легко сражаться с тем, что он видит перед собой. Но Грей еще и думает. Он смотрит, анализирует и делает то, что надо сделать. Его ум как будто создан для войны.

– А как бы ты взял Хиндранн? – спросил Роупер у Грея.

– Я бы сказал, что пока рано об этом думать, лорд. Вот покончим с сатрианцами, тогда и позаботимся об Уворене.

Они немного поговорили о других кампаниях Роккви, и Грей, смягчившись, рассказал Роуперу о трех других осадах, закончившихся успешным штурмом. Текоа предоставил возможность говорить в основном Грею, но то и дело вмешивался, высказывая свою точку зрения.

– Мне однажды сказали, – вспомнил Роупер, – что величайшие воины могут сражаться на любой арене. Это правда?

– Несомненно, – ответил Грей. – Величайший дар воина – терпение и мужество. Тех, кто уже рождается бойцами, очень, очень мало. И даже они станут не более чем посредственностями, если не будут работать над собой. Если не бежишь от тяжелой работы, если у тебя хватает твердости характера, чтобы вновь и вновь подниматься после падений, то ты сможешь уверенно сражаться на любом поле боя.

– Уворен один из таких?

– Да, – ответил Грей. – Он без ума от своей репутации, но не стоит его недооценивать. Все это далось ему очень тяжелым трудом. Когда он выбрал в качестве оружия Костолом, это выглядело как шутка. Все думали, что он поступил так для поднятия авторитета, не более того. Использовать иное оружие, чем меч – это редкая привилегия, и он ею воспользовался, чтобы подчеркнуть свой статус. Уворен едва справлялся с весом Костолома, и когда дрался – выглядело это неуклюже и по-детски. Но он тренировался каждый день – упорно и подолгу. Гораздо дольше и упорней, чем те, кто бьется мечами. А потом мы увидели его в бою при Ойфервике, расшвыривающего налево и направо рыцарей, чтобы расчистить себе путь к королю Оффа. Эти закованные в броню воины стали вдруг абсолютно беспомощны и уязвимы. Так что да – он тот, кто может сражаться где угодно.

– Проклятье! – выругался Роупер.

– Вот именно, – согласился с ним Грей. – Подумайте лучше о другом, милорд: величайшие воины способны сражаться на любой арене, но, возможно, величайшие правители могут побеждать и без сражений?

Они продолжали двигаться вперед. В первый день легионы преодолели одиннадцать лиг,[27] четыре из которых были пройдены по бездорожью. Они пролезали через поваленные деревья и преодолевали разлившиеся ручьи, и в конце концов вышли на обычную анакимскую дорогу, которая петляла через лес, огибая препятствия и сливаясь с местностью.

Вечером, поедая из миски разваренную вяленую баранину, Роупер размышлял о том, что хотя легионеры и устали, у них явно прибавилось воодушевления. Частично это объяснялось уже одной одержанной победой над сатрианцами, но здесь присутствовало и кое-что новое: Роупер начинал понимать, что солдаты под его командованием становятся радостнее, когда у них появляется цель. Теперь они знали точно, куда идут и зачем, поэтому выполняли приказы с большей готовностью. Теперь не было никакой разобщенности между их обязанностями и конечной целью похода. Теперь каждое их действие вносило свой вклад в будущий разгром сатрианцев.

* * *

На следующий день Роупер стал усиленно торопить легионы. Он слез с Зефира, взвалил на плечи свой вещевой мешок и быстро пошел вперед. Промаршировав вдоль колонны, Роупер вскоре поравнялся с легионом Пэндиен. В начале года, выдернутый из берьясти – учебного заведения для мальчиков, вышедших из возраста хасколи, – он прошел среди Пэндиенов ускоренное обучение тому, что необходимо было знать будущему правителю. Теперь, когда он проходил мимо, некоторые радостно кричали, и Роупер оборачивался, чтобы поприветствовать и обменяться с ними парой слов. Здесь у него было множество знакомых. Это был единственный легион, который испытывал к нему хоть какую-то симпатию, когда он только-только приступил к командованию. Теперь он встретил здесь полдюжины старых друзей, приветствовавших его криками:

– Лорд!

– Юный Лорд!

Роупер скупо, но искренне улыбался, шагая с ними в ногу.

– Вы снова идете твердой походкой, лорд, – заметил низкорослый легионер с широкой улыбкой.

– Не будем об этом, – ответил Роупер.

В последний раз он общался с ними, сидя за общим столом на празднике в честь Авадона. Это был первый пир Роупера в качестве воина.

– А я бы повспоминал, лорд, – сказал другой легионер, с приплюснутым искривленным носом.

Низкорослый воин сжалился и сменил тему:

– Ну и каково это – отдавать приказы, лорд?

– Дело есть дело, – ответил Роупер уклончиво. Они могли быть его друзьями, но он не хотел разрушать излишней откровенностью тот образ, который пытался создать. – Хотя я бы не отказался изобразить Всемогущий Глаз на своем гербе. Это что-то да значит.

Низкорослый хмыкнул:

– А что бы мы изобразили на гербе молодого лорда, будь на то наша воля?

Это была любимая походная игра легионеров.

– Может быть, сову? – предложил один из солдат.

– Он не такой разумный, как сова, – заметил легионер с приплюснутым носом. – Лучше землеройку. В честь безумного наскока на сатрианский лагерь.

Солдаты отреагировали на шутку дружным смехом.

Роупер кисло взглянул на говорившего:

– Неумно заявлять такое человеку, который реально может изменить твой герб, Отар, – сказал он. – Тебе очень подойдет чертополох.

Марш продолжался. Перед Пэндиенами шагал Собственный Легион Рамнея, и Роупер ускорил шаг, желая взглянуть на элиту Черной Страны. Он заметил, что даже во время марша они старались отличаться от обычных легионеров. Солдаты шли ровнее, говорили больше и держались с тем особым самодовольством, которое приобретали сразу же, как только становились частью этого почитаемого легиона. Все знали, что, вступив в Легион Рамнея, человек немедленно и навсегда прощался со старыми друзьями, поскольку разговаривать с ними ему становилось невыносимо.

Рассматривая их, Роупер нахмурился. Один из легионеров, чрезвычайно высокого роста, шел налегке, в то время как бредущий рядом с ним солдат нес сразу два вещевых мешка – повесив один за спину, а другой на грудь. Высокий легионер не производил впечатления уставшего человека, напротив – он жизнерадостно хохотал, общаясь с кем-то, кто шел рядом. Судя по всему, он просто взвалил свой мешок на соседа, который понес его без всякого ропота, но и без радости, судя по мрачному выражению лица. Сократив дистанцию, Роупер увидел, что легионер без мешка – это Вигтр Быстрый, тот самый ликтор огромного роста, который наблюдал за молитвой Священной Гвардии. Проходя мимо, Роупер задумчиво смотрел на него, гадая, кроется ли за этой сценой нечто большее, чем очевидная склонность к безделью.

Когда он вернулся к Пэндиенам, было уже не до разговоров. У солдат не осталось сил ни на что, кроме дороги.

Легионы шагали до тех пор, пока солнце не проделало весь дневной путь и не скрылось за горизонтом. В свете догорающего дня солдаты старались как можно скорее разбить лагерь, чтобы успеть до наступления темноты. В течение дня Роупер насчитал тридцать пять дорожных столбиков, обозначавших мили, что соответствовало примерно двенадцати лигам.[28] До Харстатура оставалось семь.

К вечеру даже у Хелмица дрожали руки от усталости, в результате чего разведение огня заняло целых десять минут. Слишком самолюбивый для того, чтобы заимствовать горящую головню из чьего-нибудь костра, Хелмиц упорно высекал искру, пока наконец не поджег кусок горелого льняного полотна, который использовал в качестве трута. Затем терпеливо подождал, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и сунул тлеющую ткань в связку драного лыка. Костер наконец-то запылал. Спустя некоторое время луну затянуло тучами, и тьма вокруг стала практически непроглядной.

Они собрались у колеблющегося света костра и снова стали варить вяленую баранину. Текоа сидел с безнадежно задумчивым видом и почти не отвечал на вопросы. Даже Прайс сегодня был молчаливее, чем обычно, явно утомившись после трудного дня. И только Грей, к счастью, продолжал говорить. Не встречая ни малейшего возражения, он безраздельно господствовал над усталой аудиторией.

– Я вам рассказывал о том, как исполнял обязанности могильщика? – спросил он, оглядев сидящих у костра. – Остановите меня, если вдруг уже слышали. Это случилось после Престабера. Я забыл привязать нескольких пони с вечера, в результате чего ухитрился заработать порку и наряд на похоронные работы. Мы занимались этим весь день: тела все привозили и привозили, и мы копали для них могилы. Тогда шел небольшой дождь, поэтому работа шла медленно. В какой-то момент один из наших товарищей ушел за водой, и мы – те, кто остались, – решили над ним подшутить. Я должен был измазаться грязью, немного подпортить свои доспехи и лечь между трупами, притворившись мертвым. Вернувшись, он попытался бы меня поднять и переложить в могилу, и тогда бы я неожиданно его схватил. – Некоторые из легионеров заухмылялись. – Тогда мне это показалось отличной идеей. Я был молод и готов на любую авантюру. В общем, лег я в грязь рядом с одним из мертвых и стал ждать прихода товарища. Лежать пришлось недолго – один из трупов вдруг взял меня за руку и спросил: «Сыровато сегодня, не правда ли?»

Собравшиеся у костра расхохотались.

– Один из трупов оказался живым? – спросил один из гвардейцев.

– Это был как раз тот человек, которого я ждал, – пояснил Грей. – Он успел переодеться, пока я занимался рытьем могилы. Оказывается, они решили подшутить надо мной, а не над ним. Как я тогда орал – не передать…

* * *

На следующий день Роупер снова вел колонну, стараясь не подавать виду, что испытывает боль в одеревеневших ногах. Страдания усилились, когда дорога стала подниматься в гору. Они приближались к древнему перекрестку Харстатур, где планировали разбить лагерь на ночь, перед тем как отправиться на бой на Гитру. Роупер отправил Хелмица и одного из конных разведчиков в качестве герольдов, задача которых состояла в том, чтобы пригласить сатрианцев на битву. Возвратиться эти двое должны будут уже на вершину Харстатура.

По мере того как они поднимались, окружающие дорогу деревья редели и становились все более чахлыми, пока не пропали вовсе. За два часа до заката солнца дорога наконец выровнялась, и они очутились на вершине могучего каменного массива. По форме Харстатур представлял собой огромный неправильный четырехугольник, противоположная сторона которого была значительно шире, чем та, с которой они зашли. От каждого из углов спускались вниз дороги. Длинные стороны плато очерчивались резкими обрывами, образуя довольно крутые склоны. Особенности местности позволяли обеспечить достаточную защиту для флангов любой армии, которая сможет первой занять это место. Второе его название – «Алтарь Альбиона» – было широко известно, поскольку оно и в самом деле походило на гигантский жертвенный стол. Невозможно было определить, на какую высоту они взобрались, но подъем занял несколько часов, и воздух здесь был ощутимо холоднее, чем в защищенных от ветра долинах. Несложно было себе представить: что бы здесь ни происходило, оно будет видно с небес как на ладони. Харстатур производил необыкновенно сильное впечатление. Поражал своей мощью. Озираясь вокруг, Роупер умолк на минуту, представив себе ту древнюю битву, которая кипела когда-то на этом самом месте.

Повеселевшие легионеры стали возводить лагерь. Хелмиц и его спутник нашли их сразу после того, как солнце закатилось за край плато. Было заметно, что скакали они сюда во весь опор, и Роупер отвел их прямо к своему костру. До того, как начать задавать вопросы, он налил им по миске похлебки.

– Сатрианцы идут, – первым делом выпалил Хелмиц.

– Ты разговаривал с лордом Нортвикским?

– Да, милорд. И с ним, и с Белламусом. – Хелмиц описал, как они въехали в лагерь сатрианцев под белым флагом. – Они так и остолбенели, лорд! – воскликнул он с восторгом. – Остолбенели! Их воины пытались выглядеть суровыми, но шарахались назад от одного моего взгляда.

То, что их напугал Хелмиц, Роупера не удивило. В гвардейце было больше семи футов[29] роста, лицо его было сплошь покрыто страшными шрамами. Собственно, чтобы добиться этого эффекта, Роупер его и послал.

Переговоры существуют не для того, чтобы договариваться. Они нужны для устрашения.

– Затем нас отвели в большую темную палатку, застеленную шкурами и уставленную столами с креслами. Там был Белламус. Он немедленно послал слуг за лордом Нортвикским и предложил нам вина.

– Вино и прислуга? – изумился Роупер. – Да если б я так ходил на войну, то мне не захотелось бы с нее возвращаться…

Хелмиц осклабился, и Роупер с трудом удержался, чтобы не отвести взгляда от его жуткой улыбки.

– Ну и как, вкусное было вино?

С торжествующим видом Хелмиц отстегнул мех для воды от своего ремня и подал его Роуперу. Черный Лорд рассмеялся и отпил со скептическим видом. Ему редко доводилось пить виноградное вино, поэтому он практически сразу ощутил легкое опьянение.

– Такое гостеприимство вы и сами не смогли бы отвергнуть, лорд, – убежденно сказал Хелмиц.

Роупер, Хелмиц и разведчик распили вино на троих в мягком вечернем сумраке. Над их головами стали зажигаться холодные звезды.

– А потом зашел лорд Нортвикский, – продолжал рассказывать Хелмиц, – и я сказал, что мы ждем их на Гитру, где раз и навсегда закончим эту войну. Белламус принялся шутить и интересоваться, не сбежим ли мы от них и в этот раз.

– Ты сказал им, что мы готовы сразиться?

– Сказал, лорд. После чего лорд Нортвикский пообещал нас уничтожить. После этого Белламус захотел показать нам еще кое-что, пока мы не уехали, и проводил на вершину небольшого холма. Он был болтлив и очень дружелюбен.

Проявил ли Хелмиц ответное дружелюбие?

– Нет.

И что там было, на вершине холма?

– Что-то вроде наблюдательного пункта. Он хотел, чтобы мы увидели всю их армию, вставшую лагерем. Их там очень-очень много. Потом указал на огромный палаточный городок – больше, чем весь наш лагерь целиком – и сказал, что там расположились одни только рыцари. У него их тридцать семь тысяч, и лошадей так много, что пришлось отвести их за холмы. Он сказал, что подкрепление пришло морем.

Невероятно. Роупер готов был рискнуть даже Хиндранном, но он никак не ожидал, что сатрианцы успеют послать весть на юг и получить подкрепление за столь малое время. То, что у них теперь есть тридцать семь тысяч рыцарей, не укладывалось в голове.

– Он хочет, чтобы ты распространил эту чушь среди легионов, – сказал вслух Роупер. – Следовательно, что ты не должен делать ни в коем случае?

– Распространять эту чушь среди легионов? – благодушно предположил Хелмиц.

– Молодец. Значит, они идут?

– Именно так, лорд.

Новость быстро разлетелась по лагерю: завтра они сразятся, как и обещал Прайс, – в узком проходе у моря. И они будут драться там, пока их легкие не отсыреют…

Глава 11

Битва у костра

Ночь на Харстатуре наставать не спешила. Не успело солнце закатиться, как вдруг показалось, что оно готово взойти снова: небо на востоке окрасилось зловещим мерцающим свечением – словно за горизонтом уже брезжил рассвет. Легионеры с тревогой поглядывали в ту сторону – ведь накануне сражения они всей душой желали отдохнуть в успокоительной темноте. До того, как солдаты сойдутся в сокрушительной битве у моря, до того, как их оружие и доспехи станут разбиваться от страшных ударов, хотелось насладиться несколькими часами умиротворяющей тишины.

Но свечение не походило на обычный рассвет. Это был далекий отблеск сатрианских костров – тысяч и тысяч костров. Целая галактика огней, разбросанных по огромной территории. Огни подсказали Роуперу идею. Он дал команду соорудить огромные костры – гораздо больше тех, которые обычно разводятся для приготовления пищи, и с удовлетворением убедился, что свет, который сатрианцы увидят со стороны плато, заполыхает как надо.

В эту ночь они отдыхали на открытом воздухе – по-настоящему близко к небесам. Весь купол неба был усеян мерцающими звездами. Время от времени то одна, то другая падала, перечеркивая яркой линией небосвод. Лагерь затих. Легионеры подтаскивали свое снаряжение к кострам и внимательно его осматривали, полируя и смазывая пластины доспехов маслом. На дыры, протертые в коже, ставились заплаты, мечи и топоры тщательно затачивались. Кто-то принялся разговаривать – несколько громче, чем обычно. Роупер обратил внимание, что вокруг его костра царила тишина. Грей ушел делать напутствие Священной Гвардии накануне предстоящей битвы и напомнить им об их долге. Анакимы по-прежнему уступали сатрианцам в численности в несколько раз, предстоящий бой обещал стать очень тяжелым, и мысли об этом не могли не тяготить легионеров.

– Скаллагрим, – позвал Роупер, нарушив тишину. – Ты так и не рассказал нам о Харстатурской битве.

Такие рассказы передавались в виде песнопений или поэм, заучиваемых наизусть. Песен таких существовало тысячи, даже десятки тысяч, и в них подробно описывалась вся история Черной Страны. Все они бережно хранились сестринской общиной, занимавшей Академию – пирамиду у Главной Цитадели. Песни составляли живую летопись страны анакимов и имели исключительное значение для общества, в котором отсутствовала письменность. Главная Хранительница Истории и ее Помощница присутствовали на каждом совете Черной Страны, приводя исторические прецеденты, если их об этом просили, и одновременно составляя рассказ о текущих событиях. Рассказ этот тут же запоминался ими в общих чертах. Для проведения углубленных исторических исследований или для воскрешения событий, произошедших более двенадцати тысяч лет назад, требовалось посещение кельи, в которой проживали три женщины-историка, специализировавшиеся на каком-то отдельном историческом периоде. Таких келий существовало несколько сотен. Любой, кто хотел повысить свой уровень, как барда, или расширить репертуар, мог договориться о встрече с Главной Хранительницей. После этого она провожала барда в соответствующую келью и давала возможность выучить столько поэм, сколько тот пожелает. Обычно барды пели свои песни в качестве развлечения на большие праздники, но сейчас, перед решающей битвой, с помощью них можно было хоть немного отвлечься.

Скаллагрим был старым воином, и дорога теперь не давалась ему так же легко, как в молодости. Правое плечо было до такой степени изранено в прежних битвах, что запросто выходило из сустава, если он вдруг резко поднимал руку. Натертые рубцы на бедрах и икрах ног заставляли его стонать, когда он вставал или садился. Порою он испытывал затруднения с дыханием, и тогда ему приходилось растирать себе грудь – это были последствия полученного когда-то удара боевым молотом. В настоящий момент Скаллагрим готовился к грядущему дню, обматывая кожаным ремнем слабое правое колено.

– Вы бы хотели послушать, милорд? – спросил он, закрепляя обмотку и осторожно пробуя согнуть ногу.

Роупер ответил, что хотел бы. Несколько мгновений Скаллагрим задумчиво смотрел на огонь, затем вдохнул полную грудь воздуха и начал петь. Песни часто исполнялись под аккомпанемент барабанов и горлового пения, но сегодня в качестве единственного украшения выступило само это место – вернее, то чувство значительности и ожидания чего-то великого, которое наполняло здешний воздух. Воины, занимавшиеся снаряжением, оставили свои дела, пододвинулись ближе и постарались полностью раствориться в повествовании.

История эта началась пятнадцать тысяч лет назад – с появлением первых сатрианцев. Небольшая их группа вышла из пустыни на востоке. Кто они такие и откуда прибыли – никто точно не знал. Кто-то говорил, что это предвестники будущей Катастрофы – той самой огромной змеи, которая грозила однажды опрокинуть мир. Другие полагали, что предыдущие тысячи лет холода отсекли и разорили какую-то общину анакимов, в результате чего те выродились в чахлых сатрианцев. Третьи же считали, что это не люди, а подземные гномы, вырвавшиеся на поверхность в результате некой собственной междоусобной войны. Как бы то ни было, но за первой группой последовала вторая – уже больше, затем третья, пока в конце концов сатрианцы не хлынули сплошным потоком, состоящим из мужчин, женщин и детей – из какого-то далекого, не известного анакимам источника. Они шли со своим языком, своими собственными инструментами, своими обычаями и историей. Это был полностью сформировавшийся народ, и встреча с анакимами потрясла их не меньше, чем анакимов потрясла встреча с ними.

Первые контакты двух рас не были враждебными – скорее, осторожными. Но, после того как они узнали друг друга получше, осторожность уступила место смятению. Сатрианцы отличались непоседливостью, были прожорливы и не имели корней. Для анакимских умов это было непостижимо. Смятение оказалось взаимным: сатрианцы были не в силах понять грубое анакимское искусство и его минималистский символизм. Пришельцев пугала невозделанная дикость, от которой анакимы приходили в восторг. Они пренебрежительно относились к инструментам, которыми пользовались эти гиганты, и в целом – едва находили с ними общий язык.

В те времена анакимы были огромны – не менее девяти футов[30] ростом – и их близкое соседство пугало мелких сатрианцев. Несмотря на то что даже такое различие можно было преодолеть, сатрианцы начали понимать – тот образ жизни, который они вели, был не единственно возможным для людей. Теперь, после того как раздельность проживания на Земле двух рас оказалась нарушена, придется менять весь ход развития их цивилизации, иначе сатрианцы рискуют просто исчезнуть.

По мере того как росла их популяция, они стали проявлять все больше враждебности. Множились небольшие стычки, сеявшие недоверие, и скоротечный период мирного сосуществования двух рас подошел к концу. Так началась Эпоха Искоренения. Со всей своей особой и странной ненасытностью, сатрианцы принялись выдавливать анакимов из Эребоса. Они захватывали анакимские земли и уничтожали дикие леса, насаждая везде свои собственные сатрианские порядки. Прибывающих сатрианцев становилось все больше, обрабатываемые ими земли – все более густонаселенными, а усиливающийся конфликт с анакимами дал толчок для их развития. Они переняли у анакимов луки, улучшив стрелы для более точной стрельбы, а анакимские кость-панцири подсказали идею доспехов из аспидного сланца и вываренной кожи. Они пробрались даже на север, и, казалось, прилив этой новой человеческой расы уже не сможет прервать ничто. Не склонные к отступлениям анакимы стали впадать в уныние.

Наконец наступил день, когда сатрианцы напали сразу со всех сторон. Разрозненные анакимские семьи оказались в тот момент максимально разобщены и были вынуждены искать себе убежища. Кто-то бежал до самой южной оконечности Иберии. Другие прошли по побережью и скрылись на северо-востоке – в стране вечного холода и тьмы. Впрочем, пострадали не одни только анакимы. Горные Люди, известные как «анхерийцы», были окружены и уничтожены почти полностью. Сохранилась лишь малая их часть, ныне населявшая холмы и долины на западе Альбиона. Хейфингары и риктолки – еще две расы, обитавшие когда-то в Эребосе – были вырезаны поголовно. Они больше никогда не будут ходить по этой земле.

Последние оставшиеся на западе Эребоса анакимы были прижаты к побережью и, несмотря на то что никогда в жизни не сталкивались с водой, переплыли через бушующее море и попытались осесть в Альбионе. Сатрианцы последовали за ними и сломили анакимскую оборону. Их больше не интересовало пространство для жизни – только полное истребление отличающихся от них рас.

Анакимы попали в отчаянное положение. Выбора у них больше не оставалось: следовало объединяться, или они будут полностью уничтожены. И тогда внимание анакимов привлек один человек, который пугал их достаточно для того, чтобы заслужить уважение. Это был Хлодович – могучий царь Йормунрекуров. Воин огромного роста, среди своих врагов он приобрел прозвище «Свиватель» – за привычку отрезать волосы тех, кого он убивал, и вплетать в свои, наращивая длинный призрачный хвост. Хвост этот он оборачивал вокруг талии двенадцать раз, формируя широкий плетеный пояс. Это был лидер, наводивший ужас на сатрианцев. Объединенные рукой Хлодовича анакимские племена нарекли его своим первым Черным Лордом.

Но даже объединенные под его началом, даже после того, как охваченные ужасом сатрианцы стали брить головы перед боем, чтобы не попасть на его призрачный пояс, анакимы все равно продолжили терпеть поражения. Они были оттеснены на самый север земель, которые позже прозвали «Сатдол». Над холмами повис страх – густой, как туман. Собранная с таким трудом анакимская армия рассеялась, и Хлодович с несколькими оставшимися воинами отошел за Абус. Сатрианская орда устремилась за ним.

Для анакимов все было кончено. У Хлодовича оставалось всего три сотни его собственных воинов – его личная Священная Гвардия. Он отступил к Харстатуру, поднялся на Алтарь Альбиона и принес в жертву собственного коня, молясь о даровании сил для победы над сатрианцами. Он пообещал отдать Всемогущему даже собственную жизнь, если тот поможет сохранить анакимов.

И Всемогущий ответил на его молитвы.

Четыре сотни всадников племени Орис появились на плато. Хлодович разослал их во все стороны в надежде найти подкрепления для своей разбитой армии. И они стали подходить – маленькими группами, ото всех племен. Видарры, Балтасары, Надоддуры, Лотброки. Кто-то из Орисов доскакал до севера и обнаружил там горцев, назвавших себя Альба, и те согласились присоединиться к ним. Наконец, нашлись и воссоединились с воинами Хлодовича Алготи – те, что остались от прежнего альянса. На вершине плато они стали готовиться к бою, привязывая острые каменные наконечники к копьям и делая первые щиты из связанных сыромятной кожей колотых деревяшек, найденых по дороге, чтобы хоть как-то защититься от сатрианских стрел. Тем не менее было понятно, что даже после того, как они собрались вместе, им будет не под силу победить сатрианцев. И тогда Хлодович собрал всех воинов на Алтаре на молитву, чтобы приготовить их к смерти.

Уже в скором времени огромная орда с юга обнаружила их и поднялась на плато. Оба войска выстроились друг напротив друга. Анакимы больше не искали победы – только возможности уйти в забвение на своих собственных условиях. Залпы сатрианских лучников заполнили воздух свистом жалящих стрел, но довольно быстро выяснилось, что они бессильны против закрытых щитами анакимов. Тогда они стали биться на копьях – каменные наконечники сталкивались и трещали. Шеренги противоборствующих армий сошлись между собой на вершине Алтаря. С каждой атакой и ее отражением становилось все ясней: Всемогущий не оставил их. Хлодович и его Священная Гвардия вдруг приобрели чудодейственную силу – каменные наконечники сатрианских копий раскалывались, лишь только прикасались к ним. Хлодович и Гвардия впали в неистовство. Битва длилась несколько часов. Боевые линии сходились и расходились множество раз, пока наконец Хлодович и Священные Гвардейцы не сумели прорваться сквозь центр сатрианского строя и разорвать его на части. Сатрианцы дрогнули, стали отступать, а затем и вовсе побежали, преследуемые всадниками Орисов. В тот день их погибло несколько тысяч.

Так, благодаря вере, была одержана победа. В самый темный час упорная решимость анакимов была вознаграждена вмешательством Всемогущего. Но не следует забывать, что между ним и Хлодовичем был заключен договор. После того, как боевые линии разошлись в последний раз и цель Хлодовича оказалась достигнута, он был повержен ударом топора. Всемогущий справедлив, и его нельзя обмануть. Кости великого человека были похоронены здесь же – на вершине Харстатура – в качестве подношения Богу.

Скаллагрим закончил свою песнь, и воцарилось глубокое молчание, прерываемое только потрескиванием костра. Здесь, на том самом месте, где была одержана священная древняя победа, под ясным небом, усеянным великолепными звездами, каждый представлял себе героев былых времен. Скаллагрим оказался прекрасным бардом, умевшим отлично заряжать атмосферу. Роуперу показалось, что сквозь мягкий свет пылавшего огня он видит перемещающиеся тени. Бесшумно крадущиеся сгустки тьмы остановились и посмотрели на него. Что-то слабо блеснуло – словно в ночи двигался темный кремниевый наконечник копья. Что это было? Призрак одного из тех огромных древних героев? А может, сам Хлодович? Сидящие вокруг костра проследили за его взглядом и стали смотреть в ту же сторону. Смутные образы в ночи отреагировали. Роупер почувствовал, как что-то стало удаляться прочь. Он не был уверен, что видит или слышит их, но чувствовал всем телом вибрацию от тяжелых шагов, уходящих по темному коридору вдаль…

Оглядевшись, Роупер понял, что все чувствуют примерно то же самое.

– Пэры, вы услышали, насколько свято место, на котором мы остановились, – нарушил он наконец молчание. – Более судьбоносного знака невозможно себе представить. Идите теперь и расскажите об этом легионам. Пусть они знают, что именно на этой наковальне была выкована наша страна.

Легаты разошлись, и у костра под ночным небом остались только Роупер и Прайс.

Роупер, отложивший заточку Холодного Лезвия на то время, пока слушал Скаллагрима, вернулся к своему занятию. Прайс озирался, напряженно вглядываясь во тьму. Потрескивал огонь, оба молчали. Роупер вдруг осознал, что это был первый раз, когда они с Прайсом остались наедине. Присутствие гвардейца почему-то тяготило.

– Скаллагрим – прекрасный бард, не так ли? – отважился заговорить Роупер.

– Такая уж история, – пренебрежительно бросил Прайс. – Этому месту она очень подходит.

Воцарилась долгая пауза.

– Хлодович, наверное, был твоим предком, Роупер.

Роупер.

– Главным его достижением стало то, что он закончил самый позорный период нашей истории – Эпоху Искоренения, – продолжил Прайс. – И теперь мы здесь, на том же самом поле, с главнокомандующим, в жилах которого течет та же кровь. И которому предстоит встретиться с тем же врагом. – Прайс бросил на Роупера странный взгляд через костер. – Думаю, Хлодович просто позволил нам выиграть время, не более того. И с тех пор его кровь сильно разжижела.

Роупер перестал точить Холодное Лезвие.

– Что ты хочешь этим сказать, гвардеец?

Прайс посмотрел на него холодно.

– Многие, кажется, забыли про твое отступление. Но я – нет.

У Роупера отвисла челюсть.

– На том отступлении я настоял лично! – сказал он, чувствуя, что краснеет.

– Вот я и говорю – кровь Хлодовича сильно разжижела.

– Это измена, гвардеец? Ты забыл про свой долг?

– А что ты сделал для того, чтобы заслужить мою верность? Я до сих пор не понимаю, почему должен за тебя умирать.

– Ты встаешь каждый день перед оком Всемогущего на колени и все равно продолжаешь дерзить?

Прайс и ухом не повел.

– Какой уж есть.

Они замолчали, и Роупер продолжил заточку Холодного Лезвия. Руки дрожали, заставляя точильный камень, проходящий вдоль меча, слегка постукивать. Ощущение было такое, будто верный пес обернулся волком. Краем глаза Роупер заметил, что Прайс повернул к нему голову, видимо, услышав стук камня. Роупер даже не стал смотреть в его сторону. Он и так догадывался, что лицо Прайса выражало презрение.

Некоторое время спустя к костру подошел еще один гвардеец.

– Милорд? Капитан Грей срочно зовет вас к границе лагеря.

Роупер немедленно вскочил, радуясь тому, что появился повод уйти. Он аккуратно вложил Холодное Лезвие в ножны и поспешил за гвардейцем во тьму. Прайс, видимо, рассудил, что теперь это проблема Грея, и остался сидеть у костра.

– Что случилось? – спросил Роупер, шагая с гвардейцем в ногу.

– Не могу сказать, лорд, но он настаивал на том, чтобы вы явились как можно скорее.

Роупер молча кивнул.

Гвардеец провел его мимо многих костров, вокруг которых сидели молчаливые фигуры. Солдаты всматривались в огонь, думая о завтрашнем дне. Небо над головой сверкало великой звездной рекой, убегающей до горизонта. «Зимний Путь», как называли ее, вел в том же направлении, куда шли и они. Довольно скоро костры стали редеть, пока наконец не пропали окончательно. Остался один последний, чей отблеск был виден издали. Должно быть, костер часовых. Темные фигуры слегка заслоняли языки пламени.

Провожавший его гвардеец всю дорогу молчал, и у Роупера противно засосало под ложечкой. В душу против воли стало закрадываться беспокойство. Если бы не конфронтация с Прайсом, то он отнес бы неприятные ощущения на счет того, как странно развивалась эта ситуация. Он отходил все дальше и дальше во тьму вместе с гвардейцем, которого совершенно не знал. В конце концов лагерь остался далеко позади, и Роупер теперь был полностью от него изолирован.

Как только он подошел к костру часовых достаточно близко, чтобы разглядеть, кто там сидит, то сразу застыл на месте. Вернее, попытался. Гвардеец тут же схватил его за шею и толкнул вперед – поближе к свету, и вынудил присесть на бревно. У костра их ждали три человека. Первый оказался еще одним незнакомым Роуперу гвардейцем, но два других – Асгер и Госта.

«Ты идиот! – подумал про себя Роупер. – Долбаный проклятый дурак!»

Ну, разумеется, позвал его не Грей. Трое гвардейцев, которые, несомненно, были ближайшими союзниками Уворена, просто воспользовались его доверием к Грею, чтобы выманить сюда. С какой целью – не хотелось даже думать. Внезапно он вспомнил про таинственные тени, мелькавшие у его костра. Не приходил ли кто-то из этих людей проверить, насколько он уязвим?

– Милорд, – иронично произнес Асгер, взглянув на Роупера.

Даже в эту холодную ночь его лицо блестело в свете костра. Гвардеец, который привел Роупера, отошел, сел по другую сторону от Асгера и тут же протянул руки к огню.

– Почему я оказался здесь, гвардеец? – поинтересовался Роупер. Он старался, чтобы голос звучал скорее внушительно, но не агрессивно. – Где капитан Грей?

– Капитан Грей там, где ему и положено быть – далеко отсюда.

Роупер взял себя в руки.

– В таком случае я ухожу. Прошу прощения, – сказал он, поднявшись.

– Ну-ка, сел! – резко сказал Асгер.

Роупер взглянул на сидящего рядом, насторожившегося Госту и решил присесть. Он облизнул губы и стал переводить взгляд с одного гвардейца на другого.

– И что же вы, отважные воины, собрались сделать со мной здесь, вдали от лагеря? Если убьете меня, вас ожидает самый страшный ад.

– Мы тебе не присягали, – просто ответил Асгер.

Не вставая с места, он очень медленно вытянул меч из ножен, поставил его острием на землю и слегка покачал – точно так же, как это делал Грей, когда показывал свой Рамней. Придерживая двумя пальцами рукоять, он немного покрутил им, глядя на Роупера с усмешкой. Клинок сверкнул в свете костра.

– Думаю, на вас давит Уворен, – сказал Роупер. – Вас все равно схватят. Вы не сможете отсюда уйти. Но если отпустите меня прямо сейчас, то клянусь, я не буду вам мстить. Мы просто обо всем забудем.

– А я не хочу забывать, – ответил Асгер холодно. – Ты забрал у меня Гвардию.

– Мне пришлось. Ты человек Уворена, но никогда не поздно начать служить другому лорду. В моих венах течет кровь Хлодовича. Я истинный Черный Лорд.

– Завтра твоя армия будет разбита, милорд. – Асгер еще раз повертел мечом. – Но, если ты не переживешь ночи, командование на себя возьмет Текоа. А он практичный человек. И может счесть целесообразным отступить в Хиндранн, где Уворен, конечно же, примет его с распростертыми объятиями. Как верного слугу.

– Скорее, он спустит на вас своих Скиритаев.

– Никто в этой армии не решится напасть на Священных Гвардейцев.

«А вот тут, – подумал Роупер, – Асгер, скорее всего, прав…»

– Так что, Роупер, в голове у меня теперь только одна мысль… – произнес Асгер, вставая и поднимая меч.

Роупер инстинктивно отстранился и глубоко вдохнул.

Но удара не последовало. Асгер замер на месте, прислушиваясь. Из темноты доносились чьи-то приближающиеся шаги.

Роупер и Асгер – один сидя, другой стоя – посмотрели друг на друга. Шаги становились громче. Госта беспокойно заерзал, обернулся и стал всматриваться во тьму. Кто-то шел сюда.

И вдруг в свете костра появился Прайс. Он быстро взглянул на напряженного Роупера – сидящего, положа руку на эфес Холодного Лезвия, – затем перевел взгляд на Асгера с обнаженным мечом в руке.

Прайс усмехнулся и как ни в чем не бывало присел на бревно рядом с Роупером.

Асгер с шумом выдохнул:

– О, Прайс!

Он улыбнулся и, немного помедлив, сел.

Пламя костра вдруг беспокойно заметалось. К игре добавился новый участник, и Роупер не имел ни малейшего понятия, на чьей тот окажется стороне.

– Мы тут беседуем с Роупером, – сказал Асгер вкрадчиво, – о битве, которая состоится завтра.

– Наверняка мы продуем, – буркнул Прайс и посмотрел на Асгера со значением.

Проклятье!

– Должен сказать, мы думали о том же самом. Нет смысла жертвовать половиной призыва ради заведомой глупости.

– Что верно, то верно, – согласился Прайс.

Он спокойно сидел себе – расслабленный и довольный.

– Что ж, – произнес Асгер, лучезарно заулыбавшись, – я как раз говорил Роуперу, что в голове у меня теперь только одна мысль…

– Если в твоей головенке, холуй тупой, есть мысль, значит, кто-то ее туда вложил! – взорвался вдруг Роупер.

Прайс разразился хохотом. Он с интересом взглянул на своего лорда, но Роупер не ответил на его взгляд. Он, не отрываясь, смотрел только на Асгера.

– И ты обязан обращаться ко мне «милорд».

Уж если смерть, то он не будет умолять о пощаде.

У Асгера был такой вид, словно Роупер ударил его по лицу. Он резко вскочил.

– Я не стану преклонять колени перед мальчишкой. Я не клялся тебе в верности!

Асгер занес меч, но замер, увидев, что Прайс встал тоже. Тот все еще улыбался, расслабленно положив руку на эфес меча.

– Отойди в сторону, Прайс, – сказал Асгер решительно. – Я не хочу тебя убивать.

– Понятное дело, – ответил Прайс. – У тебя же все равно не получится.

Презрительная усмешка исказила лицо Асгера. Подле него поспешно встал Госта, а также два остальных гвардейца. В свою очередь, вскочил и Роупер.

– Сядь, – резко бросил Прайс. – Тебе с ними не справиться.

– Ты забыл добавить «милорд», – упрямо огрызнулся Роупер и прочно уперся ногами в землю.

Асгер смотрел на них, неприветливо улыбаясь.

– Сколько лет я слышал это… – сказал он. – «Никогда не деритесь с Прайсом – победите вы или нет, но в любом случае вы умрете». И все же… Ты ж не ахти какой мечник, на самом-то деле… Ты достаточно резкий, да, но с какой бы скоростью ты ни двигался, она не сможет компенсировать отсутствие техники. «Никогда не деритесь с Прайсом…» Как мне всегда хотелось это проверить!

– Ну, так проверь прямо сейчас. С огромным удовольствием вдавлю твои глаза внутрь черепа, ублюдок!

Асгер ненадолго замолчал, пристально вглядываясь в Прайса. Затем очень тихо сказал:

– Ты собираешься умирать за этого мальчика?

– Возможно, когда-нибудь. Но не сегодня… – ответил Прайс.

Он больше не улыбался.

– Я знаю, чьи приказы ты исполняешь, – сказал Асгер так тихо, что Роупер едва его расслышал. – Как забавно, Прайс. Ты насмехаешься надо мной, но в то же время преданно служишь Грею Конратсону. Великий Прайс пресмыкается перед старым бездарным брюзгой. Бегает за ним, как безвольная собачонка.

– Для меня это честь, – ответил Прайс. – Моя верность и жизнь полностью в его руках. А для твоего Уворена у меня даже слов приличных нет.

– Ты упрямый дурак, Прайс. Дурак. Ты собрался бросить вызов нам четверым в одиночку? Уворен узнает о твоем предательстве. После этого и Грей уйдет за тобой в могилу.

Роупер едва дышал. Ночная тьма вокруг быстро густела, он уже не видел даже своих собственных рук и ног. Горящее полено в костре громко треснуло и взметнуло вверх сноп искр, заставив Роупера на мгновение прикрыть глаза.

Поэтому он пропустил тот момент, когда Прайс резко выдернул меч из ножен и воткнул его в шею Асгера. Глаза Асгера широко открылись, он выронил меч и стал хватать руками лезвие, торчавшее из горла. Прайс отдернул оружие, и уже мертвый Асгер рухнул в грязь, заливая все вокруг фонтаном крови, хлещущей из раны. Со скоростью атакующей змеи Прайс прыгнул в сторону Госты, уже успевшего вытащить меч. Клинки стремительно ударились друг о друга три раза, выплеснув снопы белых искр, затем Прайс быстрым ударом головы уронил противника на землю.

К тому моменту обнажили мечи уже и Роупер, и два остальных гвардейца. Один напал на Роупера, пытаясь его убить, другой пришел на выручку упавшему Госте. Роупер отступал под ударами меча гвардейца, не имея возможности взглянуть, как идут дела у Прайса. Крики, рычание и звон клинков слились в единую какофонию, но Роупер ее даже не слышал. Весь его мир сосредоточился в узкой полоске металлического сплава, которую он держал перед собой в руке.

Ему удалось отбить первую атаку, затем вторую. Третья оказалась ложным выпадом. Роупер понял это сразу и немедленно отшатнулся в сторону. Клинок гвардейца проскользил по Холодному Лезвию вниз, выпустив огромное количество белых искр, и Роупер тут же ударил навершием рукояти меча противника в лицо. Рукоять воткнулась с неприятным хрустом, но не оказала на гвардейца никакого воздействия. Роупер получил в ответ ошеломительный удар латной перчаткой, пошатнулся и не смог отразить следующую атаку. Меч достал до кость-панциря на груди, и он снова отпрянул назад. Еще одна атака и еще один пропущенный удар, который пришелся под его защиту, попав в ногу. Клинок ударил по берцовой кости, и во второй раз в жизни Роупер оказался лежащим на спине и сражающимся за то, чтобы просто выжить.

Гвардеец целился в горло, Роупер, почти ослепший от искр, отчаянно отбивался. Он сделал попытку контратаковать в направлении гвардейца, но тот легко отбил выпад и ударил в ответ. Роуперу пришлось выставить левую руку в перчатке, чтобы отвести клинок от горла. Лезвие глубоко вонзилось в плоть руки, но этого оказалось достаточно, чтобы не дать перерубить шею.

Ночь стала совсем непроглядной. Кровь из руки попала в глаза Роуперу, и все, что он видел теперь – только всполохи искр. Вдруг что-то тяжелое упало на него, и он почувствовал, как его заливает горячей кровью. Он попытался воткнуть меч в лежащее на нем тело, но клинок был слишком длинным и получалось только бестолково им молотить, без возможности попасть острием.

– Хватит! – прорычал голос над головой. – Он все.

Роупер подчинился, перестав двигаться. Придавившее его тело обмякло и затихло. Оно было мертво.

Напавший на него был мертв.

Роупер несколько раз глубоко вдохнул и отер глаза от крови. Затем вывернулся из-под тела и сел. Над ним возвышался Прайс. Обе руки ликтора были страшно изранены, под коленом зияла глубокая рана и, кажется, он потерял ухо. Но он стоял. Вокруг валялись четверо мертвых гвардейцев. Роупер уставился на трупы в изумлении.

Прайс посмотрел на него тяжелым взором. Кровь струилась по его рукам и капала на землю. Роупер подумал, что он похож на ястреба. На птицу-охотника. Он даже не являлся человеком в привычном понимании этого слова. В такие минуты вместо мыслей у Прайса начинали работать инстинкты, почти не связанные с мозгом, и заставляли его действовать исключительно на рефлексах. Он принимал решения и приступал к делу гораздо быстрей, чем любой другой знакомый Роуперу человек. Асгер был прав – мечник из Прайса был так себе. Но все его движения отличались такой бескомпромиссной яростью, такой неистовой быстротой, что Роупер не мог представить себе технику боя, способную противостоять его сверхъестественной скорости.

– «Никогда не деритесь с Прайсом…» – произнес Роупер дрогнувшим голосом. – Спасибо.

– Мне понравилось, – ответил Прайс. Роупер задумался, что он имеет в виду. – Теперь идем, быстро!

Прайс помог лорду встать на ноги. Левая рука Роупера была проколота насквозь, он сильно хромал из-за поврежденной голени, но все эти раны были ничто по сравнению с теми, которые получил Прайс. Ликтор терял кровь, но не обращал на это внимания, и даже поддерживал Роупера за плечо, когда они вместе шли к лагерю.

– Быстрее! – постоянно подгонял он.

Они добрались до костров, и Прайс тут же стал рычать на перепуганных солдат и раздавать им приказы. Мирно отдыхавшие легионеры вскакивали и разбегались кто куда, следуя его указаниям. Прайсу нужен был хирург, вода и прежде всего – Грей.

– Кто-нибудь найдите его!

Но Грей нашел их сам. Он добежал до них в одно мгновение, бледный и кипящий от ярости.

– Проклятье, что случилось? Асгер?

– Издох быстро, болван самоуверенный, – хмуро ответил Прайс, все еще помогая Роуперу добраться до его костра. – Но с Гостой пришлось повозиться.

– Слава богу, что ты там оказался! – воскликнул Грей и стал распоряжаться сам.

Лагерь зашумел и задвигался. Командиры суетливо подбегали к ним, и Грей тут же раздавал указания.

– Отыщите тела! Принесите их прямо ко мне! – командовал он.

Хирург был уже здесь. Первым делом он осмотрел раны Роупера, не обратив внимания на Прайса. Но тот недовольным ворчанием дал понять, что ему тоже требуется помощь.

– Грей! – позвал Роупер.

– Лорд?

– Прайс спас меня. Он выживет?

Грей хохотнул и положил руку на плечо Роупера.

– Чтобы убить этого человека, пары лучших воинов Уворена недостаточно.

– Их было четверо… – тихо сказал Роупер. – Четверо гвардейцев.

Новость эта поразила Грея.

– Ладно, забудьте, лорд. Вы теперь здесь, и вы в безопасности. Теперь осталась только одна важная вещь, о которой стоит думать, – завтрашняя битва.

Глава 12

Открыть ворота!

Уворен не привык отсиживаться во время военных кампаний. В обычных обстоятельствах он скорее бы сам добивался победы на поле боя, чем сидел внутри Хиндранна в напряженном ожидании новостей. Когда радостная толпа приветствовала Роупера, выводящего легионы из крепости, он только иронически приподнимал бровь. Но весть о первой победе Роупера принять было уже сложнее. Слух об утреннем налете, в котором Роупер продемонстрировал блестящее тактическое мастерство, быстро долетел до Хиндранна. Легионы проделали ночной марш и сразились как герои. Более того, люди рассказывали, что Роупер сам, в одиночку проехал через весь лагерь сатрианцев и убил несколько десятков врагов. Конечно же, это не могло быть правдой, но придумано было толково.

Забрать себе Хиндранн, когда он сам падал в руки, словно перезрелый фрукт, стало, безусловно, правильным решением, но такому блестящему воину, каким был Уворен, безвылазное сидение за стенами давалось непросто. Убедившись в том, что Роупер отошел на много лиг, он взял имевшиеся у него остатки кавалерии и выехал с ними на поиски врага, но так и не сумел никого найти. Сатрианская армия оказалась куда более сплоченной, чем можно было ожидать. Уворен потерял покой и стал раздражительным.

Но ведь не только Роупер знал, как добиваться от людей верности. К тому же Уворен находился в более выгодном положении, чем его соперник, благодаря своей многолетней заслуженной репутации. Он тренировался вместе с оставшимися в крепости легионерами, понимая, что даже одно его присутствие будет воинам в радость. Он видел, как они ведут себя при нем. Эти поседевшие, закаленные в боях мужчины тушевались и начинали смущаться под его пристальным взглядом. Доходило до смешного: они радовались как дети, если он заговаривал с ними, предлагали ему свои мехи с водой, льстили и просили еще раз рассказать историю про смерть короля Оффа. В отличие от Роупера, Уворен не тщился завоевать симпатии воинов своей собственной службой, наоборот – он требовал верной службы от них. Он знал, что, когда воины оказывают услуги великодушному лорду, они гораздо быстрее проникаются к нему уважением. Поэтому Уворен старался быть везде и давать поручения всем солдатам, чтобы потом иметь возможность щедро отблагодарить каждого. Он всегда находил нужные приятные слова для любого легионера, с которым сталкивался: восхищался боевыми навыками одного или публично вспоминал о подвигах другого.

Почти сразу же, как только ушел Роупер, он провел турнир – с целью усилить свою власть в крепости. Сам Уворен участия в турнире не принял (свое боевое мастерство лучше оставить темой для впечатляющих слухов, чем пытаться его подтверждать), но с удовольствием аплодировал, глядя на то, как воины бьются и борются перед ликующей толпой. Он самолично обеспечил турнир призами (чрезвычайно дорогая кираса из Злого Серебра для лучшего мечника и прекрасный меч из того же сплава для лучшего борца), а также одарил едой и березовым вином благодарную толпу. Репутация Роупера, возможно, и росла, но популярность Уворена возрастала неизмеримо быстрее.

Затем он прямо на улицах организовал брутальную игру «пиоба». Весь Хиндранн увлеченно наблюдал, как две огромные команды боролись за контроль над надутым в виде шара свиным мочевым пузырем. Каждая из команд пыталась кулаками забить шар на территорию противника. Игроки носились с шаром по всем закоулкам крепости под ободряющие крики граждан, глядевших на них из своих окон. Или вставали в плотную стенку, чтобы закрыть свою часть главной улицы и отбросить противника назад.

Последним и наиболее эффектным зрелищем, которое организовал Уворен, стало соревнование атлетов. Оно включало в себя бег на короткие дистанции с оружием и без, состязание силачей и – особо любимый в Хиндранне – двенадцатикруговый марафон по периметру. Никогда за долгие годы марафон не был таким массовым, а в беге на короткие дистанции (впервые за пару десятилетий!) более слабые атлеты смогли выйти из тени Прайса и наконец-то побороться за титулы.

Кроме того, Уворен сделал целое представление из своего ежедневного выезда на великолепном коне, облаченном в полную военную экипировку, по направлению к Великим Вратам. Он доезжал до них в сопровождении свиты из прославленных воинов, поднимался на надвратную башню и внимательно исследовал горизонт, словно пытаясь высмотреть там признаки активности Роупера. Он благосклонно, но сурово принимал оказываемые ему знаки внимания, поднимал руку в знак благодарности, но при этом никогда не позволял себе снисходить до улыбки или даже взгляда в сторону граждан, приветствующих его издали. Он был великодушным властелином, ожидающим только полного повиновения, и никак иначе. Он знал, что в нужное время – когда его солдаты будут вынуждены поднять оружие против своих друзей, оставшихся в Черных Легионах Роупера, – они не посмеют его ослушаться.

Но Роупер все-таки ухитрился немного подпортить ему игру. Мальчик одержал убедительную тактическую победу, а народом Черной Страны военные достижения ценились больше, чем что бы то ни было. И даже этот факт Уворен сумел обернуть себе на пользу. Он, изящно задействовав целую дюжину не связанных друг с другом информаторов, разбросанных в окрестностях Хиндранна, запустил новый слух. И слух этот заключался в том, что после последней победы Роупера сатрианцы предложили заключить сделку, согласно которой часть восточных земель отойдет к ним. Новость эта будоражила крепость несколько дней – мыслимое ли дело, чтобы Черный Лорд заключал мир с сатрианцами, отдавая им огромную часть востока?

Но потом Роупер сделал так, что нужда в интригах отпала сама собой. Спустя двадцать три дня после его исхода до ушей Уворена стали доходить новые вести. Вначале они были невнятными и не внушающими особого доверия, но затем все более и более определенными. В конце концов сомнений не осталось: Роупер проделал марш до Гитру, пригласил туда сатрианцев и потерпел от них сокрушительное поражение.

Банальный тактический просчет, не более того. Рассказывали, что Роупер занял сильную оборонительную позицию, и боевой дух легионеров был достаточно высок, но в последнюю минуту его что-то испугало, и он попытался отойти. Сатрианцы спустили на него своих рыцарей, и узкое поле боя превратилось в бойню.

А теперь они отступали. Остатки легионов Роупера возвращались в Хиндранн, преследуемые сатрианской армией. Выслав вперед колонну с ранеными, Роупер бился в последних отчаянных боях, собрав вокруг себя тех, кто был еще в состоянии сражаться.

В настоящий момент колонна с ранеными уже приближалась к Хиндранну, и Уворен выехал за ворота, чтобы встретить ее лично.

Многочисленые возы, груженные лежащими на них людьми, тяжело катились по дороге. Печальное зрелище – даже для Уворена. Похоже, отступать им пришлось в жуткой спешке, и у хирургов не было времени даже на то, чтобы обработать раны. У некоторых легионеров – бледных и неподвижных – торчали наружу иссохшие кишки. Большинство, кажется, уже скончались. Кровью – как запекшейся, так и свежей – было залито буквально все. Солдаты стонали и корчились от боли, когда повозки потряхивало на ухабах. Некоторые были перевязаны льняными лентами, до нитки пропитанными кровью, и лежали, в основном скрючившись. Немногим удастся пережить остаток пути до Хиндранна.

– Почему так мало раненых? – спросил Уворен.

– Остальные мертвы, лорд, – ответил один из возничих. – Здесь все, кого нам удалось спасти.

– Боже всемогущий! – вздохнул Уворен, и губы его дрогнули. Он посмотрел на возничего с недоверием, удерживая коня. – А сколько осталось у мальчика Роупера?

– Совсем немного, лорд. Примерно пятнадцать тысяч.

Уворен закашлялся и сплюнул.

– Пятнадцать тысяч? – воскликнул он внезапно охрипшим голосом. – Хиндранн точно не обрадуется.

Но что сделано, то сделано. Как и предполагал Уворен, авантюра Роупера полностью провалилась. Он потерял не только армию, но и последний шанс на Каменный Трон. Уворен испытывал смешанные чувства: с одной стороны, он уже предвкушал свой будущий триумф, но с другой – чувствовал растущий внутри гнев. Некомпетентность! Вот что убило всех этих легионеров. Роупер недостоин того, чтобы быть правителем. Он слабак!

– Готов поспорить, что первая победа состоялась только благодаря Текоа, – говорил он Тору, легату Грейхазлов, пока они ехали назад в Хиндранн.

Было прохладно, но Уворен, как любой порядочный анаким, наслаждался холодом. По той же причине в Хиндранне почти никогда не ставили стекла в окна – считалось, что, ограждая себя от холода, человек ограждается от природы. У анакимов существовало даже специальное слово для описания такого состояния: фраскала, то есть чувство завернутости в кокон. Противоположное по значению слово маскунн имело позитивный подтекст, и означало что-то вроде «открытости».

– Он не мог не понимать, что доверия Роуперу нет, – продолжил Уворен, – и оттого держал на коротком поводке.

– А во второй битве Текоа, значит, с поводка его спустил, – проговорил Тор. – Вот и результат – двадцать тысяч павших.

Голос Тора дрожал. Это было ужасно. Теперь, даже если им и удастся каким-то образом изгнать сатрианцев со своих земель, понадобится несколько поколений, чтобы восстановить такие огромные потери.

– Пусть все легионы узнают! – произнес Уворен странным голосом. В душе его боролись между собой ликование и гнев. – Расскажи им о том, что натворил Роупер, Бера. – Уворен назвал Тора прозвищем, которое тот носил в хасколи. – Я знаю, как выйти из положения, не прибегая к уничтожению войск Роупера. Сомневаюсь, что легионы будут драться за него после второй подряд катастрофы. Если убьем Роупера, остальные просто присоединятся к нам.

– Возможно. Лучше всего будет убить его прямо перед воротами, чтобы сразу увидеть реакцию тех, кто окажется с ним рядом.

– Хорошая мысль. Залп из нескольких пушек будет как нельзя кстати.

– А как насчет Текоа? Как он к этому отнесется? Если, конечно, он еще жив…

– Я уверен, что жив, – убежденно сказал Уворен. – Он не из тех, кто готов сложить голову за безнадежное дело. Текоа всегда держит нос поветру. Мы примем его. Дадим хорошую должность, немного власти, и он будет счастлив. Дочь Текоа станет вдовой, и, возможно, я приберу ее к рукам.

– Ты женат, – напомнил Тор.

– Да! – раздраженно ответил Уворен. – Но подумай о том влиянии, каким будет обладать ребенок, родившийся одновременно от Лотброков и Видарров. С него начнется династия, которая легко составит конкуренцию Йормунрекурам.

– И тогда – с Видаррами или без – мы сможем править хоть тысячу лет!

Тор и Уворен вернулись в крепость вместе с обозом. Возы с ранеными проезжали через ворота и отправлялись сразу в хирургический корпус, расположенный неподалеку. Пока Роупер жив, нужно перетянуть на свою сторону как можно больше его солдат. Как только заехала последняя повозка, ворота закрылись, и запорный брус со стуком встал на место. Сразу после этого опустилась решетка, обычно запираемая только при приближении вражеской армии.

Все солдаты были подняты по тревоге. Два постоянных легиона – Черные Камни и Грейхазлы – были выстроены на стенах по обеим сторонам Великих Врат, чтобы воины, которые придут вместе с Роупером, могли сразу оценить их мощь. Остальные – вспомогательные легионы – встали в глубине Хиндранна, готовые по первому же сигналу усилить ту часть стены, которая будет атакована.

Здоровенные бронзовые пушки в виде драконов, усеивавшие всю Внешнюю Стену, зарядили двойным зарядом, чтобы нанести максимум урона первым же залпом. Пушки были такого размера, что пушкарям приходилось прислоняться к стене во время выстрела и громко орать, чтобы не разорвало барабанные перепонки. Дистанция их стрельбы была огромной, но Уворен понимал, что сегодня вечером более чем на пятьдесят ярдов[31] стрелять не придется. Роупер будет громогласно объявлен преступником и сразу же после этого разорван на куски.

Емкости для огнеметов, встроенные во Внешнюю Стену, так же были заполнены под завязку. Если враг подойдет близко, туда начнет подаваться воздух путем нажатия на педали, чтобы создать давление, необходимое для их работы. Этого хватит, чтобы на расстоянии тридцати ярдов[32] от стены залить липким огнем все. После этого станет так горячо, что плоть начнет просто-напросто таять. Потушить липкий огонь можно будет только песком, и то не сразу. Безусловно, в системе обороны Хиндранна огнеметы считались самым страшным инструментом.

Кроме пушек и огнеметов свои позиции занимали баллисты и противоосадные луки с заготовленным заранее запасом стрел.

В дополнение были расставлены и заряжены «дископлюи» – механизмы, способные швырять заточенные стальные диски в боевые порядки неприятеля, производя чудовищные резаные раны.

Наверх стены было поднято огромное количество корзин со стрелами. Рядом были сложены кучи из кусков колотого камня, чтобы в случае штурма кидать их вниз.

Беженцы по ту сторону Внешней Стены, услышав все эти приготовления и решив, что приближается вражеская армия, разбежались кто куда. Граждане же Хиндранна, видевшие своими глазами легионеров, выстраивавшихся на улицах, и оружие, в огромных количествах доставляемое к Внешней Стене, спешили как можно скорее добраться до своих домов. Если бы рядом стояла армия сатрианцев, то в таких приготовлениях не было бы ничего необыкновенного, но каждый прекрасно знал, против кого будет направлен весь этот арсенал. Гражданам было известно, что сюда приближается Роупер вместе со своей побитой армией. Все хиндраннцы были уже наслышаны о страшном разгроме на Гитру и о том, что Роупер вскоре будет объявлен врагом государства. А оказаться вне закона – что может быть страшнее? Стать изгоем, чье тело будет уничтожено так тщательно, что не сможет потом восстать из мертвых, когда из песков на востоке придет Катастрофа. В любом случае – при конфликте между Волком и Диким Котом лучше всего держаться подальше от обоих…

* * *

Призрачные фигуры спешили по улицам – слишком озабоченные, чтобы обращать внимание на двух женщин, сидевших в садике возле одного из домов под развесистым боярышником. Та, что была повыше, прислонилась спиной к стене дома. Другая – маленького роста – приникла к стволу дерева. В наступающих сумерках зеленые глаза высокой женщины будто светились, когда она провожала взглядом проходящих мимо людей. На улицах в основном были женщины. Они несли в свои дома доски, гвозди, уголь, топоры и мешки с сухофруктами, то есть все то, что понадобится для подготовки к предстоящей осаде. Их мужчины уже находились в полном боевом облачении на своих боевых постах.

При осаде существовала негласная, но освященная временем традиция – если атакующей армии удавалось сломить оборону и ворваться в цитадель, она имела полное право спросить с тех, кто скрывался внутри. Если Черный Лорд каким-то образом прорвется сюда силой, то ярость его солдат будет огромна. И почти неминуемо они сорвут злобу на своих собственных домах, выставивших против них пушки и огнеметы.

– Столько страха… – заметила высокая женщина.

Ее маленькую компаньонку звали Гламир, она работала в доме Текоа в качестве служанки.

– Нам надо зайти внутрь, – ответила Гламир, даже не обернувшись к Кетуре. – Что, если за вами придет Уворен?

– В настоящий момент у капитана Гвардии есть куда более серьезные заботы. Но он обязательно придет, когда разделается с моим мужем. И закрытая дверь его не остановит. – Кетура закатила глаза. – Это будет очень утомительная беседа.

Кетура не думала ни об Уворене, ни о своем муже. Она особо не думала даже об отце, будучи уверенной в том, что тот наверняка найдет свой собственный способ выжить.

Она думала о своих друзьях – о тех, кто шел сейчас вместе с Роупером. Или уже не шел – ведь они оказались вместе с ним в той жуткой битве у моря и там, возможно, пали. Но кто-то должен был выжить! Они все были очень хорошими. До войны она часто проводила с ними время – смеялась над общими шутками или делилась сплетнями. Кетура привыкла к их особому интересу к себе. Они постоянно пытались ее очаровать или чем-нибудь удивить. Они делали ей милые подарки или, напившись, приходили под окна дома Текоа и начинали горланить песни. Не раз Текоа, надев могучий плащ легата и сделав грозное лицо, вихрем выбегал на улицу и ввинчивался в толпу собравшихся зевак. В своей грубой манере он требовал немедленно убрать с глаз долой воющего мерзавца, пока он не отрубил у каждого из собравшихся по яйцу и не сварил из их тестикул мыло. Что характерно – как бы ни был суров и грозен Текоа в такой момент, в глазах его всегда сияла гордость…

Как они поведут себя – эти хорошие люди, если сумеют прорваться через воинов, стоящих на стенах, и пробиться на улицы? Она была почти уверена, что ее друзья придут к ней и постараются защитить от неизбежного хаоса и от тех солдат, которые станут преследовать менее достойные цели. Но возможная альтернатива не выходила у нее из головы. Может случиться и так, что мысли прорвавшихся в крепость окажутся заражены насилием. Ее не столько пугало возможное появление распаленного яростью незнакомца, который станет пытаться проломить ее дверь, сколько то, что этим человеком может оказаться и ее друг. Или, скорее, пустая человеческая оболочка, которая была когда-то другом, а теперь превратилась в целеустремленное орудие, с каждым шагом сеющее вокруг себя смерть. Она уже видела, как менялись некоторые люди после великих сражений. После ужасов, которые они пережили, их было трудно узнать. Существа с безнадежно помутившимся сознанием – без эмоций и осознания себя – они смотрели на нее широко открытыми, но пустыми глазами. Она жалела их, но в то же время боялась. Теперь ей становилось страшно при мысли о том, что точно такие же существа появятся на темных улицах перед ее домом или, того хуже, попытаются в него войти. А что произойдет с ее друзьями, если суровые обычаи ее страны поставят их вне закона, она даже не хотела знать…

– Вы слышите? – внезапно спросила Гламир.

Кетура прислушалась. Вначале она не могла разобрать ничего особенного: все то же шуршание обитых кожей башмаков по камням мостовой; пара курлыкающих вяхирей[33] в ветвях над головой; шелест последних опадающих под ветром листьев; тихое журчание ручья, пересекавшего улицу…

И тут она услышала совершенно другое: слабую ритмичную дрожь, ощущаемую, скорее, животом, а не ушами. Дрожь поднялась по телу, прошла через легкие и достигла горла.

Кетура взглянула на свою компаньонку.

– Я чувствую.

Люди, проходившие по улице мимо двух женщин, начали останавливаться и прислушиваться, настигнутые тем же чувством. Они озирались на стены крепости и вглядывались в бледно-лиловое небо. Тихие разговоры прекратились. Листья на деревьях стали вздрагивать, а камни подпрыгивать под воздействием тяжелой ритмичной поступи далекой армии, шагающей в ногу. Прохожие стали переглядываться, многие впервые замечали сидящую в тени Кетуру и наталкивались на ее пристальный взгляд. Вода в ручье пульсировала волнами.

Затем оцепенение спало, и суета на улицах усилилась. Слева и справа от Кетуры захлопали двери, и, спустя несколько мгновений, на мостовой не осталось ни души.

Кетура взглянула на компаньонку и грустно улыбнулась. Та сочувственно посмотрела на нее в ответ.

– Надеюсь, ваш отец вернется с триумфом, Тур.

Кетура отвернулась.

– Я тоже, – ответила она. – Но, кажется, это невозможно. Спасибо тебе, Гламир. Твоя воинственность не дает мне раскиснуть.

– Ваш отец умеет выживать. Он пройдет.

– Может быть, – согласилась Кетура. – Но Роупер точно нет. Несчастливое у меня получилось замужество…

– Вам будет лучше без него, – убежденно ответила Гламир. – Он заключил сделку с сатрианцами!

Кетура недовольно вздохнула, давая понять, что не хочет об этом говорить.

– Он не мог. Я в это не верю!

Она сидела, неестественно выпрямившись, прижавшись затылком к стене. Осунувшееся лицо ее не выражало никаких эмоций. В отличие от Кетуры Гламир пребывала в волнении, бросая тревожные взгляды то на улицу, то на меркнущие небеса.

– Как думаете, останется что-нибудь от крепости к завтрашнему дню? – спросила Гламир.

– Мечами невозможно прорубить камень, – мрачно ответила Кетура.

Ритмичный топот тысяч сапог усиливался. Кетура видела, что Гламир хочет сказать что-то еще, и даже догадывалась, что именно.

– Я боюсь, – тихо произнесла служанка.

– Ничего с тобой не случится, дорогая, – равнодушно ответила Кетура.

Она взяла Гламир за руку, чтобы слегка смягчить невольную грубость вырвавшихся из нее слов.

– Я не про штурм, – ответила Гламир. – Я боюсь за вас. В этой игре вы пешка.

Земля вздрагивала под ногами. Кетура не шевелилась.

Затем она пожала плечами:

– Как и все мы…

* * *

Наступала ночь, и зима впервые накинула на крепость свое морозное покрывало. Воздух сделался сухим и колючим. От дыхания легионеров над стенами вился пар. Воины подходили друг к другу, обменивались короткими репликами, затем продолжали молча ждать. Говорить особо не хотелось.

Рокот приближающихся легионов уже можно было расслышать ушами. Он был похож на далекие аплодисменты – будто одновременно и ритмично хлопала в ладоши десятитысячная толпа.

Гррум-гррум-гррум-гррум-гррум.

В эту ночь луны не было. С высоких зубчатых стен Черные Камни и Грейхазлы не могли разглядеть ничего. Горели только четыре огромные лампы надвратной башни – питаемые смесью извести и нагнетаемого под давлением газа, – в результате чего возникал особо яркий белый свет. Специальные параболические зеркала, установленные сзади пламени, фокусировали лучи и направляли их в одну сторону. С помощью такого приспособления со стены Хиндранна можно было осветить приближающуюся армию. Лампы считались таким же оружием, как и все остальное на стене – ведь их яркий свет был способен полностью ослепить подбирающегося к крепости врага. Не мешкая ни секунды, со стен были разбросаны связки сена, пропитанные нефтью – чтобы запалить их в любой момент горящими стрелами. Так что солдатам Роупера не удастся прикрыться темнотой.

Уворен стоял на надвратной башне, прислонившись к одному из зубцов стены, и ждал. Войско Роупера должно было вот-вот появиться в пределах видимости. Он сразу узнал топот марширующей армии, но, то ли из-за холодного воздуха, то ли из-за контраста с глубокой тишиной, которая царила на стене, звук оказался более громким, чем можно было ожидать. И более глубоким. Он пытался говорить с солдатами, чтобы придать им уверенность, но на фоне ритмичного гула его одинокий голос производил странное впечатление: он был как свеча, зажженная на краю пропасти, которая лишь подчеркивает истинную глубину тьмы. Поэтому вскоре он оставил эти попытки.

Не было ничего удивительного в том, что солдаты притихли. Они никогда раньше не сражались с анакимами, многие из которых были их собственной родней. Если дело дойдет до рукопашной, то они встретятся лицом к лицу с друзьями, и между ними проляжет сталь. Гораздо проще быть отважным, если бьешься с сатрианцами. Война против анакимов – это совсем другое. И дело не только в том, что они анакимы. Там был еще Собственный Легион Рамнея. И Священная Гвардия. А сражаться против таких воинов не хотелось никому.

Еще до того, как звук марширующей армии набрал такую силу, что немного поколебал боевой дух стоящих на стене, Уворену показалось, что он сумел разглядеть армию Роупера. Она была едва различима – словно мерцающая река из отраженного света звезд приближалась к Великим Вратам. Наступающие солдаты не стали зажигать факелы, ориентируясь в пространстве исключительно по горящим огням Хиндранна.

– Уже скоро, парни! – прокричал Уворен.

Слова эти оставили равнодушными даже тех, кто находился рядом. Тор, стоявший по левую руку от Уворена, напряженно и молчаливо смотрел на голову колонны, показавшуюся в свете привратных фонарей. Как ни неприятно было это осознавать, но не наблюдалось ни малейших признаков того, что солдат Роупера преследует сатрианская армия. Должно быть, легионы успели далеко от них оторваться.

Для побитой армии они шли в слишком образцовом порядке. Легионеры были похожи на призраков – от их доспехов и оружия брызгал отраженный свет, в то время как остальные части тела оставались погруженными во тьму. Со стороны казалось, будто к Хиндранну приближается колонна из пустых доспехов, неизвестно где оставивших живую плоть. Но призраки не смогли бы шагать, сотрясая землю. Угрозу ощущала вся крепость. Граждане, запершиеся в своих домах, слышали постукивание черепицы на крышах и со страхом ожидали первого выстрела огромной драконоподобной пушки, который возвестит о том, что штурм Хиндранна начался.

Впереди колонны шла Священная Гвардия. Гвардейцы становились все величественнее по мере того, как подходили к лампам. Ярко-белое свечение отражалось от их доспехов. Они шли с выпрямленными спинами – гордые, полные сил и почти ангелоподобные в своих ярких стальных одеяниях. И уж вовсе они не походили на побитых собак, какими их ожидал увидеть Уворен.

Впереди Гвардии ехал сам Роупер. Он выглядел так же великолепно, как в тот день, когда покинул крепость. Он все так же сидел на своем огромном боевом коне, завернутый в чернейший плащ, начисто поглощавший любой свет. Он и его солдаты вышагивали гордо, не выказывая ни малейших признаков беспокойства. Они как будто нисколько не сомневались в том, что Уворен откроет перед ними ворота.

Роупер и Гвардия приближались все ближе, и ближе, и… ничего не происходило. Уворен не давал команду стрелять из пушки, а Роупер не демонстрировал намерения нападать. Он просто ехал прямиком к воротам, словно ждал, что они вот-вот перед ним откроются – как и всегда до этого. Или Роупер просто не понимал, что случится, если Уворен ударит первым? Как бы то ни было, но он и Священная Гвардия шли походным маршем прямо к воротам. Солдаты уже оказались в пределах досягаемости огнеметов.

– О чем он думает? – пробормотал Уворен.

Вслед за Священной Гвардией на свет стал выходить Собственный Легион Рамнея. Их доспехи сияли не меньше, чем доспехи тех, кто шагал рядом с Роупером. Уворен наклонился поближе к Тору.

– Неужели мальчик Роупер останавливался, чтобы дать солдатам время почиститься?

– Похоже на то, – ответил Тор.

Уворен все еще казался спокойным, но Тор, как и остальные воины на стене, заметно нервничали.

Вдруг из колонны раздался вопль боевой трубы и гвардейцы – все как один – резко встали.

– Спокойно, парни, – тихо сказал Уворен, заметив, что несколько солдат вздрогнули от внезапного звука.

Голос, похожий на голос Роупера, но более жесткий и сильный, прорезал тишину ночи:

– Открыть ворота! Черные Легионы вернулись в Хиндранн!

Уворен улыбнулся сам себе в темноте. Он слышал шаги множества солдат у себя за спиной, уже готовых усилить тех, кто стоит на стене – после того как стало ясно, что вся колонна Роупера собралась в одном месте.

– Дурачок собирается умереть. Думал, что окружит себя Священной Гвардией и таким образом спасется. Как мило!

– Ты будешь стрелять из пушки по Священной Гвардии? – прошептал Тор.

– Тогда баллисты, – подумав, решил Уворен.

Он кивнул солдатам, дежурившим при двух баллистах, стоявших слева и справа от надвратной башни, и те стали готовить оружие к бою. Баллисты были похожи на огромные горизонтально уложенные луки. Солдаты взводили тетивы при помощи механизмов и готовились их зарядить. Черный Лорд спокойно ждал и, задрав голову, смотрел прямо туда, где стоял Уворен. Шлем его ярко сиял в свете ламп. Колонна позади него все еще маршировала, подтягиваясь к стенам. Два приятных щелчка известили о том, что солдаты закончили натягивать тетивы и зафиксировали их на спусковых рычагах.

– Отставить! – проревел вдруг голос позади Уворена.

Капитан раздраженно обернулся, уже готовый заткнуть наглую глотку, и… сумел только сипло выдуть воздух из легких. Рот его открылся от удивления.

Внутри Хиндранна, перед Великими Вратами стояли пятьсот воинов в кольчугах и латах, с мечами наготове. Над их головами реяли три знамени – три черных полотнища с вышитыми на них гербами сливочного цвета: на левом была изображена змея, вырывающая дерево с корнем; на правом – вставший на дыбы единорог; на среднем – рычащий волк. Дом Видарров, Дом Альба и Дом Йормунрекуров. Маленьким войском командовал одинокий воин – высокий и широкоплечий, – находившийся впереди строя. Это был Грей. Он стоял с поднятым мечом, широко расставив ноги, и внимательно смотрел на удивленного Уворена.

– Боже всемогущий! Что происходит?

Легионеры, стоявшие на стене, оборачивались и впадали в ступор, увидев столько воинов у себя за спиной.

– Кто это? – прошипел Тор. – Как они здесь оказались?

Мозг Уворена бешено искал ответ.

– Проклятье! Это же «раненые»! Подлый вероломный ублюдок!

Лицо его стало походить на морду волка, изображенного на знамени Йормунрекуров. Догадка за догадкой прошивали его разум и били по самолюбию. Лицо Уворена перекосило. Он отказывался верить собственным глазам.

Это было даже не поражение. Всего лишь один непроверенный слух, и он сам открыл ворота для самых верных солдат Роупера, притворившихся ранеными. Теперь они стояли перед ним, в полной экипировке, вооруженные до зубов и явно готовые к драке. Требование их было понятно без слов: открывайте ворота или мы убьем вас, после чего откроем ворота сами. Лучшие воины Уворена так и останутся торчать на стенах, пока армия Роупера будет заходить внутрь. Это было ужасно – оказаться так близко к пятистам солдатам Роупера, без возможности призвать подкрепление.

Какое-то время Уворен молчал, тупо глядя на Грея. Тишину нарушали только звуки вкладываемых в баллисты стрел. Взгляд Тора беспокойно бегал от Уворена к Грею и обратно. Грей не шевелился, застыв словно статуя. Уворен перестал дышать.

– Открыть ворота! – наконец прокричал Уворен. На лицо его вернулась привычная ухмылка. – Открыть ворота! Черный Лорд вернулся домой!

Он отвернулся от войска Грея, быстро прошел к дальней стороне надвратной башни, коротко махнул солдатам, стоящим рядом с баллистами: «Разряжайте… быстро!» – и стал спускаться вниз.

Решетка противно заскрипела и начала подниматься, засовы ворот поехали в стороны. От неприятных звуков Уворена слегка передернуло.

Пятьсот солдат все еще стояли перед башней. Грей все так же смотрел на Уворена, а тот приближался к нему широкими шагами.

– Грей Конратсон… – медленно произнес Уворен, остановившись перед гвардейцем в тот момент, когда, судя по звукам, ворота за спиной полностью открылись. – Служишь теперь новому господину?

– Моим господином всегда был Черный Лорд.

– Но ты же воин Священной Гвардии, – напомнил Уворен, подняв палец, и сильно ткнул им в нагрудник Грея. На губах его блуждала легкая улыбка. – А я капитан Гвардии.

– Всего лишь капитан, – ответил Грей.

Уворен стоял совсем рядом с Греем, глядя ему в глаза. Ростом Уворен был чуть выше гвардейца. Не отрывая от Грея холодного взгляда, он перестал улыбаться, сделал еще один шаг вперед и встал почти вплотную. Меч Грея, все еще зажатый в правой руке, медленно поднялся вверх и уперся в подбородок Уворена.

– Всего лишь… – повторил Грей тихо. – И не больше.

– Уворен! – раздался веселый голос позади. – А я уж подумал, что ты собрался в нас стрелять!

Уворен развернулся, немедленно вернув на лицо улыбку.

– Милорд!

Он и Роупер шагнули навстречу друг другу и обнялись как братья. Уворен отстранился первым и схватил Роупера за плечи, лучезарно улыбаясь.

– Мы просто хотели встретить вас достойно!

Роупер счастливо рассмеялся и с неподдельной радостью посмотрел Уворену в лицо.

– Гитру стал нашим триумфом, Уворен! Война окончена, сатрианцы отброшены за Абус.

– Ого! – ответил Уворен. Улыбка его слегка померкла. – А до нас дошли совсем другие слухи.

Он рассматривал Роупера несколько мгновений. Мальчик будто вырос за то время, что он его не видел. Стал шире в плечах, выше и, безусловно, самоуверенней.

Роупер пожал плечами. За его спиной входили в крепость легионы. Растерянные солдаты Уворена смотрели на них со стены.

– Я думал, все эти люди ранены.

Уворен мотнул головой в сторону Грея, стоявшего с пятью сотнями воинов.

– Не сомневаюсь, что ты обрадовался, когда узнал о своей ошибке, – сказал Роупер.

Уворен заставил себя сделать радостное лицо.

– Конечно, лорд. Идем! – Он отвернулся от ворот и положил руку на поясницу Роупера, подталкивая его по направлению к Цитадели. – Пора готовиться к пиру в честь победы!

– Грей!

К неудовольствию Уворена, Роупер вывернулся из его объятий и подошел к ветерану Гвардии.

Грей улыбнулся и сделал глубокий поклон. Роупер остановил его, и они крепко обнялись.

– Спасибо, – сказал Роупер, когда они разъяли объятия. – Спасибо за все.

– «Не думайте о Хиндранне» – так я вам советовал, – ответил Грей. – Что бы с нами сейчас было, если б вы меня тогда послушали?

– Ты дал мне еще и другой совет: «величайшие воины способны сражаться где угодно, но величайшие правители иногда побеждают и без сражений». И вот теперь мы здесь. Мы вернулись, брат!

Часть II Зима

Глава 13

Зал Славы

На вкус это слово было как нектар. Роупер с Греем шли по улицам словно пьяные. Мостовая была пустынна: выходить жители все еще не осмеливались.

Победа.

– Победа! – сипло крикнул Грей, доставив радость Роуперу.

– Еще раз! – велел Черный Лорд.

– ПОБЕДА!

Неважно, который сейчас час, – у них будет пир. Успешная военная кампания всегда заканчивается пиром, подготовка к которому может занять несколько часов. Участие в нем примут все воины – во всех казармах, густо разбросанных по Хиндранну. Котлы с березовым вином, медовухой, элем, сидром и даже бьором[34] заполнят столы задолго до того, как на них появится первая еда. И какая еда! Она не будет ни соленой, ни копченой и ни сушеной. Только свежеубитая свинина, говядина или птица, фаршированная черемшой и обжаренная на углях. К мясу подавался лопух, запеченный в глиняной печи, и кувшины с пахтой.[35]

Пир Роупера станет самым грандиозным из всех. Две сотни самых уважаемых граждан страны – легаты, советники, историки и воины – взойдут по ступеням в Главную Цитадель и заполнят Зал Славы. Те, кто наиболее отважно воевал во время кампании, будут удостоены персонального приглашения и займут место за Высоким Столом рядом с Роупером и самыми почетными гостями.

И поскольку никто не ждал пира, приготовление к празднованию началось с нуля. Глиняные печи были загружены дровами и разогреты до нужной температуры. Между армией свиней и пьяными скотниками состоялась маленькая битва, и через полчаса скотники доложили о своей триумфальной победе. Их поверженные враги были погружены на повозки и отправлены на кухни. Из холодных погребов при помощи кранов поднимались и ставились на подводы кувшины и бочки с напитками, которые затем свозились к Цитадели. Уже все было готово к приготовлению пищи, как вдруг кто-то заметил, что поваров на кухнях нет. Они все еще сидели, забаррикадированные у себя в домах и, слушая доносившийся с улицы шум, думали, что это солдаты грабят крепость.

Поваров повытаскивали наружу, и, как только они узнали, что это не грабеж, а праздник, то тут же с радостью приступили к работе. Роупер приказал разослать приглашения всем, кто заслужил право присутствовать на пире – пятидесяти трем гвардейцам, тридцати двум легионерам Собственного Легиона Рамнея, двадцати двум Скиритаям, восьми легионерам из Легиона Пэндиен, сорока трем солдатам вспомогательных легионов и двум десяткам берсеркеров. Все они присоединятся к знатным гражданам в Зале Славы. Роупер не был уверен, что берсеркеров стоит звать, но Грей убедил его в обратном.

– Праздник, на котором нет хотя бы дюжины берсеркеров, – это не праздник.

Примерно в два часа ночи с кухонь доложили, что все готово, и высокие (в два человеческих роста), сделанные почти целиком из мореного дуба двери Зала Славы наконец отворились. Роупер сел в центре Высокого Стола, стоявшего на возвышении, и осмотрел оттуда остальные, такие же немалые столы, за которыми расселись его граждане. Стены Зала Славы, устремлявшиеся ввысь, к высокому каменному сводчатому потолку, были сложены из очень прочного гранита. Под самой крышей находились маленькие оконца, не дававшие совершенно никакого света. В эту безлунную ночь зал освещался множеством двойных пылающих жаровен, расставленных вдоль стен. Колеблющийся свет от них падал на тысячи вырезанных на стенах картин, на которых только контурами изображались бесконечные сцены битв, побед, массовых убийств, заключения договоров, религиозных ритуалов, охоты и коронаций.

В эту ночь по правую руку от Роупера сел Грей, а по левую – малознакомая ему женщина – его собственная жена. На противоположной стороне стола разместился Уворен, а рядом с ним Прайс. По другую сторону от Грея занял свое место Текоа.

Для начала следовало выпить. Роупер обратил внимание, что Грей, Прайс, Текоа и Уворен употребили по рогу с пахтой, прежде чем приступить к чему-то более существенному. Прайс был неравнодушен к медовухе. Он передал свой рог в дальний конец стола, попросив других гостей наполнить его пенящимся золотистым варевом. Получив рог обратно, он встал и поднял его, не став ждать, когда в огромном зале наступит тишина.

– Сначала за хорошее! – громко произнес он. В ответ раздались одобрительные выкрики, все присутствующие стали поднимать свои напитки. – За милорда Роупера!

И Прайс выпил рог до дна. Остальные последовали его примеру. Глаза Роупера пристально следили за Увореном, пробормотавшим что-то уважительное, прежде чем осушить свой рог.

– А почему молоко? – спросил Роупер, наклонившись к Кетуре.

Она обернулась и взглянула на него своими светло-зелеными глазами с карими коронами вокруг огромных черных зрачков.

– Чтобы чем-то наполнить желудок, – ответила Кетура. – Пир будет длиться несколько часов. Если не хочешь потерять сознание прежде, чем принесут еду, советую сделать то же самое… муж, – добавила она со смешком.

Роупер выпил пахты, после чего решил попробовать бьор, стоявший рядом. На вкус напиток оказался совершенно отвратным. Он незаметно для остальных перелил его Кетуре, делавшей вид, что напиток ей очень нравится – специально, чтобы подразнить мужа, – и перешел на более привычное березовое вино.

Следующим встал Грей, подняв рог с элем.

– За героев Гитру! – объявил он. Роупер обратил внимание, что, услышав слова Грея, столы заметно притихли. – И особенно за Леона Калдисона, чуть было не располовинившего самого лорда Нортвикского!

Зал взорвался хохотом, и все подняли роги за Леона Калдисона. Могучий гвардеец, сидевший по левую руку от Прайса, поблагодарил Грея за тост легким кивком головы. Репутация у этого воина была безупречной. Как было известно всем, включая Роупера, он был одним из сильнейших бойцов Священной Гвардии. Даже Уворен любил шутить, что Леон его пугает.

Через пятьдесят тостов начались рассказы о битве, которая, как это часто бывало и раньше, стала успешной только благодаря своевременным действиям Священной Гвардии.

Над Гитру дул сильнейший ветер, когда боевые линии сошлись. Разбушевавшееся море заливало всю восточную часть поля боя солеными брызгами. Столкновение линий вышло, как удар под дых, как мощнейший пушечный залп, как сильнейший раскат грома. Звуки столкновения щитов и стали, падающих на землю воинов, топоров, разбивающих дерево в щепы, слились в один. Поверх этого чудовищного грохота можно было расслышать более тонкий шум – пять тысяч воинов одновременно выдохнули воздух из своих легких.

Последующая битва оказалась очень напряженной, как и следовало ожидать. Роупер предполагал увидеть состязание в боевом мастерстве: героические схватки на мечах и сражения один на один. Но на Гитру все решала физическая сила и крепость мышц. Анакимская линия сильно надавила на сатрианскую. Шеренги противника прогибались и сминались от колоссального натиска. Время будто замедлилось. Тела сатрианцев отжимались назад, сдавленные между теми, кто подпирал их сзади, и более сильно, более неумолимо напиравшими на них с фронта анакимами. Сатрианские шеренги взрыхлялись и разламывались, словно земля, тяжело переворачиваемая плугом. Про мечи уже почти никто не думал. Над полем висел один сплошной хрип. Упавшие и затаптываемые сатрианцы боролись за каждый глоток воздуха.

И повсюду стояла металлическая вонь. Жидкая грязь пахла металлом. Кровь пахла металлом. Металлом пах даже сам скрежет доспехов.

Противники сходились трижды, и трижды это не приводило ни к чему, кроме изнурительного бездействия. Тогда сатрианцы отступили назад и перестроили передние шеренги, чтобы хлынуть еще одной волной на тяжело переводивших дыхание легионеров. Спешенные тяжелобронированные рыцари присоединились к последней атаке, встав в центре – прямо напротив Священной Гвардии. Сражение приняло другой характер. Анакимы потеряли тридцать одного гвардейца убитыми и еще пятьдесят – ранеными. Рыцари намного превосходили по численности Гвардию, смертельно усталые легионы начали отступать с занятых позиций. Но тот день спасли Грей, Прайс и Леон.

Сперва Прайс, словно обезумев, с пронзительным криком кинулся на плотный строй рыцарей, стараясь даже не убить их, а свалить с ног. Его ярости хватило на то, чтобы создать небольшой пролом, который вовремя заметил Грей. Он устремился туда вслед за своим протеже, и вместе они исполнили роль наконечника копья, телом которого стала Гвардия, прошедшая сквозь строй рыцарей и разорвавшая его на части. Оказалось, что там же, за спинами рыцарей, находился сам лорд Нортвикский, безобразно оравший на своих солдат. Прайс, Грей и Леон втроем напали на телохранителей лорда. Протеже и его наставник прикрывали Леона, а тот прорубался через воинов охраны лорда, чтобы отсечь голову вражеской армии. В общем-то, этого оказалось достаточно.

Но был еще один момент, о котором Роуперу хотелось поговорить.

– Все прошло чисто? – спросил он у Грея, наклонившись к нему поближе.

– Все, как мы договаривались, лорд, – ответил Грей, нисколько не заботясь о том, чтобы понижать голос. Роупер заметил, что Уворен отодвинулся уже на пару мест в сторону. – У нас было вполне достаточно настоящих трупов в возах, чтобы им даже не пришло в голову проверять тех, кто шевелился. Они отвезли нас прямо в хирургию. Ситуация стала несколько щекотливой, когда пришли хирурги, но нам удалось быстро нейтрализовать их и спрятать в операционной. Потом мы услышали приближение к городу маршевой колонны и стали ждать удобного момента. Захват Великих Врат прошел невероятно удачно. Все оказалось проще простого. И вот результат: мы взяли Хиндранн, и не пролили при этом ни капли крови.

И Грей широко улыбнулся Роуперу, который думал в тот момент о том, что он может править хоть целый век, но второй раз подобной впечатляющей победы ему уже не добиться.

Наконец принесли мясо – тушу великолепного вепря в хрустящей соленой корочке, обжаренную в меду. Блюдо внесли шесть девушек-служанок, заслуживших в свой адрес массу восхищенных возгласов. Вепрь прибыл в сопровождении легиона Гусей, легиона Уток и легиона Цыплят. Кроме того, на каждый стол водрузили по истекающему жиром поросенку, фаршированному упоительно пахнущей черемшой. К мясу подали двести караваев хлеба с толстой корочкой.

Роупер встал (слегка пошатнувшись) и поднял рог. В зале под сводчатым потолком немедленно воцарилась тишина. Воины рассеянно дожевывали, не спуская с Роупера глаз. Нахмурившись, он окинул всех собравшихся взглядом и произнес:

– За наших павших товарищей!

– За павших товарищей! – эхом откликнулся зал.

Все шумно повскакивали с мест. Раздался грохот как минимум трех упавших скамеек. По залу прошелестел тихий шепот – воины произносили вслух имена своих недавно погибших друзей. Роупер склонил голову, все еще держа рог на отлете, и также произнес одно имя:

– Кинортас…

Затем он поднял голову:

– Когда-нибудь мы обязательно с ними встретимся! А теперь – награды за отвагу!

Последняя фраза вызвала живой интерес. Теперь по залу пронесся тихий рокот, а не торжествующие крики, которыми приветствовалось все остальное в эту ночь, и наступила тишина.

– Эта война состояла больше, чем из двух битв. Их было три, и в первую мы оставили поле боя раньше сатрианцев.

Роупер замолчал и поднял руки, как бы пытаясь остановить те добродушные насмешки, которые сразу же последовали за этими словами. Люди смеялись над тем, что долгое время он считал своим величайшим позором. Но теперь можно было выдохнуть – тот пропитанный дождем день окончательно ушел в прошлое.

– Первую битву нельзя назвать славной, но доблесть, проявленная в самой безнадежной ситуации, стоит дороже любой другой. Нет никаких сомнений в том, что сегодня в этом зале было бы гораздо меньше празднующих, если бы не поступок Прайса Рубенсона. А возможно, нам было бы не до праздников вовсе. За убийство графа Уиллема, в то время как остальные уже поглядывали в сторону холмов, я вручаю ему знак награды за отвагу!

Раздался одобрительный рев.

Роупер повернулся к Прайсу и кивком подозвал его к себе. Прайс встал под радостные ликующие крики и подошел к Роуперу. Он уже привык к тому, что вызывал восхищение со стороны других воинов, поэтому на лице его не дрогнул ни один мускул. Подойдя к Черному Лорду, он опустился на одно колено, поднял руки и наклонил голову. Роупер возложил левую длань на голову Прайса, а в правую взял серебряный браслет. Прайс уже носил по одному такому браслету на каждом запястье, и Роупер добавил третий, закрепив на правой руке легионера.

– Редкая награда за редкое мужество, – сказал он, разглядывая глядящего ему в глаза Прайса. – Была б моя воля, я бы дал тебе две.

– Для меня честь получить даже одну, милорд, – сказал Прайс, у которого их было уже три.

Рекордом, который поставил Рейнар Высокий, были четыре награды за отвагу. Грей уже поделился с ними историей о том, как Рейнар погиб восемьдесят лет назад, заслужив свою последную награду. На то, чтобы заработать четыре, у него ушло сто двадцать лет жизни. Прайсу же едва исполнилось сорок.

У Грея, прожившего больше ста сорока лет, наград было всего две.

Как и у почти столетнего Уворена.

Роупер помог Прайсу встать, и они обнялись. Возвращался к своему месту Прайс под гром аплодисментов.

– У меня есть еще одна, – объявил Роупер. – Имя того, кто ее заслужил, не секрет для тех, кто был на Гитру, но прежде я должен еще раз выразить уважение Прайсу, так же как и Грею Конратсону.

При упоминании имени Грея воины принялись бить руками по столу в знак одобрения. Роупер поднял руку, и вновь воцарилась тишина.

– Оба продемонстрировали высочайший героизм, и если бы героев сегодня было поменьше, то они оба получили бы по награде. – Роупер подождал, пока шум не стихнет. – Но последняя награда достанется Леону Калдисону, который поставил в битве у моря жирную точку. Он самолично убил их главного полководца – Цедрика Нортвикского!

Не обращая внимания на крики, Роупер повернулся к Леону и подозвал его к себе, затем надел браслет, так же как надевал Прайсу, и обнял. Стушевавшийся от смущения Леон попросил разрешения сказать пару слов.

– Конечно! – ответил Роупер, слегка отодвинувшись в сторону, и сделал приглашающий жест рукой. Аплодисменты стихли.

– Это величайшая честь для меня – получить первую награду за отвагу! – Голос Леона был низким и глубоким, а лицо хмурилось, когда он говорил. – Но один я бы ни за что не справился с лордом Нортвикским. Как уже сказал милорд Роупер, основную работу сделали Грей Конратсон и Прайс Рубенсон. Этот браслет… – он поднял руку и продемонстрировал, – …принадлежит не только мне, но и им!

Зал одобрительно зааплодировал. Леон поклонился Роуперу и пошел к своему месту.

– Пэры, прошу приступить к еде! – прокричал Роупер, не дожидаясь тишины, и, сев на место, сразу же потянулся к великолепному вепрю, лежавшему перед ним.

– Отличная речь, муж, – наклонившись, сказала Кетура. – Во всяком случае, для первого раза. Досадно только, что ты не можешь забрать одну из наград себе. Мне рассказывали, что ты в одиночку проскакал через весь лагерь сатрианцев.

– Мисс Кетура, – ответил Роупер, – люди преувеличивают. Сказать по правде, я просто потерял контроль над подаренным вашим отцом конем.

– Видимо, на то, чтобы совладать с животным, ушло немало времени? – спросила она с невозмутимым видом.

– Я плохой наездник, – признался Роупер. – К тому же я там оказался не один. Со мной был Грей.

Кетура посмотрела мимо Роупера на гвардейца, который сидел справа. Как раз в тот момент Грей заливался хохотом, едва не плача от смеха. Довольный Текоа наблюдал за ним, и каждый раз, когда казалось, что Грей уже успокоился, он шептал ему в ухо что-то еще. После этого гвардеец опять чуть не падал лицом в стоящее перед ним блюдо с кабанятиной.

– Мне кажется, этот человек останется с тобой до конца.

– Он лучший из всех, кого я знаю, – честно ответил Роупер.

– Ты знаком с его женой?

– Нет.

– Зигрид Юрексдоттир. Ты должен знать ее, она из Йормунрекуров.

– Неужели?

– Возможно, это самая красивая женщина во всей Черной Стране.

– Как так получилось, что я про нее даже не слышал?

– Потому что ты из другого поколения, – усмехнулась Кетура. – Но мне рассказывали, что в свое время даже вышел скандал. Красивая дочь Йормунрекуров вышла замуж за простого солдата из Легиона Пэндиен, выходца из Дома Альба. Но с тех пор его авторитет вырос безмерно.

– Черт возьми! – умыльнулся Роупер. – Ай да Грей! И Зигрид молодец – ее семена легли на правильную почву.

– Как и мои, – ответила Кетура. – Я вышла замуж за мальчика, который сразу же уехал на войну. Я даже не думала, что увижу тебя снова. А теперь сижу здесь, на пиру в честь победы, рядом с Черным Лордом…

– Ты не верила в меня?

– Скорее, не знала. Но когда мне сказали, что ты потерпел поражение, я все равно не поверила.

– Ты хотела, чтобы я не проиграл? – спросил Роупер с надеждой.

Кетура хрипло рассмеялась и взяла его за руку.

– Я знала, что мой отец не позволит тебе проиграть.

Роупер нахмурился:

– В следующий раз оставлю твоего папочку дома, чтобы ты поняла, что он мне не нужен.

Кетура закатила глаза:

– Прошу тебя, только не это! Он же станет невыносим.

– Милорд! – прогудел вдруг голос Уворена над плечом Кетуры. «Лорд». – Вы же не собираетесь провести всю ночь, болтая с женщиной?

Роупер холодно посмотел на Уворена, но Кетура заговорила первой.

– Не беспокойся, муж. – Она слегка похлопала Роупера по руке, прежде чем обратиться к Уворену. – С чего вдруг вы так резко изменили свое отношение к женщинам, капитан? Пока тебя, Роупер, не было, он был таким обходительным! Постоянно пытался составить мне компанию.

– Неужели?

Роупер обернулся уже всем телом и посмотрел на Уворена. Капитан не сводил взгляда с Кетуры, зло кривя губы.

– Я уверена, он просто хотел меня подбодрить. Чтобы я не сильно тосковала в твое отсутствие, – ласково сказала Кетура.

В первый раз на памяти Роупера Уворен не нашел, что ответить. Он отвернулся, усмехнулся, налил в свой рог эль и поспешил сменить тему разговора:

– Я заметил, что лейтенанта Гвардии нет с нами. А это грубое отступление от традиций.

– Почему же? Он здесь, – ответил Роупер, показав на сидящего справа Грея. – Ах да! Ты, наверное, еще не знаешь… Асгер пал на Гитру. Как и Госта.

Уворен замер. Но прежде чем он сумел до конца осознать услышанное, в разговор вмешался Прайс.

– Как и гвардейцы Хилмар и Скапти, – сказал он. – Мне кажется, они все были твоими друзьями.

– Какой позор, что в одном-единственном бою погибло столько отличных воинов, – осторожно произнес Уворен.

Прайс пожал плечами:

– Эти четверо пали, не дойдя до Гитру, Уворен. До того, как началась битва, они были уже мертвы.

– Прайс! – опасливо произнес Роупер.

Он пытался помириться с Увореном. Это не значило, что можно позволить ему говорить все, что вздумается, но и злить понапрасну тоже не стоило.

Прайс оказался глух к предостережению Роупера.

– Да-да, так и было, – подтвердил он, когда Уворен повернулся к нему с широко распахнутыми глазами.

Прайс наклонился чуть ближе к капитану и посмотрел в его глаза немигающим взором.

– Они пытались напасть на милорда Роупера, поэтому я убил их всех. Для начала я перерезал горло Асгеру. По сути, он не был гвардейцем, поэтому умер быстро. Затем я сбил Госту с ног и воткнул меч в подмышку Скапти. Он так дико орал – должно быть, это очень больно. Но и меня задеть он успел.

Прайс показал глубокий зашитый порез на предплечье, слегка прикрытый свежеприобретенным браслетом. Было видно, что Уворен еле сдерживается. Он вжался в кресло так, будто все мышцы его внезапно одеревенели. От бешенства, которое исходило от него волнами, казалось, воздух стал плотнее.

– Жаль, что у меня не получилось убить Госту сразу. Он был крепким парнем, а милорду Роуперу понадобилась моя срочная помощь, чтобы отбиться от Хилмара. Поэтому я всего лишь обездвижил его, перерубив несколько сухожилий, да надрезал вену на шее, чтобы выпустить кровь. Видимо, сделал я это не очень качественно – когда через полчаса пришли за трупами, Госта все еще дышал. Но и он попал в меня пару раз.

Прайс убрал назад черные волосы и продемонстрировал отрезанное наполовину ухо, а также еще несколько порезов на руках. Роупер смотрел на Прайса с изумлением и ужасом. Им повезло, что в Зале Славы было запрещено оружие. В противном случае Уворен с Прайсом уже рубили бы друг друга на куски.

– Хилмара я прикончил последним. Признаюсь, ударом в спину. Поскольку он был сильно занят Черным Лордом, я снова ударил в подмышку. Мне хотелось еще раз проверить – действительно ли это так больно. Но Хилмар вообще не издал ни звука, только захрипел. Должно быть, я случайно зацепил его сердце.

Уворен глубоко дышал, глядя в глаза Прайса. Ни один из двоих не опускал взгляда.

– Ты, как всегда, сгущаешь краски, кузен, – язвительно заметила Кетура. – Кстати, ухо выглядит ужасно. Что скажут женщины Хиндранна, когда его увидят? А ведь тебе, возможно, придется подбирать себе жену.

Прайс моргнул и перевел взгляд на Кетуру.

– Что? – Он снова вспомнил, что у него отрезано ухо. Как только они с Увореном отвели друг от друга взгляды, напряжение за столом стало потихоньку спадать. – Следы битвы. Для женщин они не важны.

– Если тебе нужна человеческая женщина, то очень даже важны.

Роупер восхитился виртуозностью Кетуры. Ее атака на гордость Прайса задела его в достаточной степени, чтобы предотвратить чуть было не вспыхнувшую драку между двумя самыми выдающимися воинами государства. Во всяком случае, Прайс больше не делал попыток разозлить Уворена. Он поминутно поднимал руку к своему изуродованному уху и все больше хмурился.

После месяца, проведенного на военном рационе, вепрь казался восхитительным. Легионеры мечтали об этом моменте каждое утро, когда завтракали бесконечным вареным овсом, и каждый вечер, проводимый за вареной вяленой бараниной. И теперь, когда все лишения были позади, они набросились на еду с диким аппетитом. Теперь, когда их отчаянно смелый марш к Великим Вратам обошелся без кровопролития, настроение у них было великолепным.

Во время возвращения Роупер еще не знал, сработает ли его уловка. Приходилось просто верить в то, что его замаскированных солдат не обнаружат раньше времени и что они останутся верными ему до конца. Стоя перед Великими Вратами, он напряженно ждал глухого щелчка, означавшего, что огнеметы приведены в действие, и спустя мгновение вся Священная Гвардия будет испепелена липким огнем…

Сегодняшним пиром больше всего наслаждались берсеркеры. Обычно они жили совершенно отдельной жизнью. Никто со стороны даже толком не представлял себе, в чем именно заключаются их тренировки, делавшие их настолько не похожими на обычных воинов. Берсеркеры отличались безмерной, пугающей жестокостью. Многие из тех, кто становился берсеркерами, после начала тренировок признавались негодными и отсеивались. Многие просто погибали. Те же, кто выжил после суровых испытаний, делали себе татуировку в виде ангела ярости и во время боя всегда носили с собой бутылочки с мухомором, настоянным на уксусе. Как только настой потреблялся внутрь – обычно это случалось непосредственно перед боем – берсеркеры впадали в дикий раж, в котором они уже не могли различить друзей и врагов, и атаковали практически все, что движется. Использование этого уксуса регламентировалось жесткими правилами: например, строго-настрого запрещалось пить настой, если в опасной близости оказывались товарищи. Но даже лишенные своих бутылочек, берсеркеры при малейшем поводе распускали огромные кулачищи. Роупер видел, как пара берсеркеров били друг друга по очереди. Потом один из них упал и пополз на карачках, но рухнул в итоге лицом в пол. Другой сидевший рядом берсеркер встал и ударил победителя кулаком в живот, вызвав такую эффектную струю блевотины, что та достала до свечи и заставила попятиться даже того, кто ударил.

– Их явно отбирают не по наличию интеллекта, – заметил Роупер.

– Скорее, наоборот, лорд, – согласился с ним Грей.

Вскоре после того, как напряжение между Увореном и Прайсом спало, Кетуре, сидевшей рядом с Роупером, стало скучно, и она сама стала доставать капитана. Девушка язвила по поводу его возраста, по поводу третьей награды Прайса за отвагу, по поводу сидения в крепости, пока остальные воины дрались, а также прошлась по манере владения Увореном молотом, которое она охарактеризовала как «неуклюжее».

– Что женщина может в этом понимать? – пытался огрызаться Уворен.

– Ой, простите, капитан! Я, кажется, вас расстроила? Прошу прощения, но не принимайте все слишком всерьез. Как вы точно заметили, я всего лишь женщина! Я могу знать только то, о чем мне рассказывают другие. Так вот, все единодушно твердят о том, что сражаться с Костоломом совершенно непрактично и что он вам нужен только затем, чтобы приподнять свой авторитет. Но я уверена, что у вас есть на то какие-то свои личные причины.

Уворен мрачнел все больше и больше, но грубо отвечать не смел. Он попытался несколько раз отшутиться, метнув в Кетуру пару острых «шпилек», но снаряды упали так неточно, что только развеселили ее еще больше.

В конце концов Уворен резко встал и поднял рог.

– Воины! – позвал он. – Воины!!!

Но мужчины были слишком пьяны, чтобы сразу замолчать, и даже после того, как шум слегка попритих, до них все еще доносилась нескончаемая перебранка нескольких берсеркеров. Те, кто сидел рядом, нетерпеливо пытались их унять, но без толку. Они огрызались до тех пор, пока Роупер не грохнул кулаком по Высокому Столу, после чего тишина наконец настала.

Уворен поблагодарил Роупера кивком.

– Спасибо милорду Роуперу за этот великолепный пир! – Зал ликующе взревел. Черный Лорд величественно покивал головой, принимая благодарности, после чего переключил внимание на Уворена, пытаясь угадать, что тот скажет дальше. – Скажу честно – это достойное празднование достойной кампании, которую мы теперь можем смело занести в анналы нашей славной истории. Сначала вырыть себе огромную яму, – многие добродушно рассмеялись, – а потом выбраться из нее с таким искусством – это надо было суметь. Молодой лорд показал себя настоящим бойцом!

Уворен поднял рог в сторону Роупера и отпил.

Некоторые нотки в голосе капитана заставили Роупера поверить в то, что Уворен действительно сказал то, что думает. Хотелось надеяться, что он и в самом деле признал Роупера достойным противником.

– Но, как уже сказал сам Черный Лорд, эта война состояла из трех битв, а не двух. В первой мы впервые за многие столетия отступили с поля боя. Силы всей нашей армии не хватило на то, чтобы нанести поражение сатрианцам, и в той затопленной пойме мы оставили многих наших отважных легионеров. Тогда впервые сатрианцы попробовали вкус нашей крови. Они почувствовали нашу слабость, и это их воодушевило.

Воины мои! Не знаю, как вас, но меня этот факт наполняет яростью. Как вообще эти мелкие твари посмели думать, что им удастся разгромить Черные Легионы? Разве они не знали, с кем имеют дело? – Раздались аплодисменты и возмущенные крики тех, кто потерял своих друзей. Роупер нахмурился. – Воины, мы просто обязаны им отомстить! Мы должны раз и навсегда доказать, что именно мы являемся главной военной силой в Альбионе! Затрудняюсь понять, почему со времен Роккви мы ни разу не переходили границу? Сатрианцы теряют страх, пока мы отсиживаемся на севере!

Уворен был вынужден подождать, пока ярые крики не прекратятся.

– Вы все знаете меня. И знаете, на что способен мой боевой молот. Именно моя рука уложила короля Оффа в его длинную могилу! – Уворен поднял левую руку и продемонстрировал серебряный браслет – свою первую награду за отвагу. Затем поднял правую руку и показал вторую. – Именно я взял Ланденкистер!

Возбужденные воины уже чуть ли не выли. Слушая речь Уворена, Роупер взглянул на Грея и увидел выражение презрения на его лице.

– Ты же ненавидишь его, – подколол его Роупер, укоризненно улыбнувшись.

Грей посмотрел на Роупера в ответ и заставил себя расслабиться. Между тем, Уворен продолжал:

– Ради своей страны я готов на все. Когда было нужно, я оставался в Хиндранне и защищал его от последствий катастрофы. Даже в то время, когда такие герои, как Прайс и Леон зарабатывали в честном бою свои награды, я довольствовался простым служением моей стране. Но я все еще жажду сатрианской крови! И я не успокоюсь до тех пор, пока у меня не появится шанс омыть кровью мой Костолом! Вы знаете меня и понимаете, что я не шучу. Я спрашиваю вас всех – пошли бы вы со мной против сатрианцев, как того требует от нас наша честь?

– Да! – взревел зал.

– Согласны ли вы на то, чтобы я возглавил вас в походе на юг?

– Да!!!

– Запомните этот момент! Если вам понадобится воин, который смог бы повести вас на войну, вспомните про Уворена Имерсона! И знайте, что Костолом всегда готов напиться кровью сатрианцев! А если милорд Роупер об этом забудет – напомните и ему!

Он ухмыльнулся и подмигнул толпе, взорвавшейся аплодисментами. Кто-то стал бить кулаком по столу, остальные подхватили и начали скандировать:

– У-во-рен! У-во-рен!

Поднялся Роупер, и Грей, Прайс и Текоа стали громко требовать тишины. Спустя некоторое время тишина настала.

– Как нам повезло, что мы живем в одно время с такими великолепными воинами, – заговорил Роупер более спокойным тоном, чем Уворен, и кивнул капитану. – Пэры, будьте уверены, ваши мечи не пролежат долго без дела. Сейчас зима, и сезон военных кампаний окончен. Отдыхайте, наедайтесь досыта, проводите больше времени с семьями, а весной мы будем готовы к новым походам.

Роупер поднял рог. Раздались вежливые аплодисменты. Как только Роупер сел, сияющий Уворен откинулся на спинку кресла с таким видом, будто именно он только что великодушно поделился оказанным ему со стороны людей вниманием.

Болтовня за столами возобновилась. Грей наклонился к Роуперу.

– Все правильно сказали, милорд. Последние слова были очень важны. Но присутствие Уворена так и останется проблемой. Он сам сказал, что не успокоится.

– А что мы можем с этим поделать? Кажется, гражданскую войну мы пока предотвратили, но он все еще слишком влиятелен, чтобы можно было его обесчестить или убить. Если попытаемся – это разрушит страну. Пока угроза не ослабнет, будем просто сидеть и ждать.

– Я далеко не уверен, что он оставит вас в покое, – сказал Грей, глядя на то, как Уворен, широко улыбнувшись, вновь повернулся к Кетуре и начал что-то ей говорить. Девушка смотрела на него холодно.

В голове Роупера уже шумело, и, кроме того, он был слишком счастлив сегодня, чтобы беспокоиться о словах Уворена всерьез. Больше никто не говорил никаких речей, и воины просто пировали в свое удовольствие, пока первые лучи солнца не проникли через маленькие оконца Зала Славы. После этого все стали расходиться по домам. Роупер и Кетура ушли последними. Она вела его за руку, когда они обходили разбросанные по полу объедки и шли к выходу из Главной Цитадели.

Глава 14

Амбар

– Деревянные дома! – воскликнул здоровяк. – Черт возьми, как это прекрасно!

В постройках не было ничего особо прекрасного: кривые обветшалые бревенчатые избы с соломенными крышами да обмазанные глиной сараи, едва различимые за густыми хлопьями падавшего снега. Но даже бедных деревень вроде этой – таких обычных в Сатдоле – не водилось на северном берегу Абуса. Этим и объяснялось то восхищение, которое она вызвала среди людей Белламуса.

Выскочка слышал радостные возгласы за спиной, раздававшиеся один за другим по мере того, как мужчины, идущие в его маленькой колонне, замечали деревню вдали. Он обернулся и увидел, как многие падали на колени и воздевали руки к небесам, благодаря Бога за спасение. Другие обнимались со слезами на глазах и торжествующе поднимали кулаки. Белламус снова стал смотреть вперед, не проявив интереса ни к увиденному, ни к реплике Сте́пана.

Ему эта деревня казалась, скорее, символом неудачи.

Он уходил на север под трепещущим морем стягов, во главе лязгающей доспехами военной колонны, надеясь, что вторжение усмирит наконец их древнего врага. Теперь же его грязный, сильно поредевший отряд был, по-видимому, единственным остатком от прежней гордой силы, который сумел вернуться и переправиться обратно через Абус. Всего их осталось четыреста: вонючих, заросших бородами, одетых в лохмотья солдат. Остальные навсегда остались у берега моря.

– Дай Бог, чтобы в этой навозной куче нашлась таверна! – сказал Сте́пан.

Здоровенный рыцарь с бородой темно-янтарного цвета стал постоянным спутником Белламуса во время отступления с Гитру, несмотря на то, что до той злосчастной битвы они даже ни разу друг с другом не разговаривали. Легкий в общении, рыцарь обладал железной выносливостью, то есть соединял в себе те качества, которые Белламус превыше всего ценил в солдатах. Кроме того, он спокойно и с удовольствием подчинялся приказам Белламуса, что было достаточно необычно для человека благородного происхождения. Белламусу также импонировало чувство юмора рыцаря и его основательность.

– Будет там таверна, – ответил Белламус, – в который некоторым из наших солдат лучше не заходить.

– Я удержу их в строю, капитан, – сказал Сте́пан, мельком взглянув на задумчивое лицо Белламуса, затем присмотрелся повнимательнее. – Я не считаю это вашим провалом. После всего, что мы видели там, – он ткнул толстым пальцем в крутящийся снег слева, указав на далекий берег Абуса, – оказаться дома – уже достижение.

– Конечно, не провал, – согласился с ним Белламус. – И не будет им, пока я не сдамся.

– Господи, сэр! – Сте́пан разразился хохотом. – Вы планируете туда вернуться?

Белламус улыбнулся:

– С тобой вместе, Сте́пан. Как думаешь, почему мы идем на юг?

– Чтобы отойти подальше от страшного севера?

– Чтобы упросить короля дать нам еще людей, – терпеливо объяснил Белламус.

Сте́пан захохотал пуще прежнего:

– Когда найдем таверну, расскажете мне еще раз.

Таверна вскоре нашлась – она несколько возвышалась среди окружавших ее деревенских домов. Крыша была так завалена соломой, что свисала до уровня плеч Белламуса. У входа был огорожен небольшой загон, в котором топтала снег дюжина кур, рядом с которым сидели трое огромных бритоголовых мужчин, прижавшихся спинами к стене. Между ними стоял глиняный кувшин, испускавший настолько мощные испарения, что Белламус учуял их за десять ярдов.

– Добрый день, друзья, – прогудел Сте́пан, подойдя к троице, и протянул свою руку-лопату ближайшему из мужчин.

Сидевший не сделал попытки взять ее – только поднял глаза на рыцаря. Сте́пан резко отдернул руку назад. Глаза, смотревшие на него, оказались желто-серного цвета, и такой в них светился лихорадочный блеск, что рыцарь поневоле отшатнулся, лишившись на минуту дара речи. Белламус положил руку на его плечо и указал на лодыжки мужчин с надетыми на них кандалами. Теперь все трое глядели вверх – рыская тремя парами желтых глаз по фигуре Белламуса. Они все были необычайно худы. Из-под косматой меховой одежды, собирающей снег на плечах, выглядывали крепко сжатые, жилистые кулаки.

Белламус кивнул всем троим сразу, распахнул дверь в таверну и, придерживая ее, жестом пригласил Сте́пана зайти в терпко пахнущий полумрак. Затем, не мешкая, вошел за ним следом, пригнувшись, чтобы не задеть свисающую с крыши солому. Наклоняться пришлось низко, поскольку к спине его был привязан огромный боевой клинок – одна из немногих принадлежащих ему ценностей, которые удалось сохранить при отступлении.

– Что это было? – спросил Сте́пан, как только они вошли внутрь. Остальные солдаты остались толпиться по ту сторону двери.

– Сатриано-анакимские гибриды, – ответил Белламус. Сте́пан остановился, но Белламус махнул рукой, призывая идти дальше. – Они здесь простые рабы, хоть и опасные. Будь с ними поосторожней.

– Опасные? – поинтересовался Сте́пан, оглядывая внутреннюю обстановку таверны. – Тут пахнет дикой морковью.

Примерно с дюжину местных селян уже сидели и выпивали здесь. Дружественная атмосфера мгновенно улетучилась, когда все разом обернулись и уставились на новоприбывших. Судя по росту и выразительности лиц, они все были сатрианцами, но выглядели при этом не менее чуждо, чем гибриды, сидящие снаружи. Все – как мужчины, так и женщины – начисто выбривали себе виски и затылки, заплетая оставшиеся волосы в длинные ярко раскрашенные косы. В косы были вплетены латунные, медные, железные и каменные украшения, дробно хрустнувшие, когда все головы одновременно развернулись к Белламусу и Сте́пану. Помимо этого, жители деревни носили яркие ожерелья и браслеты, сочетавшиеся с украшениями на косах, но резко контрастировавшие с их темной потрепанной одеждой.

Один из селян встал с места и пошел навстречу к Белламусу, зажав под мышкой мех с выпивкой.

– Добро пожаловать, незнакомцы, – поприветствовал он. – Вид у вас такой, словно вы давно в дороге. Мечты об эле привели вас к нам? Или о еде?

Белламусу понадобилось несколько секунд, чтобы разобраться в его тяжелом диалекте. Некоторые слова, которые использовал хозяин таверны – например, «дорога» или «давно», – были анакимские.

– И то и другое, – ответил ему Белламус. – Но еда важнее. – Он вынул из кармана золотой браслет и покрутил им перед хозяином. – Хватит в деревне еды, чтобы накормить четыреста человек? И найдется ли бочек пять эля?

Хозяин таверны моргнул, уставившись на золото.

– Возможно, придется подвезти припасы из соседнего городка. Он всего в часе пути.

– Этого момента мы ждали долго, – ответил Белламус, слегка улыбнувшись. – Так что можем подождать еще немного.

Хозяин таверны сложил руки вместе и потер их друг о друга. Затем глянул на оборванцев, уже толпившихся в дверях позади Белламуса.

– Если хотите, эль я могу выдать прямо сейчас.

Белламус помедлил, затем развернулся и с сомнением посмотрел на своих солдат. Те радостно сияли.

– Пожалуй, можно, – ответил он наконец.

Хозяин обратился за помощью к завсегдатаям, сидевшим за столом, и отправился с ними за элем.

Белламус вышел на улицу и обратился к колонне. Он поставил солдат в известность, что первые тридцать человек могут войти внутрь и погреться в таверне час. Остальные будут ждать своей очереди снаружи.

– И чтобы никакой ерунды, парни, – предупредил он, указав на гибридов в кандалах, сидящих в снегу. – Рабов не трогать! Кур тоже!

Белламус вернулся в таверну. Сте́пан оставил для него место за одним из длинных столов.

– Зачем они так одеваются? – спросил рыцарь у Белламуса, усевшегося на скамью рядом с ним.

Сте́пан с подозрением присматривался к нелепо одетым селянам. Те глядели на гостей с неменьшей настороженностью.

– Эти люди не только используют анакимские слова в повседневной речи, – ответил Белламус, – но и рассказывают друг другу переведенные анакимские поэмы. А от врагов их отделяет всего лишь узкая полоска воды. Эти люди похожи на анакимов больше, чем сами хотели бы признать, оттого стремятся отделить себя от них с помощью внешнего вида. Анакимы презирают украшения и не придают значения цветам. Люди одеваются так по всему северному Сатдолу, чтобы создать культурный барьер – более надежный, чем узкий Абус. Хватит на них пялиться, дружище, – добавил он.

Сте́пан повернул голову к Белламусу.

– А что вы имели в виду, когда назвали тех троих «гибридами»?

– Совместное анакимо-сатрианское потомство, – ответил Белламус. – Они всегда рождаются с желтыми глазами. Здесь их используют как скот, обычно вместо волов. Жители деревни разводят их и держат в рабстве с помощью цепей и выпивки.

Сте́пан удивленно поднял брови.

– Хм, опасные? Я бы тоже стал опасен, если бы меня держали в цепях и поили спиртным.

Белламус коротко улыбнулся.

– Не думаю, что настолько, – ответил он. – Гибриды опасны своей непредсказуемостью. Их психика нестабильна.

К столу их приблизилась женщина с косой и поставила перед Белламусом и Сте́паном наполненные элем стаканы из толстой кожи.

– Что это? – буркнул Сте́пан, взяв один из них. – Хм… А ведь неплохо!

Свой стакан Белламус оставил нетронутым.

– Анакимов можно понять. Нас тоже. Но гибридов никак. Как устроен процесс принятия ими решений, не знает никто. По крайней мере, ни разу не встречал человека, который мог бы правильно его интерпретировать. Самый неожиданный повод может спровоцировать их на безудержную ярость.

– Все же странно: держать на ферме животных, способных замыслить против тебя зло, – заметил Сте́пан.

– Управлять ими – целое искусство, – пояснил Белламус. – И эти селяне в нем поднаторели. Если нельзя понять, каким образом гибриды реагируют, значит, не надо давать ничего, что спровоцирует их реакцию. Просто держать их в одних и тех же условиях и ценой проб и ошибок выявлять способы, которые могут их успокоить.

Какое-то время Сте́пан задумчиво смотрел внутрь стакана.

– А как они их разводят?

– Для этого используются захваченные анакимские женщины, – пояснил Белламус. – Но сами гибриды бесплодны, и большинство не доживает до совершеннолетия. – Белламус хотел закончить на этом, но Сте́пан нахмурился, и он продолжил: – Они испытывают невыносимые головные боли, а у мальчиков еще, как правило, имеются проблемы с дыханием. – Он пожал плечами, увидев странное выражение, застывшее на лице Сте́пана. – Это их судьба. У здешних крестьян тяжелая жизнь, а ненависть к анакимам куда глубже, чем мы способны оценить.

– Какие мрачные обычаи, – сказал Сте́пан. – Я не стал бы разводить даже лошадей, если б знал, что почти никто из них не выживет.

– Я бы тоже, – согласился Белламус, – но анакимы не животные, к которым можно относиться нейтрально. – Он кивнул в сторону столов, за которыми молча сидели селяне и продолжали пристально рассматривать новоприбывших. – Все эти люди рано или поздно потеряют семьи. Здешние земли подвергаются набегам каждый год – с уничтожением всех средств к существованию. – Белламус немного помолчал. – Я против таких методов селекции, но не могу сказать с уверенностью, что не поступал бы так же, окажись на их месте. Многие из них – хорошие люди, но я никогда не слышал от них возражений против использования рабов-гибридов. Если б я родился в этой деревне, каковы были бы у меня шансы прекратить такую практику?

– Эдак можно оправдать любое преступление, – осторожно заметил Сте́пан.

– Ты прав, – согласился Белламус. – Если бы я оказался здесь в другом качестве, то, возможно, уже судил бы их. Но пока моя задача – собрать как можно больше информации об этих землях, как и о землях по ту сторону Абуса. Если я начну осуждать этих людей, то рискую пропустить что-нибудь важное. – Белламус наконец поднял свой стакан. – Давай не будем об этом, дружище. За выживание!

– За эль! – эхом ответил Сте́пан и чокнулся с Белламусом.

Они выпили. Вскоре выпивкой были обеспечены и все счастливчики из числа их солдат, которые первыми оказались внутри таверны. Разнообразные емкости – от мисок для скота до сапог – наполнялись пенящимся элем и выносились наружу, где их встречали с приглушенными радостными криками, которые можно было расслышать из-за стены. Белламус улыбнулся. Как только тепло от грязного очага, потрескивавшего в одном из углов таверны, стало проникать под сырую одежду, его стало окутывать что-то вроде эйфории. Сейчас главное выжить. Его счеты с Черной Страной могут и подождать.

Сидящий рядом Сте́пан отражал добродушные насмешки, сыпавшиеся в его адрес. Во время их первой победоносной битвы в затопленной пойме он так свирепо махнул мечом, отражая атаку Черной Кавалерии, что случайно попал в шею собственной лошади и убил ее.

– Согласен, смешно получилось, – говорил Сте́пан веселящимся солдатам. Те падали лицом на руки от хохота и утирали катящиеся по щекам слезы. – Но это гораздо проще, чем вы можете себе представить. И этот удар спас меня! Лошадь рухнула, и лезвие, уже нацеленное мне в шею, пролетело выше головы.

Хозяин таверны вернулся – по-прежнему с мехом, зажатым под мышкой – и сообщил, что еду уже отправили из соседней, более крупной деревни. Белламус поблагодарил его и пригласил присоединиться к их компании. Хозяин, чьи косы были жидковаты по причине разросшейся лысины на лбу, а щеки свисали бы ниже челюсти, если б снизу их не подпирали не менее дряблые складки кожи, втиснулся между Сте́паном и тем, кто сидел с ним рядом.

– Давно к нам не заходили путники, – сказал он. – Я никого не ожидал увидеть этой зимой, не говоря уж о четырех сотнях воинов. Откуда вы идете, лорд?

Многие анакимские словечки по-прежнему проскакивали в его речи, и Белламус заметил, что Сте́пан напряженно хмурится, пытаясь разобрать сказанное хозяином.

Белламус вяло улыбнулся:

– Я не лорд, друг. Мы пришли из-за Абуса.

Хозяин таверны кивнул с таким видом, словно не ожидал услышать ничего иного.

– Я так и думал. – Он наклонился поближе к Белламусу. – Недавно туда ушла армия, возглавляемая графом Уиллемом. Вы не знаете, что с ней случилось?

Сте́пан выпрямился – он явно был доволен тем, что понял последнюю фразу – и широко раскинул руки, указывая на людей, сидящих за столом.

– Она перед тобой! – прогудел он.

Хозяин кивнул еще раз, дав понять, что не удивлен и этим.

– Не ожидал, что вас окажется так много, – сказал он. – Немногие ушедшие за реку возвращаются обратно.

– Что ж, немногим так везет с командиром, как повезло нам, – ответил Сте́пан, указав на Белламуса.

Уши рыцаря, казалось, уже приспособились к местному наречию.

– Наверняка вам есть что рассказать о том, что вы видели за рекой, – продожил хозяин таверны, глядя на Белламуса проницательным взором. – Как вам удалось выжить, единственным из тысяч, что вошли в Черную Страну? Последнее, что мне рассказывали, – ваша победа казалась неминуемой. Граф Уиллем нанес анакимам поражение в битве и обратил этих дьяволов в бегство.

– Почти так и есть, – ответил Белламус и глянул на Сте́пана. – Это очень интересная история, но мой благородный друг куда более прекрасный рассказчик, чем я.

Сте́пана не пришлось уговаривать дважды.

– Это сильная история, дружище, – сказал он, обняв хозяина таверны за плечо. – Как тебе и говорили, поначалу все шло очень неплохо – вплоть до битвы у моря. Но там оказалось, что анакимы – действительно легендарные воины, и сказания об этом не врут.

– Я знаком с этими сказаниями, – ответил хозяин.

– Даже не сомневаюсь, – сказал Сте́пан и подмигнул Белламусу. – Это было жесточайшие сражение, – продолжил рыцарь, положив ладони на стол. – В тесном проходе у бушующего океана две армии столкнулись друг с другом, как морская волна сталкивается со скалой. Наши люди сражалась отважно, и какое-то время мы их успешно сдерживали. Я даже стал верить в то, что нам удастся их изнурить и опрокинуть благодаря подавляющему превосходству в численности. Но там не было пространства для маневра – их фланги были защищены с одной стороны морем, а с другой скалами. И тогда наш капитан, – Сте́пан еще раз указал на Белламуса, – придумал план. У нас имелось несколько грубых стофутовых лодок, сколоченных для добывания пищи в море, и Белламус предложил заполнить их десантом. «Мы высадимся у них в тылу, – сказал он, – и раздавим анакимов с двух сторон!» Таким образом, мы посадили несколько тысяч солдат в лодки – самых лучших, каких только смогли найти. Белламус взял свой личный отряд – отборных головорезов, немногие из которых сидят теперь здесь и слушают мой рассказ. – Сте́пан поднял руку и обвел ею присутствующих. – Эти люди подчиняются только нашему капитану, они не знатного происхождения, но их опыт истребления анакимов по всему Эребосу сделал их бесценными воинами. Кроме них, мы собрали как можно больше рыцарей и усадили всех в лодки.

Это был отличный план. Мы отправились в море в надежде нанести второе поражение нашему древнему врагу. Мы гребли быстро и уже почти достигли анакимского тыла, когда увидели, что в сражении на берегу произошли изменения. Наша линия развалилась – прямо посередине. Позже мы поняли по крикам, что нашего мужественного главнокомандующего – лорда Нортвикского – зарубил какой-то анакимский герой. – Сте́пан прекратил рассказ и поднял стакан. – Я не могу не выпить за этого прекрасного человека. За лорда Нортвикского! Упокой Господь его душу!

Последние слова были встречены шумом одобрения. Отовсюду раздались тосты за лорда Нортвикского. Склонив голову, Белламус держал поднятый стакан несколько дольше, чем другие, затем выпил.

Между тем Сте́пан продолжил:

– Без вдохновляющего присутствия лорда Нортвикского и из-за элитных вражеских солдат, впавших в неистовство, наш центр утратил боевой дух. Обо всем этом мы узнали позже, но в тот момент для нас – тех, кто был в море, происходящее казалось немыслимым. Мы видели, как шеренги рушились одна за другой и падали под ударами наседающих анакимов. Качаясь на волнах, мы наблюдали, как битва превращается в чудовищную бойню. Анакимы убивали всех – включая тех, кто пытался бежать. Спустя некоторое время Белламус сказал нам, что битва окончена, и приказал грести на юг.

Вот так, благодаря случайности, мы оказались единственными, кто выжил. Анакимы не умеют плавать, у них не было лодок, поэтому мы могли оставаться в безопасности до тех пор, пока находились в море. – Сте́пан протрезвел немного, и театральный блеск в его глазах несколько притух. – Мы стали грести на юг, и Белламус приказал выбросить наши доспехи в море. «Они вам больше не понадобятся, – сказал он. – Если вы упадете в них за борт, то утонете. Оставить только оружие». Мы сделали, как он велел, сохранив лишь несколько нагрудников, чтобы вычерпывать ими воду, протекающую сквозь хлипкие борта.

Мы стали подумывать о том, чтобы пристать к берегу, поскольку ветер усиливался, поднимая высокие волны, а на горизонте собрались темные тучи, но не могли этого сделать, поскольку за нами неотступно, как тени, следовали по побережью отряды анакимских разведчиков. Пришлось ждать наступления ночи, но фортуна второй раз за день отвернулась от нас, и на наши утлые челны обрушился ранний зимний шторм. Небо разорвали молнии, и через лодки стали перехлестывать высокие волны. В конце концов они перевернулись и нам пришлось добираться до берега вплавь. Хотя было недалеко, тысячи утонули в бурных водах, не успев даже толком разглядеть побережья за обрушившимися на них волнами. А если бы мы предусмотрительно не скинули свои доспехи, то утопли бы все. Таким образом, несколько сотен выживших выползли обратно на берег Черной Страны. Но капитан не разрешил нам разлеживаться, и это стало совершенно правильным решением. На открытом песчаном побережье мы были слишком уязвимы, и, хотя любой из нас меньше всего мечтал об этом, вспышка молнии осветила наш путь в темные леса…

Эти леса полны инфернального зла, дружище. Деревья там огромные, словно башни. По сравнению с ними растущие в Сатдоле – не более чем кустарники. Редкий луч солнца пробивается сквозь могучие кроны и достигает подошвы леса, кишащей кошмарными существами и странными призраками. В ушах непрерывно стоит волчий вой. Плетеные глаза и вырезанные на стволах руки превращают деревья в варварские тотемы. Сатдол для меня теперь как приятный сон. А там, за рекой, – грубая реальность.

Внимательно слушавший его рассказ Белламус улыбнулся. Он почувствовал небольшую дрожь, проскочившую сковозь пальцы, и снова поднял стакан, чтобы скрыть выражение ностальгии на лице, с которым был не в силах совладать.

Сте́пан ничего не заметил.

– Мы пробивались на юг ночами. Белламус искусно вел нас, ориентируясь по таким тонкостям, как скопления лишайников на пнях или присматриваясь к звездам в редкие безоблачные ночи. Среди деревьев мы лишились еще нескольких десятков человек. Бедняги становились жертвами медведей и волков или просто терялись во время быстрого марша. Как мне жаль тех, кто, возможно, еще блуждает в этих лесах!

Мы оказались немногими счастливчиками. Благодаря немалому везению и тому, что мы избегали ночных костров, враг нас ни разу не обнаружил. Мы добрались до северного берега Абуса и три дня строили плоты в ожидании безлунной ночи, чтобы перебраться через эту чертову воду на юг. Наконец, вчера нам это удалось, и я до сих пор не могу поверить, что мы сидим теперь в уютной таверне, попивая отличный эль. – Сте́пан поднял свой стакан и обернулся к Белламусу. – Еще один тост, ребята. За нашего капитана! Мы все обязаны ему жизнью.

Сидящие за столом охотно поддержали тост, и Белламус выпил вместе со всеми.

– Я всегда говорил, что они не умеют плавать, – согласился хозяин таверны. – Демоны не выносят воды. Мы теряем много качественных гибридов в реке.

– Наверное, это потому, что их ноги закованы в кандалы, – заметил Сте́пан, опустив взгляд в стакан.

Хозяин таверны, похоже, не расслышал замечания Сте́пана. Взгляд его был прикован к нечеловеческому мечу, торчавшему из-за спины Белламуса. Хозяин открыл было рот, чтобы о чем-то спросить, но в этот момент за стеной вдруг раздался вопль. Белламус немедленно вскочил и бросился к двери. Хозяин таверны устремился за ним, следом поспешил Сте́пан. Белламус выскочил на отливающий ослепительной синевой снег и тут же наткнулся на драку. Один из его людей – рыжеволосый рыцарь – лежал на спине у двери, в то время как трое других солдат пытались оторвать от его груди плюющегося и изрыгающего анакимские проклятия гибрида. Весь снег вокруг был усеян пятнами крови и пучками перьев, плавно перекатывающимися по истоптанной поверхности. Еще один солдат со впалыми щеками стоял поодаль, держа в каждой руке по безвольно обвисшей курице.

Непрерывно ругающийся гибрид ухитрился ударить одного из солдат открытой ладонью, от чего тот упал на спину. Хозяин таверны уже стоял под свисающей соломой, держа в руках тяжелую дубину.

– Ваши люди убили моих кур! – закричал он, указывая пальцем на худого солдата, все еще держащего в руках птиц.

Солдаты стали наперебой кричать, обращаясь в основном к Белламусу.

Белламус поднял руку – и толпа наконец утихла. Только гибрид продолжал бороться, пытаясь освободиться от удерживавших его солдат, пока хозяин таверны не успокоил его ударом дубины по затылку. Бедняга не потерял сознание, просто движения его стали медленными и рассогласованными.

– Что случилось? – спросил Белламус, глядя на рыжеволосого рыцаря, который наконец освободился от гибрида и вставал теперь на ноги.

– Чудовище само набросилось на меня! – ответил тот. – Мы не трогали их, как вы и приказали, господин.

– Он напал на вас, потому что вы убивали моих кур! – дрожащим голосом воскликнул хозяин таверны.

Белламус обернулся к солдату, державшему мертвых птиц.

– Это правда?

Тот ничего не ответил. Только моргнул пару раз и медленно положил кур в снег.

– Простите, господин, – сказал рыжеволосый.

– Это были мои куры! – закричал хозяин таверны, угрожающе подняв дубину.

Он стал приближаться к рыжеволосому, но Белламус остановил его движением руки.

– Ты не имеешь права трогать моих людей, – сказал он. – Все они находятся под моей защитой. – Не дав хозяину таверны ответить, Белламус продолжил: – Но я и не ждал, что среди моих солдат окажутся воры.

– Простите, господин, – сказал тот, которого застигли с курами в руках.

– Слишком поздно, – бросил Белламус. – Взять их.

Он не глядя махнул рукой. Из толпы вышли полдюжины мужчин и окружили воров, не оказывавших никакого сопротивления. Белламус наклонился, выдернул шнурки из своих потрепанных сапог и бросил их солдатам, велев связать ворам руки. Затем обернулся к хозяину таверны.

– За таверной я видел амбар. Там есть где привязать пару веревок?

Наблюдавшая толпа дрогнула, и краем глаза Белламус заметил, как судорожно дернулись арестованные.

Хозяин таверны выглядел растерянным.

– Думаю, да, – осторожно ответил он.

– В амбар, – коротко приказал Белламус, махнув рукой.

– Сэр? – вскрикнул один из арестованных дрожащим голосом.

По толпе прошелестел негромкий ропот, и Белламус повторил приказ:

– В амбар!

Ошеломленные арестанты двинулись вперед, подталкиваемые в спины своими конвоирами. Позади тихо следовала оцепеневшая толпа.

Потолок в амбаре был низким, но распорка между двумя изогнутыми столбами, поддерживающими балку крыши, вполне могла послужить виселицей. Рядом со входом лежала свернутая в бухту грязная веревка. Белламус поднял ее, размотал и разрезал пополам. Арестованные, уже со связанными за спиной руками, были немедленно втолкнуты внутрь. В дверной проем заглядывала толпа, быстро увеличивавшаяся по мере того, как распространялись слухи о происходящем. Сте́пан протолкнулся в амбар и встал рядом с Белламусом.

Толпа притихла, когда выскочка связал на конце каждой веревки по узлу и перекинул их через распорку. Свободные концы веревок он привязал к нижним балкам. Затем своими собственными руками Белламус сделал две петли. Увидев его приготовления, арестованные попытались заговорить.

– Что?

– Господин!

– Это всего лишь куры, господин, мы можем заплатить!

Белламус ничего не ответил. Он взял два грубо сколоченных табурета и подставил их под петли.

– Сюда! – коротко приказал он.

Подталкиваемые конвоирами, арестованные пошли вперед, еле передвигая ногами. Когда их ставили под петли, обоих била крупная дрожь. Белламус понимал, что конвоиры не верят в то, что он осуществит свою угрозу, и только потому подчиняются ему так охотно.

Ощутив на шее затягивающуюся петлю, рыжеволосый внезапно расплакался, оросив слезами бороду.

– Простите, господин! – завыл он. – Мы просто хотели есть. Простите!

Хозяин таверны не выдержал и шагнул вперед.

– Я возьму компенсацию за кур, – сказал он, пока Сте́пан прилаживал вторую петлю на шее солдата со впалыми щеками. – В том, чтобы вешать этих людей, нет никакой необходимости.

– Само собой, ты получишь компенсацию, – ответил Белламус, – но мои люди не только украли твоих кур. Они ослушались моего приказа.

Кто-то из толпы заметил, что один из арестованных – рыцарь, а Белламус не имеет права вешать рыцарей.

Белламус резко повернулся к рокочущей толпе.

– Слушать всем! – зарычал он. – Ни один из вас не добрался бы до южного берега Абуса без меня. Будете это отрицать?

Молчание.

– Вы все теперь мои люди, пока я вас не отпустил. Если мы начнем грабить общины, впереди нас полетит слух о том, что по деревням ходит банда мародеров. И тогда на нас начнется охота, и она будет продолжаться до тех пор, пока не будут истреблены последние остатки армии, вернувшейся из Черной Страны. Я не раздаю приказов просто так. Любой из них имеет определенные причины. Эти дурни, – он решительно ткнул пальцем в сторону плачущих на табуретах мужчин с веревками на шеях, – ослушались моего приказа. Поверьте, я обеспечу вас едой и теплом на протяжении всего пути до Ланденкистера. Но если кто-нибудь из вас начнет воровать, никаких исключений не будет.

Он вновь повернулся к арестованным, и те снова стали умолять:

– Мы совершили ошибку, господин!

– Пожалуйста! Мы шли за вами, как все остальные. Мы сражались за вас! Мы будем служить вам, милорд!

Белламус пожал плечами:

– Вы показали, что не умеете поддерживать дисциплину. А если вы не умеете поддерживать дисциплину, я не смогу доверять вам на севере. Такие люди мне не нужны.

И он выбил ногой первый табурет.

Рыжеволосый завалился на бок, но был тут же пойман петлей. Ужасно раскачиваясь, он стал бешено молотить ногами.

Белламус подошел ко второму табурету. Худой солдат издал тонкий вопль и лихорадочно замотал головой. Выпученные глаза солдата побелели и стали совершенно безумными, когда Белламус выбил табурет из-под его ног. Второй арестованный повис в петле.

Белламус снова повернулся к пораженной ужасом толпе.

– Пошли вон отсюда. Все.

Он стоял и смотрел на солдат холодным твердым вглядом. Ноги его будто приросли к полу. Наступило напряженное молчание, нарушаемое только скрипом веревок, трущихся о деревянную распорку. Повешенные изгибались и бились за его спиной. Спустя некоторое время толпа стала рассасываться. Сначала отходили те, кто стоял позади, затем мелкими группами стали уходить остальные. Наконец, в проходе осталось всего три человека – по-видимому, друзья повешенных. Они стояли и смотрели прямо на Белламуса.

– Давай, брат, иди, – широкой ладонью стал выталкивать одного из них Сте́пан.

Солдат сбросил с себя его руку. Взгляд его метался между рыцарем и выскочкой. Наконец, он оценил могучий рост рыцаря и отступил. Последним молча вышел хозяин таверны, оставив Белламуса, Сте́пана и повешенных наедине.

– Это моя ошибка, – сказал Белламус. – Ведь знал же, что нельзя давать эль раньше еды!

– Ошибку совершили они, – возразил Сте́пан. – Сомневаюсь, что кому-то захочется сегодня это повторить… Тем не менее, – он повернулся к повешенным, – вы все еще можете обрезать веревки. У них еще есть шанс выжить. – Сте́пан бросил косой взгляд на Белламуса, по-прежнему стоявшему к повешенным спиной. – Не уверен, что солдатам это понравилось.

– Мои люди видели вещи и пострашнее. Они никогда не нарушат мои приказы. А новоприбывшим следовало преподать урок. – Белламус пнул ногой сено, покрывавшее пол. – Сейчас они в гневе. Но это чувство утихнет, а урок останется.

Он с грустью посмотрел в открытую дверь амбара, так и не обернувшись назад. Повешенные уже перестали раскачиваться и теперь мелко дрожали.

– Боже, какой позор! – пробормотал Белламус. – Давай уберемся отсюда как можно быстрее. Мне надо увидеться с королем.

Глава 15

Гигантский лось

Роупер проснулся, дрожа от холода. Он лежал в узкой кровати, в собственных покоях. Пока он спал, грубое шерстяное одеяло почти сползло, и Роупер натянул его обратно на плечи. Рядом застонала Кетура. Она нервно расправила одеяло и положила руку ему на грудь, затем уткнулась лицом в подушку, набитую конским волосом.

«Моя голова!»

Роупер прищурил глаза и поморщился.

Он не помнил ни как уходил вчера из Зала Славы, ни того, что произошло после речи Уворена. Вспоминалась только какая-то борьба. Уворен вроде бы победил. А вот Прайс проиграл во второй же схватке и ходил до конца праздника недовольный.

Роупер взглянул на окно над столом, но сделал это слишком резко, и комната закружилась. Тогда он прикрыл глаза, немного полежал, подождав, пока мир вокруг не остановится, и открыл их снова. За окном падали снежинки. На карнизе даже образовался небольшой сугроб. Неудивительно, что он замерз.

«Надо найти кровать побольше», – подумал Роупер рассеянно.

Было слишком холодно, чтобы просто лежать. Он выпростал себя из-под Кетуры, встал и ощутил навалившийся приступ тошноты. Роупер осторожно надел хлопковую тунику, подпоясался, затем достал из окованного железом сундука тяжелый плащ, сшитый из волчьих шкур, и накинул его на плечи. Открыв двери покоев, он увидел молодую женщину-служанку и потребовал еды, воды и высушенных корней одуванчика. Принеся все это, служанка настояла на том, чтобы разжечь для него камин в задней половине комнаты. Дернув за небольшой рычаг, повернувшийся с глухим стуком, она открыла заслонку дымохода и разожгла огонь. Затем поставила на решетку закопченный медный котелок с водой и, поклонившись, вышла из комнаты. Роупер подождал, пока закипит вода, бросил сухие измельченные корни в бурлящую жидкость и оставил завариваться.

Пока готовился отвар, он смотрел в окно. Снег кружился хлопьями, застилая даль. На крышах ближайших домов уже лежали сугробы в шесть дюймов[36] высотой. Снег заметал свинцовые водостоки, влетал в открытые окна и мягко ложился на шиферную черепицу. Огонь в камине уютно ревел, и тепло уже начало заполнять комнату. От котелка доносился горький аромат завариваемых корней.

Роупер перелил дымящееся варево в чашку из бересты, процедил через хлопковую марлю и сделал маленький глоток. Затем присел к столу и вновь задумчиво уставился в окно.

– Дай мне тоже, – пробормотала Кетура в подушку.

Роупер встал и налил чашку ей. Кетура села, отхлебнула отвар и поморщилась. Черные волосы свободно ниспадали на плечи. Роупер смотрел на нее наполовину с восторгом, наполовину рассеянно.

– Напомни, кто вчера победил? – спросил он наконец.

– Берсеркер. Тарбен, – ответила она. – Он боролся с Увореном в финальной схватке. Уворен почти победил, но Тарбен оказался слишком силен.

Роупер смутно что-то припоминал. Но образ огромной волосатой фигуры в его памяти упрямо превращался в медведя. Взгляд Кетуры обшаривал его лицо. Потом она улыбнулась ему так сладко, что он невольно улыбнулся ей в ответ.

– Что будешь делать дальше?

Она имела в виду Уворена.

– Не знаю, – ответил Роупер. – Я не могу убить его. По крайней мере, пока. Это сразу расколет страну, а его союзники объявят нам войну. Кроме того, у него есть взрослые сыновья, которые немедленно подхватят его мантию. Прошлым вечером я подумывал о том, чтобы приблизить его к себе и заключить мир, но теперь вижу, что, вкусив сладость власти, он больше не захочет мириться с прежней ролью. Думаю, так или иначе, но с ним придется кончать.

– Да, придется. Скорей всего, зима пройдет неспокойно.

– Всю зиму он будет плести против меня заговоры, – согласился Роупер.

Сегодня был выходной. День после пира всегда был выходным. До конца дня они могли заниматься всем, чем пожелают.

Кетура посмотрела на окно.

– Бедняги… – сказала она, глотнув еще отвара.

– Кто?

– Половина страны, – ответила она. – После вторжения сатрианцев столько граждан на востоке потеряли свои дома и амбары! Ты знаешь об этом даже лучше, чем я. Ты все видел своими глазами. А теперь наступает суровая зима.

Роупер помолчал.

– Ты права. Без домов и запасов они, скорее всего, не выживут. Мы не можем их просто так бросить.

– Можем, – возразила Кетура. – Твой отец бы так и сделал. Я имею в виду, если бы он еще правил. Черный Лорд не должен утруждать себя заботами о подобных делах. Его дело – война.

– И из-за того, что я отступил с поля боя, они теперь терпят лишения. Мы должны укрыть их в крепости.

После возвращения армии Роупера толпы беженцев вновь стали собираться перед стенами Хиндранна.

– Думаешь, это мудро? – спросила Кетура. – Тысячи беженцев заполнят улицы.

Роупер вновь замолчал. Замечание Кетуры о воине-правителе соответствовало тому, что он знал и сам. Но, с другой стороны, ему всегда говорили, что Черный Лорд – это главный слуга государства. А если государство страдает, то он, очевидно, обязан смягчать эти страдания.

В этот момент раздался стук в дверь.

– Войдите!

Вошел легионер Видарров, которого Роупер сразу узнал. Это был тот солдат, который открыл перед ним двери дома Текоа, когда он пришел к нему в первый раз. «Харальд», – вспомнил он его имя.

– Милорд? Текоа собрался на охоту в Трауденский лес. Он просил передать, что сочтет за честь, если вы присоединитесь к нему.

– Сомневаюсь, что он выразился такими словами.

– Да, лорд, – согласился Харальд, ошеломленно улыбнувшись. – Он сказал немного по-другому.

Именно в Трауденском лесу добыли вчерашнего вепря. Лес этот являлся частью владений Видарров и довольно ревностно ими охранялся. Трауденский лес кишел оленями, зубрами и, как утверждали, гигантскими лосями, чьи рога были ростом с человека. Текоа был заядлым охотником, и получить от него личное приглашение было почетно даже для Черного Лорда.

Роупер облизнул губы и торжествующе посмотрел на Кетуру.

– Иди, – коротко сказал она.

– А ты?

– Боже Всемогущий, нет!

В конце концов, сегодня выходной!

* * *

Для Роупера день выдался напряженным. Разумеется, он охотился и раньше. Проходя обучение в берьясти, юные ученики занимались охотой и рыболовством, самостоятельно пополняя свой скудный ежедневный рацион. Это одобрялось и поощрялось, но только в том случае, если охота и рыбалка проводились ради пропитания. В ручьях, протекающих поблизости, они ловили форель голыми руками. Они подводили под брюхо рыбы, прячущейся в тени под нависающими берегами, скрюченные пальцы и, резко вонзая их под ребра, выкидывали трепещующее тельце на берег. Они ловили силками зайцев и куропаток, с удовольствием убивали их и жарили прямо на месте. Они ставили петли на белок и выжидали в сумерках барсуков, закалывая рычащих зверьков копьями. Используя короткую рыболовную леску с крючками из шипа боярышника или оленьего рога, или просто с помощью пальцев, они выманивали прячущихся на дне реки раков. Роупер умел ставить ловушки на лис (мясо жесткое, сухое и не особо аппетитное), ежей (жирненькие и очень вкусные) и куниц (примерно как лисы, но мясо немного слаще на вкус). Иногда, если было много свободного времени, они находили следы оленя и преследовали его с луками и стрелами, но успехом такие мероприятия заканчивались редко.

Охота с Текоа выглядела совершенно иначе. Они поехали за гигантским лосем, причем легат сразу заявил, что никого больше искать они не станут.

– Лоси в это время года не в самой лучшей форме. Летом на них охотиться было бы интересней, но и сейчас они еще с рогами. Так что высматривайте рога, лорд.

Они ехали по лесу на рысаках. Сзади бежали три огромных лохматых гончих пса. Группу охотников составили Текоа, Роупер, несколько легионеров из Дома Видарров, включая Харальда в качестве помощника, а также пара высокопоставленных чиновников, чьих имен Роупер не знал. У каждого было копье, лук и колчан со стрелами, притороченный к седлу.

Снег еще валил – густой и мягкий, и от леса Роупер получал наслаждение. Лес был смешанным – что-то среднее между широколиственным и вечнозеленым. Дубы и буки с давно опавшей листвой упрямо стояли под сыплющимся на них снегом. Рядом возвышались лиственницы, сосны, ели и кедры, поблескивая темно-зеленой хвоей из-под белой пыли. С веток свистели и щебетали дрозды, наблюдая за тем, как охотники проносятся мимо них галопом. Топот лошадиных копыт заглушал покрывший извилистую дорогу мягкий снег. Они едва успели въехать в лес, как вдруг Роупер заставил всех остановиться и прислушаться. Где-то в отдалении выла стая волков. Волчьи голоса сбегались и разбегались в стороны. Таким образом звери заявляли о своих правах на эту часть леса. На Роупера нахлынули воспоминания о том времени, которое он провел в хасколи. Будучи там, он часто слушал по вечерам волчьи голоса, доносящиеся с близлежащих гор.

Охотники поехали дальше. Роупер молча улыбался каким-то своим мыслям.

– Тихо! – прошептал Текоа спустя некоторое время. – Смотрите туда!

Роупер взглянул в указанном направлении и заметил огромную темную тень, удаляющуюся от них через подлесок. Он подождал немного, но тень не издала ни звука и через какое-то время исчезла.

– Медведь, – пояснил Текоа.

Они постояли еще несколько минут не двигаясь, но величественное могучее животное так и не вернулось.

Обычно на такого рода охоту брали с собой егерей, но Текоа настоял на том, что поведет охотников сам. По дороге они миновали несколько деревьев со знакомыми анакимскими символами в виде отпечатков рук, вырезанными прямо на стволах, – те, кто побывал в этом лесу раньше, поделились таким образом своими восторгами. Каждый символ будил особые чувства, но только для ограниченного числа людей. Несмотря на то что шел снег, насыщенные запахи леса пьянили. Роупер ощущал взгляды лесных обитателей, тревожно ощупывающие их по мере продвижения. Он наблюдал за Текоа, для которого эти места, должно быть, были связаны с многочисленными воспоминаниями. Легат время от времени рассеянно посматривал то туда, то сюда и чему-то мимолетно улыбался. Ни один сатрианец не смог бы понять, насколько значимы эти дикие места для анакимов, насколько глубока их привязаность к земле, по которой они ехали. Это и было то, что называется маскунн, другими словами – «полная открытость».

Через час они добрались до огромной поляны в центре леса.

– Смотрите в оба. Лось придет на свежие побеги и кустарники, выросшие там, где нет деревьев. Мы его увидим и сразу погоним к лесу. И в лесу он где-нибудь застрянет, поскольку рога его слишком огромны, чтобы пролезть через чащу. И тогда начнется битва.

Они объехали поляну по краю. В центре паслось стадо бизонов, над которым висело облако от их дыхания. Гончие псы заскулили при виде зверей, но Текоа щелкнул пальцами, и они умолкли. Сегодня их не интересовало ничто, кроме гигантского лося.

Еще полчаса они ехали по лесополосе, не забывая следить за направлением ветра, который стал слегка меняться. Наконец Текоа что-то заметил. Несмотря на то что ему перевалило уже за сто шестьдесят лет, зрение его все еще оставалось острым. Он так резко выбросил руку, что остановились одновременно и Роупер и псы.

– Там! – прошептал Текоа.

Впереди, за пеленой падающего снега, виднелся могучий силуэт. Роупер заметил темно-желтое рваное пятно над головой зверя, когда тот поднял ее и посмотрел в их сторону. Пятном оказались огромные рога лося.

– Он нас заметил, – сказал Текоа с усмешкой. Он свистнул, и гончие псы бесшумно рванули вперед. – За ними!

Охота началась.

До лося оставалось еще триста ярдов.[37] Тем не менее зверь сразу же развернулся и бросился прочь, постепенно наращивая скорость. Лось был чрезвычайно мощный, но бежать так же быстро, как гончие псы, он все равно не мог. Достаточно скоро псы догнали его, и лось, повернув голову, стал пытаться подцепить собак на бегу своими огромными костяными ветвями. Псов это не смутило. Они ловко отпрыгивали в сторону от ударов рогов, не забывая гнать лося по направлению к деревьям.

– У меня лучшие псы в стране! – похвастался Текоа, полуобернувшись.

Роупер не мог с ним не согласиться. Псы были восхитительны.

Лось и собаки скрылись за деревьями. Лес в этом месте был еще достаточно редким, и рога зверя свободно проходили между стволами. Текоа рванул за ним как можно быстрей. Остальные охотники, с копьями наперевес, не отставали.

И вот нужный момент настал.

Впереди раздался мощный треск. Роупер увидел, что лось, недооценив просвет между деревьями, застрял в них и встал как вкопанный, дрожа рогами. С деревьев на лося свалилась целая снеговая лавина. Зверь неистово мотнул головой, с бешеной силой выдернул себя из западни и развернулся. Один из псов неосторожно попал грудной клеткой под лосиный рог и отлетел в сторону. Собака взвизгнула, ударившись о дерево, упала на землю и затихла. Текоа яростно взревел и еще сильнее пришпорил коня. Отогнав рогами оставшихся двух псов, лось уклонился от коня Текоа и, пригнув голову, попытался вырваться, помчавшись прямо на Роупера.

– Он твой, Роупер!

Роупер против воли залюбовался рогатой головой бегущего на него лося, его подрагивающими мускулами, но быстро пришел в себя, привстал на стременах, опустил вперед копье и поскакал зверю навстречу.

…Что случилось потом, он понял не сразу. Вроде только что Роупер стоял на стременах и целился в основание шеи животного, в то место, где под шкурой пульсировала кровь, и вот! – он уже на земле, смотрит, как валится на него конь… В голове звенит, лицо наполовину в снегу… Мимо бешено промчались собаки, вслед за ними – промелькнули копыта коня Текоа.

Роупер пошевелился, положил руки на упавшего на него коня и попытался его отодвинуть. Тщетно. Роупер осмотрел животное.

– Боже!

Конь был мертв. По всей видимости, рог лося проткнул ему шею. Текоа рычал где-то в отдалении, собаки яростно лаяли, а лось ревел диким ревом. Наконец Роуперу удалось выбраться из-под коня. Все тело его дрожало. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что он ничего себе не поранил.

Текол подъехал к нему рысью.

– Все в порядке, милорд? – спросил он, улыбаясь. – Это было смело!

– Неужели?

– Отчасти. На самом деле – очень глупо, но вполне удачно!

– Я что, в него попал?

– Ага. Все кончено, поехали, покажу. – Текоа только сейчас заметил, что рысак Роупера пал. – Ой…

Они двинулись туда, где радостно взвизгивали собаки – Роупер пешком, Текоа верхом, – и вышли почти на саму поляну. Зверь лежал на боку у края леса, неестественно вывернув голову, подпертую огромными рогами. Остальные охотники уже собрались вокруг туши, не слезая с седел, и шумно переговаривались между собой. При виде Роупера раздался дружный смех и ироничные аплодисменты.

– Впечатляющая самоотверженность, лорд!

– Готов поспорить, это была импровизация!

Лось был действительно огромен. В холке он был выше роста Роупера, а разлет рогов составлял футов четырнадцать.[38] Псы жадно лакали кровь из лужи, натекшей из-под шеи.

– Вот сюда ты попал, – сказал Текоа, спрыгнув с седла и указав на основание шеи. – Не сильно глубоко, но это заставило его остановиться. Мне пришлось добивать его копьем в сердце. Ловко получилось… – добавил он скромно.

– Мастерский удар, сэр!

– Помолчи, Харальд.

Охотники оставили лося на попечение Харальда и других легионеров. Солдаты подготовят тушу к транспортировке и оттащат ее лошадьми к возу, ожидавшему на дороге у въезда в лес. Потом лося привезут в Хиндранн.

Остальные поедут назад верхом – причем Роупер на одолженном коне, а два чиновника сядут вместе. Один из них оказался Советником-по-Торговле, другой – казначеем. Оба были Видаррами и заодно старыми друзьями Текоа. Оба были среднего возраста. Только после сотни лет службы в легионе гражданин Черной Страны приобретал право занять административную должность или должность Советника. Специализируясь в выбранной им области, такой гражданин мог давать советы Черному Лорду или следить за исполнением его воли по всей стране. Такой возможностью редко пользовались легионеры основных легионов, предпочитая строить карьеру на поле боя, но для солдат вспомогательных легионов она становилась желанной целью.

Роуперу пришлось побеседовать с ними по дороге домой. Снег падал все гуще и гуще, но ветра, по счастью, не было. Тем не менее он вжал голову в плащ из волчьей шкуры, когда они ехали в Хиндранн. Мощеная дорога, отмеченная по бокам ивовыми кустами, давно побелела от снега.

До Роупера вдруг дошло, что рядом с ним сейчас как раз те люди, которые могут подсказать ему, что делать с беженцами с востока. Но предложенная им тема их изрядно удивила. Они никак не могли взять в толк, зачем бы это могло понадобиться Черному Лорду.

– Восточные граждане довольно неприхотливы, милорд. К тому же они привыкли, что их дома постоянно сжигают вторгающиеся сатрианцы.

– Но настолько мощные поджоги сатрианцы устроили впервые за столетия, – возразил Роупер.

– Оттого-то мы и не можем позволить себе им помогать, – заметил казначей. – Ваш отец был сильным правителем, лорд, но сильные правители для своей страны часто создают проблем не меньше, чем для чужой.

– Да, он был великим, – согласился Советник-по-Торговле. – Но он редко слушал чужие советы. Он отверг торговое соглашение с ганноверцами из-за какой-то мнимой обиды, разорвал существующие договоры с йольцами и свеарцами, а также отказался принимать посланников из Иберии, вынудив их продать свои корабли сатрианцам. Кроме того, он прекратил набеги на юг, надеясь умиротворить таким образом наших врагов, в результате чего иссяк и этот источник доходов.

– После долгих лет такой политики, лорд, наша казна абсолютно пуста. Только своевременная помощь Видарров позволила организовать вашу военную кампанию, не отказываясь от причитающихся легионерам походных выплат, – закончил казначей.

Роупер впервые слышал о какой-либо финансовой помощи Видарров. Он бросил взгляд на Текоа, но тот увлеченно мял свои перчатки и, по-видимому, не обращал на разговор никакого внимания.

– А все-таки – во что бы нам обошлась попытка облегчить страдания восточных граждан?

Оба чиновника одновременно выдохнули. Полноватый казначей нервно поерзал в седле.

– Вам подробно, милорд? Хотя на вашем месте я бы не стал забивать себе голову всеми этими пустяками.

– Перечисли! – велел Роупер.

– Ну… Для начала походные выплаты легионерам. Чтобы действенно ликвидировать последствия кризиса на востоке, нам понадобились бы все девять вспомогательных легионов. Затем строительные материалы… Это заняло бы несколько недель, и еще больше походных выплат легионерам для того, чтобы занять их заготовкой леса, камня и ивовой лозы… Запасов болотного камыша, разумеется, нет, а значит, нам пришлось бы везти вереск с севера и тратить на это еще больше средств. Затем, естественно, зерно. У нас нет резервов, которыми можно было бы обеспечить восточных граждан. Более того, зерна может не хватить даже для самого Хиндранна. Следовательно, придется докупать его на континенте.

– Можно попробовать купить зерно в Иберии, хотя отношения у нас с ними слегка подпорчены, – вставил Советник-по-Торговле. – Не исключено, что купить еще можно в Баварии и Алемании, но у них нет выхода к морю, а значит, зерно обойдется дороже. Короче говоря, лорд, никакой надежды нет. Страна лежит в руинах. Если хотите чем-то помочь гражданам с востока, то можете рассчитывать только на милостыню. А если желаете сделать за время своего правления что-то значимое, то вам совершенно необходимо найти новые доходы.

– Такие, например, как вторжение в Сатдол, – закончил за него мысль Роупер.

Казначей и Советник-по-Торговле обменялись взглядами.

– Совершенно верно, милорд.

– В данном случае речь не только о финансах, – вмешался в разговор Текоа. Оказывается, все это время он их внимательно слушал. – Отмщение, лорд Роупер. Как вы сами говорили в своей речи, надо вновь научить сатрианцев нас бояться. Мы не можем допустить, чтобы они безнаказанно нападали на нас и спокойно возвращались после этого в свои защищенные нетронутые дома… Отмщение!..

Глава 16

Один за другим

Голову гигантского лося вместе с огромными рогами – вываренную и выскобленную до гладкой белой кости – Текоа отправил в подарок Роуперу. Роупер прибил ее к доске из бука и повесил в своих покоях над камином – в память о прекрасной охоте. В последующие дни Кетура дважды просыпалась с криками при виде гигантского черепа лунного цвета, нависающего над их кроватью.

На охоту в Трауденский лес Роупер взял с собой череп отца – так же тщательно очищенный от плоти, – и, отъехав ненадолго в сторону, похоронил между корней гигантского дуба, тщательно сориентировав пустые глазницы на восток, прежде чем засыпать яму. Над могилой, прямо на дереве он вырезал грубый силуэт своей собственной руки, рассудив, что она вполне похожа на руку Кинортаса.

Снег падал так же обильно, как предшествовавшие ему дожди. Те граждане, кого сквозняк тревожил сильнее отсутствия света, пытались утеплить свои дома, закрывая оконные проемы полупрозрачными листами бумаги, пропитанными топленым жиром, и придавливая их деревянной решеткой. Но большинство предпочитали поддерживать открытость перед природными стихиями и оставляли дома как есть. Им нравилось жить с ощущением, будто они обитали в рукотворной пещере. Поля вокруг Хиндранна стали ровными и белыми, деревья гнулись и трещали под тяжестью свежего снега, и легионам приходилось здорово потеть, чтобы поддерживать улицы Хиндранна в чистоте. Именно на этих улицах обитало теперь большинство беженцев. Роупер все-таки решил открыть ворота и впустить их в гранитные объятия Хиндранна. За считаные часы мощеные улицы заполнились бездомными, полными благодарности за то, что их защитили от пронизывающего ветра, свирепствовавшего за пределами Внешней Стены. Но даже здесь их жизнь была лишена малейшего комфорта. Беженцы укрывались в грязных палатках, сшитых из кусков старой одежды, и выпрашивали еду у прохожих.

Думая над словами казначея, Роупер пришел к тому же выводу: единственное, чем он может помочь в такой ситуации беженцам, – это воззвать к человеческому великодушию. С этой целью он поднялся по ступеням Главной Цитадели и обратился к гражданам крепости с призывом принимать беженцев в свои дома. Слова его произвели грандиозный эффект. Три дня спустя, совершая проезд от Главной Цитадели к Великим Вратам, Роупер не заметил уже ни единой палатки. Все беженцы, радушно принятые щедрым населением, были распределены по крепким каменным домам крепости.

Пытаясь пополнить казну, Роупер послал Советника-по-Торговле, которого звали Торри, в Ганновер с указанием постараться заключить новое соглашение. Возвращения Советника не стоило ожидать раньше, чем через три недели, и все это время Уворен будет для Роупера, как заноза. Капитан гвардии уже начал восстанавливать прежнее влияние, впечатлив граждан своим показным альтруизмом.

Когда пошел густой снег, великий воин сорвал массу аплодисментов, остановив коня рядом с замерзающей матерью и ее ребенком. Он подсадил обоих в свое седло, отвез в Зал Славы и вкусно накормил там за свой счет. В собственный дом тем не менее он никого не впустил, но заслужил признание толпы тем, что каждый вечер лично раздавал на улицах свежевыпеченный в его хозяйстве ржаной хлеб. Он даже подарил народу Хиндранна небольшое стадо свиней, которое выращивалось для его северного поместья. Свиньи были демонстративно зарезаны прямо перед Главной Цитаделью, и каждый, кто пришел, получил по чашке свежей горячей крови. Легионеры Лотброков жарили туши на свежем воздухе весь день напролет, и к вечеру, когда на крепость навалило еще больше снега, огромная толпа была вознаграждена сверкающей жиром свининой, завернутой в хлебные лепешки.

Но этим козни Уворена не ограничились. Роупер быстро заподозрил, что капитан организовал за ним постоянную слежку. Обедая в легионерской столовой с Кетурой, он как минимум дважды встретился глазами с парой солдат и вспомнил, что видел их несколько раз в течение дня. Куда бы они ни шли, эти двое всегда оказывались поблизости, с чрезвычайно занятым видом. Легионеры быстро отводили взгляды, и Роупер стал думать, что им от него нужно. Просто докладывают ли они о его перемещениях? Или дожидаются удобного момента, когда Роупер останется без охраны? Этого Роупер не знал, но враг был очень коварен, и от него можно было ожидать что угодно. Обсудив этот вопрос, Роупер и Кетура пришли к совместному выводу, что капитана нужно уничтожить как можно скорее.

У них с Кетурой установился обычай – гулять вместе каждое утро по улицам Хиндранна. Кетура прожила в крепости куда дольше, чем Роупер. В возрасте шестнадцати лет она вернулась в дом отца, закончив учебу во фрее, являвшейся женским аналогом хасколи. Кетура знала в Хиндранне почти всех, в то время как Роупер только недавно увенчал длительное обучение практикой в легионе Пэндиен и имел чрезвычайно узкий круг знакомств. Он рассудил, что сможет заложить неплохой фундамент, если воспользуется уже наработанными связями Кетуры, поэтому по улицам они ходили вместе. Пока Кетура не была занята тем, что представляла Роуперу того или иного знакомого, Роупер любил проверять на ней свои идеи. Причем уровень ответных насмешек служил надежным критерием – стоит ли озвучивать пришедшую ему в голову мысль на ближайшем совете или нет. Если Кетура только саркастически смеялась, то идея сразу отбрасывалась. Если же она высказывалась с нетерпеливым неодобрением, то Роупер считал мысль хорошей.

– Они снова идут за нами, – сказал Роупер однажды утром.

Какое-то время Кетура просто шагала, потом бросила через плечо взгляд с апатичным видом и тут же приметила уже знакомую им парочку легионеров. Солдаты, шедшие следом, немедленно сделали вид, будто страшно увлечены разговором и до Роупера им никакого дела нет, но они слишком часто попадались на глаза, чтобы считать это случайностью. Роупер снова стал гадать о том, что у них на уме, но уже без прежней тревожности.

– Они не очень-то и скрываются, тебе не кажется?

– Не повезло Уворену со шпионами, – ответила Кетура с усмешкой. – Надо походить весь день по кругу, чтобы посмотреть, как быстро они сдадутся.

Роупер заставил себя не рассмеяться: ему казалось, что если он будет слишком радостно реагировать на слова Кетуры, то это еще больше испортит ее характер. Она улыбнулась и взяла его под руку.

– Можешь не смеяться, муж. Я все равно знаю, что ты находишь меня забавной.

– Ты очень забавная, – согласился Роупер. – И умная. Просто я не хочу, чтобы ты рухнула под тяжестью собственной головы.

Эта шутка была как раз в духе Кетуры. От смеха она взвизгнула так, что напугала двух женщин, собиравших дикие яблоки в ближайшем садике.

– Может, стоит пройтись по улицам военным парадом? – размышлял вслух Роупер. – В честь победы над сатрианцами. Что-то мы упустили это. Видимо, все думали, что мы станем грабить крепость.

Кетура перестала смеяться. Она нахмурилась и посмотрела на него с озадаченным видом.

– Почему?

Роупер не стал развивать свою мысль. В любом случае она просто над ним посмеется. Поэтому он поспешил сменить тему.

– Чувствуешь запах?

Действительно, воздух стал чем-то горчить. Кетура принюхалась.

– Запах возвращения на родину.

Она имела в виду аромат трав, пучки из которых, согласно традиции, давили вернувшиеся с войны легионы, проходя по улицам Хиндранна.

– Он более тяжелый, – возразил Роупер.

В этом запахе ощущалась какая-то угроза. Он становился сильнее по мере того, как они шли, пока не сделался совершенно невыносимым. Некоторое время спустя они даже увидели его – нежно-серая дымка стелилась над улицами.

– Дым, – сказал Роупер. – Кто-то жжет травы.

Улица была необычайно пустынна. Все окна без стекол были плотно затворены ставнями, двери закрыты.

– Смотри-ка! – воскликнула Кетура.

Она показала на одну из дверей. Под притолокой дверного проема что-то темнело, слегка колыхаясь под дуновениями ветра. Большой клок сена. Роупер присмотрелся и заметил, что почти над каждой дверью улицы висело по такому клоку. Пучки сена раскачивались под притолоками, словно длинный ряд висельников. Роупер и Кетура притихли, с недоумением оглядывая опустевшую улицу.

– Клок сена, – сказал наконец Роупер. – Что это? Знак чумы?

– Серьезной эпидемии не было уже лет пятьдесят, – с сомнением ответила Кетура.

– Пошли отсюда, – предложил Роупер.

Они повернули назад, вышли с пустой улицы, наполненной дымом трав, которые жгли для того, чтобы пресечь распространение заразы, и быстро добрались до Главной Цитадели. Прямой путь был перекрыт – там было еще больше клоков сена и больше горького дыма. Они обогнули опасные районы, ориентируясь по свежему воздуху и привычно пахнущему дыму от сгорающего угля. Оба преследовавших их легионера куда-то запропастились – должно быть, они еще раньше поняли, что означал этот запах.

– Почему теперь? – спросил Роупер, после того как они вернулись под надежную крышу Главной Цитадели. – С прошлой эпидемии прошло уже пятьдесят лет, почему чума появилась снова?

Они поднялись по ступеням к своим покоям, обнаружив там Хелмица, как всегда, охраняющего дверь, и рядом с ним – насупившегося Текоа. Легат повернулся к Роуперу сразу же, как только его увидел.

– Не могу поверить, что заключил союз с таким идиотом!

Текоа махнул головой в сторону двери, намекая на то, что продолжать разговор им следует без посторонних ушей.

Роупер не стал отвечать на обвинение. Вместо этого он достал ключ и отпер замок.

– Все в порядке, Хелмиц?

– Все отлично, лорд, – ответил Хелмиц, жизнерадостно осклабившись.

Роупер, Текоа и Кетура вошли, оставив Хелмица продолжать охранять дверь. Войдя внутрь, Текоа тут же расстегнул плащ и швырнул его на кровать, затем подошел к камину, открыл заслонку вытяжки и стал раздувать еле теплящиеся угли.

– Чувствуйте себя как дома, – саркастически предложил Роупер.

Текоа мгновенно обернулся.

– Ты чертов слабоумный идиот! Сосунок недоделанный!

– В чем дело?

– Это чума!

– Я, что ли, в этом виноват?

– Конечно, ты! – взорвался Текоа. – Ты думал, сможешь укрыть тысячи грязных больных людей на улицах, не выстроив дополнительных отхожих мест и не обеспечив их нормальный пищей и обогревом? Ты думал, сможешь распихать их по чужим домам, не распространив инфекции? Чума не приходит ни с того ни с сего. Это не поганое проклятье Всевышнего и не игра случая! Эпидемии не было пятьдесят лет только потому, что на троне не сидел такой тупой чурбан, как ты! Вот что случается, когда к власти приходит правитель с мягким сердцем, – настоящая беда!

Роупер моргнул. Он был застигнут врасплох и не знал, что сказать в качестве оправдания.

– Я всегда слушал твои советы, Текоа… Задолго до этого, – сказал он наконец.

– Я только сейчас понял, насколько ты невменяем! – проорал Текоа. – Теперь надо действовать быстро, иначе вся крепость вымрет. Мы не должны допустить, чтобы бо́льшая часть народа перемерла. Нужен карантин, и причем срочно!

– Что конкретно ты предлагаешь?

Роупер уселся в кресло и уставился на легата, рыскающего взад-вперед по комнате. Сделавшаяся тихой Кетура села на краешек кровати рядом с плащом отца.

– Кордоны из легионеров перед каждой улицей, где замечена инфекция. Никто не должен входить туда или выходить.

– Людям это не понравится, – заметил Роупер.

Текоа посмотрел на него с изумлением. Он быстро прошагал к креслу, в котором сидел Роупер, и наклонился к самому его лицу.

– Ты еще не понял, милорд Роупер? – спросил он, почти не шевеля губами. – Когда на улицах вырастут горы из гниющих трупов; когда ты будешь блевать от запаха горящей плоти; когда целые кварталы вымрут за считаные дни – ты увидишь, как это понравится людям!

Инстинктивно Роуперу хотелось возмутиться тем тоном, каким Текоа давал свои советы, но фактически он опять почувствовал себя ребенком. Решение, им предложенное, было очевидным и одновременно ужасным, как песок во рту.

В течение часа легионеры были выведены из казарм и расставлены у входов в улицы, над дверями которых висели пучки сена. Солдаты выстроили баррикады из бочек, телег и столов и охраняли их день и ночь. Граждане с карантинных улиц вначале пришли в ярость, но вскоре притихли и отступили в свои дома. Солдаты стали продавать им еду, не забывая при этом отмачивать в уксусе металл, который брали в качестве оплаты, для того чтобы не подхватить заразу. Кроме того, они скидывали с баррикад вязанки дров, которые в темное время суток разбирались гражданами, оказавшимися в заточении. И повсюду в крепости носился горький запах дыма от сжигаемых на жаровнях трав – вездесущий как холод.

С каждым днем смертей становилось все больше. Ежедневно с рассветом из домов выносились трупы и складывались на мостовую. Кучи мертвых тел росли посреди улиц в течение всего дня, пока наступившая ночь не приносила в крепость относительный покой. Тогда разбросанные у баррикад вязанки дров подбирались и раскладывались вокруг мертвых тел, развернутых лицами на восток. Никто, кроме родственников, не имел права прикасаться к трупам, поэтому они так и сжигались на тех улицах, на которых их настигла смерть. Костры горели дымно и жутко. К утру от тел часто оставались только кучки белого пепла с торчащими из них обугленными конечностями. Останки складывались поплотнее – под следующий ежевечерний костер.

Роупер видел эти костры. Он стоял на баррикадах вместе с легионерами после наступления темноты, смотрел на пламя костров, постепенно разгорающихся вдоль всей улицы, и с трудом сдерживал тошноту. Только из чувства ответственности он не позволял себе блевать прямо там, но руки и ноги его противно дрожали. Роупер не был уверен, что прямая связь между его решением принять беженцев и последовавшей за этим чумой уже широко известна в крепости, но у него был враг, который вскоре этим воспользуется – в этом можно было не сомневаться.

Несмотря на то что меры, предложенные Текоа, были приняты незамедлительно, чума успела широко разойтись. Беженцы заражали друг друга на заснеженных улицах еще задолго до того, как стало ясно, что происходит. И после – за закрытыми дверями и запечатанными ставнями, через воздух, воду и контакт с зараженными – чума расползлась по всей крепости. Это оказалось самым худшим, чему Роупер мог подвергнуть своих граждан. Ведь чума всегда считалась проблемой сатрианцев и очень редко поражала анакимов, славящихся заботой о гигиене.

На улицах не было никого, за исключением легионеров, охранявших баррикады. Рынки затихли. Дым проникал повсюду. В ночное время болезненное оранжевое свечение костров из трупов пробивалось в покои Роупера даже сквозь закрытые ставни. Проснувшись однажды утром после совершенно мертвой безветренной ночи, Роупер обнаружил, что дым от сжигаемых трупов окутал Цитадель, словно туман. Из окна высоких покоев было видно только самый верх близлежащих крыш.

Он бродил по заброшенным улицам, будучи уверенным в том, что обязан разделить опасность с легионерами. Он отчаянно клял себя, обзывал дураком и думал о том, как вернуть доверие граждан. Он видел, как общались с рыцарями-телохранителями граф Уиллем и лорд Нортвикский. Он слышал от отца, от Текоа, от Грея рассказы о том, как относится к своим гражданам правящий на юге король Осберт. Они все обращались с людьми как с прислугой. Они силой заставляли относиться к ним с почтением. Люди били поклоны, льстили и постоянно опасались мести. Король Осберт правил, внушая страх. Точно так же поступал Текоа, мотивируя подчиненных тем, что постоянно выражал недовольство. Но правитель не должен быть таким – Роупер знал это совершенно точно. Правитель должен разделять с подданными все опасности, которым он их подверг. Правитель командует, находясь впереди своих людей, а не в тылу. Он показывает, что и как надо делать, и приглашает других к нему присоединиться. Характер правителя – это самое мощное оружие в его арсенале: заточенное и отшлифованное, оно всегда к услугам тех подданных, которые в нем нуждаются. Именно так Роупер представлял себе роль Черного Лорда. И это было именно тем, что отличало его от короля.

Поэтому он и проводил все дни на заснеженных баррикадах рядом с легионерами, разделяя с ними все опасности и претерпеваемые неудобства, демонстрируя своим примером, что бояться нечего. Кетура помогала ему вопреки ярому настоянию отца. И даже больше, чем просто помогала. Будучи отрезанной карантинными постами от пораженных болезнью улиц, она сама ходила на рынок вместо тех, кто остался там, и откликалась на любую их просьбу. Занимаясь этим, Кетура однажды случайно наткнулась на Зигрид, жену Грея. Зигрид так же, как она, пытаясь помочь запертым в карантине людям, сидела на одной из баррикад и рассказывала им истории.

В тот раз Роупер увидел Зигрид впервые. Она и вправду была изумительно хороша – точно как описывала Кетура. Настолько хороша, что это даже пугало: волосы цвета серебра, высокие скулы. Серые глаза были такими светлыми, что в них трудно было смотреть. Зигрид не обладала таким же чувством юмора, как Кетура. Зато производила впечатление очень доброй и при этом несгибаемой женщины.

– Ты – тот самый лорд, который привез моего мужа домой в повозке с трупами? – спросила Зигрид при знакомстве с ним, намекая на ту хитрость, которая позволила им войти в Хиндранн.

– Точно так, миледи, – признался Роупер, пожав ей руку.

Он не совсем понял, шутит она или нет.

Женщина оглядела его с ног до головы.

– Пожалуй, прощу тебя за отвагу, которую ты проявляешь перед тем, что происходит на улицах, лорд.

Она выглядела очень строгой, но ровно до тех пор, пока не увидела Кетуру. Женщины обнялись, как старые подруги.

– Спасибо за последние дни, моя дорогая. Как ты?

– Преуспеваю, цвету, вдохновляюсь и воплощаю, – ответила Кетура беззаботно, и Зигрид рассмеялась.

Кетура последовала примеру Зигрид и забралась на баррикаду рядом с ней. Две женщины стали рассказывать истории по очереди. Кетура пересказала хиндраннские – те, которым научила ее мать, когда она была маленькой. В историях повествовалось о подвигах легендарных благородных воинов; в некоторых – о гномах, появляющихся из темноты и крадущих младенцев из колыбелей, а также о тех приключениях, с которыми возвращали детей обратно; в других фигурировали говорящие домашние животные, сначала безропотно терпевшие жестокость со стороны хозяев, но затем выбалтывавшие их секреты всей крепости.

Зигрид же родилась на востоке – там же, откуда пришли беженцы. Поэтому ее истории были иными: о девочке, пережившей ужасный шторм, после которого все стало по-другому; о загадочных случаях, происходивших с пастухами в ночное время; о таинственных объектах, которые находили в железорудных шахтах.

И, хотя собравшиеся у баррикады граждане стояли, плотно прикрыв одеждой рты и носы, Роупер видел, как оживают их сердца при виде рассказывающих истории женщин. Казалось, что зараженные подходят к ним слишком близко, но он знал, как отреагирует Кетура, если он предложит соблюдать осторожность.

Роупер оставил Кетуру в обществе Зигрид, а сам пошел дальше. Чтобы распространить свое влияние, Роупер старался охватывать личным присутствием как можно больше постов, в то время как женщины стремились к более индивидуальному общению.

Так проходил день за днем.

– Мне не хватает историй, – пожаловалась однажды вечером Кетура Зигрид.

Смеркалось. Солнце уже скрылось за стенами Хиндранна, но оранжевые его отблески все еще ложились на покрытые снегом крыши. Женщины шли к очередной баррикаде, у которой не появлялись уже два дня, чтобы воодушевить тех, кто был за ней. Скрипящий под ногами снег мешал идти уставшей к вечеру Кетуре.

– Может, тебе пора отдохнуть? – спросила Зигрид. – Чума до завтра никуда не денется.

– Отдохну попозже. Просто надо придумать что-нибудь еще.

– Ты выглядишь усталой, – сказала Зигрид, внимательно посмотрев на Кетуру. – Эти люди умрут – независимо от того, будем мы им помогать или нет. Мы всего лишь подаем пример тем, кто, возможно, выживет.

– Но ты же все время здесь! – ответила Кетура.

Зигрид одарила ее своей характерной улыбкой – немного сузив глаза и слегка дрогнув уголками рта.

– Я старше тебя. Я уже родила детей, исполнила долг и испытала счастье на несколько жизней вперед. Тебе же это только предстоит.

Кетура приподняла брови.

– Ты достойная жена гвардейца.

Зигрид улыбнулась.

– Разве хорошо быть гвардейцем? Чрезвычайно неблагодарное занятие: никаким авторитетом в мире нельзя заменить полное отсутствие свободы.

– Оно приносит славу, – заметила Кетура, втайне завидовавшая тому исключительному авторитету, которым обладали эти триста человек.

– Это правда, – задумчиво согласилась Зигрид. – Но какие люди могут жить ради славы? Только всем недовольные, полагаю.

Кетура нахмурилась.

– А Грей?

– Он занимается тем же, чем и мы здесь, – ответила Зигрид. – Служит.

Они повернули налево и оказались на нужной улице. Но она была пуста. Только четыре легионера мерзли на баррикаде, в то время как по ту сторону не было никого.

– Там те же тела, что были в прошлый раз, – заметила Зигрид.

Кетура заглянула за баррикаду. Дальше по улице на ложе из пепла лежали шесть трупов, развернутых лицом на восток. На снегу виднелось несколько черных пятен от давно выгоревших костров. Кетура развернулась к охранявшим баррикаду солдатам.

– На этой улице было много смертей?

– Полно́, – признался легионер. – Умирали десятками.

– Когда вы в последний раз видели живых?

– Два дня назад. Какой-то мужчина выложил труп и зашел обратно в дом.

Воцарилась долгая пауза. Зигрид обшаривала взглядом улицу.

– Значит, живых там больше нет, – наконец сказала она. – И тела сжигать больше некому.

– Целая община вымерла, – откликнулась Кетура.

Она смотрела на пустую улицу, слегка приоткрыв рот. Здания покрывал тонкий слой пепла, поднятого ветром на воздух и просыпавшегося над каменными стенами. Несколько деревянных ставней, оставшиеся полуоткрытыми, походили на глаза мертвых людей. В домах не ощущалось ни малейшего движения.

Зигрид посмотрела на Кетуру твердым взглядом.

– Мы уже ничем не сможем им помочь. Пошли, дорогая. – Она протянула руку молодой женщине, и та за нее взялась. – В крепости еще достаточно людей, которым нужна наша помощь.

В другом районе крепости Роупер также патрулировал улицы. В очередной раз за ним неотступно следовал несгибаемый Хелмиц. Роупер взглянул на своего спутника, шагающего упругим шагом. Тому, казалось, было совершенно наплевать на разворачивающееся вокруг них опустошение.

– Что тебе здесь делать, Хелмиц? Иди домой, со мной ничего не случится. Уворен наверняка надеется, что вскоре меня свалит чума. Я не могу допустить, чтобы болезнь унесла еще и тебя. Иди домой.

– Никуда я не пойду, лорд.

– Это приказ, Хелмиц. Уходи!

– Я не понимаю таких приказов, лорд, – ответил Хелмиц весело.

– Ума не приложу, как такой безумец, как ты, мог дожить до своих лет.

– Сам удивляюсь, лорд.

Роупера тронула верность Хелмица, но он не хотел, чтобы на его совесть легла еще одна потерянная жизнь. Особенно так близко. Его великодушие сыграло с ним злую шутку: он все сильней и сильней испытывал чувство вины за то, что продолжал пользоваться преданностью тех, кто был ближе… Несмотря на совершенную им ужасную ошибку.

Трупный дым висел на его плечах свинцовым плащом, заставляя сердце ныть болью. Он никогда не задумывался, почему захотел править. Теперь, оглядываясь назад, он предполагал, что захотел власти, потому что готовился к этому всю жизнь, а еще – оттого что альтернативой стала бы только смерть. Уворен пытался отнять у него власть, и, естественно, ему пришлось сопротивляться. Он никогда об этом не думал всерьез. Но теперь, стоя ночью рядом с баррикадой и наблюдая за тем, как ослабленные дрожащие люди поджигают сложенные в кучи мертвые тела тех, кого они любили; теперь, когда он всматривался в бледные лица солдат, которые были вынуждены обречь своих друзей и знакомых на это безмолвное, бесславное заточение, – он уже не знал, хочет ли на самом деле власти. Но признаться в этом он не мог никому. Ни Кетуре. Ни Грею. А особенно не мог Текоа. По этой дороге можно было идти только вперед. Если вдруг он признается, что считает себя негодным для этой работы, то все остальные очень быстро с ним согласятся.

Если не хуже…

Вернувшаяся вечером Кетура была непривычно молчалива и насупленна. Быть может, она пришла в ужас от того, что видела, и от того, за какого человека, на самом деле, вышла замуж? Уж пусть лучше будет так, чем по-другому: не дай бог, невидимая инфекция перенеслась по воздуху и попала в ее легкие…

Не проходило ни одного совета без того, чтобы Уворен не упрекнул Роупера. В этом он стал настоящим экспертом.

– Ты пытался проявить справедливость по отношению к согнанным со своих земель восточным гражданам. В чем должна состоять справедливость теперь – после того, как их разбила чума? Где найти справедливость тем гражданам крепости, кто благополучно вернулся с войны и должен теперь наблюдать, как умирают их любимые – гораздо более страшной смертью, чем та, которую может даровать поле боя? Делая широкие жесты, Роупер, ты даже не задумывался о всех возможных последствиях, да?

Не задумывался. Таким должен был быть честный ответ. Но ошеломленный Роупер встал и начал зло говорить о том, что они делают все возможное; что они стали действовать сразу, как только узнали о беде. Он говорил так до тех пор, пока не заметил, что даже союзники качают головой, слушая его оправдания.

Когда он замолчал, стали вставать один за другим ближайшие сторонники Уворена и говорить слова против Роупера. Почти все речи сводились к одному – Роупер принес в их дом самую страшную беду, какую только можно себе представить.

Сначала выступил хмурый задумчивый Болдуин Дюфгурсон, Трибун Легионов.

– Давайте посмотрим фактам в лицо и вспомним, что произошло за время правления этого мальчика: он допустил первое в истории отступление полного призыва с поля боя. – Раздался издевательский рокот. – А теперь, всего лишь несколько месяцев спустя, разразилась чума – впервые за пятьдесят лет! И это – прямое следствие его политики! Улицы уже завалены трупами! Наши граждане не могут пройти мимо своих же солдат, которые заставляют их сидеть на месте и умирать! Разве такого правителя мы хотели для Черной Страны?

Он сел под шумные крики. Видарры и Йормунрекуры, уставшие от борьбы, молчали, и на собрании безраздельно властвовали Лотброки.

Следующим встал Виньяр – толстый насмешливый Советник-по-Продовольствию.

– Ответьте мне! Будьте так добры, ответьте – откуда Хиндранну брать еду? Это весьма не просто, учитывая стесненные условия нашей жизни. Крепость и без того была переполнена! А теперь, после того как благодаря щедрому приглашению лорда Роупера сюда влились восточные граждане, прекратились и поставки продовольствия с востока. Теперь, когда население безмерно выросло и стало как никогда нуждаться в пропитании, лорд Роупер почти полностью истощил наши запасы. Мы все хотим знать, лорд Роупер, как такие мысли вообще рождаются в вашей голове?

Эта речь оказалась особенно эффектной и вызвала целую бурю злобных насмешек.

Роупер попытался встать и возразить, но тут кто-то из Лотброков закричал, что лучше послушать Рэндолфа, легата Чернокаменного Легиона, уже стоявшего на ногах. Рэндолф был одним из тех развязных негодяев, которые верно служили Уворену. Он был привлекателен, но имел репутацию необузданного человека. Под давлением собравшихся Роупер вынужден был уступить. Заметив это, Рэндолф осклабился.

– Ваши таланты, лорд Роупер, становится все труднее заметить под нагромождением лжи. – Лотброки заулюлюкали. – Раз уж мы собрались здесь, может, прокомментируете слухи о том, как вы отдали сатрианцам бо́льшую часть востока в обмен на их отступление? Может быть, именно этим объясняется ваше странное нежелание вернуть восточных граждан в их дома? Может, восточные земли уже отданы под поля сатрианцам?

Раздались крики, шиканье и свист. Уворен расхохотался и подмигнул через стол усмехающемуся Рэндолфу. Легат пошел еще дальше и стал выдумывать разные абсурдные прозвища для Роупера, каждый раз заставляя совет хохотать. В частности, он назвал его «счастливым рабом несчастий» и «первосвященником полной катастрофы». Дошло до того, что многие из сидящих за столом уже утирали глаза от смеха и даже сам Роупер стал беспомощно улыбаться.

Все больше сторонников Уворена вставали и вносили свою лепту в его унижение, но, как заметил Роупер, сыновья капитана – Унндр и Уртр – участия в этом не приняли. Оба сидели за столом, насупившись, и даже не пытались подпеть общему хору Лотброков. Может, то, что Уворен насильно выбрал для них невест, оттолкнуло этих гордых мужчин от отца? Всем было известно, что оба сына остались недовольны женитьбой, тем более что и Дома, которые этими свадьбами приблизил Уворен – Надоддуров и Орисов – были невероятно слабы.

Воспользовавшись очередным улюлюканьем, Грей наклонился поближе к Роуперу.

– С ним надо кончать как можно скорее, лорд, – прошептал он.

Случившееся сегодня событие их обоих заставило встревожиться. Направляясь на совет, они ехали чуть впереди Уворена. Нельзя было не заметить, что появление на улицах Черного Лорда вызывало только гнетущее молчание и недовольные взгляды. Но, когда толпа видела Уворена, она взрывалась громкими радостными криками. Уворен ехал с суровым видом, поднимая кулак в кожаной перчатке в знак ответного приветствия. Слава военного похода Роупера угасла очень быстро, и, хотя граждане Хиндранна не стали выгонять своих восточных родственников обратно на улицы, популярность Роупера вновь растаяла без следа. Он так недолго пробыл лордом в Хиндранне, что люди помнили только последние его решения и только в соответствии с ними строили свое к нему отношение.

– Но как? – спросил Роупер, наблюдая за громогласно хохочущим Увореном. Как раз в этот момент по власти лорда очередным оратором наносился очередной удар.

«Я думал, что победил тебя», – пульсировала в голове Роупера мысль.

Но как выяснилось, сила Уворена огромна, словно океанское течение.

С противоположной стороны полированного дубового стола за Роупером устало наблюдала Главная Хранительница Истории. Величайшие воины могут сражаться на любой арене.

– Придуши его слегка, – ответил Грей. – Ты всегда должен быть на шаг впереди. Поверь, у него много средств для того, чтобы укрепить свою репутацию. Он добился огромного признания в крепости, всего лишь делая незначительные жесты. Лиши его этой возможности. Займи его каким-нибудь бесполезным делом во время своего похода на юг. Ликвидируй его союзников – одного за другим, – чтобы вообще никого не осталось. А затем, когда он потеряет влияние, вынуди обесчестить себя.

Одного за другим.

Роуперу показалось, что зал немного изменился. Он больше не сидел на Каменном Троне. В глазах померкло, краски потемнели и стали как будто тревожней, внимание переместилось на одно из пустующих кресел у стола. Присутствующие на совете люди также стали совсем другими – может, оттого что поблек свет.

Справа находился Прайс, но совсем не такой, каким его знал Роупер. Вместо знакомого Прайса там сидело более холодное, и даже пугающее его воплощение.

Напротив Прайса расположился гвардеец Хартвиг Угзисон. Он сидел рядом с Болдуином, Трибуном Легионов. По другую сторону от Болдуина – Унндр и Уртр Уворенсоны. Против них – сам Уворен, а также Советник-по-Продовольствию Виньяр, легат Рэндолф и легат Тор.

Кроме них, Роупер разглядел за столом еще две темные фигуры – Госту и Асгера. Но эти двое уже не имели значения.

Роупер помнил каждого. Они все сидели за этим столом несколько месяцев назад – после битвы, которая забрала его отца. Двое из них уже мертвы. Третий служит ему. То же самое случится и с остальными.

Он наклонился к Грею, не спуская глаз с Уворена, который рассматривал их с выражением триумфа на лице.

– Думаю, Вигтр Быстрый мог бы помочь нам сломить союзников Уворена.

Грей замер.

– Кто вам такое сказал?

– Текоа. Ты хорошо знаешь Вигтра?

– Достаточно хорошо, – ответил Грей.

Вигтр Быстрый был широко известен как лучший мечник страны. Но также все знали, что его никогда не примут в Священную Гвардию из-за мерзкого характера и сомнительной репутации. Зато он являлся ликтором Собственного Легиона Рамнея и был крайне амбициозен. Поговаривали, что Вигтр плодил должников так, как другие люди разводят овец. Благодаря этому он имел широкое влияние и доступ к огромному числу секретов. Именно его Роупер видел постоянно наблюдающим за молитвой Священной Гвардии, когда они были в военном походе.

– Я не могу принимать решения за вас, лорд, но одно могу сказать совершенно точно: в каком бы я ни находился отчаянии, каким ужасным бы мне ни казался Уворен, но я никогда бы не обратился к Вигтру. Вы слышите? Помощь этого человека может обойтись вам дороже, чем вы можете себе представить.

– Но как в таком случае мне уничтожить союзников Уворена?

– Просто ждите, и рано или поздно они ошибутся.

Роупер не был уверен, что может позволить себе ждать так долго. Но Грей говорил искренне, поэтому он отставил на время мысль о Вигтре. Ему удалось выдержать бурю, разразившуюся на Совете. В конце Роупер встал и попытался обсудить дела в более сдержанном тоне, но у него не получилось быть убедительным. В итоге он покинул Палату с ощущением, что ситуация постепенно выходит из-под его контроля. Он попрощался с Греем и растворился в темноте одной из винтовых лестниц, окружавших Главную Цитадель. Поднявшись на несколько этажей, он добрался до своих покоев.

Роупер предпочел бы жить в каком-нибудь другом здании – подальше от Государственной Палаты, – чтобы чувствовать каждый вечер, что дневные заботы остаются позади. Или хотя бы для того, чтобы иметь возможность вдохнуть холодного воздуха в противовес той спертой душной атмосфере, которая окружала его сейчас.

Роупер решил спросить Кетуру, не желает ли она прогуляться с ним по стене, подальше от всепроникающего дыма. Если, конечно, она хорошо себя чувствует…

Кетура сидела в кресле у камина с тревожным выражением лица, уронив на колени незаконченное плетение. Было видно, что она про него давно забыла. Череп гигантского лося смотрел на нее со стены. Она подняла глаза на Роупера, когда тот вошел, и он поразился, насколько усталым выглядело ее лицо. Оно осунулось, глаза ужасно покраснели, и даже губы приобрели синюшный оттенок.

Роупер остановился как вкопанный.

– С тобой все нормально, жена?

– Конечно, – ответила она, изо всех сил стараясь говорить беззаботно. Роупер понял, что она не хочет загружать его своими проблемами. – Как прошел совет?

Роупер поставил второе кресло рядом с ней и сел.

– Плохо. Уворен вцепился в эту чуму, как бешеный пес, и теперь ни за что не отпустит.

Она внимательно посмотрела на него.

– В данном случае для упреков у него есть все основания.

– Да, гораздо больше оснований, чем обвинение в том, что я подарил сатрианцам половину востока в обмен на их отступление.

Кетура коротко рассмеялась.

– Об этом еще говорят? Если б это было так, то почему они думают, что сатрианцы отступили за Абус?

– Они считают, что сатрианцы не смогут пережить зиму на враждебной земле, и оттого ушли на юг, взяв с меня слово, что весной смогут вернуться обратно. – Роупер ожидал, что его рассказ позабавит Кетуру, но она лишь отвернулась к камину и безучастно уставилась на огонь. – Впрочем, это только теория Рэндолфа.

– Мне нравится Рэндолф, – сказала она, не отрывая взгляда от огня.

– Мне тоже. Очень жаль, что он не на нашей стороне.

– Да. Но если ты собрался убить всех остальных, то оставь хотя бы жизнь ему в знак милосердия.

– Может, так и будет. Но сначала я убью Болдуина. Потом Виньяра – этого напыщенного болвана.

Кетуру слегка предернуло.

– Болдуин высасывает энергию. Он такой темный…

Роупер задумался на мгновение.

– А как насчет Унндра и Уртра? Кажется, они очень разочарованы своим отцом. Могут ли они присоединиться к нам?

Кетура попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

– Не думаю. Они все еще единая семья. Сыновья могут сколь угодно ненавидеть отца, но если почувствуют для него угрозу, то будь уверен – они тут же встанут на его защиту.

Она заправила выбившуюся прядь за ухо. Жест был таким знакомым, но Роуперу показалось, что что-то не так. Чтобы понять, что именно, понадобилась пара мгновений.

– Кетура… – позвал он.

Она обернулась и увидела, что он смотрит на ее левую руку. Она проследила за его взглядом и обнаружила в пальцах прядь волос – толстый темный клок спадал на тыльную сторону руки. Она поспешно подняла его к глазам, все еще не веря. Затем отпустила прядь и вскинула руки к голове. В обеих оказалось по толстому клоку волос, зажатых в пальцах, а в тех местах, где они только что росли – блестела красновато-желтая кожа.

Кетура посмотрела на руки с ужасом. Потом бросила волосы на пол и подняла глаза на Роупера. Ее рот приоткрылся, лицо стало белее снега.

– Что со мной?

Ее голос прозвучал тонко, словно свист воздуха, выходящего из кузнечных мехов. Роупер впервые услышал в нем страх. Они взглянули друг другу в глаза, и Роупер только покачал головой. Она смотрела на него, и он видел, как все сильнее блестит ее взгляд. Наконец одинокая слеза выкатилась из глаза и упала на щеку. Роупер вдруг резко вскочил на ноги и схватил ее за протянутые руки.

– Идем, жена. Ляг в постель, а я побегу за медиком.

Кетура встала, позволив незаконченному плетению скатиться на пол, и дошла с ним до кровати. Прежде чем уйти, Роупер поцеловал ее в щеку. Она же держалась изо всех сил – не желая, чтобы он увидел, как она плачет…

Глава 17

Немедленная месть

Тот самый медик с жесткими волосами, который обработал для Роупера череп Кинортаса, осмотрел лежавшую в постели Кетуру. Роупер впустил его в покои, а сам остался ждать за дверью, чтобы не ранить гордость жены. Как только медик вышел, Роупер, сидевший на корточках у стены, тут же вскочил на ноги.

– Это чума?

– Нет, это не чума, лорд, – ответил медик. – От чумы не выпадают волосы.

– А что тогда?

– Вашу жену отравили, лорд.

Роупер онемел на несколько мгновений.

– Отравили?

– Думаю, да. Она сказала, что ей плохо уже два дня. Чтобы избежать серьезных последствий, мы должны срочно начать чистку.

– Начинайте как можно скорей, – велел Роупер.

Медик поклонился и поспешил за своими препаратами. Роупер помедлил, прежде чем войти. Те люди, которые были за Уворена – мог ли это сделать кто-то из них? Роупер открыл дверь в покои и зашел внутрь. Кетура все так же лежала на кровати. Она посмотрела на него – уже совершенно сухими глазами – и неловко улыбнулась.

– Наверное, я сама виновата, муж.

Роупер присел на краешек постели.

– Почему ты так думаешь?

– Это дело рук Уворена. Он хочет убить меня – причем так, чтобы я успела осознать, что умираю.

– Зачем?

– Из-за тех разговоров, что я вела с ним, пока ты был в походе. А потом я стала дразнить его на твоем пире. Поскольку решила, что мы уже победили. – Она устало закатила глаза. – Дура!

– Нет, – ответил Роупер. – Даже от такого человека, как он, нельзя было ожидать подобного. Ты не могла это предвидеть. Кто мог знать, что он окажется настолько подлым?

Кетура улыбнулась и положила руку на его колено.

– А как насчет того случая, когда он пытался убить тебя?

Кажется, к ней вернулось ее обычное ироническое настроение.

– Травить жену врага – это совсем другое.

– И что ты теперь будешь делать? – Она уже взяла себя в руки.

– Для начала мы приведем тебя в норму, – ответил Роупер. – А потом прикинем, какую месть заслуживает Уворен.

– Приведем в норму – это значит, вычистим меня всю полностью, да?

– Так сказал медик.

– Ну, раз так сказал медик, то можно не беспокоиться.

Роупер даже не улыбнулся.

– Это не шутки, жена. Боюсь, ближайшие несколько дней ты потом вряд ли будешь вспоминать с удовольствием. Зато они дадут тебе шанс на спасение. Кроме того, я не думаю, что Уворен собирался убить тебя.

– Почему?

– Расскажу, когда поправишься.

Он отнял ее руку от своего колена и поцеловал. В голосе Кетуры больше не было страха.

Медик вернулся с целой кучей склянок.

– Для начала экстракт наперстянки, – сказал он. – От нее вас будет тошнить несколько часов. Затем раствор кислицы и как можно больше воды.

Роупер встал.

– Надо сообщить твоему отцу. Вернусь к самому интересному.

Он вышел из покоев, дал задание Хелмицу рассказать Текоа о том, что случилось, и вернулся помогать Кетуре.

Эффект от наперстянки последовал сразу. Медик подставил два ведра под рвоту, и поначалу Роупер пытался поддерживать волосы жены, чтобы она их не запачкала. Но вскоре необходимость в этом отпала: волосы Кетуры выпадали большими клоками всего лишь от небольшого усилия. И, хотя она делала вид, что ничего не замечает, Роупер был уверен, что это не так. Он посмотрел на медика с тревогой.

– Она потеряет все волосы, лорд, – сказал медик тихо. – Возможно, еще и брови.

– Они отрастут обратно?

Медик покачал головой.

– Сейчас все зависит от того, удастся ли полностью вывести яд. Она уже потеряла чувствительность в руках и ногах.

Это стало новостью для Роупера. Но затем он вспомнил, как безжизненно лежало плетение у нее на коленях, когда он вошел, и о том, что она не сразу заметила волосы в своих руках…

– Не исключено, что это навсегда. К тому же яд может продолжать действовать. Теперь единственная надежда на чистку, а потом все, что нам останется, – только ждать.

Рвотное оказалось настолько мощным, что Кетура не могла ничего, кроме как стоять на коленях перед ведром и вздрагивать всем телом в редкие моменты передышки. Когда выташнивать стало уже нечего, медик заставил стонущую и слабо сопротивляющуюся Кетуру выпить воды, и процесс продолжился. Других звуков, кроме стонов, она уже не издавала. Довольно скоро Кетура стала почти терять сознание – страшно бледная, она лежала на шерстяном одеяле, свесившись через край, и продолжала исторгать рвоту.

Вскоре Роупер поблагодарил медика и попросил уйти. Тот оставил их, велев продолжать прием кислицы, если рвота вдруг прекратится, а также обращать внимание на возможную дрожь. После этого Кетура и Роупер остались одни.

Он задумался о том, какие слова могли бы ее утешить, и начал говорить – хотя вовсе не был уверен в том, что она его слышит. Для начала он рассказал ей о том, какие оскорбления придумывал для него Рэндолф.

– «Веселый воин неудачи» – так, например, он меня назвал. Даже не знаю, выдумывал ли он их с ходу или готовил заранее. – Затем Роупер поведал ей о мести, которую он приготовит для Уворена: – Когда Прайс защищал меня на Харстатуре, он пообещал ублюдку Асгеру вдавить его глаза внутрь черепа. Именно так я и поступлю с Увореном. Но прежде мы отберем у него все: уничтожим его союзников и семью, его репутацию, его прошлое и будущее, его друзей. Он узнает, каково это – остаться одному. Он поймет, что смерть неминуема, и окажется с ней один на один. И тогда мы увидим, насколько отважен Уворен Могучий.

После размышлений о мести он вернулся в реальность и стал неспешно рассказывать ей о своих любимых местах:

– В лесу, недалеко от берьясти, было одно место, куда я любил ходить, как только появлялось свободное время, – сорокафутовый[39] водопад, под которым русло ручья скрывалось под землю, и от этого казалось, будто вода падает в пустоту. На вершине его можно было сидеть, свесив ноги в пропасть, и слушать рев. Можно было вдыхать запахи папоротника и сосновой смолы, ощущая мелкие холодные брызги на коже. Иногда вниз по долине ледяными порывами проносился ветер. Это было единственное место, где я встретил рысь – всего лишь быстро мелькнувшую тень среди деревьев на другой стороне ручья…

Хелмиц вернулся через час. Он замер в дверях на мгновение, взглянув сначала на Кетуру, затем на мрачное лицо Роупера.

– Вы скоро поправитесь, мисс Кетура, – произнес Хелмиц. – Вы в лучших руках.

Если Кетура его и услышала, то она ничем этого не выдала. Роупер тем не менее поднял глаза и благодарно кивнул.

– Где Текоа?

– Уже идет, лорд. – Собираясь выйти, Хелмиц поклонился и, утешительно улыбнувшись, добавил: – У вас все как будто под контролем, лорд, но, если вдруг понадоблюсь – сразу зовите.

Легата долго ждать не пришлось. Роупер сходил опорожнить ведро в канаву. Как только он вернулся, дверь в покои с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Текоа. Позади него маячил негодующий Хелмиц. Но в том состоянии, в каком находился сейчас легат, его не смогла бы остановить и целая толпа берсеркеров. Он прошел широким шагом к кровати и встал над еле дышащей дочерью. Кетура была настолько бледной, что Роупер поначалу подумал, что она без сознания. Но затем она открыла слезящиеся налитые кровью глаза и сфокусировала их на отце. Она тяжело задышала, и вдруг темная жидкость выплеснулась из ее рта на пол, мимо подставленного ведра. Она еще раз посмотрела на отца и слегка дернула головой в знак благодарности. Глаза ее вновь закрылись. Некогда темные губы ее выцвели и позеленели, тело сотрясали судороги, голова почти лишилась волос, обнажив воспаленную кожу – за исключением пары оставшихся тонких прядей на затылке. Роупер подумал, что встреться Текоа с дочерью всего пару часов назад, и она показалась бы ему почти здоровой.

– Здравствуй, дочь, – сказал Текоа. Кетура не ответила. – Рад видеть тебя в добром здравии. – Кетура слегка всхлипнула, и Роупер понял, что это была попытка рассмеяться. – Мне надо перекинуться с твоим мужем парой слов.

Текоа махнул рукой, приглашая Роупера выйти. Роупер последовал за ним, прикрыв за собой дверь. Кетура осталась одна.

Текоа повернулся к Роуперу, сжав челюсти и сузив глаза.

– Лорд Роупер Кинортассон. – Голос его дрожал от гнева. – Человек, обязанный заботиться о всей стране, не смог защитить даже собственную жену. Наш договор расторгнут. Слышишь меня, лорд Роупер? Расторгнут! Я заберу дочь обратно под свою крышу следующим же вечером, а вместе с ней все, что ты мне задолжал!

Под напором гнева Текоа Роупер слегка отпрянул и попытался прикоснуться к его плечу. От легата исходил сильный жар. Текоа ударил Роупера по руке и сильно толкнул в грудь.

– Не смей ко мне прикасаться!

Роупер слегка попятился, но и только. Он был гораздо выше ростом, чем Текоа, и легко принял его удар. Затем он снова шагнул вперед и взял легата за плечо еще раз. В этот раз тот не стал убирать его руку.

– Ты можешь попробовать взять с меня долг, – сказал Роупер, – но мне сейчас нечем платить. Что касается твоей дочери, мне надо точно знать, зачем Уворен пытался ее отравить. Но даже тот факт, что он сделал это, говорит о том, что ты на правильной стороне. – Слова эти Текоа не успокоили. – Мы отомстим, и сделаем это вместе. Я должен уничтожить его, Текоа. Его и всех остальных, кто имеет к этому отношение.

– Да, черт тебя раздери! – ответил Текоа. – Отомсти немедленно, лорд Роупер. Сегодня. Прямо сейчас. Уворен обязан был осознавать последствия. Он отравил дочь Видарров! Теперь вся проклятая вселенная должна обрушиться на него! На него самого и на тех, кто делал это по его приказу!

Роупер помедлил, припомнив слова Грея.

– Я обращусь к Вигтру Быстрому.

Текоа поднял руки.

– К кому угодно. Только убей этого ублюдка и всех, кто с ним!

– Обязательно убьем. Но Уворен не хотел, чтобы твоя дочь умерла, Текоа. – Текоа ощерил зубы. Было видно, что сама мысль о том, чтобы начать обсуждать мотивы Уворена приводила его в бешенство. – Убийство Кетуры только породило бы к нам сострадание. Он просто хотел заставить ее быть слабой. И тогда все бы увидели, как слабы те, кто идет за мной. Он хотел разбить наш альянс и разрушить мой брак. Ради этой эфемерной цели он и отравил твою дочь. На этот отчаянный шаг его толкнули мы вместе, а значит, и вместе должны ударить в ответ.

– Я хочу остаться с дочерью, – сказал вдруг Текоа.

Роупер тут же отошел в сторону.

Несколько мгновений Текоа Урильсон стоял на месте не шелохнувшись, затем потянулся к ручке двери.

* * *

Кетуру тошнило всю ночь. Текоа и Роупер не отходили от ее постели ни на шаг, по очереди опустошали ведра и поили ее водой. К тому времени когда первые рассветные лучи проникли в окна, рвота прекратилась. Но Роупер не мог сказать точно, что это значит – прекратилось ли действие наперстянки или у Кетуры просто-напросто кончились силы. Они стали давать ей еще больше воды и поить раствором кислицы – сильным мочегонным средством, которое поможет вывести уже впитавшийся яд. Кетура настолько ослабла, что Роупер даже стал переживать – не убьет ли такое лечение раньше яда.

Несколько часов спустя пришел Харальд, проведший полжизни на службе у Текоа, и нерешительно застыл на пороге двери. Текоа обернулся, чтобы рявкнуть на того, кто посмел их побеспокоить, но замер, увидев там Харальда, робко державшего в руках мед. Мед был налит в большой глиняный горшок и обошелся скромному легионеру, должно быть, в целый недельный заработок.

– Подарок для мисс Кетуры, – сказал Харальд и неуклюже, едва не пролив, поставил горшок на стол. – Простите за беспокойство, милорд.

Он развернулся и поспешил к двери.

– Харальд, – окликнул вдруг Текоа. – Я скажу ей, когда она очнется. Это было от души. Ты необыкновенно добрый.

Харальд посмотрел на него и улыбнулся. Затем, шаркая ногами, вышел вон.

– Черт меня дери! – воскликнул Текоа, бросив взгляд на Роупера и даже слегка повеселев. – У этого человека есть сердце.

Но Роупера терзали совсем другие мысли.

– Мы можем быть уверены в том, что мед не отравлен?

Текоа убежденно помотал головой.

– Она выросла на его глазах. Если нельзя доверять ему, то кому вообще можно?

Теперь, когда Кетура просыпалась, они давали ей ложку меда с водой и кислицей. Мед, казалось, придавал ей силы: моменты прихода в сознание становились все продолжительнее и устойчивей. Когда наступил вечер, Роупер рассудил, что Кетура достаточно окрепла для того, чтобы ее можно было перенести в дом Текоа. У него же имелись серьезные основания на то, чтобы остаться: сразу же после того, как Хелмиц спустил Кетуру по спиральной лестнице и отнес к ожидающим ее носилкам, Роупер поручил вызвать к нему Вигтра Быстрого.

Роупер уже знал, что Вигтр высок, но он даже не представлял, насколько огромным тот окажется, войдя в его покои. Когда Хелмиц пригласил его внутрь, Вигтру пришлось сильно пригнуться – так, чтобы не зацепить головой перекладину дверного проема. Выглядело это так, будто он сделал глубокий поклон.

– Ликтор! – поприветствовал его Роупер. – Не желаешь выпить со мной березового вина?

Для ликтора это было честью.

Он был настоящим гигантом – возможно, самым высоким человеком, которого Роуперу доводилось встречать. Вигтр был на целый фут выше, чем он сам, выше даже берсеркера Тарбена, одержавшего победу на пиру в честь Черного Лорда (но не таким массивным). Руки ликтора были огромны – каждый палец толщиной с руку ребенка. Суставы пальцев древесного цвета и предплечья бугрились перекатывающимися мышцами. Передавая ликтору полный кубок вина, Роупер внимательно изучал, как тот двигается, как держит равновесие, как берет кубок левой рукой и как смотрит (словно на стену позади Роупера, а не на него самого). Вигтр носил длинные черные волосы и высокие сапоги из темно-коричневой кожи. Вместо обычной шерстяной туники на нем была спилковая[40] куртка с приколотой над сердцем брошью из слоновой кости, на которой можно было различить герб Дома Балтасара. На нескольких пальцах блестели толстые золотые кольца, а пряжка ремня была украшена затейливым серебряным узором. При виде такой откровенной демонстрации личного богатства поднял бы брови даже Уворен. Подобное поведение было почти возмутительным и в Черной Стране не одобрялось. Ведь статус анакимских мужчин строился на фундаменте из героических деяний и воспоминаний о них, а не из телесных украшений.

Получив приглашение, Вигтр устроился в тисовом кресле, отчаянно скрипнувшем под его весом, и вытянул перед собой ноги. Затем посмотрел на Роупера ленивым самодовольным взглядом. Роупер сосредоточился на задаче. Он забыл Кетуру. Забыл о чуме, свирепствующей на улицах. Забыл об Уворене и негодовании Текоа. И, что самое болезненное, – он забыл о Грее и о том разочаровании в его глазах, которое промелькнуло, когда Роупер предложил связаться с Вигтром.

Эта встреча потребует ясной головы.

Добросовестно и прилежно Роупер приступил к делу – к попытке очаровать Вигтра. Он заметил, что серые глаза Вигтра задержались на черепе лося. О, с этим лосем связана целая история… А сам Вигтр охотится?.. Имел ли он удовольствие посетить Трауденские леса?.. О, как жаль!.. Но, возможно, он был в Пендле?.. Все говорят, что там изумительно… Роупер и сам хотел бы съездить туда в конце зимы…

Говорили, что на Гитру Вигтр лицом к лицу столкнулся с рыцарями?.. Легче, чем ожидалось, правда?..

Где расположены его усадьбы?..

Есть ли у него гончие псы?..

Вигтр оказался чрезвычайно приятным собеседником. Он смеялся там, где следовало смеяться, и, в свою очередь, рассказывал густым голосом остроумные истории. Роупер неожиданно для себя даже проникся к нему симпатией – несмотря на всю эту сатрианоподобную показную роскошь. Беседа с ликтором давалась удивительно легко, и Роупер против воли задумался – а правдивы ли вообще те темные слухи, что ходили о нем?

Собеседники успели осушить по кубку и наполнить их еще по разу, прежде чем разговор зашел об Уворене.

– Я очень удивился, Вигтр, когда узнал, что звание гвардейца до сих пор ускользает от настолько славного воина. – Вигтр впервые посмотрел прямо на Роупера, а не сквозь него и заметно выпрямился в кресле. – Ты наверняка уже знаешь, что в настоящее время в Священной Гвардии образовалось тридцать пять мест. Само собой, уже составлен перечень достойных воинов, и, естественно, ты в него входишь. Но конкуренция никогда еще не была такой ожесточенной, как сейчас. И, боюсь, мне будет трудно повлиять на Уворена. – Роупер позволил себе слегка покачать головой. – Он считает Священную Гвардию своей и имеет обыкновение натравливать гвардейцев на тех новичков, с назначением которых не согласен. Становится все трудней и трудней оказывать на него давление. К тому же у него много влиятельных сторонников.

– Не думаю, что их влияние продлится долго, милорд, – ответил Вигтр, прекрасно понимая, о чем идет речь.

– Как интересно! Ты правда так считаешь? – спросил Роупер, улыбнувшись.

– Уверен, лорд. Мне нравится быть в курсе дел. Поэтому я знаю, что ко многим из друзей Уворена проявляют живой интерес эфоры.

Пять эфоров Черной Страны осуществляли высшее правосудие.

– Что ж, – сказал Роупер, передвинув по столу кусок пергамента, на котором были нацарапаны какие-то гербы. – Любопытно было бы узнать, не проявлют ли эфоры интерес конкретно вот к этим пэрам?

Вигтр острожно взял пергамент в руки и поднес к глазам. Губы легата зашептали неожиданные для него имена. Он явно что-то пытался извлечь из памяти.

– Да, – сказал он наконец. – Да, да, и еще раз да.

Он аккуратно свернул пергамент в трубочку и вложил в кожаный подсумок, висящий на поясе. Затем допил березовое вино и обшарил Роупера взглядом светло-зеленых глаз.

– Эфоры об этом позаботятся, лорд. Что-нибудь еще?

– Только одно. – Роупер позволил себе мимолетно улыбнуться. – Мою жену отравили.

– Ужасно это слышать, лорд.

– Если сумеешь найти того, кто это сделал, я буду особенно благодарен. Кто отдавал приказы, кто их выполнял… Вот теперь все, Вигтр. – Роупер встал. Вслед за ним во весь свой огромный рост поднялся и легат. – Дай знать, если тебе понадобится какая-нибудь помощь.

– Хорошо, милорд. – Вигтр поклонился на этот раз более искренне и пошел к выходу.

Роупер смотрел ему вслед и хмурился. Он впервые в жизни прибег к того рода хитрости, которой часто пользовался Кинортас, и не был уверен, правильно ли его понял Вигтр.

Но Вигтр понял правильно – все до последнего слова.

* * *

Во время военных походов ответственность за дисциплину возлагалась на самого Черного Лорда. Согласно строгим анакимским правилам, у армии мог быть только один главнокомандующий, в обязанности которого входило и наказание провинившихся солдат. Тем не менее по возвращении домой все вопросы бесчестия, справедливости или мести решали эфоры. В мирное время должность эфора была самой престижной в Черной Стране и безмерно влиятельной. Для того чтобы быть хотя бы рассмотренным в качестве кандидата, требовалось прослужить не менее века в легионе. В случае признания кандидата эфором (единогласным решением действующих эфоров), он получал право выносить окончательные судебные решения для всех случаев нарушения дисциплины и приговаривать к наказанию – к смерти, вечному позору или любому другому из тех, что практиковались в Черной Стране. Эфоры были полностью независимы, и даже сам Черный Лорд не был застрахован от их суда.

Первыми жертвами карательной машины пали сыновья Уворена.

Три дня спустя, с первым намеком на рассвет, забрезживший на востоке, к дому Унндра прибыли шесть легионеров Пэндиена – с мандатом на арест, выданный эфором.

– В чем моя вина? – прорычал Унндр, младший сын Уворена.

– В трусости, – коротко ответил капитан, даже не пытаясь скрыть презрения.

Унндр был сопровожден в подземелья Главной Цитатели.

Уртра, старшего сына, арестовали на следующий день. По обвинению в изнасиловании.

Сыновья Уворена служили в Собственном Легионе Рамнея, уступавшем по репутации одной только Священной Гвардии. Само собой, от солдат Легиона Рамнея ожидали высочайшего уровня дисциплинированности и чести, и потому аресты произвели глубокое впечатление. Крепость гудела по этому поводу несколько дней – до самого суда, состоявшегося неделю спустя в гранитном зале без окон, расположенном под Главной Цитаделью. Чтобы обеспечить соблюдение всех необходимых процедур, на суде имели право присутствовать все желающие. Естественно, в зале оказались многие сторонники Уворена. Они яростно рычали в ответ на любое заявление суда и поддерживали Унндра и Уртра криками и аплодисментами.

Но все их усилия оказались напрасны.

Председательствующий эфор, облаченный в огромную мантию из орлиных перьев, которая сверкала и переливалась всякий раз, когда он шевелился в своем кресле, не стал обращать внимание на шум в зале. Против обоих братьев нашлись свидетели. Три дрожащие заплаканные женщины робко, но непоколебимо настаивали на том, что Уртр принудил их к непотребству.

– Ложь! – кричал Уртр в ответ на их слова. – Откуда вообще взялись эти негодяйки? Каждое их слово – ложь!

Уртр был признан виновным и приговорен к отправке в одну из тюрем-кораблей, которые ходили в Северном море.

– Ты будешь искупать вину трудом, – объявил эфор хорошо поставленным голосом, способным перекричать любую орущую толпу. – Три раза по двадцать лет – за каждую из женщин, которых ты обидел. После освобождения ты начнешь жизнь в статусе неманди, вновь заслуживая право стать гражданином.

Уртр был понижен в статусе до ученика – став на ступень ниже, чем полноправные пэры и граждане Черной Страны. Пораженный до глубины души, он бросил отчаянный взгляд в сторону отца, но Уворен, как только приговор был озвучен, развернулся и пошел из зала прочь.

Унндр был растоптан следующим, пав жертвой дюжины свидетельств о его трусости. Как утверждали, в трех разных случаях он покинул строй и отошел назад, спрятавшись за спинами более достойных граждан. Также заявлялось, что четыре раза Унндр нападал на уже сражающихся с другими воинами врагов, убивая их со спины. А один легионер даже рассказал, что видел убегающего с поля боя Унндра в той битве ранней осенью – еще до того, как Черный Лорд отдал приказ об отступлении.

– Каждый свидетель – либо Видарр, либо Йормунрекур! – прокричал Уворен. – Удивительное совпадение!

– Вот именно, – отрезал эфор. – Удивительное совпадение, что никто из Лотброков не свидетельствует против него!

Трусость, как одно из тягчайших преступлений, часто наказывалась липким огнем. Но в данном случае нашлись смягчающие обстоятельства – Унндр дважды был близок к получению награды за отвагу и успел заслужить хорошую репутацию. Тем не менее на многочисленные свидетельства нельзя было не обращать внимания. Поэтому Унндр, хотя и избежал корабля-тюрьмы и лишения статуса гражданина, был понижен до солдата вспомогательного легиона.

Роупер присутствовал на обоих судах. Вначале Уворен игнорировал его, но после того как Унндра перевели во вспомогательный легион, капитан посмотрел на него через весь зал и вытянул в его направлении дрожащий палец. Челюсти капитана крепко сжались, ноздри раздулись, а глаза загорелись лютой злобой. Роупер ответил холодным кивком, выдержал взгляд Уворена какое-то время, затем отвернулся.

Еще двое покинули стол. Осталось шестеро.

Глава 18

Гибрид

Ранним утром оборванный отряд Белламуса вошел через главные ворота Ланденкистера.

По мере продвижения на юг они видели, как уменьшается влияние анакимов на местных жителей. На сто миль южнее амбара, в котором Белламус оставил висеть двух своих солдат, почти никто из крестьян не носил кос и ярких браслетов. Анакимские слова здесь все еще были в ходу, но более многочисленные жители отличались куда большей беззаботностью. Разумеется, здесь знали об анакимах, но ни разу не видели их вживую уже на протяжении десятков лет. Здесь не выращивали гибридов и не боялись произносить наименование страшной расы вслух. Тем не менее крестьяне бросали свою работу и тревожно смотрели – сначала на потрепанных сатрианских солдат, затем в сторону севера, опасаясь увидеть на холмах преследующих их мстительных анакимов.

Дальше к югу анакимов уже считали сверхъестественными существами. Здешние жители воспринимали анакимов как падших ангелов, заселивших север, но совершенно не понимали, чем именно они отличаются от прочих людей. Белламус слышал, что здесь могли кого угодно обвинить в том, что он является анакимом, и отдать под суд для установления его невиновности. Чтобы попасть под подозрение, достаточно было иметь необычный рост или вырастить урожай больше, чем у соседей. Анакимами также считали тех, кто жил отшельником, обладал яркими глазами или ухитрился родить близнецов.

И вот теперь они добрались до Ланденкистера. Знать в этом городе, наряду с франкским, самнийским, иберийским и фризским языками, с детства учила и анакимский – как наследие тех дней, когда анакимы перевалили через стены и наводнили улицы. Но в умах простолюдинов северные гиганты окончательно трансформировались здесь в мистические сущности, отваживаемые крестами, церемониальными жаровнями с курящимися травами и перьями, а также специальными символами, которые, согласно королевскому указу, рисовались на улицах мелом по ночам.

Сейчас никаких символов не было. Один снег. Повсюду, куда падал взор, Белламус видел следы ущерба, нанесенного городу в этот неспокойный год. Лишь редкие дома устояли перед стихиями, в то время как прочие возвышались в виде скелетов, продуваемых ветрами. По тому как осторожно ступал его конь, Белламус понял, что под копытами не покрытая снегом брусчатка, а сплошной гладкий слой льда.

На видневшейся неподалеку церкви прозвонил колокол. Знакомый звук заставил Белламуса улыбнуться. Он ни разу не слышал этого звука по ту сторону Абуса и только сейчас задумался, а есть ли у анакимов вообще колокола? Странно, что он это упустил.

Заметив маленькую колонну, люди отходили в стороны или с подозрением глядели из дверных проемов и верхних окон на идущих по улице солдат. Особенное изумление вызывал сам Белламус, на спине которого висел колоссальных размеров боевой клинок.

Собственный дом Белламуса представлял собой одно из тех прочных каменных зданий, которые сохранились со времен империи, существовавшей на этих землях много лет назад. Его черепица перенесла удары осенних бурь гораздо лучше, чем соломенные крыши окружающих домов, но несколько десятков плиток все-таки сорвало с мест, и с левой стороны образовалась огромная дыра, через которую мог бы свободно пробежать кабан.

– Бедный мой дом! – вздохнул Белламус.

Ехавший рядом с ним на пони Сте́пан остановился и окинул взглядом дом.

– Это ваш? – спросил он. – Слышал, в таких живут привидения.

– Насколько мне известно, в моем доме их нет, – ответил Белламус.

Он спешился, передал поводья одному из солдат, поднялся по лестнице к парадной двери, заваленной сугробом, и приоткрыл ее на несколько дюймов.

– Хильда! – крикнул он.

Белламус разметал ногой сугроб, приоткрыл дверь пошире и проскользнул внутрь.

– Хильда! – позвал он еще раз.

Сте́пан протиснулся вслед за ним.

В помещении было светло. Свет лился через центральное отверстие над бассейном с водой – теперь замерзшим и покрытым снегом. Дневной свет, отражаясь от ярко-белого сугроба, проникал в самые отдаленные уголки атриума.[41]

На зов Белламуса показалась дородная старуха. Сначала из-за двери высунулась одна только голова. Широкое лицо, обрамленное седыми локонами, выражало испуганное недоумение. Затем она нерешительно вышла – одетая в коричневый халат свободного покроя и обутая в тонкие кожаные тапки.

– Хозяин? – спросила старуха с подозрением. – Господи, неужели это хозяин Белламус?

– Он самый, – ответил Белламус, обняв женщину, и та немедленно заулыбалась.

Отстранившись, Белламус указал на своего спутника.

– Это Сте́пан, мой рыцарственный друг. – Дородная женщина сделала взволнованный реверанс, и Сте́пан поклонился в ответ. – Как ты, Хильда?

– Мы все думали, что вы погибли! – ответила та. – Дошли вести, что армия разбита и выжили совсем немногие.

– К счастью, я оказался среди них, – ответил Белламус. – Как и те четыреста солдат, которые ждут снаружи. Надо их всех накормить, Хильда. Понимаю, это займет много времени, но я буду очень признателен, если ты об этом позаботишься.

– Конечно, хозяин, – ответила старуха, слегка растерявшись. – Запасов мало, но мы постараемся. Никто не ждал, что вы вернетесь. Повар, кажется, у себя дома, но слуги разбежались. Здесь только я. Придется ждать долго.

– Мы никуда не торопимся, – весело сказал Сте́пан, затем показал на снег и подмигнул старухе.

– Так и есть, – подтвердил Белламус. – Пригласи повара и, если нет слуг, найми новых. В этом городе наверняка найдутся тысячи нуждающихся в работе. Сделай это ради меня, Хильда.

– Да, конечно, хозяин. – Хильда сплела пальцы. – В ваше отсутствие доставили весть от Его Величества… Королевская стража… – Белламус улыбнулся, приглашая ее продолжать. – Это вызов ко Двору. Они сказали, что если вы вернетесь, то обязаны явиться в тот же день. Я пыталась объяснить им, что вы придете, как только сможете, но они были очень грубы.

Белламус громко рассмеялся и ласково потрепал ее по плечу.

– Никто не делает для меня больше, чем ты, Хильда. Пойду завтра утром. Его Величеству наверняка будет неприятно, если я появлюсь перед ним без армии, которую он послал на север, и при этом в воняющих конюшней лохмотьях.

Белламус показал на свою сырую одежду, заляпанную дорожной грязью. Золота на шее и запястьях уже не было: дорога была долгой, и он выменял все на еду и дрова для своих людей. Волосы отросли и спутались, лицо скрыла борода. Но все же главное сохранить он сумел: несмотря на ободранную, некогда дорогую одежду, держался он по-прежнему не как простолюдин. Он принадлежал к тому редкому сорту людей, которых грубый внешний вид не только не портит, но даже прибавляет им благородства.

Хильда ушла организовать ужин, а Сте́пан, решив поспать, разлегся прямо на полу, завернувшись в ондатровый плащ, приобретенный им по дороге.

Белламус тем временем принялся готовить ванну. Прежде всего он разжег огонь при помощи последнего оставшегося с похода трута – кусочка горелой ткани, на который он высек искру, ударив железом по куску кремня. Затем засунул тлеющую ткань в пучок соломы, который он для сухости носил за пазухой, раздул небольшое пламя и положил на него тонкие веточки. Когда пламя разгорелось достаточно, он подбросил в него сухих дров, хранившихся в задней части дома, и пошел в атриум счищать снег со льда бассейна. Воспользовавшись булыжником, подобранным снаружи, он расколотил лед и обнаружил, что толщина его составляет всего несколько дюймов, а под ним – незамерзшая вода. Должно быть, рыхлый снег не дал бассейну промерзнуть во время сильных морозов. Белламус продолжил расширять полынью, пока она не стала достаточно широкой для того, чтобы туда можно было просунуть чайник. Набрав в него ледяной воды, он повесил чайник над огнем. Чтобы наполнить горячей водой деревянную полубочку, которую он использовал в качестве ванны, придется ждать долго. Чтобы не терять времени зря, Белламус стал искать свою бритву. Его нисколько не удивило, когда он обнаружил ее наверху – среди прочих своих вещей. Хильду уважала вся местная община, так что дом все это время оставался в надежных руках. К тому же большинство жителей города боялись заходить в древние каменные дома.

Побрившись и проверив чистоту бритья с помощью мутного бронзового зеркала, Белламус задумался. Прежде всего следует послать весточку королеве. Потеряв столько солдат за Абусом, король Осберт, скорее всего, пребывает в ярости, усугубляемой страхом. Белламус даже не сомневался, что без вмешательства королевы Арамиллы это бритье может запросто оказаться последним.

Но связаться с ней будет непросто. При дворе они прикидывались, что едва знали друг друга. Любое присланное от него письмо будет выглядеть весьма подозрительно, и новость об этом, без сомнения, очень скоро дойдет до ее ревнивого мужа. Оставалось полагаться только на то, что она сама свяжется с ним. Если, конечно, еще испытывает к нему достаточно сильные чувства, чтобы продолжать играть в эту игру. За долгие годы их знакомства она еще ни разу его не подводила и, безусловно, уже прознала о его прибытии. Невозможно проникнуть в Ланденкистер незамеченным, ведя за собой четыреста солдат.

Они познакомились, когда королева паломничала в Иберии. К тому времени Белламус уже имел серьезную репутацию человека, способного справиться с анакимами. По этой причине ему поручили сопровождать королевский кортеж на участке пути, проходящем вдоль условной анакимской границы. Королева шла пешком, по своему обыкновению скупо, но изящно украшенная. Подле нее семенили потеющие и обмахивающиеся веерами фрейлины. Белламус проигнорировал королевских тяжелых всадников, замахавших ему руками, и проехал мимо них прямо к королеве, беседовавшей в тот момент с одной из своих служанок. Подъехав, он тут же спешился и отвесил поклон, удостоившись равнодушного взгляда в ответ.

– Безопаснее было бы ехать на лошади, Ваше Величество. Здесь обитают кочевые банды. Разведчики докладывают, что они всего в нескольких днях пути.

Она сузила глаза и оглядела его с ног до головы – от покрытых затвердевшей пылью сапог до небритого лица.

– Вы не ибериец, сэр, – сказала она таким тоном, будто он пытался ее обмануть. – Ваш саксонский великолепен.

Она отмахнулась от возмущенных охранников, подбежавших к проехавшему мимо них Белламусу.

– Моя мать была саксонкой, Ваше Величество, – ответил он, беззаботно улыбнувшись и огладив карманы. – Сам я из Сафинима, но на саксонском проговорил все детство.

Белламус был таким невозмутимым, таким спокойным перед лицом напыщенной демонстрации королевского достоинства, что королева не смогла сдержать легкого восклицания.

– О! – просто сказала она, словно выдохнула, и сделала удивленное выражение лица. Затем глаза ее сузились еще больше, и она улыбнулась. – Ваша мать была саксонкой? Она умерла?

– Боюсь, что этого я даже не знаю, Ваше Величество, – ответил Белламус. – Я не видел ее уже восемнадцать лет.

– Семейная ссора?

– Скорее, недоразумение. Мне пришлось оставить семью ради ее безопасности.

Королева слегка откинула голову, немного обнажив шею, и посмотрела в сторону служанки.

– Я хочу задать вопросы, господин…

– Белламус.

– Белламус, подойдите поближе.

Служанка сделала реверанс и поплелась назад в хвост свиты. Королева жестом указала Белламусу на место рядом с собой. Он послушно взял под уздцы коня и пошел с ней по дороге.

– Так и в чем состояло это самое недоразумение?

Белламус мельком глянул на нее, оценивая, какая может последовать реакция на его слова.

– Меня обвинили в том, что я добыл белого оленя в лесах, принадлежавших князю.

Королева фыркнула:

– Вы вправду это сделали?

– Конечно, нет, – ответил Белламус. – Я стрелял, но промахнулся.

– Что ж, не такое уж большое дело.

– Оленина – это всегда большое дело, – возразил Белламус и пожал плечами. – Впрочем, я не жалею. Если бы я не попытался убить того оленя, то никогда бы не смог идти по залитой солнцем дороге и беседовать с королевой.

На комплимент королева не обратила никакого внимания.

– А я вот слышала, что вы оказались здесь, потому что стремитесь узнать об анакимах намного больше, чем любой другой человек на земле.

– Весьма польщен, что вам знакома моя репутация.

Она посмотрела вперед, слегка нахмурившись.

– С недавних пор.

– Анакимы восхищают меня. Будучи наивным беглецом, я добрался до Альп и там, в одной из местных деревень, устроился надзирателем. Первый же день стоил мне двух пальцев, но я все-таки научился с ними справляться. А вы когда-нибудь видели анакимов, Ваше Величество?

– Никогда. Я предпочитаю держаться подальше от всяких опасностей.

Белламус посмотрел на нее с сочувствием:

– Что за жизнь, в которой нет хотя бы маленькой опасности?

Она взглянула на него искоса прищуренным глазом:

– Согласна с вами, господин Белламус.

– У меня есть запасной меч и лишняя лошадь. Обещаю – со мной вам жизнь точно не покажется скучной.

Она развернулась и впервые посмотрела на него прямо:

– Я никогда не езжу верхом.

– Что ж, мои принципы не такие строгие, – признался Белламус.

Она рассмеялась странным смехом, похожим на крик сороки.

– Может быть, составите нам компанию? Полагаю, понадобится дополнительная защита, а дорога впереди длинная и скучная… Почти как моя свита, – добавила она, вздохнув.

Белламус пожал плечами.

– К вашим услугам, Ваше Величество.

Дорога на самом деле оказалась долгой. Они делали частые остановки, чтобы почтить каждую церковь, святыню или усыпальницу. Во время переходов королева с восторгом расспрашивала обо всем подряд Белламуса, который, к собственному удивлению, начал осознавать, что и сам испытывает удовольствие. Он развлекал ее в течение всех следующих недель: днем во время пути, а ночью – в прочной палатке, которую ставил специально для нее. В объятиях друг друга они сделались более откровенными.

– Человек без имени должен владеть ценным ремеслом. Мое ремесло – анакимы.

– Твои знания нигде не понадобятся так, как в Альбионе. Мой муж боится их до ужаса. В нашей стране человек вроде тебя может достичь немалых высот.

Услышав это, Белламус понял, что зашел слишком далеко. Впервые нечто большее, чем непринужденное остроумие, отразилось на его лице, и он не мог не осознавать, что королева это заметила. Неужели она так серьезно к нему привязалась?

Перед отъездом домой королева Арамилла оставила письмо, в котором предлагала Белламусу пересечь пролив и попробовать поискать счастья в Альбионе. Там его ожидали куда большие перспективы, чем те, которые он мог бы найти в Иберии. Поэтому он воспользовался шансом и отправился с верными ему людьми на север. С тех пор незримая рука королевы постоянно помогала ему расти по службе.

* * *

Обычно королева Арамилла помогала Белламусу не чаще чем раз в несколько месяцев: такие длинные паузы служили гарантией того, что ее симпатия к выскочке останется незамеченной. Если ей придется вмешаться сейчас, то это обязательно бросится в глаза. Но теперь они не в том положении, чтобы она могла действовать так же тонко, как раньше.

Королева прислала весточку этим же вечером – с одной из немногих служанок, которые знали о Белламусе. Это была молодая красивая женщина, редко покидавшая покои Арамиллы при дворе.

Королева предлагала встретиться в усадьбе за Ладгейтхиллом, принадлежавшей, как знал Белламус, графу Ситону, отцу Арамиллы.

Услышав об этом, Белламус замер.

– Все в порядке, сэр?

– Конечно, – ответил он непринужденным тоном. – Спасибо.

Белламус широко улыбнулся и пожелал служанке доброй ночи, но улыбка потухла сразу же, как только он закрыл за ней дверь. Его беспокоило, что место, выбранное для секретной встречи, было на удивление заметным. Но, находясь под патронатом королевы, Белламус успел научиться двум важным вещам: во-первых, всегда доверять ей и, во-вторых, не разочаровывать.

Хильда вернулась вскоре с поваром и двумя слугами, которые сразу же приступили к обогреву дома. Были разожжены еще несколько очагов, и из еды, вынутой из кладовых, стал готовиться ужин для солдат, многие из которых уже успели раствориться в полуразрушенных зданиях по обе стороны улицы. Белламус имел теперь все основания считать этих людей своими, кроме того, они обладали ценным опытом войны с анакимами. Каждый опытный воин стоил двоих или даже троих неоперившихся новобранцев, и, когда придет время, они все пойдут за ним обратно на север. Собираясь на встречу, он прошел мимо солдат, получавших горячую пищу на его кухне, и обменялся с ними несколькими словами. Все они пребывали в отличном настроении – спокойный вечер за горячей едой, проведенный в полуразрушенном, но все же доме, представлял собой разительный контраст с впечатлениями последних нескольких недель.

– Куда вы направляетесь, капитан? – спросил Сте́пан, заметив своего командира.

Выспавшийся рыцарь играл в кости с тремя солдатами, но немедленно вскочил на ноги, очевидно, желая составить Белламусу компанию.

– Мне надо встретиться с другом, – ответил Белламус. – В этот раз наедине, Сте́пан.

Рыцарь удивленно поднял брови.

– На улицах нынче опасно, – напомнил он.

– Это женщина, – неохотно признался Белламус. – Она здесь недалеко.

Сте́пан широко осклабился:

– Ясно. Можете не продолжать.

И сел обратно за стол.

Улицы были почти абсолютно пусты. Белламус пошел к усадьбе в одиночестве, надеясь, что даже самые грубые жители Ланденкистера предпочтут в этот вечер ютиться возле огня. Потом он подумал, что люди, которых он привел с собой, наверное, и есть самые грубые жители Ланденкистера, и, возможно, именно от них попрятались все остальные горожане.

Добравшись до усадьбы, он постучал кулаком в двустворчатую дверь и… был потрясен, когда открыли ему сразу две служанки, ни одну из которых он не знал. Неужели их встречи уже не являются тайной?

Внутри усадьба была освещена свечами и пылающим камином. Свет был таким ярким, что Белламусу пришлось даже прикрыть глаза на несколько секунд. Когда глаза привыкли, первое, что он увидел – саму королеву, одетую в черное платье. Вокруг декольте платья были вышиты звезды, похожие на серебряную цепочку, в золотых волосах сверкала изящная корона. Возле нее стояли в ожидании еще две служанки. Хотя никто, кроме королевы, не мог послужить Белламусу якорем против надвигающейся бури, он смотрел на нее и… проклинал себя.

Она относилась к этому как к игре. Причем всегда. Это было видно хотя бы из того, что на секретную встречу она надела корону. И посвятила в тайну почти всех своих личных служанок. Да даже по тому, как она улыбалась при его приближении! Королева явно заигрывала с опасностью. С каждым новым человеком, посвященным в их отношения, риск того, что об этом узнает король, постепенно возрастал. Наверное, ей было скучно, и, чтобы развеять эту скуку, она постоянно увеличивала степень риска – как бы пробуя его на вкус. Впрочем, Белламус знал, на что шел. И теперь он рассчитывал на нее как никогда прежде. Он чувствовал исходящую от нее нежность, но в то же время понимал, насколько непостоянна природа ее обожания. Когда ему не удавалось ее развлечь, она тут же делалась отчужденной.

Ее привлекал азарт и неизведанное, в котором Белламус был большим специалистом. Он же нуждался в ее влиянии при дворе. И его нужда была гораздо серьезней.

Король души не чаял в Арамилле, обладавшей, помимо всего прочего, невероятно острым умом. Ее власть над королем Осбертом была безмерна и удушающа. Перспектива потерять ее пугала короля почти так же сильно, как анакимы.

Разумеется, королева бросит Белламуса сразу же, как только он перестанет возбуждать ее любопытство. Или даже хуже: шепоток достигнет королевских ушей. Один намек на то, что Белламус прикасался к ней или хотя бы вел себя некорректно, – и выскочке тут же придет конец.

То, что для королевы было веселой игрой, для Белламуса являлось вопросом жизни и смерти.

Но он и так об этом знал с самого начала. Как и то, что паника ее разочарует.

Поэтому – только спокойствие.

Служанки сделали реверанс и, не сказав ни слова, отступили в комнату, выход в которую располагался в задней части зала. Белламус подошел к королеве поближе и взглянул сверху вниз на ее запрокинутое лицо. Он с трудом подавил в себе желание спросить, можно ли доверять ее спутницам.

– Я была уверена, что ты погиб, – сказала она тихо.

Он поцеловал ее:

– Если ты мне не поможешь, завтра моя голова слетит с плеч. Король рассержен?

– Не то чтобы рассержен, скорее – в ужасе. Он стонет и дрожит. Его трясет от одной мысли о том, что произошло на севере, – сказала она устало. – Но вернемся к этому позже. Расскажи сначала о том, что там случилось.

Королева и выскочка сели вместе на диван, стоявший у стены, и Белламус начал свой рассказ. Он поведал о придуманном им трюке, благодаря которому был выигран первый бой, после которого анакимы отступили. Затем о дикой местности, через которую они прошли маршем, убивая и сжигая все подряд для того, чтобы обескровить закрывшиеся в Хиндранне легионы. О свирепых животных, обесценивавших их жизни и заставлявших плохо спать по ночам. О той уловке, которую применил новый Черный Лорд, из-за которой они так позорно потеряли все свои припасы. О том, как их армия стала разваливаться и растекаться по лесам, пока наконец они не встретились с анакимами лицом к лицу в узком проходе у моря. Эту часть приключений он описывал со всеми подробностями. Он понимал, что рассказ о том, как Священная Гвардия потеряла к концу боя терпение и просто-напросто разорвала сатрианский строй на части, убив лорда Нортвикского, не сможет не впечатлить ее.

– Они пойдут на юг, Арамилла, – завершил он. – Об этом мне говорил сам Черный Лорд. Они собираются взять Ланденкистер в качестве мести за наше вторжение.

– И что они с ним сделают?

Зрачки королевы рассширились. Белламус знал, что она не напугана, а скорее заинтригована. Всю жизнь эта женщина не видела вокруг себя ничего, кроме утомительной безопасности. Она даже едва ли была на стороне сатрианцев и не боялась рискнуть сразу всем. И, разумеется, ей было совершенно наплевать на то, что в результате может сгореть целый остров.

Надо было ее чем-то шокировать.

– Трудно сказать. Возможно, устроят массовую резню. Может, просто перебьют всю знать и сделают жителей рабами. Или полностью сроют город и засыплют это место солью. В любом случае нам нельзя допустить их прихода: Сатдол этого не выдержит. Мы должны сражаться с ними на севере. Если вернемся к ним с войной сразу же, как только вскроются дороги, то они не будут к этому готовы. И мы сможем их усмирить. И тогда ты поедешь на север и увидишь своими глазами покоренную анакимскую страну. – Белламус взял королеву за руку и переплел ее пальцы со своими. – Я не смогу больше отказаться от севера. Мысли о нем не выходят из моей головы. После возвращения я живу как в тумане. Словно оказался в бледном отражении того мира, который увидел за Абусом. Здесь все такое мягкое, такое простое. Такое… плоское, если можно так выразиться. Но там я впервые в жизни ощутил себя по-настоящему проснувшимся. Каждое дерево, холм или ручей, каждое сказанное слово или каждый сделанный шаг обретают там огромную цену. Я хочу туда вернуться.

Белламус взглянул на Арамиллу и сделал паузу, чтобы взять себя в руки.

– Ты должна увидеть все это своими глазами. Эти земли стоят того, чтобы их подчинить, – хотя бы ради того, чтобы исследовать Север, не встречая сопротивления.

– Значит, ты не только хочешь сохранить завтра голову, но и рассчитываешь получить от него еще одну армию? – спросила она, удивленно приподняв бровь.

– Почему бы и нет? Он у тебя на коротком поводке. И он должен верить, что я единственный человек, который способен их остановить.

– А ты способен?

Улыбка угасла на ее лице, она внимательно посмотрела Белламусу в глаза.

– Сама как думаешь? – спокойно спросил он.

Королева любовалась им еще несколько секунд, затем опустила взгляд на руки и принялась играть с его пальцами.

– Я постараюсь убедить короля. Он не доверяет тебе из-за низкого происхождения. И не верит, что ты способен командовать армией, состоящей из благородных воинов.

– Посмотри, что случилось, когда я был всего лишь советником, – ответил он, нежно улыбнувшись.

Она тихонько промурлыкала и крепко прижалась к его плечу.

– Будет непросто, мой выскочка.

– Всего лишь выжить и получить армию – это все, что мне нужно.

– Ни один безродный человек никогда не претендовал на подобное, – ответила она, слегка чмокнув его в щеку. – Твои амбиции и вправду безграничны?

Белламус коротко вздохнул:

– Я всегда голодный.

– И будешь таким, даже если покоришь анакимов? Даже если станешь протектором Севера?

– Почему только Севера? – спросил Белламус. – Ты королева, разве нет? У тебя нет общих детей с королем, и ты будешь править после его смерти. – Она слегка отстранилась, но осталась в его объятиях. – Нам достанется весь Альбион.

Он никогда еще не говорил вслух о столь чудовищной цели и не знал теперь, придется ли ему об этом пожалеть.

Она молчала довольно долго.

– Когда-нибудь… – По тону королевы Белламус понял, что эта мысль уже посещала ее голову. – Для тебя я сделаю все, что смогу, но не знаю, как он к этому отнесется. И нам по-прежнему нельзя попадать под его подозрение. Ты должен хорошо сыграть свою роль.

– Я верю в тебя.

* * *

На следующее утро Белламус поехал ко двору короля Осберта. Королевский дворец стоял на берегу реки, превратившейся в широкую белую дорогу, которая убегала на сотни миль вдаль. На белой глади резко выделялись темные фигуры людей, переходящих с одного берега на другой. Кроме них несколько человек занимались подледным ловом. Белламус задумался, успешно ли идет их рыбалка, поскольку в такую зиму, как эта, любой дополнительный источник пищи приобретал огромную ценность.

Если замерзшую реку считать гигантской дорогой, то дворец короля Осберта можно было назвать гигантским домом. Король спроектировал его сам, еще в начале своего правления, после того, как сгорел дворец его отца. Высокий каменный цоколь предохранял дворец Осберта от затопления, к дверям же вели широкие каменные ступени. Соломенная крыша – такая же грязная и изодранная, как большинство крыш Ланденкистера, – была размером с лесной луг. Огромные, вырубленные из граба колонны, поддерживавшие навес крыши, были настолько широки, что трое мужчин с трудом бы их обхватили, взявшись за руки. Темная изношенная древесина фасада была украшена резьбой, расписанной в красно-сине-желтых тонах. Над дверями виднелось огромное резное желтое солнце.

Белламус остановил коня перед лестницей, которая вела ко входу во дворец, и с минуту подождал. Но, убедившись, что никто не собирается забирать у него коня, он щелкнул языком и поехал прямо вверх по лестнице к двери, возле которой скучали четверо усталых слуг. Вооруженные алебардами, они с изумлением смотрели на приближавшегося к ним верхом Белламуса. Доехав до двери, он спешился.

– Надеюсь, вы позаботитесь о нем, пока я буду внутри? – спросил он, протянув им поводья.

В это утро Белламус был свежевыбрит и подстрижен.

Золота он больше не носил, но новая, хорошо пошитая одежда и легкие уверенные манеры выдавали в нем не выскочку, а человека, изначально рожденного для того, чтобы занимать высокое положение. Тем не менее самым примечательным в нем была не его внешность, а огромный боевой клинок, привязанный к спине, рукоять которого высоко торчала над плечом. Один из слуг взял поводья коня с легким поклоном, и проговорил: «Лорд…»

– По какому вы здесь делу, лорд? – спросил другой.

– Нет нужды звать меня лордом, – ответил Белламус. – Я здесь, чтобы повидаться с королем. Сообщите, пожалуйста, Его Величеству, что прибыл Белламус Сафинимский.

Охранник подчинился, подняв дверной засов и скрывшись внутри. Отсутствовал он недолго.

– Его Величество готов принять вас немедленно, лорд.

– Вы очень добры, – ответил Белламус.

Дверь перед ним открылась, и он вошел во дворец.

Внутри было темновато – почти как в пещере. От света центрального очага, в котором корчилось и извивалось пламя, на стенах плясали тени. Дым поднимался вверх и уходил через дыру в потолке. Пол был отлит из какого-то раствора с примешанными в него расколотыми изразцами. Вдоль стен выстроилась еще одна дюжина слуг, внимательно разглядывавших идущего мимо них Белламуса. На противоположном конце зала виднелась приподнятая площадка, рядом с которой стояли небольшие группы из дворян и епископов. Все они смотрели в сторону приближавшегося к ним Белламуса. На лицах почти у всех было одинаковое выражение презрения, а также, как отметил Белламус, отрощенные за несколько месяцев бороды. Он знал, что привело их сюда: они уже услышали о его возвращении и желали увидеть, как именно его накажет король. Каждый из них мечтал сегодня стать свидетелем его гибели.

Один из графов шагнул навстречу Белламусу, вяло и неискренне улыбнувшись.

– Белламус Сафинимский… – произнес он, смакуя слова. – Так и знал, что вы выживете. Наша извращенная вселенная полна несправедливости.

Это был сам граф Ситон, отец королевы Арамиллы, пользовавшийся благодаря этому факту особыми привилегиями по сравнению с прочими придворными короля. Граф был высок и очень худ, имел узкое лицо и слегка женоподобные манеры – как будто суставы его двигались более свободно, чем у большинства других мужчин. Одежда его была черной, глаза – черными, волосы – черными как смоль, а на всех конечностях гроздьями висели золотые украшения.

Белламус остановился перед графом.

– Выжить – уже достижение, – ответил он. – Далеко не многим удавалось хотя бы вернуться из Черной Страны.

– Сложно не согласиться, – заметил граф Ситон. – Уверен, вы сделали все, что могли.

Белламус рассмеялся:

– Мечтаю, чтобы следующий наш поход возглавили именно вы, милорд!

– Ну что вы! Мне гораздо уютнее оставаться дома, Белламус. А что это у нас такое?

Граф провел покрытой золотом рукой над плечом Белламуса и легонько стукнул по рукояти огромного боевого клинка.

– Козырь для переговоров, – ответил Белламус. – Его Величество на месте?

Белламус указал на дверь в задней части зала, которую охраняли два королевских стражника.

– Разумеется, – ответил граф Ситон. – Но настроение у него переменчиво. Не забудьте голову, когда будете уходить.

Белламус пошел мимо графа, стараясь смотреть только на дверь. Он не хотел встречаться взглядами с другими придворными, молча наблюдавшими за ним. Немного в стороне от группы дворян стояла королева Арамилла, взглянувшая на него холодно, когда он проходил мимо. Белламус посмотрел на нее и быстро подмигнул – так, чтобы никто не заметил. Она, конечно, не ответила, но повернулась, чтобы проводить его взглядом.

– Я сделала все, что могла, – прошептала она ему вслед.

Наконец он достиг двери, потянул за ручку и проскользнул во мрак. Эта комната была намного меньше, чем зал, на полу лежали оленьи шкуры, а слева в стену был встроен камин. Комната освещалась этим камином и одиноким оконцем, проделанным в противоположной стене. Воздух дрожал от мягких звуков невидимой арфы. Прямо напротив Белламуса возвышался помост, по обе стороны от которого стояли слуги. Один из них был необыкновенно высок. Так высок, что Белламус моргнул и смотрел несколько секунд на скрытую в тени фигуру. Этот человек никак не мог быть сатрианцем.

На помосте находился дубовый трон, затейливо украшенный резьбой и усеянный пятнами, похожими на капли засохшей крови. Рядом с ним стоял пухлый епископ – с фиолетовым лицом и в такого же цвета рясе, – а на троне сидел сам король Осберт.

Король был толст и бородат (вот чем объяснялось заросшее состояние подбородков его придворных!). Нос – широк и приплюснут, щеки розовые, как у херувима. Взгляд, которым король одарил Белламуса, исходил из-под пары впечатляющих бровей – абсолютно черных, заканчивающихся с боков могучими косматыми крыльями. Брови делали его похожим на сову, и Белламус часто думал про себя, что королевские брови делают больше для правления королевством, чем все остальное, вместе взятое. Хотя в последний раз мечом король Осберт замахивался много лет назад, в его привычках все еще оставалось что-то военное. Например, Белламус никогда не видел короля без шлема с золотым ободом, надетого на голову, а рядом с его троном всегда стоял отполированный меч без ножен. На шее короля покоилась золотая цепь, сам он был облачен в одеяние из темной косматой медвежьей шкуры, носить которое в натопленной комнате, вероятно, было очень жарко.

Белламус проигнорировал слуг, стоявших у трона, и преклонил колени перед королем Осбертом, сидевшим с закрытыми глазами, откинувшись на спинку.

– Ваше Величество, – произнес Белламус.

– Теперь другую, – прогромыхал король таким глубоким и значительным голосом, что это прозвучало даже смешно.

Арфа ненадолго умолкла, после чего полилась новая мелодия.

– Великолепно! – сказал король со вздохом, все еще не открывая глаз.

– Эта музыка, Ваше Величество… – подобострастно заговорил епископ.

– Я знаю, что это музыка! – огрызнулся король.

Белламус опустил голову пониже, чтобы скрыть ухмылку.

– Великолепно! – повторил король.

Несколько секунд он тихо напевал мелодию, шевеля пальцами – как бы дергая за воображаемые струны.

– Надо расставить арфистов на улицах, – вновь заговорил он. – Думаю, это немного оживит город. Мой добрый народ забудет о наводнениях, штормах и об угрозе с севера, пока будет играть эта прекрасная музыка. Я всегда верил в живительную силу искусства!

Белламус сомневался в том, что разрушенные дома можно восстановить звуками арфы. Но король все еще игнорировал его и продолжал рассуждать мелодичным голосом так, словно рассказывал сказку:

– Такова моя великая мечта: я верю, что в моей стране когда-нибудь арфистов будет больше, чем мечников.

– Воистину так, Ваше Величество! – сказал епископ.

– В которой арфистов будет больше, чем мечников, – повторил король. – Эта музыка – словно подарок небес…

Он открыл наконец глаза и посмотрел прямо на Белламуса.

– Белламус Сафинимский! – Король наклонился вперед и облизнул губы, словно кот перед упитанной мышью, которую он намеревался немедленно сожрать. Затем снисходительно улыбнулся и доброжелательно склонил голову вбок. – Ниспослал ли Бог анакимам дар музыки?

– В каком-то роде, Ваше Величество, – ответил Белламус, немного приподняв голову. – Они поют, скандируют и бьют в барабаны. Еще играют с ветром, выдыхая его из флейт и костяных труб, но арф у них точно нет.

– Нет арф? Меня всегда поражала их дикость. – Король внимательно и не спеша осмотрел Белламуса. – Теперь ты здесь, стоишь передо мной на коленях, – мягко сказал он слегка дрожащим голосом. – А я думал, ты мертв.

– Божьей милостью я выжил, Ваше Величество, – благочестиво ответил Белламус.

– А граф Уиллем и лорд Нортвикский – нет! – произнес король, возвысив голос.

– Именно так, Ваше Величество. Много людей погибло – больше, чем выжило. Я спасся только благодаря огромной удаче и некоторым собственным навыкам.

– Фортуна, как всегда, оказалась на твоей стороне, господин Белламус… – сказал король Осберт, немного приподняв могучие, покрытые мехом плечи. – А ведь я искренне рассчитывал на то, что она будет покровительствовать и тем, кто окажется с тобой. Неужели ты крадешь удачу у других, чтобы усилить ею свою? Хм, хм… – Король осуждающе покачал головой. – Такого быть не должно, господин Белламус. Это ненормально, когда простолюдину везет больше, чем благородному человеку. Я начинаю подозревать, что ты практикуешь магию! – И он ткнул окольцованным пальцем в сторону Белламуса.

Голос короля оставался низким и странным, но сам он выглядел как птица, постепенно раздувающая перья. Он разрастался на своем троне, пока ему не стало там тесно. После чего медленно поднялся, внезапно заполнив собой весь помост и вынудив епископа спуститься вниз. Арфа благоразумно затихла.

С высоты своего роста король продолжал смотреть на Белламуса – по-прежнему с доброжелательным интересом, но с прибавившимся к нему оттенком сожаления. Он открыл было рот, чтобы добавить что-то еще, но стоящий на коленях Белламус заговорил первым.

– Единственная моя магия, Ваше Величество, состоит в тех навыках, которые я приобрел вместе со своими людьми. Я привел домой четыреста солдат, побывавших за Абусом, и в скором времени их ценный опыт понадобится вашему королевству, как ничто другое. Анакимы поклялись отомстить нам.

Король резко захлопнул рот.

«Я знаю, что означает этот взгляд, Ваше Величество, – думал про себя Белламус. – Но я не слуга, которого можно просто так взять и отшвырнуть в сторону».

Обходительные манеры короля, снисходительный тон и обманчиво добродушный вид скрывали под собой настоящего монстра. Очень немногие люди представляли для него какую-либо ценность, и уж заморский выскочка в их число точно не входил. Первым делом требовалось убедить короля в своей незаменимости – хотя бы для того, чтобы тот вспомнил слова, которые, как надеялся Белламус, Арамилла успела влить в его уши. Осберт все еще стоял на месте – не двигаясь и подняв брови.

– Они пойдут на юг, Ваше Величество, – добавил Белламус, понизив голос. – Я собственными ушами слышал, как клялся в этом анакимский король.

Король Осберт стал бледнеть. Выражение лица его изменилось. Белламус воспользовался самой важной частью информации, предоставленной ему Арамиллой: о том, что король больше всего на свете боится анакимов. Они убили его отца в битве при Ойфервике, и этот момент снился королю в кошмарах чуть ли не каждую ночь. Священная Гвардия окружила охрану отца и поглотила ее так же быстро, как огонь слизывает соломенную крышу. Один из анакимских воинов – чья ярость была особенно необузданна, – вышел вперед, словно железная гора, и расшвырял лучших рыцарей Сатдола своим безжалостным молотом. Ужасное оружие настигло королевского коня, обрушилось ему на спину и почти вмяло жалобно вскрикнувшее животное в землю. Отец короля Осберта – король Оффа – пал к ногам анакимского чудовища. Отягощенный тяжелыми доспехами, король Оффа еле шевелился, пытаясь встать, и вдруг страшный молот снес ему голову.

Король Осберт видел все это собственными глазами. В то время он был еще мальчиком. Он стоял рядом с самыми благородными воинами страны, когда их строй был разорван и армия сокрушена. После того как на его глазах был убит отец, чудовище с молотом подняло руку в перчатке и указало пальцем на юного принца, которого поспешно уводили с поля боя.

«Я вернусь за тобой», – как бы говорил его жест.

Король так и не сумел оправиться после того потрясения. Семя страха упало на плодородную почву и дало обильные всходы. Корни того ужаса – мощные и неподатливые – глубоко проникли в его разум и сопротивлялись любым попыткам их извлечь. Анакимы стали для короля основой всего. За любой мыслью, которая приходила ему в голову, за любым поступком, который он совершал, всегда стояли воспоминания о голове отца, раздавленной в собственном шлеме, и указующий прямо на него перст. Королевский страх перед анакимами был настолько силен, что придворные опасались о них упоминать. Один только Белламус мог спокойно говорить на эту тему – благодаря тому, что глубоко в ней разбирался. Только он обладал тем бальзамом, который мог успокоить больную душу короля. Успокоением он занялся и теперь.

– Я привез не только дурные вести, Ваше Величество.

Белламус расстегнул на груди ремень и снял со спины огромный меч. Он вытянул его перед собой и, подвинувшись чуть ближе к помосту, положил меч перед королем.

– Это меч Кинортаса Рокквисона. Того самого Черного Лорда, который победил вашего отца при Ойфервике. И который теперь мертв. – Король взглянул на лежащий перед ним меч и медленно опустился обратно на трон. – Его меч теперь ваш, Ваше Величество. Это один из величайших клинков их расы, и я привез его Вам в качестве подношения. Да будет Ваше правление долгим!

Белламус считал меч не столько подношением, сколько тузом в своей колоде. Он знал, что оружие такого размера окажет нужное впечатление на короля. Он не без причины отказался от мысли дарить королю череп Кинортаса: тот подарок был бы не менее великолепным, но куда более устрашающим.

– Ты уверен, что Черный Лорд осуществит свою угрозу? – спросил король Осберт немного смягчившимся тоном.

– Вне всяких сомнений, Ваше Величество, но только если мы ему это позволим, – спокойно ответил Белламус. – У нас еще есть возможность уничтожить их – если мы все сделаем правильно. Но чтобы все удалось, приступать необходимо немедленно. Я уже объяснял вам, что такое может случиться, но граф Уиллем был тогда весьма настойчив. Теперь, когда мы нарушили мир, они планируют взять Ланденкистер в качестве отмщения. Они уже идут, Ваше Величество, и единственный способ остановить их – возобновить борьбу к северу от Абуса до того, как анакимы хлынут в наши земли. С помощью наших континетальных союзников мы должны продолжить войну – до того, как они доберутся до нас, и до того, как восстановят свои силы.

Голова короля слегка дрожала, глаза под огромными бровями расширились.

– Мы не готовы к еще одному вторжению, дорогой Белламус. И не будем готовы как минимум год.

– Чем дольше мы будем ждать, тем серьезнее будет становиться угроза. Прошу вас, Ваше Величество. – Не вставая с уже подрагивающих колен, Белламус подполз поближе. – Выслушайте меня. Анакимы могут жить дольше двух столетий, но их численность регулируется войной. Если оставим их, если позволим размножаться бесконтрольно, то очень скоро они станут такими же многочисленными, как мы. Теперь, после того как мы начали эту войну, мы должны ее и закончить. Каждый год бездействия усложнит нам задачу. Несмотря на то что они победили, они очень ослаблены. Не дайте им возможности собраться с силами и напасть на нас. Атакуйте сразу же, как только откроются дороги. Давайте соберем армию.

– Ты человек действия, Белламус, – ответил король. – Но, если случится еще одно поражение, это станет худшей нашей ошибкой. – Белламус чуть ли не закатил глаза, всем видом выражая несогласие. – Мы не сможем победить их…

– Мы сможем, Ваше Величество… Я смогу!

Король Осберт с симпатией глядел на Белламуса несколько секунд, потом взял свой собственный меч, стоявший у трона. Затем встал и принялся ходить взад-вперед с мечом в руке, не забывая перешагивать через Сверкающий Удар, лежавший там, где положил его Белламус.

Вдруг король остановился и посмотрел сверху вниз на Белламуса, все еще стоявшего на коленях.

– Встань! – велел он.

Белламус медленно поднялся, хрустнув затекшими коленями.

– Моя дорогая королева, – заговорил король, – утверждает, что ты – единственная наша надежда против анакимов. Она чудесная женщина, наделенная многими достоинствами и добродетелями. Мы все должны брать с нее пример. – Он кротко кивнул Белламусу. – Но я не могу позволить выскочке командовать армией, состоящей из благородных дворян. Ты свалился как снег на голову, господин Белламус. У тебя нет достойного имени, честь которого ты был бы обязан блюсти, и я вовсе не уверен в твоей верности. А мне нужны гарантии.

– Я дам вам слово, Ваше Величество…

– Слова, слова… – Король небрежно отмахнулся незанятой рукой. – Мне нужно больше, и ты это прекрасно знаешь. Полагаю, ты гораздо умнее, чем хочешь показать, поэтому я должен быть уверен, что в последний момент ты не сойдешь с пути. Гарретт!

Огромная тень слева зашевелилась и взошла на помост. Это был тот самый слуга чудовищного роста, который привлек внимание Белламуса в самом начале. Теперь он встал на колени перед королем.

Король Осберт быстро кивнул:

– Встань, Гарретт. Присмотришь ради меня за Белламусом, пока он будет на севере?

Гарретт начал вставать. Он вытягивался в полный рост, и взгляд Белламуса поднимался вслед за ним. Наконец, гигант навис над выскочкой, словно башня. Человек этот смог бы смотреть сверху вниз на большинство анакимов, Белламус был в этом уверен. Он был настолько широк в плечах и монументален, что могло показаться, будто плоть его высечена из камня. Копна ярко-светлых волос нависала над черепообразным лицом с отрубленным носом, в центре которого выделялись две высокие дыры, оставшиеся от ноздрей. Но гораздо сильнее, чем устрашающий вид, Белламуса встревожили его глаза.

Желтые, цвета серы.

Гарретт кивнул в ответ на слова короля, после чего тот снова повернулся к Белламусу.

– Вот так, Белламус. Ты пойдешь на север еще раз, но в этот раз в сопровождении Эотена-Дрейфенда в качестве моего представителя. Он проследит за твоим поведением.

Король кивнул Белламусу, считая дело улаженным.

Белламус оцепенел на секунду, потрясенный предложением выйти в поход с Гарреттом за спиной. Он не мог поверить, что кто-то позволил гибриду стать воином, да еще получить такой близкий доступ к королю. Но это был не просто воин: Гарретт Эотен-Дрейфенд был знаменит по всему Эребосу, причем Белламус всегда думал, что речь идет о сатрианце. Гарретт даже сталкивался с анхерийцами – расой диких гигантов, населявшей холмы на западе Альбиона. Говорили, что нос он потерял, убивая Фатохту – анхерийского воина-принца. Охотился он и на анакимов – в приграничных областях у Абуса, заслужив славу выдающегося воина, обладавшего необузданной жестокостью.

– Ваше Величество, – осторожно произнес Белламус, – возможно, я поступал неразумно. Я бы принял…

Король прервал Белламуса чрезвычайно довольным смехом, отчего у выскочки перехватило дыхание. Он еле сдержался, чтобы не сделать шаг назад.

– Нет, Белламус. Это я поступил неразумно, в то время как ты оказался прав. Ты предупреждал нас накануне прошлого вторжения. Ты говорил, что граф Уиллем не сможет справиться с возложенной на него задачей. Надо было тебя послушать. – Король улыбнулся. – Ты хочешь еще раз пойти на север и закончить эту войну? Прекрасно! Мое королевство соберет все оставшиеся силы, мы обратимся за помощью континента и назначим еще один херегельд.[42] Формируй армию на севере и будь готов выйти сразу, как только растает снег. Но как только ты окажешься в Черной Стране, за тобой начнет присматривать мой Эотен-Дрейфенд. Если ты проиграешь, твоя удача на этом закончится.

«Понятно. Если я потерплю неудачу, он отрубит мне голову».

– Я не проиграю, Ваше Величество, – стал горячо возражать Белламус. – Нет никакой нужды в надсмотрщике. Я знаю цену анакимам!

Король печально пожал плечами:

– В таком случае беспокоиться тебе не о чем. Более того, в его лице ты приобретешь ценного воина.

Белламус огляделся, не зная, что еще сказать. Он подумал, что лучше будет навлечь на себя ярость короля, чем отправляться в поход вместе с Гарреттом.

– Я не пойду с ним, Ваше Величество, – наконец сказал он прямо, указав на огромного человека.

Король, все еще возвышаясь над Белламусом, аккуратно опустил свой меч и прикоснулся его острием к голове выскочки.

– Пойдешь, Белламус. Вместе с Эотеном-Дрейфендом. Но если он не вернется, ты умрешь. Ты закончишь эту войну или не выйдешь отсюда живым. Таков мой королевский приказ.

Глава 19

Пень

Роупер и Хелмиц шагали вместе к дому Текоа. Миновав легионеров Лотброков и приметив выражения их лиц, Роупер порадовался тому, что вышел на улицу не один. Легионеры смотрели на него, не говоря ни слова. Очевидно, они были уверены в том, что позор Унндра и Уртра – дело рук Роупера. Он старался не обращать на них внимания, но чувствовал, что уже не в состоянии влиять на то, что война начинает вестись в открытую.

Роупер постучал молоточком в дверь Текоа. Почти сразу выглянуло знакомое лицо Харальда, тут же впустившего их внутрь. Кетура, накрытая одеялом, сидела в кресле у камина – в той самой комнате, в которой они с Роупером заключили помолвку всего несколько месяцев назад. Вид жены его порадовал. Под присмотром медика ее состояние улучшалось с каждым днем, и теперь она взглянула на него с почти прежней своей живостью. Глаза ее все еще были налиты кровью, лицо похудело, а кожа стала сухой, но губы уже почти приобрели нормальный цвет. Роуперу даже показалось, что он видит легкий пушок, показавшийся на обнаженной коже головы.

Кетура иронично приподняла бровь.

– Привет, муж. Здравствуй, Хелмиц.

– Доброе утро, мисс Кетура, – произнес Хелмиц, отвесив поклон, и тут же ушел вместе Харальдом в соседнюю комнату.

Роупер подтащил еще одно кресло поближе к Кетуре и сел.

– Как ты себя чувствуешь?

– Усталой. И я все еще не ощущаю ни рук, ни ног. Спасибо Уворену – теперь мне не придется заниматься плетением.

Роупер улыбнулся:

– Ты выглядишь гораздо лучше. Что говорит медик?

– Говорит, что чувствительность может так и не вернуться. Но волосы отрастут.

– Похоже на то, – согласился Роупер, осмотрев ее голову.

Кетура взглянула на него с надеждой и подняла руку к голове. Но, ничего не почувствовав, расстроенно вздохнула и уронила руку на колено.

Они немного поговорили. Роупер поведал ей о Вигтре и о суде над Унндром и Уртром. Он как раз рассказывал о злобной реакции легионеров Лотброков, с которыми они только что столкнулись на улице, как вдруг входная дверь отворилась. Роупер удивленно моргнул, неспешный его рассказ прервался, и Кетура наклонилась вперед, чтобы рассмотреть того, кто пришел. Проникать в дом без стука было в высшей степени невежливо.

Заглянувшую в дверь женщину Роупер видел впервые в жизни. Она была бледна, темноволоса и одета в добротную, ладно скроенную одежду. Если б не удрученное выражение лица, ее даже можно было бы счесть красивой. Женщина посмотрела прямо на Кетуру и робко улыбнулась:

– Можно мне войти?

– Хафдис? – спросила заметно озадаченная Кетура. – Конечно, входи.

Хафдис быстро вошла и прикрыла за собой дубовую дверь, предварительно бросив взгляд на улицу.

– Хафдис? Жена Уворена? – спросил Роупер, широко раскрыв глаза. – Что ты здесь делаешь?

– Не будь таким грубым, муж, – сказала Кетура. – Иди к нам, Хафдис.

Хафдис подошла поближе, и, как только глаза ее привыкли к полумраку, и она смогла как следует разглядеть Кетуру, руки ее резко прижались ко рту. Она смотрела на Кетуру несколько мгновений. Глаза ее заблестели, лицо покраснело. Затем она беззвучно зарыдала, упала на колени и поползла к креслу Кетуры. Каждые несколько мгновений Хафдис судорожно вздыхала, и из глаз ее катились все новые слезы. Она схватилась руками за подлокотник кресла и уронила на них голову, содрогаясь от горя. Кетура с изумлением посмотрела на Роупера и стала поглаживать голову женщины.

– Успокойся сейчас же, Хафдис, – сказала она. – До того, как ты пришла, мне не казалось, что я в настолько плохом состоянии.

Не поднимая головы, Хафдис заговорила тонким голосом:

– Я знаю, из-за кого ты в таком состоянии.

Роупер и Кетура переглянулись.

– Из-за кого? – спросил Роупер, наклонившись поближе.

Хафдис подняла глаза на Кетуру:

– Это была идея Болдуина. Болдуина Дюфгурсона, Трибуна Легионов. Я слышала, как он предложил это моему мужу.

– Как ты могла это слышать? – недоверчиво спросил Роупер.

– Он пришел к нам в дом, – ответила Хафдис. – Уворен отослал меня, чтобы они могли поговорить. Но я стояла за дверью и подслушивала.

Кетура закатила глаза. Даже Роупер знал, что Хафдис – жуткая сплетница, но в этом случае она, кажется, услышала больше, чем хотела.

– И что, Уворен согласился? – надавила Кетура.

Хафдис кивнула с несчастным видом.

– Но все сделали люди Болдуина. А он дал им яд. Мне так жаль, Кетура. – Слезы снова потекли по ее щекам. – Мне так жаль!

– Чего именно? – желчно спросил Роупер.

– Что я не предупредила вас. Что я…

Кетура хлопнула Хафдис по щеке, заставив замолчать.

– Тебе жаль, я знаю. Но сожалеть слишком поздно, Хафдис. Что сделано, то сделано. Вытри слезы и уходи немедленно, пока тебя никто не увидел. Уворен не должен знать, что ты была здесь, поняла?

Хафдис кивнула, схватив себя за горло. Кетура привлекла ее к себе и поцеловала.

– Давай уходи.

Хафдис бросила быстрый взгляд на Роупера, затем встала и, не мешкая, юркнула вон. Дверь за ней мягко закрылась.

– Мы не сможем сообщить об этом эфорам, – тут же сказала Кетура. – Уворен непременно узнает, что она нам помогла, и тогда на суде будет ее слово против их двоих.

– Ты ей веришь? – спросил Роупер, задумчиво глядя на дверь, за которой скрылась Хафдис. – Наверное, она просто пытается выгородить мужа.

– Она ненавидит мужа, – ответила Кетура, взглянув на огонь. – Я ей верю.

Роупер смотрел мгновение на жену, затем кивнул.

– Хелмиц!

Гвардеец вошел и вопросительно поднял брови.

– Передай пару слов от меня Вигтру Быстрому. Скажи ему: Болдуин – следующий.

– Болдуин – следующий, – повторил Хелмиц.

– И добавь еще, что наказание должно соответствовать преступлению.

– Он поймет, что это значит, лорд?

– Поймет.

Хелмиц кивнул и ушел.

Осознание последствий.

Всего два дня спустя Хиндранн снова загудел. Весть о том, что Трибун Легионов Болдуин Дюфгурсон помещен под домашний арест в связи с обвинением в преднамеренном военном саботаже, быстро распространялась от дома к дому и перелетала с одного стола командирской столовой на другой. Ковочные кузнецы[43] и мастера по изготовлению луков и стрел в один голос утверждали, что Болдуин умышленно утаивал жизненно важные запасы от готовящейся к походу армии Черного Лорда. Утаивал, чтобы повысить шансы своего друга Уворена удержать за собой Хиндранн.

Эти обвинения были признаны беспочвенными. Болдуин защищался упорно и сумел предоставить множество собственных свидетелей, убедительно доказавших, что в недостаточном количестве подков и стрел его вины не было. Но более скрупулезное сравнение отчета о расходах, предоставленного им в качестве доказательства, не совпало с таковым, полученным от хиндраннских оружейников. Болдуин утверждал, что в течение многих лет поставлял железо и сталь в мастерские, между тем далеко не все сырье дошло до адресатов. Оказалось, что Трибун использовал часть его для нужд собственного хозяйства.

– Я давно подозревал хищение, – однажды поздним вечером доложил Вигтр Роуперу. – Но без доступа к его личной отчетности доказать это было сложно. Поэтому я нашел людей, обвинивших его в саботаже, чтобы получить необходимые доказательства. Теперь он заплатит за то, что сделал с вашей женой.

– Какое наказание предусмотрено за хищение? – спросил Роупер.

– Зависит от эфоров, лорд. Но могу гарантировать, наказание будет чрезвычайно суровым.

Данный случай шокировал Хиндранн гораздо больше, чем то, что случилось с сыновьями Уворена. Болдуин был могущественной и влиятельной фигурой. Он исполнял обязанности Трибуна Легионов на протяжении долгих лет, и обвинение стало настоящим скандалом в самом сердце Черной Страны. Более того – о том, что к происходящему причастен Роупер, в этот раз стали догадываться и люди, не связанные с Увореном. Стремительное разрушение силового блока Уворена уже не выглядело как череда совпадений. Чья-то могущественная рука толкала союзников Уворена к гибели, а то, что врага сильнее Роупера у него нет, не являлось ни для кого секретом.

Вина Болдуина была признана в полном объеме. Из-за его преступления, длившегося несколько десятилетий, Черная Страна лишилась важных для обороны ресурсов. Спустя два дня после суда его отвели к одной из так называемых «мухоловок», расположенных вокруг Главной Цитадели. «Мухоловки» представляли собой замкнутые дворики со встроенными в стены огнеметами и заведомо непрочными дверями. Они должны были привлекать внимание вражеских солдат, если бы им вдруг удалось прорваться в крепость. Болдуина поместили в центре одного из таких двориков.

Роупер, одетый в плащ из волчьих шкур, наблюдал за экзекуцией с одной из стен. Стоящий рядом эфор, закутанный в огромную мантию из орлиных перьев, произнес формулу приговора. Кетура, впервые вышедшая на воздух после того, как ее принесли на носилках в дом отца, встала справа от мужа. Сегодня она надела плащ с капюшоном, чтобы прикрыть им облысевшую голову. С помощью педалей легионеры накачивали емкости огнеметов. Пар от их дыхания поднимался в морозном воздухе, заслоняя собой пару десятков человек, собравшихся на стенах.

Услышав журчание жидкости, Болдуин рухнул на колени в снег и протянул руки к эфору.

– Лорд, прошу тебя! – Голос его прозвучал, как тонкий писк. Он оглядел окружавших его молчаливых наблюдателей и снова повернулся к эфору, глаза которого блестели, как два огромных алмаза. – Прошу вас, милорд! Пожалуйста. – Неожиданно он заплакал. – Я сделаю все, что угодно. Не убивайте, милорд! Моя семья выплатит ущерб в двойном размере! Если пощадите, я всю жизнь посвящу долгу! Все, что угодно, лорд-эфор, все что угодно!

Эфор смотрел на него без всякого выражения.

Закачка горючей жидкости закончилась.

– Прошу! Прошу! Прошу!!!

В емкостях в последний раз булькнуло, и наступила тишина. Замолчал даже Болдуин. Сил на то, чтобы продолжать умолять, у него уже не было. Он бросил взгляд на Роупера, затем сместил его левее, задержав на Кетуре. Голова его мелко затряслась.

Один из легионеров взялся за рычаг и отодвинул его от себя с глухим щелчком. Почти одновременно из бронзовых жерл огнеметов изрыгнулся кипящий липкий огонь. Пламя поглотило Болдуина мгновенно. Роупер даже не смог разглядеть Трибуна под расплавленными волнами, быстро затопившими дворик. Казалось, горел даже снег. В небо повалили клубы черного дыма. Жутко воющие огнеметы работали на протяжении всего нескольких ударов сердца, после чего иссякли и сами собой отключились. Плоть Болдуина почти полностью развалилась в пламени. Когда схлынуло пылающее озеро, в том, что обнажилось на дне дворика, уже невозможно было узнать человека. Просто черный пень.

Роупер отвернулся до того, как останки перестали дергаться.

Трое покинули стол. Осталось пятеро.

Роупер и Кетура пошли вместе с запутанного внутреннего двора. Роупера удивило, что и почтенный эфор шел за ними, не отставая.

– Не очень-то приятное зрелище, лорд-эфор, – заметил Роупер, – когда человек так унижается перед смертью.

– Именно так, лорд Роупер, – согласился эфор и схватил Роупера за руку костлявыми пальцами. – Та скорость, с которой падают ближайшие сторонники Уворена, может быть и совпадением, лорд Роупер, – зашипел он яростно. – Я этого не знаю. Я буду судить каждого так, как он того заслуживает. Но если выяснится, что ваши люди лжесвидетельствуют или фабрикуют фальшивые улики, то возмездие обрушится на вас.

– Болдуина обвинили на основе его собственных записей, – невозмутимо ответил Роупер. – Не думаю, что в этом можно обвинить меня.

– Но обвинения в саботаже были безосновательны. Зато они послужили удобным поводом для того, чтобы вынудить представить в качестве доказательства отчет, который вскрыл совсем другое. Пожалуй, отныне я стану более внимательно приглядываться к вам.

– Ко мне уже приглядывается Криптей. Думаете, меня можно напугать чем-то бо́льшим?

– Смотря чего вы хотите добиться, – раздраженно ответил эфор.

– Все эти люди виновны, – упрямо гнул свою линию Роупер. – Вы сами это подтвердили.

– Вопрос, лорд Роупер, – голос эфора заскрежетал металлом, – не заключается ли их главная вина в том, что они стали вашими врагами?

Роупер вряд ли мог объяснить хоть кому-то, что человек, от которого остались черные останки, несет ответственность за отравление его жены. Но с тех пор он стал опасаться мести Уворена. Он старался как можно чаще бывать с женой, кроме того, эскорт из проверенных легионеров приставил к ней и Текоа.

Люди стали бояться действовать от имени Уворена.

Следующим, кто пал, стал еще один гвардеец – Хартвиг Угзисон. У него было две награды за отвагу и блестящая репутация. Но нашлись три свидетеля, утверждавших, что Хартвиг ударил женщину, сорвав на ней зло за то, что его не пригласили на пир в Зал Славы после прибытия Черного Лорда.

Хартвиг вел себя с бо́льшим достоинством, чем предыдущие осужденные. Он спокойно признал, что такое, в принципе, возможно – ведь в тот день он был чудовищно пьян. Но он ничего не помнил о данном инциденте и впервые видел женщину, обвинявшую его в рукоприкладстве.

Виновен.

Он потерял место в Священной Гвардии, но остался гражданином. Грейхазлы согласились принять его в свои ряды в качестве легионера. Вопрос о том, достоин ли Хартвиг сохранить свои награды за отвагу, эфор передал на усмотрение Роуперу, ибо право отнимать и даровать награды всегда принадлежало одному лишь Черному Лорду.

– Хартвиг честно заслужил их, – принял решение Роупер. – Считаю, одна пьяная выходка – это недостаточный повод для того, чтобы лишать наград. Они твои, Хартвиг. Надеюсь, однажды ты снова сможешь носить на доспехах Всемогущий Глаз.

Хартвиг склонил голову в знак искренней благодарности. Он был опозорен, но не уничтожен.

Роупер поступил так по совету Грея – Хартвиг уже сделал для себя выводы, и в будущем Роупер сможет принять его под свое крыло. Нет смысла наживать себе лишних врагов. После Уворена пройдет время, и Роуперу вполне могут понадобиться люди вроде Хартвига. Роупер также учел, что, несмотря на то что Хартвиг принимал участие в военном походе, его не было среди тех, кто пытался убить его на Харстатуре. Возможно, Уворен не доверял ему настолько, чтобы поручать убийство Черного Лорда. А возможно, Хартвиг просто отказался.

За столом из древнего дуба, стоящим в Государственной Палате, появилось несколько свободных мест, и Роупер заполнил их верными ему людьми. Первое кресло занял Стурла Карсон, легат Собственного Легиона Рамнея. Скаллагрим сел на второе. Оставшиеся за столом сторонники Уворена теперь вели себя гораздо тише. Уворен, как обычно, продолжал высказываться против Роупера, но заявления его отныне встречали лишь напряженным молчанием. Советник-по-Продовольствию Виньяр вообще перестал ходить на собрания. Возможно, таким образом он тщился показать Роуперу, что разорвал союз с Увореном. И пока Роупер был уверен, что Виньяр не сбежит, место за ним еще числилось.

После унижения Хартвига Уворену удалось нанести ответный удар. Грей был у Роупера в тот момент, когда Хелмица обязали явиться на обычные тренировки со Священной Гвардией. Уворен, воспользовавшись отсутствием лейтенанта, приказал Прайсу его ударить.

– Зачем, сэр? – осведомился Прайс холодно. – Он не опоздал.

Уворен подошел к Прайсу и смерил его прищуренным взглядом.

– Я считаю его наглым, ликтор. Делай, как говорят, – велел он.

– Когда он проявил наглость, сэр?

Перед строем гвардейцев, многие из которых были обязаны своим положением Уворену, у Прайса не было другого выбора, кроме как проявлять почтительность.

– Вчера, ликтор. Бей его.

Прайс помолчал несколько мгновений.

– Нет, сэр.

Уворен сделал шаг вперед, протянул руку и схватил Прайса за длинный черный хвост. Затем запрокинул его голову назад и наклонился к его лицу.

– Ты отказываешься подчиняться мне, ликтор? Ударь его, или все остальные ударят тебя.

– Нет, сэр, – повторил Прайс сквозь зубы, не отводя взгляда.

Уворен расхохотался и отпустил волосы, позволив Прайсу выпрямиться. Потом мягко положил руки на плечи ликтора, посмеивась в его дергающееся от ярости лицо.

– Это шутка, Прайс, расслабься! – Он потрепал Прайса по впалой щеке и обратил свой взор к Хелмицу. – А теперь серьезно, Хелмиц: убирайся отсюда, или я прикажу разорвать тебя на части.

Хелмиц немного помедлил, затем спокойно развернулся и пошел из тренировочного зала прочь.

– И даже не думай возвращаться! Ты не гвардеец! – проорал Уворен ему вслед и снова посмотрел на Прайса. – А ты – не ликтор. Ликторы исполняют приказы своего командира.

Прайс тяжело задышал, но ничего не ответил.

Роупер беседовал с Греем, когда явился Хелмиц, чтобы доложить о том, что случилось.

– Хелмиц? Что ты здесь делаешь?

– Меня только что лишили звания гвардейца, лорд, – ответил Хелмиц. – А Прайс больше не ликтор. Уворен вынудил его нарушить приказ и тут же разжаловал.

Роупер увидел, как наполняется гневом лицо Грея, узнавшего о том, что произошло с его протеже, и быстро подумал, что сейчас не помешает глотнуть свежего воздуха.

– Идем. Мы слишком долго просидели в четырех стенах.

Он вывел Грея и Хелмица из своих покоев на широкую каменную винтовую лестницу и поднялся с ними на тридцать ступеней вверх – к запертой дубовой двери. Затем достал ключ из подсумка на поясе и отпер ее с глухим щелчком. За открывшейся дверью перед их взором предстала крыша, почти полностью покрытая нетронутой снежной пелериной. Широкая стрелковая ступень, защищенная зубчатыми стенами, обегала по периметру всю Главную Цитадель вместе с внешними башнями. С высоты птичьего полета крыша выглядела как огромная шестерня с круглыми зубьями. От внутренного края стрелковой ступени к центру Цитадели поднимался крытый сланцевым шифером скат, похожий на горный склон.

Из сланца, свинца и гранита в Хиндранне было выстроено почти все. Это делалось специально, чтобы негорючие материалы препятствовали распространению пожаров в тесном пространстве крепости, ограниченном внешними стенами. Роупер, Грей и Хелмиц пошли по стрелковой ступени вокруг Цитадели, протаптывая в снегу свежую тропинку. Хелмиц периодически останавливался и просовывал голову между зубцами стены, чтобы взглянуть сверху вниз на раскинувшуюся под ними крепость.

– Уворен никогда не успокоится, – сказал Роупер, поплотнее закутавшись в плащ.

– Он только что послал убедительный сигнал, лорд, – ответил Грей. – Священная Гвардия – это самая почитаемая часть армии. Каждый уважающий себя мужчина мечтает заслужить право носить Всемогущий Глаз на своем плече. Уворен дал понять, что никто из ваших друзей не сможет служить в Гвардии. Для многих это станет достаточным основанием для того, чтобы держаться от вас подальше.

– Так и есть, – согласился Роупер.

– Ходят еще и другие слухи, милорд, – вставил Хелмиц и замолчал.

Роупер бросил на него взгляд.

– Говори, – велел он, поведя плечами.

– Говорят, вы несколько раз изменяли Кетуре. Люди считают, что вам стал противен ее внешний вид, поэтому вы начали приглашать в свою постель других женщин. Если даже до меня дошел этот слух, лорд, то что уж говорить об остальных… Люди знают, что я служу вам, поэтому мне будут рассказывать в последнюю очередь.

Роупер кивнул:

– Такие слухи может распространять только Уворен. Люди верят?

– Некоторые – да, – ответил Хелмиц.

– Надо покончить с ним до того, как он нанесет слишком много вреда, – заметил Роупер.

Оба его спутника ничего не ответили.

– Что вы предложили Вигтру в обмен на его службу, лорд? – спросил наконец Грей. – У такого человека, как он, даже вам опасно быть в долгу. Не могу представить, что ему можно было пообещать такого, от чего он так резво принялся вам помогать.

– Он ждет, что его примут в Священную Гвардию, – пробормотал Хелмиц.

Грей застыл:

– Ждет… чего?

– Такого я ему не обещал, – осторожно сказал Роупер.

– Но, если он уже в это поверил, вы можете жестоко пожалеть, когда он разочаруется.

– А почему, собственно, ему нельзя состоять в Гвардии? Он лучший мечник страны.

– Он не гвардеец! – отрезал Грей. – Конечно, в бою один на один Вигтр сможет убить Уворена, Леона, Прайса – кого угодно! Он выдающийся мечник. Но для гвардейца боевое мастерство не главное. Это лишь средство для того, чтобы проявлять доблесть. Уверяю вас, как бы плохо вы ни думали об Уворене, но Вигтр намного хуже! Он меня пугает.

– А Уворен – нет?

– Уворен – нет, – подтвердил Грей. – Он, конечно, ублюдок, но по-военному прямой ублюдок. Вигтр – это нечто совсем другое.

– Он мой кузен, лорд, – признался Хелмиц. – Я знаю его с детства. Мы вместе учились в хасколи.

– И каким он был в детстве?

– Пугливым, милорд, – ответил Хелмиц. – Его отец, Форрейдер, был… чудовищем.

– В каком смысле?

Хелмиц пожал плечами:

– Жестоким. Вечно пьяным. Слышал, когда-то он был вменяем, но на поле боя дух его сломался. Мать Вигтра умерла при родах, и Форрейдер винил в этом сына. Я помню день, когда Вигтр впервые пришел в хасколи. – Голос Хелмица не выражал ничего, кроме жалости. – Он был самым тихим мальчиком и почти все время молчал. Не уверен, что от природной застенчивости – просто рос он в постоянном страхе и маниакальной одержимости. Думаю, поэтому он постоянно и тяжело работал с мечом – так он пытался обрести равновесие и защитить себя от тени отца.

– Поэтому он так хочет стать гвардейцем? – спросил Роупер.

Хелмиц снова пожал плечами:

– Не знаю. Я видел только, что, по мере того как он рос, росла и его потребность в признании. Наверное, так он заполнял пустоту в душе, в которой должна была быть привязанность.

– У него нет братьев или сестер? – спросил Роупер.

– Нет, лорд, – ответил Хелмиц. – Но у него было множество жен, ни одна из которых не прожила с ним долго. Разводы… – добавил он с улыбкой, заметив косой взгляд Роупера, – а не то, что вы подумали…

– Похоже, душа его больна, – заметил Роупер.

– Да, лорд, без шансов на исцеление, – согласился Хелмиц. – Но я бы ни за что не захотел стать его врагом.

Роупер ощутил легкий укол вины за то, что ради достижения собственных политических целей он злоупотребляет потребностью Вигтра к признанию. Но эти мелкие капли быстро растворились в том темном море вины, которую он испытывал за вызванную им чуму.

– Я буду вести с ним дела, когда нужно, – сказал Роупер. – И обязательно вознагражу. Но если ты, Грей, говоришь, что он не гвардеец, значит, он не будет гвардейцем.

Грея это не успокоило.

– Вы не можете предложить ему ничего, что могло бы сравниться с честью стать гвардейцем. И если вы не удовлетворите его желание, то, гарантирую, у вас появится бесконечно коварный враг.

– Пока что его хитрость служит нам. Следующим падет Виньяр Криствинсон.

Грей замолчал на еще более долгое время. Было видно, что ему все это очень не нравится.

– Они действительно виновны в том, в чем их обвиняют? – спросил он наконец.

Роупер разделял его беспокойство. Поначалу скорость, с которой Вигтр расправлялся со всеми этими могущественными людьми, его радовала. Он громко смеялся, оценив то злое коварство, с которым в качестве первых жертв были выбраны именно сыновья Уворена, и когда своими глазами увидел тот страх, который поселился в душах его врагов. Но потом чувство радости стало оборачиваться чем-то вроде ужаса. Люди падали один за другим, и Роупер понятия не имел, действительно ли они заслужили те наказания, которым их подвергли. Хартвиг, судя по всему, был хорошим человеком. После того достоинства, с каким он принял свою опалу, Роупер ощутил растущее чувство неловкости. Кроме того, он помнил страх в глазах Болдуина, стоявшего в центре «мухоловки», – это был взгляд человека, не до конца понимавшего, что происходит. Спустя время Роупер готов был это признать.

– Не знаю, Грей, – честно ответил он. – Болдуин точно был. И вина его гораздо серьезней, чем та, что послужила причиной казни. Но остальные… Разве эфоры не должны определять это точно?

– Наша система правосудия не приспособлена к тому, чтобы противостоять заговорам, – ответил Грей. – Если на суде оказывается слишком много проплаченных свидетелей, эфоры ничего не могут с этим поделать. Мы должны победить Уворена, но разве такой ценой?

– Мы далеко зашли по этой дороге, брат, – сказал Роупер. – Назад пути уже нет. Так или иначе, но в стране должен остаться только один правитель. И это будет не Уворен.

Некоторое время они шли вдоль стены молча. Только Хелмиц отвлекался на то, чтобы в очередной раз посмотреть вниз. Роуперу стало холодно, и он поправил плащ.

– А приходите сегодня ко мне на ужин, – наконец, сказал Грей. – Легионерскую столовую Уворен превратил в собственный клуб, к тому же Зигрид будет рада увидеть вас обоих. Придете с Кетурой и Галлброй?

Миниатюрная Галлбра была женой Хелмица.

Роупер и Хелмиц с радостью приняли приглашение и к ужину пришли к Грею – на запеченого гуся с брусникой, которого своими руками приготовила жена Грея Зигрид. В этот раз она поздоровалась с Роупером гораздо теплее, чем в день знакомства, улыбнувшись ему своей странной полуулыбкой и даже поцеловав.

– Добро пожаловать, лорд, прошу входить! – Она усадила Роупера в кресло, сунула в руки кубок с медовухой и завязала светскую беседу. – Чума как будто отступила, лорд. Были ли новые вспышки?

– Мы не перекрывали новых улиц уже несколько недель. Карантин, кажется, помог.

– Как повезло, что вы стали действовать быстро, – уверенно сказала Зигрид.

Рот Роупера дрогнул. Он чуть было не сказал, каким дураком тогда был. Если бы не его первоначальная ошибка, делать все это бы не пришлось. Но момент слабости прошел, и Роупер только улыбнулся.

– Я благодарен всем, кто в эти дни поддерживал порядок. – По ее глазам Роупер понял, что она заметила его колебания и поняла, что это значит. – Ваши личные усилия намного превзошли требования долга. Я очень удивлен и рад тому, что вы не подхватили болезнь.

Опять полуулыбка.

– Видимо, что-то хранило меня. Как и эту женщину, – добавила Зигрид и обняла Кетуру, которая подошла к ним после того, как закончила обмениваться приветствиями с Греем. – Твои волосы отрастают быстро.

– Не вовремя это случилось, – саркастически заметила Кетура. – Сейчас не очень подходящая зима, чтобы ходить с лысой головой.

– А бывает зима подходящая? – спросил Роупер. – Ты, кстати, похожа на дождевого червя.

Кетура расхохоталась, изредка фыркая в моменты вдоха.

Зигрид посмотрела на них обоих.

– Легко вы общаетесь, – заметила она. – Ты женился на правильной женщине, лорд.

– Зигрид просто завидует, муж, – сказала Кетура. – К сожалению, у нее нет чувства юмора.

– Слышала, Прайс тоже потерял свое чувство юмора? – сказала Зигрид, когда к ним подошел Грей.

– Он страшно расстроен, – призналась Кетура. – Я его совсем недавно видела.

– Бедный Прайс, – согласилась Зигрид. – Он же ликтор до мозга костей.

– Как он еще сдержался и не сломал Уворену челюсть? – заметил Роупер.

Грей горько рассмеялся:

– Прайс знает, что Уворен ждет предлога, чтобы избавиться от него окончательно. Но он ничего не забыл. Так или иначе, он отомстит.

* * *

Но Роупер сумел отомстить раньше.

На следующее утро к дому Виньяра Криствинсона, Советника-по-Продовольствию, пришли легионеры. Советник ни разу не появлялся на публике со дня казни Болдуина и теперь стоял в дверях бледный, но прямой.

– Советник Виньяр Криствинсон?

– Я Виньяр.

– Вы арестованы за прелюбодеяние. Мы проводим вас в подземелья Главной Цитадели, где вы будете ждать суда.

Виньяр бросил беспомощный взгляд через плечо – туда, где стояла его жена Сигураста, отчаянно зажимавшая рот рукой. На него уже надевали кожаные наручники. Представленные доказательства оказались вполне убедительными, и суд, состоявшийся через три дня, не отнял много времени. Уворен перестал ходить на суды и больше не отстаивал честь своих обвиненных союзников. Не появился там и Роупер, в чьих ушах до сих пор звенели слова эфора. Он не хотел, чтобы его или его людей как-то связывали с этим случаем. Это было личное семейное дело Виньяра и его жены.

Виновен. Трое остались за столом.

Глава 20

Криптей в двери не стучит

– Что сделали с Виньяром? – спросила Кетура.

Они сидели вместе в покоях Роупера, закрыв дверь на железные засовы – в попытке оградить себя от чувства надвигающейся беды, которое преследовало их повсюду в крепости. Был поздний вечер, шел снег. Уголь в открытом камине раскалился добела.

– Ничего серьезного, – ответил Роупер. – Во всяком случае, он избежал корабля-тюрьмы, но потерял права гражданина. Теперь он снова неманди.

– Я знакома с его женой, – сказала Кетура.

– Сигурастой?

– Она опустошена. Он правда сделал это?

– Понятия не имею, – огрызнулся Роупер.

Если что – засовы им не помогут.

– Ты слишком рано стал обидчивым, муж, – упрекнула она его.

– Забудь про Виньяра. Сегодня эфоры просто отпустили Тора и Рэндолфа, не выдвинув никаких обвинений.

– Почему?

– Эфоры единогласно проголосовали за то, чтобы приостановить суды. Они уверены в том, что за чистками стою я, но пока не знают, сколько доказательств было подделано. Не сомневаюсь, что они ищут. И если найдут и повесят на меня, то… будет липкий огонь.

Он вспомнил умолявшего в «мухоловке» Болдуина и его до смешного широко распахнутые глаза и дрожащие руки, протянутые к эфору…

А потом был этот пень… Все, что осталось от Болдуина после того, как его затопило огнем. Останки еще дергались, но уже не были живыми.

Возможно, когда придет черед Роупера, умолять он будет так же униженно.

Лишь один человек знал точно, были ли они виновны, – Вигтр. Роупер очень боялся, что вскоре тот разочаруется. Если Вигтру не составило труда уничтожить остальных, то и с Роупером он легко сможет сделать то же самое.

Особенно теперь, когда эфоры ищут любой предлог.

– Не переживай, муж, – сказала Кетура с удивительной нежностью, положив одну руку ему на шею, а другую на колено. – Эта буря пройдет. Отменили суды или нет, но сторонники Уворена уже слишком напуганы, чтобы открыто проявлять себя.

– Лучше бы сначала Вигтр свалил Тора и Рэндолфа, – заметил Роупер. – Легионы верны своим легатам, и, пока Уворен имеет возможность влиять на легионеров, у него есть власть.

– Его теперешнее влияние – всего лишь тень былого.

– Я переживаю… – начал было Роупер, но замолчал.

Неуверенность в себе не приветствовалась среди анакимов.

– О чем?

Он помотал головой. Кетура фыркнула:

– Ты переживаешь, что оказался не совсем тем, кем себя считал.

Роупер взглянул на жену.

– Да, – ответил он голосом гораздо более тусклым, чем обычно. – Мне жаль. Очень-очень жаль. Если я не справился и должен освободить Каменный Трон, то я хочу это сделать на собственных условиях. Я жалею о том, что связался с Вигтром, жалею, что не стал вести войну с Увореном с большей честью, чем он. Если я сгорю в липком огне, то мне хотелось бы умереть, не испытывая раскаяния.

– Мы все иногда вынуждены совершать поступки, не вполне совпадающие с интересами страны.

Но Роупер был слишком удручен, чтобы задуматься над ее словами.

– Я больше не верю в то, что говорил когда-то сам себе, – отмахнулся он. – Я больше не верю в то, что Уворен стал бы более ужасным лордом, чем я. Из-за меня жизнь в крепости превратилась в ад: по улицам все еще бродит чума, а люди молчат, боясь, что на следующее утро к ним в дом могут прийти легионеры. Народ охвачен ужасом.

– Роупер Жестокий, – поддразнила его Кетура. – Или, может, Роупер Деспотичный?

– Первый вариант звучит лучше.

Она рассмеялась.

В запутанных мыслях Роупера ослабление чумы смешивалось с надеждой на искупление. Если он вернет в крепость относительное благополучие, это немного притупит чувство вины за вызванную им чуму и за тот способ, которым он расправлялся с союзниками Уворена. Возможно, также убедит эфоров и Криптей в том, что он все-таки достоин править.

– Как бы то ни было, но ты напугал Уворена, – произнесла Кетура после долгой паузы.

Роупер скептически замычал.

– Правда! – убежденно сказала она. – Теперь он спит с Костоломом под кроватью. А эфоры ему часто видятся в кошмарных снах.

– Откуда ты знаешь?

– Откуда я знаю? Мы же теперь одна команда, муж. Если за спиной у тебя вдруг не окажется воинов, ты всегда обнаружишь там, например, меня. – Кетура подвернула ноги и оперлась на него. – Это я передала Вигтру информацию о Советнике-по-Продовольствию. – Роупер уставился на нее с удивлением. – Он в самом деле был виновен. И его преступление длились много лет.

– Ты должна была сказать мне.

– Как умная женщина, я собиралась хранить это в тайне, но теперь ты вынудил меня признаться.

Роупер рассмеялся, несмотря на грустные мысли, и обнял ее одной рукой.

– Ты удивительная жена.

– А ты неплохой лорд. Поверь, Уворен был бы намного хуже. Хафдис не может сказать о нем ни единого доброго слова. Но мне кажется, несмотря на ненависть, она все еще его любит.

– Серьезно?

Кетура кивнула:

– Или, по крайней мере, свои представления о нем. Она все еще надеется, что он изменится. Потому и об отравлении рассказала не сразу. Хафдис думала, что он на это не пойдет. Но Уворен любит только себя, отчего и стал гнилым. В его душе осталось так мало человеческого, что я поражаюсь, как эта борьба его еще не доконала. – Кетура немного помолчала. – На твоем месте я бы не стала переживать из-за липкого огня. Если ты зашел слишком далеко, то намного раньше, чем эфоры, за тобой придет Криптей.

– Я не знаю, как влиять на Криптей, – ответил Роупер. – Или что они считают приемлемым. Как мне править, если я даже не знаю о том, что мне позволено?

– Я схожу в Академию, – предложила Кетура. – Попробую разузнать о них побольше. Хранительницы истории подскажут, что именно вызывало вмешательство Криптея в прежние годы.

Неожиданно раздался стук в дверь, и Роупер вздрогнул. В памяти невольно воскресли матово-черный клинок и кукушка с распростертыми крыльями.

– Криптей никогда не стучит, – нетерпеливо сказала Кетура.

Роупер встал, поднял засов и потянул дверь на себя. За ней стоял лениво опирающийся на стену Хелмиц, а рядом с ним – Торри, Советник-по-Торговле.

– Мне передали сообщение, лорд, что я должен явиться к вам сразу же, как только вернусь, – сказал Торри. Советник совсем недавно сошел с корабля из Ганновера, где выступил в роли торгового посланника. – Надеюсь, я вас не побеспокоил?

– Конечно же нет, Советник. Благодарю, что пришли.

Роупер отступил назад, приглашая Торри войти. Кетура улыбнулась, не вставая с кровати.

– Добрый вечер, Советник. Как поживают ваши дочери?

Жена Торри подарила ему двух близняшек всего четыре месяца назад.

– Спасибо, мисс Кетура. Уже режутся зубки, – ответил Торри, принимая тисовый стул, который подал ему Роупер. – Путешествие в Ганновер стало приятным развлечением. Что здесь случилось, пока меня не было, лорд? – спросил он, повернувшись к Роуперу.

– Что вы имеете в виду?

Роупер налил Торри и Кетуре по кубку березового вина и взял себе третий.

– Спасибо. Атмосфера тут… будто произошла ужасная трагедия. Прошу прощения, лорд, но я не припомню, чтобы в крепости когда-нибудь было так тихо.

– Кто знает? – уклончиво ответил Роупер, хотя прекрасно знал все и сам. – Как прошла миссия?

– Успешно, лорд, – осторожно ответил Торри. – Договор пока небольшой, ограниченный поставками шерсти и меди в обмен на зерно и железо, но благодаря ему у нас появится хоть какой-то источник дохода. Со временем, когда отношения улучшатся, он может вырасти в нечто большее. Это было мудро, лорд. Мы дали понять, что отныне Черная Страна готова возобновить сотрудничество с внешним миром.

– Отличная работа, Советник. Это послужит хорошим началом. Я так понимаю, договор вступит в силу сразу после окончания зимы?

– Точно так, лорд. В море сейчас слишком бурно, но с весны обязательно начнем.

Советник провел с ними еще какое-то время, рассказав о Ганновере. Анакимы не любили путешествия. Едва ли один анаким из десяти тысяч мечтал выехать за пределы своей страны. Оттого и тот образ чужих земель, который нарисовал Торри, отличался особым, немного тревожным очарованием. Он рассказал о странном ганноверском диалекте – почти непонятном для ушей граждан Черной Страны. О том, что ганноверские князья уже переняли загадочную сатрианскую любовь к золоту (хотя и не могли точно ответить, в чем именно состоит его ценность) и живут в огромных дворцах, возвышающихся над крутоскатными крышами лачуг своих подданных. О том, что у них нет постоянных легионов – только личные боевые отряды князей и гражданское ополчение, мобилизуемое в случае нападения сатрианцев. Еда у них очень странная: хоть они и пекут хлеб, но он очень терпкий на вкус, а камни, которые они используют для помола, крошатся в пыль, портя муку. Не менее непонятны их обычаи. И даже сама страна пахнет не так, как здесь: в воздухе постоянно висит пыль и известь от непрерывно строящихся дворцов, вдоль улиц по открытым канавам текут грязные сточные воды, а пивоварни, не ограниченные одним определенным районом, наполняют весь город запахом ячменя, меда и дрожжей. Там даже дым пахнет по-другому – не богатым мягким ароматом пылающего угля, доминирующим в Хиндранне, но более жестким тяжелым запахом, который исходит от дров из ясеня и дуба. Услышав об этом, Роупер вздрогнул, а Кетура сказала, что ей нездоровится.

Для анакима дом – это нечто живое, то, что растет со временем. Он медленно погружает корни в землю – по мере того, как все больше воспоминаний о близких людях и особых моментах жизни становятся связаны с этим местом. Он становится единым целым с окружающими холмами, горами, лесами и реками. В ночное время анаким точно знает, какому моменту должно соответствовать то или иное расположение звезд, поэтому не нуждается в приборах для измерения времени. Ему известно, из-за какого пика покажется солнце в зимнее солнцестояние и как будет пахнуть земля, когда начнутся весенние дожди. Ему знакомы все старые деревья в лесу. Он знает, что мир населен духами, сотканными из ярких воспоминаний о людях, когда-то живших здесь или побывавших проездом. Оторванность от этих корней вызывала горькое чувство фраскала – завернутости в кокон – поскольку окружающая земля переставала дарить ощущение глубокой с ней связи.

Конечно, анакимам приходилось время от времени бывать за пределами своей страны. Они регулярно вторгались в Сатдол на протяжении столетий. А когда им казалось, что военный опыт, который они получали на острове, уже недостаточен, они посылали легионеров за море для участия в чужих конфликтах, чтобы те могли обновить свои быстро устаревающие военные навыки. Но такие командировки вызывали среди анакимов страшное уныние. По всеобщему мнению, именно этим объяснялся тот факт, что воевать против анакимов, находящихся на своей земле, было гораздо страшнее, чем против тех, кто оказывался на чужбине.

Как только Торри ушел, Роупер опустил дверной засов и закрыл ставни, поскольку тучи разошлись и обнажили луну, свет которой теперь ярко отражался от снежных наносов. Знает ли Кетура о том, что он держит Холодное Лезвие под кроватью? Это была последняя мысль, которая мелькнула в его голове перед тем, как он заснул. Возможно, потому Уворен и вооружил себя – каждую ночь в воспаленном мозгу Роупера эти два знаменитых оружия сталкивались в бою. Засыпая, он позволил себе погрузиться в эту темную битву.

На следующее утро, воскреснув в очередной раз после ран, нанесенных в ужасном сне Костоломом, Роупер оделся, чтобы совершить традиционный объезд улиц. Сегодня был самый холодный день за всю зиму, поэтому Роупер надел на себя целых две шерстяные туники: одну под низ – тонкую и хорошо подогнанную, другую – более свободную и толстую, которую затянул сверху поясом. Затем перчатки из козьей кожи, штаны из лосиной шкуры, высокие воловьи сапоги с шерстяными носками и все тот же волчий плащ. Надев его, он почувствовал, как что-то укололо его в спину. Скинув плащ и исследовав внутреннюю его сторону, он обнаружил приколотый к меху кусочек хлопковой ткани. Бегло взглянув на него, он решил рассмотреть подробнее и почти сразу же заметил напечатанное на нем изображение.

– Что это? – спросила Кетура.

Она уже стояла в дверях, полностью одетая, скрыв короткие волосы капюшоном. Заниматься плетением она не могла, поскольку к рукам ее до сих пор не вернулась былая чувствительность. Вместо этого она собралась сходить в Академию и поискать там какую-нибудь информацию о Криптее.

– Ничего, – ответил Роупер, скатав кусочек ткани в шарик и бросив его в огонь. – Наводи справки осторожнее. – Кетура кивнула. – Увидимся вечером, жена.

Улыбнувшись, Роупер поцеловал Кетуру, и она ушла. На столе остались лежать оставленные ею продукты – пласты вяленого лосося и брусника. Роупер сложил все в большой подсумок на ремне и пристегнул рядом Холодное Лезвие.

Прежде чем выйти, Роупер бросил последний взгляд на камин под огромной лосиной головой на стене. Комочек ткани медленно разворачивался от жара углей. Наконец он раскрылся достаточно для того, чтобы стало заметно напечатанное на нем изображение, – кукушка с распростертыми крыльями. Кукушка медленно поблекла, хлопок посерел и вдруг вспыхнул пламенем, но Роупер этого уже не видел, поскольку вышел из покоев.

Вместе с Хелмицем они пошли по улицам. Крепость выглядела гораздо веселее – для полудюжины общин сегодня был снят карантин, поскольку ни малейших признаков чумы среди них уже не обнаруживалось. Границы области, затронутой болезнью, сжимались с каждым днем, и Хелмиц радостно болтал о том, что чума вскоре уйдет окончательно.

Но мысли Роупера были заняты обнаруженной в одежде кукушкой. «Почаще оглядывайся» – гласил этот знак – Роупер был в этом совершенно уверен. Криптей давал ему понять: то, что Роупер сделал с друзьями Уворена – полноправными гражданами Черной Страны, защищенными древними обычаями, – не останется без ответа. Криптей знал, что правителю иногда приходится принимать трудные решения. Иногда ему приходится наводить порядок и показательно судить – для этого Криптей и дает ему некоторую свободу. Но если правитель начал злоупотреблять этой свободой, то вскоре может снова встретиться с матово-черным клинком. Но в этот раз он окажется в руках куда более умелого убийцы.

Роупер искренне надеялся, что Кетура не пострадает, если начнет задавать вопросы.

Кукушка на ткани – это был их способ приглашения к диалогу. Если Роупер хочет пережить зиму, ему надо срочно придумать ответ.

* * *

Академия для Кетуры всегда была любимым зданием. Расположенная в самом сердце Хиндранна, за кольцом внутренних стен, она, наряду с Главной Цитаделью и Священным Храмом, стоявшими рядом, считалась одним из наиболее бесценных сооружений Черной Страны. Академия была выстроена в виде широкой, ступенчатой округлой пирамиды, на верхнем уступе которой возвышалась башня, соперничавшая в своем стремлении дотянуться до небес с само́й Главной Цитаделью. Остальные уступы походили на высушенные пчелиные соты – больше окон, чем стен; больше пустоты, чем конструкций, чтобы оказывать как можно меньше давления на остров, на котором она располагалась. Окружало его глубокое озеро, исполнявшее роль защитной преграды, через которое в качестве моста была переброшена одна-единственная каменная нить.

В здании Академии Кетуре нравилось абсолютно все – и виноградная лоза, оплетающая его до высоты двадцати футов,[44] и ориентировка пирамиды на древнее расположение звезды Тубан, и вода озера, чистая настолько, что иной раз вечерами было трудно определить ту границу, на которой холодный зимний воздух соприкасался с ледяной поверхностью. Это было лучшее сочетание дикости и пристанища, которое она встречала в своей суровой стране – идеальный сплав функциональности и формы. На самой вершине здания стояла огромная металлическая конструкция, ярко загорающаяся в свете солнечных лучей и неуязвимая для туч, – холодный серебряный глаз.

Пройдя по мосту (что едва ли было необходимо в это время года, поскольку во́ды озера со всех сторон сковало льдом), Кетура покровительственно улыбнулась паре берсеркеров, охранявших вход. Это была стража Академии, которую твердо учили распознавать мантии историков в любом состоянии – даже если берсеркеры впадали в буйство. Тем не менее решение доверить охрану Академии самым неуправляемым воинам Кетуре всегда казалось нелепым.

Она прошла мимо берсеркеров в открытую каменную арку, увенчанную высеченным из камня ангелом с распростертыми крыльями и огромными паукообразными руками, вступила в разверстую пасть Академии и оказалась внутри холодного зала, похожего на пещеру. Внутренние стены, изобиловавшие нишами, были оплетены точно такой же виноградной лозой, как наружные. В три стороны разбегались коридоры, а в центре зала находилась женщина, одетая в плотную, кремового цвета мантию служительницы. Женщина сидела на коленях перед небольшим костром, горящим в углублении на полу. Дым от костра уходил через отверстие в потолке, рядом стоял почерневший медный котел, наполовину заполненный бурлящей водой.

Хотя голова служительницы была скрыта капюшоном, но осанка ее показалась Кетуре знакомой.

– Зигрид?

Служительница посмотрела на нее, и Кетура увидела под капюшоном светло-серые глаза жены Грея, из которых будто исходил солнечный свет.

– Кетура.

Зигрид встала и улыбнулась Кетуре своей странной улыбкой – сузив глаза и слегка приподняв уголки губ. Две женщины обнялись над костром.

– Ты здесь, чтобы увидеть Главную Хранительницу Истории?

– Да. Я предупредила, что приду. Не знаешь, где ее найти? – спросила Кетура.

– Можно подождать прямо здесь, она скоро появится. Раздели пока со мной огонь.

Зигрид показала на пустой пол, и обе женщины опустились на колени. Кетура села слишком близко – так, что ее колени ощутили жар. Пришлось слегка отодвинуться. Зигрид улыбнулась, хотя на самом деле это не было улыбкой, взяла медный котелок, налила кипятка на веточку сосны, уложенную в деревянную чашу, и подала ее Кетуре. Та приняла чашу с легким поклоном и отставила в сторону, чтобы дать отвару настояться и остыть. В Академии, как известно, было холодно в любое время года. Поэтому и служительницы и историки всегда носили плотные теплые мантии. Учитывая туманный морозный день, Кетура быстро озябла – даже несмотря на костер.

– Я знала, что ты придешь, – сказала Зигрид, заварив вторую чашку с хвоей для себя и отставив ее в сторону так же, как Кетура. – Поэтому вызвалась сегодня побыть привратницей. Для чего тебе понадобилась Главная Хранительница?

– Я хочу услышать одну песнь. К тому же мне хотелось бы надеть мантию служительницы. Ты уже выбрала себе келью?

Кельей называлась тройка историков во главе со старшей, которая специализировалась на каком-либо отрезке истории, каждый из которых охватывал четыреста тридцать один год.

– Пока мне нравится быть служительницей, но, возможно, однажды я захочу надеть мантию полноценного историка. – Зигрид немного помолчала. – Хотя и не уверена, что когда-нибудь буду готова добровольно отказаться от брака. Возможно, это недостойный мотив, но, скорее всего, я присоединюсь к келье только тогда, когда мне понадобится утешение.

Чтобы стать полноправным членом кельи и таким образом отождествить себя с памятью Черной Страны, женщине приходилось отказываться от замужества и навсегда поселяться в стенах Академии. Она становилась частью самой страны – слишком драгоценной, чтобы рисковать собой; и слишком важной, чтобы подвергаться влиянию мужа или кого-то еще, кто живет за пределами Академии. Зигрид имела в виду, что станет вести такой суровый и аскетичный образ жизни только в том случае, если Грея убьют в бою. Для тех, кто служил в Священной Гвардии, такой исход был практически неизбежен.

Кетура считала себя тонко разбирающейся в людях. Ей хватало одного взгляда, чтобы определить мотивы и характер человека, и она не могла поверить, что Зигрид будет когда-либо испытывать отчаяние. Эта пожилая женщина, несмотря на всю ее серьезность, была такой безмятежной, что в ее присутствии Кетура всегда испытывала спокойствие – даже если Зигрид при этом почти ничего не говорила. Долгие паузы Зигрид лишь делали ее слова весомее. Если Кетура кем-то восхищалась в Черной Стране, то только этой женщиной.

Зигрид молчала. Ничего не говорила и Кетура. Только в присутствии своей безмятежной подруги, под каменным навесом привратного зала, у раскинувшегося перед ними замерзшего озера, Кетура ощутила нисходящее на нее умиротворение. Казалось, сами стены Академии проясняют мысли. Притягательная сила этого места становилась все более очевидной.

Они помолчали еще некоторое время. Затем Зигрид вынула из мешочка на поясе пару горстей орехов и угостила ими Кетуру. Орехи оказались довольно сухими, поэтому женщины стали жарить их у костра. Кетура отхлебнула сосновый чай – ароматный, смолистый и очень освежающий.

– И какую же песнь ты желаешь услышать? – спросила ее Зигрид.

Кетура осознавала, что должна держать это в тайне, но не могла не поделиться ею с подругой:

– В которой рассказывается хоть что-то о том, как возник Криптей. Ты не знаешь, когда это случилось?

– Знаю, – ответила Зигрид, – но точно не помню, какая тебе нужна келья. Это довольно знаменитая песнь, Главная Хранительница обязательно тебе подскажет. Но будь осторожна, дорогая: об этих людях лучше много не знать. У них повсюду уши, даже здесь. И если ты слишком настойчиво будешь выспрашивать об этой организации, то кто-нибудь непременно им донесет.

– Но не ты, полагаю? – спросила Кетура.

– Ну что ты! – Зигрид задумчиво посмотрела на мост, затем положила к огню еще орехов. – Но кто-нибудь обязательно.

– Не думаю, что это так уж страшно. Я ничем не угрожаю ни Криптею, ни стабильности государства, – заметила Кетура.

– Это не важно, – сказала Зигрид. – Криптей обладает почти ничем не ограниченной властью и не подчиняется никаким законам. И они ревностно охраняют свои секреты. Иногда мне кажется, что Академия слишком защищена. Никто не задает вопросов о Криптее, потому что никто не знает, что именно следует спрашивать. Здесь не предлагают информацию до тех пор, пока люди сами о ней не попросят.

– Единственная угроза, которая исходит от Криптея, касается моего мужа.

– А еще они убили двух легионеров, – напомнила Зигрид о тех двоих, которых казнили после неудачного покушения Уворена.

Зигрид отхлебнула чай:

– Все знали, что Криптей не имеет к этому отношения и их имя ничем не замарано, но они все равно отомстили. Они действуют, несмотря ни на что. Будь с ними осторожна! Видишь берсеркеров у входа? Их тут на самом деле тысячи, они живут под пирамидой. Если накачать их безумием, они запросто разнесут на части весь Хиндранн. И при этом, несмотря на то что берсеркеры охраняют нас от легионов, даже они не смогут защитить нас от Криптея. Мы не знаем точно, кто они, и не знаем, сколько их. Нам не известно, как их вербуют, как тренируют и даже есть ли среди них женщины.

– Должны быть, если они не безмозглые, – уверенно ответила Кетура. – Женщины перемещаются по крепости куда свободнее, чем мужчины, и к тому же их сложно заподозрить в убийстве.

– Никому еще не удавалось поймать агента Криптея. Поэтому мы можем только предполагать. Многие думают, что Криптей защищает нас от тирании. Но с произволом Черных Лордов вполне справляются и эфоры. Мы не знаем истинного предназначения Криптея и видим только длинную тень, которую он отбрасывает. Он как ядовитый грибок с такими глубокими корнями, что их невозможно выкорчевать. Насколько я знаю, вернее, насколько смогла узнать, – никто никогда не сумел поймать ни одного из них. Как их остановить, если мы даже не понимаем, как именно они действуют? Действительно ли виновны те люди, которые умерли под кукушкой? Мы ведь даже этого точно не знаем.

Кетура поникла:

– Я об этом не задумывалась.

Зигрид легонько коснулась ее руки:

– Просто будь осторожна.

– Мне все это говорят.

– Надо прислушиваться к советам, – сказала Зигрид и посмотрела на свежеотросшие волосы Кетуры.

– Мне кажется, ты первый человек, к совету которого мне захотелось прислушаться, – ответила Кетура.

Зигрид немного подумала:

– Почему?

– Обычно об осторожности говорят люди, которые боятся делать то же, что делаю я. Они говорят, чтобы я была осторожней, потому что опасаются в себе разочароваться. Они не хотят почувствовать себя несовершенными, если кто-то сделает то, что они хотели бы сделать сами, но так и не решились.

Зигрид пристально посмотрела на Кетуру.

– Так и есть. Я ведь тоже не обладаю такой уверенностью в своих силах, какая свойственна тебе, – сказала она. – Но, думаю, в главном ты права: зависть толкает людей на странные поступки. Она вырывается из них раньше, чем они успевают это осознать. Однако помни: вести себя смело – это хорошо, но неопытность может сделать тебя наивной. В том, что касается Криптея – у тебя не будет шанса на вторую ошибку. Ты умрешь уже после первой.

Главная Хранительница появилась, только когда начало смеркаться и на западе в небе появились розовые оттенки. Но такую важную женщину Кетура была готова ждать и дольше, тем более когда рядом была Зигрид. С Главной Хранительницей Истории Кетура никогда не встречалась раньше. Ростом она была почти с Кетуру, волосы ее были цвета стали, а глаза бледно-голубые. Удивительно выразительные черты лица были сплошь испещрены морщинами.

– Кетура Текоасдоттир? – спросила Главная Хранительница, посмотрев сверху вниз на все еще стоявшую на коленях Кетуру.

– Это я, миледи, – ответила Кетура, встав на ноги и вежливо улыбнувшись.

– Очень хорошо. Меня зовут Фратти Акисдоттир. – Глаза Главной Хранительницы внимательно изучали Кетуру. – Чем могу помочь, мисс?

– Меня интересует всего одна конкретная песнь, – ответила Кетура. – Кроме того, я надеюсь поступить в Академию. Я давно уже мечтаю стать служительницей.

– Вы слишком молоды, чтобы давно о чем-то мечтать, – заметила Главная Хранительница. – Какую именно песнь вы желаете услышать?

– Ту, в которой описываются подробности убийства Лелекса, – ответила Кетура.

Несколько мгновений Главная Хранительница никак не реагировала. Затем спросила:

– Песнь о создании Криптея?

Кетура пожала плечами:

– Именно.

– Тогда вам надо поторопиться, мисс, – ответила Хранительница. – Келейщицы скоро выйдут на вечернюю пробежку. Идемте!

Главная Хранительница развернулась на каблуках и направилась в коридор, из которого пришла, – тот, что находился справа. Кетура помахала рукой Зигрид, улыбнувшейся ей в ответ, и пошла вслед за Хранительницей.

Коридор, по которому та повела Кетуру, огибал внешнюю сторону Академии. Он представлял собой колоннаду, почти лобызавшую тяжелые воды озера. Несмотря на сгущавшуюся тьму, не позволявшую видеть дальше, чем на пятьдесят ярдов[45] вглубь, Кетуру не покидало ощущение, что они здесь совершенно одни. Через каждые пять ярдов или около того, слева располагались одинаковые двери из серовато-белой древесины, похожей на граб. Этот сорт дерева отличался немилосердной трудностью в обработке – из-за своей склонности к перекосам и растрескиванию он доставлял немало хлопот плотникам.

Стены между дверями были испещрены разнообразными барельефами: ангелами с головами животных; раскаленными молниями наковальнями, на которых выковывалось сверхъестественное оружие; сильно стилизованными человеческими фигурами, похожими на кубки, которые что-то приказывали более мелким человечкам, собравшимся перед ними; пугающе худыми людьми с узкими головами, выстроившимися вдоль стен. По мере того, как Кетура шла дальше, содержание и настроение барельефов менялось: теперь там можно было заметить ребенка, вырываемого из рук поверженной каменной фигуры; сплоченные шеренги солдат; людей, бредущих по колено в бурлящей реке, которая, казалось, протекала сквозь стену. Присмотревшись, Кетура обратила внимание на фигуру, которая всегда присутствовала на заднем плане: это был гигант с паучьими лапами – за всем наблюдавший, но ни во что не вмешивавшийся.

– Академия выстроена таким образом, чтобы постоянно напоминать нам о скоротечности времени, – пояснила Главная Хранительница Истории, по-прежнему державшаяся на несколько шагов впереди Кетуры. – Келейщицам она помогает хранить память, поэтому каждая комната используется для исполнения только каких-то конкретных песен. Как и само время, здание позволяет приблизиться к себе только с одного направления, поэтому, лишь проживая здесь, мои историки по-настоящему близко знакомятся с тем периодом, за который несут ответственность. Кроме того, это значит, что нам следует поторопиться к той келье, которая вам нужна.

– А какая это келья?

Кетура была высокой и, в общем-то, сильной, но последствия яда все еще отдавались тяжестью в ногах, поэтому старая Хранительница вырвалась далеко вперед. Благодаря жесткому режиму, предусматривавшему обязательные занятия бегом, работе по содержанию мыслей в чистоте и крайне важной тренировке памяти, историки являлись самыми здоровыми и сильными женщинами Черной Страны.

– Сорок семь тысяч восемьсот лет от сотворения Бездны, – ответила Главная Хранительница. – Три тысячи лет назад.

По мере того как они шли вперед, кривой коридор все более сужался. После того как видневшееся справа озеро пропало и сменилось каменными стенами, Кетура поняла, что они идут по спирали, приближаясь к центру. Теперь грабовые двери уже были с обеих сторон. Откуда-то возникло и стало нарастать непонятное гудение – словно они приближались к сердцу пчелиного улья. Но вместо хора рабочих пчел в центре обнаружилась лестница, ведущая на второй этаж. Поднявшись по ней, они оказались в сердцевине другой спирали. Помощница повела ее дальше, не сбавляя шага. Теперь двери, мимо которых они шли, были выструганы из незнакомой Кетуре породы дерева с темной полосой посередине.

– Из чего сделаны эти двери? – спросила она.

– Из рябины, – коротко ответила Хранительница, не оглянувшись.

Пока они шли к внешней стороне спирали, гудение продолжалось и время от времени усиливалось настолько, что начинали дребезжать двери. Здесь были уже другие барельефы: огромная змея в кольчуге, выползающая из-под земли; гигантские бабочки, хватающие пытавшихся убежать от них солдат; люди без глаз, ползущие по узким туннелям к спрятанным в их глубинах сокровищам… И на каждом присутствовал наблюдавший за всем этим ангел с паучьими лапами – вырезанный на камне так неотчетливо, что его фигура смотрелась почти призрачно. Наконец, значительно быстрее, чем по первой спирали, они вышли к краю второй. Здесь оказалась еще одна колоннада, заметно возвышавшаяся над водой. Кетура подумала, что они так долго шли только для того, чтобы попасть на второй этаж. Но тут была еще одна лестница вверх и еще один спиральный коридор – на этот раз с дверями из бука.

Кетура начала понимать: выстроив проход внутри Академии в виде многоуровневой спирали, ее архитекторы создали единый длинный коридор, каждый этаж которого был отмечен различными сортами дерева, своими каменными барельефами и числами, помогавшими отличать его от других. Это была компактная модель реки времени, и, чтобы историки не забывали о расположении того периода, за который отвечали, им всякий раз приходилось подниматься по этой огромной спирали вверх. Каждая дверь означала отдельный отрезок времени. Войдя в одну из них, посетитель мог бы услышать песнь, в которой подробно описывались события какой-нибудь одной эпохи. Кроме того, это объясняло и загадку таинственного гудения: одновременно во множестве келий исполнялись песни о сотнях исторических эпизодов. Само же здание играло роль огромного хранилища памяти.

На четвертом этаже (с дверями из дерева грецкого ореха) они наконец остановились перед дверью с вырезанным на ней числом «III». Из-за двери доносилось гудение. Помощница подняла узловатый кулак и сильно постучала им по доскам. Гудение тут же прервалось, и после небольшой паузы дверь отворилась. За ней стояла служительница в кремовой мантии.

– Миледи? – произнесла служительница слегка удивленным тоном и немедленно отступила в сторону.

Главная Хранительница вошла внутрь, Кетура последовала за ней. Стены комнаты были выложены из голого серого камня. Единственным украшением кельи являлся тонкий запах ароматического масла, которое Кетура не смогла опознать. Еще одна служительница сидела в углу, а в центре комнаты, на толстых камышовых матах, стояли на коленях три женщины-историка. В отличие от мантий, которые носили служительницы, их мантии были черными – с затейливым узором из кремовых полос, обозначавших период, в котором специализировалась келья.

– Сестры, это Кетура Текоасдоттир, – объявила Главная Хранительница. – Возможно, вы сможете ей помочь. Она захотела услышать песнь о том, как возник Криптей.

Две служительницы быстро переглянулись, девушки-историки посмотрели на свою старшую коллегу. Той было лет сто восемьдесят. Черные волосы пожилой келейщицы были уже изрядно тронуты сединой, а лицо покрыто такой густой сетью морщин, словно она всю жизнь жила на свежем воздухе.

– Конечно, мы споем. Присаживайтесь, мисс Кетура, – сказала она и указала на каменный пол рядом с собой.

Кетура грациозно поклонилась и встала на колени.

– Хорошо, – кратко ответила Главная Хранительница.

Она еще раз пристально посмотрела на Кетуру и ушла, не сказав больше ни слова. К удивлению Кетуры, вслед за ней торопливо и молча засеменили служительницы.

Она осталась наедине с коленопреклоненными историками.

Младшие развернулись лицом к старшей, стоявшей посередине перед Кетурой, но смотревшей не на нее, а в пол. Старшая прочистила горло, выпрямилась и издала мягкую низкую вступительную ноту. Затем раздался звук, который Кетура сначала приняла за удивленный вздох одной из младших, но вторая ответила тем же. Звук был похож на непроизвольный выдох – такой получается, если хлопнуть ладонью по спине говорящего человека. Две женщины обменивались вздохами снова и снова, создавая подобие быстрого диалога, пока звуки, издаваемые ими, не изменились. Теперь можно было подумать, что они задыхаются – как люди, испытавшие шок. Женщины вздыхали все быстрее и быстрее, звуки становились все более ритмичными, пока не заполнили собой всю комнату. Кетуре показалось, что и ей перестало хватать дыхания. Сердце ее заколотилось быстрее. Звук окружал со всех сторон и, когда слушать его стало почти невыносимо, он вдруг снова изменился, сделавшись более мягким. Теперь женщины издавали вздохи удовольствия и удивления – словно две случайно встретившиеся подруги, обменивавшиеся восторженными приветствиями.

Звуки сплетались друг с другом, образовав пульсирующий неземной аккомпанемент. Старшая начала петь. Слова звучали как глухое рычание, производимое задней частью горла:

Сорок восемь тысяч лет почти минуло

От момента зарожденья Бездны,

И на Каменный Трон по праву

Сел новый Лорд – Лелекс Могучий.

Темны были волосы Лорда,

Подобно крови загустевшей,

Мудры его были сужденья —

Приятно их было послушать.

Проще сталь расцарапать ногтем,

Говорили, чем вызвать смятенье

В его серых глазах цвета ливня.

Верно Черному Лорду служили

Волк, река, ветры, а также —

Севера хмурое небо.

Взошедший на трон Лелекс

Знал, что обязан был сделать

Для Северного народа.

Люди устали от стали.

Воины жаждали сбросить

Доспехи с себя и седла

С коней своих. И чтобы стрелы

Делали лишь для охоты.

Люди мечтали, чтоб в мир,

Залитый морем крови

И войной бесконечной,

Новую жизнь вдохнул Лелекс.

Полных три года Лелекс

Правил своим народом,

Исполняя чаянья граждан.

Ведь всегда мечтали анакимы

О порядке – простом и спокойном,

Словно железное море.

Но мир, драгоценный и хрупкий,

Как новорожденный мальчик,

Разрушен был в одночасье

Одновременно с вторженьем

Несметной орды сатрианцев.

Наточили мечи легионы

И на поле, носящем названье

«Газенардж», схлестнулись с врагами.

В той битве, довольно скорой,

Сатрианцы были разбиты,

Но в самом начале сраженья

Сын могучего Лелекса-лорда,

Храбрый Амунди, был разорван

Безумной ордой сатрианской.

Бедный Лелекс видел смерть сына.

Черный Лорд смотрел, неподвижный,

На то, как погиб его мальчик

От ударов чудовищ с юга.

Сердце могучего Лорда,

Твердое все эти годы,

Треснуло, словно камень,

В жаркий огонь упавший.

Когда-то могучий Лелекс

Превратился в осколки,

Рассыпавшиеся на поле

Рядом с его мертвым сыном.

Те, кто вернулся с той битвы,

Узнать не могли человека,

Которого знали когда-то.

Глаза Лорда потухли,

Голос его стал тихим.

Советники говорили

Что-то, а он их не слушал.

И даже жена Клеохария

Не узнавала мужа.

Великолепный Лорд Лелекс,

Черной Страны надежда,

Стал превращаться отныне

В кровожадного монстра.

Первым Черный Лорд Лелекс

Убил друга детства Агнарра.

Прямо во время охоты

Помутилось его сознанье.

Многие спутники лорда

(Глаз Всемогущий – свидетель)

Застыли среди деревьев,

Когда бросил копье он в Агнарра.

Молча смотрели пэры

На лучшего друга Лорда,

На то, как пал тот на землю.

Затем двух советников Лорда

Повесили на воротах

За то, что они посмели

Не одобрить его поступок.

Тихо стало в Хиндранне,

Песни больше не пелись

Из-за Лелекса-Лорда,

Утратившего рассудок.

Даже Священная Гвардия,

Когда-то благочестивая,

При Лелексе-Лорде стала

На газ ядовитый похожа.

Услышав шаги их на улицах

В домах закрывались все жители.

Один лишь эфор осмелился

Пресечь его злодеяния

И вызвал на суд Лорда Лелекса,

Чтобы отмерить возмездие.

Наутро к дому эфора

Прибыли пять гвардейцев,

Выбили двери и сбросили

Хозяина с крыши на улицу.

Хозяин страны по праву,

Отец по любви и герой войны

Превратился в тирана,

Когда его сердце разбилось.

Могучего Черного Лорда

Война, наконец, победила.

Яд, его разрушавший,

На семью его обратился.

Судьба его оказалась

Намного страшнее смерти

И гораздо печальней, чем песня,

Которой провожают умерших.

Все бывшее в нем человеческое

Ушло навсегда из Лелекса,

И вскоре он нож свой охотничий

Поднес к рыдающей дочери.

Жену его Клеохарию

Постигла судьба, похожая

На ту, что лишила разума

Мужа ее окаянного.

Стояла она без движения

И смотрела на то, как дочь ее

Умирала. И сердце матери

Холодело от детских криков.

Но она не лишилась разума

В отличие от Лелекса-Лорда.

Страшное это событие

Сделало ее сильнее.

Теперь она точно знала,

Что должна сделать, и в жизни

Цель ее появилась:

Месть одержимому мужу.

Однажды темною ночью

Без звезд и луны на небе,

Когда пламя в камине погасло

И дунул северный ветер,

Клеохария тайно собрала

Отряд, и покинул он город,

Не дожидаясь рассвета.

«Так или иначе, —

сказала им Клеохария, —

Муж умереть мой должен,

Поскольку он в зло обратился.

Но, несмотря на то что

Разума Лелекс лишился

И Черный Лорд совершает

Одни лишь злые деянья,

Жизнь ему Всемогущий

Все еще сохраняет

По неизвестной причине.

И чтобы месть совершилась,

Надо спросить дозволенье —

Прежде чем сердце тирана

Мы навсегда остановим».

Договорив, Клеохария

Серебряную монету

Вынула из подсумка,

Словно Луну из озера.

«Нашего Лорда лишило

Серебро сатрианское разума.

Еще раз судьбу решит его

Серебряная монета.

Отныне и всякий раз, когда

Убивать он будет невинных,

Падение этой монеты

Волю Богов укажет.

Одна сторона – и будет

Он жить, вопреки справедливости.

Другая сторона – с кукушкой —

Укажет, что время вышло.

И трон тогда перейдет

Ко второму моему сыну».

На орлиные перья из бронзы

Упала монета яркая,

И Всемогущего воля

Указала, что ныне – не время.

Клеохарии верные люди

Разошлись по домам и стали

Тайно ночами учиться

Искусству высокому смерти.

Надежными их инструментами

Стали яды, кинжал и веревка,

Что не ищут чести столкнуться

С лицом или грудью жертвы,

Вместо этого рыская в поисках

Спины или вены пульсирующей.

Всякий раз, когда Лелекс Могучий

Или Гвардия его Священная

Убивали без всякой причины

Очередного невинного,

Клеохария бросала монету,

И семь раз монета взмывала

И падала, определяя

Судьбу Лелекса-Лорда Могучего.

И семь раз она говорила,

Что Лорду пока еще рано

Пройти по Зимней Дороге.

Однажды Лелекс Могучий

Своими руками эфора

Живого прибил прямо к дереву.

И даже сам Всемогущий

Почувствовал эти гвозди.

Снова бросила Клеохария

Серебряную монету.

И та наконец упала

Кукушкой – стороной мести.

«Дождались! – воскликнула женщина, —

Всемогущий принял решение,

Которого долго так ждали мы.

Но зато обучились солдаты

Совершенному ремеслу смерти

И не станут терпеть неудачу!»

Слова передали солдатам:

О том, что сегодня ночью

Черный Лорд погибнет в постели.

И трое проникли в дом его,

И шаги их были неслышны…

Черный Лорд не проснулся с рассветом —

Он был найден в постели мертвым.

На челе его беспокойном

Горел знак кукушки Криптея.

«Усыпили его навечно

Мои люди, – сказала женщина, —

И так будет с каждым тираном

Отныне и до конца мира —

До самого Переворота».

И села сама Клеохария

На трон своего мужа.

И целых четыре года

Страна жила в благоденствии,

Пока ее сын – юный Рюрик

Проходил обучение в хасколи.

Эфоры увидели мудрость

В деяниях Клеохарии,

И то, что она поступила

В соответствии с волей Всевышнего.

Эфоры благословили

Тех, кто станет нести свою миссию

Под священным знаком кукушки:

Если Черный Лорд к тирании

склонность в себе вдруг почувствует,

То тогда о нем позаботится

Всемогущий с верными слугами.

Так был создан Криптей много лет назад —

Для спасенья страны в том случае,

Если с этим эфоры не справятся.

И о мрачном труде тайных воинов

Одна лишь кукушка все ведает…

На двух последних стихах младшие историки умолкли, и только старшая келейщица продолжала петь. Наконец песня закончилась. Вслед за ней затихло и эхо, которое отражалось от холодных камней. Кетура благодарно улыбнулась.

– Это было чудесно, – сказала она.

– Грустная песня, – ответила старшая, откашлявшись.

– Почему?

– Я считаю, это самая большая ошибка, которую когда-либо совершала наша страна. Создание банды убийц, обладающих неограниченной властью, – слишком сильная реакция на эпоху правления Лелекса. Кто с тех пор убил больше людей? Черные Лорды, «почувствовавшие склонность к тирании», или Криптей? Конечно же, Криптей. Эфоры были напуганы. Когда убили двух их коллег, они почувствовали, что сакральность их службы под угрозой. Эфоры проявили мстительность, не свойственную анакимам, – всего лишь для того, чтобы в дальнейшем никто не смел сомневаться в их решениях.

– Для меня это ново, – сказала Кетура. – И я уже не в первый раз об этом слышу, хотя нахожусь в Академии всего несколько часов.

– Потому что мы те, кто ведает, – ответила пожилая келейщица. – Иди и расскажи мужу о том, что ты узнала. Скажи ему, что Криптей много раз доказывал, что у них нет кодекса чести. Сомнительно, что они до сих пор используют серебряную монету, чтобы получить одобрение на убийство от Всемогущего. Передай Черному Лорду, чтобы он почаще озирался.

* * *

Чума наконец сдалась. Данный факт стал хоть чем-то, что могло умиротворить Криптей. Но это не более чем отсрочка. Нужно было сделать больше. Чтобы укрепить власть и нейтрализовать угрозу, исходящую от Уворена, Роупер отослал капитана на север с приказом «послужить вдохновением» для молодых парней, обучающихся в хасколи и берьясти. Понятно, что это нельзя было назвать работой, но капитан больше не имел возможности сопротивляться.

К Кетуре постепенно возвращались и сила и волосы. Она все больше проводила времени в Академии, пытаясь выявить те закономерности, согласно которым Криптей действовал в прошлом. Это должно было помочь Роуперу избежать их гнева. Кетура настолько увлеклась древним сестринством, что находилась там безвылазно. Роуперу пришлось даже дважды ходить в Академию и спрашивать о жене, но ему всякий раз отвечали, что Кетура присутствует на песнопениях, поэтому следует подождать. Зловещих предупреждений от Криптея больше не поступало, и Роупер предположил, что усмирение чумы все-таки задобрило Джокула. Усмирение чумы и ликвидация влияния Уворена…

Чтобы быть уверенным в поддержке граждан, требовалось восстановить популярность. С этой целью Роупер взял еще одну ссуду у Текоа и использовал ее для закупки домашнего скота. Дважды в месяц он закатывал пиры на улицах – точно так же, как это делал Уворен, – и некоторое время присутствовал среди граждан, чтобы радость от праздника и щедрый жест прочно увязались в их умах с его персоной. Вернувшись ранней весной в крепость с учений, на которые он выезжал вместе со Скиритаями, он с удовольствием обнаружил, что люди на улицах приветствуют его почти столь же восторженно, как раньше приветствовали Уворена.

Хотя Роупер по-прежнему чувствовал себя одиноким в своем статусе, он уже стал привыкать к ответственности за этих людей и даже испытывал чувство глубокого удовлетворения от складывающихся с ними взаимоотношений. Он вновь начал думать, что вполне подходит на роль правителя, и стал неплохо чувствовать свой народ – и его чаяния, и тайные мотивы. Он знал теперь о важности мелких жестов и зримой самоотдачи в трудном деле управления человеческими массами. Ему удалось перенять некоторые из наиболее эффективных приемов Уворена, и теперь он стал лучше понимать, что именно имел в виду Грей, когда говорил о том, что ненависть будет мешать ему бороться с капитаном.

Во время очередного уличного пира к нему подошел разведчик и попросил пройти за ним. Черный Лорд занимался раздачей ржаного хлеба, и ему вовсе не хотелось идти неведомо куда, но что-то в поведении легионера подсказало Роуперу, что вопрос более чем серьезный. Пир происходил у входа в Главную Цитадель, и на то, чтобы подняться по широкой лестнице и дойти до Государственной Палаты, куда повел его легионер, не ушло много времени. В Палате уже находились Текоа, Грей, несколько офицеров Скиритая, а также Стурла Карсон, легат Собственного Легиона Рамнея. На древнем дубовом столе было выложено несколько карт из веточек, над которыми кипела жаркая дискуссия.

Текоа поднял глаза на вошедшего Роупера.

– Вы готовы к еще одному испытанию, лорд Роупер?

– Что случилось?

– Белламус случился!

Отряд солдат из легиона Данун попал в засаду во время весенних учений у берегов Абуса.

– Это был Белламус. В этот раз у него своя собственная армия. Целая толпа рыцарей растоптала наших людей и порубила их на куски. Легионеры не имели доспехов, они были безоружны и недостаточно подготовлены. И их зарезали, словно скот на бойне.

– Но как? – спросил Роупер. – Снег едва начал таять, это даже нельзя назвать весной. Как они так быстро успели подготовиться к походу?

– Мне плевать! – отрезал Текоа. – Давайте просто положим этому конец.

– Поднимайте легионы, – приказал Роупер. – Немедленно!

– Скиритаи уже выехали. Остальную армию мы соберем здесь. Кроме того, я вызвал Уворена.

Роупер замер. Текоа, увидев бурю эмоций, отразившихся на его лице, нетерпеливо махнул рукой.

– Он нам понадобится.

Часть III

Весна

Глава 21

Гарретт Эотен-Дрейфенд

Легионы потекли в Хиндранн, как будто на время он стал огромным водостоком Альбиона. На протяжении двух недель каждый день в Великие Врата втекали все новые и новые воины. Поток солдат огибал казармы и растворялся в районе зернохранилищ. Некоторые легионы прибывали в хорошем состоянии, поскольку еще не столкнулись с новой угрозой, исходящей от Белламуса. Другие же были потрепаны в битвах, изранены, истощены и деморализованы. Один из них – легион Хеттон – был разбит настолько, что просачивался по капле в Великие Врата в течение недели. Отдельными центуриями, и даже еще более мелкими группами – по десять-двадцать человек, они шли в крепость без приказа, поскольку знали, что единственное место, куда они могут отступить, находится здесь.

Оставшись наедине, Роупер и Текоа поспорили о целесообразности отзыва Уворена. Роупер не желал видеть капитана в Хиндранне ни при каких обстоятельствах. Он настаивал, что они могли бы разбить сатрианцев и без его помощи. Но, вызвав сюда, они дают ему понять, что по-прежнему от него зависят. И это ужасно.

Текоа считал это несерьезным. Он говорил, что солдаты будут биться лучше, зная, что Уворен смотрит на них и что Роупер должен ставить благополучие страны выше собственного самолюбия. Услышав последний аргумент, Роупер все-таки уступил, неохотно разрешив отозвать капитана.

Тем не менее Роупер не удержался от злобного взгляда на Текоа, когда увидел, с каким энтузиазмом люди приветствуют входящего в Великие Врата Уворена. Крепость шумела о его предстоящем прибытии несколько дней, и, когда он наконец появился, встречать его перед воротами собралась огромная толпа. Уворен въехал верхом, в сопровождении дюжины суровых солдат Лотброков, экипированный в полное обмундирование признанного знатока войны. Увидев его, толпа взревела ликующими криками. Жители Хиндранна обступили его так тесно, что Уворен едва мог проехать вперед. Он протянул людям руки, заверив, что все будет хорошо, поскольку теперь он с ними. Они много раз прогоняли сатрианцев и непременно сделают это снова.

– Это самое худшее, что могло случиться, – ответил Текоа на сердитый взгляд Роупера. – Но он понадобится нам в битве, а там вам может и повезти. На войне гвардейцы мрут как мухи.

– Мечтать не запретишь, – коротко ответил Роупер, брезгливо отвернувшись.

Это вторжение отличалось от прочих тем, что Белламусу удалось застать их врасплох. Они никак не ожидали, что сатрианцы, казавшиеся полностью разгромленными, смогут организовать новый военный поход к весне. Легионы, которые уже успели столкнуться с Белламусом, даже не имели боевого оружия и доспехов. От сатрианской орды им пришлось отбиваться топорами, охотничьими луками и ножами для рубки сучьев. Белламус полностью уничтожил один легион и рассеял еще несколько, убив тысячи анакимских солдат. Число жертв от этого вторжения уже почти сравнялось со всеми жертвами всех битв предыдущей кампании. Роуперу даже пришлось полностью расформировать легион Хеттон, поскольку у него отсутствовали резервы для его пополнения.

Страх.

Он стал просачиваться в крепость, словно миазм, оказавшись заразнее чумы. Он вползал в дома через щели у порога и проникал в открытые окна. Он тяжело висел над мощеными улицами. Его можно было почувствовать среди легионеров, снующих группами между казармами и Цитаделью и переговаривающихся друг с другом тихими нетерпеливыми голосами. Он ощущался и в Кузнечном Районе, который звенел и шипел круглые сутки, производя оружие и броню. Или в бешеной активности на рынках, где граждане меняли все имеющиеся в хозяйстве ценности на еду в надежде подготовиться к предстоящей осаде. Или в командирской столовой, всякий раз затихавшей, когда туда заходил пообедать Роупер.

В Хиндранн вновь стали прибывать беженцы. Роупер впустил внутрь самых первых, но, как только собрались все легионы, закрыл ворота. Решение это было встречено гражданами Хиндранна с благодарностью и пониманием. Они были рады, что их Черный Лорд научился брать на себя тяжелую ответственность. Текоа – как наиболее осведомленный член Государственной Палаты благодаря тысячам глаз Скиритаев, разбросанных по всей стране, – доложил, что относительно малое число беженцев объясняется не тотальным их истреблением. Просто сатрианцы идут очень быстро. Конечно, они сожгли несколько поселений беженцев, организованных Роупером, но большинство так и остались нетронутыми. В жалких палатках и землянках идущие на север захватчики не увидели ничего настолько ценного, чтобы тратить время на их разорение.

Чтобы собрать всех воинов в Хиндранне (кроме одного легиона, застрявшего далеко на севере), понадобилось больше недели. Всего было мобилизовано шестьдесят семь тысяч солдат, включая свежих неманди. Новая армия значительно уступала по численности тому девяностотысячному войску, которое в прошлом году вышло под началом Кинортаса.

Кузнецы работали день и ночь, выковывая мечи из Злого Серебра, стальные наконечники для стрел, лошадиные подковы, кольчугу, поножи, латные рукавицы и стальные пластины. Не теряя времени, результаты их трудов отсылались оружейникам, собиравшим полные комплекты доспехов. Ожидалось, что Дома сами обеспечат своих легионеров всем необходимым. И только беднейшие, чьи ресурсы были ограничены (например, Дом Альба или Дом Надоддуров) оружием и доспехами с гербом своего Дома вооружали лишь самых прославленных воинов. Для остальных они одалживали броню, декорированную знаками Йормунрекуров, Лотброков или Видарров. Богатые Дома, как правило, шли на это охотно, поскольку чем больше легионеров идут в бой с изображением определенного герба, тем выше уважение к соответствующему Дому.

Тем не менее для того, чтобы обеспечить плату и питание легионам в грядущей военной кампании, государственной казне пришлось занимать у Видарров еще больше средств.

По поводу того, оставаться в крепости или нет, в этот раз никаких споров не было. Уворен больше не имел возможности блокировать решения Роупера. Кроме того, он понимал, что получить искупление проще всего будет на поле боя. Легионы уже были почти готовы к походу, когда пришло послание.

Само собой, от Белламуса.

Сначала раздался выстрел из пушки. Одинокий звучный грохот, донесшийся с Внешней Стены, встревожил совет, собравшийся в стенах Государственной Палаты.

– Что такое? Замечен враг? – спросил Грей.

– Скорее всего, – ответил Текоа, бросив взгляд в окно за Каменным Троном. – Выстрел с юга. От Великих Врат.

– Спасибо за сегодняшнюю работу, пэры. Думаю, после выстрела собрание можно считать оконченным, – сказал Роупер. – Легаты легионов, обеспечьте, пожалуйста, двухчасовую готовность. – Роупер обернулся к Грею и Текоа. – Пойдем?

Грей и Текоа мгновенно вскочили с мест. Наполнив Зал возбужденным гулом, к выходу потянулись все остальные члены Совета. То, что на горизонте показался враг, могло означать лишь одно: скоро начнется осада. Прайс тоже был здесь. Он одним взглядом спросил у Роупера разрешения пойти к Внешней Стене. Роупер утвердительно кивнул и так же молча позвал за собой Хелмица.

Впятером они спустились по лестнице, соединявшей Государственную Палату непосредственно с конюшнями Главной Цитадели. Сев на рысаков, которых держали обычно наготове для посыльных, ответственных за связь между Цитаделью и Внешней Стеной, они выехали по аппарели на тесную улицу. Седельные подпруги были увешаны небольшими железными погремушками, издававшими при движении предупредительный звон. Заслышав его, граждане были обязаны уступить дорогу. Но грохот пушечного выстрела слышали все, поэтому люди разбегались заранее – лишь только увидев издали Роупера и его спутников, несущихся во весь опор к Великим Вратам.

Доехав, Роупер быстро спрыгнул с седла и кинул поводья легионеру, обратив внимание, что Великие Врата уже открыты, а под аркой надвратной башни их ожидают несколько конных сатрианцев. Один из них держал огромное копье с длинным наконечником, к которому был привязан обвисший кусок белой ткани. Раз часовые открыли ворота, значит, кроме этих нескольких солдат, на расчищенных равнинах у Хиндранна больше никого не было.

Зная, что рядом с ним спешивается его свита, Роупер велел отряду сатрианцев подъехать поближе. Он уже начал догадываться, что воин в центре обладает необычным для сатрианца ростом, но даже не подозревал, насколько. Сатрианец неторопливо слез с седла, снял шлем и посмотрел Роуперу прямо в глаза. Оказалось, что он чудовищно огромен – выше Текоа, Прайса и Хелмица, и мог легко потягаться в росте даже с самим Роупером или Греем. И он сам, и его отряд носили странную одежду: пластины из какого-то грубого, похожего на керамику, материала, накладывались одна на другую, образуя подобие гибкой брони, которая закрывала плечи, торс и бедра. Металлические поножи, латные перчатки и шлемы с хвостами из конских волос довершали защиту. В таких доспехах сатрианцы двигались вполне свободно, из чего можно было заключить, что пластины (из чего бы они ни были сделаны), достаточно легки.

– Итак, – начал Роупер по-анакимски, чтобы разговор был понятен его спутникам, – кто вы такие?

– Мы те, кто пришел отнять у вас вашу страну, – ответил сатрианец на прерывистом, сильно акцентированном диалекте того же языка.

Все лицо сатрианца было обезображено ужасными шрамами. Кроме того, отсутстовала половина носа, отчего лицо было похоже на череп с двумя дырками посередине. Голову украшала копна ярких светлых волос, а светящиеся лихорадочным блеском глаза были по-волчьи желтыми.

– У тебя есть имя? – строго спросил Роупер, проигноривовав дерзкую реплику.

– Гарретт Эотен-Дрейфенд из Эсканкистера.

Сатрианец произнес это с таким выражением, словно Черный Лорд уже должен был его знать. Но имя Роуперу не показалось знакомым. Из саксонского языка он знал слово «дрейфенд», означавшее «охотник», но «эотен» перевести не смог.

– Я возглавляю личный отряд Белламуса.

– Что за глиняные тарелки вы на себя нацепили? – попытался оскорбить его Роупер.

Краем глаза он заметил резкий взгляд, брошенный на него Греем.

Гарретт вдруг расхохотался жутким смехом плохо контролирующего себя маньяка, отчего волосы на затылке Роупера зашевелились.

– Ты должен знать, – ответил сатрианец на своем тяжелом анакимском.

Роупер повнимательнее вгляделся в кремовые пластины, покрытые ржавыми пятнами. Они что-то смутно ему напомнили, и он уже был близок к тому, чтобы догадаться, но Гарретт заговорил снова:

– Я привез послание от Белламуса.

– Говори.

– Он идет на Харстатур – на ваш священный перекресток в горах. Он говорит, ты должен быть там же, чтобы еще раз сразиться за Черную Страну.

– На Харстатур? – переспросил Роупер, не веря своим ушам. – Но почему именно туда?

– С тобой он готов воевать где угодно, – ответил Гарретт. – Даже там, где ты сам себе кажешься сильнее.

Гарретт обнажил белые зубы в улыбке и отвернулся от задумавшегося Роупера. Сатрианцы неспешно расселись в седла. Гарретт протянул руку к одному из своих людей, и тот тут же вложил в нее копье с длинным наконечником.

– Думаю, тебе знаком этот клинок, – сказал Гарретт, осторожно опуская копье перед Роупером – но так, чтобы тот не подумал, что он ему угрожает.

Роупер посмотрел вниз и почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Это был Сверкающий Удар.

Меч отца. Роупер узнал его по контуру и по тому, как ярко сверкнуло лезвие из Злого Серебра. Вставленное в мощную ясеневую рукоять с лакированным стальным раструбом и насаженное на длинное древко, оно превратилось теперь в наконечник копья, которым пользовался этот огромный сатрианец. Роупер посмотрел на Гарретта и увидел, что тот вновь скалит зубы в ухмылке. В сочетании с широко расставленными полубезумными глазами и отрезанным носом улыбка окончательно превратила его лицо в череп.

– Вы называли его Сверкающим Ударом, – сказал Гарретт. – Теперь его зовут Геофонфир.

– Это твое оружие? – спросил Роупер, перейдя на саксонский.

– Да.

– Надеюсь встретить тебя на Харстатуре.

Гарретт расхохотался.

– Взаимно.

Он нахлобучил шлем обратно на голову, сделал издевательский поклон, притворно-учтиво взмахнув руками, и тут же пустил коня в галоп, рванув через туннель Великих Врат. Его спутники последовали за ним.

– Это приманка, милорд, – немедленно сказал Грей. – И этот человек, и его оружие, и доспехи. Они сделали все, что могли, чтобы заманить вас на Харстатур.

– А почему мы должны отказываться? – спросил Роупер рассеянно.

Его мысли были все еще заняты броней. Она казалась такой знакомой…

– Может, хотя бы потому, что нас позвал туда Белламус? – предположил Грей.

– Плевать! – вмешался Текоа. – Если он хочет встретиться с нами на Харстатуре, то пусть будет так. Мы вскроем панцири этих раков!

Роупер резко посмотрел на Текоа.

– Это доспехи!

– Анакимские кость-панцири, – мрачно сказал Грей. – Выломанные из тел наших мертвых.

Роупер потерял дар речи. В этом, конечно, присутствовал свой циничный смысл. Костяные пластины были легче и тверже стали. Кроме того, пластины станут производить на анакимов самое удручающее впечатление, как только они увидят их в битве. Но все равно – то, что сделали сатрианцы, казалось за гранью добра и зла. Носить на себе кости мертвых благородных легионеров как доспехи! Даже думать об этом было горько.

– Я согласен с Текоа, – сказал Роупер злобно. – Плевать. Мы идем на Харстатур.

Выход легионов был назначен на следующий день. Теперь у них была конкретная цель и враг, которого, казалось, не интересовало ничего, кроме их полного уничтожения. Поэтому Роупер решил дать воинам ночь на то, чтобы как следует подготовиться и попрощаться со своими семьями и домами.

Весь день накануне выступления в крепости царила мертвая тишина. Все понимали, что победят они или проиграют, но далеко не каждый вернется домой через Великие Врата. Многие из жен, что готовили сейчас экипировку для своих мужей, в ближайшие недели услышат стук в дверь. Это придут вестники, которые расскажут о том, что их мужья и отцы их детей отдали жизни за свою страну. Как от мужчин ожидали, что они примут свою судьбу с недрогнувшим сердцем, так и их женам предписывалось принимать страшные вести с достоинством, присущим гражданам Черной Страны.

«Мы победили?» – вот главное, что должно было интересовать их в этот момент.

И если ответ будет «да», как часто случалось раньше, то женщина должна будет ответить: «Что ж, я рада». Но если она уже не в силах справиться с горем, то просто: «Хорошо».

Затем дверь захлопнется…

Кетура собирала снаряжение Роупера точно так же, как тысячи других жен готовили оружие и доспехи для своих мужей. Она раскладывала все на одну из оленьих шкур, лежащих на полу. Первым делом, конечно, Холодное Лезвие. Оказалось, что Кетура прекрасно знала, где хранил его Роупер. Рядом с Холодным Лезвием – длинный кинжал, которым он сможет воспользоваться, если вдруг потеряет в бою меч. Потом рабочий нож с односторонним лезвием для резки продуктов, тканей и дерева. Затем топор, полотно пилы, лопата, медицинские принадлежности в рулоне из воловьей шкуры и два меха для воды. Рядом с инструментами она положила стальную кирасу с залатанными пробоинами, полученными в битве в затопленной пойме, от которых теперь остались лишь слабые контуры. Кираса сверкала. Обычно Роупер сам следил за состоянием своего снаряжения, но сегодня Кетура не хотела, чтобы он напрягался, – поэтому самолично отполировала сталь мелким песком до яркого сияния, в довершение как следует натерев маслом. Возле кирасы – нижнюю рубашку из мягкой кожи и кольчужную юбку, которые он наденет под сталь. Затем латные рукавицы и кожаные перчатки под них; воловьи сапоги, укрепленные стальными полосами в области голеней и икр; а также войлочный подшлемник с отверстием на затылке – для того, чтобы просунуть в него хвост из волос. Наконец, на шкуру лег шлем из Злого Серебра, когда-то принадлежавший Кинортасу – с настолько остро отточенным гребнем, что на него было даже страшно смотреть.

Большинство жен добавляли к снаряжению какие-то мелкие предметы от себя, в которых не было особой необходимости в походе и на поле боя. Кетура не стала исключением. Она положила небольшой сверток из листьев окопника, в который были завернуты сухофрукты на нитке, а также сушеные грибы, которые можно будет добавлять в еду для вкуса. В отдельную упаковку она уложила полосы вяленой сохатины и кабанятины с приправами, пахнущие настолько вкусно, что у Роупера обязательно потекут слюнки. Поверх свертков с едой Кетура поместила маленькую серебряную змею на цепочке. Это был символ Последней Катастрофы: змей в кольчуге, который когда-нибудь положит конец этому миру.

Зайдя в свои покои, Роупер увидел, с какой заботой сложены его вещи и свертки с едой, и остановился, пораженный. Кетура сидела на их общей кровати и пыталась заниматься плетением онемевшими пальцами.

– Твое снаряжение готово, муж, – сказала она, бросив на него взгляд.

– Спасибо, – тихо ответил Роупер.

Сегодняшние сборы на войну не были похожи на предыдущие. Тогда его положение было настолько отчаянным, что он фактически бежал от мучений, которые обрушились на него в Хиндранне. Тогда он был готов умереть, лишь бы исправить последствия своего первого приказа об отступлении.

В этот раз все оказалось по-другому. Теперь Роуперу было что терять. Он уже приобщился к тем традициям, которых воины его страны придерживались на протяжении тысяч лет. Он связал себя с ее историей – через древний меч, через боевой шлем отца, через достоинство легионеров, собранных под его командованием, а теперь еще и через прощание, которое устроила для него жена. Душу Роупера переполняла гордость. Теперь он стал частью величественных воинских традиций Черной Страны. Но вместе с тем на него начал давить страх. Ведь может статься так, что он больше никогда не вернется сюда – в эту комнату и к этой женщине…

– Что с тобой? – спросила Кетура.

Роупер помотал головой. Она и так прекрасно знала, что с ним. Кетура улыбнулась.

– Слышала, Белламус прислал большую весть?

– Скорее, большого вестника.

– Гарретт Эотен-Дрейфенд, – произнесла она, как бы пробуя слова на вкус. – Гарретт Охотник-на-Великанов.

Но Роуперу это было не интересно.

– У него Сверкающий Удар.

– Пусть он принесет ему такую же удачу, какую принес твоему отцу.

– Кинортаса убила не неудача. Просто многие воины погибают в битвах. – Роупер пожал плечами. – Я прослежу, чтобы Гарретт оказался среди них.

– Гарретт убивал анакимских воинов, куда более опытных, чем ты, – ответила Кетура. – А свое имя он заработал в войне с анхерийцами. Это он убил Фатохту – старшего сына Гогмагога. Тогда и потерял свой нос. Гарретт – самый знаменитый воин Эребоса!

Роупер посмотрел на нее скептически.

– Откуда ты все это знаешь?

– У тебя под рукой – богатейший источник информации о сатрианцах. Затрудняюсь понять, почему ты его до сих пор не использовал… Академия, – пояснила она, увидев его недоуменный взгляд. – Все, что мы когда-то узнавали, оседает там.

– Ты интересовалась Гарреттом?

– Ну, мы же семья. Я стараюсь делать то, на что у тебя не хватает времени. В самой последней келье оказалось очень много информации о Гарретте.

Роупер присел на постель рядом с ней.

– Но это не может быть правдой. Как сатрианец мог убить такое существо, как Фатохта? – Роупер задумчиво посмотрел на освинцованное окно. Кетура пожала плечами. – В любом случае я хочу вернуть Сверкающий Удар.

– Может, Прайс, Леон или кто-то из других героев сможет убить Гарретта, – предположила она. – Ты можешь объявить всем, что тебе нужно его копье.

– Да, возможно.

Они помолчали. Глаза Роупера задумчиво смотрели на тлеющие угли в камине.

– А как было в прошлый раз, когда я уходил?

– Трудно сказать, – ответила она. – Мы уже поженились, но я тебя совсем не знала. Если бы ты не вернулся… Думаю, я бы больше пожалела о потере половины призыва. Сколько храбрых воинов ушли тогда – во главе с непонятным лордом – воевать против немыслимого количества врагов. Думаю, в тот день бо́льшая часть крепости попрощалась с твоей армией навсегда. Никто ведь всерьез не верил, что ты вернешься. Но даже если бы вернулся – никто не сомневался, что Уворен не позволит тебе пройти через ворота.

– Но ты верила в своего отца.

– Да, верила. Я считала, что он будет знать, когда давать тебе действовать, а когда нет. Но он сказал, что даже не думал тебя сдерживать и всю кампанию командовал ты.

– Так и есть. О чем народ толкует в этот раз?

– Люди снова ждут победы. Никто не верит, что при полном призыве можно потерпеть поражение. У каждого в этой армии есть свои герои. После того как Леон получил награду за отвагу, его долго обсуждали в крепости – так же, как и Прайса. Народ любит Грея и верит в него… Опять же, Уворен… Люди говорят, что его влияние стоит целого дополнительного легиона. Вигтр куда более неоднозначен, но народ рад, что он на нашей стороне. Говорят и о тебе – как о новом хорошем Черном Лорде. У тебя талант к искусству войны, ты храбр и воодушевляешь легионеров.

Роупер хмыкнул. Сам он усиленно отгонял от себя такие мысли. Глубоко внутри он даже сомневался, что те победы достались ему заслуженно. Два выигранных сражения – это слишком мало для того, чтобы почивать на лаврах. Кроме того, он никогда еще не сталкивался с самим Белламусом, который, кажется, обладал редким военным даром и уже сам диктовал условия начавшейся кампании.

– Гораздо легче смириться с неудачей, если люди от тебя ничего не ждут, – сказал он.

Кетура положила свою такую знакомую ладонь на его руку:

– В этот раз тебе нельзя потерпеть неудачу.

Роупер посмотрел на нее и увидел, что вторую руку она положила на свой живот.

– Ребенок? – спросил он ровным голосом.

Почему-то захотелось рассмеяться, но он постарался удержать себя в руках. Роупер был совершенно уверен, что такой момент обязан быть торжественным.

Кетура осторожно кивнула:

– Да.

И она улыбнулась.

Роупер наконец не выдержал и глупо засмеялся.

– Скоро ты станешь гражданкой!

– Какая волнующая мысль, – ответила она сухо. – Но не настолько волнующая, как встреча с малышом, которого я ношу.

– Я тоже очень хочу его увидеть.

– Тогда возвращайся ко мне. А если тебе удастся оставить на Харстатуре Уворена, то будет совсем чудесно. Иди и убей всех врагов нашей страны, муж!

Армия вышла в поход.

Улицы заполнились людьми, наблюдавшими за тем, как мимо торжественно маршируют легионы. Никто не бросал под ноги травы и не издавал радостных криков – все это было отложено до успешного возвращения. Впереди на Зефире ехал Роупер, на пару шагов позади – Уворен. Следом за ними шагала Гвардия. По пути из крепости располагался дом Грея. Подняв глаза на окно верхнего этажа, Роупер увидел в нем высунувшуюся Зигрид – жену Грея. Даже с такого расстояния она выглядела поразительно красивой. Заметив, что Роупер на нее смотрит, Зигрид одарила его своей характерной улыбкой, как бы дав этим понять, что она думает о нем только хорошее. Затем взгляд Зигрид сместился на мужа, шагавшего в строю позади.

Глаза множества людей провожали Роупера, едущего по мощеной улице. Из толпы тут и там раздавались выкрики – ничего особенного, просто в знак уважения. Наконец, они подъехали к Великим Вратам, где Роупер заметил Хафдис – жену Уворена, – покорно ждущую наверху надвратной башни. Это была демонстрация, призванная завершить образ Уворен как воина. Крепость должна была усвоить, что он и его жена по-прежнему остаются вместе. Но даже отсюда было заметно, насколько Хафдис презирает мужа. Она вяло махала рукой, с трудом удерживаясь от усмешки при виде приближащегося Уворена, затем просто отвернулась от марширующей колонны.

Кетура тоже стояла на башне, собрав короткие волосы в хвост, как положено замужней женщине, не имеющей детей. Она смотрела сверху вниз на Роупера с полуулыбкой, а он не мог оторвать от нее взгляда. Зеленые глаза Кетуры были видны издали. Она была выше всех вокруг – даже выше суровых легионеров, охранявших ворота. И хотя Кетура пока не являлась полноправной гражданкой, выглядела она как королева.

Роупер смотрел на жену до тех пор, пока не въехал в туннель ворот. Как только камень скрыл от него Кетуру, он опустил глаза и глянул вперед. В конце туннеля виднелись широко разверстые ворота, за которыми раскинулись южные равнины Хиндранна. Под тающим снегом уже открылась широкая дорога, змеившаяся по пастбищу, которая ближе к горизонту разделялась на две – уходившие на восток и на запад. Марш будет несложным. Дойдя до развилки, они отправятся на восток, пройдут по руинам Восточной Страны и углубятся в холмы.

А там их будет ожидать Алтарь Альбиона и собравшаяся на нем орда.

* * *

Роупер решил (и Текоа с ним согласился), что Белламус, скорее всего, заманивает их в засаду. Конечно, приглашение на Харстатур могло означать и то, что Белламус настолько уверен в своих силах как главнокомандующий, что готов сразиться с ними где угодно – в том числе и там, где моральный удар от поражения Черной Страны станет максимально возможным. Тем не менее проделанный им трюк с «чесноком», а также умелое отступление из Черной Страны после битвы на Гитру говорили о том, что ухо с ним следует держать востро. Судя по всему, Белламус отличался незаурядной изобретательностью, поэтому следовало ожидать, что битва состоится не на Харстатуре, а где-то по пути. Скиритаям было приказано проявлять максимальную бдительность и разведывать дорогу на несколько миль вперед, прежде чем по ней пройдут основные войска. Скиритаи были опытными разведчиками и не теряли времени зря, однако предпринятые меры все равно значительно тормозили продвижение армии.

В отличие от первого вторжения, в этот раз они не знали ничего ни о численности, ни о составе, ни о расположении противостоящих им войск. Им было известно только кто их вел, а также где, по их же словам, они могут оказаться.

Над дорогой сгущались тучи. Чем ближе они подходили к Харстатуру, тем более гнетущей становилась атмосфера. Влажность возрастала неудержимо, и тучи делались все более непроницаемыми. Казалось, что ненастная зима собралась разродиться еще одной последней бурей. Роупер не мог решить, хорошо для них это или плохо.

За двадцать лиг[46] до Харстатура они воссоединились с последним вспомогательным легионом. Разлившиеся в половодье реки отделили его от основных сил, но нескольким Скиритаям удалось переплыть через полноводные реки и обменяться с отрезанным легионом сообщениями. В конце концов они сошлись на бродах реки Уз. Легион Честных Островитян был одет в рабочую одежду и не имел ни мечей, ни доспехов. Но Роупер предвидел это и потому заранее позаботился о том, чтобы взять с армией дополнительный запас оружия и бронепластин. Честные Островитяне были изрядно потрепаны и измотаны войсками Белламуса – теперь их осталось не более трех с половиной тысяч. Но вместе с ними численность армии Роупера перевалила за семьдесят тысяч солдат.

С каждым днем они приближались к Алтарю все ближе, и каждый день Скиритаи докладывали о том, что сатрианцы не обнаружены. Они прочесали каждый холм и каждую долину вблизи дороги и даже предприняли несколько дальних вылазок, чтобы убедиться в том, что сатрианцы не готовят ночное нападение издали. Роупер никак не мог поверить в то, что приглашение на Харстатур было искренним, но на седьмой день после выхода из Хиндранна передовые отряды Скиритаев достигли Алтаря, после чего вернулись с новостями о том, что сатрианцы в самом деле ждут их на плато.

Вечером последнего дня пути они остановились на расстоянии всего двух лиг от Харстатура – в месте, откуда начинался подъем. Воздух стал тяжелее, чем когда-либо, и был перенасыщен электричеством.

– Скоро ударит гроза, – сказал Грей, покосившись на пепельно-хмурое небо. – Завтра здесь будет твориться кошмар.

– На вершине Харстатура мы окажемся в центре грозы, – согласился Роупер. – Громы и молнии будут бить прямо рядом с нами.

На серой кобыле к ним подъехал Текоа.

– Мне надо кое-что вам показать.

– Далеко отсюда?

– Двести ярдов,[47] – ответил Текоа, указав рукой на север.

– Оставлю Зефира здесь, – сказал Роупер.

Они пошли вместе с Греем за кобылой Текоа, пересекли обочину дороги и углубились в свежепроросшую короткую траву. Нахмурившийся Роупер внимательно изучал почву, пока Грей и Текоа обсуждали перипетии похода. Грей жаловался, что впервые за многие годы натер себе мозоли, на что Текоа отвечал, что надо было ехать на лошади, вместо того чтобы топать пешком.

– Здесь, – объявил наконец Текоа. – Посмотрите сюда.

Он привел их на поле, где трава перемежалась с полосами голой земли. Полосы выглядели как дорожки, протоптанные тысячами прошедших по ним людей. В грязи четко выделялись следы сапог, слегка размытые дождем – по-видимому, оставленные пехотой.

– Разведчики обнаружили такие дорожки повсюду. Это очень странно.

– Действительно, странно, – согласился Роупер.

Он наклонился и внимательно присмотрелся к одной из дорожек и к тому, что ее окружало. Черная полоса футов в шесть[48] шириной четко выделялась среди уцелевшей травы.

– Кавалерия, – сказал он тихо.

– Следы сапог, – напомнил Текоа, даже не удосужившись спешиться. – Не копыт!

– Кавалерия, – повторил Роупер. – Траву вытоптали лошади.

– Где, в таком случае, навоз? – раздраженно спросил Текоа. – И где следы копыт?

– Зачищены, – ответил Роупер. – Белламус хочет скрыть от нас численность своей кавалерии. Лошадей пасли на этих дорожках, чтобы не следить копытами где попало. Затем здесь же прошла пехота, затоптав следы и убрав навоз. Взгляните сюда – обломанные травинки даже не пожелтели. Совсем свежие. На этом поле паслось огромное число лошадей, но они сделали все, чтобы скрыть от нас этот факт. Можно определенно заключить, что кавалерия у них есть, и очень сильная, но они не хотят, чтобы мы об этом знали.

Грей тщательно изучил траву.

– Вы правы. Здесь пасли лошадей.

– Вы быстро соображаете, лорд Роупер, – заметил Текоа с подозрением.

– Нет, – ответил Роупер. – Я просто понимаю своего врага. Помните, как мы забрали с собой наших мертвых после уничтожения их припасов? Белламус об этом догадался и теперь сделал нечто подобное. Я что-то такое ожидал. Но если он располагает кавалерией, которую скрывает, значит, у него имеются на нее определенные планы.

– Какие планы? – задумчиво спросил Грей.

– На Харстатуре? Трудно сказать. В любом случае не для того, чтобы окружить нас – ведь чтобы объехать вокруг плато, нужно проскакать больше двадцати лиг.[49] Тем не менее, Текоа, пусть твои разведчики сегодня вечером как можно тщательнее обследуют всю округу. Я не хочу завтра вступить в бой и вдруг обнаружить орду кавалерии у себя в тылу.

Текоа отъехал отдавать приказы, а Роупер с Греем отправились подыскивать место для ночлега. Как обычно, к ним присоедился Хелмиц, и они втроем присмотрели незанятый пятачок в расположении Собственного Легиона Рамнея. Роупер развел огонь, а Хелмиц принялся загружать ингредиенты в закопченный медный котелок. Грей срубил деревянные колья для треноги, связал их ивовым прутом и приделал крюк. Затем Хелмиц подвесил на него котелок, в котором находился остаток дневной нормы питьевой воды (сбереженный специально для ужина), масло и раскрошившиеся походные галеты. Дождавшись закипания воды, Роупер добавил туда сушеных грибов от Кетуры, а Грей кусок вяленой баранины и горстку ягод брусники. Усевшись на вещевой мешок, Роупер стал вдыхать запахи, доносившиеся из кипящего котелка. Сегодняшний ужин был немного лучше обычного. В преддверии битвы это казалось уместным – нет смысла экономить еду, которую, возможно, ты больше уже никогда не отведаешь.

После ужина, когда темно-янтарный закат на западе потухнет окончательно, они пойдут во тьму, чтобы сделать обход лагерных костров. Как и шесть месяцев назад с Кинортасом, сегодня у них не было никакого плана сражения. Все, что они могли сейчас, – это подбодрить легионеров, призвать их к исполнению своего почетного долга и пожелать не терять мужества.

Особенностью огромного алтаря, на котором встретятся завтра анакимы и сатрианцы, являлось то, что ни одна сторона не будет знать, с чем столкнется. Даже если послать разведчиков на Харстатур, они не разглядят там ничего, кроме переднего края вражеского лагеря. Состав и численность сатрианских войск останется загадкой вплоть до начала битвы. Два непримиримых соперника согласились вступить в бой насмерть, даже не увидев друг друга.

– Что мы скажем солдатам, Грей? – спросил Роупер, держа в руках миску с похлебкой. – Ты уже участвовал в сражениях, где бы армии так мало знали друг о друге?

Грей задумался.

– Полагаю, в создавшейся ситуации мы больше становимся похожи на армию захватчиков, нежели обороняющихся, – ответил он. – Для обороняющейся армии не составляет особого труда собрать информацию о врагах. Эта армия занимает знакомую территорию, местные жители остаются на ее стороне, следовательно, и возможностей узнать неприятеля до того, как сойтись с ним в битве, у нее больше. Безусловно, обороняться гораздо легче, чем наступать, но… я все-таки считаю, Белламус совершил большую ошибку, приведя свое войско сюда. Напомните нашим воинам, что сражаться им предстоит на своей земле. Напомните им, что мы обороняли ее раз за разом на протяжении тысяч лет. Напомните, что на этом самом поле мы когда-то разбили одну из самых могучих сатрианских армий, с которыми нам когда-либо доводилось сталкиваться. Свяжите их с этой землей, внушите уверенность, что за каждый шаг, который сатрианцы сделали по ней, они прольют столько крови, что никогда после этого не оправятся.

Завтра нам предстоит столкнуться с неизвестностью, и мы не можем в достаточной мере обследовать поле будущей битвы. Но если мы станем медлить, позволив сатрианским агрессорам и дальше скрывать свои истинные силы, то рискуем быстро увидеть, что сопротивляться уже слишком поздно.

– Если мы проиграем завтра… – начал Роупер и осекся, покачав головой. – У нас сейчас самый слабый полный призыв, который был на моей памяти.

– Разве что только по численности, – возразил Грей. – Впервые за годы, которые я помню, в распоряжении Черной Страны оказалось меньше восьмидесяти тысяч солдат. Но теперь мы закалены в битвах как никогда. И я говорю не только об отдельных настоящих героях – большинство легионеров нашей армии повидало битв больше, чем можно втиснуть в жалкую сатрианскую жизнь. Да, у нас всего семьдесят тысяч, но эти семьдесят тысяч – сильнейшие и опытнейшие легионеры, которых когда-либо видела наша земля. И все они являются потомками величайших героев нашей страны. Взять хотя бы нашего друга. – Грей указал на Хелмица, осторожно облизывающего костяную ложку. – В скольких битвах ты участвовал, Хелмиц?

– Не помню, – ответил Хелмиц, криво улыбнувшись обезображенным лицом. – Много было.

– Сликом много, чтобы посчитать?

– Да.

– И как часто ты проигрывал?

Хелмиц задумался:

– Только в небольших стычках. А еще в тот раз в паводковых водах. – Он бросил на Роупера виноватый взгляд. – Других случаев не припомню. Хотя были победы, которые выглядели как поражения – из-за массы погибших. Осада Ланденкистера, например.

– Да, ты прав, – ответил Грей. – Сражение за Ланденкистер было в десять раз хуже, чем отступление с поймы.

– Как раз там мне изуродовали лицо, – сказал Хелмиц. – Но так, наверное, даже лучше. Я ведь никогда не отличался красотой, но Галлбра-то этого не знает, поэтому представляет меня совсем другим. – Хелмиц усмехнулся, вспомнив о своей маленькой жене. – Хорошо, что такое случилось со мной, а не с кем-то вроде Прайса. Как он расстроился, потеряв одно только ухо!

– Тебе идет… – согласился Роупер. – А как это произошло?

Он задал вопрос, на который давно хотел услышать ответ.

– Моргенштерн,[50] – ответил Хелмиц. – Прошел через все лицо, вот так. – Он прикоснулся ладонью к правой стороне лица, продемонстрировав, как это было. – Пока я поднимался по штурмовой лестнице. Потом меня чуть не убила инфекция. Видимо, поэтому рана никогда до конца не заживает.

Роупер и Грей одновременно отставили миски.

– Ты удивительно беспощаден к себе, – с восхищением заметил Грей, глядя на него через костер.

Хелмиц зарделся.

– Услышать такое от вас – дорогого стоит, сэр, – ответил он, застенчиво опустив глаза.

В небе над их головами, в низко нависающих тучах появился разрыв, за которым открылось усыпанное яркими звездами небо. Точно так же, как в ту ночь, когда они ночевали на Харстатуре, Роупер увидел Зимнюю Дорогу – полосу из звезд, отмечающую путь, по которому рано или поздно они пойдут в иной мир. Это удивительно холодное место – освещенное одним только лунным светом, окруженное бесконечными лесами из ледяных кристаллов со многими дорожками, залитыми густым морозным туманом. Волки, покрытые ледяными колючками вместо меха, наблюдают там за путниками, показывая дорогу храбрым и хорошо подготовленным. Остальным же их присутствие не предвещает ничего хорошего. Некоторые остаются бродить по Зимней Дороге навсегда, без надежды добраться когда-либо до ее конца. Блуждая там, они не встречают по пути никого, кроме беспощадных хищников, которые водятся в этом царстве. Звери восседают на вершинах ледяных кристаллов, поджидая медленно бредущие мимо души. Пройти Зимней Дорогой – великое испытание. Все деяния, совершаемые в течение жизни – не более чем подготовка к этому долгому путешествию.

Роупер опустил взгляд и заметил, что оба – и Хелмиц и Грей – прекратили есть и так же, как он, подняли глаза на звезды. Они глядели на них не отрываясь – до тех пор, пока облака не сместились и не скрыли звезды темной пеленой.

– Надеюсь, вы уверены в завтрашнем дне, лорд, – сказал Хелмиц, по-прежнему глядя в небо.

– Уверен?

– Внутренне, лорд. В том, что вы зашли так далеко, не может быть случайности. Доверьтесь себе.

– Спасибо, Хелмиц, – тихо поблагодарил Роупер.

Пока они разговаривали, Роупер заметил Уворена, который уже перемещался от костра к костру, хлопая товарищей по плечам и взлохмачивая их волосы. Он издавал презрительное фырканье, упоминая сатрианцев и подкидывал дрова в костры. Излучаемая им энергия немного взбадривала погруженных в глубокие раздумья легионеров. Затем, к немалому удивлению Черного Лорда, Уворен подошел к костру, возле которого сидели они. Капитан встал на границе света и тьмы и несколько мгновений спокойно смотрел на пламя.

– Капитан, – тихо позвал Роупер.

– Милорд… – ответил Уворен.

Снова лорд.

– Вы готовы к завтрашнему дню, сэр? – осведомился Грей. – Нам понадобится вся мощь Костолома.

– За этим дело не станет, лейтенант, – сурово ответил Уворен.

Они с Греем стали чрезвычайно далеки друг от друга с тех пор, как последний заменил собой Асгера – друга детства Уворена – в качестве второго командира Гвардии. Хелмица же Уворен игнорировал вовсе.

– А вы как? Готовы?

– Само собой, сэр.

Уворен осмотрел Грея с головы до ног.

– Я знаю, тебе нравится быть готовым к смерти. Но завтра этого будет недостаточно. Я не разрешаю тебе умирать, пока твой клинок не затупится и не покроется запекшейся кровью. Слышишь меня, лейтенант? Только когда ты полностью выложишься, я дам тебе право на смерть.

При этих словах Грей улыбнулся, глядя на огонь.

– Спасибо, сэр, но моя смерть ждет разрешения моей жены. И пока я ей нужен, я буду делать все возможное, чтобы выжить.

– А как насчет моего разрешения? – возмутился Роупер. – Я его не давал.

Грей склонил голову в сторону Роупера, не сказав больше ни слова.

Последовала долгая пауза, во время которой Уворен разглядывал Черного Лорда, знакомо кривя губы.

– Знаешь, в чем разница между мной и тобой, лорд Роупер? Я никогда не был настолько глуп, чтобы связываться с Вигтром. Что бы ты ни обещал этому человеку, ты никогда не сможешь его удовлетворить. Рано или поздно он тебя уничтожит.

– Между нами гораздо больше различий, капитан, – ответил Роупер. – Уходи. Есть еще много костров, где тебя хотят видеть больше, чем здесь.

Уворен поклонился с ироничным видом и зашагал прочь. Роупер и Хелмиц посмотрели ему вслед. Грей продолжал глядеть на огонь, не обернувшись.

– Когда я был молод, – спустя некоторое время заговорил Грей, – я постоянно думал о смерти.

Он задумался.

– Я был буквально одержим ею. В то время, как мои сверстники упражнялись в боевых искусствах или охотились, я был озабочен мыслями о том, что все это когда-нибудь подойдет к концу. Буду ли я испытывать боль? И что случится потом? Будет ли там лучше, чем при жизни, или хуже? Что я почувствую, когда увижу смерть? – Он заговорил так тихо, что Хелмицу и Роуперу пришлось наклониться, чтобы все расслышать. – Это самая главная тайна. Но на самом деле в смерти меня пугала одна только вещь – как я на нее отреагирую. Представляя момент смерти, в своем воображении я всегда оказывался трусом. То я умолял врага о пощаде, прежде чем получить последний удар. То убегал от него, словно обезумевшее животное.

Я был довольно неплохим мечником, и мне казалось, что я неплохо разбираюсь в тактике, но, когда меня повысили до полноценного легионера, мне подумалось, что это какая-то ошибка. Я был в ужасе от того, что может случиться, когда я пойму, что умираю. Я же обязательно опозорюсь. Мои сверстники выглядели такими спокойными, такими непринужденными, а я знал, что я трус…

Но все изменилось после первой битвы. Мой лучший друг по хасколи – парень одного со мною возрата – был пронзен в грудь копьем и рухнул рядом. Вам знакомо это чувство, милорд. Вы своими глазами видели, как в вашего отца попала стрела, и были вынуждены скакать за ним прямо в толпу врагов. Могу предположить: вы чувствовали то же самое, что почувствовал я в тот момент, когда мой друг Колбейнн упал.

Я помню только ярость… чистую ярость. Я никогда не был настолько ошеломленным. Я был полностью, совершенно одержим. Я отрубил голову сатрианцу, нанесшему удар, и потащил умирающего друга в тыл прямо через боевые порядки…

Грей вдруг умолк. Роупер знал, что его нельзя подгонять, и терпеливо ждал продолжения. Хелмиц закончил есть и отложил миску в сторону, уставившись на огонь.

– Он понимал, что умирает, – продолжил рассказ Грей, – и я ничем не мог его обнадежить. Кровавая пена шла из раны и изо рта. Ничего уже нельзя было сделать. Я просто встал на колени рядом и говорил – что я здесь, что я рядом с ним и что он умирает с честью…

Лицо Грея задрожало.

– А мой друг, Колбейнн… он был таким спокойным… Он понимал, что ему конец, и нисколько не переживал. Просто смотрел на меня и пытался улыбаться. Он сказал, что знает теперь: когда приходит смерть, с ней можно примириться. И что это очень легко…

Грей глубоко вздохнул, не отрывая взгляда от костра, потом сел немного прямее.

– Воспоминание о друге поддерживает меня и придает мне сил уже больше сотни лет. Колбейнн был героем. Кто знает, может, на самом деле он был в ужасе и сказал так, чтобы поддержать меня? В любом случае его пример служит для меня вдохновением. Но мне хочется верить, что он сказал правду. Смерть – это не страшно, потому что, когда она приходит… когда у тебя не остается другого выбора, с ней можно примириться.

Он наконец посмотрел на Роупера и улыбнулся:

– Я верю в это. Помните о моей мечте? О той цели, ради которой я живу? Рейнар Высокий научил меня тому, что самоотречение позволяет встретить смерть с готовностью, а Колбейнн показал, что можно спокойно принять даже самое суровое испытание. В свой последний день я хотел бы проявить готовность Рейнара и стойкость Колбейнна. Если у меня получится, я буду считать, что с честью выполнил самую главную работу своей жизни. Пойдемте, милорд, – сменил он вдруг тему. – Последуем примеру Уворена.

Грей и Роупер встали и разошлись в разные стороны, растаяв во тьме, словно серый дым от костра.

Роупер пошел по ночному лагерю, ободряя и успокаивая легионеров. В этот раз было проще, поскольку солдаты успели узнать его получше. Те, кто участвовал в осеннем военном походе, замолкали при его приближении. Они уже знали, что он обязательно присядет к их костру и скажет несколько слов. Но даже те, кто впервые находился под его командованием, очень хотели его послушать – ведь они были уже достаточно наслышаны об этом Черном Лорде.

Роупер приблизился к одному из костров Чернокаменного Легиона.

– Можно к вам присоединиться?

– Конечно, лорд.

Роупер сбросил заплечный мешок и присел. Легионеры выжидательно молчали.

– Завтрашний бой будет особенным, – заговорил он. – Эта буря… – Роупер обвел рукой тяжелые тучи, почти припавшие к земле, – обрушится прямо во время сражения. На Алтаре одновременно случится и потоп, и жесточайшая битва. Поле боя там узкое, и боевые порядки будут сталкиваться многократно. И каждый раз мы должны бить их как можно сильнее – до тех пор, пока они не поползут прочь, умоляя о пощаде. Мы будем стоять на песке арены с ними лицом к лицу и обмениваться дрожащими ударам, пока не покроемся с ног до головы кровью. Но мы выстоим. А они останутся лежать в пыли. Полагаю, общение с Черными Камнями им вряд ли придется по душе.

Воины, сидящие у костра, мрачно усмехнулись. Роупер улыбнулся вместе с ними.

– Вы все помните тот дождь из стрел в залитой водой пойме. Многие до сих пор хромают из-за «чеснока», коварно подложенного под ваши ступни. Вы видели, как эти подлые ублюдки убивали ваших братьев, даже не дав им возможности сразиться. – Роупер зловеще усмехнулся. – Завтра сатрианцы увидят, на что вы способны. Если они отважатся приблизиться, то сразу ощутят на себе силу ваших мечей!

Последние слова были встречены одобрительным гулом.

– У вас есть план сражения, милорд? – спросил один из легионеров, сидевший по ту сторону от костра.

– Зачем мне план, когда у меня есть вы? Черных Камней теперь не так много, как было раньше, но на завтрашнюю битву хватит.

Роупер не мог задерживаться надолго. Чем больше костров он посетит, тем лучше. Поэтому он кратко рассказал им о битве, которая состоялась осенью, об отваге Леона Калдисона, убившего лорда Нортвикского, и о том, как этому поспособствовал сумасшедший Прайс. Из-за той невероятно безумной выходки его теперь можно называть Прайсом Диким. В довершение Роупер пожелал всем спокойной ночи и собрался было уходить, но в последний момент развернулся, кое-что вспомнив.

– Там есть один сатрианец, о чьей смерти я мечтаю, как ни о чьей другой. Его зовут Гарретт Эотен-Дрейфенд. Гарретт Охотник-на-Великанов. Он очень здоровый, у него густые светлые волосы и отрубленный нос. Тот, кто сможет убить его и принести мне его копье, заслужит от меня самую большую благодарность.

– Если он окажется у меня на пути, вы получите копье, лорд, – пообещал один из Черных Камней.

– Даже не сомневаюсь, – ответил Роупер и ушел во тьму.

Некоторые из ветеранов Чернокаменного, сидящие у других костров, провожали его недоверчивыми взглядами. Для них он все еще оставался неоперившимся юнцом – зеленым и мало что соображающим в битвах. Роупер не обращал на это внимания. Главное – чтобы легионеры были отважны. А его задача (наряду с прочими) заключалась в том, чтобы убедить их в том, что их ведет хороший командир.

– Вам страшно, милорд? – спросил его один из Грейхазлов со шрамом на лице.

– Конечно, страшно. Завтра я могу умереть. – Роупер пожал плечами. – Мысли о смерти всегда пугают. Но в любом случае это когда-нибудь случится. А умирать за тех, кого любишь, и за своих товарищей, стоящих рядом с тобой на поле боя, – это лучшее, что можно пожелать. Но мысль о смерти пугает не так сильно, как опасения в том, что я могу не выдержать. Или о поражении, которое нам могут нанести сатрианцы. Так что да, мне страшно. Я боюсь не исполнить свой долг. Но, с другой стороны, думаю, особых проблем не будет. Мы не знаем, с чем столкнемся, но нам известно, что там будет личный отряд Белламуса. Знаете, что они сделали? Они вырезали костные пластины из мертвых тел наших товарищей и нацепили на себя в качестве доспехов.

Возмущенный шум, с которым солдаты восприняли эту новость, удовлетворил Роупера.

– Я боюсь. Но я больше чем уверен, что, когда столкнусь лицом к лицу с этими панцирными раками, мой долг совпадет с величайшей радостью. – Роупер поднялся и с удивлением заметил, что следом за ним встают и легионеры. – Выходим завтра на рассвете, парни. Увидимся на Алтаре.

Глава 22

Удар молнии

С рассветом на Харстатуре не сильно прояснилось. Роупер не мог даже определить, в какой стороне находится восток, – до того плотно облака обложили небо. Казалось, тучи еще больше усиливали гнетущий бой барабанов, под который легионы выстраивались на плато. Резкий звук труб промчался над шеренгами, выравнивая их в узком пространстве будущего поля боя. На противоположной стороне – на расстоянии мили в полторы[51] от них – собралась сатрианская армия. Роупер не мог оценить их численность, но видел стоящих впереди пикинеров. Их было несколько тысяч.

Черный Лорд восседал на Зефире. Ходить пешком – означало подавать хороший пример своим людям. С другой стороны, ездить на рысаке во время сражения – было бы практичней. Но только огромный Зефир мог производить на поле боя нужный устрашающий эффект. Перед тем как оседлать боевого коня, Роупер облачил его в бардинг – толстую «одежду» из броневых плит и кольчуги, покрывшую необъятное животное от ушей до колен. Шанфрон – толстый стальной намордник, защищавший голову коню, придавал ему призрачный вид. Живая плоть Зефира была практически полностью закрыта стальной «кожей». Будь это другой конь, бардинг существенно ограничивал бы его в движениях. Но Зефир лишний вес почти не заметил.

Другой полководец не стал бы так тщательно готовить боевого коня к ближнему бою, но, поскольку легионы возглавлял Роупер, для его солдат это не стало сюрпризом. Это же был их Черный Лорд – удивительно мудрый для своих лет и с неожиданно проявившимся полководческим даром. Ведь это он зарубил опытного легионера в честном бою, когда тот пытался тайно убить его. Ведь это он в одиночку промчался через окутанный туманом вражеский лагерь, сея смерть лишь с помощью коня и собственных железных нервов. Ведь это он разгромил сатрианское войско у берега моря. Это был их вождь – Роупер Кинортассон.

За его спиной стоял целый легион героев: Прайс Дикий, Хартвиг Угзисон, Грей Конратсон, Уворен Могучий, Леон Калдисон, Вигтр Быстрый. В любую эпоху этих легионеров признали бы непревзойденными за их мастерство и незаурядную отвагу. Но кроме них, как верно заметил Грей, в распоряжении Черного Лорда оказалась еще и самая грозная и опытнейшая армия из тех, что когда-либо собирала Черная Страна. Большинство легионеров были ветеранами, участвовавшими в десятках сражений, – теми самыми отборными воинами, которые пережили многих своих братьев только благодаря боевым способностям и интуиции. И даже те, кто впервые занял свое место в строю, являлись совершенными плодами системы боевой подготовки и долга, которая довлела над их жизнью с самого рождения.

Барабанщики неутомимо били в барабаны, легионы выстраивались на Алтаре. Казалось, низкие небеса услышали их бой и дали свой отклик, когда первый гром прокатился по полю. Роупер находился в центре под трепещущим флагом с изображенным на нем волком. Вокруг него собрались нахмуренные легаты – сидящие верхом и уже облаченные в свои крылья из перьев, а также Уворен, Грей и несколько посыльных. Хелмиц, изгнанный из Гвардии и не присоединившийся ни к одному из других подразделений, находился тем не менее при Роупере. Черный Лорд изучал, прищурившись, сатрианский строй, досадуя на то, что его глаза не так остры, как у других.

– Выглядит так, будто там одни пикинеры, – заметил он, – с ядром из спешившихся рыцарей посредине.

– Впереди застрельщики. Позади лучники с длинными луками, – ответил Текоа.

– Вот почему Белламус позвал нас сюда, – сказал Грей. – Мы будем вынуждены атаковать строй пикинеров в лоб – без возможности обойти с флангов. – Грей помедлил и пробормотал будто сам себе: – Куда он все-таки дел кавалерию?

Роупер покачал головой и подозвал к себе посыльного.

– Организуй выгрузку всех стрел из обоза – как можно скорее. И распредели их между легионами поровну.

Посыльный рванул с места.

– Стоим на месте как можно дольше, – объявил Роупер собравшимся легатам. – Будем обстреливать пикинеров, пока их строй не поредеет. Прежде чем лезть на пикинеров в лобовую атаку, мы должны их как следует размягчить.

Что-то чиркнуло по доспехам Роупера. Опустив взгляд вниз, он увидел градину размером с горошину, застрявшую в раструбе перчатки.

– Видимость вот-вот упадет, лорд, – предупредил Текоа.

Роупер кивнул.

– Пэры, если перестанете слышать трубачей, то до тех пор, пока не поступят новые приказы, берите командование легионами в свои руки. Держите строй. На этом поле боя многое зависит от поддержания порядка и дисциплины. Скаллагрим, твои парни пока остаются в резерве.

– Хорошо, лорд, – ответил Скаллагрим с легким разочарованием, которое он попытался скрыть.

– Текоа, организуй беспокоящие вылазки так, как считаешь нужным. До того, как армии сойдутся, Скиритаи должны нейтрализовать их застрельщиков и расстроить линию пикинеров, затем пусть отступают через центр между Легионом Рамнея и Солеными Плащами.

– Будет сделано, милорд, – пообещал Текоа.

– Я остаюсь в центре – с Гвардией и Легионом Рамнея. После обстрела попытаемся добраться до рыцарей – тогда нам понадобится твоя поддержка с флангов.

Тук. Тук. Тук-тук. Градины начали отскакивать от шлема Роупера.

– Пэры, к легионам. Удачи всем нам!

– Удачи, милорд Роупер! – пророкотал Текоа.

Он развернул на месте лошадь и отсалютовал остальным легатам сжатым кулаком. Раздались ответные возгласы, и командиры разъехались по своим легионам. Трубы оглушительно взвыли. Они были вырезаны из человеческих бедренных костей – специально для устрашения сатрианских противников. Пугающий эффект от воя труб усугублял гул барабанов. Вдруг яркая вспышка осветила поле боя. Секунду спустя раздался такой мощный грохот, что Роупер физически почувствовал звуковую волну. Град усилился, серая пелена стала застилать сатрианские войска.

– Словно битва в небесах, – пробормотал Роупер.

В этот момент в землю между двумя армиями ударила раздвоенная молния.

– Уворен! – позвал он, сурово посмотрев на капитана. Во время боя Роупер останется в центре вместе с Гвардией, значит, и Уворен будет находиться рядом. – Я с нетерпением жду момента, когда увижу Костолом в деле.

Уворен подъехал поближе и протянул руку. Роупер пожал ее с легким удивлением.

– Сегодня, лорд Роупер, вы увидите, как тяжело было сидеть в Хиндранне без дела. Рыцарей оставьте мне.

– Давайте начинать, – предложил Грей.

Роупер махнул рукой, и трубач выдул три долгих ноты: Вперед!

Бой барабанов изменился, превратившись в единый ритм, запульсировавший вдоль строя. Легионеры, обычно молчаливые и сосредоточенные, издали одобрительные возгласы, как только услышали сигнал к наступлению. Град усилился, и видимость резко упала, так что поле теперь просматривалось не больше, чем на двадцать ярдов[52] вперед.

Роупер был благодарен своим доспехам: падающий с неба ледяной ливень ощутимо давил на голову и плечи и тревожил раздраженно фыркающего Зефира. Боевой конь стал взбрыкивать, и пришлось приложить немалые усилия, чтобы его успокоить. Роупер обернулся к одному из посыльных, стоявших за спиной.

– Найди Текоа! – прокричал он через шум града и грохот молний. – Передай: пусть Скиритаи разведают, как далеко от нас враг!

Посыльный кивнул и ускакал в ливень, ориентируясь в пространстве исключительно по расположению строя.

– Вы сами придумали про небеса, лорд? – спросил Грей после очередного грохота.

Роупер рассмеялся.

– Как ни странно… – ответил он.

Для Роупера небеса были живыми и внушающими благоговейный трепет. Близость к Богу не успокаивала, а, наоборот, пугала. Яркая изломанная линия прошила облака совсем рядом, и сразу же страшно грохнуло. Молнии замелькали так часто, что стали похожи на световые колонны, поддерживающие небо. При каждой вспышке белого света легионы словно замирали, отчего казалось, будто они движутся вперед рывками.

Легионы продолжали идти, когда к Роуперу вернулся посыльный, хотя и не тот, которому он отдавал приказ.

– Лорд! Легат Текоа доложил, что ваш участок находится в пятистах ярдах[53] от центра сатрианского строя – как раз напротив рыцарей. Они тоже идут вперед.

– Как давно ты разговаривал с легатом?

– Минуты три назад, лорд, – ответил легионер неуверенно. – Скиритаи вычистили сатрианских застрельщиков и теперь отходят в тыл.

– Труби «стоп»! – рявкнул Роупер трубачу, который немедленно выдул три высокие ноты.

Как далеко они успели продвинуться под градом, Роупер не знал, но барабаны били теперь так, словно линия топталась на месте. Сначала справа, затем слева раздались мрачные приглушенные звуки труб, разносящие его приказ вдоль строя.

– Луки!

Труба издала дробное стаккато, и легионеры Рамнея, находившиеся рядом с Роупером, скинули со спин огромные тисовые луки. Барабаны не предназначались для передачи таких приказов, и Роупер не слышал звука других горнов, но он доверял легатам: они знали, в чем заключается план, и выполнят задачу, даже если не расслышат сигнала.

Не проронив ни слова, Уворен пришпорил коня и исчез за пеленой града в той стороне, где находилась Священная Гвардия. Грей взглянул на Роупера.

– Я должен быть с ним, лорд.

Роупер кивнул.

– Выполняй, лейтенант.

Грей уехал, оставив Роупера вместе с Хелмицем, Стурлой – легатом Собственного Легиона Рамнея – и стайкой посыльных. Роупер уже готов был отдать приказ о залпе вслепую, но потом решил, что при таком ливне стрелы быстро потеряют убойную мощь.

– Ждем, пока они не покажутся, – сказал он Стурле.

Легат, державшийся с исключительным спокойствием, ничего не ответил. Стурла не стал надевать шлем, позволив граду свободно падать на голову и застревать в волосах. Должно быть, это было больно, но лицо его оставалось непроницаемым.

– Вы! – Роупер подозвал к себе шесть посыльных. – Трое налево, трое направо. Я хочу знать, что происходит по краям. Стреляет кто-нибудь по пикинерам? Показался ли враг? Вступили ли какие-нибудь легионы в бой? Жду доклад как можно скорее.

Посыльные бросились выполнять распоряжение. Еще двоих Роупер послал во фронт Легиона Рамнея с приказом быть там и вернуться сразу, как только они заметят врага. Долго ждать не пришлось – уже через минуту один из них прискакал обратно.

– Тяжелая пехота, милорд! Они быстро приближаются!

– Залп! – прорычал Роупер.

Теперь он и сам видел смутные контуры, постепенно сгущающиеся за пеленой града. Труба взорвалась еще одним стаккато, и легионеры вложили стрелы в луки. Одним синхронным движением весь строй Легиона Рамнея натянул тетивы и сразу же спустил. Стрелы с воем полетели в спешащих под градом рыцарей, ставших уже хорошо различимыми. Но залп не произвел сколько-нибудь заметного эффекта. Рыцари продолжали приближаться.

– Луки долой! Мечи к бою!

Горн выдул три ноты. Легионеры бросили луки на землю и вытянули мечи из ножен. Горн сыграл атаку, и Собственный Легион Рамнея хлынул вперед.

Тяжелая пехота: только эти сатрианские солдаты могли на равных противостоять легионерам. Закованные с головы до ног в броню из стальных пластин – все они были выходцами из самых богатых сатрианских семей. Тяжелые пехотинцы хоть и не вели такую же суровую и дисциплинированную жизнь, как анакимы, тем не менее постоянно готовились к войне и были по-настоящему умелыми воинами. Оружие они выбирали себе сами: булавы, боевые молоты, алебарды или огромные двуручные мечи. Анакимы в своих легких доспехах обладали большей подвижностью, но благодаря кость-панцирям имели почти такую же хорошую защиту, как тяжелые пехотинцы. Твердости клинков из Злого Серебра хватало, чтобы пробить стальные пластины рыцарей, но только при условии достаточно точного нанесения сильных ударов.

Они хорошо подходили друг другу – сатрианская военная элита и легионеры Черной Страны – сошедшиеся на Харстатуре во вспышках молний под стучащим градом. Две противоборствующие стороны столкнулись с могучим звоном стали, и превосходящие силы анакимов ударили по рыцарям, словно молот по наковальне.

Роупер услышал вторую волну стального грохота и понял, что Священная Гвардия, которая была справа, также вступила в бой.

– Отбросьте их назад, легат! – приказал он Стурле, развернул Зефира и поскакал к Гвардии.

По пути его нагнал посыльный.

– Я доехал до Грейхазлов, милорд, – доложил он. – Они накрыли пикинеров несколькими залпами, но вскоре были вынуждены вступить в рукопашную.

– Спасибо, Райфнир.

Священная Гвардия находилась по фронту неподалеку. Достигнув ее, Роупер обнаружил, что гвардейцы сумели пробить брешь в плотном строю рыцарей. Теперь те отчаянно пытались закрыть ее и ослабить давящую на них Гвардию. Роупер заметил Уворена, уже спе́шившегося и присоединившегося к передней шеренге. Капитан вступил в схватку с рыцарем, орудовавшим огромным окровавленным мечом. Какое-то время они безуспешно пытались достать друг друга, затем Уворен отбил зажатым в правой руке Костоломом удар, направленный в горло, перехватил другой рукой меч противника и обрушил ему на голову свой боевой молот. Шлем рыцаря, смявшись, разошелся по швам, и воин рухнул на землю как подкошенный.

Рядом с Увореном сражался Грей. В настоящий момент он был занят тем, что парировал удары алебардщика, пытавшегося пробить ему грудь. Один из выпадов почти достиг цели, но Грей вовремя ушел в сторону. Тем не менее наконечник алебарды зацепил плечевую пластину доспеха Грея и застрял в ней, заставив его поскользнуться. Грей развернулся на месте, высвободив застрявшую алебарду, и рубанул Рамнеем по локтевому суставу рыцаря, не успевшего убрать руку. Внутренняя сторона локтя не была защищена сталью, поэтому могучий удар, нанесенный двумя руками, отсек предплечье начисто. Алебарда свалилась на землю. Воин отшатнулся назад, упал на колени и вытянул перед Греем сохранившуюся левую руку, умоляя о пощаде. Грей жестко толкнул рыцаря в нагрудник и занялся следующим противником.

Роупер хотел посмотреть на то, как дерется Прайс, но его нигде не было видно. Краем глаза он заметил Леона, пытавшегося вытащить меч из шлема убитого им рыцаря. Вдруг Леон присел, уходя от удара боевого молота, направленного ему в голову. Потом Роупер потерял его из виду за массой сражающихся воинов. На линии столкновения царила необузданная жестокость. Сильный град, казалось, придавал воинам агрессии. От бьющегося друг о друга оружия отлетали снопы искр, а иногда – стальные осколки. Все на Алтаре сделалось серым, шум битвы бил по ушам. Роупер увидел, как один из гвардейцев сумел пробить блестящую нагрудную пластину рыцаря и попасть в живую плоть, скрывавшуюся под ним. Меч застрял в теле, но пронзенный насквозь рыцарь успел поднять свой собственный меч и сильно ударить им гвардейца по голове. Шлем гвардейца раскололся, как яичная скорлупа, и из трещины хлынула кровь. Рыцарь рухнул на колени, голова его склонилась к мечу, торчавшему из живота. Гвардеец выдернул оружие, пнув ногой коленопреклоненный труп, и шагнул вперед.

Бой шел такой свирепый, что Роуперу захотелось закрыть глаза. Страшный шум словно толкал назад. На оружие, ломающееся от жутких ударов, было невозможно смотреть. Земля размякла в грязную кашу, и многие воины почти падали от усталости. Они уже не махали мечами: просто толкали врагов, пытаясь повалить их в грязь. Роупер увидел, как один из гвардейцев набросился с голыми руками на не менее изнуренного сатрианца, после чего оба упали. Гвардеец поднял одну руку, чтобы не дать сатрианскому рыцарю замахнуться на него булавой, а другой стал срывать с него шлем. Затем наклонился вперед, и Роупер понял, что гвардеец вонзил в обнажившуюся шею рыцаря свои зубы. Сатрианец слабо забился, но гвардеец прижал его к земле, и очень скоро тот затих.

Сквозь пелену града Роупер заметил, что в толпе рыцарей началось какое-то движение. Некоторые подались назад: прямо через их строй, кажется, пробивалось подкрепление. Когда свежие силы приблизились, Роупер разглядел одинокую фигуру, возвышавшуюся словно башня: Гарретт. В руках у него был Геофонфир – его ублюдочное копье, и он вел личный отряд Белламуса в лобовую атаку на Священную Гвардию.

Роупер расстегнул плащ, спрыгнул с Зефира и бросился без оглядки вперед. Он пробивался сквозь толпу изнуренных окровавленных гвардейцев, уже сразившихся в передних рядах и теперь отдыхавших, отойдя назад. Они смотрели на его огромный рост, сжатые челюсти и Холодное Лезвие на боку и молча уступали дорогу. По дороге попадались мертвые тела. Он перешагнул через одиннадцать рыцарей, чьи некогда сиявшие доспехи теперь были разбиты и измазаны кровью и грязью, а также – через двух гвардейцев. Он не смотрел на них. Он не слышал, как гвардейцы, оставшиеся за спиной, начали ритмично скандировать его имя. Монотонный напев расходился по Гвардии, пока наконец не взревели хором все сразу: «Роу-пер! Роу-пер!» Он не замечал даже Хелмица, пробивавшегося через толпу параллельно с ним, не желая отставать от своего лорда.

Роупер достиг линии соприкосновения одновременно с первым воином из отряда Белламуса, покрытым броней из украденных костных пластин и державшим в руках двуручное копье.

Чтобы хорошо драться, следует обо всем забыть.

Одна-единственная ошибка, один сбой в концентрации, и вы закончите день остывшим трупом. Вы истечете кровью, валяясь в грязи. Трахея будет разорвана, вы станете шипеть и дышать с присвистом до тех пор, пока жизнь не покинет вас. Ваши спутанные кишки вывалятся наружу. Вы можете потерять ногу, руку или глаз. Любая часть вашей плоти может быть отрублена беспощадной сталью. Страшные, смертельные ранения. Но что случится потом? Боль затопит все ваше тело, и вы скончаетесь. Вы будете знать, что должны держать себя в руках и встретить смерть с честью и мужеством. Но, несмотря на все усилия, вы убедитесь в том, что последнее ужасное испытание чрезвычайно трудно выдержать. Возможно, что, как многие ваши товарищи, вы станете плакать навзрыд и звать маму; или жаловаться на то, что в глазах быстро темнеет. В тот момент все внешнее разрушится, и окружающие увидят то, что вы хранили в самой глубине сердца – вашу истинную суть. Они узнают вашу главную тайну – например, о том, что вам было страшно все это время и что вы никогда не являлись тем человеком, которым пытались казаться…

Обо всем этом следует забыть.

Вы никого не победите, если позволите ужасу захватить вас и сделать конечности слабыми и неповоротливыми. Вы должны забыть обо всем, что вам дорого: о жене, о детях, о матери, об отце, о ваших товарищах… Вы должны забыть о том удовольствии, которое испытывали, когда лучи солнца пронзали листву в лесу и омывали ваше лицо; о вечерах у костра, проведенных за горячей едой в конце тяжелого дня; о темных горячих объятиях любимой женщины… Вы должны перестать обращать внимание на звуки, окружающие вас: крики боли, звон стали, рвоту и кашель… Забудьте о запахах, шибающих вам в нос – все как один с металлическим оттенком. Забудьте о бешеной суете, кипящей вокруг вас; о холодно-серых вспышках; о ненависти, исказившей лицо противостоящего вам воина; о тяжелом железе, замедляющем движения; о боли в онемевших, покрытых волдырями руках.

Вы должны сделать разум непроницаемым для любых мыслей и эмоций и открыть ту дверцу, которую отпирать можно только во время битв. Вы должны ощутить в себе огромную тягу к насилию в тот момет, когда достанете меч. В священном противостоянии на поле боя ваша агрессия не должна уступать ничьей – с кем бы вы ни встретились лицом к лицу. И даже превзойти. Ваш меч должен двигаться быстрее и бить сильнее. Вы должны быть гораздо уверенней в себе, чем любой из героев, вставших на вашем пути. У вас не будет времени на то, чтобы продумывать атаку или защиту. Каждое действие должно выполняться на одних рефлексах, нервах и синапсах. Сражаться следует инстинктивно. Необходимо открыть в себе то, что заглушит громкий шум мыслей, и начать жить единым мгновением – без малейшей задержки между импульсом и реакцией.

Первое и самое главное: вы должны забыть о себе самом.

Роупер с ходу воткнул меч в рот солдату, попытавшемуся его ударить. Умерший мгновенно воин упал на землю. Роупер выдернул Холодное Лезвие из пробитой насквозь головы и развернулся к следующему противнику. Пикинер шагнул вправо, чтобы его запутать, и нанес удар в живот. Роупер крутанулся на месте, уходя с линии удара, и провел лезвием по талии противника. Меч бессильно скользнул по защищенному костными пластинами корпусу. Роупер пригнулся, пропустив удар копья над головой, и сделал еще один выпад. Холодное Лезвие вновь наткнулось на костную пластину. Впрочем, силы удара хватило на то, чтобы пошатнуть противника и заставить его сделать шаг назад. Пикинер поскользнулся в грязи и упал на одно колено, но быстро среагировал и сумел ударить Роупера в шлем. Роупер на мгновение потерялся, пикинер резко вскочил и нанес таранный удар в грудь, уклонившись от запоздалого яростного выпада Роупера. Копье сильно ткнуло в нагрудник, не сумев пробить сталь. Еще один выпад. Роупер вновь попытался уклониться, но копье ударило ниже – в кольчугу, защищавшую ноги, и пробило бедро примерно на дюйм. Роупер успел схватить пикинера за запястье и стал тянуть на себя, поднимая Холодное Лезвие к горлу. Пикинер отчаянно сопротивлялся, но он был значительно слабее Роупера, а копье его слишком длинным, чтобы суметь им воспользоваться. Противники сблизились вплотную, и Холодное Лезвие вошло в горло сатрианца. Рот и шею Роупера мгновенно обдало фонтаном горячей крови, и пикинер рухнул на землю.

Всего двое убитых врагов, а Роупер уже едва дышал. Легкие с трудом всасывали загустевший от града воздух. Следующий пикинер пытался достать его, встав прямо на тела двоих погибших товарищей, но Роупер парировал удар. Он тут же ударил сам, но и его удар был отбит. Их оружие столкнулось еще три раза, предотвратив смертоносные выпады, которыми они пытались поразить друг друга, и вдруг Роупер сильно поскользнулся в грязи и упал на колени. Он со свистом втянул в себя воздух, но этого оказалось недостаточно – конечности наливались свинцом от усталости. Снова ударило копье, но он отбил его в сторону. Он попытался поймать древко рукой, но сатрианец быстро отдернул копье и повторил удар. В этот раз оружие попало Роуперу в плечо, и он повалился спиной в грязь. Лицо, обращенное к серому небу, тут же засыпало градом. Роупер не почувствовал боли, только удар, опрокинувший его на спину. Он инстинктивно взметнул руку к копью, воткнувшемуся в плечо, и ухватился за древко. Сатрианец попытался высвободить оружие, но Роупер крепко сжал древко рукой, не позволяя выдернуть из раны, и поднялся на ноги, воспользовавшись тем, что пикинер сильно тянул его на себя. Затем он сделал шаг вперед. Пикинер попытался отодвинуться от Роупера, но тот не позволил ему это сделать. Он рубанул по древку Холодным Лезвием, и сатрианцу пришлось отдернуть руки, чтобы не остаться без пальцев. Роупер вытянул наконечник копья из плеча и только в этот момент почувствовал боль. Он отбросил остатки копья в сторону, как вдруг пикинер бросился на него с длинным кинжалом в руке. Роупер перерезал ему горло одним сильным ударом слева.

Вокруг поднялся шум, и Роупер почувствовал натиск воинов, препятствующих его продвижению вперед. Сатрианцы отступали, и гвардейцы не препятствовали их отходу. Это был один из тех странных, взаимно согласованных перерывов, которые рано или поздно наступают в любой битве.

– Гарретт! – прорычал Роупер, ища глазами огромного сатрианца, но того нигде не было видно.

Чьи-то руки толкали и толкали его подальше от битвы. Кипя от ярости, он оглянулся и увидел суровое лицо Прайса у себя за спиной. Игнорируя все протесты Роупера, гвардеец продолжал выталкивать его назад. Роупер попытался разжать руки Прайса, чтобы выбежать на нейтральную полосу между двумя армиями и вызвать Гарретта на бой. Но руки и ноги его стали тяжелыми, а легкие разрывались от напряжения. Вырваться из железных объятий Прайса ему не удалось.

– Пусть идет! – прогремел чей-то голос неподалеку.

Роупер оглянулся и увидел Уворена. Отдав приказ, капитан смотрел на него с жадным нетерпением. Роупер мгновенно пришел в себя. Он перестал сопротивляться Прайсу, развернулся спиной к сатрианцам и стал пробираться через строй Священной Гвардии. Их догнал Грей.

– Черт возьми, что вы творите? – спросил он Роупера, забрызгав ему ухо кровью из рассеченной губы. – Сражайтесь, если необходимо, но ради Всемогущего – отходите, когда отходим мы! Уворен мечтает о том, чтобы Гарретт зарезал вас на глазах у легионов.

Роупер огрызнулся и пошел назад к Зефиру, за которым присматривал один из посыльных. Взобравшись в седло, он развернулся и увидел, как противоборствующие стороны отлепляются друг от друга. С этого края Гвардии было хорошо видно, что воины выбираются из схватки после проведенной бешеной атаки и отходят назад поредевшими разорванными рядами.

– Что нового? – требовательно спросил Роупер.

Голова все еще гудела после удара копья в шлем, раненые плечо и бедро пульсировали болью, но, кажется, ничего серьезного.

– Линии расходятся, – доложил посыльный. – Мы понесли тяжелые потери от пикинеров, но и они откатываются назад.

По мере того как легионы и сатрианцы отдалялись друг от друга, обнажалась граница «прилива», заваленная мертвыми телами. Солдаты с обеих сторон шатались от усталости и пытались перевести дыхание.

– Текоа! – позвал Роупер. – Найдите мне Текоа!

Но легат был уже здесь, рядом.

– Скиритаев вперед, Текоа! Не давай сатрианцам ни минуты передышки.

– Будет сделано, милорд, – с готовностью ответил Текоа, который, казалось, ждал именно этого приказа.

Легат ускакал, и Роупер услышал пронзительный звук горна, подающего сигналы застрельщикам. Рой Скиритаев просочился между шеренгами и забросал сатрианцев стрелами. Скиритаи всеми силами старались спровоцировать их на выход из строя, чтобы превратить в легкую добычу.

Тем временем Роупер пришпорил Зефира и выскочил перед строем легионеров. Он поднял окровавленный меч и промчался галопом вдоль шеренг.

– Еще атака! – прогремел он так, чтобы услышал каждый. – Еще! Еще! Еще! Рубите их! Рубите, рубите, рубите!

Легионеры издали боевой клич, понесшийся вдоль строя вслед за скачущим Роупером. Изнуренные солдаты приосанились. Легионы взорвались еще одним громким ликующим возгласом, когда Скиритаи хлынули мимо них вперед. Град немного ослабел, и видимость улучшилась до сотни ярдов.

Роупер повернул Зефира, пересек шеренги и проехал по тылам легионов обратно к центру. Легионеры глотали воду, перевязывали раны, отмывали и сразу же сушили руки, чтобы оружие не выскользнуло в бою, который мог начаться в любой момент. Никто не мог есть, и даже пить было трудно. Перерыв не продлится дольше нескольких минут. Уже скоро противоборствующие линии столкнутся снова.

Роупер разослал посыльных по легионам, приказав спросить легатов о том, как прошла первая схватка, и лишний раз напомнить им, что важнее всего сейчас держать строй. Посыльные, вернувшиеся с флангов, доложили, что под сильным градом удалось сделать всего несколько залпов, после чего их атаковали пикинеры. Легионерам пришлось прорубаться через сплошной лес из пик, прежде чем нанести первые удары по врагу. Потери и в самом деле оказались тяжелыми. Выяснилось, что Роупер сражался всего в нескольких ярдах от Гарретта, орудовавшего копьем с насаженным на него Сверкающим Ударом. Сатрианский гигант убил двоих гвардейцев.

Еще один всадник прибыл от Текоа и доложил, что сатрианцы возобновили наступление, поэтому Скиритаев пришлось отозвать назад.

– Легат Текоа велел передать, что урожай собран хороший, – добавил посыльный.

Легионеры изготовились к бою, постаравшись подобрать луки там, где побросали их перед предыдущим столкновением – для того, чтобы сделать несколько залпов по сатрианцам, прежде чем сойтись с ними еще раз. Роупер услышал звуки горнов, заметавшиеся туда-сюда вдоль линии фронта, и легионы вновь обнажили мечи. Он достиг Собственного Легиона Рамнея, стоявшего в центре, как раз к тому моменту, когда тот вступил в бой с рыцарями. В этот раз личный отряд Белламуса, или «Панцирные Раки», как они успели их прозвать, атаковал Священную Гвардию. Белламус, судя по всему, пытался нейтрализовать и расколоть Гвардию, бросив на нее своих лучших пехотинцев.

Текоа уже находился рядом с Роупером, и они вдвоем наблюдали, как под непрекращающийся звон града, отскакивающего от доспехов, атакуют друг друга боевые линии. Удар молнии взорвал землю в опасной близости от места схватки. Возвышаясь над жутким месивом из бронированной плоти, в передней шеренге Легиона Рамнея сражалась одинокая фигура.

Это был Вигтр Быстрый.

Роупер проехал вперед, желая взглянуть на самого опасного, по мнению многих, воина. На Вигтра нападал рыцарь. Благородного паладина, носившего на шлеме плюмаж, привлек огромный рост ликтора и та слава, которую он сможет приобрести, его убив. Сжав зубы, рыцарь ткнул Вигтра в грудь алебардой, крепко удерживая древко побелевшими от напряжения пальцами. Вигтр сделал едва заметный шаг в сторону и поднял меч, позволив его острию глубоко прорезать запястье рыцаря. Паладин немедленно отпрыгнул назад. Из руки брызнули алые капли, упавшие на землю вместе с градом. Порез был глубок, быстро увлажнившиеся кровью пальцы, по-видимому, ослабли, и следующий выпад оказался совершенно бессилен по сравнению с предыдущим. Но, к удивлению самого рыцаря, удар чуть не достиг цели, поскольку Вигтр отразил его слишком поздно. Последовали новые атаки, в ходе которых Вигтр довольствовался только тем, что отбивал удары, в то время как кровь рыцаря медленно, но верно вытекала на землю Харстатура, постепенно отнимая у него силы. Рыцарь двигался все медленнее и более неуклюже. Наконец, отразив очередной удар алебарды, Вигтр быстро поднял меч и воткнул его в горло рыцарю чуть повыше нагрудника. Убитый паладин завалился набок, освободив место. Вигтр не стал проходить вперед. Он просто опустил меч и поманил к себе следующего, приглашая попытать удачу.

Роупер с трудом оторвал взгляд от Вигтра и посмотрел в сторону Священной Гвардии. В самой гуще сражения он заметил еще одного возвышавшегося над другими воина – с прилипшими к голове тошнотворно-светлыми волосами. Гарретт добивал в этот момент гвардейца. Он подрезал под его коленями сухожилия, свалил на землю и убил одним точным ударом по шее, выплеснув целый фонтан крови.

– Я должен туда вернуться, – объявил Роупер и бросил Зефира вперед. Конь фыркнул и дернулся, но не сдвинулся с места.

Роупер понял, что Текоа держит его коня за уздечку.

– Слезь, – посоветовал Текоа. – Пикинеры повалят Зефира мгновенно, даже бардинг не поможет. И конец тебе. Сражайся пешим.

Роупер кивнул:

– Командуй пока.

Он спешился и устремился к Гвардии. Преданный Хелмиц не отставал. Гарретт сражался на переднем крае с непокрытой головой. Роупер проталкивался прямо к огромному сатрианцу, не спуская с длинного Геофонфира жадных глаз. Многие гвардейцы пытались остановить его, но Роупер зло огрызался, и его пропускали вперед. Наконец на одной силе воли он достиг второй шеренги. Продвигаться дальше не имело смысла – это означало отвлечь гвардейцев первой шеренги, что могло стоить им жизни. Поэтому Роупер остановился и стал ждать, пока не откроется проход. Стоящий впереди гвардеец оказывал героическое сопротивление наседающему на него Гарретту. Гигант рычал и переступал из стороны в сторону. Он делал выпад за выпадом, стараясь сразить незнакомого Роуперу гвардейца, но тот успешно отражал все атаки и проводил молниеносные встречные удары. Клинки из Злого Серебра соприкасались, вызывая могучие снопы искр. Гвардеец дважды сумел пробиться через защиту Гарретта, но всякий раз его меч натыкался на костяные пластины. Роупер еле сдерживал себя, чтобы не шагнуть вперед, как вдруг, к его ужасу, Гарретт нанес удар такой чудовищной силы, что пробил одновременно и доспехи, и кость-панцирь. Геофонфир проткнул гвардейцу живот, оттолкнув назад, и воин упал в грязь – прямо под ноги Роуперу.

Гарретт выдернул Геофонфир и отступил. Волчьи глаза бегло ощупали Роупера, который стоял следующим. Жуткая ухмылка расцвела на его лице, когда он понял, кто перед ним. Гарретт поднял свое копье повыше и сделал еще один шаг назад, приглашая Роупера на поединок. Роупер махнул Холодным Лезвием и собрался заговорить, как вдруг вперед вышел гвардеец с исключительно длинным хвостом из волос. Судя по всему, он собрался сам вступить в бой с Гарреттом.

Это был Прайс Дикий.

– Нет! – закричал Роупер. – Эотен-Дрейфенд мой!

Прайс даже не обернулся. Вместо этого он сразу ударил Гарретта, чуть не выколов ему глаз. У гвардейца почти получилось, но Гарретт среагировал мгновенно, отклонив голову в сторону. Меч задел щеку и надрезал ухо. От инерции собственного выпада Прайс скользнул вперед по грязи, но тут же отпрянул, дважды парировав встречные удары Геофонфира. Воины разъединились. Наступила напряженная пауза. Первый же выпад Прайса заставил Гарретта насторожиться. Оба воина пристально изучали друг друга, пока вокруг расширялось свободное пространство. Противоборствующие стороны расходились, предоставляя место для схватки своим лучшим бойцам.

– Как тебя зовут? – спросил Гарретт на своем жутком анакимском. – Я хочу знать, кого сейчас убью.

– Как меня зовут? Прайс Рубенсон. Я тот, кто отрубил голову графу Уиллему. У меня больше наград за отвагу, чем у любого из ныне живущих. Я самый быстрый воин Севера. Я ускорил смерть лорда Нортвикского, и, после того как я разберусь с тобой, то же самое будет ожидать твоего хозяина.

Гарретт медленно кивнул.

– Достойная репутация, – ответил он. – Я Эотен-Дрейфенд из Эсканкистера. Я сражался с анхерийцами и в одиночном бою убил Фатохту – старшего сына Гогмагога. Я убил одного из ваших крылатых легатов и с полдюжины Священных Гвардейцев. Сегодня вечером я буду хвастаться тем, что предал суду убийцу графа Уиллема.

Едва закончив фразу, Гарретт атаковал. Геофонфир сверкнул серебром и устремился в грудь Прайсу. Но копье вспороло лишь воздух – гвардейца на линии атаки уже не было. Прайс вовремя сделал шаг в сторону – словно заранее зная, куда будет направлен удар, – и сразу контратаковал слева. Гарретт резко пригнулся. Прайс оттолкнулся ногой и, подпрыгнув, ударил справа и тут же слева, вынудив Гарретта парировать с целым потоком белых искр. Прайс двигался невероятно быстро – когда Гарретт нанес следующую серию ударов, они словно отскочили от непроницаемого щита из мерцающего сплава, не достигнув тела гвардейца. Прайс бросился вперед со скоростью атакующей змеи, и, чтобы отразить его удар, Гарретту пришлось прикрыться копьем, подняв его поперек тела. Но это была уловка. Меч Прайса, вместо того чтобы отбиться от копья Гарретта, нырнул вниз и воткнулся в грудь сатрианцу, толкнув его назад. Костные пластины выдержали, но удар оказался таким сильным, что Гарретту пришлось выбросить одну руку в сторону – для того чтобы не поскользнуться в грязи. Воспользовавшись преимуществом, Прайс попытался ударить сатрианца в бедро, но Геофонфир прочертил дугу и резанул гвардейца по челюсти, заставив его отшатнуться. Прайс замер на мгновение, поднял руку к подбородку и вытянул перед собой, увидев на пальцах свежую кровь. Фальшивый промах Гарретта оказался хитростью для того, чтобы остановить свирепую атаку Прайса. В итоге первая пролитая кровь осталась за сатрианцем.

Вокруг кипел общий бой. Менее прославленные герои сталкивались и погибали тысячами, но внимание Роупера было приковано к той схватке, которая шла прямо у него на глазах.

Геофонфир снова метнулся вперед, пытаясь достать до незащищенного колена Прайса. Гвардейцу пришлось резко поднять ногу. Копье скользнуло мимо, не причинив вреда. Гарретт махнул оружием вбок, чтобы перерубить вторую ногу Прайса, но гвардеец каким-то чудом успел подпрыгнуть над дугой, прочерченной Геофонфиром. Избежав урона, Прайс провел бешеную контратаку, раскрутив меч над головой. Гарретт уклонился. Затем они схлестнулись в четвертый, пятый, шестой, седьмой раз, осыпая землю фонтанами белых искр. Клинки двигались так быстро, что Роупер уже не различал атаку и блокирование. От меча Прайса сыпались стружки Злого Серебра, которые стесывал с него Геофонфир, покрытый алмазным напылением. Со стороны поединок воинов выглядел как танец. Ноги перемещались в грязи туда-сюда так синхронно, а серии движений были настолько слаженными, что можно было подумать, что они репетировали заранее. Тем не менее Гарретт постепенно отступал. Прайс был слишком быстрым, поэтому сатрианец отходил назад, чтобы дать себе больше времени на реагирование. Наступающий Прайс нанес сильный боковой удар в шею Гарретта. Жесточайший выпад был явно рассчитан на то, чтобы запугать Гарретта, но его несложно было отбить. Сатрианец ответил со всей силой, которой обладал, и два клинка врезались друг в друга с тяжелым стуком. Прайс провернулся вокруг оси, и половина его меча упала на землю рядом с Гарреттом. Более твердый Геофонфир переломил меч гвардейца. В правой руке у Прайса остался зазубренный обломок меньше двух футов[54] длиной.

Но его это не смутило. Он немедленно атаковал еще раз, рубанув тем, что осталось от меча, по копью, сделал обманный финт и загнал обломок в грудь Гарретту. Это был сильнейший удар, но костные пластины опять выдержали. К тому же металлический обломок, которым бился Прайс, был недостаточно острым, чтобы пробить доспехи Гарретта.

В ходе битвы произошли изменения: противоборствующие линии вновь разошлись, и воины, окружавшие Прайса с Гарретом, стали отступать назад. Грудная клетка Гарретта тяжело вздымалась. Взглянув налево и направо, он заметил, что все больше и больше воинов откатываются назад. Наконец, на нейтральной полосе между двумя армиями, из дерущихся, кроме них, не осталось более никого. С двух сторон к Гарретту подбежали Панцирные Раки и стали тыкать пиками в Прайса, стараясь отогнать его от своего лучшего бойца.

– Нет! – закричал Гарретт, ударив одного из пикинеров древком Геофонфира по голове, но двое других потащили его назад. Остальные усилили давление на Прайса.

– Ты им подчинишься? – рявкнул Прайс, небрежно зарубив одного из пикинеров обломком меча. – Гарретт Эотен-Дрейфенд! Ты трус!

Но Гарретт прекратил сопротивляться. Он отсалютовал Геофонфиром, удаляясь все дальше.

– Я тебя найду! – крикнул он по-саксонски.

Прайс был недоволен. Пикинеры находились всего в пяти ярдах[55] от него, но он повернулся к сатрианцам спиной, демонстрируя полное к ним презрение, и пошел назад к Гвардии. Неподалеку его ждал Роупер.

– Никогда не деритесь с Эотеном-Дрейфендом, – сказал Прайс сдержанным тоном. – Он бы вас убил. Пойдемте, лорд.

Роупер собирался строго отчитать гвардейца за то, что он вмешался и не дал ему сразиться с Гарреттом, но при виде необычно спокойного Прайса весь накопленный им гнев сразу же улетучился. Быстрым шагом они оба стали догонять Гвардию.

Вновь хлынули вперед Скиритаи, заставив отступающих сатрианцев обреченно застонать. Легионеры были вымотаны до предела. Большинство просто садились в грязь, ошеломленные холодным градом и жесточайшей битвой. Вода от растаявших градин стекала по предплечьям, покрытым засохшей кровью, и размывала на коже над венами въевшуюся грязь.

Легионеры оцепенело мыли руки, затем брали мехи с водой, передаваемые из задних шеренг, и жадно к ним присасывались. Вода была вкусной, но глотать ее было трудно. Младшие неманди – парни семнадцати-восемнадцати лет, которых пока не ставили в боевые линии, брали с собой медицинские скатки и спешили через строй к тем, кто получил самые серьезные ранения. Капитаны, ликторы и другие младшие командиры не присаживались. Они бродили среди солдат своих легионов и говорили им, что в следующий раз они обязательно разобьют врага; что они должны думать о братьях, которые сражаются рядом с ними; и что, если они не будут драться на пределе своих возможностей, значит, их товарищи погибли сегодня зря.

В отличие от остальных легионеров, вся Священная Гвардия оставалась на ногах. Это были самые подготовленные воины. Они так быстро останавливали кровь, текущую из ран, и утоляли жажду с такой сосредоточенностью, словно не думали в этот момент ни о чем, кроме следующей схватки. Уворен собрал вокруг себя большую группу из гвардейцев и что-то пылко им говорил. Обрывки его речей достигли ушей Роупера:

– Леон, ты бьешься, как древний герой! Стой в передней шеренге как можно дольше. Ни один другой гвардеец, даже отдохнувший, не в состоянии заменить тебя, когда ты отходишь назад. Лейкр, нам нужна вся твоя выносливость. Сражайся за двоих! Салбьорн, сегодня ты излучаешь особую ярость. Используй ее, запугивай этих ублюдков, и тогда мы их вскоре разобьем…

Немного поодаль с другой группой гвардейцев общался Грей. Прайс, раздосадованый тем, что упустил шанс убить Гарретта, расхаживал перед остальной частью Гвардии. Он не был больше ликтором – эту должность теперь занимал друг Уворена. Но этот друг сейчас стоял тише воды, ниже травы, а Прайс орал на гвардейцев, разбрызгивая кровь, капающую с подбородка.

– Их легкие горят, ноги-руки трясутся, а пальцы с трудом удерживают оружие. Они не смогут выдержать долго! В своей недоразвитой стране они ведут легкую ленивую жизнь. Эти ублюдки раз за разом вторгались в наш дом, а теперь еще надели на себя кости наших братьев! Не просто убивайте их. Заставьте их почувствовать боль перед смертью. Я хочу, чтобы каждый сатрианец познал момент чистого отчаяния, прежде чем упасть от наших мечей! Уничтожайте их! Вы – наш неутомимый кулак! Вы – сердце грома! Вы – бьющая молния! Будьте безжалостными, как этот проклятый град, о мои Священные Гвардейцы!

Вернувшись к Зефиру, Роупер обнаружил, что Текоа еще там.

– Скиритаями командуют младшие офицеры. Они вполне справляются сами, – ответил Текоа на вопросительный взгляд Роупера.

Уставший от нескончаемого града Черный Лорд взобрался в седло и почувствовал, что пальцы замерзли так, что почти перестали сгибаться. Гроза, вроде бы утихшая в последние полчаса, возобновилась в полную силу. Снова засверкали молнии.

– Белламус разыграл хорошую партию, – сказал Роупер хрипло. Замерзшие губы едва двигались. – Пикинеры по краям и рыцари посередине – так он сумел сравняться с нами по силе на протяжении всего фронта. Вот почему он захотел сразиться здесь – пикинеры обеспечили защиту его флангов.

– Это чертовски твердый орешек, – согласился Текоа. – Мы потеряли уже множество людей, а я не вижу, чтобы их оборона хоть немного ослабла.

– Рыцари – их слабое место, – заметил Роупер. – Мы не сможем разорвать строй пикинеров, но если опрокинем рыцарей в центре, то для них все будет кончено.

– Использовать Гвардию как таран, выстроиться клином и прорваться вперед? – предложил Текоа.

– Они напустили на Гвардию Панцирных Раков, и те чертовски хороши. И еще кавалерия, Текоа… Я уверен, что она стоит наготове. Белламус использует ее для контратаки, если мы прорвемся. Вот почему во чтобы то ни стало нам надо держать строй!

Текоа приподнял брови, собираясь заговорить, но не успел – через грозовую пелену долетел звук рога Скиритаев.

– Скиритаи отходят, – сказал он. – Третий раунд.

Роупер глубоко вздохнул. На его плечах тяжким грузом лежала ответственность за жизни солдат, и он не знал, что делать дальше. Белламус ловко подобрал рода войск – теперь их армия соответствовала анакимам по силе. Кроме того, в запасе у него остался козырь – его кавалерия, которую он обязательно задействует в какой-то момент. Видимость была низкой, и Роупер не имел ни малейшего понятия о том, где она может находиться. И может не узнать влоть до момента, когда станет слишком поздно.

Поднимая грязные брызги, рыцари стремительно надвигались на них через туманую пелену. Уворен, Прайс и Грей все еще вышагивали перед фронтом Священной Гвардии, пренебрегая близостью врага, и потрясали оружием, вдохновляя солдат на бой. Священные Гвардейцы отвечали им боевым кличем, раскатывавшимся по полю волнами. И сатрианцы, и анакимы были с ног до головы заляпаны тусклой грязью. Легионеры выходили из оцепенения, вставали, шатаясь, на ноги и подбирали мечи. Никто больше не пытался хвататься за луки – времени едва хватало на то, чтобы занять свое место в строю перед тем, как прозвучит сигнал «к бою».

И вновь столкнулись между собой боевые линии – уже не столько агрессивно, сколько с тупой безысходностью. Наступающие врезались в обороняющихся и отскочили назад. Вслед за этим началась изнурительная работа. Панцирные Раки были вновь выставлены против Гвардии. Град на несколько мгновений ослаб, и Роупер увидел немного поодаль пикинеров, бьющихся с Грейхазлами.

Чаща из двадцатифутовых ясеневых пик была совершенно непроницаема с фронта, но оказалась бы безнадежно уязвима, если бы к ней удалось подобраться с боку. Но на этом поле боя доступ с флангов был перекрыт, и будет оставаться таковым, пока сатрианский строй не разрушится.

Если это вообще возможно…

Роупер присмотрелся к границе, разделяющей Панцирных Раков и пикинеров, и увидел там небольшой разрыв – всего в двадцать ярдов, но он расширялся в естественном ритме по мере того, как строй пикинеров наступал, отклоняясь влево. Возможно, потери, понесенные сатрианцами, заставили их укоротить шеренги, в результате чего образовался просвет. Но Роупер подозревал, что разрыв Белламус создал намеренно. Где-то там ждала кавалерия, готовая наброситься на тех, кто рискнет в него войти.

– Видите разрыв? – спросил Текоа.

– Это ловушка. Надо держать строй, – ответил Роупер.

Текоа посмотрел на него.

– Вы боитесь кавалерии?

– Да, я боюсь.

– У вас хорошие инстинкты, – двусмысленно заметил Текоа.

Уворен уже бежал к ним, опустив Костолом и яростно жестикулируя. Он махал рукой в сторону расширяющегося разрыва, который вырос уже до сорока ярдов.

– Отправьте туда резерв! – требовал он. – Скажите Скаллагриму, что в этом месте мы можем их разбить.

– Это ловушка! – крикнул Роупер. – Там стоит кавалерия, я уверен.

– Что? Кавалерия в нескольких милях отсюда! Пикинеры просто отклонились влево и все!

– Я знаю Белламуса. И понимаю, что это не ошибка. Вернитесь к битве, капитан.

Уворен открыл рот и заорал на Роупера что-то невнятное. Его лицо налилось кровью, он весь затрясся, излучая чистую ярость. Вслед за тем капитан развернулся и побежал. Но не к Гвардии, а к краю Грейхазлов.

– Он собрается заставить Тора наступать, – быстро сказал Текоа. – А Тор выполнит все, что он прикажет.

– Останови его! – велел Роупер, и Текоа поскакал за капитаном.

Роупер повернулся к посыльному.

– Скажи Скаллагриму, чтобы он вел сюда свой легион как можно быстрее! Он очень скоро понадобится!

Посыльный умчался, и Роупер снова посмотрел в сторону Уворена. Капитан был уже возле Тора. Они жарко переговаривались. Уворен показывал рукой в сторону разрыва.

Роупер увидел, как Текоа доскакал до них. Легат яростно орал и указывал Уворену на Священную Гвардию. Уворен что-то прокричал в ответ, и вдруг, совершенно неожиданно, схватил Текоа за ногу и стащил с седла. Текоа упал в грязь. Роупер грязно выругался и бросил Зефира вперед. Текоа встал на ноги, в руке его сверкнул меч. Роупер выругался еще раз, когда Текоа высоко поднял меч и рубанул им Уворена. Он был выдающимся легатом и отличным солдатом, но как воин Текоа Урильсон значительно уступал Уворену. Капитан Гвардии легко отбил клинок Текоа и нанес мощнейший удар в лицо кулаком в латной рукавице. Затем вырвал из руки легата меч, отбросил в сторону и ударил еще раз. Тор рванул коня с места, подавая знаки трубачу. Труба издала сигнал к атаке.

Легион Грейхазл пошел в наступление. Большая часть его строя не участвовала в схватке, поскольку оказалась напротив растущего разрыва. Теперь они продвигались вперед. Судя по всему, Грейхазлы намеревались вклиниться туда и, развернувшись, атаковать пикинеров с тыла и во фланг. Роупер понимал, что прямо здесь – в этом месте и в этот момент – решается судьба битвы, а возможно, и всей Черной Страны.

Уворен ошибся. Роупер был уверен, что где-то там находились хорошо замаскированные всадники. Где-то там стоял Белламус и внимательно смотрел на приготовленную им ловушку, ожидая момента, когда легионеры клюнут на его наживку. Любые силы, которые пересекут сатрианскую линию, будут немедленно уничтожены, и, поскольку анакимский строй окажется нарушен, мстительной сатрианской кавалерии уже ничто не помешает ворваться в тыл легионов и устроить там разгром. Здесь должна была состояться битва. Здесь и будет битва. В которой под его, Роупера, командованием погибнут десятки тысяч легионеров.

Наступление Грейхазлов останавливать было поздно, но Роупер мчался галопом прямо к Уворену. Рядом с ним, как всегда, находился верный Хелмиц.

Роупер резко остановился рядом с капитаном Гвардии, наблюдавшим за тем, как Грейхазлы вступали в разрыв. Уворен поднял глаза на Роупера.

– Убирайся к черту, маленький говнюк! – потребовал он. – Будь я проклят, если позволю растратить в битве всех наших солдат!

– Не будь слишком поздно отменять твою глупость, я бы убил тебя прямо на месте! – ответил Роупер.

– Да неужели?

Уворен развернулся всем корпусом к Роуперу, поднимая Костолом, затем сделал шаг. Хелмиц, не мешкая, выпрыгнул из седла и вытянул меч из ножен.

– Ты не подойдешь к моему лорду, – предупредил он.

Уворен окинул его презрительным взглядом, но отвлекся на звук трубы, раздавшийся откуда-то сзади. Скрипнув седлом, Роупер обернулся и увидел приближающийся под градом легион Скаллагрима. Он вновь посмотрел вперед. Грейхазлы уже углубились в разрыв и достигли противоположной его стороны. Легионеры поворачивались и заходили пикинерам во фланг. Те, не имея возможности развернуть свое громоздкое оружие, бросали его на землю и вынимали короткие мечи. Легионеры давили на пикинеров, расширяя разрыв. Все больше и больше Грейхазлов втекало в него. Часть уже начала атаковать во фланг Панцирных Раков.

Скаллагрим подъехал к Роуперу.

– Вы звали нас, милорд? – спросил он нетерпеливо.

– Встаньте пока здесь, легат, – приказал Роупер. – Очень скоро нам понадобятся твои солдаты. Будьте готовы занять место легиона Грейхазл.

Скаллагрим посмотрел на Роупера с таким выражением, что он засомневался в себе. А вдруг он не прав? Вдруг на самом деле он ошибся, и никакой кавалерии там нет?

Грейхазлы безукоризненно выполняли поставленную перед ними задачу. Они безоговорочно доверяли своему легату и, заполонив разрыв, стали легко, словно в вересковые заросли, врубаться во фланг пикинерам. Уворен орал на Грейхазлов, подгоняя их, и все это действительно выглядело так, будто они смогли расколоть сатрианский строй. Даже Панцирные Раки были вынуждены развернуться, столкнувшись с безжалостной двусторонней атакой легионов. Роупер привстал на стременах, недоуменно осматривая картину боя. А ведь он был так уверен в наличии кавалерии!

В этот момент вдруг возник и стал нарастать далекий гром. Роупер прислушался. Гром становился все громче и подкатывал все ближе, но за серой пеленой источник его был не виден. Уворен сделал пару неуверенных шагов к Грейхазлам и остановился. Капитан тоже услышал этот звук. С широкой спины Зефира открывался хороший обзор, и Роупер, наконец, заметил смутные тени, приближающиеся через град.

Кавалерия.

Это был не гром, а одновременный топот десяти тысяч копыт. Плотная масса тяжелобронированных рыцарей на нелепо разукрашенных лошадях неслась во весь опор в атаку. Почти у всех были щиты и копья, предназначенные для чудовищного удара, который сметет все, что встанет у них на пути. Сквозь дымку, закручивающуюся у колен лошадей, всадники выглядели призрачно и страшно. Грейхазлы стояли не в шеренгах, они были дезорганизованы, и большинство даже не ведало об угрозе, надвигающейся с каждым ударом сердца. Сейчас они будут уничтожены, и что потом? А потом рыцари пронесутся через разрыв, окажутся в тылу легионов и начнут свободную охоту.

– Выстроить Грейхазлов! – отчаянно заорал Роупер, бросив взгляд на трубача, который тут же выдул команду «построиться в шеренги», но, по-видимому, было уже поздно. Грейхазлы стали недоуменно переглядываться – почти никто из них не видел несущуюся на них кавалерию. Те же, кто заметил, стали отходить назад, подальше от надвигающегося смертоносного грома.

И только один человек на переднем крае Грейхазлов не стал отступать. Он шагнул вперед и встал впереди своих товарищей. Это был Грей.

Роупер понятия не имел, как он там оказался. Возможно, его оторвало от Священной Гвардии и вынесло во фронт Грейхазлов одним из приливов, которые случаются во время боя. Или, может, отдыхая, он заметил, куда направились Грейхазлы, и сразу понял, что именно здесь будет решаться судьба битвы. И что это именно то место, где он окажется нужнее всего. Как бы то ни было, но гвардеец стоял теперь один впереди товарищей, и призывал к себе отступавших легионеров.

– Ко мне, друзья! Останьтесь, или мне придется погибнуть здесь в одиночестве! Вы мне поможете? Вы разделите со мной смерть?

Легионеры отреагировали немедленно. Полдюжины Грейхазлов подскочили к Грею, будто железные опилки к куску намагниченного камня. Первым оказался Хартвиг – опозоренный бывший гвардеец, входивший когда-то в военный совет Уворена. В этот момент он был полностью на стороне Грея, как и несколько других легионеров, присоединившихся к двум знаменитым воинам. Потом, словно поверхностным натяжением капли воды, первая полудюжина всосала в себя еще два десятка человек из отступающих боевых порядков. Началась цепная реакция – воины выходили вперед и вставали рядом с неподвижной фигурой Грея. Мечи у всех были подняты. Резкий толчок внезапно продвинул всю боевую линию вперед. Она усиливалась все новыми и новыми подбегавшими солдатами как сгусток крови, формирующийся на пути всплеска артериального давления. Что-то промелькнуло у бедра Роупера. Он посмотрел вправо и увидел Хелмица, бегущего вперед – в надежде успеть ввязаться в бой вместе с Греем. Старый гвардеец все еще кричал, стараясь переорать шум кипевшей вокруг яростной битвы:

– Да, друзья мои! Ко мне! Закончим битву вместе! Служить! Служить!

Его призыв поднимал дух легионеров. Строй укреплялся, превращаясь в монолит. Солдаты начали скандировать вместе с Греем:

– Служить! Служить! Служить! Служить!

Это было очевидное безумие. Неупорядоченные пехотинцы против мощнейшего удара тяжеловооруженных рыцарей – здесь может быть только один победитель. Но легионерам была присуща стойкость, которая бывает только у собак. Непоколебимое единство и преданность делу, которому они служили, были вбиты в них с самых юных лет, и теперь они готовы были умереть за него. Потому что они не привыкли отступать и не могли смириться с поражением. Потому что они безоговорочно доверяли Грею. Потому что воля к сопротивлению – выше всякой логики и доводов рассудка. Потому что они служили в легионах.

– Служить! Служить! Служить! Служить!

Рыцари зарычали, увидев перед собой эту спешно собранную боевую линию. Они уже предвкушали победу. До столкновения оставалось сорок, тридцать, двадцать ярдов… Роупер заметил Хелмица, достигшего тыла строя и отчаянно рвавшегося вперед – к передней шеренге. Рыцари опустили копья и врезались в пехоту.

Это было похоже на ворота, расколотые тараном. Первые две шеренги легионеров были сразу отброшены назад, сбитые с ног ударом кавалерии. Грей исчез, захлестнутый валом из падающих тел, и рыцари углубились вперед, дробя Легион Грейхазл на части. Они обрушились на легион, как волна обрушивается на берег. Баррикада из тел росла перед ними, и они поднимались по ней все выше. Но легионеры все еще продолжали давить, подставляя собственную плоть под удар, замедляя инерцию конной атаки. Роупер увидел, как Хелмиц упал от удара промчавшегося рядом коня, но тут же вскочил на ноги и продолжил рваться вперед, по-видимому, все еще пытаясь добраться до Грея. Масса тел, сплошь усеявших землю, была ужасна – воины падали один за другим на груду убитых и раненых товарищей.

Рыцари завязли в этой куче. Они должны были двигаться вперед, чтобы их не стащили на землю, и не разрубили на куски, но этот неупорядоченный легион сопротивлялся вопреки всякому ожиданию – он цеплялся, как грязь, прилипающая к лошадям и сапогам всадников. Многие рыцари начали падать – по мере того, как стал ослабевать импульс конной атаки. Они поворачивали назад и пытались выехать тем же путем, каким влетели сюда. Путь был достаточно свободен – копыта коней топтали сплющенную, корчащуюся людскую массу, состоящую из живых и мертвых. Напоенные волей к сопротивлению легионеры все еще стремились добраться до рыцарей, но их строй заметно поредел. Многие пали жертвами сатрианской кавалерии. Тела убитых и раненых мешали пройти их товарищам – они спотыкались и оскальзывались на них, пытаясь добраться до рыцарей.

Это был успех ужасающей ценой. Это был самый впечатляющий пример того, что значит быть воином: без надежды и приказа, вопреки любым ожиданиям, Грейхазлы оказали сопротивление и каким-то чудом смогли отбить чудовищную кавалерийскую атаку. Но это был еще не конец. Отъехавшие назад рыцари перестраивались, готовясь к следующей атаке. Грей исчез. Он находился в первой шеренге, принявшей на себя основной удар, и теперь его нигде не было видно. Потерялся и Хелмиц. Взвыла сатрианская труба, и рыцари стали разгоняться заново, нацеливаясь на полурассыпавшийся строй Грейхазлов.

– Скаллагрим, вперед! – заорал Роупер. – Надо остановить их!

Скаллагрим приказал своим легионерам наступать, но было слишком поздно. Они находились слишком далеко, чтобы успеть спасти остатки Грейхазлов. Снова зазвучала сатрианская труба, и некоторые пикинеры издали крик ликования, почувствовав близость победы. Громыхающие рыцари летели вперед: пятьдесят, сорок, тридцать ярдов, и вдруг…

Небеса взорвались…

Раздался такой жуткий грохот, что уши Роупера не выдержали – в голове остался только звенящий шум. Вспышка силой в десять миллионов звезд ослепила его. Треснула сама материя, из которой соткан мир, и из этой трещины вырвалась стрела чистой энергии. Она хлестнула по глазам так, что он воочию увидел этот невероятный импульс силы. За пределами его залитый дождем мир показался тусклым и размытым. Неистовая дрожь пронеслась по торсу Роупера и вышла через пальцы – как будто тысячи тысяч нитей прошили его тело и были выдернуты из него одновременно.

Роупер не мог думать. Он мог только смотреть. Но то, что он видел – не имело больше никакого значения.

Вдруг что-то зашевелилось в опустошенной голове.

«А как же кавалерия? – подсказал разум. – Кавалерия и Грейхазлы… Что случилось?»

Он искал глазами коней, которые только что неслись на легион Грейхазл, и никак не мог их найти. Роуперу понадобилось несколько глубоких ударов сердца, которые, казалось, растянулись на минуты, чтобы понять, что случилось.

Удар молнии.

Гроза, неистовствовавшая на поле боя в течение нескольких часов, разразилась, наконец, мощнейшей молнией, которая ударила в самое сердце сатрианской кавалерии. Несколько дюжин всадников разметало страшным ударом. Они лежали теперь на земле, дымясь и слабо подергиваясь. Несколько выживших лошадей бежали в разных направлениях – подальше от напугавшей их вспышки. Некоторые рыцари мотались туда-сюда, как пьяные после резкой остановки. Только сорок всадников, проскочивших до удара молнии, казалось, не заметили того, что случилось с их товарищами. Они ударили с ходу по Грейхазлам, но перевес в численности оказался не в их пользу. За исключением этих сорока, атака кавалерии провалилась. Резко наступила тишина. Пехота застыла в благоговейном ужасе.

Оставалось поставить точку…

Роупер бросил коня вперед и сорвал с головы шлем, чтобы все увидели его лицо.

– В чем дело? – заревел он во всю силу своих легких. – Чего вы ждете? Какие еще нужны доказательства, что Всемогущий на нашей стороне? Вперед! К бою!

Взвыла труба, и солдаты Скаллагрима, издав боевой клич, устремились вперед – в разрыв, через который уже углубились остатки Грейхазлов. Они ринулись на дезориентированных сатрианских рыцарей и принялись жестоко рубить их, стаскивая с седел, перерезая поводья и сваливая на землю лошадей. Роупер понял, что пришло время действовать. Он направил Зефира вперед, к массе легионеров, расширявших разрыв в сатрианском строю.

– Грей! – позвал он. – Хелмиц! Где вы?

Если они еще на земле, то толпа легионеров, атакующих рыцарей, их затопчет…

– Грей! Хелмиц!

Роупер ругал себя, на чем свет стоит: он не должен решать судьбу двух солдат за счет многих других. Он ударил Зефира в бока и закричал, как безумный, чтобы ему освободили дорогу. Зефиру понадобилось несколько мгновений, чтобы пройти через толпу. Затем конь выскочил на свободное пространство – туда, где хаотично перемещались рыцари.

Белламус на самом деле создал разрыв в сатрианском строе. Он действительно рассчитывал на то, что анакимы устремятся в него и там их сметет тяжелая кавалерия. Но его карта оказалась бита: сначала неожиданным упорством легионеров, затем – ударом молнии невероятной силы. Сама вспышка убила всего пару десятков всадников из нескольких тысяч, выставленных Белламусом против Грейхазлов, но она напугала лошадей и деморализовала рыцарей. Это была невероятная неудача. В любой другой день, на любом другом поле битвы, Роупер мог бы отнести удар молнии к простому везению. Но на Алтаре это не могло быть ничем иным, кроме как божественным вмешательством.

Черный Лорд, оказавшись единственным анакимским всадником в сатрианском тылу, немедленно атаковал растерявшихся рыцарей. Столкнувшись с упорством легиона Грейхазл, многие из них пятились и отступали. Роупер приметил одного – развернутого вполоборота и оттого его не замечавшего – и устремился к нему. Он пришпорил Зефира, выровнял голову могучего животного, и просто наехал на коня рыцаря. Против неодолимой массы Зефира у рыцаря не было ни единого шанса. Зефир вытолкнул всадника из седла и буквально растоптал его вместе с конем. Ощутив всего лишь легкий толчок вверх, когда Зефир вмял тела в землю, Роупер огляделся в поисках следующей цели и сразу заметил другого рыцаря, мчавшегося к нему с копьем наперевес. Наконечник копья был направлен Роуперу в сердце. Убить его не составило никакого труда: Роупер просто отбил копье в сторону, и после того как смертоносный наконечник пролетел мимо, рыцарь стал абсолютно беззащитен. Оставалось только полоснуть Холодным Лезвием по зазору между нагрудником и шлемом. Рыцарь с разрезанным до позвонков горлом перевалился через круп собственного коня и исчез из поля зрения.

Роупер развернулся на Зефире кругом, обозревая сатрианские шеренги. Мимо него отступали охваченные страхом рыцари. Пикинеры, атакованные с фланга и тыла, бросали оружие и начинали бежать со всех ног – сначала небольшими группами, затем все более и более усиливающимся потоком. Панцирные Раки сохраняли строй, но пятились назад под давлением легионеров, набрасывавшихся на них с удвоенной яростью. Как падающая плотина, стена из пикинеров, еще недавно казавшаяся монолитом, вдруг рухнула и хлынула стремительной стальной волной.

Сразу несколько горнов выдуло одну и ту же команду: «преследовать врага!» Кто-то принял на себя командование в отсутствие Роупера, и благодаря его умелым действиям сатрианская линия была разорвана. Те сатрианцы, что находились еще в строю, видели бегущих товарищей, преследующих их легионеров и приходили к пониманию, что битва проиграна. После чего начинали отступать сами. Град не прекращался, видимость оставалась по-прежнему низкой, поэтому сатрианский строй разрушался медленнее, чем мог бы при других условиях.

Но он разрушался. Начиная от разрыва, созданного стараниями самого Белламуса, в обе стороны расходилась волна паники, размягчавшая стену и отшелушивавшая от нее все новые и новые частицы. Пики падали на землю. Туда же летели тяжелые доспехи и даже кольчуга, когда сатрианцы бросались врассыпную по Харстатуру, пытаясь удрать от своих невероятно быстрых противников…

Гигантов…

Чудовищ… Уродов, демонов, убийц… Бог не мог быть на стороне этих ужасных созданий. Сегодня они применили какую-то дьявольскую магию, чтобы одержать победу. Жители Черной Страны оказались именно теми жестокими, безжалостными существами, о которых сатрианцам рассказывали с детства. И существа эти не отступили, не сдались. Каким-то образом они вырвали победу на этом избитом молниями поле. И больше всего ужаса вызывал кошмарный Черный Лорд, восседавший на своем огромном, покрытом сталью боевом коне…

Глава 23

Уворен Могучий

Хелмиц. Грей.

Когда стало ясно, что битва выиграна, когда сатрианцы под ударами Черных Легионов хлынули назад – некоторые сохраняя порядок, но большинство в панике и безоружные, – Роупер вернулся к месту атаки кавалерии, чтобы поискать там своих друзей. По дороге он встретил Прайса, опередившего Священную Гвардию.

– Помоги мне! Грей где-то здесь!

Неуклюже спотыкаясь, Прайс залез на груду тел вслед за Роупером, и они вместе стали исследовать место бойни. Гвардеец, все еще не отошедший от горячки сражения, принялся энергично отбрасывать верхние тела в сторону, чтобы увидеть тех, кто был погребен внизу. Как казалось им обоим, именно здесь кавалерия нанесла по Грейхазлам самый первый удар.

Мертвые лица смотрели на них. Некоторые в шлемах, некоторые – без. На одних было столько ран, что казалось неверятным, что они еще держались на ногах во время кавалерийской атаки. На других – никаких видимых повреждений. Многие легионеры были еще живы – глаза были закрыты, но покрытые доспехами грудные клетки прерывисто поднимались и опускались. Роупер прошел мимо них, не останавливаясь. Его безумный взгляд метался от одного тела к другому – он боялся не узнать кого-то из двух своих друзей. Но отчасти не хотел узнавать… Кто смог бы уцелеть под этим ужасным гнетом из мертвых тел? Прайс рыскал вокруг, как пес, потерявший след раненого оленя. Он грубо оттаскивал в сторону и мертвых, и еще живых… Почему-то труднее всего было смотреть на руки: сомкнутые на оружии; пустые и расслабленные; тянувшиеся к чему-то и окоченевшие. Положения рук говорили даже больше об их хозяевах, чем их застывшие лица.

Роупер почувствовал подступающую дурноту. Наверное, было бы лучше, если б его стошнило. Это облегчило бы поиски. Задыхаясь, он поднял лицо на мгновение, просунул грязный палец под забрало шлема и вытер из-под глаза подступающую слезу.

Краем глаза Роупер заметил движение. Он посмотрел в ту сторону и увидел, что одно из тел шевелится. Человек этот самостоятельно выбрался из-под кучи мертвых тел, встал на ноги и сделал несколько шагов. Но потом споткнулся о мертвую лошадь и снова упал. Роупер неуверенно шагнул, напрягая глаза. Человек лежал на конском трупе и тяжело дышал. Пошатнувшись, Роупер пошел к нему. В том, как человек двигался, мелькнуло что-то знакомое.

– Грей?

Человек пьяно наклонил голову, пытаясь разглядеть Роупера, но вместо этого только сполз с лошади и обессиленно растянулся на земле. Роупер помчался к нему со всех ног. Вдруг темная фигура обогнала его. Это был Прайс. Роупер добежал до раненого почти одновременно со спринтером, и они оба опустились рядом с Греем на колени. Роупер быстро сорвал с себя шлем. Свой шлем Грей потерял во время конной атаки, и теперь глаза его были полузакрыты. По лбу его растекся огромный синяк, но других ран Роупер не заметил. Прайс положил руку на грудь Грея, прервав его попытки встать на ноги, и прижал спиной к лошади.

– Лежи, Грей. Я с тобой.

– Прайс?

Речь Грея была невнятной.

– Да, – ответил Прайс.

Рука Грея поднялась и судорожно схватила Прайса за запястье. Прайс обхватил его руку обеими своими руками.

– Я здесь. Не беспокойся.

– Роупер… – простонал Грей.

– Он тоже здесь, – ответил Прайс.

Роупер протянул руку и осторожно взял Грея за плечо, слегка его сжав.

Грей перестал пытаться открыть глаза и обессиленно откинул голову на лошадь.

– Мы… Мы победили?

Роупер присел на корточки. Взгляд его оторвался от Грея и мертвой лошади, на которой тот лежал, и скользнул по целому океану из тел, окружавшему их со всех сторон. Время от времени кто-нибудь из тяжелораненых шевелился – не меняя в целом общую безрадостную картину.

– Да, – ответил Роупер. – Мы победили.

Грей слегка выдохнул и не сказал более ничего.

– Позаботишься о нем, Прайс? – спросил Роупер. – Мне надо найти Хелмица.

– Само собой, – ответил Прайс.

Роупер встал и надел шлем. Затем отвернулся от Грея и продолжил поиски.

– Хелмиц! – звал он.

Может быть, он тоже окажется в сознании?

– Хелмиц!

«Он же был намного дальше, чем Грей», – думал Роупер, отходя от лейтенанта Гвардии и его коленопреклоненного протеже.

Но Хелмиц оказался не сильно дальше… Он лежал, скрючившись, под двумя мертвыми легионерами, с неестественно искривленной шеей.

И он был мертв.

Роупер попытался вытереть пот со лба, но забыл, что на нем шлем. Латная перчатка стукнула о забрало. С минуту он смотрел на изломанное тело Гвардейца. Потом опустился на колени.

– О, друг мой…

Неподвижность Хелмица не напоминала об отдыхе или покое. Она вызывала только тревогу. Его доспехи теперь были надеты на холодные останки. Все человеческое в нем потухло, все узнаваемое ушло из глаз, а то, что делало его когда-то Хелмицем, теперь было заражено чужеродной бесформенностью. Что бы ни оживляло это лицо и что бы ни двигало телом – все это теперь его покинуло, или умерло, или попросту исчезло…

Роупер положил руку на его грудь. Он смотрел в лицо Хелмица несколько мгновений, и вдруг губы его задрожали. В глазах померкло. Он икнул, плечи его сотряс спазм. А потом он перестал сдерживаться и зарыдал. Слезы хлынули ручьем. Роупер закрыл лицо руками и склонил голову. Он сидел так долго, беззвучно вздрагивая плечами и издавая тихие всхлипы. Затем заговорил прямо в собственные руки:

– Отдыхай, Хелмиц… Все кончено. – От нахлынувшего на него горя Роуперу едва удавалось произносить слова. Он снова тяжело вздохнул. – Прощай, друг…

* * *

Роупер плакал довольно долго. И оплакивал он не только Хелмица. Но и Кинортаса. И тех воинов, кто, до конца исполнив его приказы, лежал теперь молча вокруг.

Он плакал о своей стране, которая теперь была спасена. И из-за того, что возрастающая ответственность, непрерывно давившая на него, наконец-то была снята. И из-за тех опасных вещей, которые он с лихвой познал за этот год. И из-за своих братьев, о чьей безопасности он забыл, будучи занятым своими собственными проблемами. Он плакал…

К тому времени, когда за ним пришел Прайс, слезы его высохли. Он просто тихо сидел рядом с Хелмицем, держа гвардейца за руку. Прайс постоял какое-то время, молча глядя на них. Роупер не хотел встречаться с ним взглядом, но Прайс в конце концов протянул руку. Роупер взялся за нее, отпустив Хелмица, и Прайс рывком поставил его на ноги. Не сговариваясь, они обнялись над телом Хелмица. Роупер почувствовал, как вновь подступают слезы, но сдержал себя.

– Что с Греем? – спросил он, отстранившись.

– Думаю, поправится… – ответил Прайс. – Говорит уже гораздо внятней.

Роупер посмотрел на него пристально, губы его дрогнули. Затем положил руку на плечо гвардейца.

– Знаешь, из-за кого он умер? Кто приказал Грейхазлам идти в разрыв?

– Уворен Могучий, – ответил Прайс.

Роупер покачал головой, но не в смысле отрицания.

– Приведи его ко мне, Прайс, – сказал он. Затем указал рукой на знамя Йормунрекуров с рычащим Серебряным Волком, стоящее в отдалении. – Я буду там. Приведи ко мне эту змею. Пусть явится без шлема, без доспехов и без боевого молота. Пора ему ответить за все преступления.

– С огромным удовольствием, лорд, – ответил Прайс со мстительной злостью.

Роупер кивнул и отвернулся.

Он привел Зефира туда, где, опершись о мертвую лошадь, сидел Грей. Роупер помог гвардейцу взобраться на коня, сам сел позади, чтобы Грей не упал, и поехал вместе с ним к своему знамени, где, как он догадывался, уже начали собираться легаты.

Прайс посмотрел им вслед и пошел к видневшемуся вдали Всемогущему Глазу, висящему вверху широкой полосы шелка. Где-то там должен был находиться Уворен. Не прошло и пары минут, как он наткнулся на коня в рыцарской попоне, щиплющего пучки травы между двумя мертвыми телами. Увидев приближающегося Прайса, животное стало прядать ушами, но более никаких признаков беспокойства не выразило. Прайс взялся за поводья, вскочил в седло сатрианского коня и поехал туда, где в полулиге от него собралась Священная Гвардия.

Гвардия, в которой до начала битвы уже не хватало сорока человек, в дуэли с Панцирными Раками потеряла еще пятьдесят. Подъехав, Прайс увидел, что величайшая военная единица Известного Мира теперь включает в себя едва ли двести душ. Избитые и окровавленные, они все еще держали строй. Во главе их стоял Уворен Могучий и безразлично глядел на отступающих сатрианцев. Прайсу показалось, что капитан говорил что-то вроде: «дайте им время отойти», но тот вдруг резко замолчал, когда бывший ликтор остановил перед ним коня.

Прайс смерил Уворена холодным взглядом.

– Капитан Уворен! Черный Лорд вызывает вас. Он требует, чтобы вы ответили за сегодняшнее неповиновение на поле боя. Вы пойдете за мной без шлема, оружия и доспехов и предстанете перед ним для вынесения приговора.

Уворен глянул через плечо на Священную Гвардию, затем снова посмотрел на Прайса и вдруг разразился громким хохотом. Он потряс перед собой Костоломом и вновь расхохотался, увидев, как меняется выражение лица Прайса.

– Я не принимаю приказы от опозоренных ликторов, чья верность непостоянна, как прыжки воробья, – ответил он. – Который служит кому угодно, кроме своего капитана. Если Черный Лорд желает говорить со мной, то пусть приходит сюда – к моей Гвардии!

Прайс закатил глаза и устало ругнулся. Он спешился и пошел к Уворену, не обращая внимания на боевой молот, который тот поднимал все выше при его приближении.

– Я устал, сэр, – сказал он мягко, едва шевеля губами. – Мой друг умер из-за вашей глупости. Поэтому повторяю в последний раз: явитесь к Черному Лорду и примите правосудие от его руки. Или придется иметь дело со мной.

С последними словами Прайс вынул из ножен обломок меча и вытянул перед собой, впрочем, высоко не поднимая.

Уворена это только рассмешило.

– Ты предлагаешь мне дуэль? – Он насмешливо осмотрел укороченный меч Прайса. – Вот с этим? Это шутка такая?

Прайс застыл. Он стоял на месте не шевелясь и излучал все более и более возрастающую угрозу. Он застыл так, как застывает на месте змеиная голова, пока ее тело собирается в кольца. Он смотрел на Уворена, а Уворен смотрел на него. Улыбка медленно сползла с лица капитана. Затем Прайс атаковал – со всей своей невероятной скоростью. Обломок меча взлетел и, как ядовитое жало, устремился прямо в лицо Уворена. Удар не преследовал целью убить – только причинить боль или покалечить.

Но капитан был уже наготове и вовремя махнул Костоломом, шагнув вперед. Прайс пошатнулся, нарвавшись на жесткий блок, удар его прошел мимо, а лезвие вылетело из руки. Он попытался отпрыгнуть, но Уворен наступил на его ногу. Прайс упал назад, жестко ударившись о землю, и издал слабый хрип, когда лодыжка неестественно вывернулась от давления ноги Уворена. Уворен размахнулся Костоломом, целясь Прайсу в лицо. Но тот успел выдернуть ступню из-под ноги Уворена и откатиться в сторону. Боевой молот с глухим шлепком врезался в землю в том месте, где только что была голова Прайса.

Пошатываясь, Прайс встал на ноги. Поврежденная правая лодыжка чуть было снова не подкосилась под ним. Кое-как – безоружный и раненый – он отковылял в сторону от Уворена. Капитан усмехнулся.

– Я не ожидал многого, Прайс. Но ожидал бо́льшего. Ты не сможешь драться со мной.

Прайс с трудом удерживался на двух ногах, шаря взглядом по земле в поисках другого оружия, но его не было. Между ним и его собственным сломанным мечом стоял Уворен с боевым молотом наперевес.

Внезапно капитан бросился к Прайсу, замахнувшись Костоломом. Не успевший отступить Прайс пригнулся. Молот пролетел над головой с гудением. Уворен сумел ловко развернуть его в движении и попасть стальной рукояткой Прайсу в подбородок. Ошеломленный ударом Прайс отшатнулся назад. Хорошо тренированные ноги среагировали рефлекторно – так, что он ухитрился каким-то образом выйти из зоны досягаемости Уворена. Глаза Прайса еще раз обшарили землю вокруг. Нужно было найти хоть какое-нибудь оружие.

– Прайс! – раздался вдруг голос за спиной.

Прайс обернулся и увидел Леона – гвардейца, убившего лорда Нортвикского в битве у моря. Леон вытянул из ножен свой меч и бросил к ногам Прайса. Прайс быстро наклонился и подобрал оружие, не отводя взгляда от Уворена. Глаза капитана удивленно расширились. Демонстративная поддержка Прайса со стороны Леона оказалась для него неожиданностью, но он быстро пришел в себя и презрительно фыркнул.

– Давай, Прайс! – заревел он. – Сразись со мной!

Капитан атаковал вновь. Изо всех сил балансируя на раненой ноге, Прайс сделал грубый выпад в сторону наседающего на него Уворена. Капитан легко парировал его и нанес встречный диагональный удар. Чтобы избежать его, Прайс был вынужден развернуться, опасно накренившись. Твердо стоящий на ногах Уворен отзеркалил поворот Прайса и расчетливо и точно пнул его в грудь. Обладавший меньшим ростом Прайс отлетел назад и упал на спину, чуть было снова не выронив оружие. Он перехватил рукоять покрепче, быстро вскочил и вытянул перед собой клинок, чтобы не дать время Уворену закрепить успех.

Под ногой Прайса что-то звякнуло. Посмотрев вниз, он увидел под сапогом свой собственный зазубренный осколок меча. Должно быть, в результате последней атаки они сместились, и он снова оказался на том месте, где выронил оружие. Прайс резко наклонился и подхватил его левой рукой. Выпрямившись, он оказался теперь вооруженным сразу двумя клинками.

Уворен стоял поодаль и нетерпеливо поглядывал на поврежденную лодыжку Прайса. Они оба понимали, что ранение это практически фатально. Такое тяжелое оружие, как Костолом, невозможно блокировать мечами. При полном размахе его импульс слишком велик. От него можно только уклониться, а при одной рабочей ноге – это невероятно сложная задача. Но Прайса, казалось, это нисколько не заботило. Напротив – он выглядел как никогда целеустремленно. Один из ударов Уворена вскрыл подсохшую рану на челюсти, которая осталась после боя с Гарреттом, и теперь при каждом выдохе Прайса в воздухе рассеивались малиновые брызги.

– На одной ноге или двух, – зарычал он на Уворена, – с целым мечом или обломком, но я разорву тебя на части, капитан!

И Прайс пошел в наступление. Прихрамывая, он двинулся на Уворена, слегка пошатываясь в сторону в моменты нанесения собственных ударов, но продолжая идти вперед. Уворен, пользуясь лучшей мобильностью, сделал пару обманных шагов, прежде чем нанести последний сокрушительный удар. Прайс был слишком ослаблен и шел слишком быстро, чтобы успеть уклониться от Костолома. Все, что он мог сделать, – только слегка изогнуться в талии, чтобы хоть немного смягчить удар молота и подставить под него плечо вместо корпуса. Раздался отвратительный хруст, плечо Прайса заметно искривилось после удара, пальцы разжались, и меч Леона выпал из руки на землю.

Но Прайса это не остановило. Продолжая двигаться вперед, он заорал от ярости и ударил грубым осколком металла, зажатым в левой руке, по запястью Уворена. Уворен взревел от боли, почувствовав, как меч разрубает его плоть. Боевой молот выскользнул из внезапно ослабевших пальцев, и Прайс провернулся вокруг своей оси. Правая рука гвардейца болталась бесполезной плетью. Уворен нагнулся, протянув левую руку к Костолому, но в этот момент сломанный меч Прайса выскочил словно из ниоткуда, проткнул руку и прошел дальше вниз, крепко прибив ее к земле. Уворен нагнулся вперед. Лицо его исказилось от боли, он стал задыхаться. Он сделал несколько глубоких вдохов, сплюнул на землю и посмотрел на свою правую ладонь – изогнутую назад под странным углом. Пальцы были выпрямлены и ни на что не реагировали. Сам Уворен оказался приколотым к земле мечом Прайса, пронзившим его левую руку.

Тяжело дыша, Прайс отвернулся от поверженного капитана. Правое плечо его все еще было заметно искривлено. Он взял сам себя за запястье, поднял его вверх и дернул с искаженным от боли лицом. Сустав щелкнул, и плечо встало на место.

– Помогите мне! – выдохнул Уворен, окинув взглядом строй гвардейцев. – Убейте его! Быстро!

Но никто не пошевелился. Гвардейцы смотрели с бесстрастными лицами на разыгравшуюся перед ними сцену. И только Леон неодобрительно качал головой. Ни один человек не пришел на помощь Уворену.

Прайс, с крепко прижатой к груди правой рукой, вновь повернулся к капитану Гвардии. Левой рукой он подобрал меч Леона и подошел к Уворену. Капитан стоял на одном колене, обломок меча все еще торчал из его руки. Прайс шагнул вперед, приблизившись к Уворену вплотную – так, что капитан был вынужден изогнуть шею, чтобы взглянуть в лицо гвардейцу.

– Ты сволочь, – сказал Прайс. – И подлая змея.

Кровь капала с его подбородка, брызгая на щеку Уворена. Капитан посмотрел на правое плечо Прайса – уже вправленное на место, но все еще страшно кривое.

– Ты полный псих, – сказал он тихо и склонил голову. – Сделай это быстро.

Прайс улыбнулся.

– Нет. Посмотри на меня, Уворен. Посмотри на меня! – Прайс поддел мечом Леона капитана за подбородок и заставил его поднять голову. – Мое лицо – это последнее, что ты увидишь в жизни.

Уворен смотрел на него несколько мгновений. Затем крепко закрыл глаза.

* * *

Многие рыцари пережили удар молнии и последующую бойню, разразившуюся на вершине Харстатура. Внезапное изменение баланса сил стало настолько кардинальным и очевидным, что немедленное отступление показалось им лучшим решением. Рыцари сплотились вокруг Белламуса и Гарретта, уже успевшего где-то раздобыть лошадь (хотя могла быть существенная разница в том, поймал ли Гарретт животное уже без всадника или выбил из седла сатрианского рыцаря, чтобы забрать его лошадь себе). Будучи с Гарретом, Белламус продемонстрировал исключительное самообладание, направившись с белым флагом прямо к знамени Роупера. Он хотел попробовать выторговать жизнь для остатка своей разбитой армии.

Роупер принял их верхом – с Греем и Текоа по правую и левую руку соответственно, – и с группой легатов и посыльных, ожидавших приказов немного в стороне. Грей с трудом сидел в седле, едва удерживая голову прямо. Через бровь Текоа, рассеченную кулаком Уворена, была перемотана повязка.

– Не самое подходящее время для переговоров, Белламус, – заговорил Роупер, когда две группы всадников съехались.

Он смотрел на покрытого грязью Гарретта, сидевшего в седле рядом со своим хозяином. Рука гиганта все еще крепко сжимала Геофонфир. Белламус выглядел спокойным. Он протянул руки к Роуперу, всем видом выражая сожаление.

– Победа ваша, милорд Роупер, – сказал он. – Икренне восхищаюсь вами: битва получилась впечатляющей. – Он помолчал и печально улыбнулся. – Я думал, что почти победил.

– Но вмешался Всемогущий…

Белламус внимательно посмотрел на Роупера.

– Скорее, простая удача. Мы могли бы сыграть в эту игру тысячи раз. И всего один раз на тысячу молния попала бы в рыцарей. Но она могла попасть и в Священную Гвардию.

– Но этого не случилось, – заметил Роупер.

– Да, этого не случилось.

Главнокомандующие употребляли одинаковые слова, но смысл в них закладывали совершенно разный.

– Рано или поздно это должно было произойти, – продолжил Белламус, – если одеть воинов в сталь, выдать им копья и отправить через грозу… Тем не менее позволю считать, что мы выступили на равных, хотя и при очень любопытных обстоятельствах. Буду с нетерпением ждать нашей следующей встречи.

Роупер тонко улыбнулся:

– Полагаю, мы оба наслаждаемся нашими встречами. Но я сомневаюсь, что ты подъехал к моему знамени только затем, чтобы обменяться этими приятными словами.

– Я здесь ради жизни моих солдат. Нет нужды превращать прекрасную победу в отвратительную бойню. Если позволишь остаткам моей армии уйти, то я пришлю с юга две тонны стали.

Роупер приподнял брови:

– Смотрю, вы научились торговать сталью вместо золота.

– Я понимаю ваш язык, – ответил Белламус с улыбкой.

– Сталь – это хорошо, но мне нужен еще и Сверкающий Удар.

Роупер демонстративно посмотрел на Гарретта, который держал копье вертикально, как вымпел.

Белламус вздохнул:

– Геофонфир не мой, чтобы его отдавать. Король собственноручно вручил меч Гарретту. А я не могу отнять у него то, что является, по-видимому, лучшим оружием в Альбионе.

– Этот меч принадлежал не королю! – ответил Роупер жестко.

Он видел, что Гарретт хмурится, пытаясь перевести про себя их быстрый диалог.

– Не спорю, – согласился Белламус. – Но даже по вашим законам то, что отнято в бою, становится собственностью победителя. Твой отец погиб от рук моих солдат, в то время как его армия отступила с поля боя. Его меч стал моим по справедливости, и я был вправе использовать его так, как сочту нужным. И я подарил его королю, а он отдал Гарретту. Теперь я предлагаю две тонны стали за жизни своих людей.

– Мы можем убить вас всех, а Сверкающий Удар просто забрать, – сказал Роупер, пожав плечами.

– Не можете. Как когда-то говорили вы сами – «не под белым флагом».

С минуту Роупер смотрел на Белламуса, а Белламус смотрел на него. Гарретт неторопливо размял плечи и выжидательно застыл. Панцирный Рак с янтарной бородой, находившийся по левую руку от Белламуса, положил руку на эфес меча.

– Ты прав, – ответил наконец Роупер. – Но белый флаг не будет защищать вас вечно. Ты возьмешь самых резвых лошадей для себя и своих Панцирных Раков и поскачешь с ними как можно скорее. Возможно, вы успеете сбежать, если позволит дорога. Возможно, пересечете Абус и сохраните жизни, чтобы встретиться со мной в другой раз. Но ни один другой сатрианец не покинет Черную Страну. Таким будет мое последнее слово.

Белламус посмотрел на многочисленные легионы за спиной Роупера – уже выстроенные и готовые к погоне – и медленно выдохнул.

– Я буду глубоко сожалеть об этом, – ответил он, снова взглянув Роуперу в глаза, – и, конечно, не забуду…

– После тех разрушений, которые ты нанес моей стране, после… – Роупер запнулся, вспомнив на мгновение о Хелмице, – после всего того, что ты наделал, это самое малое, что можно было ожидать. – Роупер вовремя сообразил, что имя его друга Белламусу ни о чем не скажет. – Теперь весь Альбион узнает о том, что происходит с армиями, которые пересекают Абус. Они не возвращаются домой.

Белламус мрачно кивнул, и Роупер перевел взгляд на Гарретта.

– Однажды, – сказал он огромному гибриду, – я верну свой клинок обратно. Скачи скорее, Эотен-Дрейфенд. Прайс Рубенсон невероятно быстр, и он мечтает оторвать тебе голову.

– У нас другие планы на Прайса, – вмешался Белламус. – Мы до сих пор не забыли графа Уиллема.

– На твоем месте я бы поторопился, Белламус. Даю тебе один анакимский час, после чего начинаю погоню. По истечении этого времени мы начнем убивать всех сатрианцев, которых встретим по дороге.

– В таком случае, мне пора, – согласился Белламус. – Еще увидимся, лорд Роупер.

– До встречи.

– Надо было взять с них сталь, чтобы покрыть наши долги, лорд Роупер, – произнес Текоа, когда Белламус и Гарретт от них отъехали.

– Две тонны стали не равноценны вернувшейся в Сатдол армии. Нам выгоднее внушить им страх попасть на бойню… Честно говоря, я как раз рассчитывал на то, что он откажется возвращать меч, – добавил Роупер, глядя вслед удаляющимся Белламусу и Гарретту.

Текоа и Грей переглянулись. Какое-то время они молча сидели в седлах – до тех пор, пока Белламус не скрылся с глаз.

Сатрианский главнокомандующий прислушался к совету Роупера: достигнув дальнего конца поля, Белламус и его личный отряд взобрались на свежих рысаков, которые вполне могли дать им шанс уйти. Черная Кавалерия пользовалась боевыми конями – слишком тяжелыми для того, чтобы соревноваться в скорости с сатрианскими рысаками. Легкие же Скиритаи вряд ли смогут остановить отряд Белламуса силой. Но всю дорогу они будут висеть у них на хвосте, гоня вперед, как дичь. Всего один неверный маневр, участок непролазной грязи на дороге или внезапно случившаяся плохая погода – и сатрианцы будут легко пойманы. Белламусу придется положиться на удачу, которая так вероломно оставила его пару часов назад.

Для остальных же сатрианцев никакой надежды не осталось. Они уже бросили свои доспехи и все оружие, кроме самого легкого, на поле боя. Многие пытались бежать вслед за Белламусом и его всадниками – лишь бы как можно дальше оторваться от анакимов, спокойно стоявших в ровных шеренгах. Белламус вскоре скроется за горизонтом, а они останутся – в одиночестве и без главнокомандующего на враждебной к ним земле. Анакимы начнут ловить их, и Бог знает, что с ними тогда случится.

– Милорд? – раздался голос позади Роупера.

Он оглянулся и увидел Прайса, приближавшегося к нему верхом на сатрианском коне. Роупер моргнул и оглядел его с головы до ног.

– Где Уворен, Прайс?

– Уворен пал в бою, милорд. Он больше не сможет ответить за свои преступления.

Роупер не сводил с гвардейца глаз. Лицо Прайса, сплошь покрытое грязью и запекшейся кровью, оставалось бесстрастным, но он держал поводья левой рукой, в то время как вторая была крепко прижата к груди. Правое плечо было ощутимо ниже левого.

– Запоздалая жертва битвы? – спросил Роупер, наконец.

– Точно так, милорд.

Роупер отрывисто кивнул:

– В таком случае, Грей – капитан Гвардии. А ты – снова ликтор.

– Спасибо, лорд.

Роупер немного помолчал:

– Я хотел, чтобы он пришел сюда, Прайс.

– Он ни за что бы не пришел, лорд, – ответил Прайс очень тихо.

Град наконец прекратился. Роупер обещал дать час, и, по его ощущениям, сатрианцам оставалось еще минут десять на то, чтобы покинуть Алтарь. За их спинами осталось гигантское поле, усеянное трупами и вырубленный лес из длинных пик. Слетевшиеся вороны и чайки уже клевали павших, причиняя боль тем, кто был еще жив. То тут, то там из кучи окровавленных тел раздавались слабые вскрики. Над головой продолжали висеть тяжелые тучи, но воздух стал чище и свежее. Дневной свет медленно угасал. Охота на сатрианцев будет вестись всю ночь. К тому времени, когда солнце поднимется вновь, большинство из них превратятся в неподвижные холодные тела…

Белламусу удалось переправиться через Абус. На то, чтобы выбраться из Черной Страны, ушло три дня, и все это время за ними неотступно следовали Скиритаи. В дневное время они не пытались изматывать сатрианцев или вступать в бой с намного превосходящими их силами – просто наблюдали и отсылали доклады. Но ночью делали все возможное, чтобы лишить отряд Белламуса сна – как непрекращающимся гудением горнов, так и опасными скачками во тьме. Последний взгляд на Черную Страну Белламус бросил уже после того, как пересек широкую реку. Дрожащий и мокрый, он смотрел на оставшиеся позади бесплодные холмы. С противоположного берега за ним наблюдали Скиритаи. Анакимы любили свою землю, и та сторона границы – с ее суровой первобытной дикостью – была им более по душе, чем возделанные поля сатрианцев. Мрачные леса, некогда возвышавшиеся по всему Альбиону, теперь покрывали лишь анакимские холмы – словно щетина, топорщащаяся на спине огромного спящего кабана.

И леса эти были совершенно не похожи на те, которые росли в Сатдоле. Плющ, кусты жимолости и розы, а также растение, известное под названием «лунный свет», обвивали огромные и древние дубы, ясени, буки, грабы и вязы. Деревья там стояли более тесно. Плотный навес из древесных крон создавал густую тень, в которой бродили волки, медведи и рыси. Стволы росли прямее и упорнее тянулись к свету – со стороны казалось, будто плотная фаланга из пик поднималась в небеса. На вершинах самых высоких деревьев висели гигантские анакимские глаза, сплетенные из ивовых прутьев (Белламус часто задавался вопросом, как их туда затаскивали). Ветви были покрыты накипью лишайника. На многих стволах можно было заметить отпечатки рук – словно плоть деревьев была мягкой и податливой для анакимов и проявляла свою древесную суть только при приближении к ним сатрианцев. Леса Черной Страны не шуршали на ветру, а дрожали. И не скрипели в бурю, а скорее – стонали.

Прежде чем впервые ступить на землю Черной Страны, Белламус постарался узнать об анакимах как можно больше. Он познакомился с их законами, обычаями, экономикой, технологиями, лидерами, героями, языком и историей. Но теперь, оглядываясь на тот берег Абуса и всматриваясь в темный дикий лес, он с горечью осознал, насколько велико его невежество. Он старался подробно расспрашивать каждого анакима, с которым сталкивался на пути, об их земле, законах и образе мышления. И только сейчас понял, что многого они не говорили ему – просто потому, что не считали нужным рассказывать об и так очевидных для них вещах.

Когда они с лордом Нортвикским грабили восток страны, он ожидал, что анакимы схлынут со своих земель под давлением его армии – то есть поступят так, как поступил бы его собственный народ при угрозе оккупации. Конечно, некоторые предпочли бежать под защиту стен Хиндранна, но большинство осталось и погибло. У них не было оружия, не было оборонительных рубежей. Они знали, что их ожидает бойня, но все равно остались. Белламуса это озадачило. Как следовало понимать такое поведение? Может, они были не в состоянии до конца понять, насколько страшная угроза исходит от переправившихся через Абус армий? Может, воображение их беднее, чем то, которое свойственно людям расы Белламуса, и они не в состоянии постичь смысл смерти? Ему пришлось расспросить огромное число пленных, прежде чем женщина с приграничных земель по имени Адрас поведала ему нечто новое: о том, что анакимы как бы прирастают к своим землям.

Понять такое сатрианцам было сложно. Анакимы не испытывают тяги к путешествиям или открытиям новых территорий. Их единственное желание – оставаться на одном и том же месте и растить свои семьи. И с каждым прожитым годом они любят свои дома все сильнее.

Они прекрасно знали, что вторгшиеся сатрианцы будут их убивать, но они предпочли смерть изгнанию. Словно стая волков, они держатся за свою территорию до последнего и пытаются сделать все возможное, чтобы ее защитить.

Бежали только молодые семьи – те, кто в силу возраста еще не успел пустить в землю мощные корни. Ни одному из множества анакимов, с которыми разговаривал Белламус, даже не приходило в голову, что сатрианцы могут мыслить иначе. Они не понимали, что сатрианская армия вовсе не впадает в отчаяние, углубляясь в чуждую для них страну. Они не понимали, что сатрианцы, как правило, ценят свои дома значительно меньше, чем своих родных.

Через наблюдения, пробы, ошибки и эксперименты Белламусу удалось узнать больше. Анакимы, кажется, гораздо менее чувствительны, чем сатрианцы. Их не так беспокоит холод, они менее подвержены беспокойству, меньше страдают от боли и страха и реже впадают в панику. Только любовь, по всей видимости, ощущалась ими так же остро, но они редко позволяли ей поглотить себя целиком.

Особенно Белламуса впечатляла их тяга к холоду. Он пытался найти этому логическое объяснение, но тщетно. Они просто любили холод. Может сам Белламус объяснить, почему ему больше нравится тепло? Почему еда доставляет больше радости, чем голод? Почему сладко пахнут розы? Некоторые анакимы путано рассказывали, что на холоде обостряется чувство маскунн (открытости). Когда тебе холодно, говорили они, ты чувствуешь больше. А когда чувствуешь больше, ты становишься единым целым с любимой тобой землей.

Было еще много другого, чего Белламус не понимал и вряд ли поймет, даже если будет изучать их долгие годы. Анакимы не любили говорить о том, что казалось им само собой разумеющимся. Они не видели никакой пользы от золота и, соответственно, не пользовались деньгами. Торговали они, выменивая один полезный предмет на другой. Возможно, это было как-то связано с их грубым пониманием искусства и символики. Все, что они рисовали или плели, выдерживалось строго в черных или кремовых тонах – они даже не понимали, зачем нужны другие цвета. У них не было письменности – за исключением нескольких специальных знаков. И даже сам язык, как обратил внимание Белламус, был удручающе расплывчат. Например, в нем не было четких определений для оранжевого, красного, синего и зеленого цветов, или отсутствовали точные эквиваленты для понятий «цивилизованный», «оптимистичный» и «дежавю». Для анакимов красный и оранжевый были просто разными оттенками одного и того же цвета, точно так же, как синий с зеленым. Цивилизацию они проклинали, в оптимизме не видели никакого смысла, а о дежавю знали даже больше, чем сатрианцы, но не имели нужных слов, чтобы это знание описать.

Кроме того, у них были собственные слова, значения которых было сложно понять уже сатрианцам. Например, слово, обозначавшее незнакомого человека, которого, как вам могло показаться, вы уже встречали раньше; или слово, описывающее то ощущение, когда вы пытаетесь что-то вспомнить и не можете; или слово, означавшее состояние, когда что-то хорошее подходит к концу; или слово, описывающее особый грех – когда короткий срок ставится выше долгосрочной перспективы; или слово для сильного ветра, превращающего ветви деревьев в бьющиеся друг о друга погремушки; или слово, выражающее чувство ностальгии, инициированное знакомым запахом; или слово для ощущения отстраненности от того, с кем когда-то вы были близки.

Анакимское слово «слуга» несло однозначно положительный смысл. Слово «пэры» означало что-то вроде «товарищи». Слово «лорд» было тесно связано с понятием «отец», а «леди» ассоциировалось с «матерью», и оба являлись синонимами выражения благодарности. В эти понятия анакимы вкладывали не самоуничижительную почтительность, свойственную сатрианцам, а скорее – чувство признательности.

Белламус узнал шесть разных слов, раскрывающих понятие «поток»; четыре слова, применяющихся для описания силуэта дерева; семь – характеризующих различные степени трудности путешествия. Но самым интересным открытием стал термин, означавший «слово, которое приятно произносить»: эвлалаик.

Он прибыл на север с длинным перечнем интересующих его вопросов, но Черная Страна ответила лишь на немногие из них. Вместо этого она сама задала Белламусу вопросы и вытащила из него ответы силой.

Чего он боится? Что заложено в сатрианцах? Как ведут себя мужчины, оказавшиеся в безнадежном положении? Насколько правильны сатрианские идеалы красоты? Что есть истина? Благородство? Честь? Бог?..

Белламус решил остаться в северном Сатдоле. Частично это было вызвано необходимостью убедиться в том, что мстительные легионы не перейдут через Абус. Но на самом деле он опасался гнева короля Осберта. Белламус предпринял громадные усилия, чтобы организовать еще одно вторжение сразу после предыдущего, и пообещал то, что обещать не стоило. И теперь лучше всего держаться от короля подальше.

Легионы в самом деле пришли на юг, но только для того, чтобы доставить сатрианскую армию домой. Пятьдесят тысяч голов, надетых на те самые пики, которые сатрианцы бросили на поле боя, были водружены на Сатдольском берегу Абуса. Пики с головами были воткнуты в землю через каждые четыре ярда,[56] и их числа хватило, чтобы ряд растянулся от одного побережья Альбиона до другого. Стаи воронья немедленно обнаружили их и затеяли пир, разрезав остров пополам черной каркающей стеной. Белламус видел это собственными глазами. Он и Гарретт, в сопровождении Сте́пана и полудюжины Панцирных Раков, сидели на конях и смотрели с холма на Абус, на берегу которого стояли пики с головами. На северном берегу не обнаруживалось ни малейших признаков присутствия анакимов.

– Это еще не конец, – произнес Белламус. – Они придут на юг, Гарретт.

– Они слабее анхерийцев, – кратко ответил Гарретт.

– Анхерийцы – их дальние родственники, – задумчиво сказал Белламус. – Тем не менее я нахожу анакимов бесконечно более опасными. У них есть свой взгляд на долгосрочность, которым ни мы, ни анхерийцы не обладаем. Имея правильную мотивацию и правильного лидера, они могут устремиться к единой цели. А мы своими руками дали им и то и другое.

– Правильного лидера и правильную цель?

– Именно. При этом анхерийцы могут стать их естественными союзниками. Если анакимы пойдут на юг, на нас может напасть еще и Гогмагог.

– Больше всего на свете я мечтаю сразиться с Гогмагогом, – ответил Гарретт.

– Не сомневаюсь, что это значительно увеличит твою и без того немалую славу, – заметил Белламус.

– А также с Прайсом Рубенсоном. – Гарретт медленно вздохнул. – Быстрее его я еще никого не встречал.

– Поверь, ты встретишься с Прайсом еще раз. Но у анакимов есть и другие могучие бойцы, сразиться с которыми тебе было бы небезынтересно. Например, Леон Калдисон – еще один великий герой, или Вигтр Быстрый – лучший из всех, по моему мнению. Ты очень силен, но нам нужно готовиться к другому уровню ведения войны. Мы должны найти способ уравновесить наши возможности с анакимскими. В настоящее время качество их солдат неизмеримо выше.

– Мы начали войну, в которой невозможно победить, – мрачно ответил Гарретт.

– Нет. Мы покончили с миром, под который маскировалась ложь… Ложь о том, что когда-нибудь мы сможем с ними ужиться. – Белламус бросил быстрый взгляд на державшегося позади Сте́пана. Рыцарь, незаметно для Гарретта, положил руку на рукоять меча. – Вернее, с этим миром покончил я.

Гарретт медленно обернулся и посмотрел в лицо Белламуса.

– Что значит: «с миром покончил ты»?

Белламус любезно улыбнулся в ответ:

– Главное, что следует понимать про анакимов, Гарретт, заключается вот в чем: они воинственны настолько, что это вредит даже им самим. И только битвы помогают сдерживать их популяцию в разумных пределах. Они живут так долго, что рано или поздно сравняются с нами по численности – даже несмотря на то, что размножаются медленнее. Остановить этот процесс может только война. – Гарретт нахмурился, и Белламус обернулся к неприветливым землям, видневшимся за рекой. – К пониманию этого я пришел несколько лет назад. В Эребосе я обошел всю границу с анакимами, и нигде не видел мирной жизни. Мы слишком разные, слишком много между нами взаимных подозрений и разногласий. Теперь мы более многочисленны, но это ненадолго. Чем скорее начнем эту войну, тем больше будет шансов в ней победить. И я ее начал.

– Нет, не ты, – возразил Гарретт. – Они стали делать набеги на Сатдол. И это вызвало Гнев Господень: наводнение, чуму, небесных змей… Вот почему началась эта война.

– А почему анакимы стали нападать на юг? Потому что я напал на них первым. Вернее, мы, – поправился Белламус, обведя рукой Панцирных Раков. – Мы провоцировали их, и они ответили. Наводнения были всегда. И чума была всегда. Они случаются чуть ли не каждый год. Огненные змеи стали приятной случайностью, но именно я заплатил священникам, чтобы они объявили их признаками Господнего Гнева за то, что анакимы ступили на нашу землю. Я знаю короля, Гарретт. Его пугает нечестивость северных демонов. Оставалось только направить этот страх в нужное русло.

Гарретт, кажется, не замечал того, что Панцирные Раки придвинулись к нему ближе.

– Я слышал, при дворе короля Осберта ты призывал к осторожности, – с подозрением произнес Гарретт, – и что на вторжении настояла королева Арамилла.

Не желая раскрывать сразу все, Белламус проигнорировал упоминание о королеве.

– Да, я призывал к осторожности, – согласился он, – поскольку не хотел, чтобы мое вмешательство кто-нибудь обнаружил. К тому же я был против того, чтобы поход возглавлял граф Уиллем, но этот вопрос легко разрешился в самом начале.

Белламус немного помолчал.

– Теперь ты знаешь все, – продолжил он спустя некоторое время. – А я задаюсь вопросом, присоединишься ли ты ко мне, чтобы закончить эту войну? Могу твердо обещать: со мной ты завоюешь авторитета больше, чем где бы то ни было. Гораздо больше, чем сидя при дворе короля Осберта. Ты получишь шанс сразиться с величайшими анакимскими воинами из когда-либо живших. Ты сможешь встретиться с Гогмагогом. Или ты сделаешь то, о чем намекал Его Величество? Отвезешь ему мою голову в качестве расплаты за провал?

Гарретт застыл в седле, не спуская глаз с Белламуса.

– Что сделает Его Величество, когда узнает о том, что случилось? – спросил он более мягким тоном, чем обычно.

– Конечно, я попаду в опалу, и пересидеть ее лучше здесь – даже несмотря на твое присутствие, – ответил Белламус, бросив взгляд на гиганта. – Анакимы пойдут на юг, и неизбежно разразится новая бойня. Тогда появятся новые возможности, и я опять стану нужен Его Величеству. Но до тех пор мне следует держаться от короля подальше. Я с нетерпением жду новой войны. Ты говорил, что хотел бы сразиться с Гогмагогом? А мне нужен Роупер. Этот Черный Лорд даже лучше своего отца.

Снова наступило молчание. Конь Белламуса вскинул голову и запрядал ушами, но тот сразу же его успокоил. Вслед за Белламусом Гарретт повернулся лицом к Черной Стране.

– Значит, вот так ты решил меня проверить… – сказал он наконец.

Гарретт оказался гораздо проницательнее, чем полагал Белламус.

– Если ты думал, что твои воины успеют остановить меня до того, как я тебя убью, то ты глубоко ошибался.

Белламус задумался, правильно ли он все рассчитал. Он сидел не шевелясь и ждал дальнейших слов гиганта.

В кармане его куртки лежали два письма. Одно зашифрованное, от Арамиллы, в котором она умоляла Белламуса держаться от столицы подальше. В нем она описывала страшную ярость, в которую впал король Осберт, и советовала сидеть на севере как можно тише – в надежде, что рано или поздно о нем забудут. И не будут помнить до тех пор, пока он снова не понадобится. «Подожди, пока не минует гроза, мой выскочка. Когда все успокоится, я сама приеду к тебе на север. Будь уверен – я не забуду».

Второе, адресованное Гарретту, было перехвачено людьми Белламуса. В нем король приказывал обезглавить капитана и отвезти его голову на юг для последующего размещения над воротами Ланденкистера.

Оба письма теперь пропитались по́том Белламуса, с трепетом ожидавшего ответа гибрида. Геофонфир Гарретта по-прежнему был при нем, но теперь его длинный наконечник был покрыт жутким чехлом из анакимской кожи, который Гарретт сшил собственноручно. Огромный воин по-прежнему смотрел вдаль. Панцирные Раки придвинулись еще ближе, готовые в любую секунду напасть на него сзади. Сте́пан выдвинул меч из ножен на шесть дюймов.[57] Белламус не шевелился. Он доверял своим людям.

– Я хочу того же, что хочешь ты, – произнес наконец Гарретт. – Король – жалкий червь. Я не служу таким людям.

Белламуса это не удовлетворило.

– Но готов ли ты служить мне? Учти, ты не сможешь здесь оставаться, если я не буду тебе доверять.

– Если я буду первым среди твоих воинов, то да – я готов.

– Никто, кроме тебя самого, не сделает тебя первым среди моих воинов, – ответил Белламус.

– Это будет несложно.

Белламус слегка улыбнулся.

– Легендарный Эотен-Дрейфенд, – сказал он. – Я рад, что ты к нам присоединился.

Снова пауза.

– Там ничего нет, – заметил Гарретт. Он по-прежнему внимательно разглядывал суровую страну по ту сторону Абуса. – Никаких ферм. Только леса, горы и реки. Им правда это нравится? Вот эта неустроенность? Или облагородить свою страну им мешает прирожденная лень?

– Да, им нравится.

«Как и мне…» – подумал про себя Белламус.

Он смотрел на Абус, и его взгляд выражал одновременно и непримиримость и ностальгию. Белламус знал, что и Сте́пан испытывал нечто подобное: Черная Страна заворожила их обоих. Гарретт, однако, разделял мнение большинства соотечественников: Север – это не более чем бесплодная пустыня.

– Дикость – неотъемлемая часть их мира, – продолжил говорить Белламус. – Обработанные земли для них – это пустые земли. В дикой природе они больше чувствуют… ну, они просто чувствуют больше. Мир для них – сочетание контуров и теней. Цвет их абсолютно не интересует. Цветной может быть только память. А в дикой природе есть на что развесить воспоминания… Если бы я мог исполнить любое свое желание, то не отказался бы от возможности увидеть мир глазами анакимов. Хотя бы на один день.

Гарретт бросил косой взгляд на своего хозяина, и Белламус немедленно пожалел о сказанном. Гибрид воевал против анакимов с той бескомпромиссностью, которая может быть только у человека, имеющего корни по обе стороны Абуса. Гибриду никогда не будут рады на севере. Но чтобы выжить здесь, на юге, ему приходилось демонстрировать такую ненависть к анакимам, какую не испытывает к ним даже самый решительный сатрианец.

– Они – демоны, – проговорил гигант, растягивая слова. – Это страна, полная падших ангелов.

– Конечно, – быстро согласился с ним Белламус. – Рискованное желание, признаю. Но чтобы воевать с врагом, нужно его знать. Мы не сможем победить анакимов, пока их не поймем…

– Ты сам говорил, что мы не поймем их никогда! – отрезал Гарретт.

* * *

– …Тебе удалось узнать о Криптее что-нибудь еще?

Роупер и Кетура находились в своих покоях. Роупер сидел за столом, разложив перед собой потрепанную на Харстатуре экипировку. Кетура полулежала в кровати и пыталась рукодельничать. Возясь с узелками, она ничего не ответила. Движения ее становились все более резкими и неуклюжими. В конце концов она скомкала уродливо сплетенное полотно и бросила его в сердцах на колени. Какое-то время она расстроенно смотрела на него, затем ответила:

– Удалось. Я выяснила, что на Академию надежды больше нет.

Роупер посмотрел на нее и нахмурился.

– Пока тебя не было, я случайно услышала одну песнь на третьем уровне, – пояснила она. – Криптей и Академия заодно, муж. Последние четыреста лет Академия делится всей полученной информацией с Мастером Криптея. А тот вносит в нее поправки. Вот почему мне настоятельно не советовали начинать там расспросы. Они защищают друг друга.

Роупер уставился на Кетуру, не веря своим ушам.

– Но как такое возможно? Академия же создавалась полностью независимой.

Кетура кивнула:

– В этом весь Криптей. Скорее всего, роль наблюдателей толкнула их друг к другу, и для безопасности они решили держаться вместе. Была заключена сделка: Криптей отфильтровывает любую информацию, способную настроить народ против его существования, а взамен берет Академию под свое покровительство. Так что теперь любой, кого Академия сочтет для себя угрозой, становится целью Криптея. – Роупер смотрел на нее не отрываясь, и Кетура вновь взялась за плетение. – Как мне рассказали в мой первый визит: «Криптей – это ядовитый грибок с такими глубокими корнями, что их невозможно выкорчевать». Они повсюду. И они знают теперь, что я о них расспрашивала. В своей одежде я нашла кукушку.

Роупер ничего не отвечал. Отчасти молчание его было вызвано тем будничным тоном, каким Кетура все это говорила. Они угрожали ему одним фактом своего существования. Теперь они угрожают его жене. И рано или поздно в опасности окажется ребенок, которого она носит…

Раздался стук в дверь, но Роупер проигнорировал его, продолжая смотреть на Кетуру.

– Мы впервые в таком сложном положении, жена. Но мы найдем способ устранить угрозу. Я сломил Уворена. И однажды сломлю Джокула. – Кетура вскинула голову, глянув на него широко распахнутыми глазами, но Роупер уже повернулся к двери.

– Войдите!

По привычке он ожидал, что сейчас покажется знакомое лицо Хелмица, но вместо него вошел менее приветливый гвардеец Леон, приставленный к Роуперу по совету Прайса. Леон объявил о приходе Грея и отступил назад, дав пройти новому капитану.

– Капитан, – сказала Кетура, взглянув на вошедшего с улыбкой. – Спасибо за последние дни. Вы выжили в бою, не понеся потерь?

– Да, мисс Кетура. Голова еще немного побаливает, но серьезных ран мне опять удалось избежать.

– Учитывая те истории, которые я слышала о вашей храбрости, это многое говорит о вашем поразительном мастерстве. Прайс и отец вернулись сильно побитыми.

– Скорее, поразительна моя удача. Как протекает беременность?

Кетура состроила рожицу:

– Утренняя тошнота. Роупер ухитрился зайти домой как раз во время очередного приступа и теперь, кажется, страдает не меньше, чем я.

– Это было отвратительно, – подтвердил Роупер, жестом приглашая Грея присесть. – Ты работаешь над списком?

– Да, лорд, – ответил Грей, усаживаясь напротив.

Черный Лорд, устав выслушивать прошения, поступающие от ликторов, легатов и капитанов армии, передал Грею список, испещренный гербами почти трех сотен воинов. Из этого списка Грей обязан был отобрать наиболее достойных стать Священными Гвардейцами. Новый капитан размышлял над списком на протяжении почти всего обратного пути с Харстатура и теперь должен будет объявить имена около сотни новых Гвардейцев на пиру в честь победы, который состоится всего через несколько часов. Как только Грей объявит о своем решении, по всей крепости тут же разбегутся посыльные, для того чтобы пригласить новоиспеченных Гвардейцев в Зал Славы. Все знали, что в Священной Гвардии появилось множество мест, и каждый воин, обладавший хорошей репутацией, отчаянно мечтал в эту ночь занять одно из них.

– Здесь есть один герб, который не вяжется с другими, лорд, – сказал Грей. – Герб Вигтра Быстрого.

– Хм… – Роупер откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на Грея. – Ты уверен?

– Абсолютно. Это стало бы оскорблением принципов Гвардии. Вигтр выдающийся боец, но одного мужества здесь недостаточно. Он слишком корыстный и очень любит золото и богатство. Если его принять, люди начнут задавать справедливые вопросы.

– Это твое решение, – ответил Роупер, подняв ладони. – Но мы не сможем пригласить его в Зал Славы, если он не станет гвардейцем. Нельзя допустить, чтобы он испытал разочарование в присутствии великого множества людей. Пусть лучше переживет это наедине с собой.

– Согласен. Но как, черт возьми, вы собираетесь его задобрить?

– Я дам ему поместье на севере и вознагражу клинком из Злого Серебра.

Некоторое время Грей смотрел на Роупера, морща лицо.

– Этот клинок может потом оказаться в вашей заднице.

Возящаяся с рукоделием Кетура расмеялась, не взглянув в их сторону. Роупер кивнул с серьезным видом:

– Такая вероятность существует.

– Помните, с какой легкостью он расправлялся с самыми влиятельными людьми страны? Как легко крутил судом, полным эфоров, которые ищут теперь любую возможность, чтобы расквитаться с вами?

– Я бы не справился без Вигтра. Если бы мы вовремя не обесчестили лейтенантов Уворена, то его смерть на Харстатуре спровоцировала бы открытую гражданскую войну. Ведь нам пришлось оставить даже тело – до того оно было изуродовано. Все-таки Прайсу следовало хоть немного сдерживаться… Но что сделано, то сделано. А теперь еще придется столкнуться с недовольством Вигтра…

Грей медленно кивнул:

– Извините, лорд, что я навлек его на вас.

– Все в порядке, Грей. Надеюсь, когда Вигтр взбесится, ты мне поможешь разобраться с ним?

Грей фыркнул:

– Мы можем положить жизни, пытаясь распутать этот клубок. Но что же дальше? Теперь вы – Черный Лорд. У вас больше нет соперников и непосредственных угроз. Чем займется страна под вашим руководством?

Роупер просиял. Совершенно расслабившись в кресле, он возбужденно побарабанил пальцами по столу.

– Для начала мы защитим наш дом. Армия сатрианцев никогда больше не сможет пересечь границу и начать грабить нас безнаказанно. Я хочу расширить Абус, Грей. Мы построим Великий Канал, который разрежет весь Альбион пополам и будет контролироваться плотиной за Хиндранном. Эту преграду будет невозможно преодолеть без строительства плотов или моста. Канал будет значительно тормозить их, давая нам время на подготовку ответа.

Чем дольше Грей слушал, тем выше поднимались его брови.

– Амбициозность вам передалась по наследству… Но это очень дорого, милорд. Где мы найдем средства?

– Я уже обсуждал этот вопрос с Текоа: Видарры профинансируют строительство.

– Но как вы потом с ними расплатитесь?

Резким движением Роупер отодвинул кресло от стола, встал и направился к полке, с которой взял три кубка.

– Березового вина? – спросил он у Грея, наполняя сосуды.

– Перед пиром? – усмехнулся Грей. – Любите вы подвергать жизнь опасности, лорд…

Роуперу не было нужды спрашивать Кетуру, унаследовавшую пристрастие к выпивке от отца. Он раздал собеседникам по кубку и сел обратно.

Перед тем как продолжить говорить, Роупер бросил взгляд на жену. То, что он намеревался сказать, между собой они еще не обсуждали.

– Долг перед Видаррами – не единственный, ожидающий выплаты. Мой отец обещал взять Ланденкистер в качестве мести. – Он сделал паузу, чтобы отхлебнуть вина. – Поэтому мы вторгнемся в Сатдол. Сатрианцы поймут, что мы пошли войной на них только потому, что они сами отважились ее начать. Но это еще не все. Память о Харстатуре слишком свежа, чтобы сказать определенно, но… мне кажется, я полюбил войну. – Он остановился еще раз, чтобы посмотреть на Грея, но гвардеец хранил невозмутимость. – Я никогда не думал, что это произойдет. Война становится причиной множества смертей. Она ломает жизни и отнимает близких. Мой отец погиб на моих глазах. Хелмиц был задавлен до смерти. Война – это кровь, трупы и горе. Но я ловлю себя на том, что мысленно возвращаюсь к тем битвам – снова и снова. Война дается тяжелее, чем мирная жизнь. Все кристаллизуется в одну-единственную цель. Любое действие или бездействие обретает там жизненно важный смысл. Но, несмотря на все трудности, я полюбил войну. По ощущениям с ней не может сравниться ничто.

– Потому сражение и священно, – ответил Грей. – Смерть, эйфория и цель становятся единым целым. Нет более вдохновляющего опыта. И в этом вы не уникальны, лорд. Многие наши товарищи любят войну. Но никогда не забывайте о том, что это такое. Не позволяйте войне поглотить все ваше сущестовование. Если вы забудете про мирную жизнь, которая бывает между войнами, и начнете страстно желать только следующей битвы, вы станете одержимым. Вполне объяснимо, почему жизнь без войны вам кажется тусклой – вам уже есть с чем сравнивать, и вы не можете контролировать свои мысли. Но можно сформировать правильные привычки.

– Ты прав. – Роупер отпил еще. – Конечно же ты прав. Наша страна – мощная, как сама война, становится все меньше и меньше под ее влиянием. Но теперь впервые мы более многочисленны, чем сатрианцы, и оттого должны закончить войну, пока у нас есть силы. Мы не просто возьмем Ланденкистер, Грей. Мы заберем себе весь Альбион. Мы завершим эту войну раз и навсегда. Никаких больше мирных договоров и двусторонних соглашений – они нас только ослабляют. Мы покорим весь Сатдол.

– И что будем делать с сатрианцами, которые там живут?

– Не знаю, – признался Роупер, – я не заглядывал так далеко. Возможно, просто прогоним. Возможно, позволим остаться, заставив платить десятину и запретив изготовлять оружие. Я еще не решил. Черная Страна падет однажды, если мы не позаботимся о ее будущем. Единственный способ избежать этого – подчинить себе весь Альбион. Мир станет возможным лишь тогда, когда нас с сатрианцами разделит океан.

– А что насчет анхерийцев?

Если они покорят весь Сатдол, то на западе Альбиона анакимам откроется новая граница – на этот раз с Анхерией. В настоящее время контакты анакимов с анхерийцами были настолько редки, что этот народ в глазах северян превратился в почти мифический. Роупер даже сомневался, существует ли король анхерийцев Гогмагог на самом деле.

– Я бы хотел, чтобы они присоединились к нам, – ответил Роупер. – Мы предложим вернуть им их исконные земли, если они последуют за нами. Не думаю, что они интересуются экспансией, как сатрианцы. Они не настолько прожорливы и вполне умеют довольствоваться своим маленьким царством. Возможно, с анхерийцами у нас получится заключить прочный мир. Ты когда-нибудь с ними общался?

– Никогда, – признался Грей. – Но слышал множество историй, из которых можно заключить, что они очень непростые собеседники… Так, значит, долг перед Видаррами будет погашен за счет Сатдола?

– Да. Юг разбогател и нагулял жирок. Его там более чем достаточно, чтобы погасить все долги.

– Что ж, – сказал Грей и отпил наконец сам. – По крайней мере, ваши военные амбиции соответствует инженерным. Это может спасти вас от славы «Роупера-Строителя».

– По-моему, отличное имя, – заметил Роупер.

– Не торопитесь, милорд, народ придумает лучше, – деловито возразил Грей.

Черный Лорд улыбнулся и поднял кубок. Грей отсалютовал ему в ответ.

– Ты поможешь мне? – спросил Роупер.

– Разумеется, лорд, – ответил Грей.

В

Эпилог

В дверь постучали. Вигтр, сидевший в кресле с кубком вина в руке, вытянув длинные ноги к камину, оглянулся на звук. Он посидел еще некоторое время неподвижно, уставившись на дверь. Огонь в камине трепетал под воздействием ветра, гудевшего в дымоходе. Вигтр допил вино, не спуская с двери глаз. Стук повторился. Он осторожно поставил кубок на пол рядом с собой, встал и потянулся, прежде чем ответить. Открыв дверь, Вигтр увидел за ней посланника – коренастого черноволосого легионера, державшего в руках нечто, завернутое в светлую мягкую кожу. Посланник поклонился.

– Ликтор Собственного Легиона Рамнея Вигтр Форрейдерсон?

Вигтр кивнул. Посланник широко улыбнулся:

– О! Мое почтение, ликтор! Лорд Роупер Кинортассон передает вам свои наилучшие пожелания.

Понимающе кивнув, Вигтр отошел в сторону и жестом пригласил посланника войти. Легионер помедлил, но под пристальным взглядом Вигтра сдался и зашел внутрь, пробормотав слова благодарности.

Комната выглядела странно. Стены были почти сплошь завешаны десятками гобеленов. И не все из них были анакимскими. Многие были явно сатрианской работы: менее стилизованные, расписанные всеми оттенками красного, синего и золотого – с тем искусством, которое было весьма далеко от анакимских знамен с их черными и кремовыми знаками. Чрезмерные украшательства бросались в глаза повсюду: на десятках столов, расставленных по комнате, стояли богато инкрустированные серебряные чаши; у стены располагался ряд оловянных блюд; там же стояло оружие настолько блестящее и идеально ровное, что сразу было видно – его никогда не применяли в деле; тщательно отшлифованные масляные лампы с невыносимо вычурным орнаментом; пара здоровенных бивней; крошечная арфа; резные деревянные доски длиной с предплечье, на которых были изображены птицевоины, львиноголовые люди, а также ангелы с гигантскими руками, напоминающими паучьи лапы. Пол был покрыт не шкурами, как в большинстве анакимских домов, а затейливыми, тонкоткаными коврами. Но самым странным и незнакомым здесь был запах – тяжелый парфюмерный дух, перебивавший все; мощное благовоние, из-за которого становилось трудно дышать.

Посланник слегка растерялся. На его вкус, комната была неприятно захламлена. На такое обилие вещей было тяжело смотреть. Взгляд посыльного заметался от предмета к предмету, затем к Вигтру, затем снова прошелся по вещам в поисках чего-нибудь знакомого и, наконец, остановился на камине. Посыльный заморгал, слегка откашлялся от одуряющей парфюмерии, но, заметив выжидательный взгляд Вигтра, начал говорить, стараясь поменьше вдыхать ошеломляющий аромат:

– Как уже было сказано, ликтор, я пришел с благодарностью от Черного Лорда и принес вам награду за доблестную службу Черной Стране.

Он протянул длинный кожаный сверток. Вигтр взял его в руки и размотал кожу. В свертке оказался великолепный меч, вложенный в ножны. Танг[58] меча был шириной с рукоять, каждая заклепка сидела идеально, а граница между металлом и деревянными деталями была почти неразличима для глаз. Обвязка и материал ножен были обработаны не менее безупречно и собраны так же плотно, как рукоять. Оружие тускло сверкало своими составными частями. Но в этой комнате анакимское искусство выглядело чужеродным.

– Злое Серебро, – пояснил посланник, увидев, что Вигтр не торопится вынимать меч из ножен. Он изо всех сил боролся с искушением закрыть слезящиеся от едкого запаха глаза. – Но клинок всего лишь… – Посланник прервался и сделал судорожный неглубокий вдох. – Всего лишь символ владения пятидесятихайдовым[59] поместьем, которое Черный Лорд жалует вам на севере. В знак своей огромной благодарности.

Некоторое время Вигтр молча изучал меч.

– Спасибо за доставку, легионер, – сказал он наконец. – Что-нибудь еще?

– Больше ничего, ликтор, кроме выражения еще одной благодарности от Черного Лорда лично. Он специально на этом настаивал.

Вигтр еще раз взглянул на меч и улыбнулся.

– Как мило, – сказал он. – Могу я предложить тебе вина, легионер?

Посланник поморгал и еще раз взглянул на камин:

– Боюсь, буду вынужден отказаться, ликтор. Мне нужно отвезти и другие послания.

– Какие послания?

Посланник попытался улыбнуться:

– Увы, не могу об этом говорить – это личные дела Черного Лорда.

Вигтр внимательно смотрел на посланника несколько мгновений.

– Да брось! – сказал он наконец, повернувшись к легионеру спиной. – Глоток вина никогда не повредит.

Он налил березового вина из серебряного кувшина, стоявшего на столе, затем обернулся и подал кубок посланнику. Тот все еще колебался. Лицо Вигтра приняло прежнее непреклонное выражение. Посланник протянул руку и взял кубок.

– Спасибо, ликтор.

Он отхлебнул, и Вигтр любезно улыбнулся:

– Полагаю, ты был на Харстатуре?

Посланник кивнул одними бровями, делая еще один глоток.

– Да, ликтор.

– Как прошла битва?

– На нашем участке было тяжеловато, ликтор, если можно так выразиться… Пикинеров очень сложно пробить. Мы теряли много людей – почти не имея возможности ответить.

– Не самая удачная позиция для битвы, – согласился Вигтр. – Лично мне больше нравятся рыцари. Они такие медленные, что могут не вооружаться вообще. Единственная трудность – пробиться через их доспехи.

– Далеко не все считают их медленными, ликтор, – заметил посланник, отпивая еще.

– Это да, – согласился Вигтр. – Пикинеры… Рыцари… Для меня нет особой разницы – они все кажутся слишком медленными…

Легионер почтительно хмыкнул.

– Ты никогда не задумывался о том, скольких знатных воинов ты убил в битвах, подобных этой? – продолжил Вигтр. – И сколько из них считали себя лучшими воинами в мире?

– Мне кажется, если бы они были лучшими, то оказались бы среди Панцирных Раков, – заметил посланник.

Вигтр хрипло рассмеялся и обратил внимание на меч. Еще раз внимательно рассмотрев рукоять, он выдернул меч из ножен одним резким движением.

– Думаю, он сделан под вашу руку, ликтор, – сказал посланник.

В комнате было жарко натоплено, и его начало бросать в пот.

Взяв меч в левую руку, Вигтр сделал красивый взмах. Затем посмотрел посланнику в глаза и, не отводя взгляда, перебросил оружие в правую руку. После этого, как бы случайно, острие меча взлетело к груди посланника. Контакт взглядов был так силен, а движение меча настолько красноречиво, что момент угрозы, длившийся не больше одного удара сердца, изменил обстановку до неузнаваемости. Посланник непроизвольно отшатнулся. Меч расслабленно опустился, и Вигтр взмахнул им еще раз.

– Хороший баланс, – заметил он.

Мгновение опасности было настолько кратким, что могло просто почудиться. Пока Вигтр отворачивался, не отпуская меча, и наполнял свой собственный кубок, посланник быстро слил остатки вина на пол.

– Так и что за вести тебе поручили доставить? – снова спросил Вигтр, обернувшись к легионеру.

Меч был опущен, но кубок в руке отсутствовал. Он остался стоять на столе.

– За пределы крепости, – неохотно ответил посланник.

– О! Немного развеешься?

– Да, ликтор. Еду на север.

Вигтр смотрел на посланника выжидательно, и после длинной паузы тот добавил:

– В хасколи. Послание для братьев Черного Лорда.

Вигтр задрал голову, рот его слегка приоткрылся.

– А, братья Роупера. – Он облизнул губы. – Точно. Я ж забыл, что они еще в хасколи. Кстати, в каком?

– На озере Эйвон.

– Красивое место. Наверняка сообщает братьям, что теперь они в безопасности – после того как угроза, исходившая от Уворена, миновала?

– Вроде того, ликтор.

Снова затянувшаяся пауза. Запах парфюмерии душил. Посланник отвел глаза. Огромный ликтор улыбнулся:

– Что ж, мой друг, впереди долгое путешествие. Не стану больше отнимать у тебя время.

Вигтр положил меч на один из маленьких столиков. С видимым облегчением посланник поставил пустой кубок.

– Большое спасибо за вино, ликтор. Мне действительно пора.

Легионер поклонился и поспешно выпрямился, не спуская глаз с Вигтра, который стоял абсолютно неподвижно. Жалко улыбнувшись, посланник стал медленно отходить назад, затем развернулся и бросился к двери. Вигтр смотрел ему вслед не двигаясь.

Когда посланник вышел, Вигтр отвернулся от двери и подошел к камину. Засунув в пламя еще одно бревно, он выпрямился и стал смотреть на огонь, сложив руки за спиной и о чем-то хмурясь. Затем тихо свистнул. Спустя несколько секунд рядом с камином открылась дверца, и оттуда вышел невысокого роста легионер с широкими плечами и сильными руками, выдававшими в нем рабочего. Легионер вопросительно посмотрел на Вигтра, все еще задумчиво глядевшего на огонь.

– Сэр?

– У меня есть для тебя работа на озере Эйвон. На севере. Отправишься туда до начала пира.

– На озере Эйвон? В хасколи?

– Да, в хасколи.

– Что за работа, сэр? – спросил легионер, зацепив большие пальцы рук за поясной ремень.

Вигтр внимательно посмотрел на солдата.

– Послание…

Перечень Черных Легионов

Постоянные легионы:

Собственный Легион Рамнея

Чернокаменный Легион

Легион Пэндиен

Легион Грейхазл

Скиритаи

Вспомогательные легионы:

Легион Гилламур

Легион Соленых Плащей

Легион Данун

Легион Честных Островитян

Легион Ульфа

Легион Хеттон

Легион Хасгайр

Легион Соэй

Легион Анкрум

Дома и главные действующие лица Черной Страны

Основные Дома и их знамена

Йормунрекуры – Серебряный Волк

Кинортас Рокквисон & Боргильда Никансдоттир (Дом Тиацем)

Роупер Кинортассон & Кетура Текоасдоттир (Дом Видарров)

Нума Кинортассон

Ормур Кинортассон

Лотброки – Дикий Кот

Уворен Имерсон & Хафдис Рейкдалсдоттир (Дом Алготи)

Унндр Уворенсон & Хекла Готвальдсдоттир (Дом Орисов)

Уртр Уворенсон & Кайо Ларикасдоттир (Дом Надоддуров)

Тор Стурнерсон

Леон Калдисон

Болдуин Дюфгурсон

Видарры – Катастрофа и Дерево

Текоа Урильсон & Скати Хафнисдоттир (Дом Атропа)

Прайс Рубенсон

Скаллагрим Сафирсон

Балтасары – Расколотый Боевой Шлем

Хелмиц Раннверсон & Галлбра Терносдоттир (Дом Денисарта)

Вигтр Форрейдерсон

Альба – Вздыбленный Единорог

Грей Конратсон & Зигрид Юрексдоттир (Дом Йормунрекуров)

Индисары – Умирающее Солнце

Стурла Карсон

Орисы – Восходящее Солнце

Джокул Кракисон

Алготи – Ангел Безумия

Аслакур Бьяргарсон

Рэндолф Рейкдалсон

Госта Серкисон

Кинада – Мерзлое Дерево

Виньяр Криствинсон & Сигураста Закарьясдоттир

Неантур – Освежеванный Лев

Асгер Зикасон

Хартвиг Угзисон

Раттатак – Ледяной Медведь

Фратти Акисдоттир

Прочие Дома и их знамена

Эрис – Отелившаяся Зубриха

Атропа – Каменный Нож

Кангур – Ангел Божественного Мщения

Алупали – Орлиный Коготь

Бригалтис – Ангел Страха

Тиацем – Темная Гора

Хорболис – Безголовый Человек

Денисарта – Звездный Дождь

Хибарис – Мамонт

Мотгис – Ангел Мужества

Надоддур – Атакующий Ястреб

Благодарности

Честно говоря, в процессе написания этой книги воображаемый мной образ автора как одинокой творческой машины, стоящей за каждой книгой, разбился вдребезги. Отдельную благодарность хочется выразить моему агенту Фелисити Блант и редактору Алексу Кларку – они не только поверили в эту книгу, но и внесли в нее существенный творческий вклад. Благодаря их усилиям окончательный роман стал намного лучше того, который я представил им в самом начале. Огромнейшее спасибо командам Wildfire, Headline и Curtis Brown, а в особенности Элле Гордон, Кэти Браун и Джес Витлум-Купер.

Особая благодарность моей маме, посвятившей много часов этой книге. Ее понимание, мнение и поддержка стали для меня незаменимы. Помимо мамы, есть еще много других родственников и друзей, которым я должен сказать большое спасибо за вдохновение и моральную помощь во время написания всего этого. Их слишком много, чтобы перечислить поименно, но надеюсь, они оценят.

Наконец, огромная благодарность Майклу Доббсу за раннюю и благожелательную поддержку и высказанные им мудрые советы, которые сложно переоценить.

Примечания

1

2,13 м (прим. пер.).

2

64 метра (прим. пер.).

3

Примерно 36,5 метра (прим. пер.).

4

Примерно 45,5 метра (прим. пер.).

5

Около 12 метров (прим. пер.).

6

Танин – дубильное вещество (прим. пер.).

7

Примерно 90 метров (прим. пер.).

8

Примерно 45,5 метра (прим. пер.).

9

Примерно 6 метров (прим. пер.).

10

Зефир – в греческой мифологии бог западного ветра (прим. пер.).

11

Почти 100 км (прим. пер.).

12

Почти 30 км (прим. пер.).

13

Примерно 18 метров (прим. пер.).

14

45 м (прим. пер.).

15

3,2 км (прим. пер.).

16

Примерно 60 м (прим. пер.).

17

Примерно 360 м (прим. пер.).

18

Чуть больше 90 м (прим. пер.).

19

Примерно 4 метра (прим. пер.).

20

Примерно 6 метров (прим. пер.).

21

Чистец (аптечный) – лекарственное растение, обладающее обезболивающим, кровоостанавливающим, противовоспалительным и антитоксическим действием (прим. пер.).

22

Кетгут – нить из высушенных и скрученных кишок мелкого рогатого скота, используемая для швов при хирургических операциях (прим. пер.).

23

Почти 46 метров (прим. пер.).

24

Немногим больше 15 метров (прим. пер.).

25

Почти 150 км (прим. пер.).

26

Около 9,5 км (прим. пер.).

27

53 км (прим. пер.).

28

57 км (прим. пер.).

29

Больше 213 см (прим. пер.).

30

Примерно 2,75 м (прим. пер.).

31

Примерно 46 метров (прим. пер.).

32

27,5 метра (прим. пер.).

33

Вя́хирь – крупный (до 40 см в длину) вид птиц рода голубей (прим. пер.).

34

Бьор (Beor) (кельтск.) – довольно крепкий ферментированный напиток из фруктового сока с добавлением хмеля и подслащенный медом (прим. пер.).

35

Пахта – популярный в Британии молочный продукт, получаемый при взбивании сливочного масла с добавлением специальных кисломолочных бактерий (прим. пер.).

36

15 см (прим. пер.).

37

275 метров (прим. пер.).

38

4,3 метра (прим. пер.).

39

12 метров (прим. пер.).

40

Спилок – натуральный кожевенный материал, получаемый механическим разделением натуральной кожи на слои (обычно от 3 до 6) (прим. пер.).

41

Атриум – закрытый внутренний дворик в центре древнеримского жилища, куда выходили остальные помещения (прим. пер.).

42

Херегельд – военный налог (от др. – англ. heregeld – «военные деньги») (прим. пер.).

43

Ковочный кузнец – кузнец, специализирующийся на подковывании лошадей (прим. пер.).

44

6 метров (прим. пер.).

45

Примерно 46 метров (прим. пер.).

46

Почти 100 км (прим. пер.).

47

Примерно 183 метра (прим. пер.).

48

Около двух метров (прим. пер.).

49

Примерно 83,5 км (прим. пер.).

50

Моргенштерн – холодное оружие ударно-дробящего действия в виде металлического шара, снабженного шипами (прим. пер.).

51

Около 2,5 км (прим. пер.).

52

18 метров (прим. пер.).

53

457 метров (прим. пер.).

54

Примерно 60 см (прим. пер.).

55

4,5 метра (прим. пер.).

56

Примерно 3,66 м (прим. пер.).

57

Чуть больше 15 см (прим. пер.).

58

Танг – язык тупого конца меча, при сборке расклепывающийся и надежно фиксирующий рукоять (прим. пер.).

59

Хайд – мера земельной площади, равная примерно 100 акрам или 40 гектарам (прим. пер.).

Content

Лео Кэрью
Под северным небом. Книга 1. Волк

Пролог

Часть I Осень

Глава 1 Сломанный механизм

Глава 2 Хиндранн

Глава 3 Инферно

Глава 4 Отсеченная голова

Глава 5 Дом Видарров

Глава 6 Пепел

Глава 7 Из тумана

Глава 8 Два висельника

Глава 9 Охраняй его!

Глава 10 Проход у моря

Глава 11 Битва у костра

Глава 12 Открыть ворота!

Часть II Зима

Глава 13 Зал Славы

Глава 14 Амбар

Глава 15 Гигантский лось

Глава 16 Один за другим

Глава 17 Немедленная месть

Глава 18 Гибрид

Глава 19 Пень

Глава 20 Криптей в двери не стучит

Часть III Весна

Глава 21 Гарретт Эотен-Дрейфенд

Глава 22 Удар молнии

Глава 23 Уворен Могучий

Эпилог

Перечень Черных Легионов

Дома и главные действующие лица Черной Страны

Благодарности

Примечания