Фэй Уэлдон

Расщепление. Беда

РАСЩЕПЛЕНИЕ

Часть первая

ДОМ РАЗДЕЛЕННЫЙ

(1)

Прошение о разводе сэра Эдвина

Сэр Эдвин Райс разводился с леди Анджеликой Райс. Сэр Эдвин в своем прошении в суд (документе, который адвокат Брайан Мосс в эту минуту диктовал своей секретарше Джелли Уайт) заявлял, что леди Анджелика вела себя нестерпимо. Так не разлучит ли суд эту пару?

Рука Джелли Уайт дрожала — хорошенькая, матовая, деловитая рука. Эта рука нравилась Брайану Моссу.

Анджелика Райс, утверждалось в документе, неоднократно совершала адюльтер с неким Ламбертом Плейди. Леди Райс была застигнута in flagrante delicto[1] сэром Эдвином, и более того, в фамильной антикварной кровати рода Райсов. Что может засвидетельствовать экономка миссис Макартур. Подобное поведение, типичное для подобного же поведения Анджелики Райс, ничем не оправдано и нестерпимо для сэра Эдвина.

Джелли Райт сглотнула. Горло у нее было нежное и гладкое. Оно тоже нравилось Брайану Моссу, и ему очень нравилось, как Джелли Уайт одевается: обычно скромная юбка чуть ниже колен, светлый каштановый свитер, нитка жемчуга на шее. Он видел, что она старомодна, но ему и это нравилось. Жемчужины были настолько прозрачными и неровными, что, вполне возможно, могли оказаться настоящими.

Да, Эдвину Райсу нестерпимо было жить с Анджеликой Райс — под угрозой находились его здоровье, его душевный покой.

Джелли Уайт облизнула розовые, безупречные, неброские губы очень красным материальным языком. Брайан Мосс решил не связываться с ней. Дома у него была жена, хорошая во всех отношениях. Джелли Уайт — всего лишь смазливая блондиночка два пенса за дюжину и слишком компетентная секретарша, чтобы рисковать ее потерять.

Истец, Эдвард Райс, утверждал, что его супруга и в других отношениях вела себя совершенно для него неприемлемо: допускала уничижительные выражения и насильственные действия, щипала его, когда он чистил зубы, и досаждала ему всяческими иными способами; он утверждал, что поцелуи, которыми она осыпала их собаку, равносильны скотоложству, а то, как она обнимала гостей женского пола, — лесбиянству. Он просил суд освободить его от нее.

Брайан Мосс услышал, как Джелли Уайт возмущенно присвистнула сквозь свои безупречные зубки, но ее лицо осталось безмятежным, а рука все так же уверенно и стремительно двигалась по бумаге; он продолжал диктовать.

Истец утверждал, что леди Анджелика предъявляла к нему непомерные сексуальные требования; что она отказывалась иметь детей; что у нее были грязные привычки; что она пьянствовала и употребляла наркотики; что она не заботилась о надлежащем угощении для его гостей, чем ставила сэра Эдварда в унизительное положение. И что в целом ее поведение было неоправданным и нестерпимым, и он хочет развода. Немедленно.

— Господи помилуй! — сказала Джелли Уайт, поднимая глаза от блокнота для стенографических записей. — Я мало соприкасалась с разводными делами, но, по-моему, это перегиб.

— Как точно вы это выразили, — сказал Брайан Мосс. — Но мы опираемся на перегибы. В «Кэттеруолл и Мосс» мы предпочитаем представлять суду убедительные примеры всех категорий неоправданного матримониального поведения. Удовольствуйтесь минимумом, как поступают многие фирмы, чтобы избежать ненужного травмирования сторон, и вы рискуете, что суд отклонит прошение. Какие у вас миленькие беленькие пальчики! — И его сильные загорелые пальцы (во всяком случае, такими они ему виделись) скользнули на ее матовые и тоненькие, и Джелли Уайт позволила им остаться. Тем более что Брайан Мосс не посягнул на ее правую руку, довольствуясь левой, которая не была занята зарабатыванием денег для него.

Брайан Мосс был невысоким коренастым красивым быстрым мужчиной с сильно развитым подбородком и порывистой натурой.

— Леди Райс, видимо, была просто жуткой женой, — заметила Джелли. — Если верить прошению.

— О, суд ему поверит, — сказал Брайан Мосс. — Правда, найти пример рукоприкладства оказалось непросто. Пришлось ограничиться щипком за ягодицу.

— Но сэр Эдвин был рад указать на щипок, — осведомилась Джелли, — зная, что это ложь?

— Согласно моему опыту, — сказал Брайан Мосс, — человек очень быстро начинает верить собственной лжи, а особенно в разводных делах и если в его жизни имеется новая женщина.

— А в его жизни имеется новая женщина? — спросила Джелли Уайт.

— Вопрос непрофессиональный и вторгающийся в конфиденциальную область, — сказал Брайан Мосс. — Но раз ваши новые обязанности откроют вам доступ ко всем документам, связанным с этим делом, полагаю, это значения не имеет. На нашу последнюю встречу сэр Эдвин приходил с леди Антеей Бокс.

Джелли Уайт как будто икнула и торопливо извинилась. Брайан Мосс отнес это на счет какой-то сугубо женской причины, которой лучше не касаться. Джелли Уайт работала в фирме «Кэттеруолл и Мосс» ровно неделю — сначала на подхвате, но теперь, по его просьбе, исключительно как секретарша Брайана Мосса. Ее прислало агентство «Акме» с великолепными рекомендациями. Уже взвешивалось, не взять ли ее в штат. Она была компетентна, находчива и интересовалась своей работой. Джелли Уайт вернулась из туалета минуты через полторы, такая же спокойная и деловитая, как всегда. В чем бы ни заключалась причина, она с ней справилась эффективно и быстро. Ему это понравилось.

— Скотоложство все еще остается среди главных нарушений брачных обязательств, — сказал Брайан Мосс, — хотя им редко пользуются. И поцелуи собаки включены в прошение по настоянию леди Антеи.

— Но разве леди Райс не будет этого отрицать, и все? — спросила Джелли Уайт.

— У леди Райс адвокат — Барни Ивенс, — сказал Брайан Мосс, — поэтому она может делать или не делать что ей угодно, он обязательно все испортит. А если что-то сказано, оно сохраняется в памяти, как бы оно ни дезавуировалось. Леди Антея кажется мне куда более умной, чем ее новый дружок, хотя и менее приятной.

— Ах так, — сказала Джелли Уайт, а потом спросила: — А правда и справедливость тут ни при чем?

Но Брайан Мосс только засмеялся, пощекотал ее под безупречным подбородком и сказал:

— Надеюсь, меня не обвинят в сексуальном домогательстве?

А Джелли Уайт сказала:

— Я не создана быть феминисткой, не беспокойтесь, мистер Мосс.

— Здесь называйте меня Брайаном, — сказал Брайан Мосс, — но мистером Моссом где-либо еще.

— Хорошо, Брайан, — сказала Джелли Уайт.

Брайан Мосс пригласил Джелли Уайт выпить с ним рюмочку хереса.

— Вполне возможно, — сказал Брайан Мосс, — что леди Антея находилась за кулисами дольше, чем готов признаться сэр Эдвин. Он заехал сюда примерно год назад, расспрашивал меня об условиях развода, нарушениях брачных обязательств, разделе имущества и так далее. Он не допустил ни единого неверного шага. Не думаю, что его жена получит хоть пенни. Это она ушла от него, покинула брачный дом; он даже умудрился первым поймать ее in flagrante. Богатые умеют о себе позаботиться.

— Наверное, потому они и остаются богатыми, — вставила Джелли Уайт, но она стала бледной: очень бледной. — Вы хотите сказать, что подлец просто ее подставил?

— Согласно моему опыту, — сказал Брайан Мосс, — мужчины предпочитают запастись следующей женой, прежде чем избавиться от предыдущей. Но, без сомнения, нынешняя жена сумеет неплохо продолжить свою жизнь с того места, где она прервалась. И возможно даже, для нее это — самое лучшее. Судя по всему, это был крайне неудачный брак. Леди Анджелика мне кажется женщиной, лишенной какой бы то ни было глубины или сложности. Просто, пожалуй, пассивна и очень глупа, раз не заметила, что происходит. Надеюсь, вы успеете сдать документ на почту сегодня же?

— Конечно, — ответила Джелли Уайт, однако сдала она его только через два дня, да и тогда поставила в адресе неверный индекс, так что документ попал к Барни Ивенсу только через четыре дня. Эти четыре дня обеспечили леди Райс достаточно времени, чтобы подать собственное прошение, обеспечив себе таким образом определенное преимущество в игре под названием «развод». Брайан Мосс, когда узнал об этом, выругался и во всем обвинил почту. Райсы, понял он, оказались не из тех, кто мирно ждет договоренности «ни вины, ни обвинения». Вина имелась, обвинения имелись, так они получат и то и другое. Что же, тем больше денег получит он.

Леди Анджелика Райс лежала нагая в своей мягкой кровати в «Клэрмоне», отеле всего в двух шагах от «Клэриджса», где она поселилась, и словно бы разговаривала сама с собой, как с ней часто бывало в эти дни.

— Мне кажется, мы страдаем перфорацией личности, — сказала Анджелика. — И неизбежна путаница, пока мы не рассортируемся.

— Я чувствую себя абсолютно цельной и уравновешенной, — сказала Джелли. — У меня все в порядке. И что ты подразумеваешь под «перфорацией»?

— Я подразумеваю, что мы не до конца расщепились, — сказала Анджелика, — но еще одна травма, и, черт возьми, мы расщепимся. И не будем больше знать, что затевают остальные; не будем действовать по общему согласию; а просто будем владеть телом по очереди. Или жульнически его захватывать, чуть остальные зазеваются. Вот что происходит, когда личности расщепляются. И как бы нам не впутаться в неприятности похлеще.

— У меня больше прав на это тело, чем у любой из вас, — сказала Джелли.

— Бульшую часть времени я все равно тебя не слышу.

— Какая хреновая одежка, — сказала незнакомка.

— Теперь видишь, что я подразумеваю? — спросила Анджелика. — Уже началось. И здесь могут быть и еще другие мы. О черт! Леди Райс, где ты?

— Я так устала, мне так грустно, — простонала леди Райс. — И право же, мне никто из вас не интересен. Я просто хочу остаться одна.

— Черт! — повторила Анджелика, заблокировала их всех и завладела полным контролем. Она заказала в номер чай из шиповника, приняла витамин С и уснула.

Далее следует формальный и официальный отчет, написанный Джелли позднее, когда ее способности рассказчицы достаточно отшлифовались, — отчет о том, каким образом Анджелика оказалась в таком милом положении.

Хомски доказывает, что язык — врожденное свойство и не приобретается через обучение; что все языки мира существуют в сознании ребенка, пока он не начинает говорить, и механизмы данного языка включаются окружением, в котором находится ребенок. Точно так же, полагает Джелли, в сознании всех нас существует любое число возможных личностей, но при нормальном положении вещей лишь одной дано проявиться, однако у некоторых индивидов при некоторых обстоятельствах может проявляться и горстка других. Возможно, мы осознаем их лишь как отголоски внутреннего разговора, конфликтующих мыслей в голове, но порой среди них оказываются такие личности, что им просто удержу нет.

Часть вторая

ДОМ ВОССТАНОВЛЕННЫЙ

(1)

Анджелика впервые приводит Эдварда домой

— Мам, — сообщила Анджелика из телефонной будки, — я познакомилась с этим мужчиной и везу его к нам домой.

Домой — в скромный дом, обрамленный английским сельским пейзажем у пределов деревушки Барли. Там в некоторой скученности обитали учителя, сотрудники службы социального обеспечения и им подобные; люди с чистыми сердцами и малыми доходами. Что до сельских работников, то их полностью вытеснили падение заработной платы и рост цен. Да и кому нужны сельские работники? Дома становились много прибыльнее, чем урожаи злаковых в какую бы то ни было эпоху.

— Ты слишком молода, — тут же ответила мать Анджелики. Но вот для чего именно молода, она не сказала. Эдвину исполнился двадцать один год, Анджелике — семнадцать.

— Ты мне не доверяешь, — сказала Анджелика. — Как всегда. Обращаешься со мной как с ребенком.

Она повторяла это с двенадцати лет, с тех дней, когда в деревне обосновалась киногруппа, снимавшая «Тэсс дʼЭрбервилл» по роману Т. Гарди.

— Ты и есть ребенок, — сказала миссис Лавендер Уайт, — сколько бы колец ни вдела себе в нос. — В то время у Анджелики, кроме двух колец в каждой ноздре, было еще по двенадцать колец в обоих ушах, но к этим миссис Уайт успела привыкнуть. Смущали ее кольца в носу: а вдруг они непоправимо обезобразят нос? И куда еще ее дочь вдела себе кольца? Даже подумать страшно. — Если хочешь знать, я тоже познакомилась с одним мужчиной, прямо как ты.

— Но папа же всего год как умер, — расстроенно сказала Анджелика. Вдовам положено потихоньку стушевываться; они должны сходить на нет ради своих детей.

— Твой отец не возражал бы, — мягко сказала миссис Уайт. — Он всегда хотел, чтобы я была счастлива.

Мужчина, с которым она сожительствовала, был женат и приходился отцом Мэри, школьной подруги Анджелики. Звали его Джеральд Уэзерли. Он состоял в Ассоциации родителей и учителей, как и мистер Уайт, ныне покойный. Пока мистер Уайт был жив, они неплохо ладили, вынуждена была признать Анджелика. До того, как он оставил жену вдовой, нуждающейся в чьих-то заботах.

— Не верю, и все, — сказала Анджелика. Кому приятно, когда тебе подставляют ножку. Дочь везет домой рекордный, как она считает, улов, а мать уже резвится в воде с дельфинами.

Телефонная будка была, пожалуй, самой миленькой во всей стране. Борцы за сохранение окружающей среды добились разрешения выкрасить ее зеленой краской вместо традиционно багряной, так что будка не резала глаз, настроенный на окружающие прелести. Три года подряд Барли завоевывала приз самой живописной деревушки в стране — летом ухоженные каменные коттеджи уютно утопали в садиках, жимолости и жужжащих пчелах; беленые с бурыми балками средневековые домики, клонящиеся друг к другу в поисках поддержки; а в середине церковь с латунными шпилем; общественный выгон, пруд с утками, старинная рыночная площадь и автобусная стоянка за пределами деревни специально для туристов. Но даже эти последние не слишком нарушали безмятежный покой Барли, ибо приходский совет разрешил открыть всего один магазинчик сувениров и практически не обеспечил туристов хоть какими-нибудь удобствами. Об этом стало известно, и экскурсионные автобусы в большинстве избегали посещать такую скучную дыру.

Эдвин и Анджелика, предупредив миссис Уайт, приехали проведать ее. Они прикатили в красной «эм-джи» — представители наисовременнейшей молодежи: Эдвин в твидовом пиджаке и с шарфом, завязанным узлом, Анджелика вся в коже.

— Какая симпатичная машинка! — сказала миссис Уайт.

— Красная «эм-джи», — оборонительно сказал Эдвин. — На них многие ребята ездят.

Скромный поселок, где жила со своим любовником мать Анджелики, тактично прятался за деревьями, а потому его наличие не раздражало барлийцев, как им нравилось себя называть. В настоящее время собственно Барли оккупирована богачами, которые должны ездить в город не чаще (или реже) двух раз в неделю на заседания правлений. В коттеджах поменьше и посыроватей еще сохранилась горстка исконных жителей деревни — стариков, создающих местный колорит в трактире и в обмен на кружку пива одобрительно крякающих, пока пришельцы соревнуются в метании дротиков. Их жены убирают в домах пришельцев и торгуют в немногочисленных деревенских лавочках.

Барли была счастливой деревушкой, так считали все, ну и, разумеется, там возникла община служителей искусства, занявших здания, подвергшиеся перестройке, поскольку новое поколение не нуждалось в их изначальном назначении. Бывшие школы, часовни, десяток амбаров, железнодорожная станция (сама ветка приказала долго жить давным-давно) обеспечили простор и стиль, необходимые творческим натурам.

Писатели, гончары, ткачи, скульпторы, архитекторы выбрали Барли в уповании обрести там взаимное вдохновение и поддержку, а также достойных собеседников, однако все, очень и очень типично, завершилось супружескими изменами, обменами брачными партнерами, и община распалась под бременем ехидных сплетен, злобы и зависти. Впрочем, для того лишь, чтобы вновь возникнуть через обновление упований и талантов.

Для подобной цели, подобного возрождения обычно необходима священная жертва, и Анджелике предстояло стать живой жертвой. Но это в будущем. А сейчас еще — настоящее.

— Ребята, которые ездят на «эм-джи», заметно худосочнее вас, — заметила миссис Уайт. — Как вам удается втиснуться в свою?

Ростом Эдвин был шесть футов четыре дюйма и весил двести десять фунтов. Мать Анджелики смерила его с головы до ног одобрительным взглядом.

— Так на них же все ездят, — ответил Эдвин неопределенно.

Анджелика пнула Эдвина локтем и попыталась втолковать ему, что в поселке все обходятся практичными «фордами-фиеста» или пользуются автобусом. Эдвин растерянно посмотрел на нее и сказал, что прекрасно помнит, как Анджелика еще несовершеннолетняя и без прав гоняла на «ламборгини», так о чем она говорит? Анджелика сказала, что это совсем другое дело, а миссис Уайт сказала, что, насколько она может судить, отношения их будут очень бурными, а Эдвин сказал, что как раз наоборот. Миссис Уайт сказала, что Анджелика, естественно, привезла домой жуткого спорщика.

По воле случая (поскольку познакомились они в Лондоне) Эдвин жил одиноко, никем не ценимый в обветшалом помещичьем доме неподалеку от Барли — в Райс-Корте, и был он отпрыском даже еще более знатного дома, господствовавшего над Барли еще на две мили глубже в Большом парке в Зеленом лесу, — замка Коуорт. В замке жил лорд Коуорт, отец Эдвина. А впрочем, почему «по воле случая»? Сколько, собственно, людей отправляются вдаль и вширь на поиски приключений и новизны для того лишь, чтобы тот (та), на кого они положили глаз, тот (та), кто завладел их эротическими фантазиями, обитал бы в одном с ними городе, если не на соседней улице, или даже в соседнем доме, если вообще не в квартире ниже этажом. Как постепенно доказывается, ускользнуть от собственного происхождения волею судеб абсолютно невозможно.

— Ну, хотя бы, — сказала миссис Уайт, — вы в отличие от всех вас не употребляете запрещенные наркотики, а то были бы совсем испитым. Или вы принадлежите к тем, кто утверждает, что нет ничего вреднее алкоголя?

— Это что, психологическое тестирование? — осведомился Эдвин, который поддавался нажиму лишь до определенной степени.

— Вот именно, — сразу же ответила миссис Уайт. — Если вы намерены жениться на моей дочери, вам придется пройти парочку.

— Я не говорил, что женюсь на ней, — сказал Эдвин испуганно.

Анджелика разразилась слезами и ушла в кабинет отца, куда ее мать никогда не заглядывала. Но теперь ее мать вошла туда следом за ней. Все в доме изменилось. Анджелика зарыдала более шумно.

— Не ставь меня в неловкое положение, — сказала миссис Уайт.

— Ты же меня поставила! — сказала Анджелика, привыкшая в подобных семейных стычках оставлять последнее моральное слово за собой.

— И ты еще считаешь себя такой крутой! — сказала миссис Уайт, меряя дочь неодобрительным взглядом. Анджелика была звездой рок-н-ролла. Носила сапожки до середины бедер и кожаную юбочку с бахромой до колен, а волосы у нее были канареечного цвета. Если она все еще не умела сама за себя постоять, ей пора было взяться за ум.

— Никто ничего не говорил, чтоб жениться, — сказала Анджелика. — Я с ним даже в постель не ложилась.

— Ну, так и не ложись, — сказала миссис Уайт. — Тогда он при тебе и останется.

Миссис Уайт ложилась в постель с Джеральдом Уэзерли, и теперь жена разводилась с ним. Но это же совсем другое — они взрослые люди. А эти двое просто дети: Анджелика вступила в трудный подростковый период. Из глаз сэра Эдвина все еще выглядывал архитипичный Билли Бантер, толстый школьный обжора. А в глазах Анджелики все еще пряталась Алиса в Стране Чудес, пусть она и заработала три четверти миллиона фунтов на собственном хите «Свихнутая целка», — деньги были благоразумно положены в Сберегательный банк.

— Ты не думаешь, что я извращенка? — спросила Анджелика. — О половом акте мне неприятно даже думать. По-моему, в нем есть что-то омерзительное. Предпочитаю просто петь о нем.

— Ну, тут я не виновата, — сказала миссис Уайт. — Секс омерзителен? Этого я тебе внушить не могла. Никак.

Анджелика не легла в постель Эдварда, и вскоре он предложил ей выйти за него замуж, исходя из устарелой предпосылки, что иначе ему ее туда не уложить. Произошло это шестнадцать лет назад, когда институт брака еще сохранял былую популярность и возможны были сольные хиты, приносящие миллионы невинным и простодушным.

И произошло это, когда Анджелика была еще единой личностью — во всяком случае, именно так она сказала бы, спроси вы ее об этом. Но носить такое имя, как Анджелика, значит напрашиваться на неприятности. Во-первых, в родители вам попались люди, способные наградить собственного ребенка подобным имечком, а во-вторых, оно же расщеплялось без всякого труда. Джел (или Джелли). Анджела, а еще Ангел (исходный греческий корень) — ее называли всеми этими уменьшительными. А если порыться в корне, учесть звук, из которого произошло английское «дж», и добавить «икс» для обозначения неизвестного фактора, то возникал Аякс, могучий, упрямый, глупый древнегреческий герой, друг Улисса. У всех женщин внутри их женственности прячется мужчина, ян внутри инь, но они боятся извлечь его наружу. Мужчины, с другой стороны, словно бы просто счастливы копаться в своей психике, разыскивая скрытую женскую часть себя — для инь войти в соприкосновение с ян нет ничего постыдного, но какая женщина захочет порыться в себе и найти там Аякса? Естественно, Анджелика уклонялась от излишнего самокопания. И скользила по поверхности, пока могла.

Но это будет потом. А сейчас еще — настоящее.

(2)

Как они сообщили отцу Эдвина

— Мы поженимся, — сказал Эдвин лорду Коуорту, своему отцу. Его мать давным-давно пьянством свела себя в могилу. Эдвин был младшим сыном, и никто на него внимания не обращал. И разрешили ему жить в Райс-Корте, обветшалом помещичьем доме елизаветинской эпохи, — главным образом чтобы мешать сырости и моли проникать туда.

Лорд Коуорт оглядел Анджелику с головы до ног. Они были в Большой библиотеке замка Коуорт, где под стеклом хранился экземпляр Библии, вышедший из рук Секстона, английского первопечатника. По просьбе Эдвина Анджелика надела белый свитер и черную шерстяную юбку. Волосы у нее были выкрашены в каштановый цвет, и кольца из носа она вынула. Шрамы подживали, дырочки затягивались. Выглядела она в меру благопристойной, легко краснеющей, а говорила она с небрежной бессвязностью своего поколения. На лорде Коуорте был истертый временем халат, который распахивался, открывая худые ляжки и крохотный член.

— Деньги у нее есть? — спросил папаша. Он всегда держал наготове мясницкий резак, был низок ростом, багроволиц и свиреп. Кое-где тощ, кое-где жирен.

— Сотни тысяч, — с гордостью ответил Эдвин.

Лорд Коуорт крякнул.

— Я всегда считал, что ты нацелился на эту сучку Антею, — сказал он. — Жердь жердью, но для тебя в самый раз, для жирного поросенка. Не терплю жирных мальчишек, — сказал он, и Анджелике почудилось, что Эдвин скривил губы. Обычно лицо Эдвина оставалось неподвижным, храня дружеское выражение, он ведь сжился с отцовскими насмешками и оскорблениями. — Мои дети в большинстве были худыми. Не исключено, что ты вообще мне не сын. Если вспомнить, на какой шлюхе я был женат (глаза лорда Коуорта сузились), это меня не удивило бы. — Он впился пальцами в горло Анджелики и повернул ее к себе.

— Какую игру ты затеяла? — спросил он. — Чего тебе нужно? Титул, дом или образование для твоих детей?

Анджелика уцепилась за руку Эдвина, но ее жених, казалось, был не способен выручить ее. Он вдруг обессилел. Именно до такого состояния матерые олени-самцы неизменно доводят тех своих отпрысков, которые легкомысленно оказываются в пределах досягаемости.

Лорд Коуорт взвесил резак на ладони и выпустил Анджелику — она ему мешала. Резак был из старого ржавого железа с ручкой из старого крепкого дерева.

— По-моему, ты ему понравилась, — тихонько сказал Эдвин.

— О чем вы шепчетесь? Что затеваете? — У старика отсутствовал один из передних зубов. Он стукнул себя ручкой по губам. Скоро должен был выпасть еще зуб. И в любом случае во рту у него, когда он его откроет в следующий раз, будет полно крови. Полезный фокус. Когда лорд Коуорт отправлялся в Палату лордов по случаю коронации или приема туда какого-нибудь его родственника, он надевал полное облачение, но все остальное время расхаживал в халате и любил, чтобы рот у него был в крови. Он редко покидал свои покои, чтобы управлять фамильным состоянием Райсов.

— Я люблю вашего сына, — сказала Анджелика. — Вот это я и шептала. Пустенькие нежности, понимаете?

Это заткнуло ему рот.

Во всяком случае, старик не запретил им пожениться. Эдвин не смог бы пойти против отца, да Анджелика этого от него и не ждала. Но теперь у нее появился шанс спасти его, укрепить его уверенность в своих силах, помочь ему узнать и принять себя. Ее переполняли самые добрые намерения.

— Твои братья приедут на свадьбу? — стоически спросила Анджелика.

— Сомневаюсь, — стоически ответил Эдвин. Они поженятся без лишнего шума. Она хотела сделать его счастливым. Она же понятия не имела, каким дерганым может сделать мужчину жизнь в семье, нашпиговав его вечным ожиданием неминуемых провалов, того, что его поставят на место и забракуют. Его старшие братья-близнецы (старше его на двадцать лет) жили теперь под тропическим солнцем Южных морей с красивыми темнокожими женами. Один близнец держал ресторан, другой — пристань для яхт. Фамильное состояние Райсов обеспечило оба предприятия компетентными управляющими: рыба приплывала косяками, яхты подходили к причалам. Титулы завораживали всех и вся. Небрежные интонации английской аристократии сохраняют свое обаяние в путешествии, но у себя дома теперь режут слух.

Ансамбль «Свихнутая целка», естественно, не желал иметь ничего общего с Эдвином, его твидовым пиджаком и его завязанным узлом шарфом, а потому Анджелика не пожелала иметь ничего общего с ними.

— Я бросаю музыку, — сказала она. — Не все то золото… Настоящего таланта у меня нет.

Теперь, когда она увидела свою мать в мини-юбке, у нее пропал всякий интерес к эксцессам. Теперь, когда она заглянула в бездну горестей Эдвина, ликующее беснование стадионов под рок-музыку вызывало у нее брезгливость. К тому же ее отец скончался, так кого же было шокировать? Ее мать стала шоконепробиваемой; друзья семьи научились ее ценить, поскольку рядом с ней их дети представали в более выгодном свете. Настало время махнуть рукой и повзрослеть.

Руки у Анджелики были до того худые, что Эдвин легко обхватывал их двумя пальцами там, где, займись она бодибилдингом, наросли бы бицепсы. Ему это нравилось. Кому в эти дни выпадает невеста-девственница? Он чувствовал, что брак с ней понудит злаковые произрастать обильно, а сухую гниль исчезнуть; прорвав плеву, обагрив брачные простыни, он подарит нормальность и благоденствие краю, которым правит безумный старик, его отец.

Кто-то же должен отвечать. Его братья-близнецы сбежали, бросили его, обрекая как раз на это. Его жизнь мнилась ему жертвой, преданной на заклание: жуткие девушки льнули к нему, несмотря на его внешность, несмотря на броню жирка, который защищал его в ранней юности, так что его пенис выглядел крохотным, а страдания — смешными; они льнули к нему и загоняли в постель ради его титула, принадлежности к земельной аристократии, патрицианского произношения, и пусть при обычных обстоятельствах богатства он не унаследует никогда — ничего, кроме пугающей ответственности и неизбежной отверженности. Зато безумие отца унаследовать он может сполна, хотя и не отцовскую власть. Мало-помалу лорд Коуорт передавал эту власть Роберту Джеллико, управлявшему его имением, а Роберт Джеллико не только был безошибочно компетентен, но сверх того — сильным, разумным человеком, который не поддавался эмоциям и не признавал финансовых обязательств, накладываемых родством. Эдвин жаловался, что Роберт Джеллико смотрит на него как-то странно.

— Он голубой, — без обиняков сказала Анджелика. — Вот почему он смотрит на тебя, как смотрит. Меня он возненавидит. Он ведь их тех, кто встает в семь и не понимает, как ты можешь оставаться в постели до полудня.

Эдвин любил Анджелику за то, что она умела разлагать сложные ужасы на такие простые и изящные компоненты, а к тому же ей как будто никто не угрожал, кроме ее матери, единственной, кому удавалось доводить ее до слез. Но это были слезы ребенка, не сомневающегося в любви к нему и предстоящих радостях примирения и прощения.

Она еще не расщепилась.

(3)

Свадьба

На свадьбу явились все, включая призрак матери Эдвина. Ее видели на верхней площадке узкой безобразной лестницы XVII века: одетая в белое, она гневно размахивала бутылкой и исходила чем-то вроде гнилого тумана. Он оставил пленку сырости на перилах — плесень, как определила миссис Макартур, экономка. Слуги выскребали и вытирали перила, но пленка возникала вновь и никакими силами не удавалось заставить дерево блестеть.

— Твоя мать на тебя не сердится, — сказала Анджелика Эдвину, — но, думаю, она сердита на твоего отца. Я уверена, тебя она очень любит.

— С какой стати? — спросил он мрачно.

— А с той, что тебя хочется любить, — ответила она, и он взглянул на нее с радостным изумлением и целомудренно ее поцеловал. Эдвин привык к таким поцелуям. И не совсем представлял себе, как в брачную ночь привычка к целомудренности вдруг разом сменится привычкой к супружеской сексуальности, но, раз его предки с этим справлялись — как убедила его Анджелика: им ведь приходилось жениться на девственницах, чтобы гарантировать чистоту крови наследника, — то наверняка справится и он.

— Но почему моя мать может сердиться на моего отца? — спросил он. Поведение отца, как и положено сыновьям, он принимал безоговорочно. Раз отец видит мир так, значит, мир таков; дочери же часто настроены более критически.

— Твой отец чудовище, — объяснила Анджелика Эдвину, и Эдвин, казалось, крайне удивился.

— Но он просто такой, вот и все, — сказал Эдвин и лишь с огромной неохотой признал то, что его мать видела с абсолютной ясностью, — что его отец был гнусен сверх всякой меры даже для высших классов общества.

Призрак видели и Пиппи с Гарри, скрипач и барабанщик «Свихнутой целки».

— Облако хреновой спермы, — стенал Пиппи. — Плывет вниз по лестнице. А старушенция идет позади и машет бутылкой. Она что, твоя свекровь?

— И я ведь даже не затянулся, — сказал Гарри, — ни нюхнул, ни кольнулся… И все-таки увидел!

Никто из друзей Анджелики не хотел, чтобы она выходила за Эдвина, снобствующего прыща, придурка, жопу из верхнего эшелона мира пай-мальчиков, которому ансамбль с его похабной интеллектуальной какофонией был обязан преходящей популярностью, чем и навлек на себя еще большее неприятие. И заслуженно. Ловя кайф, разживаясь наркотой, болтаясь где-нибудь ночь напролет, хлопая дверцами машин на заре и будя младенцев занудных трудящихся классов, козлов, которые изводят себя страхами из-за закладных, из-за детей, проваливших экзамены, и еще мыслями о том, как вылезти из ямы нужды, миазм бедности, — мыслями, которые сокращают жизнь и гасят надежду. Благонравные, напуганные классы, которые включают «Свихнутую целку» в обобщенные бедствия современного мира. Вот так беспечные и примитивные, богатые и упрямо, добровольно несчастные объединялись в клубы, глубоко презирая друг друга, но остальных презирая еще больше.

Эдвин и Анджелика объявили о своей помолвке, взялись за руки над пропастью обычаев и сословий, а из бездны повыпрыгивали гнусные фантомы, щелкая зубами, рыча, стараясь разлучить их, если сумеют, но в ту пору любовники, то есть потенциальные любовники, попросту не замечали своих врагов, а только удивлялись, почему их брак вызывает такую отрицательную реакцию. Весь мир, который, согласно старинному присловию, любит любящих, для них явно сделал исключение.

— Разумно ли жениться ради денег, милый? — осведомилась на свадьбе Боффи Ди у Эдвина. Боффи Ди раза два затаскивала Эдвина в постель — на пари, как он позднее узнал; потом она по мотивам, понятным в основном лишь ей самой, доложила его дружку, что член у него микроскопический. Его это больно ранило, он почувствовал себя униженным — ведь Боффи Ди была для него источником утешения, тепло-мглистым, ободряющим; он поверил в ее нежность, не сомневался в ее наслаждении и своем собственном. Боффи Ди явилась в оранжевом платье в обтяжку и шляпе с огромными полями, очень ее безобразившей: его охватила ненависть к ней.

— Я женюсь на Анджелике, потому что люблю ее, — сказал Эдвин с простодушием, открывшим возможности для дополнительного презрения. Он полагал, что они все считают его слабоумным по вине его массивности, которая заодно создала ему репутацию неуклюжести. Райс-Корт состоял из множества темных комнатушек и винтящихся лестниц, которые примыкали к обширным панелям, холодным, абсолютно нежилым залам, куда был открыт доступ туристам, так что чувствовать в них себя дома не приходилось; все ветшало и подгнивало. И если вы отличались крупным телосложением, двигались быстро и порывисто, то нога у вас проваливалась сквозь трухлявую половицу или вы обламывали кусок резьбы, а она оказывалась исторической и ценнейшей, что вызывало истерики. Строители Райс-Корта во времена королевы Елизаветы Первой и короля Якова Первого были до нелепости тонкокостными и со столь же нелепо-маленькими ступнями. Эдвин наловчился двигаться осторожно и без происшествий, но анекдоты о его неуклюжести по-прежнему оставались в ходу. К счастью, Анджелика познакомилась с ним, когда худшее осталось далеко позади, и находила его достаточно грациозным.

Антея Бокс, кузина Эдвина, была в узорчатом муслиновом платье, нисколько не скрадывавшем ее лошадиность, но в нем оно пробудило нежность. И она оказалась единственной, у кого нашлось доброе слово для Анджелики.

— Наверное, дырки у нее в носу со временем затянутся, — сказала Антея. — Раз она вытащила кольца.

Анджелика угомонилась в единую личность, не расщепленную. Любовь — великая конопатчица щелей и швов.

(4)

Леди Райс, первый год брака

— Меня деньги не интересуют, — сказала леди Райс. — Я совсем не материалистка.

Что было к лучшему, так как через несколько недель после свадьбы Роберт Джеллико предложил, чтобы она вложила свои деньги в поместье Райсов — тогда можно будет обновить Райс-Корт.

С браком леди Анджелика Райс приобрела титул. Она и Эдвин вели в Райс-Корте тихую жизнь; заметную часть времени они проводили, сплетаясь в постели; без особой страсти, но с искренней нежностью, обретая уверенность во взаимном любовном союзе. Анджелика не виделась со своими друзьями, Эдвард не виделся со своими. Они помногу курили наркотики. Они ездили в город на поздний завтрак или ранний обед, чаще в «Макдональдсе». Оба избавившись и оправляясь от своего детства.

Их никто не беспокоил. Райс-Корт был как раз закрыт для осмотра: порядочный кусок лепного карниза отвалился и ушиб туриста. Страховка была уплачена, но все испытали сильный шок. Было замечено, что безупречная рубашка Роберта Джеллико сбилась на сторону, а на его гладенькой коже проступил пот. И теперь он мучился из-за убытков, которые увеличивались с каждым днем, пока Райс-Корт оставался закрытым для посетителей, а молодая пара тем временем бездельничала и спала.

Единственным источником энергии, омрачавшим их покой, была миссис Макартур, жаловавшаяся, что ее превращают в нянюшку. Эдвину и Анджелике она казалась всего лишь мстительной фурией — раз в день меняла простыни на кровати с пологом, буквально вытряхивая их оттуда, гремела пустыми банками кока-колы, ссыпая их в черные пластиковые мешки, засасывала тараканов пылесосом, подбирала то, се и это — сломанные спички, окурки, смятые сигареты, выбрасывала фасолевую запеканку вместе с тарелками, треснувшими, потому что Эдвин и Анджелика нечаянно на них наступили.

— Она же получает за это деньги, верно? — сказал Эдвин. — Так почему она лезет на стенку?

Леди Райс выписала Роберту Джеллико чек на сумму, которая, согласно кассовому аппарату, лежала на ее счету, — без одной тысячи 832 000 фунтов.

— И все эти деньги на вашем текущем счету! — ошеломленно сказал Роберт Джеллико. — Не положены в банк, выплачивающий более высокие проценты, и даже не вложены в строительное общество? О чем только думала ваша мать?

Миссис Уайт думала главным образом о Джеральде Уэзерли, не понимая, почему Одри, его жена, так несговорчива и почему Мэри, дочь Джеральда, прежде такая задушевная подруга Анджелики, прошла мимо нее по улице, даже не повернув головы. Миссис Уайт, как и ее дочери, казалось странным, что в мире столько людей, которые просто не хотят, чтобы вы были счастливы.

— Берите деньги, — величественно говорила Анджелика всем и каждому. — Деньги — ничто. Вложите их в Райс-Корт, если вам так хочется. Семья Райсов теперь моя семья, и она включает вас, Роберт.

И правда, Роберт Джеллико с его плоским лицом, с его тяжелыми веками и миной кардинала — серого кардинала — выглядел старомодным и в то же время сугубо современным воплощением решительного райсовского духа. Именно он жонглировал всеми мячами семейных финансовых дел, и ни единый не падал. Несмотря на его усложненную любовь к Эдвину и явное неприятие Анджелики, они знали, что на Роберта Джеллико можно положиться. Роберт понимал деньги, а недвижимое имущество требует присмотра. Если деньги Анджелики пошли на самые трепетные, наиболее уязвимые, требующие жертвоприношений операции, связанные с поместьем Райсов (последними внутрь, первыми наружу), в зону прицельного огня коммерческого танка, то ведь это была пошлина, которую Анджелике полагалось уплатить, потому что она не принадлежала к презентабельной семье, не имела социального положения — ничего, кроме денег и совсем недавней свадебной церемонии. Роберт Джеллико позаботился, чтобы деньги Анджелики не были непосредственно употреблены на ремонт Райс-Корта, на случай будущей тяжбы и любых претензий, будто резиденция эта представляет собой совместное имущество. Он был не так глуп, а она ничего не заметила. Кто, едва вступив в брак, предвидит развод?

В тот день, когда поместье Райсов поглотило ее деньги, Анджелика приподнялась, села в постели и сказала:

— Эдвард, надо это прекратить, и сейчас же. Мы оправились от нашего прошлого, которое было болезнью. Больше я травки не курю.

И она сдержала слово, так что он вскоре тоже утратил эту привычку. Они огляделись, увидели то, что у них было, — все такое многообещающее, так зачем бы Анджелике расщепляться? Она вполне справлялась такая, какой была; ей не требовались союзницы.

(5)

Леди Райс, три года брака

…Тратила много времени на то, чтобы забеременеть. То есть теперь в постели с Эдвином она только около двенадцати часов из двадцати четырех забывала принимать противозачаточные меры. Если не куришь травку, необходимо найти себе занятие. Она осознала, что будет очень приятно быть двумя в одной и носить этого второго внутри себя — такие мысли навевали на нее уютную дремотность. Если появится младенец, двенадцать часов бодрствования, слоняния будут проходить легко и естественно, без задоринок, без подстегивания. Теплый молочный запах, младенческая мягонькость, скользкий, медовый запах джонсоновского «Бэби ойл» сведут дни воедино, уподобят день ночи, лето — зиме, кровать и часы бдения неразличимы: ее окружит всеобщее уважение; ее мать против обыкновения будет думать о ней, об Анджелике, а не о своем любовнике Джеральде Уэзерли и вытекающем из этого Гадком Разводе (Одри все еще оставалась несговорчивой); явятся из «Хеллоу» и нащелкают фотографий: Анджелика и Эдвин прильнули друг к другу, а в ее объятиях — младенчик в длинной белой крестильной рубашечке. Сама Анджелика крещена не была — ее имя, чувствовала она, было слишком уж переливчатым.

— Меня, — сообщила она Эдвину, — называли Джелли, Ангел и Анджела. Анджелика кажется всем слишком длинным и неудобным именем.

— А я его люблю, — сказал Эдвин. — И всегда любил. Бледно-зеленые полоски на глазури торта. Я поэтому на тебе и женился.

Эдвин всегда называл ее полным именем, тщательно и с нежностью отчеканивая слоги, чтобы посмаковать каждый. Ан-джел-и-ка. Ей это нравилось. И когда ее младенчика окрестят, чувствовала она, ее имя станет полной ее собственностью. Она никому не позволит его сокращать, а младенчик получит имя, не поддающееся сокращениям и уменьшениям.

— «Хеллоу» было бы очень недурно, — сказал Эдвин, — и они нам заплатят, потому что мы титулованные, но объектив камеры запылится. Фотографии не получатся, тут ведь все на ладан дышит.

Эдвин, как соглашались все, был склонен смотреть на вещи мрачно и ничего хорошего не ждать от материального мира. С его точки зрения, разочаровавшись еще до начала, он обеспечивал себе успех хотя бы в одном — в своей изначальной правоте. Но Анджелика старалась пробудить в муже бодрость, и он правда приободрялся.

Эдвин начал опасливо брать топор, чтобы срубить дерево-другое на землях поместья, убрать затрухлявившуюся балку, прежде чем она самостийно рухнет на стол столовой или на кровать; он научился прослеживать шорохи древоточцев, расщеплять дерево, добираться до прожорливой семейки жучков и по просьбе Анджелики уносить их в ту или иную конюшню, где они не могли причинить особого вреда. Такую вот власть она имела над ним вначале. Анджелика, добросердечная ко всем живым существам, пусть они и разрушали ее дом, пожирали ее наследство.

Каждый лунный месяц Анджелика кровоточила. Доктор Блисдейл объяснил, что марихуана выводится из организма очень медленно, а наркотики, пусть Эдвин с Анджеликой и уверяли, что практически ее больше не курят, действительно препятствуют зачатию.

— Но она же не наркотик, — сказал Эдвин Анджелике, — а листья растения. И зачатию они никак не препятствуют. Басня, выдуманная силами закона и порядка.

Год спустя доктор пошел дальше и приписал неспособность Анджелики зачать ущербу, который понесла сперма Эдвина из-за употребления наркотиков в прошлом. Эдвин отказался сдать сперму на анализ, и Анджелика его не винила. Процедура эта им обоим показалась омерзительной.

— Ревновать к какой-то пробирке! — сказал Эдвин. — Кто, кроме тебя?

— Кроме меня — никто! — сказала Анджелика.

Они обратились к более молодому партнеру доктору Розамунде Плейди, и она сказала, что беспокоиться нечего: времени еще предостаточно. Они оба молоды. А дети рождаются, когда родители готовы для них. Это сильно успокаивало, тем более что Анджелика все больше утрачивала уверенность в своей готовности к родительским обязанностям. Убеждения юности сходили на нет, сомнения взросления усугублялись. Если ты никогда не будешь способна родить ребенка, так к чему мучиться и хотеть его? Притворись, что ты его не очень-то хочешь, и притворство станет правдой: приберегай джонсоновский «Бэби ойл» для его надлежащей цели — секса.

— Ты ведь по-прежнему стараешься? — спросил Эдвин, заметив, что начало месячных больше не вызывает слез.

— Конечно, — сказала Анджелика, но она уже не старалась.

— У тебя неделя, наиболее благоприятная для зачатия, — пожаловался он, — а ты только спишь, и все.

Анджелика любила Эдвина не меньше, чем раньше, но иногда сон казался предпочтительнее секса. Или голос у нее в голове заявлял, когда она поворачивалась в постели навстречу ласкам Эдвина: «Ради Бога, делай что хочешь ты, а не он!» И она снова поворачивалась — от него. Голос принадлежал Джелли — нетерпеливый и властный, — но она принимала его за свой.

Разочарование, когда ты обнаруживаешь, что не забеременела сразу же после овуляции и своевременного впрыскивания спермы (а у тебя уже не было никаких сомнений), — такое разочарование обостряет внутренний слух, улавливающий внутренние голоса. А они всегда тут, всегда бормочут, но удовлетворенность своим существованием — прекрасная звукоизоляция.

(6)

Анджелика, пять лет брака

Теперь леди Райс завела привычку ходить следом за мужем по лугам и смотреть, как он спиливает ветки или огораживает дорожки, по которым посторонние имеют право пересекать земли поместья, или сжигает хворост в кострах. У Эдвина развивалась мускулатура, плечи становились могучими, спина сильной. Все очень неплохо, думала Анджелика, и, если ничего не предпринимать, все таким и останется.

Роберт Джеллико доложил лорду Коуорту в замке Коуорт в пяти милях дальше по дороге, что его младший сын подает признаки исправления; что, как ни странно, брак кажется прочным. Деньги Анджелики теперь отошли ликвидаторам «Грибов райсовского поместья» (на континенте) — в этом году наиболее эффективное средство уклонения от уплаты налогов. Джеллико признал, что прочность брака младшего сына отчасти его, Джеллико, заслуга. Женщины без средств бывают лучшими женами, чем женщины со средствами, так как больше зависят от мужей.

— Почему они не дают потомства? — спросил лорд Коуорт. — Что с ними такое?

Характер лорда Коуорта за предыдущие три года стал ровнее. Под оставшимися у него зубами — шестью из когда-то полного набора, причем главным образом задних — образовались абсцессы, и боль в конце концов погнала его к врачу. И доктор Розамунда Плейди прописала ему модный антидепрессант.

Не прошло и шести недель после первой дозы, как лорд Коуорт женился на блондинке в кожаных сапогах пятидесяти лет с хвостиком, теперь — Вентуре, леди Коуорт. (Жена младшего сына и жена чистокровного графа, владельца семейного состояния, одинаково «леди» — во всяком случае, так заверила Лавендер Уайт ее дочь, поднаторевшая в подобных вопросах. «Леди» охватывает все ранги, кроме лишь «принцессы», «маркизы», «герцогини» и «королевы». Анджелика стала леди Анджеликой Райс, но еле-еле втиснулась в иерархию; Вентура стала Вентурой леди Коуорт, обретя знатности хоть отбавляй.)

Вентура пила много виски, но была доброй, пухлой, энергичной и питала симпатию к Анджелике, разделяя с ней пристрастие к кожаной одежде, хотя леди Райс мало-помалу переходила на джинсы и свитера, аккуратные юбки, воротнички и длинные рукава, застегивающиеся на пуговки у кистей.

— Может, она чуть-чуть и «другого сословия», — сказала Вентура мужу, — но, во всяком случае, она здешняя и, во всяком случае, она рядом. — В отличие, как подразумевалось, от старших братьев Эдвина, близнецов, которые попросту сбежали от всей коуортовской шатии-братии.

Лорд Коуорт относительно недавно нашел пояс своего халата, и халат, если теперь иногда и распахивался, то обнажал тощие части, слегка утратившие худобу, и мясистые части, чуть менее безобразные.

Как-то раз Эдвин и Анджелика лежали на солнышке среди травы на пригорке, где согласно легенде Кромвель, лорд-протектор, собственноручно рубил майский шест. Предок лорда Коуорта, друг Кромвеля, обладал аскетической натурой и едким характером скупца. Он приветствовал круглоголовых и политику человека толпы. А его потомки специализировались на буйном распутстве, всяческих эксцессах и драматичных выходках, словно стараясь компенсировать подленькую скаредность человека, который положил основу их богатству, своими руками сбривая локоны сторонников короля, своих соседей, и захватывая их поместья.

И пока сэр Эдвин и леди Райс лежали в траве — рука в руке, тело касается тела, — они заметили, как на трубу спорхнула птица. И они увидели, как эрецированный кирпичный фаллос рассыпался и проломил черепичную крышу, услышали, как обломки с грохотом провалились сквозь чердачный пол, пронизали пол спальни и рухнули в библиотеку под ней, а из открытых окон с рамами в частых переплетах выплыло облако пыли и рассеялось в солнечном воздухе. Вот из таких событий слагаются воспоминания о годах, прожитых в браке. Прах праху.

— Райс-Корт требует денег, милый, — сказала Вентура мужу, — и не теоретически, а практически; кирпичик за кирпичиком, а не деловой проспект!

И ее муж поговорил с Робертом Джеллико, который выделил для этой цели полмиллиона фунтов. Падение трубы впечатлило всех. Еще полмиллиона, было дано понять, воспоследуют, когда Анджелика произведет на свет ребенка.

— Я даже понятия не имела, — удрученно сказала Анджелика, пока Эдвин денно и нощно старался оплодотворить ее (к этому времени мысль о младенчике абсолютно перестала ее прельщать), — что еще остались такие семьи! Твой отец в здравом уме даже хуже, чем свихнутый.

— Титулы, — сказал Эдвин, пока его массивная утешительная фигура колыхалась над ней, — даром не даются. — И Анджелика засмеялась, но ей стало больно. Эдвин делает это ради денег, а не ради любви? Ради Райс-Корта, а не ради нее?

Если Эдвин хочет ребенка для своей семьи, а не для нее, не как триумф их любви, тогда — все: она предпочтет вовсе не рожать наследника, во всяком случае, не сейчас. Лучше жить в увитом розами коттеджике, пусть самом скромном, но до краев полном семейной любви, и чтобы детишки, плоды этой любви, льнули к ее коленям, чем жить в особняке, иметь нянь и рожать, потому что от тебя этого ждут, для продолжения рода, в интересах семейства, которое без всяких оснований считает себя выше других, и тем более что род этот, насколько могла судить Анджелика, был теперь связан не столько с землей, сколько с коммерцией. А что, если младенчик унаследует безумие деда? Алкоголизм бабушки, лень отца? Она нежно любила Эдвина, но он, бесспорно, был лентяем. И ведь дальние предки Райсов были баронами-разбойниками, организованными преступниками средневековья. Чем больше она над этим размышляла, тем хуже все выглядело. Ее семье могла быть свойственна некоторая эксцентричность, но, конечно же, в пределах Заурядной порядочности — о людях скромного положения можно со всей правдивостью сказать, что они старались быть хорошими, хотя бы из-за недостатка энергии вести себя иначе. Семье Райсов не составляло труда быть плохими.

Если бы Эдвин хоть как-то показал, что хочет ребенка ради своей жены, нашептывал голос в голове Анджелики, или — что еще лучше — видел бы в ребенке естественный результат великой, непреходящей любви, без сомнения, волна ответного желания быстро смыла бы эти сомнения, но до тех пор, пока это не произойдет, пока Эдвин немножечко не повзрослеет и не перестанет изо всех сил стараться умиротворять свою жуткую семейку, потакать ей, Анджелика не считала нужным рисковать переменой в своем положении, сопряженном с рождением ребенка.

«Лучше и безопаснее быть женой, в которую Эдвин безумно влюблен, — думала она просыпаясь, — чем «матерью ребенка Райса». На протяжении истории сколько таких матерей толкали спиваться, или сбрасывали с лестниц, или замуровывали в стенах, или попросту оставляли жить в полном небрежении, едва они выполняли свое назначение! Чтобы заткнуть им рот, им разрешали надеть их тиары, а затем предъявляли их на коронациях, королевских похоронах или парадах победы, но и только.

Анджелика выкапывала в подвалах забытые фамильные портреты и притаскивала с чердаков монографии — реставрировала, протирала, вставляла в рамы их все и отыскала в истории рода достаточно доказательств своих предположений. Красивые девушки становились несчастнейшими матерями.

— Вот видишь! — сказал голос. — А что я говорила?

И ко всеобщему изумлению, Анджелика не беременела. Собственно говоря, она предусмотрительно, пока еще было время, попросила в амбулатории, чтобы ей имплантировали противозачаточное средство — новейшее, действующее целых пять лет, и доктор, молодая Розамунда Плейди, любезно ввела его ей под кожу ягодицы, умело применив ланцет и иглу. День за днем в ее организм из ягодицы мягко поступал эстроген, так что она оставалась округлой, спокойной и нежной. Чем более способной к зачатию она выглядела, тем менее способной к нему была, и никаких таблеток, которые выдали бы ее, попадись они кому-нибудь на глаза.

— Вы никому не расскажете? — умоляла Анджелика доктора Розамунду Плейди, и та посмотрела на нее шокированно и страдальчески одновременно, как будто она была способна на подобное! — Я не хотела бы, чтобы мой свекор узнал.

— Все, что происходит здесь, полностью конфиденциально, — сказала Розамунда Плейди, как и предсказал умудренный голос в голове Анджелики.

Доктор Розамунда Плейди, тридцати четырех лет, приятная, душевная, знающая, была замужем за Ламбертом Плейди, писателем. Своего первого ребенка она родила в двадцать шесть и, естественно, считала, что это оптимальный возраст для материнства. И она не видела ничего плохого или сложного (по крайней мере в то время) в том, чтобы встать между Анджеликой и ее потенциальным потомством. Ей в голову не пришло, что Анджелика не посоветовалась с мужем, прежде чем принять столь радикальные противозачаточные меры, более подходящие для женщин в жаркой далекой. Сахаре или в душной сырости тропического леса, чем в сельской Англии. Хотя порой, когда один душистый зеленый день неторопливо сменялся другим и ровно ничего не случалось, Анджелика чувствовала, что она с тем же успехом могла жить на краю света, как и в ста милях от Лондона.

(7)

Анджелика, шесть лет брака

У Роберта Джеллико завязались прочные отношения с неким Энди Пэком, жокеем, и он стал прямо-таки приятным человеком. Он был готов обмениваться парой-другой некислых слов с Анджеликой и совсем не невротичных с Эдвином. Роберт в припадке великодушия даже индексировал содержание, выплачивавшееся молодым супругам. Слуги и счета по содержанию дома оплачивались из семейного состояния; Эдвину и Анджелике приходилось оплачивать только продукты питания и развлечения, а так как их развлечения все еще в основном ограничивались друг другом, они даже могли кое-что откладывать. Анджелика считала нужным посылать матери пятьдесят фунтов — Джеральд Уэзерли удалился на покой, и им было трудно оплачивать даже счета за отопление. Джеральд с Одри наконец развелись; Джеральд с Лавендер поженились. Одри забрала львиную долю сбережений. Лавендер наконец вновь начала разговаривать с Анджеликой, после того как в день их свадьбы она с утра слегла с гриппом.

— Разве вам не хватает друг друга, чтобы согреваться? — спросила Анджелика, когда ее мать пожаловалась на счета за отопление, но совершенно очевидно, у всех свои привычки. Молодое поколение по мере возможности оставалось в кровати, но тем старше вы становитесь, чем легче из нее вываливаетесь, пока не приходит старость и не укладывает вас снова под те или иные покровы.

Роберт Джеллико сказал, что нелогично, чтобы деньги поместья Райсов доставались теще Эдвина, поскольку у нее есть муж, чья обязанность — обеспечивать ее всем необходимым, и сказал он это Эдвину, а Эдвин сказал Анджелике примерно следующее: «Пятьдесят фунтов в неделю, которые ты даешь своей матери из наших хозяйственных денег, следовало бы тратить на поддержку этого дома, на химикалии против древоточцев и крысоловки. Средневековые стоки обрушиваются, а ты словно ничего не замечаешь».

— Если ты не хочешь, чтобы они обрушивались, — сказала Анджелика, — так нечего было подпускать к ним этого археолога. Я знала, что от него будут одни неприятности.

Конкретная реставрация Райс-Корта еще не началась; медленно-медленно составлялись планы. Как бывает с фильмом во время подготовки к съемкам: ничего словно бы не происходит, и ничего словно бы не происходит, и никому даже не платят, кроме режиссера.

Представитель факультета средневековых изысканий Бирмингемского университета явился сфотографировать систему кирпичных стоков и, хотя его специально просили ни к чему не прикасаться, забрал для изучения фигурный краеугольный кирпич, и в результате система начала обрушиваться, хотя иначе продержалась бы и еще двести лет. Лорд Коуорт имел обыкновение палить из дробовиков во всех, кто приближался к замку, будь то бродяги, цыгане, профессора или сотрудники социального обеспечения, и теперь Эдвард начал понимать почему. С годами силы закона и порядка начали казаться ему все более и более привлекательными.

— Ну вот, ты опять, — сказал Эдвард, — пытаешься винить меня за собственный недостаток. У тебя слишком доброе сердце.

— Но моей матери нужны эти деньги, — сказала Анджелика. — Без них она будет холодать и голодать.

И Эдвин, пожаловавшись, что она преувеличивает, ворчал, хмурился и заявил своей жене, что ей следует понять, насколько настоящее важнее прошлого. Несомненно, ей пора забыть свою прежнюю жизнь: с какой, собственно, стати, должна Анджелика помогать Джеральду Уэзерли, предавшего мать Мэри, одно время лучшей подруги Анджелики, выпутываться из его затруднений? А почему бы и нет, возразила Анджелика. Это различие во мнении вызвало между ними некоторую холодность, быть может, своего рода дрожь, предвещавшую грядущие раздоры, — так ветер, льдистый, потому что пронесся над вечными снегами горных вершин, обдает холодом их подножия.

Никакого отношения к голосам, внутренней войне между самопомощью и самогубительностью; просто своего рода холодный ветер, который задул в тот момент и подействовал в Барли на самых разных людей. Конечно, так: иначе того, что произошло, не произошло бы никогда.

(8)

Новые неприятности

«Вспомни, сколько денег я вложила в поместье, — повторяла Анджелика, сердясь, что от нее требуют, чтобы она не давала денег своей матери. — Что-то же мне за них положено?» Но одно из правил поместья Райсов утверждало, что деньги проглоченные — это деньги проглоченные, погребенные в земле, пока по указанию Роберта Джеллико срезались склоны холмов. Пролагались дороги; менялись русла рек; строились загородные дома, а другие сносились, чтобы уступить место искусственным вересковым пустошам с куропатками или склонам для лыжного спорта: повсюду сырая глина, везде зияющие ямы, великие каньоны, разверзшиеся, чтобы получить в дар деньги других людей, а в обмен райсовский организм аккуратно и рассчитанно, незаметно для посторонних глаз выплевывал деньги заинтересованным лицам, в число которых первая жена младшего сына не входила, и все тут. Поместье Райсов знало, когда транжирить, а когда экономить. Все это обеспечивал Роберт Джеллико — обеспечивал, чтобы поместье всасывало миллионы и какало кругленькими налогоустойчивыми орешками наличности. Чем больше доверия оказывалось Роберту Джеллико, тем глаже все происходило. Так подразумевалось с самого начала.

«У меня ведь даже расписки нет, — иногда спохватывалась Анджелика. — И никаких работ здесь даже не начато; так что же, что произошло с деньгами?» И она спрашивала себя, почему вода вытекает из заткнутой раковины прежде, чем ей удается вымыть руки — такая по фаянсу змеилась трещина; почему так мало простого комфорта в ее домашней жизни. Миссис Макартур, которая наслаждалась убогостью быта, которая любила свою работу, которая упивалась мелкими хозяйственными катастрофами, которая обожала чинить и обходиться тем, что имеется, миссис Макартур невозмутимо говорила: «Воды глубиной в четыре дюйма более чем достаточно, чтобы кто угодно вымыл руки, девочка. А трещина выше дна на четыре с четвертью дюйма. Не жадничай!»

(9)

Анджелика, восемь лет брака

…И теперь она устраивала званые обеды. Леди Райс обзавелась кругом друзей. Райс-Корт был снова открыт для туристов, Большой зал и спальни были огорожены веревками и снабжены табличками с объяснениями: тут пообедал Оливер Кромвель; на этом месте рухнул отравленный первый лорд Коуорт; вот кровать, в которой он, увы, выздоровел; а тут, взгляните, потайная комнатка в толще стены, где прятался от пуритан католический священник — его в ней замуровали заживо, и он скончался; а это китайская ваза, подарок королевы Виктории; а вот козетка, на которой сидел король Эдуард VIII, сплетясь с миссис Симпсон; ну и так далее. Однако задняя часть дома, которая вообще-то выходила на юг и озарялась последними лучами солнца, могла использоваться как более обычное, хотя все-таки и достаточно великолепное жилище относительно обычной супружеской пары. Потолки и печные трубы больше не обрушивались, двери были идеально пригнаны, окна открывались; на кухне былые чугунные котлы сменились кастрюлями из нержавейки; керамические полки для подогрева теперь работали на электричестве, а не на угле и коксе. Миссис Макартур выглядела на десять лет моложе, чем когда-либо прежде. Она сделала завивку, и ее лицо обрамляли девичьи локончики. Мистер Макартур был уволен по сокращению с автомобильного завода, где он сваривал кузова. Теперь его жена стала кормилицей семьи, и у Анджелики не осталось никаких надежд рассчитать ее. Но она позволяла своей хозяйке поступать, как та считала нужным, во всем, что касалось обслуживания посетителей.

Даже лорд Коуорт признавал, что леди Райс хорошо справлялась со всем, за что бралась серьезно, и обладала подлинным даром угадывать, что именно может прийтись по вкусу посетителям: почему они предпочтут булочки со взбитыми сливками, а не с маслом, почему будут покупать помадку, а не мятные леденцы, почему будут завороженно глазеть на козетку миссис Симпсон, но даже не посмотрят на коллекцию наконечников для стрел, собранную лордом Коуортом.

А после того, как последний посетитель удалялся, когда деньги были пересчитаны и отосланы, чтобы наполнить доверху сундуки поместья Райсов, и она снискивала одобрение Роберта Джеллико, что могло быть приятнее, чем провести вечер в обществе друзей? Приготовлять блюда по рецептам поваренных книг, которые приносил домой Эдвин, испробовая кухни всяких стран от Афганистана и Грузии до Ирана — в те времена страны эти еще не были так раздираемы насилием, жестокостью и войной, что их национальные кушанья внушали бы подозрения, слишком сдобренные страданиями и горем, чтобы доставлять удовольствие.

Эдвин и Анджелика, Розамунда и Ламберт, Сьюзен и Хамфри были центральными парами — остальные размещались на периферии, состоящие в браке и одинокие, — и исполнялся танец грациозного социального равновесия; и они творили собственный строгий этикет. Друзья, знакомые, коллеги попадали в фокус и исчезали из него по сторонам стола; каждый знал свое место; улыбающиеся лица преломляли хлеб, обеспечивали здравые советы, развлечения, общее дело. Эдвин и Анджелика предлагали самый эксцентричный, но и самый внушительный стол из них всех. Пусть власть и престиж, воплощенные в Райс-Корте, теперь представляли интерес только для туристов, тем не менее даже крестьянская стряпня вкусна на столе из монастырской трапезной, за которым свободно разместятся двенадцать персон и еще останется много свободного пространства.

Розамунда, доктор, ответственная, доброжелательная и надежная, и Ламберт, ее муж, писатель с дикими глазами, с всклокоченными волосами, восполняли знаниями и талантом недостаток стиля — парный номер и стол, за которым тесно, в комнате, полной книг. Сьюзен, гончар-любитель из Миннесоты, розовая, экзотичная и сексуальная, всегда кипящая очередным энтузиазмом, с белокурыми блестящими волосами, обаятельной наивностью, с корзинкой, полной английских садовых цветов или бутылок с индийскими соусами, каким-то образом всегда с пасхальными дарами или зимними лакомствами — вечно приносящая дары, и ее обожающий, толстенький, добрый, меланхоличный, неуклюжий муж Хамфри, архитектор, сервировали обед по-японски на застеленном ковром полу среди подушек. У Розамунды было двое детей, у Сьюзен — один ребенок, у Анджелики — ни одного, и Эдвин все еще принимал это к сердцу.

— Может быть, мне следует проверить сперму, — сказал Эдвин как-то вечером за столом Сьюзен. — Чем, собственно, занимаются мужчины, если они не отцы?

И все засмеялись.

— Любят своих жен, — сказала Анджелика и с тревогой осознала, в какой степени она полагалась на то, что Розамунда не расскажет про имплантат. А теперь слишком поздно самой рассказать Эдвину — почему, почему она ничего не сказала, как только Розамунда запихнула его ей под кожу? Она даже не помнила. Времени достаточно, времени достаточно, заверила ее Розамунда. Пятипроцентное увеличение числа туристов в этом сезоне, и у Анджелики хватало чем заняться; да и у Эдвина тоже, захоти он, однако он не захотел. Эдвин как будто лишь бродил по дому и парку и мрачно над чем-то размышлял; его лицо мало-помалу обретало недоуменное выражение, точно лицо Хамфри, чья архитектурная практика хирела. Просто жуть, когда надо подыскивать занятие. И у Ламберта тоже начались финансовые затруднения. Его издатели вычеркнули его из списка своих авторов, его литературный агент был слишком занят, чтобы разговаривать с ним. Его не понимали. Он больше времени проводил с детьми, так что Розамунда могла спокойно брать ночное дежурство; впрочем, у него не было выбора: иначе как бы оплачивались счета?

Анджелика, самая молодая в этой компании, свою задачу видела в том, чтобы учиться, и действительно многому научилась. За обеденными столами. Теперь она умела разговаривать об абстрактных материях; что такое справедливость и несправедливость; точнее узнала, когда говорить откровенно, а когда промолчать; обзавелась мнением, что такое искусство, кто на самом деле управляет страной и так далее. Подбрасывают ли бомбы агенты секретных служб или террористы.

У Сьюзен она переняла своего рода искушенную женственность, всякую всячину, какой мать никогда ее не учила. Она узнала, что цветы нужно аранжировать в букет, а не совать в вазу как попало; что их листья нужно ощипывать, а стебли раздавливать. Чувственные удовольствия, дала понять Сьюзен, точно такие же. Чем дольше оттягиваешь, тем больше наслаждаешься. Видимо, это относилось и к сексу, что вполне Анджелику устраивало, или, как выразилась Сьюзен: «Черт, ваши английские мужики ни на что не годны, ну, в ухаживании. Нет уж, у вас тут культуры алой розы и в помине Нет!» Хотя, Бог свидетель, Хамфри окольцовывал Сьюзен букетами, возил романтично в Вену на субботу-воскресенье, заказал написать ее портрет и самолично маникюрил ее сильные гончарные пальцы в самой что ни на есть неанглийской манере.

Сьюзен принимала это как должное. Прежде она уже побывала замужем за Аланом Эдлиссом, ныне знаменитым пейзажистом. Она убежала с Хамфри, забрав его у Хелен, его толстой, неверной и бесчувственной жены — во всяком случае, так все ее описывали, положившись на слово Сьюзен. Разумеется, никто из их круга никогда Хелен в глаза не видел, она принадлежала к какому-то другому миру; под пластами этого тамошние страдания казались непостижимыми, никому не интересными — хнычущие голоса на автоответчике, требующие, чтобы с ними считались, их помнили, а также и денег, которые вторые жены считают своими по праву. Нелюбимым женщинам, оставшимся в прошлом, следует просто сходить на нет, как овдовевшим матерям. Ну, хотя бы в прошлом Эдвина никто такой не прятался: она была его первой женой, его единственной женой. Подобные эмоциональные и матримониальные стрессы были уделом других, а не Анджелики. Да, она была самодовольна и глупа.

Анджелика полагала, что она самая милая личность в мире: и возможность того, что это все-таки не обязательно соответствует истине, не обсуждалась даже мысленно. Как могло быть иначе? Она была героиней собственной жизни. То, что смерть отца не пробудила в ней никаких чувств, ставило ее в тупик. Событие это никак на нее не подействовало. Почему? Словно он был и не человек даже, а часть реквизита. Так, конечно, причина — какой-то его недостаток, а не ее. Тем не менее она видела в таком отсутствии горя своего рода бомбу замедленного действия, скрытую где-то в ее личности, как эстрогенный имплантат был бомбой замедленного действия в ее теле, враждебной самому источнику жизни.

Когда-то в шестидесятых Лавендер Лэм, семнадцати лет, вышла за Стивена Уайта, пятидесяти двух лет, и вскоре после этого родила девочку, которую нарекли Анджеликой, и она оказалась одновременно и послушной, и своевольной, миленькой и стремительной. Иногда они называли ее уменьшительно Джелли — с нежностью и отмахиваясь: «Ах, Джелли, ты невозможна; какой муж станет тебя терпеть?» А иногда они называли ее Ангел, например: «Ангел, дусик, принеси мне это; Ангел, дусик, принеси мне то. Ангел, дусик, положи медяки на глаза твоего бедного скончавшегося отца. Он теперь тоже ангел. Если бы только ты не решила петь эту рок-н-роковщину, если бы ты ограничилась «Мессией» Генделя, то могла бы стать ведущим сопрано, и твой отец, возможно, не разволновался бы так сильно и не умер бы. Не то чтобы я винила тебя, мой Ангел, наш Ангел, ведь ты была Ангелом и твоего отца, Ангелом с голосом, который звенел жаворонком в любой тональности, которую ты выбирала, ну, он хотя бы не дожил, чтобы слушать «Свихнутую целку». Ну, ты хотя бы сохранила девственность ради него, пока он не сыграл в ящик, дал дуба, ушел в мир иной, откинул копыта. Но этого следовало ожидать, он ведь был старше меня на тридцать пять лет, но, можешь мне поверить, хоть и ожидаешь, легче не становится. Все равно, остаться без мужа — это уже предел!»

Жаворонки, ягнята и чистейший белый рис, добавить чуточку ячменя… Все самое отличное. Так почему из них ничего не получается? Ничто никогда не остается позади. Даже наречение имен. Им бы назвать ее Джейн — вот это имя вряд ли поддастся разделению, перфорации или прямому расщеплению. «Анджелика» просто напрашивалась на неприятности.

Все чаще и чаще Анджелика отворачивалась от Эдвина в постели; разборчивость способна утомить, и пределом желаний становится сон. Или суть заключалась в том, что возможность забеременеть, освещавшая секс, поддерживала интерес к нему, вот как солнце за темной тучей обводит ее края ослепительной каемкой? Она теперь почти уверовала, что имплантат был плодом ее воображения. Розамунда, с которой она тогда, в амбулатории, встретилась впервые, была чужой, а теперь стала подругой. Все стало другим, так почему бы и не это? Лучше не спрашивать. Может, уже установлено, что такие имплантаты не действуют — каким образом что-то сохранило бы силу за такой срок? И кто скажет, на самом ли деле эта каплюшка искусственно введенного в организм гормона не давала появиться на свет ребенку, сужденному ей и Эдвину, или то была воля Божья? Розамунда не упомянула про имплантат, когда Эдвин в первый раз сказал за обедом: «У нас с плодовитостью плоховато, у Анджелики и у меня», — или как он там выразился на небрежный английский манер, так, может, упоминать-то и правда было нечего. Годы скользили один за другим, и события одного года терялись в драмах следующего.

Она желала, чтобы Эдвин больше походил на Хамфри в обожании, в романтике, был бы меньше добрым товарищем.

Она заставила себя пойти и посидеть у могилы отца: семейные райсовские капиталы расходовались на перекапывание той части кладбища, которая выплеснулась за церковную ограду, той, где покоился ее отец, — необходимо было расширить спортивный центр. И она знала, что либо она посетит его могилу сейчас, либо уже не сможет этого сделать, и даже такое ощущение его телесности, пусть и истлевшей, будет для нее утрачено. Но все равно ей не удалось воскресить Стивена Уайта в памяти по-настоящему: он был слишком пожилым, слишком добродушным, слишком смутным и потому всегда чуточку нереальным. Просто кто-то, кому не удалось пробудить в ней сильных чувств, кто жил в прошлом, хотя конец его времени наложился на начало ее времени. Чьи интересы ей были совсем чуждыми, так что она чувствовала себя подкидышем.

Она скучала. Бывшие клубные приятели Эдвина время от времени появлялись в обновленном Райс-Корте или друзья времен лисьей травли и стрельбы по фазанам, теперь занятые недвижимостью и акциями того, сего, этого, появлялись, убеждались, до чего скучной может быть жизнь в старинном поместье, и уезжали. Былые друзья Анджелики по рок-музыке приезжали посмотреть на загородную луну под воздействием того или иного химического вещества, сетовали на тему, во что брак и возраст способны превратить такую девочку даже и без младенцев, и уезжали.

Иногда к обеду приезжала Антея. Эдвин зевал и говорил: «Она думает только о лошадях, не подпускай ее ко мне, пусть она моя кузина. Ты отдаешь себе отчет, что родись я девочкой, а она мальчиком, так мой титул носила бы она!»

Или заявлялась Боффи Ди, чтобы поболтать по душам и выпить стаканчик джина. Она собралась замуж за автогонщика, который столько раз стукался обо что-нибудь головой, что теперь не говорил, а мямлил, но Боффи Ди не считала мозговые травмы препятствием для семейного счастья. И даже совсем наоборот.

(10)

Раздоры в компании

Розамунда как-то вечером позвонила Анджелике и сказала:

— Анджелика, это ужасно, мы обязаны что-то сделать. По-моему, у Сьюзен связь с Клайвом Раппапортом. Когда я езжу по вызовам, то постоянно вижу в самых странных местах его и ее машины, и обе пустые.

Было лето, трава Зеленела.

Клайв Раппапорт был нотариусом, одним из периферийных друзей, спокойным, серьезным, романтичным и подчеркнуто женатым на Натали, полненькой, смуглой, задорной.

— Ни в коем случае, — сказала Анджелика.

— Но почему? — осведомилась Розамунда, и Анджелика напомнила ей, что каких-то полмесяца назад во время пикника на старых железнодорожных путях (Сьюзен и Хамфри жили в очаровательно перестроенной железнодорожной станции) Натали полу в шутку, полувсерьез призналась, как признаются женщины в обществе подруг, что Клайв охладел к ней, утратил сексуальный интерес. «Что мне делать? — спросила Натали. — Такое у нас впервые».

«Обзаведись черным бельем, — ответила Сьюзен. — Кружева, подвязки, высокие каблуки. Пройдись взад-вперед. Это всегда срабатывает». И все засмеялись с некоторой неловкостью. Потому что прозвучало это очень странно в компании, беззаветно преданной идее, что секс — это атрибут любви, а не похоти.

— Если бы у Сьюзен была связь с Клайвом, — сказала теперь Анджелика Розамунде, — она ни за что бы ничего подобного не сказала.

Что задним числом показывает, как мало Анджелика хоть в чем-то разбиралась.

— Еще как сказала бы, — ответила Розамунда, — если была достаточно в себе уверена, достаточно самодовольна и твердо знала, что никакое черное белье не сделает Клайва снова счастливым в постели с Натали, и старалась замести следы.

— Она не такая, — сказала Анджелика шокированно. — Только не Сьюзен.

То есть до тех пор ее считали не такой. Бесспорно, мужчины оживлялись, когда в комнату входила Сьюзен — худущая, чуть угловатая фигура, покачивающийся колокол пышных белокурых волос, — но ведь оживлялись и женщины; было очевидно, что Хамфри обожает Сьюзен и Сьюзен обожает Хамфри. Анджелика, долго не раздумывая, выбросила услышанное из головы. Розамунда переутомлена, чуть параноична. Ей тяжело приходилось с Ламбертом, который ставил ее на место при посторонних, оплакивал минимальную величину ее грудей и озабоченность благополучием всех, кроме него. И Розамунда, без сомнения, реагировала на это, видя скверные признаки повсюду, но только не у себя дома. Она сообщила Эдвину слова Розамунды, и Эдвин ответил: «Да что Сьюзен могла бы увидеть в Клайве Раппапорте? Он же зануден, как осенний дождик». Собственно, Анджелика ожидала не совсем такого отклика, ну да в те дни всяких неожиданностей случалось все больше и больше.

Неожиданным оказалось и то, как на следующий день к Анджелике пришел Ламберт, муж Розамунды, и сказал: «Анджелика, по-моему, у Сьюзен связь с Эдвином», а Анджелика сказала: «Ламберт, ты просто нелеп, да и какое тебе дело, если бы они и правда? А это неправда. У тебя что, нервный срыв? Почему ты так жутко выглядишь?» Действительно, жутко: на нем были тренировочные брюки и армейская рубашка, в них не заправленная; он не брился неделю и не стригся три месяца.

— И тебе даже думать не следовало об этом противозачаточном имплантате, — сказал Ламберт. — Розамунда тебя предупреждала, а ты слушать ничего не хотела. А теперь видишь, какие из-за этого у всех неприятности! Ты жена Эдвина. Ты обязана была родить Эдвину ребенка.

— Что? — осведомилась Анджелика. — Что? Кто сказал, что я не хочу родить Эдвину ребенка?

— А это у тебя в амбулаторной карте записано, — сказал Ламберт и отказался сказать что-либо еще.

Тревоги Анджелики его не касались. Но если Ламберт сказал Сьюзен, а Сьюзен сказала Эдвину… нет, немыслимо. Да и в любом случае Ламберт сошел с ума.

— Розамунда, — сказала Анджелика, зайдя к ней после конца приема и застав Розамунду в хирургических перчатках среди пробирок с кровью и медицинскими картами, занятую трагедиями других людей. — Розамунда, что нам делать с Ламбертом?

— Нам? — осведомилась Розамунда. Волосы у нее кудрявились даже больше обыкновенного из-за пота и утомления. Ее честное умное лицо побледнело, веснушки стали особенно заметными. Она была очень милой, поняла Анджелика, и чудесной, и очень достойной, а вот сногсшибательной ей не стать никогда.

— Друзья, — сказала Анджелика. — Мы же все друзья. — И Анджелика изложила Розамунде суть стенаний Ламберта, как рассказывают о сумасшедшем тем, кого особенно заботит его благополучие.

— Тут ведь много такого, — сказала Анджелика, — из-за чего люди по-настоящему расстроятся. Неужели Ламберт этого не понимает?

— Анджелика, — сказала Розамунда, — конечно, он понимает. Ты очень наивна, раз думаешь, что люди постараются не причинять вреда, если поймут, в чем вред. Некоторым людям нравится причинять вред другим.

— Но не Ламберту, — сказала Анджелика. — Не тем, кого мы знаем!

Розамунда подняла брови и начала деловито опорожнять пробирки в раковину.

— Неужели для этого нет никого другого? — спросила Анджелика.

— Если я буду им платить, — коротко ответила Розамунда.

— Розамунда, — сказала Анджелика. — Это же важно.

— Это не вопрос жизни и смерти, — сказала Розамунда. — У миссис Анны Уэлси слишком много белка в моче. Вот это важно. Ламберт сказал мне, что маленький Роланд Сьюзен — его ребенок, что его отец не Хамфри. Я посмотрела их карты. Типы крови совпадают. А у Хамфри в сперме низкое содержание сперматозоидов.

— Ламберт сумасшедший, — сказала Анджелика.

— Ламберт, оказывается, влюблен в Сьюзен уже много лет. И со мной оставался ради детей, а не ради меня, говорит он, — я каким-то образом в это уравнение не вхожу. Бедная Сьюзен. Бедный Хамфри. Бедный Ламберт. Ну а я просто работаю здесь и зарабатываю на жизнь. А теперь Сьюзен говорит, что беременна, вот Ламберт и убежден, что от Эдвина.

— Но почему?

— Потому что ты не хочешь родить Эдвину ребенка, а Сьюзен так добра и участлива, — сказала Розамунда и добавила свирепо: — Шлюшка хреновая.

Анджелика уставилась на нее.

— В секрете ты имплантат не сохранишь, — сказала Розамунда. — Ламберт просматривает истории болезней, ища материал для своих рассказов. Все знают, кроме тебя. Да и ты знала, но забыла. Ты очень странная, Анджелика. Иногда мне кажется, что ты идешь по жизни лунатичкой. Я бы никогда не рекомендовала тебе тонизирующих средств: ты и так девочка-паинька и радостно встречаешь каждый день.

— Я ничему этому не верю, — сказала Анджелика. Но когда она задумалась, то не могла отрицать, что у Ламберта и Роланда глаза были совсем одинаковые — широко посаженные, выпуклые, дикие и карие. Когда мысль угнездилась в мозгу, тут же обнаружилось подтверждение. Ну, как идея, что континенты миллиарды лет расползаются, хотя некогда были единой сушей в Мировом океане, стала очевидной и само собой разумеющейся для всех, кто смотрел на глобус после 1926 года, когда впервые была выдвинута эта гипотеза, но даже в голову не приходила всем предыдущим поколениям.

— Я не верю, что Ламберт влюблен в Сьюзен, — сказала Анджелика безнадежно. — Вы с ним так хороши вместе. Так подходите друг другу. Зачем Ламберту любить Сьюзен, когда у него есть ты?

— Затем, что я занудна, — хладнокровно произнесла Розамунда, — а Сьюзен нет. Я говорю, только когда мне есть что сказать, а Сьюзен болтает без умолку. Я работаю в определенные часы и изнуряю себя ради пользы человечества, тогда как Сьюзен — артистическая натура. Ламберт — писатель, Сьюзен — горшечница. Творчество, ты понимаешь? Им нужны такие, как Хамфри и я, чтобы зарабатывать им на жизнь, но ведь нас не назовешь источником сильных страстей, верно? Так чего мы можем ожидать?

— А если у Сьюзен и есть с кем-нибудь связь, — сказала Анджелика, — так с Клайвом Раппапортом, а не с Эдвином. Ты же сама говорила. И Сьюзен никогда бы так со мной не поступила. Я же ее лучшая подруга. Ламберт должен перестать говорить такие вещи. Он сумасшедший.

— Я бы предпочла, чтобы это был Эдвин, а не Клайв, — сказала Розамунда. — Ведь если это Клайв, то бедной Натали придется узнать, и бедному Хамфри…

— Большое спасибо, — сказала Анджелика, — а бедная я, значит, не в счет.

— Да ну, Анджелика, — отмахнулась Розамунда, — ты, как я, сама умеешь за себя постоять.

Что крайне удивило Анджелику. Она никогда и в мыслях не имела быть благоразумной, доброжелательной и многотерпеливой, то есть женщиной, которая способна мириться с изменами мужа во имя чего-то благородного и высокого.

— И в любом случае, — добавила Розамунда, — у тебя нет детей, так что это вообще не важно.

Тут Анджелике стало понятно, что у Ламберта были все основания отвратить лицо от Розамунды и предпочесть Сьюзен. Анджелика почти поверила, но не до конца. Ну а чтобы предположительного ребенка Сьюзен зачал Эдвин, это было невозможно, и конец. Эдвин слишком исполнен достоинства, слишком аристократичен, чтобы отнестись к Сьюзен серьезно. Да, она им нравилась, но веса не имела никакого.

Анджелика позвонила Сьюзен сказать, что, пожалуй, она зайдет поговорить кое о чем. Трубку взял Хамфри, кто-то попытался вырвать ее у него. И Анджелика услышала всякие звуки: стук, удары, плач маленького Роланда, а затем визг, и незнакомый голос произнес: «Хамфри, ни с кем не разговаривай. Я тебе запрещаю. Сначала поговори с адвокатом». Еще пыхтение, а затем Хамфри завладел трубкой. И Хамфри сказал с не присущей ему страстностью:

— Это ты, Анджелика? Стерва! Ты покрывала Сьюзен; ты обо всем знала; она взяла пример с тебя, она мне все рассказала о тебе и Ламберте! — И Хамфри положил трубку.

Анджелика рассмеялась. Ничего не могла с собой поделать. В комнату вошел Эдвин.

— Что тебя так смешит? — спросил Эдвин.

— У Сьюзен связь: а) с Клайвом Раппапортом, б) с Ламбертом, в) с тобой. У меня связь с Ламбертом, а ты и/или Клайв Раппапорт наградил Сьюзен ребенком. Вот это подлинная деревенская жизнь.

— Не вижу ничего смешного, — сказал Эдвин, словно ничуть не удивившись. — Почему ты смеешься над чужими несчастьями?

— Ну, — сказала Анджелика, — будь так на самом деле, это были бы и мои несчастья.

— Так ты отрицаешь? — спросил Эдвин. — А Сьюзен говорит, что так и есть.

Анджелика просто не может поверить такому о Сьюзен — что она, лишь бы выпутаться, врет так, будто все они еще учатся в школе. Ясное небо заволакивают тучи, черные тучи, слой за слоем, и между слоями бушуют разные грозы, питаясь друг другом. Молнии располосовывают небо; грохочет гром; бури хлещут ливнями. Анджелика более не стоит чистая, безмятежная, озаренная солнцем любви и благополучия. Земля, на которой она стоит, содрогается. И надеяться ей остается только на то, что земля все-таки не поглотит ее целиком. Слишком уж внезапно все это.

Эдвин включает телевизор, будто ничего не произошло.

— Эдвин, — говорит Анджелика мужу, — в Железнодорожном коттедже происходит что-то непонятное. Неужели тебя это не интересует?

— Нет, — говорит Эдвин, — ведь к нам, в сущности, это никакого отношения не имеет.

Он уже смотрит программу документальных фильмов о Северной Ирландии и не отводит глаз от экрана.

— А по-моему, имеет, — говорит Анджелика.

— Я знал, что ты примешься это смаковать, — говорит Эдвин. — Непорядочно сплетничать о частных делах.

— Но Сьюзен моя подруга, — говорит Анджелика. — У нее несчастье…

— Ну, твое поведение с ней вряд ли можно назвать поведением подруги.

— Если она врет про мужа Розамунды и меня… — говорит Анджелика.

— Мне кажется, ее тревожат твои намерения относительно ее собственного мужа, а не мужа Розамунды.

— Бред какой-то, — говорит Анджелика.

Она бы хорошенько встряхнула мужа, но только он стал совсем чужим и к тому же враждебным.

— У тебя нет никакой лояльности по отношению ко мне? — спрашивает Анджелика. — Ты готов слушать любые дурацкие сплетни.

— В дом их принесла ты, — роняет Эдвин. — Это ты хотела вести светскую жизнь. Сьюзен звонила мне вчера. Ей был нужен мой совет.

И он рассказал Анджелике, что Сьюзен обсуждала с Клайвом Раппапортом по телефону какой-то рабочий проект. А Натали взяла отводную трубку, подслушала, поняла все не так и закатила истерику.

— Хотя собственное поведение Натали, — говорит Эдвин, — едва ли дает ей право возражать против того, как поступает и как не поступает Клайв, но когда же женщины бывали объективны? Их понятия о справедливости крайне однобоки. Сьюзен опасалась, как бы Натали не натворила бед, позвонив Хамфри, а потому позвонила мне. Только и всего.

— А почему тебе? — спрашивает Анджелика.

— Наверное, — говорит Эдвин, — потому что я ее друг и единственный, кому она может доверять, зная, что он не станет смаковать чужое несчастье, не превратит в сплетни и анекдот нечто столь важное. Не могло бы все это подождать конца программы?

«Как он смеет! — говорит голос в голове Анджелики. — Как он смеет!»

Другой говорит: «Не руби сук, на котором сидишь», и еще один говорит: «Уведи его наверх и оттрахай». Анджелика встряхивает головой, чтобы отделаться от них, и это ей удается.

Анджелика выключает телевизор. Эдвин вздыхает.

— Я не верю, что Сьюзен хоть чуточку подозревает меня и Хамфри, — говорит Анджелика, беря себя в руки. — Хамфри мне в отцы годится. Но не стоит ли нам разобраться в этом? Вдруг это фантазии Хамфри. Будто я на него нацелилась. Извини, что я выключила телевизор. Я поступила грубо.

— Пустяки, — говорит Эдвин как ни в чем не бывало. — Думаю, Сьюзен слишком впечатлительна. Ее так тревожит, что она начнет стареть! Я ей говорил, что это глупости.

— А ты откуда знаешь? — спрашивает Анджелика. — Откуда ты знаешь про Сьюзен то, чего не знаю я? Ты говоришь так, словно ты самый близкий ее человек.

— Когда ты в киоске «Наследие», — говорит Эдвин, — мы со Сьюзен иногда прогуливаемся. Ее интересует столько всего, чем ты вовсе не интересуешься. Например, английские полевые цветы.

— Стерва! — говорит Анджелика, ставя точку.

— Сьюзен говорит, что в твоем отношении к ней, ей кажется, есть элемент лесбийства, — говорит Эдвин. — Это ее смущает. Она думает, что ты, возможно, предпочитаешь женщин мужчинам, но боишься посмотреть правде в глаза.

— А что думаешь ты? — спросила Анджелика.

— Не знаю, — сказал Эдвин. — Последнее время ты не слишком-то ко мне льнешь.

Анджелика расхаживала по комнате и думала, думала, а Эдвин гладил собак и ерошил им шерсть — лабрадорам: один лежал поперек его колен, остальные — на его ступнях, крупные, ласковые, плотные, золотистые. Эдвин снова включил телевизор. Но программа о Северной Ирландии кончилась. Эдвин опять вздохнул.

«Он больше тебя не любит, — сказал ей один из голосов. — Он ждет, чтобы ты исчезла». Но Анджелика отмахнулась от такого злобного запугивания.

— И какой совет ты дал Сьюзен? — спросила Анджелика у Эдвина, словно ей был разрешен один-единственный вопрос, будто в какой-то детской игре, а потому ему следовало быть исчерпывающим.

— Я сказал, что, поскольку Натали и мстительна, и собственница, она незамедлительно обратится к Хамфри. А потому Сьюзен необходимо ее опередить и самой рассказать мужу, прежде чем бомба взорвется. Ну как?

— Эдвин, — сказала Анджелика, — это очень странный совет. Чего ты добиваешься? Чтобы все разлетелось вдребезги? Сьюзен следовало все отрицать, и конец. Все!

— Моя дорогая, — сказал Эдвин, — она посоветовалась со мной, а не с тобой.

«У Эдвина связь со Сьюзен, — сказал голос, — и он тоже только сейчас узнал, что Сьюзен трахается с Клайвом. И он действительно хочет, чтобы все разлетелось вдребезги».

«Заткнись!» — мысленно взвизгнула Анджелика, а голос сказал обиженно: «Ну, потом не говори, что я тебя не предупреждала», — и умолк.

В дверь поскреблись — звук был средним между царапаньем и стуком, — и Эдвин ее открыл, и вошла Сьюзен, рыдая, с распухшим от слез лицом, дрожащая от холода, босая. Снаружи землю покрывал снег. Пальцы у нее на ногах посинели от холода. Сьюзен села в кресло, Анджелика побежала за одеялами, а Эдвин взял ступни Сьюзен в свои руки и начал растирать их и похлопывать, чтобы восстановить кровообращение.

— Хамфри выгнал меня из дома, — плакала Сьюзен. — Из моего собственного дома. Я сделала все, как ты мне сказал, Эдвин. Я выждала удобный момент и призналась ему, как глупо и смешно я вела себя с Клайвом. Сказала ему, что это ничего не значит. Сказала им, что Натали реагирует неадекватно. Сказала им, что я меньше всего хотела причинить боль Натали: разве я могла бы? Она же моя подруга. Я сказала Хамфри, что он последнее время совсем ушел в дела, так почему его удивляет, что я обратила внимание на другого мужчину. В конце-то концов я его много моложе. Я объяснила ему про поразительную интеллектуальную и творческую гармонию между мной и Клайвом, и секс тут вовсе ни при чем. Просто мы иногда встречаемся, чтобы побыть вдвоем, ну, как мы с тобой, Эдвин. Мы с Эдвином иногда ходим погулять на природе, Анджелика. Я сказала Хамфри, что он должен сделать вывод из этого случая и понять, что его брак в опасности, и он должен приложить больше усилий для его сохранения: если он и дальше будет мной перенебрегать, это ничего не даст. А он у меня на глазах превратился в первобытного викторианца! Е-мое! Вышвырнул меня из дома — буквально, физически, не дал мне даже времени надеть туфли, а дверь запер, так что я не смогла войти. Я зашла к соседям и позвонила Клайву, но он просто слюнтяй. Сказал, что Натали наглоталась снотворного, он ждет врача и разговаривать со мной не может. Назвал ее «моя жена», словно это такое волшебное слово. Она ему важна, а я нет. Он у нее полностью под каблуком. Такая подлая, злоехидная стерва! — Сьюзен схватила Анджелику за руку. — Для меня все это так жутко! Ты ведь меня не оттолкнешь, Анджелика?

— Нет, конечно, — сказала Анджелика.

— Ты же моя подруга, ты современная женщина и понимаешь все это. Ты же очень близка с Ламбертом, верно? А Эдвин не поднимает дурацкого шума, не говоря уж о том, чтобы выбрасывать тебя из дома на снег.

Анджелика прислушалась, не скажут ли чего-нибудь голоса, но они безмолвствовали. Ее предоставили самой себе. Она высвободила руку от Сьюзен. Эдвин пошел принести для ног Сьюзен сухое полотенце. Анджелика не могла решить, уловил ли он суть того, что Сьюзен сказала про Ламберта. Может быть, он пропускал мимо ушей эти нелепые утверждения — некоторые мужчины вообще никогда не слушают разговоров женщин между собой; а уж если разговор этот приобретает эмоциональность, мужчины способны тут же полностью оглохнуть.

— Сьюзен, — тем не менее сказала Анджелика, — оттого что ты вступаешь в связь с мужьями своих лучших подруг направо и налево, еще не следует, что так поступают все. По крайней мере не я. Что ты подразумевала про меня и Ламберта?

Сьюзен жестко засмеялась и сказала, что от англичан она ни разу ничего не слышала, кроме ханжеских клише, и не находила у них понимания любви и ее требований. Всю тонкость ее отношений с Клайвом, всю страсть, биение душ Анджелика свела к избитейшему штампу «вступать в связь».

На что Анджелика ответила:

— Держу пари, про все эти «биения душ» ты Хамфри не говорила. Конечно, если только не хотела от него избавиться, что я вполне могу понять.

— Это еще почему? — осведомилась Сьюзен, внезапно проявляя вульгарнейшее ехидство. — Потому что ты сама думаешь наложить на него свои липкие лапки?

Анджелика не снизошла, чтобы отвечать на подобное.

Эдвин вернулся. Холодная ступня Сьюзен теперь прижалась к его щеке, пока он растирал щиколотку полотенцем.

— Мне так, так нужно, чтобы кто-то обо мне заботился, — сказала Сьюзен. — Особенно сейчас.

— Бедная Сьюзен, — сказал Эдвин. — Ну конечно, мы о тебе позаботимся, правда, Анджелика?

— Но почему именно сейчас? — спросила Анджелика.

— Сьюзен беременна, — сказал Эдвин.

— Три месяца, Анджелика, — сказала Сьюзен.

В голове у Анджелики затараторили голоса — она попыталась разобрать, что именно. Они выкрикивали предостережения, выхихикивали «яжетебеговорила», другие ругались самыми последними словами; и вдруг из какофонии возникла тишина, а за ней единодушное: «Анджелике не справиться. Она нам ни к чему. Уберем ее».

— Анджелика, ты меня слушаешь? — спросил Эдвин.

На что Анджелика ответила совсем невпопад:

— Больше не называйте меня Анджеликой, называйте меня леди Райс.

И сказав так, Анджелика, эта смятенная молодая женщина из многих частей и с интересным прошлым, без предупреждения убежала в крепость себя самой, так внезапно и очертя голову, как люди бросаются бежать от ракетного удара, землетрясения, лесного пожара — во имя выживания как такового, оставив вместо себя всего лишь леди Райс, пусть справляется, как знает.

— Извините, — сказала леди Райс (внезапная переброска сбила с толку и ее), — я не очень хорошо себя чувствую.

Леди Райс все время приносила извинения и редко чувствовала себя хорошо. Она была любящим, никнущим, дружелюбным существом, но теперь осталась совсем одна, подобно тем маскам, которые носили на балах в XVIII веке, — за верхней прятались другие: блондинки и брюнетки, молоденькие и старые, и все в этом момент мертво неподвижные, все скованные ужасом. Только Джелли, пожалуй, чуть-чуть вытягивала шею, поглядывая туда-сюда, почти невидимка, легкий проблеск жизни, воли. Из остальных душ ни одна пока еще, разумеется, не представилась леди Райс. Она же не замечала в себе никаких отличий. И, как Анджелику, ее мучили голоса в голове.

Леди Райс упала в обморок. Погружаясь в черный тошнотворный водоворот сознания, внезапно лишившегося кислорода (на миг она перестала дышать) и привычной личности, она услышала, как Эдвин сказал:

— Бедняжка Сьюзен! Но ты поступила правильно. Мы все должны стараться поступать правильно.

Леди Райс пришлось сесть, приткнувшись к краю дивана, пришлось кое-как встать на ноги без посторонней помощи. Эдвин помогал расстроенной бедняжке Сьюзен добраться до единственной свободной спальни на верхнем этаже. В то время специалисты по интерьерам оккупировали все, кроме этой.

Вот так личность Анджелики перфорировалась, позволив ей хотя бы временно удалиться из жизни на покой; она могла считать себя удачницей — кто-то прохаживался за кулисами ее души, ожидая своего выхода, чтобы сменить ее. Анджелика могла просто и внезапно уйти, не выдержав стольких ударов. Чья угодно голова не выдержала бы. Травма, шок, обморок, ранящее слово, доказательство измены, удар по затылку, любое посягательство на личность — и кто способен предсказать, кем вы будете, когда придете в себя? А если для начала у вас избыток имен да еще титул, искажающий взгляд на вас других людей, откуда вам знать, кем вы были вначале? Избыток внутренних персонажей в поисках склеивающей личности, и слишком мало тела на всех!

Леди Райс легла в постель, куда вскоре за ней последовал Эдвин. Он выразил надежду, что ей стало лучше, но ей следует стараться переключить внимание со Сьюзен на себя. Такая нелепость — изображать обморок. Ведь все же знают, что она сильна как лошадь.

Запинаясь, леди Райс извинилась и попробовала убедить мужа, что это неправда про нее и Хамфри и про нее и Ламберта тоже, но Эдвин только попросил ее помолчать — какое это имеет значение, да и в любом случае женщины всегда все отрицают, ты ведь сама мне это сказала не далее как сегодня вечером. Леди Райс подумала, что ей лучше помолчать.

«Бедная я, бедная я, бедная я», — вздыхала Сьюзен, теперь долговременная гостья, по всему Райс-Корту. Бедная Сьюзен, повторяли все. Выброшенная из своего дома, разлученная со своим ребенком. Немногие сторонники Хамфри — его родители, Розамунда, горстка шапочных знакомых, вроде человека на почте, который ненавидел всех женщин, или блюстителя живых изгородей и канав, который верил в НЛО, — уговаривали Хамфри пойти в дом своего соперника и избить Клайва, однако Хамфри, хотя и злобствовал на женщин, на Сьюзен, Натали, Розамунду и леди Райс, поскольку каждая так или иначе была причастна к легитимизации распутства его жены, — они поощряли это распутство, санкционировали его! — так и не встретился со своим рогоснабженцем лицом к лицу. Даже в подобных обстоятельствах, жаловалась Розамунда, мужчины стоят друг друга. Неверную жену убивают, ее любовника пальцем не трогают, и чаще всего он остается вообще безнаказанным.

«Выгоните эту женщину, — умоляла миссис Макартур. — От нее одни неприятности». Но леди Райс настолько утратила ясность в своих отношениях с внешним миром, стала такой забывчивой (уж не ушибла ли она голову, когда упала?), что была способна предвидеть лишь ужасы, которые воспоследуют за ложным обвинением, и с этих пор поглядывала на миссис Макартур с опаской, а не с доверием. Если леди Райс и Эдвин могут как-то помочь Сьюзен, они ей помогут.

Сьюзен крайне мила, слезоточива и все время чем-то доверительно делится. Леди Райс свозила ее к адвокатам Райсов — ведь четыре недели спустя Сьюзен все еще была выброшена из своего дома, все еще разлучена со своим маленьким Роландом. Хамфри все еще отсиживается в Железнодорожном коттедже, а если ему пытаются звонить, то жуткий свирепый голос кричит тебе в ухо: «Стерва! Дырка!» Снова, и снова, и снова. Он свихнулся, в этом согласны все. Что-то вроде фуги. Полагали, что он все-таки придет в себя. Розамунда сказала, что это вполне возможно, если ей удастся отгонять от него психиатров. Она считала, что маленькому Роланду ничто не угрожает: его бабушка с дедушкой, Молли и Джек, переехали к Хамфри и иногда мягко отбирают у него трубку и кладут на рычаг с «простите, звонящий».

Но адвокаты Райсов, призванные Эдвином, сумели все устроить: предъявлены судебные постановления, Хамфри не дали прийти в себя — его выселили из дома, Сьюзен водворили туда, маленький Роланд снова с ней, еще и шесть недель не прошло. Клайв и Натали попытались помириться — остались под одним кровом, но Натали плакала не переставая, даже антидепрессант Розамунды не помогал.

От всех этих тревог Сьюзен потеряла ребенка (хотя миссис Макартур утверждала, что причиной были злоупотребление джином и ванны нарочно с очень горячей водой). Все винили Хамфри за его патологическую ревность, за убийство нерожденного ребенка — ведь он же причинил столько мучений его матери. Сьюзен никто ни в чем не винил. Всем было ясно, что Хамфри принудил Сьюзен к неверности. Он же был явно неуравновешенным. А Сьюзен, такая искренняя, такая наивная, такая обворожительная, такая порывистая, ну никак не могла таить инстинкты бракоразрушительницы, что бы там ни утверждали Натали, Розамунда и Хамфри; эта троица уже видела в Сьюзен не столько охотницу до мужчин, сколько маниакальную ненавистницу жен. А за Натали, по словам всех, кроме Розамунды (у которой был доступ к ее медицинской карте, но не право говорить о своей пациентке), тянулся длинный хвост супружеских измен, увенчавшийся ее нынешней связью с коллегой по работе. Клайва тоже следовало пожалеть, а не винить. Если бы только Клайв и Сьюзен могли соединиться! Сумасшедший Хамфри, собственница Натали, утверждалось дальше, стоят на пути истинной любви.

Перед тем как покинуть кров Райс-Корта, Сьюзен сказала леди Райс с подкупающей искренностью:

— Даже не думай, что у Эдвина могло что-то быть со мной. В конце-то концов ты моя подруга.

Однако за взглядом прятался взгляд, за улыбкой — улыбка, и попозже они толкнули леди Райс сказать Эдвину в постели, когда она, против обыкновения, не отвернулась от него, а повернулась к нему (леди Райс была покладистей Анджелики и с чужими чувствами считалась больше, чем с собственными):

— Вы со Сьюзен когда-нибудь?..

А Эдвин очень удивился и сказал:

— Бога ради! Сьюзен для меня как сестра. Я очень к ней привязан, Анджелика. Такое длинное имя — Анджелика. Не сократить ли нам его? Например, в Англу? — и он от души засмеялся, но леди Райс стало не по себе. Такое имя выбирают для кого-то в отдалении.

Как-то с большим отвращением Эдвин рассказал дома, что встретил на улице Хамфри и Хамфри в него плюнул. Плюнул! В кругах, взрастивших Эдвина, супружеская неверность имела широкое распространение, но никто ей никакого значения не придавал, никто не расхаживал с вытянутой физиономией, все держали себя в руках и никто НЕ ПЛЕВАЛСЯ. Леди Райс почувствовала, что она к этим кругам не причисляется и вообще ответственна за скверное поведение Хамфри. Друзья, которых она подыскала мужу, не были, как выяснилось, достойны чести знакомства с ним. Раза два к ним заглядывала Боффи Ди; Антея решила, что собаки разжирели, и уговорила Эдвина совершать с ними долгие полезные прогулки. Эдвин соглашался с такой неохотой, что леди Райс ни секунды не подозревала за этим ничего, кроме пристрастия Антеи к здоровым животным. Не к счастливым — Антея говорила с собаками резко, и они старались не приближаться к ее сапогам для верховой езды на расстояние пинка, — но к собакам с литыми мышцами, глянцевой шерстью и приятным дыханием. Эдвину прогулки эти, бесспорно, шли на пользу — он возвращался домой раскрасневшимся, полным энергии. Пребывание Сьюзен в их доме делало его медлительным и мрачным. Но теперь все о’кей, думала леди Райс. Все уладилось.

Как бы не так. Стоит сексуальным предательствам расщепить компанию будто бы родственных душ, и воцаряется зло. Семьи рушатся, судебные постановления множатся, дети и взрослые плачут совсем одинаково. Порой даже возникает впечатление, что стоит землетрясению, войне или голоду задержаться, не разразиться к сроку, как люди сами принимаются разрушать свои очаги, свои семьи, свои дружные компании. Будто строим мы лишь ради того, чтобы разрушать, будто человечество находит счастье нудным. Словно в людей и правда вселяется дьявол. Праздничные фейерверки — это огненные жертвоприношения Богам Войны, чтобы умиротворить их, да только никто не хочет, чтобы эти боги умиротворялись надолго. Мир зануден, война — отличная забава. Тихая упорядоченность — вот что страшнее всего для людей определенного склада.

(11)

Еще

Однако Сьюзен добродетельно проживала в Железнодорожном коттедже, а зимний снег растаял, летние цветы разворачивали голубые, лиловые и розовые лепестки. И Сьюзен вновь обрела розовый и здоровый вид; от выкидыша она оправилась, хотя и не от того, что все вокруг — ну, почти все — считали бессердечной жестокостью Хамфри.

Сама Сьюзен событий прошлых месяцев практически не упоминала, словно если их игнорировать, то они как бы и не произошли. Она вела затворническую жизнь, но тем не менее было известно, что она сменила адвоката и врача. Она разводилась с Хамфри, назвав причиной неадекватное поведение, и Хамфри не стал ничего оспаривать ради Роланда. Она получила Железнодорожный коттедж, чтобы жить там с Роландом, ну а он как-нибудь продержится, пусть его практика и приходила стремительно в упадок. Он, казалось, утратил способность сосредотачиваться или настаивать на чем-либо. Роланда он будет навещать как можно чаще.

— Наверное, мне следует быть благодарной, — вот все, что сказала Сьюзен, — но как типично для бедного Хамфри! Сегодня он бесится и буйствует, а завтра тих и пассивен. Ему присущи такие бурные вспышки, но они тут же гаснут. Разумеется, Хамфри — Близнец. Так что никогда не знаешь, которого из двоих целуешь. Надеюсь, он не станет посещать Роланда так уж часто. Ребенку вредны свидания с неуравновешенным отцом.

Было понятно само собой, что Клайв, столь сильно и столь публично влюбленный в Сьюзен, не может вести дело о ее разводе; и все понимали, что доктор Розамунда Плейди больше ей в качестве врача не подходит. Сьюзен шепнула одной-двум приятельницам, что Розамунда склонна сплетничать о своих пациентах. Да и какой она врач? Разве не она лечила собственного мужа от тоски таблетками и довела его до настоящей депрессии? Более того: разве она не оградила Хамфри, будущего бывшего мужа Сьюзен, от психиатров, когда у него был явный приступ буйного помешательства? Этично ли подобное поведение? Не говоря уже о его разумности? Нет, доктор Розамунда Плейди — не самый лучший доктор в Барли. Вера в Розамунду быстро пошла на убыль, а врач, которому не доверяют, редко кого-нибудь вылечивает.

Как-то Натали наткнулась на Клайва, который плакал среди своих розовых кустов, когда ему следовало быть у себя в приемной.

— Ты, наверное, плачешь из-за любви к Сьюзен? — беспомощно сказала Натали.

— Да, — сказал Клайв так же беспомощно.

— Не из-за горя и боли, которые причинил мне и детям, а из-за себя? Потому что хотел бы быть с ней, не со мной?

— Да, — сказал Клайв, — я хотел бы, чтобы это было так, но это не так.

— В таком случае, — сказала Натали, — это конец. Я не буду больше стараться.

Натали поднялась наверх и выбросила из окон всю одежду и все бумаги Клайва — выбросила из дома, часть в сад, часть на дорогу. Собрались соседи. Наружу летели его школьные фотографии, его первые письма к Натали, его порновидеофильмы, извлеченные из тайничка, его зажигалки, его компакт-диски; его носки, его рубашки, охапки одежды из гардеробов, его изношенные ботинки, которые он никогда не выбрасывал. На это ей потребовался час. Клайв подождал, пока она не закончила, а тогда упаковал то, что она забыла, в картонки, а картонки аккуратно уложил на сиденье своей машины. Порылся среди того, что она выбросила, подбирая нужные ему вещи (как выяснилось, таких оказалось крайне мало — изношенные ботинки, записная книжка с адресами), и унес их в машину. Дети наблюдали за происходящим. Папочка покидал дом. Они были так ошеломлены, что не плакали, — а может быть, так захвачены этим зрелищем. Тогда Натали открыла капот машины, вывинтила свечи и швырнула их в ручей, который столь живописно струился по английскому саду.

— Машина нужна мне, — сказала Натали. — Она моя по праву. Она мне нужна, чтобы возить детей в школу.

Клайв вызвал такси и в нем покинул дом, взяв еще только бумажник и чистую рубашку. Уже накрапывал дождь, и колеса такси еще глубже вдавили в грязь напоминания о более счастливом прошлом. Позже Натали вышла из дома и подобрала запонки. Они были золотые — подарок Клайву от матери. Потом она села в машину и загнала ее в ручей, чтобы вода, журча, струилась через то, что могло напомнить ей о муже, и уничтожила бы все, смыла без следа. Позднее она заявила в страховую компанию, что ее укусила оса, и потребовала выплаты страховки за машину.

Клайв отправился к Сьюзен и сказал:

— Я знаю, ты меня не любишь. Но ведь тебе, конечно, одиноко в Железнодорожном коттедже? Кому-то необходимо заботиться о тебе и маленьком Роланде. Позволь мне переехать к тебе. Пожалуйста!

— Нет, — сказала Сьюзен.

— Но я люблю тебя, — сказал Клайв. — Ради тебя я принес в жертву все. Дом, жену, семью. Все ради тебя! Я теряю клиентов, моя практика приходит в упадок. Когда ты оставила меня, другие сделали то же. Ты все, что у меня есть.

Клайв действительно утрачивал тот уверенный, сытый вид, необходимый преуспевающим юристам. Его усики поседели. Один архитектор, один юрист, один врач. Кто следующий?

— Клайв, — с упреком сказала Сьюзен, — не говори глупостей. Правда, одно время между нами существовала определенная душевная близость. Мы так хорошо разговаривали! Это было чудесно, и я ничуть не сожалею. Но это не основа для общего будущего. Неужели ты не можешь помириться с Натали? Я убеждена, она тебя любит. Столько шума из ничего. И ты просто обязан подумать о своих детях.

А когда Клайв отказался уйти, утверждая, что идти ему некуда, она изложила свою позицию с большей ясностью:

— Пожалуйста, Клайв, не будь назойливым. Из-за тебя, из-за твоей неосмотрительности я потеряла мужа, и Роланд вынужден обходиться без отца. Со мной поступили так жестоко! Пожалуйста, не делай мое положение еще хуже. Вы, мужчины, прямо-таки невероятны.

Клайв снял комнату в городке и бродил по супермаркету в надежде увидеть Сьюзен. Но Сьюзен теперь делала покупки в другом месте и винила Клайва за то, что там они обходились ей дороже.

— К мужчинам с усиками невозможно относиться сколько-нибудь серьезно, — сказала Сьюзен леди Райс, столкнувшись с ней в зеленной лавке. — Но Клайв словно бы твердо решил губить себя. А Натали держится со мной просто возмутительно — поворачивается ко мне спиной на улице, хотя, казалось бы, должна постараться избегать меня, ездить за покупками днем, а не с утра. Не моя вина, что ее муж влюблен в меня. Ей следовало бы лучше о нем заботиться, ведь сексуально она полностью фригидна. Розамунда Плейди ее лечила от этого. Я думала, она на моей стороне, но она холоднее даже тебя, Анджелика. Вам всем свои обиды дороже подруги. Почему Натали просто не попросит Клайва вернуться, не обойдется с ним ласково? Он бы очень скоро обо всем позабыл. Женщины поднимают такой шум по подобным поводам! И как это близоруко с ее стороны. Если мы оказываемся с Натали на одной вечеринке, она уходит, чуть меня увидит. Так глупо! Если она будет устраивать такие сцены, ее перестанут приглашать.

Естественно, Сьюзен была права. Сьюзен приглашали все время, а Натали — нет. Те, с кем обошлись несправедливо, — такое гнетущее общество!

— Розамунда тоже хороша, — сказала Сьюзен. — Ведет себя со мной так странно. Абсолютно непрофессионально с ее стороны.

— Но ты ведь уже не ее пациентка, Сьюзен, — сказала леди Райс. Сьюзен рассыпалась в восторженных похвалах качеству и цвету местных яблок, и жена зеленщика, глядя на нее с обожанием, предложила ей пакет бесплатно. Сьюзен взяла.

— Но Розамунда такая сплетница, — сказала Сьюзен. — Все эти глупости о том, что ты потребовала эстрогенный имплантат, когда мы все знаем, как сильно Эдвин хочет ребенка Помнишь, как он плакал, когда я потеряла моего? Вы с Эдвином были так добры ко мне. Я этого никогда не забуду. Вы мне точно брат и сестра. Но Розамунда… Почему она так ко мне относится?

— По-моему, она думает, что Роланд на самом деле сын Ламберта, — сказала леди Райс. — А вовсе не Хамфри.

Сьюзен побледнела. Краски сбежали с ее лица. Оно обострилось, и выглядела она лет на сорок, а не на тридцать с небольшим. Она вышла из лавки. Леди Райс последовала за ней.

— Анджелика, ты должна всем объяснить, что это нелепо, — сказала Сьюзен. — Достаточно взглянуть на Роланда, чтобы убедиться, что он сын Хамфри. Роланд унаследовал все таланты Хамфри и лучшие его качества, благодарение Богу. Бедный Хамфри эмоционально ущербен, как многие англичане его поколения. Но ведь на гены это не действует, верно? У меня никогда ничего с Ламбертом не было, хотя он всегда был чуточку влюблен в меня, так что уговоров хватало! Мужчины так маниакальны, верно? И так фантазируют. Они вечно утверждают, будто ты с ними спала, хотя этого и близко не было. Просто они пытались, а ты ответила «нет». Неудивительно, что Розамунда утрачивает свою хватку. Разумеется, Ламберт говорит то же самое про тебя, Анджелика. Ты это знаешь? Деревенская жизнь — это сплошные проблемы.

И видимо, совсем оправившись, Сьюзен пошла по деревенской улице — корзина на локте, твердый шаг, светлые волосы золотятся, такая экзотичная и в то же время домашняя, исполненная неколебимой уверенности в своей прекрасной натуре и обаятельности.

Если в голове леди Райс загалдели возбужденные голоса, она их не услышала. Она превратила свою глухоту в свою силу.

(12)

Ущерб

Леди Райс навестила Розамунду. Это казалось разумным.

— Ты и Ламберт? Я никогда ничего подобного не говорила, — сказала Розамунда леди Райс. — Сьюзен, или Великая Прелюбодейка из Барли, как ее называют некоторые, просто обожает строить пакости. Роланд бесспорно, по всей вероятности, сын Ламберта, но, к счастью, Ламберт покончил со Сьюзен после ее моментов страсти с Эдвином. Не пугайся так. Я вовсе не хочу сказать, что у Эдвина была связь со Сьюзен, а всего лишь, что Ламберт с его паранойей верит в это. Так в чем разница? Меня устраивает такая его уверенность.

Ламберт вернулся домой к Розамунде. Нанесенный Сьюзен ущерб, как заметила Розамунда, пока ограничивался тремя семьями, четырьмя детьми — двое ее, двое Натали — и еще младенцем, который так и не родился. Деревня успокоилась, сплетни стихли. Розамунда начала восстанавливать свою практику — главным образом среди сирых. У нее появилось больше пациентов с варикозными венами, меньше — с эмоциональными проблемами.

— Кстати, Анджелика, — сказала Розамунда, — я опять беременна. Не думаешь ли ты, что вам с Эдвином пора подумать о детях?

Голос металлически прозвенел у нее в голове: «да-да-да», но она его проигнорировала.

— Нет, не думаю, — поспешно сказала леди Райс. Леди Райс обнаружила, что боится перемены, боли, растущего живота, дележа своего тела с кем-то другим. Растить младенца, растить чудовище — где разница? Леди Райс была такой маленькой, с узкими бедрами. А Эдвин был большим. Если ребенок унаследует телосложение Эдвина, как он выберется наружу? Прежде она обо всем этом не задумывалась. Материнство представлялось леди Райс в ее обескураженном состоянии крайне плохой идеей.

Как быстро пролетало время — лава дымила и шипела в кратере вулкана, но не извергалась. Райс-Корт фигурировал в брошюре «Наследия», как трехзвездная семейная экскурсия. По субботам и воскресеньям посетители насчитывались тысячами. Леди Райс была очень занята. «Английское наследие» взяло на себя управление, но Эдвин хотел, чтобы леди Райс не выпускала вожжей из рук, и потому она их не выпускала. Был устроен маленький зоопарк. Особой приманкой стал питон, которого дети могли подержать. И еще обезьянник, где, если на вас была обувь со шнурками, вам рекомендовали их снять и надеть бесплатные холщовые чулки с гербом Коуортов, а потом вы могли забрать их домой. Идея леди Райс, очень удачная.

— Ну пожалуйста, придите на день рождения Роланда! — сказала Сьюзен сэру Эдвину и леди Райс. — В субботу ему исполняется четыре года. Я пригласила Розамунду и Ламберта. Им пора забыть про эту глупую ссору со мной. Я пригласила Хамфри, но он говорит — нет и нет. Так нецивилизованно! Если он не хочет сделать усилия над собой ради меня, так, казалось бы, должен сделать его ради родного сына и даже кое-что починить в доме. Котел снова протекает. Но нет. Люди тут такие злопамятные!

(13)

Праздник в саду

Сьюзен очень мило украсила сад для празднования. У нее был особый дар устраивать все очень мило. По бордюрам вились гирлянды разноцветных лампочек. Миниатюрные глазированные пирожные были уложены очаровательно; имелось шампанское. Сьюзен забыла про соки для детей, но они отлично обходились кипяченой водой. Леди Райс сказала мужу, что это словно бы не столько детский праздник, сколько празднование детства самой Сьюзен.

— Вы, женщины, всегда готовы уколоть бедняжку Сьюзен, — сказал Эдвин. — Полагаю, вам нужен ваш козел отпущения.

Розамунда также отклонила приглашение, хотя все сколько-нибудь заметные и влиятельные люди в округе его приняли. Так мелочно с ее стороны не прийти себе же назло, как указала Сьюзен. Уж кому-кому, а Розамунде нужно заводить друзей и влиять на людей ради своей практики. Однако Ламберт пришел. На Ламберте была рубашка, расстегнутая до пупа. Брюки у него держались на веревочке. Шнурки на ботинках не были завязаны, Но такая расхристанность казалась выражением торжества, а не трагедии. Глаза у него искрились. Он словно достиг маниакальной стадии и в сад влетел, вопя, распевая и колотя кулаками по волосатой груди.

— С тобой все хорошо, Ламберт? — спросила леди Райс в растерянности.

— Не просто хорошо, — ответил Ламберт. — Сегодня я ушел из дома. Ушел от Розамунды. Попробуй-ка поживи с врачом!

И он ухватил леди Райс за оба плеча и умоляюще уставился ей в глаза.

— Каждый человек заслуживает счастья, верно? Я творческая натура. Меня нельзя засовывать в форму; я не могу жить так.

Ну, все, правда, говорили, что Розамунда пытается принудить Ламберта к респектабельности, чтобы он вел себя как муж и отец, хотя на самом-то деле он был писателем и гением.

— Розамунда меня уничтожает, — сказал Ламберт. — Сьюзен не справляется тут одна, она чувствует себя одинокой, испуганной. Она попросила меня переехать к ней. А Национальный театр ставит мою пьесу.

— Я так рада за тебя, — проговорила леди Райс, стараясь сориентироваться в таком количестве нежданной новой информации. — Слава и богатство уже на подходе.

— Они мне не нужны, — сказал Ламберт. — Мне нужна только Сьюзен.

Сьюзен смеялась и болтала с гостями. Она держала Роланда за руку. Мальчика она одела в праздничный костюмчик по моде столетней давности — белые оборочки, broderie anglaise[2], гетры, черные лакированные туфельки. Он был тихим, апатичным ребенком, что и к лучшему.

— Что говорит Розамунда? — спросила Анджелика. — Она против?

— Розамунда еще не знает, — сказал Ламберт. — Я хочу, чтобы ты ей сообщила про это, Анджелика. Ты же ее подруга. Розамунда так быстро смирится с моим уходом, что ты поразишься. Я ведь просто удобное подручное средство. Я Розамунде даже не нравлюсь; просто она хочет завладеть мной и мучить меня, потому что я художник. Тому, что между нами, возможно, и было, теперь конец. Вот Сьюзен… Сьюзен знает, что такое любовь.

Сьюзен увидела Ламберта, взволнованно помахала ему и побежала навстречу. Из-под ее белого воздушного платья выглядывали большие несуразные тапочки. Розамунда как-то сказала Анджелике, что Сьюзен страдает мозолями.

— Дикарь, — сказала Сьюзен Ламберту, проводя пальцем по его щетинистому подбородку. — Дикарь! Дикий зверь! Вижу, мне придется укротить тебя, немножко привести в порядок. Где твои вещи? Не говори, что ты пришел без всего!

Ламберт взревел по-львиному. Люди оборачивались и уставлялись на него. Бесспорно, в обществе Сьюзен Ламберт был куда раскованнее, чем в обществе Розамунды; а может быть, нежданный успех ударил ему в голову. Маленький Роланд испугался и заплакал. Сьюзен сжала ручку малыша, чтобы его успокоить. Не исключено, что сжала она слишком сильно, — Роланд сквозь рыдания испустил пронзительный вопль. Ламберт подхватил его на руки, подбросил и поймал.

— Не плачь! — сказал он. — Не плачь. Папочка с тобой!

Однако ребенок только завопил еще громче.

— Не говори так! — прошипела Сьюзен. — Ты не его отец! — И категоричность ее протеста была такова, что дикая буйность Ламберта сошла на нет.

— Прошу прощения, — сказал он вполне кротко.

Когда леди Райс немножко пришла в себя, она увлекла Ламберта в лесочек, где прежде был железнодорожный путь. Сьюзен занималась гостями.

— Ламберт, — сказала леди Райс, — но как же твои дети? Ты о них подумал? И ведь Розамунда беременна?

— Когда будешь говорить с моей женой, — сказал Ламберт, — передай ей, что я рекомендую, чтобы она сделала аборт. То есть если она думает, что не справится. Решать ей. Но ведь Розамунда справится со всем, что подкинет ей жизнь. А я из тех ребят, кому нужна настоящая женщина, чтобы заботиться о ней.

— Как Сьюзен?

— Как Сьюзен. Анджелика, я намерен возместить ей все прошлые несчастья. Хамфри, Клайв, Эдвин — все они вели себя с ней гнусно. Сохрани это в секрете, Анджелика, но Сьюзен беременна.

— Ну, — сказала леди Райс, — я ничего Розамунде говорить не собираюсь. Вот так. Сам ей скажи.

Ламберт сердито удалился. Леди Райс села на ствол упавшего дерева, который Сьюзен не убрала, потому что он выглядел так романтично! Рухнуло дерево полгода назад во время бури. На следующее утро Эдвин пошел взглянуть на него; потом позвонил Сьюзен и предложил прислать парочку рабочих, чтобы они убрали ствол, но Сьюзен не захотела. Леди Райс не могла понять, что такого романтичного Сьюзен нашла в поваленном дереве. Затем она обнаружила то, что всякий другой заметил бы сразу: по ту сторону ствола зеленела лужайка, ровная, мягонькая, мшистая. Рядом журчал ручей; так уютно, так укромно. Да, удивительно романтичное местечко. В самый раз для тайного свидания, или двух, или трех, или сотни. Вечно меняющийся задник сочной зелени — папоротники, листва. И сначала цветки черники, затем ягоды. Как приятно один летний месяц переходит в другой.

— Привет, леди Райс, — сказала Джелли. — Разрешите представиться. Меня зовут Джелли Уайт. То, что вы сейчас сказали Ламберту, могло прозвучать грубо, но я вас целиком поддерживаю. Собственно, можете считать меня ответственной за сказанное.

Ламберт подошел к леди Райс и помог ей встать.

— Я понимаю твою точку зрения, — сказал Ламберт. — Я должен сообщить жене сам.

Они вместе вернулись в сад. Ламберт поддерживал леди Райс под локоть, не давая ей споткнуться.

— Тебе нехорошо? — спросил Ламберт.

— Мне показалось, я слышала голоса у себя в голове, — сказала леди Райс. — Наверное, из-за жары.

Он остановился. Она остановилась. Леди Райс спрятала лицо в волосатом просвете между пуговицами рубашки и петлями. От груди приятно пахло мужской надушенностью: пусть он был расхристан и вне себя, но душ он принял. Наверное, настояла Сьюзен: любому ее гению nostalgie de la boue[3] строго возбранялась. Розамунда могла поощрять такое, но не она.

Эдвин взялся неизвестно откуда и сказал:

— Вы двое словно бы поглощены разговором.

Тут леди Райс оторвалась от груди Ламберта и сказала смело и сердито:

— Не смей тыкать мне «вы двое», Эдвин!

Эдвин как будто растерялся.

— Правильно, — сказала Джелли Уайт. — Так его, леди Райс!

— Когда ты забываешься и говоришь естественно, Анджелика, у тебя появляются уличные интонации, — сказал Эдвин. — То есть вульгарные.

Ламберт сказал:

— Для якобы джентльмена, Эдвин, ты ведешь себя очень не по-джентльменски.

Эдвин сказал:

— Ты мог бы и мою жену наградить ребенком, Плейди, но только, к счастью, твоя жена сделала ее бесплодной.

Ламберт сказал:

— Я никогда не представлял тебя отцом, Эдвин. Слишком много наркотиков. Но я понимаю твою проблему. Тебе действительно нужен наследник фамильного состояния.

Эдвин сказал:

— Во всяком случае, у меня есть что-то, что можно наследовать.

Остроумие и язвящие ответы никогда не были его сильной стороной, но к этому моменту леди Райс, бедняжка, не привыкшая к такой неприкрытой враждебности в светской обстановке, снова упала в обморок.

Цветы в английских деревенских садах все больше высокие — дельфиниумы, алтей, лилии. Леди Райс просто рухнула среди них, сбивая цветки, ломая стебли. Цветы пониже, вероятно, пострадали бы меньше.

— Боже великий! — сказал Эдвин. — Сверх того тебе еще понадобилось переломать все цветы Сьюзен?

— Сверх чего? — спросила леди Райс, приходя в себя, но он не ответил.

И действительно, Сьюзен пришлось сверх того упрекнуть леди Райс еще и в этом — погубить ее клумбы! Леди Райс чувствовала себя так неловко из-за причиненного ущерба, что она согласилась сообщить Розамунде, что Ламберт ушел из дома, так как сделал Сьюзен ребенка. Удар о землю среди цветов, казалось, убрал Джелли Уайт в небытие. Она не пришла на помощь.

— Джелли? — спросила леди Райс, признавая существование своего альтер эго. — Ты тут?

Кто-то, не Джелли, сказал:

— Ты такая тряпка, леди Райс! Неудивительно, что он сыт тобой по горло.

Затем наступила радиотишина.

(14)

Отрицательные результаты

— Четыре семьи и шестеро детей уничтожены, — вот что сказала Розамунда. — Сьюзен отличается. Натали и ее двое, добавь Хамфри и его одного (как он считает), меня и моих двоих, и еще одного в перспективе. Эту беременность я прерву. Хотя, думаю, Ламберт захочет вернуться ко мне, когда поймет, что она ждет, чтобы он менял пеленки, или должен будет выдержать истерику. Сьюзен очень плоха с маленькими детьми. Она их шлепает, когда никто не смотрит. Раза два ее обличали, но общий приговор всегда тот же: ложное обвинение, злопыхательство, забудьте! Ну а пока, Анджелика, мне надо заняться пациентами. Я не могу тратить на это еще время.

Чем больше несчастье, тем энергичнее она становилась.

— Правда, что пьесу Ламберта взял Национальный? — спросила Анджелика, когда дверь приемной начала захлопываться перед ней. — Оттого он и в фаворе?

— Еще не точно, но похоже, — сказала Розамунда. — Теперь, когда он пробился, конечно, он меня бросит. Я из тех, кто помогает мужчинам в годы борьбы, а затем отшвыривается. А Сьюзен из тех, кто заграбастывает их, когда их способность зарабатывать достигает максимума, а когда деньги начинают скудеть, уничтожает их.

Она говорила без горечи. Врачи более склонны к меланхолии, чем к горечи.

Новость распространилась. Раздались протестующие голоса. Человек на почте отказался продать Сьюзен марку и сказал ей, что она разрушительница браков и шлюха. Но Эдвин поговорил с Робертом Джеллико, и человек на почте, чье имя и фамилию никто так и не запомнил, лишился места. Но в любом случае он не был достаточно вежлив с клиентами, чтобы хорошо справляться со своими обязанностями. Теперь, когда Барли посещало столько туристов полюбоваться церковью, старинным деревенским колодцем с насосом и живописными деревенскими коттеджами, всем пришлось научиться приветливо улыбаться и говорить: «Желаем хорошо отдохнуть». Фамильное поместье Райсов процветало — «Наследие Райс-Корта» с ограниченной ответственностью приносило прибыль, «Грибы» (акционерное общество) вновь возродилось. Восемьсот тысяч фунтов наличными поддержали фамильное состояние в поистине критический момент.

Сьюзен пришла в Райс-Корт навестить леди Райс, как часто делала в былые счастливые дни.

— Слава Богу, человека на почте больше нет, — сказала она. — Не терплю, когда люди со мной грубы. Так несправедливо! Самое плохое, в чем меня можно упрекнуть, так только в том, что я любила не слишком благоразумно, но слишком горячо. Разве мы все не предназначены для того, чтобы заботиться о собственном счастье? Нельзя считать меня ответственной за счастье других, верно? Мы все должны заботиться сами о себе. По крайней мере так меня учили. Где Эдвин?

— Его нет, — коротко ответила леди Райс, хотя это могла сказать и Джелли. Беременность Сьюзен была уже явной: выпуклость под осенней тяжелой юбкой, домотканой, выкрашенной лишайниками. Леди Райс испытывала омерзение к юбке и любой такой же одежде.

— Это будет еще один мальчик, — сказала Сьюзен.

— Откуда ты знаешь? — спросила леди Райс.

— Я из тех, кто рожает мальчиков, — сказала Сьюзен. — Ламберт больше специалист по девочкам, — сказала Анджелика.

— Лично я, — сказала Сьюзен, — сильно сомневаюсь, что Ламберт отец хотя бы одной из дочерей Розамунды. Почему ты держишься со мной так враждебно, Анджелика? Вы, англичане, такие непрошибаемые! Ну, что я тебе сделала?

«Давай же, — сказали голоса. — Давай выложи ей все!»

…когда леди Райс отказалась их послушаться и ответила: «Сьюзен, это только твое воображение. Ничего нет, только у тебя в голове!» — они начали мрачно переговариваться между собой.

Во время этого визита Сьюзен спросила у Анджелики про английские законы, касающиеся наследования. И казалась разочарованной, услышав, что дети Эдвина не унаследуют ничего. Райс-Корт находится в полном распоряжении лорда Коуарта, а когда он умрет, все наследует старший из братьев-близнецов Эдвина, но не вполне ясно, кто из них старший, да и все равно фамильное состояние все связано.

— И даже титул не наследуется? — спросила Сьюзен.

— Титул перейдет к старшему сыну, — неуверенно сказала Анджелика. — Так мне кажется.

— КАЖЕТСЯ? — переспросила Сьюзен, недоверчиво глядя на леди Райс. — Неужели ты не знаешь твердо?

— Нет, — сказала леди Райс. — Но я знаю, что ни одна девочка его не наследует ни при каких обстоятельствах.

Леди Райс и Сьюзен были в саду. Леди Райс собирала сливы. Роберт Джеллико убеждал Эдвина опрыскать деревья против вредителей, и Эдвин почти согласился, но Сьюзен, как всем было известно, не выносившая инсектициды, отговорила его. Однако Натали сообщила, что Сьюзен рано утром прыскала аэрозолем против тлей, когда вокруг никого не было. А Натали знала это, потому что как-то раз вела, сидя в машине, наблюдение за домом в убеждении, что Клайв там со Сьюзен.

— Скажи что-нибудь, — сказала Джелли.

— Нет, не могу, — сказала леди Райс. — Никак не могу. Все разобьется, расщепится и исчезнет.

— Ни в коем случае, — сказала Джелли. — Все здесь вокруг расщепится, разобьется и исчезнет, если ты не скажешь чего-нибудь, не сделаешь чего-нибудь. Не то нам ничего не останется.

— Нет, — сказала леди Райс.

— Ты что-то сказала? — сказала Сьюзен.

— Нет, — сказала леди Райс.

Она сняла левую ступню с перекладины приставной лестницы и стояла на правой. Теперь ее левая ступня нацелилась и пнула правую.

— Ох! — вскрикнула леди Райс и упала с лестницы.

— Ты в порядке? — спросила Сьюзен.

— В полном, — ответила леди Раис с земли. — Мне показалось, что я увидела осу, только и всего.

— Если рядом оса, ни в коем случае нельзя делать резких движений, — сказала Сьюзен. — Они пугаются, жалят, и их же за это винят.

Пальцы леди Райс обнаружили, что все глубже и глубже впиваются в гнилую лиловую мякоть изъеденной осами упавшей сливы.

Она подняла сливу и отшвырнула ее с глаз долой из памяти вон. Слива угодила Сьюзен в левый глаз. Сьюзен закричала. Ее рука метнулась к глазу. Ее всю обрызгал сливовый сок, который так приятно схож с кровью.

— Извини! Извини! — восклицала леди Райс. — Я хотела бросить ее на кучу компоста. Но я так плохо кидаю! Прости меня, пожалуйста. И не говори Эдвину, он не простит.

— Прямо в цель! — сказала Джелли, а все остальные голоса хихикали, давились смехом, одобряли. — Так ее! Хороший бросок, сэр!

— Черт! — сказала леди Райс с необычной для нее свирепостью. — Это еще что? Да заткнитесь вы, чтоб вас! — Да, у нее изредка случались такие вспышки гнева, но почти всегда он был обращен на нее саму, а не на внешний мир.

— Бедная Сьюзен, — сказала леди Райс. — Пойдем в дом почистим тебя.

Но Сьюзен не пожелала остаться. Зачем? Эдвина там не было. Достаточно, что ему сообщат о ее визите.

Розамунда сделала аборт и даже не попыталась этого скрыть. Деревня ее осудила. Симпатии вновь были отданы Сьюзен и Ламберту, которые теперь делали покупки вместе и возвращались в Железнодорожный коттедж вместе, а по утрам почтальон видел их в ночных пижамах, босых, бодрых. Бедный Ламберт, говорили все. Какая жуткая у него жена. Убила из мести собственного ребеночка! А Сьюзен такая обворожительная, такая жизнерадостная, такая веселая, так сильно влюбленная. А Розамунда никогда Ламберта не любила по-настоящему. Женщины, думающие о собственной карьере, — плохие жены, кто же этого не знает. А матери — плохие доктора. Всегда торопятся домой к своим, вместо того чтобы хорошенько полечить ваших.

Сьюзен родила девочку, Сирину, с такими же выпуклыми карими глазами, как у ее брата. Глазами Ламберта. Люди кивали, улыбались, желали им счастья. Наконец-то семья воссоединилась! Как удачно, что Роланд такой тихий ребенок. Ламберт, водворившись в Железнодорожный коттедж, первое время мог творить в более спокойной обстановке, чем в комнатах над амбулаторией. Но после рождения Сирины, увы, безмятежным дням размышлений и любви настал конец. Сирина плакала, хныкала, орала, билась в ознобе. Ее здоровье нуждалось в постоянном медицинском присмотре: внезапные подскоки температуры, припухание младенческих век, стиснутые багровые младенческие кулачки требовали его незамедлительно.

А в Райс-Корте Эдвин выходил из комнаты, стоило кому-нибудь упомянуть про существование Сирины или тяжелые роды Сьюзен, но, с другой стороны, когда это мужчин его склада интересовали гинекологические или педиатрические разговоры?

По словам Натали, у которой уборкой занималась та же женщина, что и у Сьюзен — Маргарет, жена человека, потерявшего место на почте, — Сьюзен, громко топая, входила в кабинет (прежде кабинет Хэмфри) и совала Сирину в отеческие объятия Ламберта. «Твой ребенок, — говорила она. — Ты отец, так и заботься о ней, вызови врача, не бросай все на меня».

Ламберт старался, как мог, но с вызовом врача возникла проблема — коллеги Розамунды оказались более лояльными, чем можно было ожидать. И Ламберту оставалось только бросить на полуфразе переписываемую сцену и везти малютку Сирину в травмпункт в двадцати милях от Барли. По прибытии туда Сирина неизменно оказывалась совершенно здоровой: симптомы сотрясения мозга (Роланд, страдая от братской ревности, имел обыкновение набрасываться на сестричку с кулаками) исчезали, температура опускалась до нормальной и затруднение с дыханием проходило при первом же соприкосновении с запахами и общим видом настоящего медицинского учреждения, с зеленым или белым халатом, с ласковым, заботливым стетоскопом. Просто можно было подумать, что лечение у девочки в крови, что у нее какая-то особая связь с медицинской профессией, но откуда же? Пошли слухи, что дух Розамунды витает над Железнодорожным коттеджем точно неприкаянный призрак, пусть физически она и пребывала в амбулатории, держа голову высоко, бросая вызов осуждению света.

Как-то Натали посетила леди Райс, которая теперь часто коротала вечера дома в одиночестве. Эдвину пришлось уехать по делам райсовского поместья — навестить братьев на тропических островах, и жену он с собой не взял. «Так будет лучше, моя дорогая. Мы даем друг другу слишком мало простора». Леди Райс не могла не признать справедливости этого довода. Да и как обойдутся посетители Райс-Корта без ее неусыпного внимания? Сливки в чае со сливками — последняя приманка — могут оказаться скисшими; полы перестанут натираться; бухгалтерский учет нарушится; к тому же посетителям нравилось увидеть титулованную особу, пусть и парвеню, хотя бы мельком, хотя бы исчезающий за колонной головной платок, колыхание практической юбки. Нет, леди Райс никак не могла пренебречь своими обязанностями. «Титулы, — смеялся Эдвин своей излюбленной шутке, — титулы даром не даются».

В другой раз Натали сказала:

— Не странно ли? Я же была по-настоящему симпатичным человеком. А теперь уже нет. Вот что с тобой делает предательство. Я ненавижу Сьюзен не за то, что она отняла у меня Клайва, а за то, что она сделала с моим характером. Надеюсь, Анджелика, тебе этого испытать не придется и ты навсегда останешься симпатичной. Ты правильно делаешь, храня слепоту, так лучше всего.

— О чем ты? — спросила леди Райс. Ей казалось просто поразительным, как ее приятельницы проецировали на нее собственные беды, в чем бы эти беды ни заключались. — Почему ты говоришь, что я слепа?

— Да так, — сказала Натали. — Я теперь совершенно счастлива. У меня новое хобби, игра под названием «допекай Клайва». Я требую все больше и больше алиментов, а потому получаю доступ к его счетам. Я не даю ему ни секунды покоя. Обойдется! Он платит по закладной Сьюзен.

— Он… что? — Леди Райс даже растерялась.

— Хамфри не может ее содержать, он разорился, так что Клайв взял это на себя и тратит деньги, по праву наши общие.

— Но разве Ламберт не помогает?

— Ламберт? — усмехнулась Натали. — Ламберт на пути к отставке.

— Не могу поверить.

— По словам Маргарет, чуть утром Ламберт уходит из дома, чтобы проводить Роланда в школу, как Сьюзен уже названивает Клайву. Ламберт возвращается без четверти девять, и без четверти девять минус тридцать секунд Сьюзен и Клайв кончают разговаривать.

— Маргарет ненадежная свидетельница. Она ненавидит Клайва.

— Почему, Анджелика, ты продолжаешь поддерживать Сьюзен, мне абсолютно непонятно.

— Но Сьюзен и Ламберт по-настоящему любят друг друга, — сказала леди Райс жалобно.

— Когда Хамфри ушел, Сьюзен потребовалась нянька, — сказала Натали, — а Клайв прекрасен как приходящий любовник, но как партнер, живущий в доме, он безнадежен. Ну и она взамен ухватила Ламберта — из-за пьесы в Национальном. Думала, что будет знакомиться с интересными людьми. Но, по словам Маргарет, из Национального звонят и требуют переписать, а Ламберт ничего не делает и не сделает. По-моему, тебе следует держаться от Ламберта подальше, Анджелика. Стремление губить себя заразительно. В деревне говорят, что ты безнадежно в него влюблена.

— В деревне… что?!

— Тебя видели, когда ты целовалась с ним у старого железнодорожного пути на дне рождения Роланда.

— Не могу поверить!

— Ну так не верь, — сказала Натали. — И вообще они скоро найдут еще что-нибудь для сплетен. Сказать мне Ламберту, что Сьюзен опять крутит с Клайвом?

— Да, — сказала Джелли Уайт, вернувшись. — Да, да, да! Подтолкни Натали сказать Ламберту. Это хотя бы расшевелит всех.

— Тебе непременно надо что-нибудь устроить, — сказала леди Райс Джелли. — И я вовсе не хочу, чтобы Сьюзен опять осталась неприкаянной.

— Как ты позволяешь топтать себя! — сказала Джелли. — Только и делаешь, что кидаешься ничком в грязь и говоришь людям: «Ах, будьте так добры, прогуляйтесь по мне взад-вперед!»

— Ты про то, как я упала с лестницы в гнилые сливы? — спросила леди Райс. — Так ведь это ты меня столкнула.

— Нет, ты сама, — сказала Джелли. — Ты сама пнула себя в щиколотку. — И началась уже такая знакомая какофония хохота, свиста, насмешливых завываний.

— Я думаю, тебе следует сказать Ламберту, — сказала леди Райс Натали, которая ждала ответа. — Так будет только справедливо.

— Меня справедливость не интересует, — сказала Натали. — Меня интересует, как устроить побольше неприятностей. Учти, я понимаю, что Клайв — неплохое противоядие после Ламберта. У Ламберта огромные ступни, потные и вонючие; он толстый — и это большое белое брюхо будет брякать по тебе каждую ночь. Он, говорят, не из тех, кто упускает удобный случай. И довел Розамунду до полного истощения. А вот Клайв, он такой ровный, собранный, от него никогда не пахнет, и он почти не дышит, и его маленький плунжер бьет прямо в цель. Я любила его, а теперь у меня — никого.

Натали заплакала. Обходиться без привычного секса после многих лет брака, когда тебе и в голову не приходило, что ты можешь его лишиться, — да, это тяжело.

Леди Райс услужливо сообщила Эдвину, и он, естественно, сообщил Ламберту, а тот тут же расстался со Сьюзен и вернулся к Розамунде, так что в Железнодорожном коттедже возникла вакансия. Вакансию эту заполнил Клайв, чего Натали не предвидела.

— Будь у меня кнопка, чтобы перемотать обратно мою жизнь, — жаловалась она леди Райс, — я бы открутила ее до той минуты, когда застала Клайва в слезах среди роз. Я бы заварила ему чаю и не выгнала бы. А теперь мне надо смириться с тем, что дети будут проводить воскресенья в Железнодорожном коттедже и Сьюзен будет ездить на них. Мне кажется, я умру.

— Видишь, что ты наделала? — леди Райс сказала Джелли Уайт.

— Извини, — сказала Джелли. — Бедная Натали.

— Лучше бедная Натали, чем pauvres nous, ma cherie[4], — сказал еще один голос с вычурным французским прононсом. — Надо радоваться. Не будь это Клайв, так был бы Эдвин. И не в Железнодорожном коттедже, а в Райс-Корте. Ее сюда, тебя вон!

— Чушь, — сказала леди Райс. — Ты сумасшедшая. Да и вообще кто ты такая? Как ты смеешь даже думать такое!

— Зовите меня просто Angelique[5], — сказала новая личность. — Я то, чем могла быть ты. Я люблю, чтобы все было именно так и не иначе. Без единой задоринки. Не выношу беспорядка. Помнишь, как нас послали к тому школьному психологу и он поставил нам диагноз: анальная закомплексованность?

— Все согласились, что произошла ошибка, — сказала леди Райс, — а) он нас ненавидел и б) спутал медицинские карты.

— Ce nʼest pas vrai[6], — сказала Angelique. — Он говорил обо мне, только и всего. Он заметил меня одну, что вполне понятно.

— Убирайся, убирайся, убирайся! — закричали остальные. — Ты побочная выскочка! У нас тут кризис назревает. Ты лишняя. Подавись дерьмом и сдохни!

Angelique сказала:

— Са va, са va[7], но не говорите, что я вас не предупреждала.

Она ушла и, к счастью, больше никогда не давала о себе знать.

— У нас с Ламбертом ничего не получилось. — Сьюзен объяснила леди Райс в аптеке. — Наши отношения оказались губительными. Двум художникам трудно ужиться под одной крышей, а теперь, когда Национальный отверг пьесу, Ламберт стал невозможен. Ревнивым собственником. Он даже попытался меня задушить, совсем как Хамфри. Схватил за горло и сжимал, сжимал. Видимо, моя судьба связываться с психами. Если Розамунда способна ужиться с Ламбертом, то на здоровье; она его жена, и она вполне его заслуживает. Вообще Розамунде следовало бы вести себя более ответственно. Кстати, Клайв поселился у меня. Устроил в кабинете Ламберта свою приемную. Естественно, он просто жилец. И только пока не начались всякие обвинения. Я рада, что теперь не одна в Железнодорожном коттедже, особенно по ночам. Иногда у меня такое чувство, что там водятся привидения. Но, пожалуй, я просто слишком впечатлительная художественная натура!

— Пожалуй, — сказала леди Райс.

— Это там Натали? — спросила Сьюзен, упираясь костлявой рукой в руку леди Райс так, что леди Райс посмотрела и сказала:

— Нет. Просто похожая на нее женщина.

— Мне все время чудится, будто я вижу Натали, — сказала Сьюзен. — Не то чтобы мне хотелось ее увидеть. Она только притворялась моей подругой. Какой скандал она устроила бедному Клайву. Людям во всем чудится секс. В том, что Клайв поселился в Железнодорожном коттедже, ничего сексуального нет. От души надеюсь, что все это поймут. Ты ведь объяснишь им?

— Разумеется, — сказала леди Райс.

Клайв, думала она, вверх-вниз, вверх-вниз, словно плунжер, всю ночь напролет, заставляя исчезнуть привидения, заставляя исчезнуть Натали, его жену.

(15)

Званый обед

Леди Райс была так занята! И радовалась этому. Чем больше она была занята, тем слабее становились голоса. Травмы и безделье словно бы расшевеливали их. Вентура леди Коуорт повредила спину — упала с лошади, — и хотя говорят, что пьяный в стельку всадник расслабляется и подстраховывается от переломов и ушибов, она тем не менее еле двигалась. Даже умывалась с трудом, что не помешало ей потребовать, чтобы ее посадили на лошадь, а затем и поскакать за сворой.

— Трахаться я не могу, — Вентура сказала леди Райс, — но хотя бы могу еще скакать за лисицей. А если говорить о твоем свекре, это я всегда предпочитала.

Лорд Коуорт расстроился и опять принялся стучать по своим зубам, по тем, которые еще сохранились, а это были почти только задние, так что ему приходилось открывать рот пошире. Какая гадость!

Леди Райс требовали в замок Коуорт четыре-пять раз в неделю — она ухаживала за страдалицей, отправлялась за покупками, отвечала на телефонные звонки, парировала оскорбления и нестерпимые выходки милорда, следила за приготовлениями к визиту близнецов, которые вернулись по делам с Карибских островов, но непонятно тянули с посещением дома своих предков. А возможно, были просто доведены до точки — некоторые отцы доводят своих детей до точки, высасывая все их силы. Будь у меня ребеночек, думала леди Райс, он был бы таким, каким положено, в положенном масштабе, обыкновенный и удивительный ребеночек! Мне позволили бы сосредоточить свои семейные обязанности у себя дома. Я бы так не уставала. Но теперь уже поздно.

Теперь Эдвард говорил, что не хочет иметь детей. Он говорил, что не хочет передавать семейное безумие по наследству дальше, и говорил с абсолютной серьезностью.

— Кажется, Палата общин рассматривает билль, — спросила леди Райс, — который даст женщинам равное право наследовать земельную собственность и аннулирует все прежние хартии? И наследовать будет старший ребенок, независимо от того, мальчик это или девочка? И титул тоже.

— Он ни за что не пройдет, — сухо сказал Эдвин. — Полнейшая нелепость.

Леди Райс спросила у Розамунды, наследуется ли безумие, но без толку. Розамунда сказала только, что не знает, что она бросает медицину, чтобы уделять больше внимания детям. С нее хватит Ламберта. Он снова жил дома.

Розамунда, говорил Ламберт всем, кто соглашался слушать, дала волю мазохизму; нарочно, чтобы его унизить, но он не даст себя унизить. Розамунда, видимо, отказывалась говорить с Ламбертом, кроме как о самом необходимом. И толкала на то же детей, Мэтти и Соню. Розамунда объяснила им, что Ламберт лишь временный муж и отец, нынче здесь, а завтра где-нибудь еще, и лучше не сближаться с ним, хотя бы потому, что он избегает всякой близости. Он эмоционально инфантилен, объяснила Розамунда Мэтти и Соне, будто точный диагноз каким-то образом улучшал ситуацию. Дети кивали, старались понять, всегда готовые пойти навстречу, всегда надеясь на лучшее, всегда склонные простить. Они любили обоих родителей, но слушались матери. Ламберт утверждал, что ему нравится окружающее его молчание — оно позволяет ему спокойно работать. Как ни странно, семью такое существование, казалось, вполне устраивало: когда представитель исследовательского центра, собиравший сведения о семейной жизни врачей, предложил им, каждому по отдельности, оценить степень их «счастья», все ответили «полное».

— Давай как-нибудь пригласим Сьюзен и Клайва на обед, — сказал Эдвин. — Теперь мы с ними совсем не видимся. Наш долг — заново пробудить здешнее общество. Если не мы, то кто? Noblesse oblige[8]. — Последнее время его тянуло к затворничеству, и он прибавил в весе, что угнетало его еще больше. Он валялся в постели до позднего утра, как в первое время их брака, только теперь без Анджелики. Он был резок с ней и непрерывно к чему-нибудь придирался. И вот при мысли о гостях он внезапно ее обнял; казалось, его преисполнила решимость, и леди Райс была счастлива. Она вспомнила былые годы и увидела, что будущие еще могут быть счастливыми. Тучи иногда так медленно и постепенно заволакивают небо, что вы даже не замечаете, как день из ясного превратился в пасмурный, и тут из них вдруг вырывается солнце, и вы понимаете, чего были лишены.

— Но может быть, нам не следует их приглашать, — сказала Анджелика. — Ведь это плохо подействует на стольких людей.

И они с Эдвином перечислили их: тех, для кого имел значение общественный остракизм, или, наоборот, расстроенных и расстраивающих, смешивающихся и меняющихся пар. В перечень были занесены:

Хамфри.

Розамунда, Ламберт и двое их детей. Мэтти и Соня.

Натали, и маленькая Джейн, и маленький Джонатан.

Роланд, который скучал без Хамфри, и маленькая Сирина, в которую вселилась душа абортированного ребенка Розамунды. Во всяком случае, так говорили.

Икс. Такое имя Анджелика дала выкидышу Сьюзен.

— Но ты не можешь возлагать всю ответственность на Сьюзен, — сказал Эдвин.

— Нет, могу, — сказала Анджелика, но тем не менее пригласила Клайва и Сьюзен на обед, поскольку они были более приятными гостями, чем все вышеперечисленные. Общество вновь их приняло, их признали законной парой, как признают новоявленную нацию, дозволяют ей обзавестись собственным флагом и приемлют ее суверенитет. Однако большая ошибка верить, будто дружеский кружок, однажды распавшись, может быть вновь воссоединен, — бывшие империи тоже не воссоединяются. Стоит развеяться мифу о вечности ли дружбы, о могуществе ли — и конец. Но люди тешат себя надеждой и тщатся, тщатся. Рассылают приглашения, посылают в рейды военные корабли. Пустые жесты. И только.

Еще ошибка — Эдвин пожелал пригласить Тулли Тоффнера и его жену Сару для, сказал он, разрядки атмосферы.

Тулли Тоффнер и Сара были «субботниками». Иными словами, они жили в Лондоне, но благодаря умению использовать связи и оказывать влияние — в данном случае на Роберта Джеллико — вошли в число тех немногих семей, которые получили разрешение арендовать коттедж в Барли, не обитая в нем постоянно. Они приезжали на субботу и воскресенье вкусить солнца и восстановить душевное равновесие в деревенской обстановке; а по будням их коттедж, выходивший фасадом прямо на выгон, смотрел на мир занавешенными пустыми окнами. Подобного паразитизма в Барли райсовское поместье не поощряло, не желая, чтобы его призовая деревушка превратилась в одно из тех селений, которые возвращаются к жизни только по субботам и воскресеньям. Но Тулли Тоффнер был младшим министром и мог прибегнуть к тем или иным своим политическим, а также финансовым связям, чтобы помочь поместью в решении той или иной проблемы. К несчастью, его перевели из министерства наследия в департамент социального обеспечения чуть ли не на другой день после того, как с милостивого разрешения лорда Коуорта ему был сдан в аренду Пышечный коттедж. Однако его же могли перевести обратно (такую честолюбивую цель он себе поставил), а тем временем его слово нужным людям в нужный момент тоже чего-то стоило. Возраст его определению не поддавался. У него была свежая кожа недосексуальных и перекормленных; в нем воплощалась мечта карикатуристов; визгливый голос внушал впечатление и принципиальности, и честности; лязгающая нижняя челюсть вызывала трепет, нижняя губа была мягкой, пухлой, поблескивающей и розовой.

Леди Райс, не питавшая неприязни почти ни к кому, питала ее к Тулли Тоффнеру. Она сказала Эдвину:

— По-твоему, приглашать Тоффнеров стоит?

— А почему нет, — сказал он. — Чем они плохи?

Анджелика тут же сообщила бы Эдвину, что обязанности Тулли Тоффнера не придают ему привлекательности; что как символ и закулисная сила министерства социального обеспечения, именно он рекомендует, пусть и через посредников, чтобы немощные старушки платили дороже за отопление, чтобы хромым приходилось хромать в бюро пособий, чтобы неимущие пили дождь с неба, а не воду из кранов. И ведь одновременно Тулли заявлял о своей любви к старым, хромым и неимущим. Тулли таил честолюбивые замыслы; он не хотел, чтобы его лицемерность стала общеизвестной; не хотел, чтобы его желание покончить с ними всеми получило широкую огласку, хотя всегда с удовольствием излагал эту идею за обеденным столом.

Но Анджелика была загнана в леди Райс. Она забыла идеализм своей юности; да и свою юность, если бы вдруг почему-либо подумала об этом, тоже практически забыла и, хотя часто навещала Вентуру леди Коуорт, о своей матери почти никогда не вспоминала, не говоря уж о том, чтобы позвонить ей. У нее было ощущение, что она вообще появилась на свет в тот день, когда вышла за Эдвина, и ей презентовали ее новое имя — леди Райс, и при первой же подвернувшейся травме ею завладели. Теперь она несколько смутно считала, что богатые заслуживают быть богатыми и счастливыми, а бедные заслуживают быть несчастными. Если на улице она холодно поворачивалась спиной к старым школьным подругам, но не потому, что, как думали они, считала себя выше их, а потому, что совершенно искренне не помнила их.

— Тоффнеры говорят только о политике и наследстве, — сказала леди Райс.

— Это лучше, чем сплетничать, — сказал Эдвин и добавил: — Они разрядят атмосферу.

Сара и Тулли не имели детей, но они имели друг друга. Прогуливаясь вдоль утиного пруда, они держались за руки, что должно было бы производить чарующее впечатление, но не производило. Сара была бледной и одутловатой, в стиле толстой школьницы. Он и она жили в, казалось бы, достаточно хорошей квартире неподалеку от Вестминстера, но их неугасимым стремлением было заполучить в наследство величественный особняк в Челси, который, как неколебимо верила Сара, по праву должен был принадлежать ей, — особняк этот носил весьма приятное название «Дом Путеводной Звезды», и владела им ее бабушка леди Венди Масгрейв. Недостатки леди Венди, невероятная глупость ее нового вступления в брак с нищим авантюристом, когда она была уже очень в годах, и запущенность Путеводной Звезды составляли основу застольных разговоров Сары, а хищность матерей-одиночек и стариков, привыкших грабить государство, была главной темой Тулли; в его дни в министерстве наследия он хотя бы рассказывал о манере грачей бросать сухие ветки в старинные трубы и поджигать замки, а также об омерзительных личных привычках цыган и бродяжничающих хиппи — и рассказывал занимательно. Теперь же он был только злобным и громогласным.

Но, как сказал Эдвин, Тоффнеры разрядят атмосферу.

— О’кей, — сказала леди Райс.

— Милая Анджелика, — сказала Сьюзен, — я думала, что так и не дождусь от тебя приглашения. Последнее время все стали такими необщительными. Не вернуться ли нашей компании к прежнему? Пригласи Розамунду, Натали, Ламберта, ну всех, хорошо? Мне принести шоколадный мусс? Лучше бы, конечно, без Тоффнеров, но нельзя же никогда их не приглашать. Она такая нудная, но он мне кажется очень привлекательным, несмотря на его внешность. Почему бы тебе не пригласить и нового служителя церкви, преподобного Хоссла? Мы пообедали бы как цивилизованные люди, а за кофе вознесли бы благодарственную молитву примирения. У меня на родине так делают постоянно. Все до того ужасны со всеми, а ведь мы были такими друзьями!

Леди Райс позвонила тем, этим и действительно пригласила еще гостей — нейтральных, полузнакомых: Лечуортов, Стивенсов, Эрика Наггарда, телевизионного режиссера, — но не Розамунду, Ламберта или Натали. То есть пока. Но года через два она сделает это обязательно.

Дообеденное шампанское пили перед пылающими поленьями. Собаки выглядели очень довольными, словно в мире все обстояло прекрасно, — золотистые головы на золотистых лапах, пыхтение, сопение. Миссис Макартур настояла на том, чтобы обносить гостей шампанским. Миссис Макартур, чувствовала леди Райс, была бы много полезнее на кухне, но она по-прежнему поступала так, как ей хотелось. На Сьюзен было новое черное прямое платье, скрадывавшее ее костлявость. Леди Райс надела примерно такое же, но Сьюзен совершенно ее затмила. Эдвин сказал: «Прелестное платье, Сьюзен», а про платье жены и не упомянул. Клайв был в белой рубашке и канареечном жилете — Сьюзен его подчистила, чего с Ламбертом ей так и не удалось. Свои усики он сбрил. Сара Тоффнер облачилась в слишком тесное ярко-зеленое платье из жесткой лоснящейся материи. Тулли Тоффнер был в полосатой бело-розовой рубашке, которая гармонировала с цветом его лица. Сара Тоффнер занимала всех заботами, которые ей причиняет филиппинская прислуга — она жутко боится английской деревни и убежала при виде коров. Все вежливо улыбнулись, а леди Райс внезапно сказала:

— В таком случае не милосерднее было бы оставить ее в Лондоне?

А Сара ответила:

— Ах нет! Она бы украла все и сбежала!

— Я так и знала, что она скажет именно это, — заметила Джелли, — потому я и спросила.

— Бога ради! — сказала леди Райс. — Уйди! Не теперь. Не на званом обеде.

— Оʼкей, оʼкей, — сказала Джелли.

Тулли Тоффнер сказал, что, к счастью, он заручился услугами лучшего адвоката в этой области, чтобы вчинить иск о Доме Путеводной Звезды и оспорить завещание Сариной бабушки — многообещающего юридического аса. Зовут его Брайан Мосс, и он партнер в фирме «Кэттеруолл и Мосс». И разговор зашел о крайне забавных фамилиях, частенько фигурирующих в названиях юридических фирм. Ну хотя бы «Уоллокитинг и Уоллокитинг», или «Ворр, Притонли и Пропал», или «Постел и Храпп». Эдвин открыл секрет: «Кэттеруолл и Мосс» уже более полувека вели почти все личные дела Райсов довольно-таки вяло и сонно, но молодой Брайан Мосс, внук первого Мосса, ну просто маг и волшебник в разводных делах, а также, видимо, и в делах о наследствах.

— Откуда, собственно, Эдвин знает, что этот Брайан Мосс такой умелец в разводах? — спросила Джелли.

— Заткнись, — сказала Анджелика. — Наверное, от Боффи Ди.

Боффи постоянно грозила разводом каждому очередному мужу, да и не только грозила.

— Как же, как же! — сказала Джелли.

— Убирайся, — сказала леди Райс.

Тулли Тоффнер сказал, что Брайана Мосса ему рекомендовал Роберт Джеллико, и потому совсем неудивительно, если у него с Эдвином один и тот же адвокат. Ну и в случае, если иск будет удовлетворен, поместье Райсов, быть может, поспособствует Тулли перестроить Путеводную Звезду в фешенебельный дом с дорогими квартирами.

— Ну а я что говорила! — сказала леди Райс.

— Тулли похож, на Эдвина, — сказала Джелли. — Действует пусть и медленно, но соображает быстро. Он заметил, как поднялись твои брови.

— Что может быть нелепее! — сказал Тулли. — Двое стариков живут неведомо на что в мерзейшем запустении, занимая пространство, которого хватило бы на сотню людей.

— Разрешение на перестройку проблем не составит, — сказала Сара. — Особняк занесен в список памятников старины второй категории, но у Тулли столько добрых друзей в министерстве наследия!

Леди Райс раскаялась, что пригласила Тоффнеров, — за столом слышался зубовный скрежет, и даже собаки уныло косились из-под век, набрякших дремотой. С другой стороны, будто вернулись былые дни, когда гнев компании обращался на чужаков, а не вовнутрь.

Сидели гости в парадной столовой — званых обедов на кухне не едят. Леди Райс разливала лангустовый суп, когда в парадную дверь позвонили. Звон пронзительно отдался под сводчатым потолком из темных балок, ныне столь лирически описанным в «Путеводителе по справочнику Коуортовских поместий». Друзья семьи и гости обычно пользовались более скромными и менее массивными боковыми дверями.

— Ничего хорошего, — сказала Джелли.

— Я тебя не слышу, — сказала леди Райс.

— Слепоглухонемая, — сказала Джелли. — Не понимаю, как ты способна протянуть хотя бы день.

— А что мне было делать? — позднее спросила миссис Макартур, утратив обычное спокойствие и изысканность манер. — Когда звенит этот звонок, идешь и открываешь. А как же! Я думала, это Антея: с лошади свалилась или у нее виски кончилось. Не то бы я не открыла.

Чтобы открыть величественную резную дверь, миссис Макартур пришлось отомкнуть и отодвинуть всякие хитрые запоры. Некогда, в более невинные дни, дверь эта оставалась полуоткрытой все лето напролет. Только наступление зимних холодов принуждало закрыть ее. Но теперь воров было полно повсюду, и кто может знать, кто приходит и уходит под видом туристов? В «Справочнике» значилась стоимость всего и вся; почерневшее серебро было отчищено до блеска, тусклое золото было названо золотом; то, что выглядело фабричной подделкой под китайский фарфор, оказалось корейским, датируемым четвертым веком до нашей эры, и потому теперь днем у двери стояли охранники, а в сумерках посетители изгонялись, дверь запиралась, включалась сигнализация. Роберт Джеллико даже задумал сменить ласковых лабрадоров на немецких овчарок, но Эдвин и слушать не захотел, а Алтея сказала леди Райс, что Роберт — мужлан с каплюшкой мозгов, а об элементарной воспитанности и говорить нечего, не то бы он никогда ничего подобного не предложил. Собак же не меняют, будто они машины или жены.

— Она опасна, поберегись, — сказала Джелли.

— Бога ради! — сказала леди Райс. — Она старуха и друг семьи. А вернее — член семьи.

Антея жила в Малом доме на землях замка Коуорт (дом этот предназначался для овдовевшей леди Коуорт, когда наследник привозил в замок новую леди Коуорт); она приходилась Эдвину дальней родственницей и была старше его на десять лет. Фигура с тонкой талией и в великолепных сапогах, продубленное ветрами лицо в складках и голос, которому спиртные напитки и активная жизнь на свежем воздухе придали притягательную хриплость. Она держалась в стороне от «богемников» Анджелики (по ее выражению), предпочитая завсегдатаев замка, «регочущих охотников», как она пренебрежительно, но ласково их называла. Она врывалась в Райс-Корт в любой час дня и ночи, не считаясь с удобствами сторожей у ворот, призывая: «Бинго!.. Соло!» (собак), — и еще «Дурень!», подразумевая Эдвина, который покорно, будто третий бессловесный четвероногий друг, отправлялся в дальнюю оздоровительную прогулку.

Но когда миссис Макартур открыла дверь в этот вечер, на пороге стояла не Антея, а Натали. Натали оттолкнула ее и вошла в столовую. Ложки с супом застыли в воздухе — есть продолжал лишь Тулли Тоффнер, выуживая из желтоватого бульона кусочки лангуст.

Натали тоже оделась в черное, но это была чернота савана, а не элегантности. С изнеможденного лица смотрели глубоко запавшие глаза. А когда-то она была пухленькой, жизнерадостной, улыбающейся. Сьюзен утверждала, что Натали нравится демонстрировать свои придуманные несчастья, и общественное мнение склонялось к тому же — что запавшие глаза были больше следствием туши, чем горя. В настоящее время общество Барли по примеру Сьюзен заявляло, что времена изменились и полнейшая глупость считать, будто жены — собственность мужей, а мужья — жен. Если один из партнеров в браке утрачивает интерес к этому институту, или разлюбляет, или влюбляется, то и все тут. И нужно вести себя достойно, не позволять ожесточению портить жизнь окружающим или влиять на воспитание детей.

И вот Натали, словно желая оправдать подозрения своих критиков, неприлично жалея себя (если не хуже), утратив контакт с окружающим миром, устремилась к обеденному столу Эдвина и Анджелики. Вот она вышибла ложку из пальцев Сьюзен. На лбу Сьюзен появилась клякса супа из лангуст. Эдвин тотчас вскочил на ноги и схватил вырывающуюся Натали, которая старалась задушить Сьюзен.

— Стерва! Стерва! — вопила Натали, насколько ей это удавалось, так как ручища Эдвина сжимала ей горло.

— Убери от меня эту дуру! — взвизгнула Сьюзен или попыталась взвизгнуть.

Затем Клайв принялся высвобождать Натали из хватки Эдвина. Все повскакали на ноги, кроме Тоффнеров, которые стойко делали вид, будто ничего неуместного не происходит, и еще Стивенсов: она жмурила глаза, а он держал ее за руку.

— Не трогай мою жену, чертов блудодей! — закричал Клайв на Эдвина.

Эдвин удивился и выпустил горло Натали. Натали выпустила Сьюзен. Рука Сьюзен прижалась к горлу, ко лбу, на котором желтела клякса супа.

— Если я в синяках и царапинах, — сказала Сьюзен, — я подам на тебя в суд.

Эдвин обмакнул свою салфетку в кристально чистую воду и нежно удалил подсыхающий суп со лба Сьюзен.

Натали брезгливо поморщилась и накинулась на леди Райс. — Почему ты спускаешь ему и ей, идиотка! — сказала она.

— О чем это она? — спросила леди Райс у Джелли, но Джелли словно бы сменилась с дежурства. Леди Райс была совсем одна.

— Вы, англичанки, понятия не имеете, как вести себя с мужьями. Если ты его потеряла. Натали, то так тебе и надо, сучка фригидная. Только и умеешь, что жалеть себя, — сказала Сьюзен.

Натали села на свободный стул. Миссис Макартур поставила для нее прибор, налила супа, подала хлеб. Суп Натали не тронула, но хлеб съела. Эдвин неожиданно рассмеялся и сказал Сьюзен:

— Бог мой, Сьюзен! Какой же ты еще шаловливый ребенок!

Все облегченно засмеялись. Миссис Стивенсон открыла глаза. Клайв сказал:

— В аду нет фурии, что с женщиной отвергнутой сравнится. Приношу свои извинения за Натали.

Сара Тоффнер сказала:

— Какой чудесный выход на сцену, Натали!

Тулли Тоффнер сказал, словно был маленьким мальчиком:

— Можно еще супчику?

Натали сказала:

— Телефонные счета с указанием номеров — истинное благо для семейного взаимопонимания.

Сьюзен сказала:

— Ты на что это намекаешь, Натали?

Натали сказала:

— Твои за последние три месяца у меня, Сьюзен. Маргарет отдала их мне.

Сьюзен сказала:

— Она уволена.

Натали сказала:

— Она уже ушла, ей надоело, что ты спишь направо и налево, шлепаешь своих детей, а потом нудишь, что она не стерла пыль с верха дверей. Ну а ты Клайв, пока ты запет тем, что ведешь детей Ламберта в школу, Сьюзен висит на телефоне, и звонит она, угадай кому? Своему первому мужу, художнику, Алану Эдлиссу. И встречается с ним раз в неделю, во вторник вечером, на автомобильной стоянке в Ройстоне.

Клайв сказал Сьюзен:

— Но ведь это, когда ты ходишь на философские курсы.

Леди Райс сказала:

— Я слышала, у Алана Эдлисса большая ретроспективная выставка в галерее Тейта.

Тулли Тоффнер сказал:

— Собственно, моя честолюбивая цель — стать министром искусств, только не проговоритесь Роберту Джеллико.

Сьюзен сказала:

— Натали окончательно свихнулась. Она же страдает вагинизмом, бедняжка. Крайне неудобно для любого сексуального партнера. Воздержание свело ее с ума.

Леди Райс сказала:

— Вот что: может быть, отменим обед? И все разойдемся по домам? Все?

Натали сказала:

— Суть в том, Клайв, что Сьюзен держит тебя в няньках, пока дожидается мистера Следующего. Мне жаль нынешнюю миссис Эдлисс: у нее нет ни малейших шансов.

Сара Тоффнер, которая, как стало ясно, выпила шампанского больше, чем кто-либо другой, сказала:

— Вовсе незачем полагаться на вагину. Можно просто оставить ее в стороне. Видимо, мужчины ходят к проституткам, потому что тогда могут, знаете ли, проделать это другим способом. После чего привыкают только так.

Тулли Тоффнер сказал:

— Ты выпила достаточно, Сара. — И надулся, и запыхтел, и объяснил, что его жена занимается благотворительностью в трущобах.

Сара Тоффнер спросила, словно ей действительно было важно узнать:

— Это и есть секрет твоего успеха у мужчин, Сьюзен? Так хочется знать наверняка.

— Я ухожу домой, — сказала Сьюзен. — Клайв, проводи меня домой.

— Мне надо тебе кое-что показать, Клайв, — сказала Натали и разложила на столе фотографии. На фоне автомобильной стоянки машина. На переднем сиденье пышные белокурые волосы Сьюзен между коленями прославленного художника — и он с завороженно-невменяемым выражением на лице.

— Полагаю, на стоянке машин больше ничего делать нельзя, — сказала Сара Тоффнер. — Во всяком случае, пока не стемнеет.

— Клайв, — сказала Натали своему экс-мужу, — теперь ты не будешь ли так добр проводить меня домой и перестанешь скакать и прыгать, точно пудель Сьюзен?

Даже не взглянув на Сьюзен, Клайв увел Натали. Сьюзен сидела в полном ошеломлении. Потом на глаза Сьюзен навернулись слезы — но горя ли, потрясения или негодования, искренние или выжатые, кто может сказать. Миссис Макартур унесла суп и принесла курицу, салат и pommes dauphin[9].

Эдвин обвил рукой плечи Сьюзен. Он, во всяком случае, предположил, что она нуждается в утешении. Леди Райс успела перехватить взгляд Сьюзен перед тем, как Сьюзен в слезах спрятала лицо на плече Эдвина: Сьюзен постаралась, чтобы леди Райс поняла, что она, леди Райс, наконец-таки потерпела поражение.

— Проводи меня домой. Сейчас, — сказала Сьюзен Эдвину, и Эдвин, извинившись перед женой и гостями, пошел ее провожать.

— Но ты мне нужен, чтобы разрезать курицу, — горестно сказала леди Райс. Ее муж не услышал.

— Пахнет разводом, — сказала Джелли.

— Просто он вежлив с гостьей, — сказала леди Райс.

— Расскажи своей бабушке, — сказала Джелли.

Леди Райс сама разрезала курицу, хотя Тулли Тоффнер предложил свои услуги. Затем она пустила блюдо по кругу. Эдвин все не возвращался. Мори и Ханна Лечуорты — и он, и она художники по тканям — ожили и заставили всех подвинуть стулья так, чтобы две пустоты не очень бросались в глаза, и начали рассказывать о распродажах ручных изделий; а Гарри и Синтия Стивенсы, владельцы книжного магазина в Барли, заговорили о последних новинках, а Эрик Наггард, телевизионный режиссер, лишний мужчина за столом, оживляющий званые обеды своим присутствием, делился сведения ми о перекупке акций телевизионных компаний.

Все разошлись в положенное время с восклицаниями «прелестный вечер, дорогая, что может быть лучше маленькой сцены из подлинной жизненной драмы! Передай привет Эдвину, когда (а по ассоциации — если) он вернется», — и так далее, а леди Райс практически впервые осознала, что в симпатии других людей к ней вплетались зависть и враждебность. Леди Райс была слишком миловидной, слишком молодой, слишком любимицей судьбы, слишком (когда-то там) знаменитой и богатой, слишком счастливой с Эдвином — или это было в прошлом? Она уже не могла толком вспомнить, как настоящее стало прошлым, в какой момент? — чтобы пользоваться безоговорочной поддержкой окружающих. Они бывали счастливы, когда ей приходилось плохо.

Леди Райс заплакала, и миссис Макартур помогла ей лечь в постель. Против обыкновения леди Райс ее присутствие было приятно.

— Говорила же я вам, что от нее одни неприятности. Но вы, молодые дамы, такие дуры! Некоторые женщины так и рождаются разрушительницами браков. Их следовало бы побивать камнями до смерти, вот что!

* * *

— А Сьюзен всем нравится, — стонала леди Райс. — Всем нравится общество Сьюзен. Почему Эдвин так задерживается?

— Потому что, думается мне, ему тоже нравится ее общество, — колко сказала миссис Макартур. — На мой взгляд, она заявляется сюда слишком уж часто. Особенно когда вас нет дома. Леди Алтея — другое дело, она член семьи. И в любом случае чересчур для него стара.

Эдвин вернулся домой сразу после трех.

— Мне пришлось успокаивать Сьюзен, — сказал он. — Но она очень сердита на тебя, Анджелика.

— Сердита на меня? — Анджелика была крайне удивлена.

— Ты ведь все это подстроила, другого вывода сделать нельзя. Сообщила своей подруге Натали, что пригласила Сьюзен.

— Ничего подобного я не делала, — сказала Анджелика. — Или ты с ума сошел? Я ничего не подстраивала, а просто выполняла твое желание.

— Не прячься за меня, — сказал Эдвин. — Кто-то же сообщил Натали. А у тебя давно зуб на Сьюзен. Ты даже подозревала меня в том, будто я с ней сплю, а это ее очень ранит и глубоко оскорбляет меня. Ты причинила страшный вред Сьюзен и ее детям. Что нам с тобой делать, Анджелика?

Эдвин разделся и забрался в постель рядом с женой. Его тело, которому следовало быть холодным после возвращения домой, оказалось теплым. Несколько секунд он пролежал неподвижно, а затем грубо стащил ее в кровати, проволок через комнату, прислонил к стене и овладел ею, не заботясь о ее удовольствии или душевном спокойствии, будто она была женщиной, которую он подобрал в баре, а парадная спальня Райс-Корта была темным закоулком.

— С другими мужчинами ты покладистее, — сказал он. — И упираешься только со мной, почему?

Она была слишком ошеломлена, чтобы ответить, слишком ранена, слишком горда и — обнаружив, что этот наскок на ее достоинство почти довел ее до оргазма, — слишком испугана, чтобы возразить. Она вернулась в кровать и легла у самого края, чтобы их тела не соприкасались.

— Черт, ну и сучка же ты! — сказал он и тут же уснул. К большому своему изумлению, она тоже уснула.

(16)

Друзья

Леди Райс с утра трусливо позвонила Сьюзен.

— Сьюзен, в чем дело? — сказала она. — Я думала, мы друзья. Нелепо внушать Эдвину, будто я подстроила все нарочно. Я тебе доверяю, почему ты не хочешь доверять мне? Я ведь даже не возражаю, когда Эдвин идет проводить тебя домой после супа и возвращается домой только в три. Во всяком случае, почти. Что я тебе сделала, если не считать, что поддерживала тебя, защищала, становилась на твою сторону… так, конечно же, после всего…

— Не понимаю, про какое «все» ты говоришь, — сказала Сьюзен. — В твоей поддержке я никогда не нуждалась. И с какой стати меня надо защищать? Но в жизни нам всем приходится прикидывать и выбирать, правда? И некоторые друзья хороши на время, а потом — нет. Так что приходится от них отделываться. Надеюсь, ты не считаешь меня жестокой, но то, что ты вчера устроила, доброй услугой не назовешь. Я больше не считаю тебя подругой.

— При условии, что отделаешься и от Эдвина, — сказала Анджелика. — А не только от меня.

— Ну вот ты опять, Анджелика, — сказала Сьюзен. — Именно это я и имею в виду. Ты изменилась. Прежде с тобой было весело, но ты стала ревнивой и скрытной. А что до меня с Эдвином, так мужчины и женщины могут быть очень близкими друзьями без тени секса. Но видимо, ты этого не понимаешь. А в наши дни никто, безусловно, не требует дружить обязательно парами. Эдвин мой друг, ты — нет. Так остановимся на этом? Мы будем улыбаться и разговаривать, если встретимся в гостях или на каком-нибудь общественном мероприятии, это разумеется само собой, но это все. Больше мне не звони. — И Сьюзен положила трубку.

Леди Райс прикинула, не собрать ли ей толпу сторонников, чтобы сжечь Сьюзен заживо вместе с Железнодорожным коттеджем, как ведьму. Или побить ее камнями, как блудницу. Она сказала что-то в этом роде Эдвину, а он взглянул на жену косо и попросил ее не вызывать скандалов больше, чем она уже вызвала.

А на следующий день, когда леди Райс подшивала документы в конторе Райс-Корта, все еще дрожа от шока, растерянности и смятения чувств, а Эдвин уехал куда-то на день с Робертом Джеллико, к ней без стука вошла Антея. Она сказала, что ищет Эдвина.

— Он сказал, что будет в Уэллсли-Холле в десять, — сказала Антея. Она казалась раздраженной. С собой в контору она принесла порыв ветра и дождя — снаружи вдруг подчинило внутри. Антея была в зеленых резиновых сапогах, почти черной штормовке, а голову повязала потемневшей от дождя косынкой лошадницы. Волосы падали ей на глаза. По привычке она держала в руке хлыст.

— Эдвин невозможен. Он же должен был взглянуть на Генри Кабота в целях покупки.

— Генри Кабота? — Анджелика была сбита с толку.

— Лошадь, моя дорогая. Для новой конюшни.

— Новой конюшни?

— Дорогая, — ласково сказала Антея, — он говорит, что ты почти ничего вокруг не замечаешь, и, кажется, так оно и есть. Что это за секретарские принадлежности?

Она оттащила Анджелику от картотеки, компьютера, факса, не слушая ее протестов, увела в гостиную, сметая веревки, удерживающие туристов на предназначенных для них путях по дому, срывая по дороге пояснения и бросая их на пол. Она позвала миссис Макартур и приказала ей затопить камин — всегда в полной готовности, но никогда не торопившийся, — и миссис Макартур покорно подчинилась.

— Тебе положено быть леди Райс, а не какой-то конторской крысой, — сказала Антея. — И Эдвина это доводит. Я подумала, мне следует тебя предостеречь. И что у тебя за манера якшаться с деревенской швалью? Такая грязь, с какой стороны ни взглянуть. Вам с Эдвином следует держаться своего круга. Во всяком случае, круга Эдвина. Ты начинала прекрасно — экзотическая, эксцентричная; нам годятся дикие неординарные личности для освежения крови, но ты обернулась какой-то сонной мещаночкой и, главное, даже потомства не дала. Так зачем ты, собственно, нужна? Вот о чем начинает задумываться Эдвин.

Антея сбросила сапоги и штормовку, разлеглась в кожаном кресле, подставляя огню обессапоженные ступни. Свитер на ней был старый, истертый.

— И, дорогая, — сказала Антея, — неверность у Райсов в крови. Способность пережевать женщину и выплюнуть. Женщин всех сословий, включая их собственное. Ты исполнила другое свое назначение — в основе ты принадлежишь к респектабельным нижним слоям среднего класса, — ты отучила Эдвина от наркотиков, вернула на узкий и прямой. Но это сделано, и вот ты понижаешь себя до домашне-секретарского уровня, а он берет в любовницы Великую Адюльтершу Барли, пока вычисляет, на ком жениться в следующий раз. Все это я тебе говорю, потому что ты мне нравишься. Ты безнадежно прыгнула выше головы, но не по своей вине. Ты дочь регента церковного хора, причем хора любительского.

— Ты же пила, — сказала Анджелика. — Господи, сколько ты пьешь!

И правда, Антея подливала себе виски все время, пока подкладывала свою словесную бомбу.

— Ты даже не наливаешь эту дрянь в графины, Анджелика, — пожаловалась Антея и брезгливо поморщилась на стопку, всю в грязных пятнах. Поскольку руки у нее были вымазаны в глине и какой-то сельской слизи, Анджелика не отнеслась к этому упреку серьезно.

Леди Райс вежливо указала, что раз Эдвин женат на ней, он никак не может жениться на Антее; что она, леди Райс, прекрасно знает, как распоряжаться собственной жизнью, а что до художницы-любовницы, если Антея подразумевала Сьюзен, так это просто провокационные слухи; что она, леди Райс, вверила Эдвину свою жизнь; что ей надо вернуться к своей работе и заново напечатать все пояснения, которые Антея испортила, и не будет ли Антея так добра уйти и вернуться, когда протрезвеет. Антея сказала:

— Бог мой, Эдвин прав. Ты просто не умеешь вести себя прилично. Это предел.

Антея ушла, но прежде заявила, что по крайней мере Эдвин не намерен зачать ребенка вне семьи. Он ведь свозил Адюльтершу на аборт в те дни, когда у нее были семейные неурядицы и она гостила в Райс-Корте. И к лучшему, потому что побочные младенцы всегда могут привести к мерзкой войне за право наследства.

— Я же пыталась тебя предупредить, — устало сказала Джелли. — Так что, пожалуйста, не устраивай мне истерик.

— И очень хорошо, что был аборт, — утешающе сказал еще один голос. — Смотри на это только так.

Леди Райс вернулась в контору и заплакала, уткнувшись в свой компьютер. А Эдвин все не возвращался.

— Надеюсь, вы ей не нагрубили, — сказала миссис Макартур. — Не стоит портить отношений с такими людьми. Ведь настоящая власть — у них.

Леди Райс забралась в свою миниатюрную машину — малолитражку, только для деревенских дорог и годящуюся («мерседес» и «рэндж-ровер» Эдвин держал для себя), — и поехала к Железнодорожному коттеджу. Он казался пустым. Дверь, обычно широко и гостеприимно распахнутая, была заперта. Анджелика заглянула в окно и увидела, что все было прибрано, аккуратно и, как обычно, красиво расположено. Но в вазах не было цветов. Вазы стояли на подоконнике — пустые, отполированные до блеска, дном вверх.

Леди Райс нерешительно стояла в хорошеньком английском деревенском саду. На дорожке Сьюзен появился Эндрю Неллор, проживавший в соседнем коттедже удалившийся от дел евангелист, страдая невралгическим тиком и ворчливо не одобряя все и вся. Он плакал. На нем были старые брюки, подвязанные, как иногда у Ламберта, веревкой. Его миниатюрная жена тревожно выглядывала из окошка на верхнем этаже. Она была ухоженной и хорошенькой, как сад Сьюзен.

— Уехала, — сказал Эндрю Неллор. — Сьюзен уехала. Она поцеловала меня, сказала, что любит меня, что не забудет меня, и уехала. Я всегда ее любил. Господи, прости меня, я томился по ней плотским желанием. Меня прельщало ее тело. Души у нее нет. Я молился, моя жена молилась, но похоть не угасала. Такая энергичная, полная жизни личность. Она не знала стыда и гордилась своим телом. Ей было все равно, что вижу я, что видит моя жена. Она раздевалась, не потушив свет, она загорала в саду совершенно нагая. Она не находила ничего дурного в наготе. Ей хотелось доставить мне радость. Я думаю, в глубине сердца она любила меня, желала меня. Я втайне писал ее красками. Моя жена не понимала. Она проходила мимо нее на улице, не повернув головы. Я убежден, что это и вынудило Сьюзен уехать. Я пытаюсь простить мою жену, но не могу. Я повешу эту картину у себя в кабинете. Мне все равно, что она скажет.

— Но с кем Сьюзен уехала? — спросила леди Райс. — Я уверена, что уехала она не одна.

— С художником Аланом Эдлиссом, — сказал Эндрю Неллор. — Сьюзен любила меня, но мне нечего было ей предложить. Я не богат и не знаменит, как он. И все-таки никто никогда не поймет Сьюзен так, как ее понимаю я. Со мной она была бы счастлива.

— Любовь — это хорошо, — сказала Анджелика. — Жаль насчет жены. А детей она с собой взяла или подбросила кому-нибудь?

— Она сказала мне, что завезет Роланда отцу. Ему нужна дисциплина.

Леди Райс поехала в амбулаторию, которую Розамунда Плейди открывала теперь всего два раза в неделю всего на четыре часа. Время оказалось не то, амбулатория была закрыта — да и когда она теперь не была закрыта? Ламберт и маленький Роланд сидели на низкой каменной ограде напротив. Маленький Роланд хлюпал носом.

— Я хочу к мамочке, — ныл он. Симпатичным ребенком он не был. Нытье свидетельствовало о капризности, а не о горе, но что в этом понимала леди Райс? У нее же не было своих детей.

— Да радуйся ты, — сказала Джелли, которая была в очень-очень скверном настроении, — что эта стерва уехала. И с чьим-то чужим мужем, не с твоим. Пора тебе проснуться, леди Райс. Ты становишься нестерпимой занудой.

— Иди ты на… — сказал какой-то голос.

— Может, и стоило бы, — сказала Джелли Уайт, и на заднем фоне послышался гомон язвительных воплей и насмешек, от которых волосы леди Райс встали дыбом. Чьими они были?

— Розамунда вышвырнула меня вон, — сказал Ламберт леди Райс. — Уехала с детьми. Вышвырнула и заперла передо мной дверь, когда Сьюзен подкинула мне Роланда. У меня нет ключа. А Роланд обмочил штаны, и от него пахнет.

— Ну так взломай дверь, — сказала леди Райс.

— Мне не хочется делать это, — сказал Ламберт так, будто то, что человеку хочется делать, и то, что он делает, — это одно и то же. Он был не в том состоянии, чтобы ему поручали ребенка. Как Эндрю Неллор, он был не мыт и не брит. — Последнее время я плохо себя чувствую, — сказал он. — Я подолгу не встаю с постели. Розамунду я не виню, я виню себя. Просто не думаешь, верно, — сказал он, — когда начинаешь трахать жену ближнего, что может случиться подобное. Сирину она повезла к Клайву с Натали и оставила ее там. Она говорит, что Клайв — отец Сирины. Думаю, у Натали снова истерика.

Леди Райс увезла Ламберта с Роландом к себе, поскольку больше им деваться было некуда. Эдвин все еще не вернулся. Ну, хотя бы это вышло удачно.

Леди Райс уложила Ламберта с Роландом в постель в запасной спальне на верхнем этаже, а затем сама забралась к ним под одеяло. Только для того, чтобы согреть их, чтобы успокоить их и не меньше — себя малой толикой душевного тепла. И еще — она так устала! Маленький Роланд уполз в ноги кровати подальше от этих взрослых, оказавшихся неожиданно и необъяснимо совсем рядом. Леди Райс была в верхней одежде. Как и Ламберт. Ночь была холодной; запасная спальня, та самая, в которую провалилась дымовая труба в более счастливые дни, находилась на самом верху дома, куда отопительное тепло, хотя центральное отопление было установлено новое, никогда толком не достигало.

— Где Эдвин? — спросил Ламберт, сотрясаясь от озноба под одеялом, лишь смутно сознавая, где он, но стараясь быть вежливым. Его лицо на фоне белого постельного белья выглядело нездорово раскрасневшимся; рыжеватая щетина пробивалась между прыщей. Огорчения вызывали у него прыщавость, точно он был подростком.

— Не знаю, — сказала леди Райс. — Но во всяком случае, Сьюзен с Аланом Эдлиссом. Я очень тревожилась из-за Эдвина и Сьюзен.

— Зря, — сказал Ламберт. — Сьюзен так и не сумела заполучить Эдвина. Старалась, но у нее ничего не вышло. Она перепробовала всех мужчин в окрестностях, кроме Эдвина, а именно его ей хотелось по-настоящему: из-за титула, из-за этого дома, из-за того, что он ей не поддавался. Ты ей никогда не нравилась, Анджелика, но она тобой восхищалась. Она не понимала, что у тебя за власть над Эдвином.

— Я его люблю, — сказала леди Райс, будто это было исчерпывающим объяснением. И тут она услышала, как Эдвин громыхает и зовет по всему дому. Она была слишком гордой, чтобы встать с кровати, а к тому же слишком усталой и слишком замерзшей, и, когда Эдвин ворвался в комнату, пнув дверь и крича — ведя себя так, будто дверь была заперта, хотя, конечно, заперта она не была (ведь запором служила старая защелка, которую всегда заедало, как он, конечно, не мог не знать), — леди Райс так и лежала в кровати с Ламбертом, хотя и в таком количестве одежды, что ее никак нельзя было заподозрить в сексуальной мотивации. Просто она, как и Ламберт, устала, замерзла и с нервами на пределе. Однако, если Эдвин вообразил, будто она легла в кровать с эротическими намерениями, леди Райс не собиралась предъявлять из-под одеяла маленького Роланда в качестве дуэньи, — с какой стати? Чего ради?

— Шлюха, сучка, потаскуха, — орал Эдвин, сдергивая леди Райс с кровати, колошматя ее, но не трогая Ламберта, как часто в обычае у мужчин, которые застают своих жен с другими мужчинами. Они бьют женщину, но своего соперника уважают — как-никак он взял над ними верх.

Эдвин сволок леди Райс вниз по лестнице, то за волосы, то за руку, то за ногу. По пути она утратила часть одежды. Ее голова часто стукалась о мраморные ступеньки. Внизу у лестницы стояла миссис Макартур и с ужасом наблюдала происходящее.

— Помогите мне! — вскрикнула леди Райс, но миссис Макартур ей не помогла. Она уже была в Райс-Корте, когда там поселилась Анджелика, и разрази ее Бог, если она не останется там, когда Анджелика оттуда исчезнет.

— Но я же Анджелика, — кричала Анджелика мужу. — Не поступай со мной так! — Но он не слушал.

Эдвин вытолкнул жену из боковой двери и запер дверь. Она увидела, как вспыхнули красные огоньки сигнализации в древних каменных стенах.

— Говорили же тебе! — сказала Джелли. — Но ты не желала ничего слушать.

— Почему никто мне не объяснит, что происходит? — стенала Анджелика.

— Я делала все, что могла, — стонала леди Райс.

— У меня, хрен, вырвали пучок волос, — пожаловался кто-то неопределенный.

Жена Эдвина лежала на земле перед Райс-Кортом, стонала, стенала, но никто не пришел к ней на помощь. Она подумала, что умрет от холода и измученности.

— Вставай, — сказала Джелли.

— Какая разница, буду я стоять или лежать? — сказала леди Райс. — И вообще я предпочту умереть.

— А я — нет, — сказала Анджелика. — Так что вставай и иди.

— Куда мне идти? — спросила леди Райс.

— К мамочке, — сказала Джелли. — Куда же еще?

Жена Эдвина шла около часа и дошла до дома матери. Лавендер Хэзерли открыла дверь. На ней был передник, который был на ней, как Анджелика себя помнила. За ней виднелись привычные контуры и цвета, но в кресле ее отца сидел новый, незнакомый мужчина.

— Ну, совсем чужая, — сказала Лавендер Хэзерли с оттенком гнева в голосе, но она впустила заблудшую дочь в дом, вымыла ее, согрела, накормила и уложила спать, будто ей было шесть лет.

По Барли разнеслась новость, что леди Райс бросила мужа и ушла к своей матери. Ее нашли в постели с Ламбертом Плейди, и в результате Розамунда ушла от мужа, забрав детей. Леди Райс была то-то и то-то, но чего еще и ждать от рок-звезды? Анджелике Уайт следовало бы принять судьбу, какую назначил ей Бог: остаться здешней девушкой, дочерью регента школьного хора, выйти замуж за здешнего мальчика. Но какая мать, такая и дочь — вспомните, как себя вела Лавендер Уайт!

Барли оплакивала потерю Сьюзен, усматривала заслугу в том, что она вернулась к первому мужу, к своей единственной настоящей любви. В отъезде Сьюзен винили леди Райс — случившееся на званом обеде получило широкую огласку, и никто не сомневался, что леди Райс и Натали стакнулись, чтобы унизить Сьюзен и плюнуть ей в лицо лангустовым супом. Словно бы Сьюзен и общественное осуждение были магнитными полюсами с одним знаком: сложишь их вместе, думаешь, что просвет замкнулся, и в последний миг они внезапно отталкиваются друг от друга. По всем законам природы они не могут соприкоснуться.

И это был конец этого.

(17)

Анджелика, изгнанная из дома

Анджелика просто не знает, что ей делать.

Двери Райс-Корта для нее заперты. Ей не позволили собрать даже ее личные вещи. Все охранники, которые могли узнать бывшую хозяйку дома и сжалиться над ней, были заменены другими. Тем, кто теперь охраняет вход, показали ее фотографию и сказали, что это — сумасшедшая, так что, когда она появляется вся в слезах и вне себя, чтобы биться о дверь или молотить кулачками по форме, облегающей их могучую грудь, они убеждаются, насколько она безумна. Они хватают ее тоненькие запястья своими ручищами и вызывают полицию и машину «скорой помощи», чтобы обуздать ее, помочь ей, но к моменту появления представителей власти и закона она всегда исчезает.

Чемодан с ее одеждой, ее зубной щеткой и прочим завозит в дом ее матери Роберт Джеллико, демонстрируя, что в нем она союзника не найдет.

— Где ее восемьсот тысяч фунтов? — кричит ему вслед Лавендер Хэзерли и готова поклясться, что он ответил: «Какие еще восемьсот фунтов?», но в этот момент он взревел мотором своего «рэндж-ровера», торопясь уехать, так что Лавендер не может утверждать это безоговорочно.

Сэр Эдвин отказывается отвечать на телефонные звонки жены. Ламберт Плейди уехал в Австралию с Роландом. Розамунда вообще бросила свою медицинскую практику. Даже Натали захлопывает перед Анджеликой дверь своего дома: теперь ей надо заботиться и о Сирине. Натали воспитывает ее как свою собственную дочь. И хочет покончить с прошлым, а леди Райс — часть этого прошлого. Зеленщик отбирает для Анджелики самые маленькие, самые скверные яблоки. Вентура леди Коуорт принимает ее, но на кухне. Лорд Коуорт болен, прикован к постели с гноящимися язвами во рту, но, вероятнее всего, это лишь отговорка. Леди Райс вычеркнута, вычеркнута, вычеркнута. Вентура говорит леди Райс, что ей, конечно, станет легче, если она уедет из Барли насовсем, и рекомендует ей лондонского адвоката, некоего Барни Ивенса, специалиста по разводам.

— Но я не хочу разводиться! — вскрикивает леди Райс. — Я хочу вернуться домой к Эдвину и снова быть счастливой. Я не вынесу, если он будет думать обо мне плохо.

— Так зачем же ты была такой глупенькой девочкой? — говорит Вентура.

— Спина у нее все еще плоха, — говорит Джелли. — Сразу видно, стоит ей сделать движение.

— Вот и хорошо, — говорит Анджелика.

Анджелика не уверена, хочет она разводиться или нет, но она знает, что ей нужны деньги. У нее нет ни пенса. Она идет в банк и слышит, что ее общий с Эдвином счет закрыт. Правда, одна из ее кредитных карточек еще действительна. Друзья ее прежних дней существуют теперь в ином ключе, чем она. Музыка — сплошь рэп, фанк и психоделическая, а наркотики сменились на новые. Остаться дома у матери она не может. Мэри Хэзерли, прежде ее подруга, а теперь сводная сестра, спит на ее кровати, а Анджелике выделен диван.

Она отправляется со своей историей и своими бедами к Барни Ивенсу. Это крупный дородный мужчина с двойным подбородком — по виду доброжелательный недотепа. Он носит серый костюм, розовую рубашку и розовато-желтый галстук.

— Что это тебе напоминает? — спрашивает Анджелика.

— Лангустовый суп в тот вечер на званом обеде, — говорит леди Райс.

— Действительно, — говорит Анджелика. — Когда твои воспоминания достаточно четки, они есть и у меня.

— Нам следует сосредоточиться, — говорит Джелли. — Это важно.

В дни подлинного несчастья они становятся почти подругами.

— Вы уверены, что говорите мне правду? — спрашивает у нее Барни Ивенс. — Суду будет нелегко принять вашу историю, как она есть. В верхней одежде, вы говорите?

— Да, — говорит Анджелика.

— У вас есть свидетели?

— Нет, — говорит Анджелика. — К тому моменту, когда меня увидела миссис Макартур, на мне почти ничего не осталось. Он сорвал с меня одежду.

— И вы дошли пешком до дома вашей матери в подобном виде?

— Да. А в постели был еще ребенок.

Барни Ивенс поднимает брови.

— Чем вернее мы это скроем, тем будет лучше, — говорит он. — Вы же знаете, какие мысли теперь приходят людям в голову при малейшем предлоге.

— Мы все старались согреться, только и всего, — говорит она.

Барни Ивенс ест ее взглядом.

— Вы очень затрудните мне жизнь, если не скажете правды, — говорит он. — Но мы будем работать с тем, что у нас имеется. Если вы все-таки решите развестись, весьма маловероятно, что у вас есть права на дом, где вы совместно проживали в браке, и на все, что там находится, — говорит Барни Ивенс, — поскольку и то и другое является частью фамильного состояния. Что до алиментов, то суд вполне может принять во внимание, что вы молоды, здоровы, очень неплохо зарабатывали прежде, вполне можете зарабатывать сейчас, и назначит вам самую малость.

— Ну а мои восемьсот тридцать две тысячи? Деньги, которые я вложила в брак.

— Но у вас, видимо, нет ни расписок, ни других документов.

— Я отдала эту сумму наличными Роберту Джеллико. Он был так благодарен! Он подтвердит. Он честнейший человек, это все знают. Сумма, конечно, значится где-нибудь в бухгалтерских книгах.

— Райсовское поместье нанимает бухгалтеров-артистов: иногда полученные суммы значатся в их книгах, иногда нет. Зависит от того, что им требуется. А выглядеть честнейшим входит в служебные обязанности Роберта Джеллико.

Барни Ивенс улыбнулся леди Анджелике Райс.

— Ситуация выглядит не такой уж хорошей, верно? — говорит Джелли.

— Да, — хором отвечают Анджелика и леди Райс.

— Простите, — говорит леди Райс. — Я не слишком удачно справилась со всем этим.

— И даже трахали тебя так-сяк, — сердито говорит до сих пор неопознанный голос.

— Не важно, — говорит Барни Ивенс. — Подбодритесь! Я о вас позабочусь. И рискну гонораром. Да и, полагаю, пенни-другой вы получите. Я не хочу на вас давить, но, пожалуй, стоило бы начать процесс, прежде чем это сделает ваш муж. Тот, кто подает прошение о разводе, обычно тем самым заручается симпатией суда.

— Эдвин никогда со мной не разведется, — говорит леди Райс. — Все это временное недоразумение.

Барни Ивенс поднимает мохнатые седые брови.

На этом кончается официальный объективный отчет Джелли о том, как Анджелика Лэм расщепилась и взяла свою жизнь в собственные руки.

Часть третья

ДОМ ПЕРФОРИРОВАННЫЙ

(1)

Сэр Эдвин начинает бракоразводный процесс

Рассерженная содержанием прошения сэра Эдвина о разводе, нашпигованного злобными и клеветническими голословными обвинениями от лесбиянства до скотоложства, от неумения готовить до адюльтера, Анджелика сняла номер в «Клэрмоне», использовав кредитную карточку, которую поверенные сэра Эдвина забыли аннулировать.

По дороге в отель Анджелика заглянула в «Фенуик» — универсальный магазин на Бонд-стрит — и купила там замшевые сапоги выше колен, чулки-сеточку, серебряную юбочку, белую майку и кожаную куртку. Оплатила она их с помощью своей кредитной карточки. Затем в туалете сбросила свою унылую, неприглядную одежду, облачилась в новую, а пышную длинную цветастую юбку, толстый свитер и практичные, вымазанные в глине ботинки на шнурках оставила бы прямо там, но леди Райс сказала, что это будет грешным мотовством, и настояла на том, чтобы рассовать их по пакетам и забрать с собой.

Леди Райс нервничала из-за настойчивого стремления Анджелики вырваться на свободу, сунуть то, что ей требовалось, в карман, а сумочку оставить дома. Когда Анджелика широким шагом направилась к выходу из магазина, Джелли задержала ее и заставила купить юбки по колено, белые блузки, кашемировые свитера, простые туфли на среднем каблуке и набор париков. Анджелика объяснила продавщице, которая глядела на одежду, ею продаваемую, с брезгливым отвращением, что все это — для ее сестры, изображающей в телевизионном рекламном ролике конторскую служащую.

— В реальной жизни, — сказала Анджелика, — напялить на себя такое может только ненормальная.

— Стерва! — прошипела Джелли Уайт.

Продавщица сделала вид, будто не расслышала: ей оставалось либо это, либо сцепиться с этой длинноногой, стройной, не стесняющейся в выражениях, нахрапистой, неулыбчивой, немиловидной, но привлекательной покупательницей, которая всегда сумеет оставить последнее слово за собой.

— На здоровье, — вот все, что сказала продавщица.

Как Джелли Уайт Анджелика поступила на трехдневные курсы для освежения навыков работы с компьютером и поупражнялась в стенографии. Она позвонила в фирму «Кэттеруолл и Мосс» и выяснила, что секретарш они нанимают через посредничество агентства «Акме». Она обратилась в агентство и представила рекомендации на бланке райсовского поместья, подписанную Робертом Джеллико, и из Райс-Корта, подписанную ей самой. Не прошло и трех недель, как она устроила себя временной секретаршей в «Кэттеруолл и Мосс» и через несколько дней уже работала только с Брайаном Моссом, имея законный доступ ко всем документам дела «Райс против Райс». С помощью новых навыков работы с компьютером она изъяла все упоминания о кредитной карточке, которая осталась у нее, кроме необходимых для автоматических выплат, когда и сколько требовалось. Все это было на удивление просто.

Как сказала леди Райс:

— Так я по крайней мере соприкасаюсь с Эдвином. И не чувствую себя совсем уж одинокой.

Джелли сказала:

— Я человек предусмотрительный. Развод разводом, но женщине нужно опираться на что-то и не упираться зря. Квалификация секретарши и объятия Брайана Мосса — это вам не начхать. Жалко, что он женат!

Анджелика сказала:

— Черт, обе вы такие дурехи!

(2)

Прошение о разводе леди Райс

В своем прошении леди Анджелика Райс сослалась на плотскую связь Антеи Бокс и ее мужа на протяжении полугодового периода, предшествовавшего дате, когда она, леди Райс, покинула супружеский дом.

Леди Райс ссылалась на физические расправы; чересчур частые и извращенные половые акты, унижавшие ее; пьянство, наркоманию и финансовую безответственность ее мужа; она заявила, что отношения между ее мужем и собаками носят сексуальный характер. Она утверждала, что была выжита из Райс-Корта, ее дома, чтобы освободить место для любовницы сэра Эдвина леди Антеи Бокс. Леди же Райс, наоборот, на всем протяжении их брака была безупречной и верной женой. Сэр Эдвин вел себя нестерпимо, и она хочет, чтобы это нашло отражение в разделе имущества. И она потребовала назад свои 832 тысячи фунтов.

— Суд за пределами Лондона! — воскликнул Брайан Мосс (именно эта часть письма Барни Ивенса с прилагаемыми документами, казалось, подействовала на него особенно сильно). — Какой кошмар! В провинции у меня нет никакого влияния. Кивок в Лондоне попросту не равносилен подмигиванию где-либо еще. Как мы сможем довести это дело до конца? И как странно, что жена ссылается почти на то же ненормальное поведение, что и муж.

— Полагаю, причина в том, что они состояли в браке так долго, — сказала Джелли Уайт, — и способны читать мысли друг друга.

— Одиннадцать лет не так уж много для брака, — сказал Брайан Мосс. — Недавно здесь побывала парочка, разменявшая десятый десяток, желавшая развестись по взаимному согласию. Я спросил, почему они так долго откладывали развод, а они ответили, что ждали, пока их дети не умрут.

Он хохотнул басистым, хриплым, неожиданным смехом такой силы, что гравюры на стенах с эпизодами скачек задребезжали; и Джелли тоже засмеялась — его шутке. От ее мелодичного смешка ничто не задребезжало, но он ущипнул ее за округлость груди там, где округлость эта скрывалась под блузкой. Легонький такой щипок, дружеский.

— А что вы думаете о деньгах? — спросила Джелли.

— Шансов у нее ни малейших, — сказал Брайан Мосс. — Наверняка они так глубоко погребены в райсовских гроссбухах, что на раскопки ей понадобится целое состояние. И мы снизим содержание сэра Эдвина до нуля и ниже, так что и этого она потребовать не сможет. Эта баба совершенно явная шлюха и стерва.

За изящными окнами эпохи Регентства по Центральному Лондону текли потоки машин или пытались течь. Продвигаться словно бы удавалось только машинам со спецсигналами — полицейским, пожарным, «скорой помощи». Вой их сирен нарастал, проносился мимо, замирал вдали, и все с завидной скоростью.

— Я неплохо зарабатываю, — заметил Брайан Мосс, — на потребности других людей быть правыми; они любят присваивать привилегию пребывать в жертвах. Называть ее шлюхой и стервой помогает, раз мое дело — поставить ее на место, но кто виноват в райсовском семейном крушении, никакого значения не имеет. Важна лишь собственность, и мы позаботимся, чтобы она не слишком глубоко запустила в нее свои алчные пальчики. Клиенты воображают, будто поведение в браке может повлиять на раздел имущества, и тянут в сторону естественной справедливости, но неосмотрительно делать подобные выводы. Разве что в самых крайних случаях.

— Значит, развод Райсов вам таким случаем не кажется? Просто рутина? — осведомилась Джелли.

— Абсолютная рутина, — сказал Брайан Мосс. — За исключением того, что обе стороны принимают все меры, чтобы скрыть свои доходы.

Сэру Эдвину, сказал он, очень повезло, что райсовские бухгалтерские книги обладают мистической сложностью.

— Полагаю, что так, — сказала Джелли Уайт безмятежно.

Ему нравилось ее тихое спокойствие, ее интерес к его работе. Будь бы его жена Ориоль такой же! Свитера Ориоль были все в молочных пятнах, в пятнах детского срыгивания; ее занимали только новенькие близнецы, и разговаривать она могла только о младенцах.

— А в остальном, — сказал Брайан Мосс, — это самый обычный развод. Обе стороны соперничают за моральную высоту, даже не замечая, что высокобалльное землетрясение уже смело всю гору. И обе стороны, благодарение Богу, обогащают меня.

— Вы такой поэтичный, — сказала Джелли Уайт, и Брайан Мосс ухватил прядку ее светлых волос между пальцами и подергал, и она услужливо улыбнулась, а леди Райс вздохнула.

Вот так леди Анджелика Райс когда-то улыбалась сэру Эдвину, своему мужу. Теперь Джелли улыбалась с точной дозой притворства, а не от избытка наивности. Доверчивость и покладистость не принесли Анджелике Райс ни малейшей пользы.

Лгать и хитрить леди Райс толком не умела: это было противно ее натуре. К счастью, Джелли Уайт поступала так с легкостью. Своекорыстие доминировало в ее личности — и к лучшему, не то они все остались бы в мире совсем одни, униженные и без пенса в кармане. Кто-то же должен был зарабатывать деньги.

(3)

«Велкро», она же брак

В долгие грустные часы ее бессонных ночей леди Райс, все еще томясь любовной тоской по Эдвину, все еще ошеломленная концом своего брака, вновь оказывалась наверху. Остальные спали или полуспали; им же надо было рано вставать утром и отправляться на работу. Горе и раскаяние в собственных ошибках были непозволительной роскошью. Они лишь смутно слышали ее объяснения, ее рассказ о себе, предназначенный им.

— Я была замужем за Эдвином одиннадцать лет, и липучка «Велкро», она же брак, залипла по-настоящему. Отодрать эту застежку ох как непросто — можно разорвать ткань по живому, если перестараться. Дешевые цеплючие волоконца хорошо делают свое дело. «Злоупотребление — указывается в инструкции — ослабляет «Велкро». Злоупотребление — странное слово: что же, застежку можно залеплять лишь столько-то раз и не чаще? (Или за этим кроется какая-то мораль?) — «Велкро» вообще перестает залипать». Но вначале же я не была злоупотребленной. Наоборот. Когда мы с Эдвином поженились, когда я перестала быть Анджеликой Уайт и стала леди Райс, я была семнадцатилетней и девственницей, хотя про это не знал никто. Целомудренность обычно не ассоциируют с кожаной одеждой, заклепками, сапогами, хлыстами, плетками и крайними крайностями крутого поп-арта, с которыми я тогда соприкасалась. Однако моя велкронная способность стать единой с тем, кого я полюбила, была, как бы это ни выглядело со стороны, первозданной, крепчайшей, готовой к употреблению. «Велкро» прямо с машины. Я «соблюдала себя» до брака, как меня наставлял отец. Задним числом — невероятно. Сколько замечательных случаев упущено! И виню я тебя, Анджелика, — в те дни всем заправляла ты. А когда ты меня бросила, то оставила мне излишнюю разборчивость в вопросах секса, но как леди Райс я не имела ни твоего обаяния, ни сексуальных потребностей. И действительно стала совсем не той женщиной, на которой женился Эдвин, однако не сознавала этого.

В хорошую ночь, уютно лежа в моей высокой мягкой кровати в «Клэрмоне» на и под чисто-белыми, настоящими льняными простынями, я вижу себя ангелом-мстителем. Затем я смеюсь над собственной дерзостью и восхищаюсь тобой. Только вообразить — устроиться секретаршей в фирму адвоката твоего мужа! За это я должна благодарить тебя, Джелли. В плохие ночи вроде этой, когда материя подушки так намокает от моих слез, что пух внутри темнеет, сбивается в комки и причиняет неудобства, когда я ворочаюсь в море уныния, растерянности и утрат — море, которое, учтите, держит меня на плаву, сильно подсоленное моим горем, — ну, тогда я сознаю, что я просто еще одна брошенная и отвергнутая женщина, полусумасшедшая, не заслуживающая ровным счетом ничего. Тогда я понимаю, что поступить на работу в «Кэттеруолл и Мосс», в главный оплот вражеского лагеря, — это дурацкая затея, переоценка своих сил и безумие, даже без намека на лихую смелость, неумное и незабавное. И я жутко тревожусь, что меня разоблачат: я ведь не вполне доверяю тебе, Анджелика, и даже тебе, Джелли, что вы сумеете меня выручить.

Рано утром, пока леди Райс спала, совсем эмоционально измучившись, Анджелика, в свою очередь, откровенничала с Джелли.

— Что за жалкое пассивное существо леди Райс! Вот во что ее превратил брак. Она бы рада проваляться в «Клэрмоне» весь день, мучаясь и страдая, если бы я ей позволила. Она бы даже не потрудилась отвечать на письма Барни Ивенса. Я, Анджелика, — вот кто вынужден каждый день заставлять ее работать, одевать в Джелли Райс, водить в гимнастический зал, следить, чтобы она не нарушала диету, мешать ей курить. Тешу себя мыслью, что я исходная добрачная личность. Просто не могу понять, почему она утверждает, будто доминирующее положение здесь принадлежит ей. То ли потому, что носит титул, то ли потому, что не может смириться с девочкой из маленького городишки, то есть со мной, хотя девочка эта — часть ее и навсегда этой частью останется. Как по-твоему, Джелли? — Но Джелли мудро крепко спала. На работу-то надо было идти ей. И она не могла тратить энергию на препирательства.

(4)

Море Грусти леди Райс

В плохую ночь леди Райс качается в волнах моря грусти — она полуспит, полугрезит. Море такое соленое от слез, что утонуть она не может — взгляните, как ее поддерживает на поверхности собственное горе. Порой море становится бурным, кипящим под ударами ветра гнева, ненависти, жгучих обид — как она тогда ворочается и мечется. Она страшится: ее затянет водоворот, она утонет — она утонет в ей же поднятой буре! И в такие минуты она может только молиться; много ей от этого толку! Милый Отче, милый Боженька, спаси меня от моих врагов. Помоги мне. Я буду хорошей, обязательно буду. Пусть буря стихнет. Она принимает таблетку снотворного.

Призрачные барки скользят мимо, в тумане, пиратские сабли, лезвия гнева сверкают, рубят, выпускают кишки, кастрируют. Крепок дух и крепка рука, чтобы сабля не обратилась на того, кто взмахивает ею. Леди Райс и пират, и жертва одновременно. Она это знает. Тем не менее море грусти поддерживает и питает ее. У нее в голове оно зовется Морем Алиментов. И кто его знает, оно ведь может быть и на Луне, подобно Морю Спокойствия; а она может быть в материнской утробе. Может быть в какой-то утонувшей церкви, биться о каменные стены, пока подводные течения увлекают ее туда и сюда; в церкви ее отца. Бесспорно, она истерзана, телесно и душевно. Милый Отче, милый Боженька, прости мне мои грехи. Да избави меня от гнета гнева Твоего.

Порой Море Алиментов спокойно и покачивает ее чувственно, почти блаженно. И тогда ей жаль выплывать на поверхность. Она русалка, оглушенная, выброшенная на белые пески тонких простынь «Клэрмона», унесенная назад волнами, и вновь ее швыряет, пока она не вынырнет с зарей, не проснется в Мире Алиментов: навстречу Брайану Моссу, работе и бунтующим частям себя, — но и навстречу алиментам, исцелению, подкреплениям. Горе подкрепляет, это наркотик, и теперь она зависит от него, все три, ее составляющие. Или их четыре? Она спит, как одна, просыпается, как несколько. Море Грусти засасывает ее, как одну, утягивает на дно в водовороте, выбрасывает на поверхность обломки… Или ее вдребезги разбивает звон телефона? Мужской голос.

— Доброе утро, леди Райс. Сейчас семь тридцать. Вы просили разбудить вас.

Леди Райс глядится в утреннее зеркало и видит лицо, опухшее после беспокойного сна, — накануне вечером она не сняла макияж. Она набирает в сложенные горстью руки побольше холодной воды, которая обильно хлещет из широкого старинного крана — или псевдостаринного? Какая разница! Старинные краны выделяют в воду свинец, новые не выделяют. Свинец полезен для цвета лица, вреден для мозга. Она ополаскивает лицо и не пользуется белыми махровыми салфеточками для лица, хотя их целая стопка. Она презирает салфеточки. Слишком малы. И вообще сегодня утром она презирает все и вся. Ручка крана остается в ее пальцах. Ни на что нельзя положиться, ничто не надежно. Она не трудится позвонить дежурному.

Леди Райс возвращается в постель. Но голоса у нее в голове опять раскричались: такие ясные, что их легко различать; а говорят они сегодня утром малоприятные вещи. Она предпочла бы просто уткнуться в подушку и заплакать, но они ей не дают. Они сыплют упреками, жалобами, подталкивают ее действовать, и все это ни к чему. Она выброшена на берег. Выброшена. Она пыталась включить этих переругивающихся женщин, эти ее альтер эго, снова в себя; теперь она тщится вернуть ощущения себя самой и не может. Она вынуждена слушать их и отвечать им.

— Нестерпимо, — стонет Джелли. — Неужели ты не можешь с вечера очистить наше лицо? Надежнее способа испортить кожу не придумать, а тебе все равно.

— Я устала, — пытается оправдаться леди Райс. — Меня так угнетает развод, и мне разрешается устать.

— Уставать ты себе позволить не можешь, — говорит Анджелика. — Нам надо как-то выбраться из всего этого. Как мы будем жить? Ты и твои поползновения все подмять под себя! Без нас тебе не выжить. Посмотри, что произошло в Райс-Корте! И мы не можем оставаться в этом отеле вечно. Рано или поздно нас отсюда вышвырнут.

— Никогда! — говорит леди Райс. — Я член семьи Райсов. Эдвин этого не допустит.

— Еще как допустит, — говорит Анджелика. — Тебя уже заместили. Ты — дело прошлое. Что ты ему? Ничто. Бывшая, почти бывшая жена! Объект самой жгучей ненависти.

Тут леди Райс вновь разражается слезами; горе жесткое, без тени томности.

— Подними же ее, Бога ради, — говорит Джелли. — У тебя больше влияния, чем у меня. Ненавижу опаздывать на работу. Ты просто доставишь меня и исчезнешь. Стоять под бомбежкой тебе незачем.

— По-моему, если меня оттрахают, — говорит из никуда еще один голос, — мне станет лучше. Брайан Мосс вполне сгодится. Единственное лекарство от мужчины — другой мужчина.

— Да кто это? — спрашивает Джелли.

— Кем бы она ни была, ей не следует выражаться, — говорит шокированная Анджелика. — И уж конечно, месяц-другой мы можем обойтись без мужчины? Мужчины — источник данной проблемы, а не лекарство.

— Мне кажется, это сказала я, — покаянным тоном говорит леди Райс. — Как-то невольно вырвалось. Но раз уж это сказано, то может быть верно.

— Быть может, Брайан Мосс наша карма, — говорит Джелли лукаво. — Так не встать ли нам и не пойти ли навстречу нашей судьбе?

И леди Райс наконец все-таки заставляет себя встать — только чтобы принудить их заткнуться, раз уж они не оставляют ее в покое. И она видит, что они могут составить ей хорошую компанию. Тогда она уже никогда не будет одинокой, а одиночества — что бы там ни говорили о единственности — одиночества она боится больше всего. Едва ее ступни касаются пола, как она снимает с себя всякую ответственность, и ее сменяет Анджелика.

(5)

Исходная трансформация

Анджелика встала и оделась. Она ушла на работу в черной кожаной куртке, черном парике и черных очках, ничем не напоминая леди Райс — а словно крайне свирепая и решительная любовница какого-то важного обитателя отеля «Клэрмон». В руке она несла сумку, в которой, аккуратно сложенные (руками Джелли; Джелли хорошо складывает одежду — в отличие от Анджелики), лежали части рабочего костюма Джелли.

Это Анджелика садилась точно в 7 часов 48 минут во взятый напрокат, управляемый шофером «вольво». Почти каждое утро автомобиль уже стоял, припаркованный, на Дэвис-стрит. Почти каждое утро она залезала в него, как Анджелика, вылезала, как Джелли. Захлопнув дверцу, она снимала парик Анджелики, высвобождая короткие глянцевитые, прямые, белокурые волосы Джелли; она снимала свою кожаную куртку и надевала светло-голубой блейзер с медными пуговицами из дешевой немнущейся ткани. Она зачесывала волосы назад, и стягивала их светло-розовой атласной лентой, и надевала на шею длинную нитку искусственного жемчуга, чтобы она падала на ее тугой белый шерстяной свитер. Она носила бюстгальтер, притушевывавший ее груди, — облегающий свитер был продиктован модой, а не сексуальностью. Она стирала слишком уж экстравагантную косметику и надевала большие круглые очки. И становилась Джелли Уайт с разрешения Анджелики, прекрасно это понимавшей.

Но иногда «вольво» на месте не оказывалось — он не ожидал ее, когда она выходила из отеля. Нагрузка на фирму проката в утренние часы была очень велика, объясняли ей. А может, не хватало шоферов из-за эпидемии гриппа. Не могла бы она подождать? Ну, около получаса? А она не могла и вынуждена была ехать на работу общественным транспортом. После чего производила обмен эго в женском туалете исторического здания «Судебных иннов», с такой неколебимой смелостью входя в коридор, куда посторонним вход был воспрещен, без малейшего стыда минуя дверь с надписью «Для служебного пользования» и обретая это безопасное, уединенное, высокое, пустое, отлично продезинфицированное место с легчайшим запашком, а покидала его с таким чопорным и праведным выражением на лице, что ни ту, ни другую ее личность никто ни разу не попытался остановить.

Однако она предпочитала заднее сиденье «вольво» — затемненные окна, прямую спину шофера за стеклом, кожаную обивку сидений, которая становилась липкой от соприкосновения с живой плотью, пусть и ее собственной.

И вот она уже Джелли Уайт, обладательница высокоразвитого суперэго, зоркого взгляда, способности различать то, что хорошо и что дурно, а также праведности, чопорности, сопутствующих этой способности; чистоплотная, аккуратная, пахнущая туалетной водой, словно бы совсем не честолюбивая молодая женщина, оценивающая себя не слишком высоко и не слишком низко, вполне реалистично, прекрасно сознавая свои достоинства и недостатки; папочкина дочка, та, что всегда бережется ради него, никогда не рискует зайти слишком далеко, выходит замуж за кого-то порядочного и надежного в надлежащий день в надлежащее время; та, в ком тяга к кровосмешению подавлена, как положено, та, которая обманывает направо и налево, та, кому ложь сама приходит на язык и всегда оправданна, та, для кого иерархия власти всегда важна; по этой причине Джелли вполне подходит для того, чтобы ей недоплачивали, чтобы ее эксплуатировали, чтобы она задерживалась разобрать почту, и она лишь изредка флиртует с боссом, а позже подает в суд за сексуальные домогательства. Конторская приманка: обаятельная улыбка, кроткий вид и умение не упустить случай. Папочка никогда этого не осуждал. «Извлеки, что сумеешь, деточка!» «Не стремись стать боссом; нет, используй босса!»

Пока на работе, инкогнито, Джелли — самое оно. Да и что толку быть Анджеликой — жизнь превратится в одну сплошную ошибку: расплеснутый кофе, не туда подшитые бумаги, долгая назойливая инструкция, жажда свободы, распахивание окна, чтобы впустить свежий воздух, но впускаются только ветер и дождь, ко всеобщему расстройству.

Анджелика стала бы угрозой браку Брайана Мосса с Ориолой, какой Джелли никогда не стать. Он бы никогда не взял Анджелику в секретарши. В нашем мире Джелли, герметизированные против подлинных эмоций, редко пробуждают их в других. Похоть — да, неодолимую тягу — нет. Они сидят за столами в приемных, и каждая могла бы быть всеми остальными. Анджелики же — единственные в своем роде, а потому они страдают и навлекают страдания на других.

Анджелика примерила роль Джелли, и оказалось, что она не только точно сшита по мерке, но и сбрасывается без всякого труда. Джелли не сопротивлялась. Она была удивительно практичной, незаменимой в критических ситуациях, никогда не изнемогала от волнения, не вскидывала руки, не вела себя, как напуганный ребенок.

Сэр Эдвин договорился встретиться с леди Райс и ее адвокатом Барни Ивенсом в кабинете Брайана Мосса. Они попытаются уладить все быстро и по-дружески. Сэр Эдвин в качестве максимума предложит небольшую квартиру где-нибудь у конца одной из пригородных линий. У него не было никакого личного состояния, никакого дохода, но имелись подтверждающие документы. Он был младшим сыном из волшебной сказки, у кого по традиции не было ничего, так что с ним в брак приходилось вступать по любви, Брайан Мосс потирал руки. Барни Ивенс на такую сделку не пойдет, но начало будет положено.

Джелли было нетрудно ускользнуть в туалет и обернуться леди Райс — снять круглые очки, спрятать собственные волосы под бархатной шляпкой, снять городские туфли на высоких каблуках и надеть более практичные, более загородные, наложить голубые тени под глазами, а на губы — пронзительно-алую помаду, сменить выражение лица — и вот она уже несчастливая версия когда-то счастливой леди Райс. И все по вине Эдвина.

Туалет, где Джелли совершила эту трансформацию, прежде был одной из малых спален приятного особняка XVIII века, в котором обосновались «Кэттеруолл и Мосс», кое-как перестроенной. Помещение было обширное, с высоким потолком, с которого сыпалась штукатурка. Стены покрывал толстый слой кремовой краски, как и старинные трубы. Под дверями посвистывали сквозняки. Войди в сортир как машинистка, заставь тело перейти на язык тех, кто приказывает, а не тех, кому приказывают, и возвращайся к клиенту.

Однако сэр Эдвин не явился. Леди Райс гордо удалилась, проскользнула назад в туалет и преобразилась назад в Джелли, обойдясь без посредничества Анджелики. Джелли поняла, что может существовать без Анджелики. У нее было собственное существование. Перфорация была уже почти готова для разрыва.

— Ну и к лучшему, что он не явился, — сказала Джелли. — Была бы сцена, только и всего.

— Струсил, — сказала Анджелика и на время удалилась, понеся поражение, испытывая разочарование вопреки себе.

— Я люблю его, — простонала леди Райс. — Если бы мне только увидеть его, обсудить все, он бы понял, что на самом деле любит меня; не может же он предпочесть мне Антею. Она же на десять лет старше его.

— Не виляй, — сказал еще голос, — с тобой трахаться — муть зеленая. И ты заслужила все сполна.

(6)

Дела служебные

Теперь оба адвоката уговаривали леди Райс пойти на соглашение без суда, окончательное, знаменующее полный разрыв, но леди Райс была не готова пойти на это. Поощряемая и подталкиваемая Анджеликой, она готовилась к борьбе.

— Такие соглашения, возможно, устраивают суды и адвокатов, — сказала Анджелика. — Они экономят суду время, избавляют от хлопот, но мне они не подходят. Почему я должна спустить Эдвину его преступления против моей жизни, моего духа? Пусть мой муж несет за меня ответственность до конца своих дней, пусть вечно меня содержит. Он может на время скрыть свое имущественное положение, но в конце концов правда восторжествует. Верно?

Барни Ивенс, могучий битюг в сравнении с Брайаном Моссом, грациозным стремительным скакуном, чихнул, громово высморкался и не сказал: «Нет, по моему мнению и моему опыту, правда редко торжествует». Клиентов полагалось ограждать от внешнего мира, помогать им сохранять иллюзии. Да, справедливость существует — да, Небеса существуют. Это долг адвоката, как и долг священника. «Да не будет коррупции, да не будет смертности! Закон защищает вас, Христос спасает вас».

— Я требую справедливости, — настаивала леди Райс, подобно множествам тех, кому доводилось сталкиваться с системой правосудия в любой стране под солнцем. — Я не успокоюсь, пока не добьюсь ее, и вы не должны успокаиваться!

Да, леди Райс была хуже зубной боли — праведница. Барни Ивенс и Брайан Мосс подтвердили свое единодушие в этом мнении, обменявшись взглядом, легким вздохом взаимопонимания. Напоминание о том, до чего ты дошел, всегда тягостны.

— Я уверен, что уже где-то видел леди Райс, — Брайан Мосс сказал Джелли Уайт, после того как Ивенс Мосс выпил с ним еще рюмку хереса и удалился, а папки «Райс против Райс» были убраны на место.

— Когда-то она была знаменитостью, — сказала Джелли Уайт, чье лицо было повернуто к компьютеру, а пальцы сгибались и разгибались во избежание «тендовагинита от постоянного напряжения» («Уиздом против БТ»), который с такими гибельными последствиями поражает тех, кто постоянно работает на компьютерах. — Это было до того, как она вышла за сэра Эдвина, еще когда она была поп-звездой. Два месяца она удерживала первое место со «Свихнутой целкой» и без конца выступала по телевидению. После этого она была певицей в рок-группе того же названия; они гастролировали с большим успехом. Но и только. Брак положил конец ее претензиям в шоу-бизнесе.

— Я не смотрю телевизор, — сказал Брайан Мосс. — Не хватает времени. Когда я возвращаюсь домой, надо купать малышей. У нас близнецы, как вам известно. Им год и три месяца. Я — Новый Мужчина. И что вообще толкнуло Эдвина Райса жениться на поп-звезде? Ему же была нужна жена для охотничьих балов, так ведь? Куда проще жениться на женщине, которую другие мужчины не замечают. Так было у меня с Ориоль. Я знал, что буду в полной безопасности. Ориоль всегда будет верна, я искренне стараюсь отвечать ей тем же. Алтея Бокс подойдет сэру Эдвину куда больше его первой жены, конечно, если она будет воздерживаться от алкоголя. В их кругу пьют по-черному, если не ошибаюсь. Но она из той же конюшни, что и он, а когда дело доходит до брака, это самое главное. И ведь она с ним, кажется, в каком-то родстве? Надеюсь, с фамильными генами все в порядке. А Барни Ивенс очень приятный и благожелательный субъект. Я учился в школе с его братом. Соль земли.

— Но ведь вам, адвокатам, вроде следует ощущать себя противниками? — спросила Джелли. — Хотя бы от лица своих клиентов. Меня просто удивило, что вы держались так по-дружески.

— Мы соблюдаем проформу, — сказал Брайан Мосс, — но, как все прочие люди, на самом деле мы хотим побольше прибыли и поменьше хлопот, насколько это достижимо. Мы, профессионалы, все на одной стороне, а простофили на другой.

Развод и раздел имущества — процесс крайне длительный и медленный. Леди Райс забрала свое прошение и не стала опровергать прошение сэра Эдвина, поскольку кивок и подмигивание Брайана Мосса намекнули Барни Ивенсу, что в этом случае сэр Эдвин будет щедр. Сэр Эдвин по-прежнему отказывался встречаться со своей женой. Леди Райс жаловалась на неправомерное влияние Антеи Бокс. И действительно, письмо из конторы Брайана Мосса с сообщением, что сэр Эдвин снова попытается встретиться с леди Райс и уладить все по-дружески, было аннулировано звонком Антеи, заявившей, что об этом не может быть и речи. Джелли, которая сняла трубку, сказала, что сообщит Брайану Моссу. Но, естественно, ничего сообщать не стала, поскольку Брайан Мосс о письме ничего не знал — она написала его сама.

Леди Райс получила письмо от Барни Ивенса о том, что в интересах его клиентки перенести слушание дела из провинциального суда в Лондон, поскольку там у них больше шансов и легче найти сочувствующего судью. Леди Райс написала в ответ, что нет, провинциальный суд ее вполне устраивает, и она предпочтет беспристрастного судью судье сочувствующему. Сочувствие способно склоняться то в ту, то в другую сторону, как дерево на ветру. Леди Райс не знала, откуда у нее взялась такая мудрость; порой она чувствовала, что старше своих лет.

Леди Райс по-прежнему уклонялась от прямого ответа, где она живет. Барни Ивенсу для переписки она дала адрес матери. Пусть Эдвин ощутит в ней Лилит, отвергнутую Адамом, — самую первую, незаслуженно брошенную жену, что скитается по дальним пределам вселенной, принося беды человечеству, не зная покоя, вечно злобствуя, вечно тоскуя, заставляя других терзаться.

Она знала, что лучше всего прятаться под носом ищущего. Джелли Уайт ни секунды не сомневалась, что те служащие фирмы «Кэттеруолл и Мосс», в чьи обязанности входило присматривать за личными финансовыми делами сэра Эдвина, не имеют ни времени, ни желания просматривать подшивки, когда отель присылает счета. Кто станет затрудняться и выяснять, что за «Райсом сэром Э.» не следует «и леди А.»? Да никто. И администрация «Клэрмона» не сочтет нужным указывать кому-то, что леди А., которая, согласно газетам, выздоравливает от булемии и анорексии в клинике не то в Ланкашире, не то в Йоркшире, снимает, насколько им известно, их номер для новобрачных. Их вполне устраивало, что у них проживает титулованная дама, пусть эта дама и проживает у них инкогнито.

(7)

Ангел рождается

Как-то утром во вторник леди Райс проснулась, выбралась из своего моря грусти и отправилась на работу, как обычно — забралась в «вольво» Анджеликой, с тем чтобы выбраться из него уже Джелли. Шофер вынужден был внезапно затормозить, так как полицейская машина гналась против движения за юным похитителем легковушек.

— Порядок? — обернулся он, чтобы спросить свою пассажирку.

— Все хорошо, — сказала она, но сердце у нее замерло, а лоб стукнулся о стеклянную перегородку. Она правда подумала, что все обошлось и она цела и невредима, как вдруг завыла во весь голос. Как воет в фильме человек, скидывающийся волком-оборотнем, — тело и сознание растягиваются, деформируются — все поглощается перенагрузкой. Она рожала еще одно эго. Имя этой личности было Ангел, но ангелом она не была.

Рам, шофер, сидевший перед стеклянной перегородкой, отделявшей нанимателей от слуги, остановил автомобиль, повернул голову и удивленно вперился в Анджелику/Джелли. Глаза у него были темные, опушенные густыми длинными ресницами и добрые, хотя и мужские. Платье Анджелики вздернулось выше колен. Она как раз меняла черные тонкие чулки на бежевые плотные чулки Джелли. Но ее нога от щиколотки до колена в любых чулках оставалась длинной, стройной и соблазнительной. Она поспешно сдвинула колени, но было уже поздно.

— Это мой глушитель развылся или вы? — спросил шофер.

Леди Райс, Анджелика, Джелли, Ангел снова взвыли. Они выли, потому что было утро вторника, а по вечерам в понедельник Алтея часто оставалась в Райс-Корте. Это миссис Макартур сообщила леди Райс, пока объясняла, что даст в суде любые показания, какие будут нужны Эдвину Райсу. Если Эдвин сказал, что леди Райс и Ламберт лежали в большой парадной кровати, а не в верхней спальне, да будет так. Она предана ему, а не чужачке леди Райс. Жалованье ей платит сэр Эдвин, а леди Антея умеет держаться со слугами — не так, будто они друзья, но вежливо соблюдая дистанцию.

После этого разговора женское общежитие, именовавшееся Анджеликой, обрело привычку с вечера в понедельник пичкать себя снотворным, так что троица во вторник просыпалась за полдень. Однако необходимость являться на работу вовремя положила этому конец, и вот теперь, застигнутые на переходе от Анджелики к Джелли в восемь тридцать во вторник, зная, что именно в этот момент ее муж получал особенное удовольствие от секса и был особенно к нему готов (сколько раз она ускользала из постели пораньше, чтобы уклониться, вспомнилось ей, к вящей ее боли), и хуже того: это обстоятельство повышало шансы, что он скажет что-нибудь интимное, любящее, нежное ее сопернице. И ведь, если подумать, в этот момент ее соперница скорее всего развалилась в их супружеской кровати.

Неудивительно, что комбинированная личность взвыла.

Они больше не пытались сдвинуть ноги. В любом случае на них были французские трусики, которые ничего не скрывали. И тут они сообразили, что не только не сдвинули ноги, но раздвинули их пошире.

— Бога ради, что ты делаешь? — взмолилась Анджелика, внезапно перепугавшись. — Это ничего не решит.

— Ты же совсем его не знаешь, — предостерегла Джелли. — А СПИД?

— А мне хочется, — сказала Ангел, так как это была она, и раздвинула ноги еще шире. — Я получаю что хочу, а что я всегда хочу, так это каплюшку секса.

— Что здесь происходит? — настойчиво осведомилась леди Райс, которая дремала, но была настолько ошарашена, что хотя бы номинально взяла руководство на себя. — Я знаю, я сказала, что хочу трахнуться, но я говорила фигурально.

— А вот и нет, — сказала Ангел. — И говорила вовсе я. Привет, девочки, я — Ангел.

— Я не хочу, чтобы у меня в голове была такая, как ты, — в панике сказала леди Райс. — Я знаю, от тебя будут сплошные неприятности.

— Мы не хотим, чтобы ты вмешивалась, — сказали остальные три. Они уже стакнулись против нее. — V тебя был твой шанс, и посмотри, что ты наворотила!

— Большое спасибо, — сказала леди Райс. — Большое спасибо, все. Эдвин, Антея, миссис Макартур и все мои друзья в Барли, спасибо и тем, кто у меня в голове: они вроде бы тоже хотят меня уничтожить. Я ухожу.

И леди Райс удалилась, отчасти больно раненная, а отчасти радуясь, что ей позволили, — удалилась в какую-то меланхоличную часть своего существа покачиваться в своем море грусти и впитывать его скорбные питательные вещества. Теперь наконец она испытала большую радость, что была единственным ребенком и никогда не имела сестер.

— Пожалуйста, не кричите так, — взмолился Рам. — Трудно вести машину.

Ему, решила Ангел, так как внимательно его разглядывала, чего Джелли никогда не делала, а Анджелика и не собиралась, ему где-то под тридцать. Свежий цвет лица, отлично наманикюренные ногти, которые уверенно впивались в мягкую обивку руля: природа наградила его волевым подбородком и проницательными глазами управляющего фирмой. Только шоферская фуражка указывала, что автомобиль — его производственное орудие, а не эмблема его социального положения. Но женщине, застрявшей в своем появлении на полпути, в сущности, было все равно, кто он, что сказал или даже что он увидел — один чулок наполовину стянутый, другой не пристегнутый, и резинки с пластмассовыми зажимчиками свободно болтаются: менять колготки в тесном пространстве сложно, чулки — полегче, но и с ними наплачешься. И этот промежуточный сплав двух «я» и одной «она» вновь взвыл, и по ее лицу покатились слезы.

Рам развернул «вольво» без единого слова, не говоря уж о том, чтобы попросить разрешения у своей многогранной нанимательницы, и направил его в подземную автостоянку. «Места» — вспыхивали красные лампочки в узкой улице снаружи. Когда автомобиль свернул туда, шлагбаум, перегораживающий въезд, поднялся, словно по собственному почину. (В наши дни мир электроники настолько гармонизирует с живым миром, что нечего удивляться, если мы путаемся, считаем себя запрограммированными, неспособными на политические или социальные протесты, а просто влачим привычную рутину.) Автомобиль приблизился, потребовал доступа, барьер поднялся, и распахнулись ужасы подземелья — темные пасти бетонных стойл, пол в лужах, исцарапанные измученные стены, запах мочи, все это казалось результатом того самого требования. Забудь, не возражай, не борись, не пытайся что-то реформировать — техника же не реформирует, а тебе зачем? Ты меньше машин, которые тебе служат, а служа, подчиняют тебя; более склонного к ошибкам, к хаотичной энтропии, чем в дни, когда ты был беднее, но больше подчинял, чем подчинялся. Человеческий дух расщепляется и ломается — иначе ведь он не сможет обтекать технологию, точно амеба, чтобы поглотить ее, как нарастает плоть вокруг занозы, чтобы лучше защитить себя. Четырехсложная личность леди Райс еще не что-то заурядное и обычное, но только пока.

Рам вел свою машину все глубже и глубже под землю. Ангел покачивалась то туда, то сюда на зигзагах пандуса, и голая полоска ее ноги над верхом чулка прилипала то одной стороной, то другой к нагревшейся коже сиденья, пока автомобилю уже некуда было деваться, кроме самого дальнего, самого глубокого, самого черного стойла, за которым указатели въезда сменялись указателями выезда. Рам Макдональд загнал «вольво» задним ходом в узкую щель с замечательным умением. Стекла машины были затемненными. Те, кто внутри, видели снаружи все, но никто не мог заглянуть внутрь. Богатым нравится ездить подобным образом, а поездки в конце-то концов оплачивались сэром Эдвином. Рам покинул переднее сиденье и присоединился к Ангелу на заднем. Она не возражала. Антея обнимала Эдвина, Эдвин обнимал Антею; солнце не погасло, и общество не выказало неодобрения. Так что за важность, кто обнимает кого — от похоти, от любви ли, раз порядочность и справедливость равно пошли прахом?

Сердцевина у амебы жидкая, ее внешние части студнеобразны. Когда амеба желает двигаться, жидкость преобразуется в студень у ведущего конца тела, а у другого конца студень преобразуется в жидкость, и в результате все животное продвигается вперед. «Желает» — понятие неопределенное, и в этом одноклеточном существе словно бы нет точки, способной генерировать эмоции или побуждения, и тем не менее оно «желает». Оно желает двигаться, или решает двигаться, или ему не удается сохранить неподвижность. Какое выражение ни подыскать, амеба демонстрирует намерение. Точно так же тело леди Райс, перетекая, включая, меняясь из жидкости в студень, из студня в жидкость, объявило ей и продемонстрировало ее частям свое слитное намерение испытать объединенный и объединяющий оргазм, пока Рам вгонял и гладил.

— Так-то лучше, — сказала Ангел остальным, содрогаясь и вибрируя. Рам теснее прижал ее к себе. — Вот что вам всем требовалось: чтобы вас оттрахали как следует.

— Говори за себя, — сказала Анджелика. — Чего-чего, а этого я никогда не хотела. — И она отвернулась от Рама. — Нам с Эдвином было хорошо и без этого. Мне нравилось, чтобы за мной ухаживали, и мне нравилось, чтобы меня целовали, но я ненавижу, когда теряю контроль над ситуацией.

Ангел заставила Анджелику снова повернуть рот к Раму. Его губы придавили ее губы, и Джелли почувствовала, как щетина на его подбородке царапает нежную кожу ее щеки, но вмешиваться не стала.

— Он даже без презерватива, — взволнованно зашептала Джелли на ухо леди Райс; уж это-то должно было подействовать. — Бога ради, прекрати это…

— Это выше моих сил, — пробормотала леди Райс, снизойдя до заключительной фразы, но совершенно без чувства. — Моя мать мне постоянно говорила, что мужчину, раз он начал, уже не остановить, не то тебя изнасилуют. Так к чему пытаться? Перетерпи — и все. А вот в контору ты опоздаешь, а? Тебе, значит, можно опаздывать сколько тебе хочется, а мне, значит, нельзя полежать в постели утром.

Джелли и Анджелика плакали, леди Райс дулась, Ангел энергично соответствовала Раму, хотя уже давно получила собственное удовлетворение.

— Нам нужно повторить, — сказал Рам. — Завтра? Они не знали, что ответить, и поговорили между собой.

— Связаться с шофером? — сурово спросила Анджелика. — Ты шутишь.

— Невозможно. Мне необходимо сосредоточиться на моей работе, — сказала Джелли. — Я не могу позволить себе отвлекаться.

— Ни за что, ни за что, ни за что! — вскричала леди Райс, вновь засуществовав от паники. Как ни была она обижена, оставаться в стороне оказалось нелегко. — Эдвин может узнать.

Но они сбросили ее со счетов. Это ведь она любила Эдвина. Остальные давно перестали. Любовь, уяснили они, была роскошью им не по карману. Унизительность любви отвергнутой — вот что принуждает женщин на грани развода так легко отказываться от своих прав. «Бери все! — восклицают они. — Мне ничего не нужно». Потом, когда любовь минует, они видят свою ошибку. У мужчины редко бывают такие спазмы. Победитель забирает все.

— Конечно, мы повторим завтра, — сказала Ангел, а поскольку ртом завладела она, а все тело испытывало приятную легкость, то слышал Рам именно Ангел. — Если только ты не свободен сегодня вечером. Но, может, пока сосредоточимся?

— Потаскуха, шлюха, сучка! Подстилка! Побейте ее камнями, — так реагировала Анджелика. Она была в ярости, Ангел укусила свою губу и взвизгнула. Рам полизал саднящее место, чтобы не было бо-бо.

— А какой сегодня день месяца? — спросила Джелли. — Бог с ним, со СПИДом, но как насчет беременности? Черт, какая же ты безответственная!

Леди Райс сдалась и начала думать о другом. Пусть Анджелика, Джелли и Ангел предаются эмоциям; ей это дает возможность спокойно поразмыслить. Да, она хотела, чтобы ее трахнули, и получила свое, но выяснилось, что это не ответ. И она предположила, что находится во власти статистики — да, снова. Она принадлежала к тем 34 процентам женщин, которые вступают в неуместные половые сношения, когда только-только расстались с мужьями, и в результате страдают от низкой самооценки. Ее собственное поведение, поняла она, ничего общего с ней не имело. Она абсолютно за него не отвечала.

Интересно, отметила она про себя, что руки Ангел расцепились на шее Рама в момент оргазма. Джелли свои сжала бы крепче. От изумления. У Ангел оргазм изумления не вызывал, а приносил удовлетворенность. В такие мгновения тело Ангел непроизвольно расслаблялось, и его охватывала приятная истома. Анджелика бы напряженно вытянулась и сделала бы финт в сторону — сначала вытянуться, чтобы усилить ощущения, и в последний миг — финт, не сгущаясь в желе, в оргазмическое желе Джелли. Издерганная, обороняющаяся Анджелика, эгоистичная интриганка Джелли. Так им и надо — пусть их подчиняют желания сладострастной бессовестной Ангел!

И какое блаженство, когда из могильной тьмы, окутывающей смерть брака, возник этот слепящий блеск и Ангел такими могучими крыльями смела униженность, эгоизм, разборчивость. Вот как, по мнению Ангел, ее компатриоткам следовало бы воспринять ее рождение. Будь другие способны увидеть его в таком ракурсе! Этот новый источник жаркой плотской энергии разливал волны обрызнутого светом ураганного мрака; и в мерцающей черноте автостоянки Рам Макдональд тоже обрел полноту мощи; волосатые мужские руки и ноги переплелись с ее ангельски нежными белоснежными членами.

«Король Краб Рам» назвала его Ангел, а когда он спросил почему, сказала, что он явно выполз из-под камня и совсем как дома в своей водяной автостоянке; жуткий и все-таки будничный; такой красивый, такой пышущий здоровьем краб, какого еще не видел мир; король замкнутой бухточки под скалой, целой вселенной, пока хоть краешком глаза не взглянешь на океан. Сегодня шофер, но завтра кто?

Если Ангел порхала в тучах сексуального восторга, то потому что наслаждалась их турбулентностью. Хорошая Плохая Ангел, думала леди Райс; ее младшая сестричка Ангел, которой нравится, как нагретая кожа сидений липнет к нагим бедрам, которая упивается туманящей голову утратой личности, ощущением раздвинутости длинных тонких ног, вонзанием чужой твердой плоти между ними; и уже знакомая дрожь и пыхтение, поиски души той, другой, глухо погребенной в плоти. Предоставьте все Ангел!

Ангел закричала в жгучем предвкушении своих родов.

— Замолчи! — взмолилась Джелли. — Прекрати эти жуткие вопли!

— Не переборщи, — предостерегла Анджелика. — Он подумает, что ты прикидываешься.

Хорошая Плохая Ангел, сестричка! Статус матери леди Райс отвергла. Она будет сестрой Ангел; на это она пойти может, но мать в ответе — ни за что. Ей хватило всего этого в дни брака. В ответе за Райс-Корт, в ответе за счастье мужа, в ответе за всеобщую нравственность, как положено хорошим женам, — и мало-помалу, неумолимо, просто в силу того, что ей известно, как лучше, ее превращали в мать, пусть без детей. А какой даже полупорядочный мужчина позволит себе остаться женатым на собственной матери, едва этот статус окончательно определится? Ее мысли разбрелись.

— Кстати, — сказала Ангел, действуя вовсю, — мое полное имя — Ангел Лэм (Лэм была девичья фамилия матери Анджелики). Я и Ангел и Ид, вместе взятые, — представилась она. — Я интернационализованная сестра леди Райс, Анджелики Барли (недолговечная сценическая фамилия), Джелли Уайт, дочь нашего отца. А теперь заткнитесь и дайте мне продолжать. Раз уж я здесь, меня не остановить. Сколько времени вы проворонили! Сколько поездок с этим потрясным мужиком, и все впустую! Жаль, жаль.

Анджелика поморщилась на лексику, а Джелли волновалась из-за того, что произошло, леди же Райс задремала, похныкала и полностью покинула сознание.

(8)

Антея в бельевой

В дреме леди Райс стала телепаткой, видела то, что происходило где-то еще, бродила по собственному дому, как призрак. Поскольку в дверь ее не впускали, ей приходилось проходить сквозь стены. Райс-Корт был ее домом. И если внутри тела, внутри головы становится слишком тесно, кто-нибудь из обитателей обычно отправляется погулять. Дух леди Райс отправился бродить и непрошеным ворвался в Райс-Корт.

Когда Рам наклонился над Ангел, заталкивая свои синие брюки из сержа в глубину «вольво», а Ангел откинулась еще больше на сиденье из настоящей кожи, сдабривавшей происходящее своим ароматом, откинулась и вздернула узкую юбку еще выше, чтобы продемонстрировать свое согласие, чтобы прекратить вой, Эдвин совокупился с Антеей не в супружеской кровати, но в бельевой Райс-Корта на втором этаже, и леди Райс была свидетельницей этого. Здесь полки заполняли аккуратные стопки постельного белья, старомодного, в лучшем вкусе — льняного, хлопчатобумажного, выстиранного до почти невесомой мягкости и сложенного миссис Макартур с ювелирной точностью без единой складочки, — миссис Макартур или ее подчиненными, — как и шерстяные одеяла. И ни единой синтетической перинки, ни единого волоконца, сотворенного человеком.

Леди Райс показалось, что у двери бельевой снаружи она увидела клыкастое чудовище, массивную тварь прямиком из ада, с безволосой шкурой и красноглазую, но поджидало чудовище не ее, а Эдвина. Оно зашевелилось, чуть не задев ее, а она даже не испугалась. Может, это был ее зверь? Может, он принадлежал ей?

Эдвин, могучее телосложение, широкоплечий, мышцы и нервы под мягким слоем плоти, кожа теплая, несмотря на голубую кровь, подбородок от природы властный, но от природы, непрерывно отступающей, ныне в глазах внешнего мира был человеком, которому крупно повезло с наследственностью, как физической, так и в финансовом смысле. Он был крайне рационален, исполнен спокойной уверенности, приятен, отзывчив и достаточно умен, а также с неведомым количеством акций загадочных заграничных компаний. И вот этот человек, этот образец, этот не всегда разумный принц, теперь возмужавший до королевского достоинства, уперся спиной в стеллаж бельевой, коленом раздвинул колени Антеи, вломился между ее бедер и без всяких церемоний совокупился с ней. Антея даже не дрогнула — в отличие от леди Райс. На голове Антеи была такая знакомая косынка, кремовая, из плотного шелка, с узором из якорных цепей и лошадей. Эдвин, поняла леди Райс, предпочитал, чтобы Антея носила эту косынку и в доме, и под открытым небом, а Антея, всегда сознававшая, что ей, возможно, не мешало бы вымыть волосы, ничего против не имела. В этот момент, кроме косынки, на ней ничего не было. Она была узкобедрой, практически тощей. Леди Райс, следя за ними, обнаружила, что мужчина полностью заслоняет от нее женщину, настолько он был шире нее. Бельевой им пришлось воспользоваться явно потому, что миссис Макартур постоянно заставала их врасплох — принося им завтрак на подносе или предупреждая, что уборщицы ждут или что Роберту Джеллико необходимо присутствие Эдварда. Тут они были в безопасности по меньшей мере на час.

Вот и все про духа леди Райс.

Само собой подразумевалось, хотя вслух произносилось редко, что Эдвин женился на Анджелике, поддавшись мимолетной страсти; он женился на девушке, ни с какой стороны ему не подходившей, — безродной, не только не желавшей скакать за гончими, но вставшей на сторону противников лисьей травли; она постоянно отказывала мужу в его супружеских правах то под одним предлогом, то под другим, хотя продолжала присваивать титул. Естественно, что ему пришлось искать на стороне. Антея понимала, что обеспечивать счастье мужчине есть один способ: обеспечивать его сексом до предела, и никаких интеллектуальных задач. Мужчины, едва подростковость остается позади, предпочитают отдыхать.

Увидеть Антею теперь, как ее увидел дух леди Райс: откинулась на стопки пахнущего душистым мылом белья, руки раскинуты, будто она распята на стеллаже, кулаки сжимаются и разжимаются, глаза закатываются, охает «еще!», «еще!», «ах, милый!». Они редко целуются, в этом есть что-то личное. Вот такой секс по вкусу Эдвину, как и Антее. Побольше, побольше и абсолютно безличного.

Моя беда, думает леди Райс или какая-то другая из них, что изначальная Анджелика, бывшая Свихнутая целка, оказалась слишком уж взыскательной. Анджелике требовались ухаживания; она искала романтичности; ей нравились поцелуи, нежные слова; она легко уставала и под конец предпочитала по мере возможности избегать траханья. Мужчине подобные штучки легко надоедают. Соблазнение и обольщения, любовные игры и поддразнивания хороши год-два, но за десять лет бездетного брака вполне могут приесться.

Дух леди Райс настойчиво призывался назад в «вольво». Рык чудовища некоторое время заглушал вопли о помощи других ее альтер эго.

— Черт! — кричала Анджелика. — Я не могу справиться с Ангел. Она все под себя подминает. Где ты, леди Райс?

— Она нас не слушает, — стонала Джелли. — Ее ничем не удержать. Не признает консенсуса, и все тут. Она опасна.

— Я просто стараюсь кое в чем разобраться, — неопределенно сказала леди Райс. — Стараюсь стать более приятной личностью.

— Такой роскоши мы себе позволить не можем! — взвизгнула Анджелика. — Эта потаскуха отпочковывается от тебя. Сделай же что-нибудь! Она из твоего подсознания, не из нашего.

— О Боже, — сказала леди Райс и вернулась в свое тело, избавляясь от попытки стать благоразумной, подавить ревность и посмотреть на все с точки зрения Эдвина. Но она опоздала.

Ибо в тот самый момент, когда в бельевой на втором этаже дома своих предков ее законный муж судорожно дернулся в ее сопернице, на заднем сиденье машины Рама Ангел испустила мычание, равносильное крику, знаменующему ее появление на свет. Пуповина, соединявшая Ангел с леди Райс, была рассечена. Ангел в отличие от Анджелики да и от Джелли тоже понимала, что жизнь может быть прекрасной. Бери то, что она преподносит, а если преподношение мужского пола, бери и его.

Ангел одернула юбку, Рам занял место за рулем и доставил ее до самой конторы, вместо того чтобы остановиться на углу площади. Как можно допустить, чтобы такое бесценное существо прошло пешком хотя бы несколько шагов, когда есть шофер?

(9)

Джелли за работой

— Извините, что я так опоздала, — сказала Джелли Брайану Моссу, обладателю бархатно-мягкого голоса, хитрых глаз и костюмов элегантнейшего покроя. — Мне надо было заехать к врачу. Надеюсь, вы не брались за почту, — добавила она. — Вы всегда так все перепутываете.

— Частности я оставляю на вас, моя дорогая, — сказал он. — Я занимаюсь главными проблемами, вопросами, поставленными более широко, как и подобает мужчине. Не выпить ли нам кофе?

— Вы хотите сказать, не сварю ли я его? — спросила она и сварила.

В наши дни найти хорошую секретаршу адвокату не так-то просто, а если такая находится, то обязательно в пожилом возрасте — молодых не прельщает работа, столь ответственная и столь скудно оплачиваемая. Адвокатские секретарши часто исходно обладают сварливым характером, обычным спутником внимания к мелким деталям, а затем человеческие глупости постоянно испытывают их терпение, что добавляет кислоты к этому характеру. Совсем нелегко и крайне неприятно день за днем правильно оценивать ту деталь, на основании которой клиенты тщатся добиться справедливости от мира, упорно этому противящемуся. Люди, как вскоре уясняет адвокатская секретарша, распадаются либо на нарушителей закона, либо на скучных сутяг. На одном конце шкалы — уголовное или семейное право и слишком много трагедий, на скучном конце — договорное или конституционное право, и от зевоты сводит скулы. И даже эта скука служит лишь непрозрачной, но очень хрупкой крышкой кипящего котла преступлений и мошенничества; афер, столь гигантских — от присвоения пенсионных фондов до продажи фальшивых акций и ограбления целых наций, — что даже не верится. Детали подлогов не столько интересны, сколько непостижимы для некриминального сознания. И в документы вкрадываются орфографические ошибки. Появляются отрицательные частицы, где им быть не следует. Работающей на компьютере адвокатской секретарше слишком часто с самого начала становится ясна бесстыдная людская наглость, и она все более склонна замыкаться в молчании. Скверный сон, рожденный скукой, говорит она себе. Этого просто не может быть. Заткнись, помалкивай, не вороши осиные гнезда, позаботься о себе, не потеряй места. Мир ну просто не может быть таким скверным, а люди — такими злодеями, такими невозмутимо уверенными в своих серокостюмных злодействах, — истории, развертывающиеся на экране перед моими глазами, стонет она, попросту выдумки, иначе быть не может. Но нет.

И в конце-то концов адвокатская секретарша, работающая на компьютере, в силу своих профессиональных навыков и душевных склонностей чурается решительных действий, редко втайне жаждет богатства или власти и даже при самом глубоком самокопании обнаруживает в себе столь мало злодейства, что не выглядывает его в других. Возможно, приятная черта, но и опасная. «Я не поверила и не хотела никого подводить» — таково первоначальное оправдание. «Я думала, они понимают, что делают!» — таково следующее. «Я просто выполняла распоряжение» — последнее и дьявольское.

Хорошие адвокатские секретарши обходятся слишком дорого, чтобы тратить их время на приготовление кофе, но Брайан Мосс, Новый Мужчина у себя дома, в конторе пребывал Былым Мужчиной, и ему нравилось, чтобы Джелли готовила ему тонизирующий напиток. И если на то пошло, Джелли ничего против не имела: у Брайана Мосса не хватало терпения дать воде закипеть, и кофе он варил невыразительный.

— Извините, — сказала Джелли под конец утра, когда он ей диктовал.

— Ну, что еще? Грамматика? Исправляйте сами. Осталось еще столько писем! — Брайан Мосс изнывал от нетерпения. Ей нравилось, как его пальцы постукивали по столу — властно и раздраженно. Именно таким, казалось ей, и должен быть мужчина. Он только что додиктовал письмо мечтающему об отцовстве мужу, который подал в суд на местный отдел здравоохранения за причиненное его жене бесплодие. «Поклон вашей супруге. Надеюсь, пуделя полны задора и хвосты их пушисты».

— Пуделям хвосты купируют при рождении, — сказала Джелли. — Вероятно, «пушисты» несколько невпопад.

— Замените чем-нибудь еще в таком же шутливом тоне, — сказал Брайан Мосс. — Это я оставляю на вас.

Он стоял за стулом Джелли, и тут его ладони скользнули под груди Джелли, взвешивая их. Она почувствовала, как ее личность рассыпается, подобно тому как рассыпались жемчужные ее нитки по заднему сиденью «вольво» раньше утром. Смахивало на то, что сексуальное желание изначально враждебно сосредоточенности.

— Вы сегодня не надели ваш жемчуг, — сказал он. — Мне нравится ваш жемчуг.

— Нитка лопнула утром, когда я ехала на работу, — сказала Ангел, говоря губами Джелли.

— Ради Бога! — взмолилась Анджелика. — Еще и это? Не лишай меня этого места, как лишила мужа.

— Кто? Я? — осведомилась Ангел, сама невинность. — Это все леди Райс. Я ведь, когда вы поженились, даже еще не родилась.

Анджелика кое-как сумела вывести нерешительную Джелли из кабинета назад за ее стол. Брайан Мосс последовал за ними обеими, считая их одной.

Секретарши фирмы «Кэттеруолл и Мосс» помещались в комнатушках-пеналах, окна которых выходили на прокопченный брандмауэр, так что они всегда освещались искусственным светом. Джелли достался отгороженный угол былой библиотеки, которая служила Брайану Моссу кабинетом — величественным, строгим, старомодным, обшитым дубом, но из-за этой перегородки он утратил гармоничность пропорций. Брайан Мосс редко заходил в комнатушку. Она казалась ему слишком сумрачной — какой и была. По селектору он вызывал ту, которая работала там. С годами она менялась. Теперь он вошел туда следом за Джелли.

— Мы еще не кончили с почтой, — пожаловался Брайан Мосс, — а некоторые ответы необходимо отправить сегодня же. Вам просто придется, мисс Уайт, извинить неизвинительное, если оно так уж неизвинительно, и вернуться в кабинет работать.

Брайан Мосс посмотрел на свою секретаршу умоляюще, точно маленький мальчик. У него были голубые глаза и лицо, красивое на английский манер — медальные черты и сдержанность; его выражение дышало мягкой меланхолией. Сначала Джелли не ответила: она была занята — доставала из ящика стола личные вещи, копировала информацию на компьютере, явно приводя все в порядок для своей преемницы.

— Ну, пожалуйста, — сказал Брайан Мосс. — Я, правда, сожалею. И больше рук на вас не наложу. Обещаю.

Во всяком случае, в пользу Брайана Мосса, сказала Джелли Анджелике, свидетельствует то, что он готов обсуждать свое вторжение в ее телесное пространство. Сколько мужчин, полапав тебя, потом промолчат, предпочтут сделать вид, если получат отпор, что никто никого не лапал. А сколько мужчин, если на то пошло, вмешалась Ангел, проведут с тобой ночь и тоже потом ни разу не упомянут, а женщина, чувствуя себя отвергнутой и униженной, слишком часто идет у них на поводу и тоже умолкает. А если бы прошлое было мужского пола и определялось воспоминаниями мужчины о нем, то женского не было бы и в помине.

— Ну, перестаньте смотреть на меня так, — сказал он. — Скажите что-нибудь. А если не хотите, так, может быть, просто вернемся к работе?

— Сомневаюсь, — сказала Джелли. — Согласно мелкому шрифту в моем с вами контракте, оформленном агентством, я могу в случае сексуальных домогательств расторгнуть его без уплаты неустойки.

— Вам придется доказывать, что сексуальное домогательство имело место, — сказал Брайан Мосс, — а это будет трудно, вернее невозможно. Ваше слово против моего. Как по-вашему, почему мы согласились на этот пункт? Потому что он не имеет никакого смысла, а женщинам нравится видеть его в контракте. Они воспринимают его как доказательство, что к ним относятся серьезно. Но все это — между прочим. Я, в сущности, вполне порядочный тип и не хочу воспользоваться своим преимуществом. Ваша блузка была настолько расстегнута, что я видел ваши соски. И на вас нет бюстгальтера. Ну вот я и решил, что вы не станете возражать. Прошу прощения. Это не повторится.

Джелли поспешно застегнула блузку, которая действительно была расстегнута, хотя и не до той степени, на какую намекнул Брайан Мосс. Без сомнения, Ангел сумела расстегнуть пуговку-другую, пока она, Джелли, думала о чем-то своем. Но каким образом она оказалась без бюстгальтера? Джелли, Анджелика или леди Райс лишь очень смутно помнили о том, чем занималась Ангел, но тело хранило следы (их соски ныли, на их шее остались следы укусов), которые мешали полному забвению.

Джелли признала, что могла, хотя и не отдавая себе отчет, спровоцировать его, и согласилась заняться работой.

Брайан Мосс кое-что рассказал Джелли про свою жену, Ориоль, которую он любил, но которая была до того забывчивой, что утром никогда даже не вспоминала, что надо бы причесаться, а своих старших детей от первого брака забирала в машину, забыв залить в нее бензин. Она была для них опасной. Как-то оставила утюг включенным, и он прожег пол до самого потолка, а оставлять кран открытым, пока вода не начинала переливаться через край ванны, было для Ориоль самым обычным делом.

— Это сочли бы нерациональным поведением при разводе? — спросила Джелли, а Брайана Мосса эта идея, казалось, удручала, и он сказал, что они с Ориоль католики и вопроса об этом вообще не встанет. Но теперь она понимала, почему он прямо-таки с томлением следит за ее движениями, такими уверенными, четкими, быстрыми, — с подавляемой страстью к тому, что эффективно, компетентно и надежно. И ей нравилось это. Ведь эти качества в ней никогда в прошлом не ценились, как следовало бы.

Джелли работала допоздна, как и Брайан Мосс, — он в своем кабинете, она в своем пенале. В здании воцарился сумрак. Компьютерные экраны испускали ровное свечение; растения в горшках словно бы дышали, чуть раздуваясь и спадая при каждом вздохе.

Джелли чувствовала, как Ангел шепчет и понукает ее, твердя:

— Послушай, это же твой шанс. Сделай что-нибудь! Разденься, оставь только пояс и чулки. Так мило! А потом просто войди в таком виде в кабинет Брайана.

— Но для чего? — спросила Джелли. — Какой в этом смысл?

— Уйдешь с прибавкой, — сказала Ангел. — К зарплате. И сможешь заставить его делать то, что будет надо тебе.

— До чего же ты мерзкая, Ангел, — сказала Анджелика.

— Ты ведь здесь не ради зарплаты, — пробормотала леди Райс. — Наш план был втайне вмешиваться в естественный ход правосудия, чтобы я получила от Эдвина приличные алименты.

— И с тем же успехом к утру ты можешь быть уволена, — сказала Анджелика.

— А как насчет мести? — спросила Ангел. — Эдвин развлекается с Антеей. Антея живет в нашем доме, спит в нашей постели, так у женщины есть право поквитаться, разве нет?

— Не заставляй меня думать об этом, — сказала леди Райс, и ей к горлу подступила желчь.

— Брайан Мосс помешает тебе думать об этом, — сказала Ангел. — Вспомни, как здорово это вышло с Рамом сегодня утром. Если ты по вкусу одному мужчине, значит, и другому тоже. Так не теряйся.

— У Брайана Мосса дома жена, — сказала Джелли. — Я так не поступаю. Не связываюсь с женатыми. Если леди Райс несчастна, почему должна быть несчастна Ориоль?

— Как раз по этой причине, — проскрежетала Ангел, плохая Ангел, ангел мщения, на ухо Джелли. — Если ты разольешь это горе вширь, на тебя придется меньше. — И Ангел укусила Джелли за основание большого пальца так сильно, что след сохранялся несколько дней и болело это место почти так же, как ее груди там, где их клевал и покусывал Рам.

— Ничего подобного я не сделаю, — сказала Джелли. — Анджелика права: добьюсь только, чтобы меня уволили. Вот к чему приводят служебные романы.

— Это не служебный роман, — скрежетала Ангел. — Ты оттрахаешь своего босса в своих интересах.

— Нет, — сказала Джелли.

— Но я хочу! — взвыла Ангел у нее в голове, заглушая рассудок. — И сделаю! Я хочу Брайана Мосса теперь же, сволочная ты старая сука, и я его получу!

— Заткнись, — сказала Джелли, кусая другой большой палец. Леди Райс напевала про себя где-то еще, какой-то грустный, меланхоличный, вполне типичный мотивчик. — Не дави на меня. Я привязана к мачте, понятно? И я тебя не слушаю. С леди Райс я справляюсь, и я справляюсь с Анджеликой, но ты, Ангел, от тебя всего ждать можно, я знаю! Убирайся из моей жизни.

— Вот-вот, вали все на меня! — завизжала Ангел. — Повесь меня за свои большие пальцы. После всего, что я для тебя сделала! У тебя самой никогда духа недостало бы, а ты знаешь, до чего тебе распрекрасно было, всем вам.

— Я иду домой! — крикнул Брайан Мосс Джелли Уайт. — Надо успеть искупать малышей.

— Прекрасно, — отозвалась его секретарша. — Я выключу свет и включу сигнализацию.

Брайан отправился домой на поезде. Джелли спустилась в метро и с тысячами других втиснулась в пространство, годящееся только для сотен, вдыхая воздух, увлажненный запахом отчаяния. Как спастись? Как не делать этого? Как устроить, чтобы не оказаться в стаде, чтобы тебя не стискивали, не оскорбляли, не насиловали? Взгляните, край моего пальто зажало между дверями, и он будет чиркать по слою грязи на стенке старинного туннеля; каблук-шпилька этой женщины вонзается между пальцами моей ступни, сдирая кожу; пах этого мужчины, задница этой женщины трутся о мои. Мы разделяем одну и ту же муку, вдыхаем воздух, выдохнутый кем-то, используем приемы травмированных, чтобы избежать воспоминаний о поездке; рабов гнали к пирамидам бичами, просто забавы ради, боли ради — ведь исполосованный бичом раб работал вдвое хуже, но человеку следует знать, что он побежден. А потому его господа с начала времен настаивали на том, чтобы всячески унижать свою рабочую скотинку. А теперь, используя свои ложи и конфедерации, они собрались и за шампанским изобрели общественный транспорт, каким сами никогда не пользуются, чтобы гнать работающих на работу бичами — а рабочие места недолговечны, а жить тяжело и опасно, и кто в силах протестовать?

Разве мы не страдаем? Многоголосие метро возносилось к небесам, говорило с небесами. Кто спасет нас? Но ответа не доносилось. Страдание ведь не обязательно указывает, как найти облегчение; то, что что-то началось, еще не значит, что оно должно кончиться; угнетение не делает обязательным появление героя или грех — искупителя. А к тому же все ведь терпят других и в целом, и по отдельности и палец о палец не ударят, чтобы улучшить хоть что-нибудь. Белые ненавидят черных, черные ненавидят белых, и все промежуточные станции; родители ненавидят детей, дети ненавидят родителей; полиция ненавидит граждан, граждане ненавидят полицию, мужчины ненавидят женщин, женщины ненавидят мужчин, старые ненавидят молодых, молодые ненавидят старых, и все ненавидят служащих в форме, которые кричат: «Осторожнее в дверях, пожалуйста!» А иногда упираются могучей дланью в спину какого-нибудь бедняги — так ему и надо! — и втискивают еще одну человекоединицу вибрировать, вжавшись во вздыхающую, отсыревшую, вибрирующую массу внутри вагона. В Лондоне, в Токио, в Москве или в Нью-Йорке, в Йоханнесбурге или Торонто, в Сеуле или в Самарканде в час пик картина совершенно одинакова.

Братская любовь появляется в часы затишья.

Таким образом Джелли доехала до станции «Бонд-стрит», где вышла из вагона. К тому времени, когда она доберется до «Клэрмона», казалось ей, она, как обычно, вновь будет леди Анджеликой Райс, хотя инкогнито, хотя с ноющими грудями в синяках, и саднящим подбородком, и укушенным большим пальцем. День выдался долгий, начался Рамом, кончился жомом. При этой мысли Ангел засмеялась. Ей нравилась всякая игра слов. Она просеменила через двери «Клэрмона», и швейцар посмотрел ей вслед, не распознав в ней леди Райс и гадая, из какого она агентства и почему он не получил за нее комиссионные. Его нормальный первоначальный гонорар составлял десять процентов.

— Мы не можем жить в «Клэрмоне» без конца, оплачивая счета мошеннически, — Анджелика сказала леди Райс.

— Девушке нужен собственный дом и очаг, хотя бы чтоб повесить над дверью красный фонарь, — сказала Ангел, — и табличку «Фотомодель» под звонком. В отеле этого не сделаешь.

— Мне нужна удобная квартирка где-нибудь, — сказала Джелли, — совсем моя, чтобы я могла начать жизнь заново. Почему бы нам не принять предложение Эдварда? Это ведь было бы куда легче, чем все это? Просто махнуть рукой и начать сначала. И вообще мне претит жить на деньги мужчины.

Но леди Райс не слушала. Она была дома и снова плакала.

(10)

Посткоитальное

Леди Райс продолжает угрюмо зацикливаться на алиментах. Леди Райс не дает Ангел сбить себя с толку. Та, в сущности, лишь источник развлечений, хотя теперь леди Райс воздает должное применениям секса. Леди Райс все еще намерена получить положенное ей, но она благодарна Ангел за старания. Не желает она слушать и Джелли, которая все чаще жалуется, что потеряет здоровье, если этот развод будет так тянуться и дальше. Да, она понимает, как соблазнительно крикнуть «хватит, хватит!» и уступить, но не кричит и не уступает. Она упряма и исполнена гнева.

Обходиться без гнева, объясняет леди Райс своим субсестрам, равносильно тому, чтобы обходиться без пищи, ставшей насущной. Теперь ее питает хлеб возмущения, обильно сдобренный горькой желчью, подступающей к горлу. Хлеб, густо намазанный и хорошо пропеченный ненавистью к Антее. Сплошь неправедные, нездоровые эмоции, но поддерживающие, и лучше, чем горе. Гнев — это нож в зубах истомленного воина; небезопасное оружие, металл прижат к зубной эмали, острие повернуто наружу. Но конечно, если упасть, он тебя и выпотрошит — твоя собственная вражда, а не враг. Ненависть, как и секс, — тот же наркотик, объясняет леди Райс. Ощущение такое, словно можешь просуществовать на них вечно, что ты родилась с точной дозой ненависти; но конечно, она завлекает тебя, затягивает, убивает. И убьет быстро, если ты превысишь дозу, как убивает героин; ты можешь в один миг захлебнуться собственной желчью. Это — противоположность тихой смерти. Это смерть от невоздержанности, злобы, праведного гнева, тошнотворного отвращения. Или же она будет убивать тебя медленно; ты можешь отпрянуть с воем, как Джелли тогда в «вольво», припаркованном в бетонном стойле, и оставить поле боя другим, зализывая несомненно смертельные раны, дикий зверь, укрывшийся в вонючей пещере, жалкий, издыхающий, но опасный.

Если кто-нибудь проявляет доброту, леди Райс язвительно фыркает — она, та, которая давала такие приятные обеды; если кто-нибудь подойдет слишком близко, зверь отплатит за эту доброту, за это приближение, разорвав в смертных судорогах ни в чем не повинного доброхота в мелкие клочья. Берегитесь воя израненных. Ангел, не чувствуй себя надежно в теле, которое, по-твоему, ты себе подчинила. Ты ведь могла откусить кусок себе не по зубам. Джелли ничем не досаждает, Анджелика почти подруга, но Ангел оставила леди Райс в колготках с лопнувшей резинкой, и леди Райс это могло не понравиться; лучше, Ангел, не полагайся на благодарность леди Райс, будущей разводки. Леди Райс разговаривает очень мило, но даже ее родным сестрам следует поберечься. Не нажимать на нее слишком уж сильно.

(11)

Алименты как символ справедливости

Леди Райс теперь, когда она обрела это умение, посылает свой дух к своему адвокату, чтобы он поверил ей и лучше отстаивал ее интересы. Он спит и храпит рядом со своей седой женой, которой снятся любовники, которых у нее никогда не было. Леди Райс говорит от имени всей себя.

Нам нужны алименты! Нам требуется пища насущная; мы растрескиваемся и расщепляемся. Мы истончены и хрупки из-за отсутствия любви — за шесть месяцев мы потеряли тридцать фунтов. Если наш муж не признает наших прав, к нам на помощь должно прийти общество — суды и юристы обязаны противостоять коррумпированной индивидуально совести. Ваш долг свят, Барни Ивенс.

Нами движет не месть и не алчность. Наоборот. Нет! Мы просто утверждаем, что весы правосудия останутся в равновесии, только если «духовному благу» будет дано воссозданное момент за моментом надлежащее, пристойное материальное выражение. Утраченные блага — в данном случае любовь, иллюзии, надежда (хуже, чем утраченные, — в этом последнем случае украдена!) — имеют свой денежный эквивалент; и этот эквивалент должен выплачиваться ежемесячно до скончания времен. Иными словами, «на протяжении ее жизни», что для каждого конкретного индивида равносильно тому же. Алименты!

Великое и сложное сооружение, каким является брак, — сооружение, сложенное из сотни маленьких добрых услуг, тысячи маленьких «назло», десяти тысяч второстепенных поступков из добрых намерений (будь они попыткой не ударить в грязь лицом, снятием муравья, выдергиванием волоска, смехом над неостроумной шуткой, игнорированием ошибок, прощением грехов), — сооружение это не может и не должно как институт быть превращено в развалины. Пусть подпорки будут финансовыми; если ничего другого не остается, необходимы эти.

Если «мы» — а под «мы» я подразумеваю себя (леди Райс), Анджелику, Джелли и, да, к сожалению, Ангел — не получим алиментов от Эдвина, вся наша компашка гикнется: я чувствую, так и будет. От этого зависит жутко много, сами звезды могут провалиться в себя. Чаши весов, на которых реальное уравновешивается с нереальным, разойдутся настолько, что накренятся и опрокинутся, и смысл нашего существования, а с ним и само существование погибнут. Мы все исчезнем, как клочок дыма. Или провалимся в себя, как прогнившая тыква. В конечном счете в живых нас поддерживают деньги, единственное несомненное благо, которым мы обладаем, и абстрактно и подлинно. На справедливости не проживешь, а на деньги так даже очень.

Барни Ивенс спал. Зверь бродил под окнами, и его лунная тень была четкой. Он был реален. В отличие от леди Райс, ибо в эти моменты зверь существовал телесно в большей степени, чем она. Миссис Ивенс застонала во сне. Приятные грезы сменились кошмаром.

Я знаю, мы можем потерпеть неудачу, сказал дух леди Райс спящему адвокату. Суд может постановить — как надеется Эдвин и как вы меня все время предупреждаете, — что мы вполне способны сами себя содержать, а поскольку в бракоразводных делах преобладает доктрина «без вины» и величайшие несправедливости, какие только один человек способен причинить другому, теперь, видимо, утратили всякий вес, суд может заявить, какого черта! Да кто она такая, эта никчемная жена, бывшая поп-звезда, ни разу не скакавшая за гончими рядом с мужем, застигнутая в постели с мужем своей лучшей подруги? И кто поверит ее объяснению, каким образом она очутилась в этой постели и насколько мало в этой постели произошло? Так не присудим же этой женщине ничего! Да, как я слышала, с них вполне станется не присудить нам четверым ни пенни. Если же все мои надежды на справедливость окажутся обманутыми, то как сумеет прожить каждая из нас? А, подобно птицам, если я вас верно расслышала? Поклевывая там и тут. И мы ведь всегда можем прибегнуть к шантажу. Причем не исключено, что и прибегнем. Словечко-другое на ушко масс-медиа, и все они попадают на землю, точно скворцы. Вы этого хотите?

Барни Ивенс всхрапнул. Глаза миссис Ивенс широко раскрылись. Она разбудила Барни.

— В комнате кто-то есть, — сказала она.

Но, конечно, там никого не было.

— Мне надо завтра быть в суде, — буркнул он и уснул, но не прежде, чем они уютно обнялись.

— Шантаж теперь не в моде. — Брайан Мосс, наниматель Джелли, взял и сказал ей на следующий день — поскольку никто уже ничего не стыдится. А она кивнула и вежливо улыбнулась, но сама подумала: «Много ты понимаешь!» Воображение других людей, совершенно очевидно, работало не в ту сторону, как ее. В эти дни в кармане у нее было полно дискеток с крадеными файлами, как карманы других людей полны радуг — во всяком случае, по их убеждению. В хозяйственной сумке она унесла домой в «Клэрмон» папки с письмами и записями подслушанных разговоров, показаниями и заявлениями под присягой из многих источников, причем не только из имеющих отношение к делу о разводе «Райс против Райс». Беседуя со своими адвокатами, люди выбалтывают много лишнего, а Джелли начинала интересоваться и другими, помимо самой себя или самих себей. Главное, как любила повторять Лавендер Уайт, в служебных обязанностях то, как они отвлекают девушку от личных проблем.

Что до леди Райс, так она почти не реагирует, просто не в силах реагировать — гнев до того ее пожирает, что у нее не остается сил удивляться чему-либо, ни криминальным замашкам Джелли, ни въедливости Анджелики, ни тем более блядству Ангел. Леди Райс нравится обличать несправедливость, и в этом она обретает некоторое утешение, но она еще не избавилась от давящего груза сексуальной ревности. Она вынуждает себя созерцать своего мужа в объятиях другой, однако согласие принять реальность и привыкание к источнику боли, когда, не дрогнув, глядишь ему прямо в глаза, не утишает этой боли, как полагалось бы. И только все ухудшает. Ревность бушует по-прежнему, грызет ей внутренности, изматывает ее.

Но зато теперь леди Райс хотя бы видит (спасибо Ангел), что, когда это доходит до этого, она абсолютно не леди.

(12)

Немыслимый повествователь

Стресс жизни в «Клэрмоне», оплачиваемой крадеными кредитными карточками, начинает сказываться на Анджелике. Когда звонит телефон, она подпрыгивает. Что, если это администратор? И он предупредит их, что они должны съехать? Их разоблачат, вышвырнут вон, привлекут к суду, опозорят!

* * *

Анджелика и раньше жила под страхом неминуемого разоблачения. Не важно, сколько денег на ее банковском счету, — если заверещит телефон за решеткой, пока она стоит у окошечка, она уверена, что звонят о ней, что ее самозванство раскрыто.

Ангел обожает заказывать в номер шампанское и трехслойные сандвичи с мясом и салатом. Анджелика, непонятно почему, считает, что ей безопаснее заказать кока-колу и датские пирожки Леди Райс в силах лишь чуть поковырять лангуста на пару. Ангел предлагает соблазнить рассыльного, доставившего заказ, — пусть забудет занести его на их счет: может, так Анджелике будет легче? Но Анджелика судорожно вздрагивает и отказывается. Заказ большой, но съедается из него очень мало.

Леди Райс подписывает счет, который еженедельно предъявляет ей администратор, и Джелли отправляет его. До сих пор райсовское поместье оплачивало эти счета безо всяких вопросов, хотя и без восторга. Анджелика ахает и охает — кража, мошенничество!

Но последнее время Анджелика слышит у себя в голове новые голоса. Доминирует среди них мужской, в этом она уверена. Звучат они, когда остальные спят. Мужской голос зациклен на грехах Роберта Джеллико, на его эго. Он бормочет и бормочет, создавая рокочущий фон накапливающегося агрессивного недовольства.

— Я бы рад вогнать раскаленную кочергу в задницу Джеллико, — ворчит голос. — И я это сделаю. Обязательно. Я с ним посчитаюсь. Он пожалеет, что родился на свет. Он не только преступник, но и вор; заслужил, чтобы его вздернули, распяли. Я на твоей стороне, детка. Если кто-нибудь тебя прижмет, дай мне знать… Я ему за тебя глаза вырву… — Ну и так далее. Порой голос становится энергичнее, четче, угрозы и поношения — более изобретательными. Возникает впечатление, что новое эго (Анджелика опасается, что так оно и есть) подбирает завершенную, удобную и прочную личность, прежде чем официально заявить о себе.

Другим она про него не говорит. Ей стыдно прятать в себе мужчину как часть себя — ну, как Ангел оказалась частью леди Райс. Что они подумают! Она ощущает себя извращенной и грязной.

Анджелика ловит себя на попытке починить краны в мраморной ванне и закрепить душ, вместо того чтобы позвонить и потребовать слесаря. Она закрутила их с излишней силой и сорвала с резьбы. Она пинала телевизор, потому что таким способом его можно заставить переключаться на другие станции без помощи дистанционного управления.

— Что ты делаешь?! — умоляюще вопиет Джелли. — Ты все ломаешь. Ты сошла с ума.

Анджелика смеется могильным смехом.

— Дешевая дрянь! — жалуется голос. — Черт, это местечко сплошь эрзац. Ты знаешь, что этот мрамор — одна пластмасса?

— Кто это? — подозрительно спрашивает леди Райс.

— Я, а то кто же? В скверном настроении, — отвечает Анджелика, зная, что лжет Внутри нее мужчина обретает форму, как Ангел обрела форму в леди Райс. Анджелика ощущает себя оскверненной и опозоренной, хотя понимает, что стоит ей признать мужскую часть себя, и она станет более полной, более округленной, более эффективной личностью. V этого мужчины отличный аппетит, и Анджелика начинает поглощать гамбургеры и чипсы, а также сосиски с картофельным пюре. Он заказывает пиво. По пути домой Анджелика купила гантели. Она стоит перед трюмо и занимается бодибилдингом. Взмах, подними, опусти. Взмах, подними, опусти.

— Прекрати, — визжит Ангел. — Мне не нужна мускулатура. Ну на кой она девушке!

— Я слишком утомлена для подобного, — стонет леди Райс.

— Полезно для нашего здоровья, — уступает Джелли. — Мы слишком мало разминаемся.

— Секс — самая лучшая разминка, — говорит Ангел. — И его у нас с избытком. Что? Вам требуется больше? Я запросто.

Трижды в неделю они отправляются с Рамом на подземную автостоянку. Он заезжает за ними на три четверти часа раньше, чтобы они не опаздывали к Брайану Моссу. Остальные утра он обслуживает других постоянных клиентов, хотя сексуально никого больше, заверил он их. Им всем он теперь очень нравится.

Взмах, подними, опусти; взмах, подними, опусти. Анджелике удержу нет. Она выжидает, чтобы остальные уснули. Прислушивается.

— Привет, — говорит она. — Ты кто?

— А плюс Я плюс Кс от «икс» — неизвестный фактор.

— Аякс, — говорит она.

— Ага! — говорит он. — Так в чем твоя проблема? — и он исчезает.

Анджелика задумывается над своей проблемой и находит ответ этой задачи. А именно: «Назовем мою проблему X и решим ее». Слишком много иксов для простого уравнения. Возводим его в четвертую степень. X = ех.

Экс-девственница, экс-поп-звезда, экс-жена, экс-светская дама, экс-монастырская воспитанница, экс-все и вся — вот кто я; а исходно — экс-дочь радиоманьяка. Когда папочка не дирижировал школьным хором Барли, он сидел у себя в кабинете, задней комнатушке, куда Лавендер никогда не заглядывала. Сидел в окружении всякой электроники, запутавшись в проводках, оглушенный наушниками, общаясь с другими себе подобными повсюду, с теми, кто предпочтет сказать «привет» абсолютно незнакомому человеку или «желаю приятного дня» радисту на теплоходе, чем поцеловать свою жену или приласкать дочку. Папочка! Папочка, поговори со мной! Не могу, радость моя, мой ангел, я спасаю корабли в море. Какие корабли, папочка? В каком море? Не знаю, радость моя, мой ангел, но рано или поздно, если я буду шарить по радиоволнам достаточно долго, я спасу кого-нибудь, где-нибудь, и ты будешь гордиться мной. А пока, сердечко мое, оставь папочку в покое, а?

Ты папочкина радость или мамочкина маленькая помощница? Один Бог знает.

Моя проблема в том, что я чувствую себя, как, наверное, чувствовал себя Зевс перед тем, как из его макушки выскочила Афина. Я испытываю неимоверное давление. Остальные спят, а я не могу; я страдаю бессонницей; виноватость и тревога не дают мне уснуть: велосильники, велкросильники бродят в моей голове и в голове моих сестер. Черная лента, будто сама голова — это шляпа, начинает стягивать и сжимать. У всего разбухшего роя личностей начинается жуткая головная боль, а я та, которая ее чувствует. Что-то не выдержит и лопнет.

Повторяю: я не могу вечно жить в номере отеля, каким бы он ни был роскошным и отделанным мрамором, в таких розовых оборочках, с такой золотисто-коричневой мебелью, с таким изысканным оборудованием, с таким фешенебельным адресом, с такими именитыми соседями в других номерах. Я просто не могу жить здесь под чужим именем, выращивая альтернативные личности, будто они — комнатные растения. Поливаю их, подкармливаю, потому что больше мне нечего делать, пока я жду и жду, чтобы узел моей жизни как-то развязался, чтобы юридическая профессия наконец почесалась; и все потому, что Эдвину удобно настаивать на том, будто я совершила прелюбодеяние с Ламбертом, любовником Сьюзен, когда-то моей лучшей подруги. Ложь, все ложь, одна ложь! А на самом деле Эдвин захотел жениться на Антее и подстроил мой уход из своей жизни. Эдвину я надоела, и все. То, что я считала браком, который останется прочным до конца нашей жизни, потому что порознь мы ничто, а вместе мы что-то — да-да, что-то! — на самом-то деле был только способ для Эдвина стать взрослым. Я ненавижу Эдвина за то, что он сделал со мной, за мою утрату веры в человеческую доброту и порядочность; он украл мою способность любить, и я ему безразлична, он меня и не помнит толком — даже для того, чтобы обсудить со мной, что и как. Поматросил и бросил, это обо мне, и хуже того — я забыта.

Или взглянем с другой стороны: я — перекрученный телефонный шнур. Поднимите трубку за него и посмотрите, как быстро он раскрутится; до того быстро, что тут же закрутится в другую сторону, и у кого хватит терпения дождаться, пока он повиснет прямо? Во всяком случае, не у меня, кем бы я ни была. Мне проще выдрать его из стены и оставить без шнура. Но как мне стряхнуть с себя этих других, которые сопутствуют мне, куда бы я ни шла и ни ехала?

Слишком много разматывания, вот моя проблема. Слишком много экс, экс, экс, и слишком много разматывания. Конечно, голова разболится.

И все еще никакого отклика от Аякса.

Анджелика решает, что ей, возможно, надо принять ванну, чтобы успокоиться. Ванны в «Клэрмоне» глубокие, широкие и сделаны из мрамора. Кроме того, замечает она, их очень трудно чистить. Она достает порошок из шкафчика под раковиной и с помощью увлажненного личного полотенца дотягивается до той части ванны, которую горничная не вычистила, а когда выпрямляется, то стукается головой о кран душа.

Шатаясь она добредает до постели. Она ложится. Голова у нее болит гораздо, гораздо, гораздо сильнее.

(13)

Перфорированная личность

— Я наблюдал различные феномены, — культурным голосом произнес Аякс, когда Анджелика завтракала. — И должен сообщить некоторые свои наблюдения. Анджелика, Джелли и Ангел вовсе не три отщепившиеся части леди Райс, как она полагает. Нет. Все равны. Каждая может и должна нести ответственность: юридическую, фискальную и нравственную за остальных. И тут речи быть не может о том, будто правая рука не знает, что творит левая; одна личность доминирует, контролирует подчиненные, способна захватить их врасплох. В классических случаях расщепления респектабельная А просыпается утром и обнаруживает, что она, например, вся в синяках и вымазана медом, или в чужой одежде, и карман топырится от денег; она теряется, расстраивается и понятия не имеет о том, чем ночью занималась ее другая личность Б, где шлялась В и чем занималась — более того: она вообще не знает о существовании В. Но В существует, а к тому же, вполне вероятно, бок о бок существуют Г и Д, а иногда возникают еще и Е, Ж и 3, которые либо знают об остальных все, либо не знают об остальных ничего, либо знают до какой-то степени, в зависимости от того, входят ли они, так сказать, в команду А или в команду Б, и в какой мере их контролеры им доверяют. Главный разрыв пролегает между спокойными, порядочными, милыми, осмотрительными по одну сторону и распутными, бессовестными, злобными, взбалмошными — по другую.

Расщепление леди Райс точнее будет назвать перфорацией — не полный, однако очень далеко продвинувшийся случай голосов в голове. Подлинное расщепление произойдет только при окончательном разрыве — ну, как вырывают кружок дорожного налога из обрамляющего квадрата. При нынешнем же положении вещей, убей Анджелика кого-нибудь, у Джелли и Ангел не будет оправданий, им следовало бы удержать ее, и такая способность у них имеется. Развейся у Джелли тендовагинит за рабочие часы в «Кэттеруолл и Мосс», права жаловаться у Анджелики и Ангел не будет — это они перетрудили собственные пальцы в избыточном усердии. Подцепи Ангел герпес или СПИД, у Анджелики и Джелли не будет повода удивиться, они же соучаствовали — правда, в том, что они тоже поддались сексуальному соблазну. Эта троица должна и обязана выглядеть единой в глазах мира, даже если они и впредь будут бесконечно обсуждать между собой всякие потенциальные возможности. Случай, пока еще не клинический и при удаче может в клинический и не перейти. Каждая знает про остальных все, и индивидуальные части продолжают составлять достаточно четкое целое. Квадрат продолжает включать в себя кружок. Пока.

Так вот: наша конгломератная личность, которая состоит из Анджелики, Джелли, Ангел, а после брака преобразовала себя в леди Райс, в детстве была окружена любовью и добротой (насколько родители вообще способны на идеальное и безупречное поведение) своих родителей Лавендер и Стивена Уайтов. Зло, психозы, травмы вовсе не обязательно входят в уравнение и не составляют обязательное условие для возникновения перфорированной личности. Расщепление — феномен клинический, тяжкий, патологический; перфорация распространена куда больше. Очень многие из нас страдают легкой формой перфорации — смутное ощущение разобщенности, чуть слышно шепчущие голоса в голове. Бедная я, бедная я! С вариациями. Например: я не знаю, что на меня нашло! Случается это с наиболее восприимчивыми, а вовсе не с наиболее страдающими от жизненных невзгод.

О таком разделении натрое сообщают многие женщины: когда они, смотрясь в зеркало, грациозно кружатся на носках, это Анджелики; когда работают усердно и бесстрастно, это Джелли; когда ступают на дурную дорожку, выпивают лишний бокал, выкуривают противозаконную сигарету с марихуаной, оставляют младенца без присмотра, бросаются на гениталии лиц противоположного пола, ну, тогда они — Ангел. Свои письма они подписывают «леди Райс» в официальной общности.

Когда женщина говорит: «Если бы я могла стать самой собой», это говорят все три личности рядом, ощущая себя Переджеллиной, Анджеликоизбыточной или Ангелированной и восставая против этого. Они ищут уравновешенности. Когда она говорит: «Я должна исполнить свое предназначение», это в ней говорит Джелли (отрываясь от работы, стараясь понять, что с ней, и приходя к выводу, что все дело в отсутствии у нее детей) — Джелли, которая тщится обогнать Анджелику и каким-то способом изгнать из себя Ангел.

Когда женщины держат мужей вместо собачек — носить их сумочки, отказывают им в сексе и принимают вид нравственного превосходства, значит, преобладает Анджелика. Это Анджелика заявляет, что в душе все мужчины — насильники и вообще мерзкие, грязные, агрессивные твари. Скоты. Когда женщина отбивает мужа у лучшей подруги и объясняет: «Эго сильнее меня», или: «Мне стоит щелкнуть пальцами, и твой приятель будет мой» — ну, это Ангел, и скорее всего он будет ее. Берегитесь. Сердце у нее доброе, но в ней сильны страсти, а нравственные начала близки к нулю. У леди Райс «психическое состояние подчиняется обстоятельствам», согласно хладнокровному определению газетных психотерапевтов; иными словами, звездные гиганты в ее психике проваливаются в себя, и зияют черные дыры; пошатываясь, она ищет приюта в Анджелике, Джелли, Ангел. Как вы замечаете, — продолжает Аякс, — себя я в уравнение не включаю. Вы, три, составляете одну. Но я мужчина, отдельный и неделимый. И тут руковожу я.

Женщины ошеломленно молчат.

— Анджелика, — говорит Джелли, — немедленно убери этого мужчину.

— Попытаюсь, — говорит Анджелика.

— В любом случае мужчине тут быть неприлично, — говорит леди Райс. — Я чувствую себя так странно.

— А мне нравится, — говорит Ангел. — Из-за него я чувствую себя такой сексуальной. А вы не слушайте, что он несет. Он же всего только мужчина.

Но Аякс уже исчез по собственной инициативе. Анджелика пытается его нащупать. Где-то далеко-далеко она слышит крики, басистые команды, скрип корабельных брусьев; до ее ушей доносятся звон меча о щит и грохот валов, разбивающихся о скалы, будто герой Аякс, друг и соотечественник Улисса, берет верх над Аяксом, специалистом по множественным личностям. Быть может, так веселее: активная жизнь более подходит для буйного мужчины, не то что втискиваться в голову к трем женщинам и растолковывать им научно, что с ними происходит.

Джелли в этот день не идет на работу. Анджелика слишком расстроена, ей не до того, чтобы стаскивать леди Райс с постели. Рам напрасно ждет у подъезда отеля. Даже Ангел теперь не до щекотания нервов. Вся комбинированная личность содрогается и трясется; она даже не осознала, как ее ошеломило внезапное извержение Аякса из Анджелики, его клинический анализ их состояния. Насколько легче все, пока его не определят.

— Вот и полагайся на мужчину! — рыдает леди Райс. — Мне нужно, чтобы Эдвин оберегал меня, а его здесь нет и не будет. Я предоставлена самой себе!

У остальных не осталось энергии еще раз объяснить ей, что это не так.

Но правда, что ситуация ухудшается. Подкрадывается травма. И откуда и как явится спасение? Союзная душа подвергается нападению; конфедерация шатается; флаг разорван в клочья — бедная леди Райс не различает, что хорошо, а что дурно; все кажется нереальным, ни на что нельзя опереться, ее прошлое утратило смысл, ее будущее туманно: даже друзья уже больше не друзья. Даже тарелки, с которых она привыкла есть, видимо, вовсе не ее, а фамильная собственность Райсов — во всяком случае, так сэр Эдвин пишет Брайану Моссу. У леди Райс нет доступа к ее атласным простыням, аккуратно сложенным в бельевом шкафу парадной спальни; хуже того: ее соперница Антея упирается спиной в стопки полезных для здоровья, бережно сложенных натуральных тканей, чтобы получить наслаждение от ее, леди Райс, мужа, в бельевой на втором этаже. И неудивительно, если теперь в бельевой заведутся призраки, и миссис Макартур откажется заходить туда одна, потому что в воздухе там веет ледяным холодом и по спине у нее бегают мурашки. Антея и Эдвин ничего не замечают: жар их страсти берет верх над всем остальным.

Бедная леди Райс. Взгляните, как теперь она в беспамятстве еле бредет по жизни, перескакивая с одной личности в другую, как случается с мужчинами и женщинами, когда они обнаруживают, что понятия любви, семейного очага, прочности бытия покоятся не на незыблемой скале, но на зыбучих песках. Когда Велкро расщепляется и рвется, а брюки и колготки сваливаются и все смеются, можно пожалеть даже тех, кто живет в роскошных отелях.

Неудивительно, что люди уповают на Иисуса. Иисус никогда не подводит. На этом краеугольном камне воздвигнута Церковь сия, если, конечно, оставить без внимания кое-какие исторические свидетельства, рукопись-другую Южных Морей. Рукопись Южных Морей — выражение это спаивает воедино Мыльный Пузырь Южных Морей, эту величайшую и скандальнейшую финансовую аферу, с Мертвым Морем — этой бесплодной безжизненностью, этой лужей горечи. Рукопись Южных Морей, символ утраченной веры.

Алименты — вот краеугольный камень, по мнению леди Райс, фундамент того будущего, которое ей остается; Анджелика строит планы, Джелли работает. Ангел трахается, Аякс допекает.

(14)

Полный развал

Леди Райс, эта перфорированная, расщепленная личность, этот набор эго в одном теле, связанных лишь постольку-поскольку, сидела в номере «Клэрмона», кутаясь в шелковую накидку, купленную в отельном киоске, оплаченную кредитной карточкой сэра Эдвина, смотрела в зеркало, чувствовала себя одинокой, плакала и под конец не смогла сдержаться. «Мне этого не вынести!» — вскрикнула она, и это была правда. Большинство людей говорят, что не вынесут этого, и лгут: они выдерживают, потому что у них нет выбора. Но спазмы эмоциональной боли леди Райс были так сильны, что вынудили ее не выйти из себя, но загнали в гущу ее эго. Перфорация углубилась.

— Возьми себя в руки, ради всего святого! — сказала Джелли леди Райс. Но добавила более сочувственно: — День же был очень длинный и тяжелый.

— В будущем, — сказала Анджелика, — мы будем ездить домой на автобусе. Легче для нервов. И прекрати реветь, пока у нас глаза окончательно не покраснели и не распухли. Господи! Смотреть тошно.

— Пошли вниз в бар, — сказала Ангел, — подцепим богатенького бизнесмена. Проведем приятный вечерок. Немножечко секса, может, хорошего, может, так-сяк. Не спорю, тут есть риск. Если удастся — поймаем кайф и подзаработаем.

— Кайф? — переспросила леди Райс.

— Наркота, — сказала Ангел.

Леди Райс взвизгнула.

Леди Райс обнаружила, что достала свое лучшее белье и примеривает его, а Джелли разволновалась.

— И не думай! — сказала Джелли. — Тебе необходимо выспаться как следует. Тебе же завтра на работу!

Тут Ангел ущипнула Джелли у локтя, оставив мерзкий синячок, так что Джелли заткнулась, а Анджелика только в ужасе следила за ними, и леди Райс опять взвизгнула и провалилась целиком в свои раздельные части, так что от нее вроде бы ничего не осталось.

Она легла на кровать и предоставила остальным коротать вечер как уж получится.

(15)

Ангел гуляет

Бармен улыбнулся Ангел. Он был молод и к тому же грек — томные карие глаза, белоснежная рубашка и брюки в обтяжку; он порхал из конца в конец стойки, выслушивая требования своих медленно движущихся клиентов. Ангел, оглядывая его небольшие мускулистые ягодицы, даже облизнулась. Чуть высунула кончик своего розового язычка и быстренько провела им по карминной помаде на губах.

Анджелика редко красилась. Джелли предпочитала мягкие тона и легкий намек на искусственность; Ангел нравилось все в большом избытке. Юбка у нее открывала ноги много выше колен, серебряные туфли были на очень высоких каблуках; посверкивала полоска нагого живота — куртку из черной кожи застегивала эмалевая роза, вещица, которую шейх мог бы купить в самом модном магазине очень везучей девушке.

Бармен кивнул на свободный столик в обшитом панелями углу, мягко освещенный. Бар был отделан в изящных розовых и серых тонах. Анджелике он внушал омерзение, Джелли была от него в восторге, а Ангел ничего не замечала, возбужденная прикосновением ее собственного языка к ее собственным губам. Кому теперь было какое дело до Эдвина, брака, несправедливости, алиментов, суда — все это принадлежало совсем другому миру.

— Я, собственно, обязан отваживать одиноких дам, — сказал бармен, — но при таком застое от вас может быть только польза.

Джелли вознамерилась сказать, что это возмутительно — оскорбление ее принципов: если одиноким женщинам нельзя, то почему можно одиноким мужчинам? Но Анджелика и Ангел не дали ей открыть рта. Ангел села со своим бокалом и небрежно вздернула юбку еще выше и вытянула ноги, чтобы показать их в самом выгодном свете. Пожилые надежно спаренные богачи, которые в этот вечер — такая жалость! — посещали бар, смотрели на них и отводили глаза, а жены смотрели на бармена, ища помощи, но он подставлял им спину, и двое-трое мужей позволили себе еще один-другой задумчивый взгляд.

— О Господи! — сказала Джелли. — Так пушло и постыдно!

— А чего ты ждала? — с горечью спросила Анджелика. — Ангел же большая пошлячка.

— Утром она пожалеет, — сказала Джелли. — Больше мне сказать нечего. И не только она, а и мы.

— Заткнулись бы вы обе! — сказала Ангел, пошире распахивая куртку, чтобы округлости грудей больше бросались в глаза. — Уж я-то не пожалею.

— Не верю! — сказала Джелли. — Анджелика, это невыносимо. Уйдем? — И Анджелика с усилием встала, но крепкий напиток ослабил ее ноги (леди Райс редко пила что-нибудь крепче тоника), и ей пришлось поспешно снова сесть.

В конце концов в бар вошли два возможных кандидата, двое по виду гетеросексуальных мужчин без женщин; обоим под пятьдесят, решила она, солидные, краснолицые, не исключено, что американцы; не элегантные, денежные, административные типы, которые попадались в барах в лучшие дни, и не красноречивые, быстрые в движениях опасные арабы, которые ходили компаниями, облюбовывали большегрудую девушку и совокуплялись с ней в порядке старшинства, статуса. Нет, эти были, скажем, инженеры, начинавшие практиками с умелыми руками и кончившие управленческим этажом; знатоки бифштексов с чипсами, а не черной икры; склонные к простым человеческим привязанностям, из тех, что плачут, а не бьют; у них есть солидные некрасивые жены, которых они любят; они шаркают подошвами и глупо ухмыляются, чувствуя себя в баре более уютно, чем в ночном клубе. Ангел вздохнула.

— Два заблудившихся ягненочка, — прожурчала Анджелика оживая, — на незнакомом пастбище, и только Богу известно, когда они мылись в последний раз. Ангел, как ты можешь?

— Заткнись! — сказала Ангел с такой яростью, что Анджелика заткнулась. — Если я хочу быть наградой, их замечательной ночью, когда они надеются повеселиться, это мое право. Если я дам им счастье, я рада. А вы такие подлянки, все вы.

Шепоток на ухо бармену. Он кивнул в сторону Ангел. Парочка повернулась и оглядела ее, примериваясь.

— Погоди, Ангел, — начала убеждать Джелли. — Господи! Я знаю барменов этого типа. Он просто хочет избавиться от тебя. Ты ведь снижаешь тон его бара. Он подбросит тебе кого угодно. Это оскорбление и вообще возмутительно! Хотя бы согласись на миллионера. Ради Бога, Ангел, мы ведь не какая-то дешевка.

— Хрен, да заткнись же! — сказала Ангел и снова ущипнула Джелли выше локтя, так что ей пришлось улыбаться сквозь собственную гримасу боли, когда эти двое направились к ней с двумя стопками виски для себя и двойной порцией джина для нее. — Во всяком случае, они за свои деньги от меня получат сполна.

В конечном счете лопухам предстояло получить трех за цену одной, хотя, без сомнения, Анджелика поупирается, а Джелли начнет нудить, но секс — это секс, и стоит телу заняться тем, для чего оно инстинктивно предназначено, остальные две проблемы не составят, а то и прибавят парочку-другую сладких судорог к собственному наслаждению Ангел.

Леди Райс спала. Откуда она почерпнула свою житейскую мудрость? Она вела эмоционально выматывающую, но узенькую, укрытую от внешнего мира жизнь — просто приходится поверить в групповое подсознание. Если поглубже нырнуть в него, то там отыщется накопленная мудрость и опыт не только этой троицы, но и всех женщин мира, — а также все ложные представления и обусловленные реакции. И пока еще никакого смысла из всего этого извлечь не удалось. Леди Райс не ангел, в этом она твердо убеждена, не то бы она не оказалась в такой компании.

Майкл с густой серебристой шевелюрой и единственным золотым зубом, сидел слева от Ангел. Дэвид с редеющими рыжими волосами и голубыми глазами в лучах смешливых морщинок сидел справа от нее. Рады познакомиться с ней, сказали они. Они приезжие. Она улыбнулась и не сказала ничего внятного. Они остановились, сказали они, в отеле дальше по улице. Вот именно — костюмы на них не выглядели такими отутюженными, как обычно в «Клэрмоне». Их сначала запаковали, потом распаковали, и никакой личный слуга за ними не поухаживал.

Майкл и Дэвид настойчиво угостили Ангел еще стопкой джина и внимательно смотрели, как она пьет. Она сказала им, что ее зовут Ангел, что она частнопрактикующая медицинская сестра. Что она ухаживает за перенесшей инсульт старой дамой, которая в настоящее время проживает в «Клэрмоне». Не следовало подавать себя чересчур дорогой или слишком уж профессионалкой. Любительницы в этой игре выигрывают больше профессионалок.

— Ангел по имени, ангел душой, — сказали они. Им казалось, что ей нужно что-то такое, что ее подбодрило бы, и она согласилась: да, пожалуй.

Майкл положил руку с хорошо наманикюренными ногтями на ее левый локоть, Дэвид на правый.

— Спроси их, они женаты? — сказала Джелли на ухо Ангел.

— Чего? Друг с другом? — огрызнулась Ангел вслух. — Бога ради, отвяжись от меня.

— Вы это мне сказали? — с удивлением спросил Майкл.

— Извиняюсь, — сказала Ангел. — Иногда я говорю сама с собой. Вы привыкнете.

Дэвид наклонился и нежно защемил ее губы между большим и указательным пальцами.

— Это, чтобы помешать вам, — сказал он. — Женщинам не следует много говорить. От этого им бывает большой вред.

Она увидела золотое обручальное кольцо на его среднем пальце. Оно так и бросается в глаза. У него есть жена.

Анджелика сказала:

— Неужели ты вообще ничего не уважаешь?

Джелли сказала:

— Не старайся, Анджелика. Ее не остановить. Давайте просто поплывем по течению.

И некоторое время они плывут.

Майкл озабоченно сказал Дэвиду:

— Если ты будешь зажимать ей губы, она не сможет пить.

Дэвид убрал руку, и Ангел просияла улыбкой на них обоих. Бармен услужливо распахнул перед ними дверь, и они помогли Ангел дойти до нее.

— Я так пьяна, что на ногах не держусь, — призналась она бармену и чмокнула его.

— Ошиблась адресом! — сказал Дэвид, оттаскивая ее. — Это ведь вроде бы леди Анджелика Райс? — спросил швейцар у бармена в мраморном вестибюле, когда троица удалилась по улице в поисках их скромного отеля.

— Конечно, это не леди Райс, — сказал бармен. — Так, шлюшка. Шмыгают ко мне в бар и марают его репутацию. Я их напаиваю и выставляю как можно скорее.

— Леди Райс здесь инкогнито, — сказал швейцар, — так что теоретически это не наше дело. Пусть сама за собой присматривает.

Шагая по Дэвис-стрит в сторону Оксфорд-стрит, Анджелика то и дело оглядывалась через плечо.

— Зачем ты это делаешь? — раздраженно сказала Джелли. — Не даешь мне сосредоточиться. Я пытаюсь удержать ее на ногах.

— Слишком уж все просто, — сказала Анджелика. — Я нервничаю. Что, если нас узнают? И дойдет до Эдвина? Что, если за нами следят? Что, если это скажется на наших алиментах?

— Ты параноичка, — сказала Джелли. — Лично я рада случаю пополнить свой опыт.

— В душе ты безнадежная потаскушка, — сказала Анджелика горько. — Ничем не лучше Ангел.

Ангел споткнулась, чуть не упала, но Майкл и Дэвид справа и слева поддержали ее. Майкл, заметила она, засунул руку ей в куртку и играл с ее грудью. Ей это понравилось.

— Это заходит слишком далеко, — сказала Анджелика и закрыла глаза. — Я передумала. И присоединюсь к леди Райс.

— И я тоже, — сказала Джелли. — Ангел, ты сама себе хозяйка.

Прежде чем удалиться, Джелли сумела выдернуть каблук из решетки, а не сбросить туфлю, как с радостью сделала бы Ангел. Ангел не отличалась ни предусмотрительностью, ни бережливостью. Ей нравилось швыряться деньгами и вещами. Туфли были из серебряной сетки — очень дорогая пара, надевать которую леди Райс редко выпадал случай: в кругу Райсов туфли носили простые и прочные. Вскоре Джелли осознала, что леди Райс лежит полураздетая на постели, но не в «Клэрмоне», а в каком-то незнакомом отеле. Ну, чем меньше знать об этом, тем ей лучше! Она просто надеялась, что останется в живых. Случайные половые связи — это безумие.

По краям шкалы «секс с незнакомыми» находились серийные убийцы, ВИЧ-инфицированные сексуальные маньяки, а затем, ближе к дому, следовали садисты, любители пускать в ход кулаки, самоутверждающиеся мужчины, мужчины с потребностью унижать. Если Джелли знала все это, то почему же Ангел с такой охотой подвергает леди Райс опасности? Или Ангел считает, что ужас — малая цена за секс? Зачем двоим мужчинам одна женщина? Или одна женщина позволяет сэкономить цену за двух?

Впрочем, выяснилось, что Майкла и Дэвида интересовали телесные отверстия друг друга, а не Ангел. Ангел, как ядовито заметила утром Анджелика, благополучно вернувшаяся в «Клэрмон», служила свидетельницей страсти, даже любви, и своего рода мягким, сладким, плотским джемом на жесткой, довольно зачерствевшей хлебной корке, намазанным в надежде придать этой корке аппетитность. На что Джелли ответила:

— Ты просто обожаешь эвфемизмы, Анджелика. Это было омерзительно. Мужчины — скоты. Им просто требовалось запасное дуло, чтобы загонять шомпол, если своих не хватило бы. Никакой любви тут нет, ни малейшей.

На что Ангел пробормотала, что они вроде бы любят друг друга, а вообще на кой нужна любовь? Она, Ангел, отлично провела время и заработала сто фунтов наличными; затем, когда Анджелика наполнила ванну и набросала в нее душистых солей, а Джелли аккуратно сложила одежду и неодобрительно заворчала, глядя на ободранный каблук, Ангел утомленно замолчала и спряталась.

Когда она ушла, Джелли сказала Анджелике:

— Ну, что нам с ней делать? Она втянет нас в какую-нибудь жуткую историю.

А Анджелика, смазывая ноющие места целительными бальзамами, сказала: «Не знаю». А за завтраком сказала:

— По-моему, когда вошла Ангел, я видела этого милого бармена. У меня такое чувство, что он устроил засаду. Чем мы занимались, было очевидно: пьяные, одни, юбка разорвана, четыре утра. Что, если он сделал снимки?

— Чушь, — резко сказала Джелли. — Мы заметили бы вспышку.

Анджелика сказала:

— В таком состоянии мы ничего бы не заметили. Джелли сказала бодро:

— Ну, во всяком случае, мы снова «мы». Хорошо проведенная ночь творит чудеса.

Анджелика сказала:

— Говори за себя. Мне стыдно, я чувствую себя опозоренной. Но, наверное, ничего другого я не заслуживаю.

Кофе они пили с удовольствием. Черный и очень крепкий. Булочки были свежайшие, и еще восхитительная датская тарталетка с яблоками. В окна лились солнечные лучи.

— Всего четыре часа сна, — сказала леди Райс, совсем оправившаяся, — и полный рабочий день впереди! Только Богу известно, что на меня иногда находит.

День, естественно, был полностью потерян. Леди Райс кое-как продержалась до его конца, как Джелли, мучаясь с похмелья и невыспанности, но боль предположений поутихла, возмущение и слепая ярость, что Эдвин предпочел ей другую женщину, что другая женщина с такой легкостью присвоила ее мужа, ее собственность, ее дом, самую ее жизнь прямо у нее на глазах, чуть-чуть ослабела. Леди Райс использует свои альтер эго в шахматной партии выживания. Что еще ей остается?

Джелли забыла сохранить файл и потеряла работу всего дня, включая письмо к Барни Ивенсу, о котором ничего не сказала Брайану Моссу. Если поступило письмо с жалобой на задержку, она могла потерять и его. Она перестала торопиться. Теперь она старалась выиграть время. И понимала, что начался какой-то процесс выздоровления. Другие согласились с ней.

Оказалось, что выходка Ангел особого ущерба не причинила.

— Секс, деньги и алкоголь — опасная смесь, — строго сказала Джелли. Поскольку Ангел не могла обходиться без первого, а во вторых нуждались все они, то было решено больше никогда не напиваться. Вокруг слишком много разведенок, которые надеются, что алкоголь поможет им продержаться ночь, а в результате не способны продержаться день.

(16)

Плохие и хорошие

Тулли Тоффнер позвонил Брайану Моссу. Трубку взяла Джелли. Она сказала, что Брайан Мосс на совещании, хотя никакого совещания у него не было. Она сказала, что попросит Брайана Мосса перезвонить ему, но не попросила.

— Почему он нам не нравится? — спросила Анджелика.

— Он не симпатизировал, — неопределенно сказала леди Райс. — Не в нашем стиле.

Воспоминания о браке стирались, да и, собственно, принадлежали они одной леди Райс, во всяком случае, о последних его днях. Несколько ярких эпизодов выступали из общего серого тумана: труба, проваливающаяся сквозь крышу, вручение денег Роберту Джеллико, уход за леди Вентурой, обед, на котором Натали обожгла лоб Сьюзен супом из лангуст. Да, Тулли Тоффнер был там в тот вечер, но что он сказал? Что сделал? Она помнила, как Сара Тоффнер жаловалась на прислугу. Но теперь эти эпизоды висели подобно космическим кораблям в некоем пространстве без начала, без конца. К леди Райс они больше особого отношения не имели. Она не видела Эдвина и не говорила с ним полгода, хотя он несколько раз звонил Брайану Моссу и она соединяла его с ним. Эдвин даже не узнал ее голоса. Много раз она видела каракули его подписи на нижней строке писем и прижимала ее к губам, ища утешения, как ни старалась Джелли остановить ее, восклицая с омерзением: «Господи! Уж эти мне женщины, которые любят слишком сильно! Этот мужчина — просто чудовище!» Леди Райс прибегала к хитрости за хитростью, чтобы добраться до сэра Эдвина по телефону, но он сменил свой личный номер. Трубку снимала Антея или миссис Макартур, и леди Райс вешала свою, а сердце у нее колотилось и прыгало по всей груди.

Антея теперь расхаживала по ее, леди Райс, кухне, пользовалась ее кастрюлями и сковородками, ложилась в ее кровать с ее мужем — леди Райс все это представлялось кошмаром, хотя остальной мир вплоть до Джелли, Анджелики и Ангел ничего сколько-нибудь особенного тут не находил. В наши дни ведь мужчины и женщины обзаводятся сериальными женами и мужьями, так у кого хватит сил и терпения постоянно менять дома и обзаводиться новыми при смене партнеров? Дети, если таковые имелись, требовали привычной обстановки. Никакая дружественная магия в столовых приборах и сервизах, в подушках и сервантах не допускалась, пусть они и были спутниками брака, — это попросту было бы непрактично. Разве в кресле отца Анджелики теперь не сидел новый мужчина и явно не опасался призраков? Пусть новая спутница жизни поливает комнатные растения бывшей спутницы, другого ничего не требуется. Теперь леди Райс благодарила Бога, что у нее нет детей, которые раздирали бы ее в клочья: ведь она любила бы их и ненавидела, искала бы в них поддержки и отвергала, узнавая в них их отца. Не верила она теперь и в то, что, будь у нее ребенок, это хоть как-то повлияло бы на ее брак. Эдвин увидел бы в своем ребенке свою жену и выгнал бы их обоих, только и всего.

Анджелика зевнула.

Джелли зевнула.

Ангел зевнула.

— Да забудь ты прошлое, — сказали они. — Одно занудство.

Леди Райс попыталась объяснить, что расстраивает ее так уже не прошлое, но все возрастающее и усиливающееся отсутствие его у нее. Эдвин глядел сквозь нее и мимо нее; он заставлял ее чувствовать, будто она вообще не существует и никогда не существовала, и преуспевал. Он исчезал ее.

— Мы тебя поддержим, — сказали остальные. — Мы живем в здесь и в сейчас; нам прошлое не требуется.

Она была благодарна им, но они ведь не понимали толком, как она страдает. Теперь даже в ее снах лицо Эдвина иногда исчезало в меняющихся квадратиках — как на телевизионном экране лицо человека, пожелавшего остаться неузнанным. Это ранило ее сильнее всего остального: он отнял у нее ее дом, а теперь отнимал даже воспоминания о себе. Он украл двенадцать лет. Если она останется жить, выбора у нее нет: придется вновь стать той, кем она была, когда вышла за него, — и точно ребенок, который слишком часто и слишком подолгу пропускает школьные занятия, как она сумеет наверстать пропущенное? Она обречена вечно плестись позади всех.

(17)

Джелли берет все на себя

Тулли Тоффнер все-таки сумел изловить Брайана. Он позвонил из Палаты общин.

— Что это у вас за секретарша? — осведомился он. — Вы ее совсем загоняли или что? Она абсолютно не думает о своих обязанностях.

Брайан извинился за Джелли. Тулли Тоффнер желал узнать, сколько у него шансов отправить бабушку жены с ее, бабушки, мужем в сумасшедший дом и получить опеку над ее имуществом. Брайан Мосс ответил, что шансы эти близки к нулю, поскольку тут замешано наследство, и Тулли вышел из себя. Брайан передал трубку Джелли в поисках спасения. Джелли слушала и вспоминала, почему ей не нравился Тулли Тоффнер.

— Хватит кормить меня дерьмом, — вопил Тулли, — о том, что старики — не бумажные пакеты, а имеют собственную волю и права. Я только и слышу это на паршивом посту, который мне швырнули. Будь моя воля, то всякого, кому в этой стране стукнет восемьдесят, перевязывали бы шпагатом, как бумажные пакеты — а они и есть пакеты! — и отправляли бы в мусоросжигатель. А! Звонок к началу голосования. Вопрос особой важности, и мне надо идти голосовать «за» закон о бесплатном топливе для пенсионеров. От вас мне толку ни хрена, Мосс. И насколько я слышал, вы не слишком-то стараетесь оградить моего друга Эдварда Райса от этой жуткой его фитюльки-жены. И как жутко она готовила!

В трубке щелкнуло.

— Быть экс-женой, — сказала Джелли своему боссу, — это быть покойницей, только никто о тебе хорошего слова не скажет.

— Как странно! — сказал Брайан Мосс. — Именно это мне сказала жена.

Когда Джелли в следующий раз встала со стула, он обвил руками ее талию, потискал и сказал:

— Мне хотелось бы оградить вас от всех ужасов мира.

— Вы должны ограждать свою жену, — сказала Джелли.

— Ну, и ее тоже, — сказал он. — На всех хватит.

И все-таки Джелли ему отказывает. На этом настаивает Анджелика. Брайан Мосс объяснил Джелли, что женщина, тщащаяся получить алименты от мужчины, должна прилагать все старания, чтобы ее не поймали в процессе сексуальных отношений с другим мужчиной. Бывает, что судьи и адвокаты обмениваются кивком, подмигиванием. Меньше денег, если она привлекательна и способна подцепить другого мужчину. Меньше денег, если она стара, некрасива и скорее всего навсегда останется одна.

— Такое положение дел возмутительно, — говорит леди Райс.

— И вовсе нет, — говорит Ангел. — По-моему, тут есть смысл.

— Вот именно: по-твоему, — говорит Анджелика презрительно.

Они все измучены.

— Нам необходимо выработать распорядок, — говорит Джелли, — дележа нашей дамочки. Скажем, вы три на время уйдете, а я пока возьму все на себя?

— Распрекрасный распорядок, — язвит Ангел. — Тебе все, нам ничего.

— Ну, так хочешь все взять на себя? — сердито спрашивает Джелли.

Ангел тут же идет на попятную: ей нравится провести веселую ночку, но брать на себя ответственность? Нет уж. Она говорит, что слишком для этого молода.

Остальные соглашаются на компромисс. Ангел остается с Джелли, которая будет за ней приглядывать. Леди Райс и Анджелика на время отступят. Что-то должно произойти. Ночи стали такими тревожными. Ангел распаниковалась из-за СПИДа. Леди Райс, по обыкновению, томится по временному забвению (и даже признается остальным, что если бы не они, так она, вероятно, обрела бы нерушимый мир с помощью таблеток и пластикового пакета). Нервы Анджелики совсем истрепались из-за страха, что администрация «Клэрмона» разоблачит ее как мошенницу и воровку. А Раму пришлось уехать на месяц из страны. Это — последняя соломинка. Анджелика и леди Райс машут на прощание Джелли с Ангелом и отправляются отдохнуть от рассудка и эмоций. Джелли высвобождает свой ум — полную силу которого она научилась скрывать от остальных — и смакует сознание, что Брайан Мосс, если ему хочется трахнуть Джелли, может ее трахнуть. Ему только надо бросить намеки и спросить прямо. Все нравственные понятия, особенно ее собственные, бесследно испарились. Ангел же совсем не заинтересована мешать ей.

Но так на дело смотрит Джелли, а не Брайан. Не след женщине, если она не жена — да если и жена, — думать, будто ее желают без всяких оговорок.

(18)

Разрядка напряжения

Тулли снова позвонил Брайану Моссу. Бабушка Сары леди Венди Масгрейв девяноста шести лет и ее супруг Конго семидесяти пяти найдены скончавшимися от естественных причин — прекращение сердечной деятельности. Трупы пролежали неделю, прежде чем их нашли. По предположению, один из супругов скончался от шока, увидев, что другой умер. Но кто раньше?

— Видимо, они очень любили друг друга, — сентиментально сказал Брайан Мосс, стараясь дышать ровно. Джелли стояла перед ним на коленях, присосавшись к его члену, как младенец к соску. Движением бровей она осведомилась, не остановиться ли ей, но он энергично покачал головой.

— Черт! — сказал Тулли Тоффнер. — Это-то тут при чем?

— Извините, — сказал Брайан Мосс.

— Я поговорил со следственным судьей, — сказал Тулли, — но он осел. Говорит, что при отсутствии ясности автоматически считается, что первым умер старший по возрасту. Это влияет на вопрос о наследстве. Завещание не нашли; не исключено, что она вообще умерла без завещания. Это означает, что все отходит не Саре, а мужу, а он все свое имущество завещал племяннице.

— Пленительно для племянницы.

— Черт, Мосс! Я разделаюсь с вами за халатность, будьте уверены!

И Тулли хлопнул трубку на рычаг. Джелли и Брайан довели свое общее занятие до естественного финала, и Джелли сказала:

— Брайан, нам не следует заниматься этим так часто. Вы начинаете тратить слишком много времени и энергии. Это ведь затягивает.

— Я знаю, — сказал Брайан.

— И откровенно говоря, — сказала Джелли, — меня это не слишком удовлетворяет.

— Но я не могу изменить жене, — простонал Брайан Мосс.

— Вы правда думаете, что это не в счет? — спросила Джелли.

— Разумеется, не в счет, — сказал Брайан Мосс. — О Господи, что мне делать?

Джелли показалось, что она слышит приглушенное хихиканье остальных трех, но, возможно, ошиблась — так ей хотелось надеяться. Брайан послал ее порыться в документах Сары Тоффнер (старый Джеральд Кэттеруолл, основатель фирмы, одно время был поверенным Венди Масгрейв), проверить, не окажется ли среди них случайно и исчезнувшее завещание. И да, оно оказалось, пожелтевшее, перевязанное красной ленточкой. Венди завещала Путеводную Звезду своей дочери Уне, матери Сары, которая пропала где-то в пятидесятых годах, а в случае, если Уна умерла бы раньше ее, — приюту для бездомных кошек. Брайан припомнил, как старый Кэттеруолл рассказал ему, что Уна была замешана в торговле живым товаром — разумеется, в роли организатора, а не жертвы, — а потому он отказался оставить ее своей клиенткой, хотя и продолжал блюсти интересы маленькой Сары.

— То были дни, — сказал Брайан Мосс, — когда мы могли позволить себе выбирать и отвергать клиентов, исходя из нравственных принципов. Полагаю, я мог бы попытаться отыскать Уну Масгрейв, но, пожалуй, не стану. Пусть наследство Тулли Тоффнера остается выморочным.

(19)

Джелли в одиночестве

У Джелли были и другие причины, чтобы поискать одиночества, избавиться от критики и прохаживания своих сестер. Теперь Джелли ежевечерне заполняет одну записную книжку за другой — осколки фактов, вымыслы, эссе, записи о том, что происходит в мире, как что выглядит, как ощущается; записывает различные оценки, какие можно занести на бумагу: о природе людей, вещей и судеб, будто в записях хоть что-то способно стать реальностью. Да, она верит, что это ее особое свойство — она писательница. Анджелика, леди Райс и Ангел довольствуются тем, чтобы чувствовать, и судить, и действовать; им достаточно просто БЫТЬ, — и никаких особых требований к жизни и надежд, только желание счастья и отсутствия страданий и чересчур страстных эмоций. Джелли хочет перевоссоздать мир по собственному образу и подобию, и для этого ей необходимо иметь свободную голову — она хочет обрести возможность поразмыслить на досуге, а не тратить свободное время на бесконечные треугольники и споры. Но только на короткое время, говорит она себе. Скоро ей будет их не хватать.

Она хранит украденные дискеты и папки в глубине обувного шкафчика и, взглянув на свою обувь, поражается. Число пар увеличилось, но она абсолютно не помнит, как их покупала. Сама Джелли предпочитает маленькие аккуратные «лодочки» на низком каблуке, удобные, но элегантные. Анджелике нравится массивная обувь, которая стучит, будто деревянная, — большая, тяжелая, приземляющая эфирный дух, припечатывающая ее сущность к земле. Леди Райс нравятся практичные ботинки. Ангел клюет на высокие сапожки из черной замши, побрякивающие золотыми цепочками. Шестидюймовые платформы — как кто-то умудряется в них ходить? Однако их носили, стоптали — но когда?

На ночь Джелли привязывает себя ниткой за запястье к спинке кровати для проверки, не сжульничает ли одна из остальных, не воспользуется ли на ночь их телом. Но что это докажет? Она бросает эти уловки и уповает на лучшее, что тоже в ее натуре. Быть может, когда она впустит их обратно, они все вместе пройдут курс психотерапии? Но с другой стороны, что такое их разговоры, как не взаимный психоанализ? Ну а пока приятно отдохнуть от непрерывной тревоги, которая разъедает существование Анджелики, и скрытой неизбывной грусти, которая исходит от леди Райс. Однако Джелли очень не хватает Ангел — эта отчаянная девчонка, вечное ощущение, что захватывающее приключение вот там, за углом, и, если оно не кидается тебе навстречу, ты протягиваешь руку всю в браслетах, дергаешь его на себя и, черт дери, встречаешь его лицом к лицу.

Джелли устроила уборку. Вытащила из гардероба кучу ненужной одежды, опустошила его полки: прозрачные блузки, металлические пояса, кожаные штаны, лиловые бархатные гетры, шляпы колоколом с цветами, невероятные колготки, кружевные пояса с подвязками, откровеннейшие трико — неношеные, ненадеванные, почти все с неоторванными ценниками; и всяческая дешевая бижутерия, дорогие кремы для лица, подплесневевшие, спекшиеся, потому что ими не пользовались, открыв просто из любопытства и не навинтив крышку обратно; дешевая веселенькая косметика, бигуди, парики. Все это она подарила горничной, которая, казалось, не прониклась к ней особой благодарностью.

Избавившись от этого хлама, оставив только корректные юбки, пастельных тонов джемперы и теплые пальто, она почувствовала себя почти самой собой, а если у остальных не осталось одежды и аксессуаров, тем менее вероятно, что они попытаются взять единоличную власть. Они с Ангел прекрасно справляются, а Анджелика и леди Райс, как ей стало ясно, слишком уж морально принципиальны себе во вред.

(20)

Предложение Эдвина

Эдвин пишет Эдварду Моссу, справляясь, нет ли законного способа отобрать у его жены титул после развода. Она изменила ему, оскорбила его, унизила на глазах у друзей, оказалась совсем не той, на ком он женился, — так не следует ли ему на этих основаниях добиваться не развода, а признания брака недействительным? А затем лишить ее дутого права на титул, который она приобрела обманом? То, что она пользуется титулом, доказывает, насколько она презирает элементарную порядочность. И нельзя ли принудить ее открыть свое местопребывание? Как-то утром Джелли опоздала, и письмо вскрыл Брайан.

Брайан Мосс пишет в ответ, что суд вряд ли допустит, чтобы Анджелика осталась полностью без материальной поддержки. Если сэр Эдвин предложит своей жене квартирку в пригороде и 1000 фунтов в месяц, как исходный зачин для переговоров, вполне вероятно, что леди Райс заберет собственное прошение, так что его прошение будет спокойно рассматриваться и он может рассчитывать, что сочетается браком с Антеей еще до истечения года.

Джелли добавляет ноль к 1000 фунтов в месяц, меняет «квартирку» на «приличный особняк в центральных районах», отпечатывает письмо, стирает изменения на компьютере и восстанавливает оригинал. Когда Эдвин пишет в ответ, что он предложит ей половину указанной суммы и что он не хочет, чтобы его экс-жена жила поблизости от него, она уничтожает письмо и подменяет его на другое с указанием Брайану Моссу предложить его жене 5000 фунтов в месяц, подписывает его и отдает Брайану Моссу для прочтения. Она редактирует ответ Брайана, изымая выражения его удивления такой щедрости сэра Эдвина.

На этом этапе Джелли прекращает радикально вмешиваться в переписку, позволив ей развиваться естественным путем, — мелкие противоречия можно заглаживать по ходу действия. Подпись Эдвина она освоила отлично, в ящике стола она хранит стопку листов, подписанных Брайаном Моссом вручную. Главное — не опаздывать на работу и не заболеть, чтобы Брайан Мосс не начал сам вскрывать свою почту. Ей кажется, что она вполне сумеет наладить свою жизнь без советов и тесного сотрудничества своих сестер.

Джелли в качестве леди Райс говорит по телефону с Барни Ивенсом и воздерживается от упоминания о том, что, последуй она его совету и не подай встречного прошения, позиция ее была бы теперь куда более слабой; она просит Барни написать Брайану Моссу и указать, что финансовое предложение смехотворно мало, учитывая длительность брака, а также поведение сэра Эдвина; как насчет 7500 фунтов в месяц? Брайан Мосс пересылает письмо сэру Эдвину.

Прежде чем бросить письмо в ящик, Джелли целует конверт с тыльной стороны. Она не совсем понимает, почему сделала это. Быть может, вновь вынырнула леди Райс, взбудораженная почти прямым соприкосновением с Эдвином? Джелли очень этого опасается: непреходящая любовь леди Райс к Эдвину может заразить остальных через своего рода осмос, ну а с более позитивной точки зрения просто несколько личностей разделяют общую нужду в деньгах и комфорте. Но так или иначе письмо отправлено. Джелли умеет принимать быстрые решения и, собственно говоря, редко видит необходимость выбирать между чем-то и чем-то — верный шаг ведь абсолютно очевиден! А потому только к лучшему, что письмо отправляла она, а не Анджелика, Ангел или леди Райс. Не то письмо валялось бы на дне ящика, пока она собиралась бы с духом. Во всяком случае, так она убеждает себя. Она же неисправимая оптимистка.

Все представляется Джелли в розовом свете, пока не приходит письмо от Эдвина с просьбой, чтобы Брайан Мосс ускорил процедуру и все уладил: он хочет жениться на Алтее, они хотят иметь детей.

Детей! Джелли, вскрыв эту бомбу, едва пришла в контору, сначала даже толком не прореагировала. Ну да, детей. Почему бы и нет? Но ей становится нехорошо, она вынуждена уйти в туалет, чуть не теряет сознание, но не теряет и начинает плакать. Нет, ей одной это не по силам. Она призывает своих сестер вернуться. Они являются, но утишить слезы не могут.

— Спорю, его написала Антея, — говорит Ангел в утешение. — Если ты пишешь письма за Брайана, так почему бы ей не написать за Эдвина?

— Или это Эдвин просто хочет уязвить побольнее, — говорит Леди Райс. Но Джелли остается безутешной.

Джелли, вновь скомбинированная, продолжает плакать и вынуждена объяснить Брайану Моссу, когда он приходит, что маки у нее на столе подействовали на нее аллергически. Он открывает окно и выбрасывает маки вместе с вазой жестом, который напоминает ей об Эдвине, и она снова плачет. Брайан обнимает ее и говорит, что женские слезы всегда на него действуют: он бы хотел заняться с ней любовью, как положено; и сейчас.

Джелли отталкивает его и говорит, что ни в коем случае: это жутчайшее сексуальное домогательство. Он говорит, что слезы — это тоже форма домогательства, но уходит к себе в кабинет и дуется до конца дня. Леди Райс вновь во главе: слезы всегда ее бодрили. И теперь прячется Джелли, разделяя компанию с Анджеликой и Ангел. Ну, хотя бы при Джелли, присматривающей за ней, Анджелика меньше времени проводит в магазинах, что сберегает деньги. И Ангел повеселела — леди Райс предоставляет ей случай на время взять контроль, — но Джелли так расстроена, что печатают они из рук вон плохо. Брайан Мосс спрашивает, не месячные ли это неприятности, и они отвечают: да. Хотя это вовсе не так.

Рам вернулся! Но леди Райс не разрешает ему свертывать на автостоянку.

— Я в процессе развода, — говорит она, — и должна быть сугубо безупречной.

Она не дает остальным вставить: «ну, может быть», или: «пожалуй, у меня с нервами плохо». Ни намека на обычную смену настроений. Рам словно бы обижен: шея у него сзади словно окостенела от досады. Леди Райс чувствует себя виноватой: она как-то не вполне понимала, что и у Рама есть чувства, — чувства давно уже стали тем, что имеют женщины и не имеют мужчины, — но она не смягчается. Рам говорит приятелям, что женщин он не понимает вовсе: никакой последовательности.

(21)

Леди Райс о своих альтер эго

Леди Райс страдает уже меньше. Она уже способна думать не только о своем горе. Ее больше не тянет к суициду. Она рассматривает ту свою часть, которая зовется Джелли, и приходит к следующему выводу:

«Не то что я недолюбливаю Джелли, просто она меня не вдохновляет. Это она делает меня такой скучной, какой, мне кажется, я иногда бываю. Во всяком случае, так считал Эдвин, не то бы он не предпочел мне Алтею. Виновата Джелли».

И действительно, Джелли принадлежит к тем женщинам, у которых практически нет друзей: она встает утром, одна вкушает завтрак, испытывает удовольствие после удачного трудового дня, покупает кошачий корм и возвращается на общественном транспорте. Она не испытывает неодолимой потребности часами болтать по телефону; ей не нравится делиться и откровенничать с кем попало; она не прочь пофлиртовать, так как понимает, что рано или поздно ей надо будет выйти замуж и завести детей, да и все любит, чтобы ими восхищались, при этом контролируя ситуацию. Однако Джелли не привлекают и не развлекают беглые заметки о жизни, какие поставляют и в каких нуждаются друзья, — все эти охи, ахи, ты только догадайся, что она сказала, да неужели же он, сукин сын; да как она могла, стерва! Другие словно наслаждаются подобным, а она, откровенно говоря, не испытывает особого интереса или хотя бы любопытства, когда дело идет о других людях. Ей нравится выглядеть подтянутой и свежей, и она, безусловно, не пренебрегает возможностью подслушать или подглядеть, ибо это дает ей власть, — ей нравятся секреты, иметь их, узнавать, но не сообщать. Свой урок о друзьях она выучила отлично. Они могут предать тебя и обязательно предадут, и пусть ты предлагаешь верность, это вовсе не значит, что тебе ответят верностью же. Иуда Искариот вовсе не польстился на деньги, он просто хотел, чтобы Иисуса прибили к кресту. Чем заботливее ты питаешь змею у своей груди, тем скорее она тебя ужалит.

Ищи уединения, думает Джелли Джелли почти не поддается эмоциям, она предпочитает думать. Леди Райс находит ее бесчувственной.

Ну а Анджелика — что же, у Анджелики всегда были друзья. Став леди Райс, она собрала вокруг себя всю окрестную богему, всех писателей, художников, скульпторов, ткачей, экспертов по кулинарии, телевизионных режиссеров, каких там можно было отыскать. Все, что ей требовалось после лет, проведенных в качестве поп-звезды среди людей, чьим излюбленным присловьем была фраза «понимаешь, о чем я?» (поскольку страсти и недоумения далеко превосходили их словарный запас), был обеденный стол. За одиннадцать лет эти обитатели богемы превратились в ее старых друзей. Даже Эдвин находил их бодрящим обществом и входил в дом со словами: «Кто сегодня придет к обеду? А? А?», вместо того чтобы спросить: «Что сегодня на обед?» Разговаривали они о книгах, фильмах, критических статьях, политике, мире образов и фантазий, а не о лошадях, собаках, погоде и видах на урожай, и требовалось держаться наравне с ними, но Эдвин тогда не жаловался. Эдвин читал книги, он читал стихи, хотя считал, что его ноги слишком длинны для театральных кресел, а в кино у него дергались колени.

Эдвин, разумеется, потом регрессировал к своему типу, к тому, чем он был прежде; оставил «ягуар» позади, вернулся к «рэндж-роверу» — к гавгавкающему безделью лисьей травли, к разрыванию на куски голодных зверьков; к пиф-паф-паф охотничьих ружей к возвращению на землю взмывшую к небу птицу мертвой или умирающей — просто чтобы показать, кто здесь кто. Мы — землевладельцы голубых кровей, носители традиций лисьей травли и охоты на фазанов.

Воображение приносит боль, вот почему благоразумные люди его не одобряют. Размышления выбивают из колеи, безмятежная уверенность помогает крепко спать по ночам. Если вы стреляете по диким созданиям, то более вероятно, что вы не застрелите свою жену, что вы вообще ее не лишитесь. В этих переменах в Эдвине, в этой его регрессии леди Райс винила Сьюзен и Ламберта чуть ли не больше, чем Антею. Антея как-никак объявила себя врагом без экивоков. Сьюзен притворялась подругой.

Анджелика стала поп-звездой по чистой случайности, объяснял Эдвин всем и каждому очень доверчиво в те теплые солнечные дни, когда остальным еще можно было доверять. Девочка-подросток с умом и темпераментом, неизмеримо превосходившими заурядность ее родителей, истинная редкость, талант; ее отец умирает, ее соблазняют, — разумеется, не в сексуальном смысле — она была совсем не такой; разборчивость — вот подлинное имя Анджелики. «Разборчивость — вот подлинное имя Анджи», — говаривал он, и Сьюзен кивала своей чуточку задранной головой, качнув колоколом густых белокурых волос; или смотрела на Анджелику блестящими птичьими глазами, нежно улыбалась и говорила: «Увы и ах! Я безнадежна, что угодно может сделать меня счастливой», и все мужчины вокруг хотели бы стать тем, кто делал бы ее счастливой, чтобы их причиндалы были бы этим «что угодно»; и порой Анджелика спохватывалась: а не входит ли Эдвин в число «всех мужчин»? Но, конечно же, нет — Сьюзен ее лучшая подруга. Лучшие подруги же не такие.

Анджелика в «Клэрмоне», решив, что ее сгубил избыток разборчивости, не звонит в обслуживание и не говорит, что поданный ей бутерброд ужасен, так не заберут ли они его и не заменят ли копченый бекон на некопченый. Она взяла себя в руки.

(22)

Проклятие из прошлого

«Устные нападки», — заявил Эдвин. То есть что она нападала на него устно. Что он подразумевал? Леди Райс ломала над этим голову. И ломала. Она, по правде говоря, уже не придавала вопросу об алиментах такого значения, как раньше. Несмотря на все ее красивые слова, на вроде бы категоричность ее мнения на эту тему — она словно покорила некий горный пик истины, откуда дороги вниз нет, и вы вынуждены вечно вращаться вокруг собственных выводов, — вопрос этот перестал быть навязчиво-маниакальным. Она предоставит всю юридическую сторону Джелли; она бросит на Анджелику тяжелое бремя поисков старых друзей в попытке восстановить целостность своей личности до брака — глупой девчонки в кожаной куртке и с кольцами в носу, а сама и дальше будет решать задачу своей вины, своего возможного соучастия в крушении ее брака — не то что она верит, будто могла сыграть тут какую-нибудь роль, ни в коем случае, но просто раскаяние (или видимость раскаяния) может вернуть ей мужа; не то чтобы она очень этого хотела, нет, никогда…

В клубе «Велкро», где понимают сердца и души разлученных или ждущих разлучения, хорошо известно, что навязчиво-маниакальные идеи переменчивы, как погода; и что перемена болезненна так, словно липучки «Велкро» — живые дрожащие нервные окончания, и замена одной навязчивой идеи на следующую невыносимо мучительна, когда все вдруг вззззвинчпивается, воздух раздирается визгом, настолько высоким, что его почти не слышно, и вот, и вот — «устные нападки». Была она когда-либо груба с Эдвином? Поносила его, оскорбляла? Нет, конечно же, нет. «Плюх и опало», — как-то сказала она ему, а он понял неверно. «Плюх и опало», — говаривала мать Анджелики, оглядывая расползающееся желе, любимое лакомство своей маленькой дочки. Миссис Лавендер Уайт, урожденная Лэм, частенько готовила к субботнему чаю этот безнадежный десерт, неумело, но истово — попеременно мягко-красные и ядовито-зеленые. «Плюх и опало, — жаловалась она. — Но отчего всегда так?» Риторический вопрос, на который ее маленькая дочка в один прекрасный день сочла нужным ответить.

«Ты же не весь пакет высыпаешь, — сказала Анджелика. — Яснее ясного, глупышка».

Она была папиной дочкой и переняла его манеру мимоходом принижать ее мать — но, правда, Лавендер вроде бы ничего против не имела.

«Я точно следую инструкции, — сказала мать Анджелики. — Не переводить же добро зря! Одну половину пакета на одну пинту воды — как мне указывают, так я и делаю».

Стивен Уайт, вернувшись домой со спевки хора, оглядывал дрожащую оплывающую массу семейного десерта и говорил: «Снова плюх и опало, моя дорогая?» Говорил ласково и любовно и тут же начинал подпрыгивать, чтобы пол завибрировал и желе совсем осело. Из таких-то мелочей, казалось Анджелике, и творятся хорошие браки. В те дни Анджелику называли Джелли, так как крещеное ее имя было слишком длинным и неудобным для произношения.

Но даже блага способны оказаться проклятиями — противопехотные мины, заложенные в дни какой-то давно забытой войны. «Плюх и опало», — сказала однажды леди Райс, лежа в постели рядом с Эдвином. «Плюх и опало», и думала она при этом только о семейном чае и счастливых временах детства до начала переходного возраста. Но Эдвин принял это за колкость, резко отвернулся от нее, сбросив ее обнимающую руку, немного полежал спиной к ней, а затем слез с кровати и оделся. Они были женаты уже десять лет, и пора недоразумений и нежных примирений давно ушла в прошлое. Леди Райс не могла понять, на что он вдруг обиделся. Позднее она сообразила, что ее муж в то время «виделся» со своей кузиной Алтеей.

Неверные мужья разделяются на две категории: те, кто чувствует себя виноватым, дарит цветы, купает малышей, пытается не причинить боли, после чего все портит, покаявшись в содеянном. И те, кто чувствует себя виноватым, но ищет оправдания в поведении жены: смотрите, смотрите все, как она плохо обо мне заботится, как растолстела или подрывает мое самоуважение — да что угодно, в чем там заключается ее слабость; но когда его роман подходит к концу (если подходит), он хранит свою тайну, удерживается от того, чтобы обременить ею жену, она ведь, так сказать, заранее уплатила за его удар по брачной политике.

В то утро леди Райс могла объяснить свои слова: «плюх и опало», убеждала она, вовсе не шпилька по адресу активности ее мужа. Как он мог подумать такое? Да, конечно, последнее время жена перестала вдохновлять его, как прежде, однако леди Райс полагала, что это не более чем нормальные приливы и отливы его сексуальной энергии. Неприятности на работе, быть может. Но Эдвин не принимал ее извинений, хотя леди Райс тараторила и тараторила. Эдвин, который обычно так легко поддавался на улещивания и всегда был рад послушать рассказы о детстве своей жены, против обыкновения оставался угрюмым, безразличным к ее историям и глубоко обиженным.

«Бесполезно, — сказал Эдвин, когда наконец заговорил, — отрицать собственные слова. Сказано то, что подразумевалось, сознательно или бессознательно. По сути, ты накликала на меня импотенцию. Ты опять пытаешься подорвать мою уверенность в себе».

«Ты просто ищешь, к чему придраться, чтобы обидеться, — прорыдала она. — Почему нам так плохо? Что с тобой?»

Он не дал ей ключа к разгадке. А поскольку она была, как утверждал Эдвин, совершенно ненаблюдательна или — как сказала бы она сама — очень наивна, леди Райс не усмотрела связи между претензией ее мужа на то, что она превратила его в мученика, и его виной перед ней. На нее возлагалась ответственность за совершенное против нее преступление. Говоря без обиняков, Эдвин разлюбил жену и был склонен винить в этой утрате ее же. Как ни странно, он ощущал это очень остро, и чем острее ощущал, тем больше винил ее. Какая жуткая неразбериха!

Плюх и опало — словесные нападки. Леди Райс понимала, что подразумевает Эдвин. Нет такой вещи, как случайность; самое непреднамеренное замечание, брошенное мимоходом, обладает скрытым смыслом; не важно, насколько подсознательна потребность высмеять, она существует.

— Ну, хватит же! — сказала Джелли. — Перестань винить себя. Ты безнадежна!

(23)

Быть правой

Командует Анджелика. Ее решимость занять высокоморальную позицию несгибаема. Если по пути домой с работы автоматы, выдающие билеты, оказываются неисправными, она найдет соответствующее должностное лицо и заплатит ему, к вящему его раздражению. Чем больше она обслуживает Брайана Мосса, тем праведнее становится. Указывает на недостачу в суммах на мелкие расходы или на волоконце шпината, застрявшее между его передними зубами; она поднимает брови, если он поздно возвращается с обеденного перерыва. Она настойчиво заговаривает о его жене и детях, даже когда ее голова склоняется к его члену.

Остальные понимают всю неразумность этого, но с Анджеликой, когда она в таком настроении, нет никакого сладу. Она даже не позволяет остальным смеяться. Все чересчур серьезно, она окостеневает в корректности. Водит их за покупками в магазины для бережливых и подписывает все петиции, какие только может, — спасает китов и жертвует тунцами ради дельфинов. Она останавливает незнакомую женщину и долго упрекает ее за меховое манто. Она становится вегетарианкой. Джелли полагает, что контролирует ситуацию она, и тут внезапно возникает Анджелика и пользуется ртом Джелли, чтобы говорить. Это опасно. Их конгломерат способен действовать только при общем согласии.

— Брайан, — как-то утром внезапно для себя говорит Джелли, — вы не хотите, чтобы я поместила объявление в «Таймс» с просьбой сообщить о местонахождении Уны Масгрейв, тещи Тулли Тоффнера?

Она стоит на коленях перед Брайаном Моссом. О том, что Джелли примут в штат, больше ничего не говорится, и все согласились, что ее боссу следует потакать ради сохранения работы. Ее рту потребовался отдых: мышцы заныли от перенапряжения.

— Но зачем? — спросил Брайан растерянно.

— Во имя правды, — уныло ответила Джелли/Анджелика.

Эрекция Брайана Мосс сникла, и Джелли решила не продолжать. Она встала с колен и направилась к своему столу писать объявление. Он насупился и заерзал.

— Но с какой стати ты вообще заботишься об интересах Тулли Тоффнера? — спросил Брайан. — Он же абсолютная мразь.

Ему стало ясно, что переход от секса по временам к нормальным отношениям «начальник — служащая» все больше превращается в проблему. Если интимность затянется, Джелли почувствует себя вправе полностью взять на себя его совесть. А за совестью положено приглядывать женам и выслушивать обвинения в занудностях — но не временным секретаршам.

— Извращенец или нет, — ответила эта секретарша, — но Тулли Тоффнер — ваш клиент, и вы обязаны блюсти его интересы.

— Бога ради, — сказала Джелли, — да заткнись же!

— Говорить прямо — мой долг, — сказала Анджелика.

— Мы потеряем работу, если ты не уймешься, — сказала Ангел. — Хотя мне-то все равно. Есть и другие способы заработать на жизнь.

— Анджелика права, — сказала леди Райс. — Тулли и Сара Тоффнеры сидели за моим обеденным столом.

В некоторых культурах бытует верование, что, спасая жизнь другого человека, вы тем самым берете на себя ответственность за все дурное, что он может совершить впоследствии, и по тому же принципу леди Райс чувствовала, что в долгу у Тулли и Сары хотя бы в такой степени, что право Сары на наследство не должно оказаться вымороченным оттого, что Брайан не хочет палец о палец ударить, или оттого, что она, Джелли, истощает его силы и интерес к его обязанностям.

— И еще одно, — сказала Анджелика, — секс с женатым мужчиной недопустим. Ты должна прекратить, Джелли.

— Сосание не в счет, — сказала Джелли. — Это все знают.

— Но это омерзительно, — сказала леди Райс. — Просто пытка. Я ненавижу, когда ты этим занимаешься.

— Если ты разнылась из-за вкуса, так клади ему в кофе корицу, — говорит Ангел.

— Ангел, — спрашивает леди Райс, — откуда ты знаешь такие вещи?

Ангел говорит, что знает все, что знает леди Райс: просто она, Ангел, признает это вслух, а леди Райс — нет.

— Не прекращу, — говорит Джелли. — Мне все равно, что бы там ни говорила любая из вас. Мне нравится ощущение власти; мне нравится делать его беспомощным. И в любом случае я намерена попросить у него прибавки.

— Попроси, — говорит Анджелика, — и нас уволят. Но все и так висит на волоске. Погодите и убедитесь.

— Мы, — внезапно говорит Аякс, — троянские герои, только этим и занимались. Я любил Улисса и потому пал на собственный меч. Не мог вынести предательства.

— Убери отсюда этого типа! — завопили на Анджелику Джелли, Ангел и леди Райс. — Это разговор только между нами, девочками.

— Почему надо винить меня? — спросила Анджелика, и они все прислушались, но Аякс уже исчез.

— В любом случае, — добавила Анджелика, — это же всего лишь предрассудки грамматической категории рода.

На следующий день Джелли, торопясь доказать, насколько Анджелика не права, попросила у Брайана Мосса прибавку.

— Это было бы так пошло, — сказал Брайан Мосс с напыщенностью, которая часто сопутствует финансовым беседам. — Даже грязно — повысить вам заработную плату, если учитывать наши новые отношения. Это ведь понизит вас до положения проститутки. Предположительно, вы хотите, Джелли, когда-нибудь выйти замуж, и, я уверен, подобное пятно на вашей репутации вас вряд ли устроит. Так противно жить с тайнами, коренящимися в прошлом, с бомбами замедленного действия, готовыми взорваться в любой момент. У меня самого есть одна-две таких. Секс никогда не следует менять на деньги, это бросает тень на всех, кто имеет к этому касание. Если вам угодно, я ограничу его обеденным перерывом; чтобы вопрос о сексуальных домогательствах на службе не мог встать. Вы ведь в конце-то концов на почасовой оплате. И предположительно, наши интимности доставляют вам не меньше удовольствия, чем мне, не то вы не прибегали бы к ним.

— Нет, он шутит! — сказала Ангел. — Сосать — это же давать и ничего не получать взамен, спросите любую женщину.

— Ну, мне нравится, — сказала Джелли. — То есть я хочу сказать, что буду продолжать. Канцелярская работа так нудна.

— В следующий раз, — сказала Анджелика, — дело не ограничится отказом в прибавке из-за того, что ты делаешь это. В следующий раз будет: либо делай, либо я тебя уволю. И тогда тебе придется, хочешь не хочешь, а делать, потому что от работы здесь наше будущее преуспеяние зависит по большему числу причин, чем можно вообразить. V тебя не будет выбора.

— Ну, так я буду, — говорит Джелли, чей рот вновь занят разбухшим и дергающимся членом Брайана Мосса, которого упоминание о деньгах всегда взбадривает.

— Мне наплевать. Да ради Бога.

— Она героиня, — говорит леди Райс. — Нет, правда.

Брайан Мосс прервал Джелли, повалил Джелли на диван и задрал ее юбку. Наконец-то желание возобладало над виноватой совестью.

— Мне надоело пробавляться эрзацами, — говорит он.

— Он любит меня! — восклицает леди Райс.

— О! О! О! — восклицает Ангел в экстазе, сплетая ноги на седалище Брайана Мосса; ее уст не запечатать, дыхание не успокоить. Остальные сдаются и начинают думать об алиментах.

(24)

Ангел гуляет

Ангел читает нотацию леди Райс. Если они все вот так подчинились Брайану Моссу, почему она сторонится Рама? Она, Ангел, получала большое удовольствие от поездок на работу. Даже на заднем сиденье «вольво» в подземной автостоянке Рам был куда лучше Брайана, который, конечно, тоже неплох, но заторможен. Слишком много волнуется, что изменяет Ориоль, что постоянно запертая дверь его кабинета может привлечь нежелательное внимание, и не способен отдаться страсти по-настоящему. Только похоть, никакой любви, самозабвения. Время и уединение вполне могли бы поднять возможности ее босса на должную высоту, но где их взять?

— Мог бы и не волноваться из-за соблюдения осторожности, — сказала Джелли. — Поздно спохватился. Все давно сплетничают. Ничего похожего не случалось, сказала мне Холли из бухгалтерии, а ей девяносто по меньшей мере, с тех пор как старый Джеральд Кэттеруолл перепихнулся с Уной Масгрейв перед тем, как она исчезла.

— Но теперь ведь мы никак не можем продолжать с Рамом, — сказала леди Райс. — Пусть раньше это и было возможно, но ведь нельзя же совмещать двоих мужчин, не правда ли?

Ангел захохотала, и леди Райс надулась.

— Холли из бухгалтерии слепа как крот, слава Богу, — сказала Анджелика. — Вот почему оплачиваются счета «Клэрмона». А что, если она обзаведется новыми очками? Что тогда? — Полнота отношений с Брайаном Моссом разбередила заново все ее тревоги. Она грызет ногти. Ангел оскорбляется.

— Ладно, завтра я с Рамом, — говорит Ангел. — Я попрошу его заехать на стоянку, и никто из вас меня не остановит. Что скажешь, Джелли?

— Я скажу, — сказала Джелли, — идет! У девочки может появиться прямо-таки аппетит к таким вещам. Я чувствую себя так бодро, непривычно, беспокойно. Я бы хотела, чтобы у нас с Брайаном была настоящая кровать, а не конторский диван; ему негде было развернуться. Но я не хочу пострадать. Не хочу складывать много яиц в одну корзину; да, поедем с Рамом на автостоянку. Распределим ношу. Анджелика?

Анджелика сказала:

— Ладно. Зря я обгрызла ногти. Может, это меня отвлечет.

Леди Райс сказала:

— Нет-нет-нет. Так нельзя. Секс с шофером? Это унизительно. Если кто-нибудь узнает, меня объявят нимфоманкой. И все эти годы добродетельной жизни пустить на ветер! Я не могу.

Но Ангел сказала:

— Извиняюсь, леди Райс, три голоса «за», один «против». Ты в меньшинстве. А я, правда, не могу просидеть еще вечер в этом хреновом отеле. Я пошла гулять, и вы все пойдете со мной.

— Куда? — спросили леди Райс, Джелли и Анджелика с некоторым испугом, но Ангел только захохотала и пристегнула свои чулки-сетки к подвязкам, свисавшим с ее кружевного пояса.

— Мне нравится, как он сжимает мне талию, — сказала она, — и как резинки тянутся вдоль ног. Терпеть не могу, девочки, ваши практичные колготки.

Анджелика и Джелли замолкли; выбора у них не было; только дать полную волю и взбалмошному, и упрямому эго. Удержать ее было невозможно. Она, Ангел, завладела их органами чувств — это она двигала руками и ногами, использовала рот, скашивала глаза. Верх остался за ней. Попозже, вместо того чтобы смотреть телевизор или уснуть, они все, включая леди Райс, спустились в бар, сопровождая Ангел, и позволили ей заказать тройной джин и раза два подмигнуть итальянской паре, мужу и жене, элегантным и искушенным, которые на отдыхе, казалось, искали третьего в свою постель. У Ангел было чутье, кому подмигивать и на чьи улыбки отзываться. Отозвалась Ангел именно так, как надеялись супруги, и они заплатили ей аванс. Двести фунтов наличными.

— Я реалистка, — объяснила Ангел остальным словно в извинение, когда брала деньги. — Мы же предоставлены самим себе. Мы не сможем продолжать работать у Брайана Мосса до скончания века. Рано или поздно, но он узнает. Нас уволят. И тогда что? А так у нас есть в запасе другая карьера.

— Потаскушка, шлюха, стерва! — неистовствовали остальные. Но Ангел и ухом не повела. И они испугались, что она и дальше не станет их слушать. Им пришел конец. «Наличные по завершении», как выяснилось, получить не пришлось. Ангел еще повезло, что она осталась живой.

На следующий день пришлось расплачиваться, да еще как! Леди Райс была так разъярена, несчастна и готова наложить на себя руки, что Ангел, присмиревшая, жалкая, поклялась, что никогда больше не повторит, — под угрозой, что леди Райс примет слишком большую дозу снотворного и прикончит их всех. Ангел запомнила урок. Больше никогда она не будет смешивать секс и деньги. Тут Джелли пришлось прогулять работу, чтобы оправиться от ночных эксцессов, а потому они не отправились на автостоянку с Рамом, и она чувствовала себя слишком разбитой, чтобы позвонить Брайану Моссу и предупредить, что не придет. И он подумает, что она вообще ушла от него. И не расстроится, заявила Анджелика, а Джелли, обвинив ее в грубом цинизме, вскоре умолкла — так она была измотана.

Под вечер они почувствовали себя лучше. Анджелика высказала мнение, что мир запретного секса слишком уж полон эвфемизмов, чтобы быть безопасным. Тебя могут убить, задушить или засечь до смерти, а затем избавятся от твоего трупа, и кто про это узнает? «Присоединиться к супругам в постели» звучит очень уютно, снежно-бело-простынно, зевотно и тепло, а оказалось знобяще холодным и негигиеничным, сведясь к срыванию одежды, хлыстам и наручникам, пока жена символически мстила любовницам мужа за прошедшие десять лет, с его согласия, а муж затем утвердил свое право иметь их, как, когда и каким образом ему угодно. Она заметила, что есть какое-то мазохистское наслаждение в роли жертвы, не имеющей выбора, но есть разница между тем, чтобы быть Скверной Девчонкой и Шлюхой, а под конец, если они выживали, шлюхи теряли свои золотые сердца от непрерывного соприкосновения с избытком зла и отчаяния; и они обзаводились безжалостными холодными глазами и безжалостной фальшивой улыбкой, которые пугали детей.

Она смирится с Ангел Скверной Девчонкой, но не Шлюхой. Понятия людей об этих последних чересчур романтичны.

— Ладно, ладно, ладно, — сказала Ангел. — Я усекла.

— Мне было так страшно, — сказала Анджелика.

— И мне, — сказала Ангел, — по правде говоря. — И она заплакала.

И они все тихонько поплакали.

— Мне нужен отпуск, — сказала Анджелика, когда слезы промочили подушку насквозь. — Необходим, и все. Я пас.

— И я, — сказала леди Райс.

— И я, и я, — сказала Ангел.

— Нет уж, Ангел, и не думай, — сказала Джелли. — Если я остаюсь расхлебывать, если мне предстоит ублажать Брайана Мосса, если мне предстоит приятно проводить время с Рамом, если я должна и дальше присматривать за нашим разводом, ты мне требуешься, Ангел.

— Рам! — сказала Ангел ободряясь. — Про Рама я и забыла!

(25)

Порыв леденящего ветра

Уна Масгрейв откликнулась на объявление в «Таймс». Точно ответ на молитву Тулли Тоффнера, точно бешеный порыв леденящего ветра, сопровождающего богов в их странствованиях, она ворвалась в нижнюю приемную «Кэттеруолл и Мосс». За столом там как раз сидела Джелли — она помогала Лойс. Лойс, вновь рожденная христианка, подала заявление об уходе — в конце недели она, говорили все в конторе, начнет работать в фирме, где меньше скандальных сплетен и интриг. Хотя Брайан Мосс и сказал Джелли: «Проблема в том, что она влюблена в меня. И ревнует к тебе. Помнишь, как-то мне почудилось, что я запер дверь кабинета, а на самом деле не запер, и она распахнула дверь?..»

На что Джелли ответила: «Ерунда, просто ей недоплачивают и заставляют перерабатывать, как и всех нас»…

Он не обиделся. Казалось, ничто не могло заставить его обидеться — как ничто не могло заставить его платить ей больше. Но в любом случае ему нравится, когда она взъедается. Чем острее ее язычок, тем приятнее заставлять его умолкнуть, тем интимнее его вкус. Они вернулись от полноценного полового акта к его эрзацам — Ориоль победила в своем отсутствии. Все знают, что это не в счет.

Но теперь перед Джелли сидела Уна Масгрейв — сидела на ее столе и смотрела на нее пристально и взвешивающе, будто прекрасно знала обо всем, что происходило за кулисами. Джелли чувствовала, что встретилась со своей судьбой, своим возмездием; что в ее душе читают, как в открытой книге. Ей, решила Джелли, было лет шестьдесят пять — одна из тех женщин, которые рождаются неукротимыми и нестерпимыми; лицо благообразно красивое благодаря косметической хирургии, волосы, поредевшие от белокурости, но глянцевитые благодаря постоянным заботам; фигура, тощая благодаря сжигателям жира; большие кокетливые глаза; высокие силиконовые груди; длинные ногти на пальцах подвижных энергичных рук в буроватых пятнах. Джелли — или Ангел? — подумала, что пятна или не пятна, а длинные, острые багряные когти — это и опасность, и вызов для избалованного члена. И Ангел — или это была Джелли? — подумала: да, но ему придется так или иначе заплатить за это. И дорого.

— Вы можете сообщить мне нечто, представляющее для меня интерес, — сказала Уна Масгрейв. — Я прочла об этом в «Таймс», так что это должно быть правдой.

И Джелли встала из-за стола, бледная, скромная, с тройной ниткой жемчуга от Фенуикса на шее, в миленьком бледно-розовом кашемировом свитере (наполовину уцененном из-за единственной спустившей петли — леди Райс вышла из своего уединения, чтобы привести его в порядок), красной плиссированной юбке, туфлях, несколько поношенных, но великолепно начищенных (ночным дежурным в «Клэрмоне»), и в плотных колготках; волосы аккуратно причесаны, цвет лица на редкость свежий (благодаря ему, клянется Брайан Мосс) и влажный ротик. Встала и проводила Уну Масгрейв в личную приемную Брайана Мосса, все время ощущая на себе взгляд Уны.

— Чего ей нужно? — спросила Ангел. — Наше сердце или наше тело, или то и другое? Для себя или для торговли живым товаром?

— Не будь такой глупой и старомодной, — сказала Джелли. — Явилась за своим наследством, только и всего.

На Уне Масгрейв были сверкающие сапоги из черной кожи выше колен, коротенькая красная юбка, белый свитер и широкий пояс из лакированной кожи с пряжкой из чистого серебра, решила Джелли. Брайан Мосс вышел из своего кабинета, заморгал и пригласил ее войти. Джелли почувствовала себя оттесненной, неспособной конкурировать, и даже Ангел съежилась.

Раз в неделю администрация «Клэрмона» преподносила в подарок вазу фруктов — каждое яблоко такое совершенное и румяное, каждая груша такая симметричная, глянцевито-зеленоватая, каждая слива такая безупречная и нетронутая осами, что они составляли разительный контраст с плодами из садов Райс-Корта. Фруктовые деревья Райс-Корта были старыми, корявыми и прекрасными; плоды, которые они приносили, были по коммерческим меркам мелкими и кособокими, но удивительно душистыми и сочными, если вам удавалось найти нетронутый вредителями бочок и вы готовы были куснуть его в надежде на лучшее.

Клэрмонские плоды — а вазу вновь наполнили в этот день — были полностью лишены душистости, сплошное совершенство и облучение. Джелли поймала себя на том, что плачет: а она-то думала, что слезы — это сфера леди Райс, так нет! Ее тоже сокрушали тоскливые воспоминания. Ей так не хватало фруктовых садов, блистающих бело-розовыми цветками ранней весной; ей не хватало ежегодных тщетных попыток отогнать птиц от вишен: смотри, смотри, Эдвин! Они склевали все до единой. Не может быть! Но каждый раз — было. Ей не хватало унылых зимних веток слив в шпалерах у стены елизаветинских времен, ей не хватало огорода, укрытого каменными стенками, и старинных грядок спаржи, которые давно следовало перекопать и которые оставались неприкосновенными, и то, как чертополох маскировался под артишоки. Мысленно она все точно разносила по своим местам: шла между крыжовенными и смородиновыми кустами, зная, какая доля дюйма у нее в запасе, хмурясь на крапиву, ободряюще улыбаясь смелым оранжевым округлостям тыквы, темно-зеленым отшельникам-кабачкам. Всего этого она лишилась; все это у нее украли. Человеческую часть потерь можно было изгладить из памяти. Но эти воспоминания о садах и огороде Антея отняла у нее по-разбойничьи. Антея и Эдвин вместе лишили ее не просто будущего и настоящего, но и прошлого. Она надеялась, что розовые кусты, которые она столько лет разреживала, исцарапают, изранят, заставят истечь кровью до смерти всех, кто посмеет протянуть руку к цветку. У нее разбаливалась голова.

— Прими таблетку, — сказала Ангел.

— Эту головную боль таблетки не лечат, — сказала Джелли.

— Тебе не хватает остальных, — сказала Ангел. — Они лучше справляются с тоской, чем ты. И только свихнутая может ревновать к Уне Масгрейв. Господи, да ей же шестьдесят пять, если не больше. Брайан Мосс на нее и не посмотрит. И она же клиентка. Он не так глуп.

— Я секретарша, — сказала Джелли, — и это тоже вполне глупо.

— И ведь всегда есть Рам, — сказала Ангел. — Добрый старина Рам. А ты знаешь, что его зовут Рамсес? Его родители плавали по Нилу, когда у его матери начались схватки. На пять недель раньше срока.

Ангел старалась отвлечь Джелли. Ей не нравилось, как Джелли смотрит на фруктовый ножик, принадлежность вазы с фруктами.

— Я, пожалуй, перережу себе вены, — сказала Джелли. — Я больше не могу.

— Ножик такой хлипкий, что им и кожуры не разрежешь, — сказала Ангел.

— Ну так я закажу в номер бифштекс, — сказала Джелли, — и нам принесут хороший прочный нож с зазубренным лезвием.

Джелли взяла телефонную трубку. Ангел хлопнула по рычагу. Джелли взяла фруктовый нож и принялась перепиливать свое запястье. Кожа покраснела, но она не допилилась даже до капли крови.

— Говорили же тебе, — сказала Ангел.

Ангел задрала юбку посмотреть, как поживают ее ноги. Их опушали несбритые волоски.

— Господи, — сказала Ангел, — как вы обходились без меня, каждая из вас? Я самая важная часть из вас всех, а вы скопом только и делаете, что оскорбляете меня!

Она заставила их отправиться с ней за угол на Бонд-стрит в круглосуточный салон красоты и навощила ноги старомодным способом — расплавленный воск лопаточкой размазали по коже, дали ему застыть, а затем содрали. Эта процедура придавала коже особую гладкость, сохраняющуюся дольше, чем после применения более легких, менее болезненных и быстрее застывающих синтетических средств, которыми теперь пользуются чаще. Джелли почувствовала себя лучше.

(26)

Запах кожи

Джелли отправилась на службу, обезволосив не только ноги, но и пах, и пригласила Брайана Мосса засунуть ладонь ей под юбку, ощутить и повосхищаться. Брайан Мосс уперся.

— Я не хочу, чтобы то, что существует между нами, стало слишком уж личным, — сказал он. — Вы знаете это. Я очень люблю Ориоль. Если она не интересуется сексом, то лишь потому, что совсем измучена, бедняжка. Двое маленьких детей уморят кого угодно. Мы растим их по-современному, стараясь развивать их личности, а потому они спят мало. По ночам дежурю я. Эльси мучают кошмары, у Энни схватывает животик. Я возвращаюсь в постель к Ориоль — возможно, я холоден, но я люблю, и все же даже во сне моя жена отодвигается от меня. Я словно бы вызываю у нее брезгливость. Она говорит, что мои ступни пахнут и ей не нравится текстура моей кожи. Она утверждает, будто кожа у меня липкая. Но я все равно ее люблю. Полагаю, она права в отношении меня, а я просто безнадежная никчемность.

— Пощупай мою кожу, где я ее побрила. — Вот все, что ответила его секретарша. — Тебе понравится. Гладенькая, но словно колкая под поверхностью; такая белая-белая кожа там, потому что, если подумать, свет дня редко добирается до промежности.

Но Брайан Мосс не соблазнялся — на него не действовали ни слова, ни описания, ни прямое приглашение, когда она провела его ладонью вверх, потерла его палец о выбритую кожу и попыталась засунуть его внутрь мягкой влажной теплоты расщепленности.

— Не понимаю, что на вас нашло, — сказал Брайан Мосс. — Вы никогда прежде такой не были. О Господи, это все моя вина?

И он закурил сигарету, увидев пачку в открытом ящике.

— Вот видите! — сказал он. — Вы понудили меня снова закурить. Ориоль заставила меня бросить курить, когда была беременна. Пассивное курение может причинить неисчислимый вред нерожденным младенцам.

— И тебе тоже, — сказала Ангел. — Но, думается, про это твоя жена не упомянула.

— Вы, видимо, не лучшего мнения о женах, — пугливо сказал Брайан Мосс. Ему казалось, что его секретарша ведет себя как-то странно. Надо будет избавится от нее; он позволил себе связаться с, видимо, очень неуравновешенной молодой женщиной, ему ее будет не хватать, но что поделаешь. Да и в конце-то концов она вовсе не была такой сногсшибательно привлекательной, как ему казалось. И вообще он предпочитает — во всяком случае, вне брака — ту бесстыдную прямолинейность, какую обеспечивают Уна Масгрейв и ей подобные. Награди Джелли близнецами, и она уподобится Ориоль, это бесспорно.

— Да, — сказала Ангел, — я не лучшего мнения о женах. — Она сидела на краю стола, снимая свои шнурованные сапожки, которые Джелли купила у «Маркса и Спенсера». И уронила их на пол. Сначала правый, потом левый. Не сводя глаз с Брайана Мосса. — И уж тем более о женах-кошках.

— Что такое жена-кошка? — спросил он, хотя было неизвестно, куда может завести такой разговор.

— Жена — кошка ищет свой дом и мужика, чтобы он за него заплатил, и кого-нибудь, чтобы обзавестись детьми, а получив чего хочет, шипит и выгоняет его.

Она расстегнула пуговицы свитера, расстегнула застежку бюстгальтера, извиваясь, сбросила юбку.

— Не надо! — взмолился он. — Кто-нибудь может войти.

Его секретарша подбежала к двери (ее аккуратные грудки подпрыгивали), заперла ее, вытащила ключ из скважины и выбросила его в открытое окно. Он услышал сухое позвякивание ключа от удара об асфальт двумя этажами ниже.

— Да-да, я хорошо знаю таких, как твоя жена, — сказала Ангел, расстегивая пряжку его пояса, пуговицы, дергая вниз «молнию». — И надо Бога за нее благодарить. Несчастье одного мужчины, везение любой шлюшки.

— Не делайте этого, — умолял он. — Вы нездоровы. Вы слишком переутомились. Оденьтесь. Скажите Лойс, чтобы она спустилась за ключом и выпустила нас отсюда.

— Не раньше, чем я получу свое удовольствие, — сказала Ангел. — Я ведь заслужила. А сейчас мой обеденный перерыв. И тебе придется делать, что я скажу, а не то я расскажу Ориоль о тебе и обо мне.

— О вас и обо мне рассказывать абсолютно нечего, — сказал Брайан Мосс. Я все опровергну. Шантажа я не боюсь.

— Я расскажу ей о родинке на твоей штучке, — сказала Ангел и хихикнула. — Иногда она выглядит маленькой, иногда большой. Все дело в пропорциональности.

— Я скажу, что вы случайно подсмотрели, — сказал Брайан Мосс, но, поскольку он был обнажен по талию и привалился к стене, его словам недоставало убедительности. Одну кисть его пояс притягивал к ручке ящика у него над головой; его галстук притягивал другую к соседнему ящику; его пенис вздымался медленно, но мощно.

— Что вы со мной сделали? — спросил Брайан Мосс сурово. — Я абсолютно беспомощен.

Он увидел, как изменилось выражение на лице его секретарши: буйное безумие исчезло из ее глаз. Оставив после себя растерянность и ужас.

— Бога ради, кто-нибудь! — взвизгнула Джелли. — Идите же, спасите меня! Ангел совсем вышла из-под контроля! После всех своих обещаний…

— Говорили же тебе! — сказала Анджелика.

— Неужели опять, нет… нет… — сказала леди Райс.

Они вернулись! Джелли перевела дух.

— Боже Великий, — сказала леди Райс, пятясь от связанного Брайана Мосса. — Я прошу прощения! Правда. Не знаю, что на меня нашло. На самом деле я не ваша секретарша. Я клиентка Барни Ивенса, леди Райс. Хотя компетентно справляюсь с секретарскими обязанностями, так что не чувствую себя совсем уж самозванкой. И не исключено, что, по мнению некоторых, вы вполне это заслужили.

Сумасшедшая, подумал Брайан Мосс, пытаясь высвободить руки из уз и терпя неудачу. Абсолютно сумасшедшая.

Дверная ручка дергалась. Дергала ее Лойс.

— Дверь не открывается, мистер Мосс, — крикнула Лойс сквозь дверь. — Кажется, она заперта.

— Ключ лежит под окном, — отозвалась Анджелика. — Это все Ангел! Сбегай за ним!

— Нет-нет! — вскричал Брайан Мосс, но опоздал. Лойс уже убежала.

— Это профессиональное самоубийство, — сказала Джелли. — Вы понимаете?

— Больше вам притворяться невозможно, — сказала Анджелика.

— Посмотрим правде в глаза, — сказала леди Райс. — Нам нужно лечиться.

Тут Ангел принялась бегать кругами по комнате, вопя и визжа, что не желает вылечиваться; она не желает, чтобы ее заперли. Анджелика поймала ее и успокоила.

— Выпустите меня отсюда, — молил Брайан Мосс, но его секретарша занялась приготовлением кофе: достала его чашку, блюдечко, сухое молоко, пакетик подсластителя — и словно бы его не слышала.

— Пришла леди Масгрейв, — крикнула Лойс сквозь дверь. — Что мне ей сказать?

— Скажи, чтобы вошла, — откликнулась Джелли.

— Нет, нет! — вновь вскричал Брайан Мосс, стараясь высвободиться. Ну, хотя бы его пенис лежал чинно и неподвижно. — Мисс Уайт, вы уволены!

— Благодарение Богу, — ответила его секретарша тем привлекательно звучавшим голосом, который у нее последнее время появился. Брайан Мосс считал это своей заслугой. — Благодарение Богу!

(27)

Служебные дела

Уна вошла в дверь, едва Лойе ее открыла, а Джелли вышла. Уна не без восхищения посмотрела вслед Джелли, и подошла развязать узлы Брайана Мосса.

— Не знаю, как вас благодарить, — сказал Брайан Мосс, восстанавливая свое кровообращение, приводя в порядок костюм. — Моя секретарша впала в бредовое состояние. Что-то вроде нервного криза. Может быть, мы перенесем нашу беседу на другой день?

— Ни в коем случае, — сказала Уна. Галстук Брайана Мосса все еще находился у нее в руке. Она его расправила и повязала ему на шею, затянув узел довольно-таки свирепо. Галстук был желтый с красным — и розовыми завитушками, но вовсе не способствовал эффекту, которого он добивался, — первобытного мужчины, предательски запертого в сером костюме.

— Мне кажется, так было бы лучше, — взмолился Брайан Мосс. — Крайне тягостное происшествие.

Но Уна и слушать не хотела, утверждая, что мужчины, как ей известно по опыту, лучшие свои решения принимают сразу после секса. Ей требовался энтузиазм Брайана Мосса, ей требовалось, чтобы он помог ей собрать капитал, необходимый для реконструкции Путеводной Звезды в частный отель. Она никогда ничего не хотела от своей семьи. Она по характеру не семейная женщина, но раз уж на нее свалилось это наследство, она распространит свои деловые интересы на Лондон. Брайан Мосс сказал, что сделает все, чего бы она ни захотела.

Брайан Мосс видел, как Джелли в приемной разбирает свой стол. Она хлопала дверцами, стучала ящиками, громко топала. Он попытался сосредоточиться на том, что говорила Уна Масгрейв о своей семейной истории. Выходило, что Сара Тоффнер была дочерью Уны от ее, Уны, отчима, мужа Венди Масгрейв. Сама Уна была внебрачной дочерью. Сара родилась, когда Уне было пятнадцать.

— Жертва насилия над малолетней! — сказал он. — Какой ужас.

Но сказал он что-то невпопад. Уна пренебрежительно фыркнула.

— Я была малолетней насильницей, — сказала она. — Ненавидела мать и польстилась на отчима просто назло ей. И заполучила его. И чуть заполучила, он мне надоел. Вечная моя беда. А Сара была к тому же такой невзрачной девчонкой и связала меня по рукам и ногам. Я отдала ее на сторону, едва смогла. Я же была слишком юной, чтобы справиться. Но я рада, что она выросла и обрела Тулли Тоффнера. Я не раз замечала, что люди обретают собственные эквиваленты в представителях другого пола и способны обрести полнейшее счастье.

Брайан Мосс подумал, что, наверное, можно без опасений вложить деньги в любое предприятие, которое Уна Масгрейв считает выгодным. Ни сантименты, ни надлежащие чувства не воспрепятствуют ей получить максимальную прибыль.

Брайан Мосс видел, как наклоняется Лойс, помогая Джелли разбираться с нижними ящиками. Может быть, он сумеет уговорить ее остаться его личной секретаршей. Ведь Лойс производила впечатление некрасивой только рядом с Джелли. И в любом случае некрасивые девушки более уравновешенны и менее истеричны, чем хорошенькие.

— Ничьи беды, — сказала Уна Масгрейв, — как я замечаю, никому другому не интересны. Вы даже не слушаете. Собственно говоря, возвращение Путеводной Звезды в мою жизнь — отличный пример совпаденчества, которое сопровождает мой путь по жизни. Вы случайно не читали Юнга?

— Не читал, — сказал Брайан Мосс.

— Если вы не сосредоточите свое внимание на мне вместо вашего драгоценного петушка, — сказала Уна Масгрейв, — я не заплачу вам за эту консультацию.

Брайан Мосс сосредоточился на ней.

— Дом со множеством комнат — чудесная штука, — сказала Уна. — В доме наших грез каждая комната являет тот или иной аспект нашего эго. Вы это знаете?

— Я редко грежу, — сказал Брайан Мосс. — То есть теперь. Слишком устаю. У меня двое детей, которым нет пяти.

Покинув кабинет Брайана Мосса, Уна прервала свой размашистый осапоженный шаг у стола Джелли Уайт.

— Если вам понадобится работа, — сказала она, — обратитесь ко мне. Вы того типа, который мне по вкусу.

— И что это за тип? — спросила Джелли.

— Скромный и себе на уме, — сказала Уна. — И совсем не то, чем вы кажетесь. Ну да какая женщина — то, чем кажется? На мой взгляд, вы женщина с прошлым, которое закатали в рулон, устремляясь вперед, и почти не помните, что случилось вчера днем, а уж вчера ночью — и подавно.

— Это создает проблемы, — сказала Джелли, — и все идет хуже и хуже.

— Самый темный час перед зарей, как известно. У вас помада смазалась, — сказала Уна, доставая из кармана обшитый кружевом льняной платочек и вытирая Джелли уголок рта. — А ротик хоть и маленький, но очень полезный, как я вижу.

Часть четвертая

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

(1)

Ангел отправляется домой

— Я никогда не видела Райс-Корта, — говорит Ангел. — А вы все видели. Вы забываете, какая я недавняя.

Теперь Ангел ищет у них симпатии. Она чувствует себя виноватой, что Джелли уволили из-за нее, что развод пойдет своим чередом без полезных поправок, что шансов получить солидные алименты у леди Райс остается все меньше.

Барни Ивенс написал леди Райс, что неизбежны новые проволочки, так как, видимо, компьютерные файлы Брайана Мосса были преднамеренно уничтожены служащей, которая сочла себя обиженной. Это промысел Божий, и его клиентке следует воспринять случившееся именно так и не иначе — а потому леди Райс должна ожидать завершения дела не ранее чем через год или через полтора, что много вероятнее. Однако, учитывая обстоятельства, сэр Эдвин согласился — естественно, без признания каких-либо обязательств со своей стороны — на то, чтобы в промежутке леди Райс выплачивались 400 фунтов каждый месяц.

Когда пришло это письмо Барни Ивенса с объявлением финансового помилования, Ангел испытала большое разочарование — она надеялась, что неумолимая необходимость понудит остальных дать согласие, чтобы она подрабатывала в Путеводной Звезде у Уны Масгрейв. А теперь они могли по-прежнему вести респектабельную жизнь в «Клэрмоне», пользоваться в магазинах кредитной карточкой и платить Раму, а 400 фунтов тратить на кино или на обед в ресторане, когда заказывать еду в номер становилось невтерпеж.

— Антея, конечно, тратит четыреста фунтов в месяц на собачий корм, — сказала Анджелика. — Подлый скаред.

— И даже больше, — сказала Джелли.

Леди Райс ограничилась вздохом.

Отдых и отсутствие напряжения пошли им на пользу. Физически они чувствовали себя хорошо. Плавали в бассейне отеля; пользовались его салоном красоты. И у них было общество друг друга. Иногда им звонил Рам, если был свободен; в номер они его никогда не приглашали, но он нашел автостоянку посовременнее, не такую душную, где-то на задворках магазина «Хэрродс», а «вольво» был удобен и привычен, и затемненные стекла подразумевали ту степень запретности и риска, которая способствовала их сексуальности. Самый обыкновенный служебный лимузин, покачивающийся на рессорах. Ничего необычного.

Ангел взрослела; Анджелика избавилась от гнетущих тревог; дух леди Райс больше не метался туда-сюда в поисках своего чудовища; Джелли втянулась в работу над книгой на абсолютно неожиданную тему: «Служанка глазами художника», и они постоянно посещали картинные галереи и (как, во всяком случае, считали) расширяли свой культурный кругозор — его, как они чувствовали, им всегда немного не хватало. От Аякса — ни слова. Все было отлично, пока никто не пытался копнуть поглубже.

И вот Ангел словно бы с полной наивностью спрашивает, нельзя ли ей поехать посмотреть Райс-Корт. Зачем? Какой смысл возвращаться к прошлому? Слишком много внезапных ударов и травм было с ним связано. Лучше забыть его. Если когда-то они честолюбиво мечтали стать единой личностью, это время давно миновало. И вообще, приходило им в голову, они точно такие, как подавляющее большинство женщин, — делимые на части, но только в отличие от большинства осознали эти части. Вначале это приводило к неприятностям, однако теперь наступила гармония.

Во всяком случае, так они верили в своем безумии.

— А почему нет? — спросила Ангел. — Рам может отвезти нас туда. Как на экскурсию. Другие же люди посещают Парки Наследия, так почему нельзя нам?

— Я тебе объясню почему, — сказала леди Райс. — Потому что это разобьет мне сердце. Потому что я все еще мучаюсь от унижения и стыда; и предпочитаю не думать об этом. Я отвергнутая женщина. Я была хозяйкой Райс-Корта, а теперь ты хочешь, чтобы я посетила Аттракционы, точно туристка? Никогда.

— По-моему, вполне можно съездить, — сказала Анджелика. — Я могла бы навестить мою мать. Собственно, давно пора. С Эдвином мы постараемся не встречаться, и вообще.

— О нет! — сказала Джелли с едким сарказмом. — Конечно, нет.

— Так ведь все это давно позади, — сказала Анджелика.

— Если бы мы надели парик, — сказала Джелли, — то могли бы посмотреть на него, а он нас не узнал бы. Пожалуй, мы поехать можем. Но только переодетыми.

— Он бы нас все равно не узнал, — сказала леди Райс и расплакалась, чего с ней давно не случалось. И больше она не сидела часами на краю кровати, глядя в пространство, настолько поглощенная своими горестями, что не испытывала скуки. Так часто сидят оглушенные, обездоленные, преданные — руки опущены, кисти бессильно свисают, рот чуть приоткрыт, будто они в трансе.

— Здорово! — завопила Ангел. — Три против одной! Едем. В следующий же раз, как позвонит Рам…

И в следующую же субботу Ангел на углу поджидала Рама, облаченная в клевые шмотки — иными словами, слои темной ткани, перемежающиеся обрывками кружев, мужские носки, тяжелые ботинки, купленные на рынке в киоске подержанных вещей. Тугой атласный жилетик под рваной кожаной курткой сжимал и приподнимал ее груди.

Сверкающий «вольво» Рама свернул на Дэвис-стрит. А вот и его клиентка прислоняется к фонарному столбу и пускает в воздух клубы дыма, точно Марлен Дитрих. Машина затормозила и остановилась на линии «стоянка запрещена».

— Это что, мода такая? — спросил он. — Или камуфляж?

— Не то и не другое, — сказала Ангел.

Он распахнул перед ней дверцу. На нем вместо шоферской формы был костюм. Прохожие таращили на них глаза.

— Мне нравятся многоликие женщины, — сказал он, когда они повернули на север. — Ни для кого другого я бы этого не сделал. По субботам я играю в футбол.

— Женщины не склонны ограничиваться одной личностью, — сказала Ангел, — даже в самые благополучные времена. А с мужчин хватает одной.

— Все твои мне нравятся, — рискнул он сказать, хотя она не поощряла такие душевные интимности. Ее интересовало только его тело. И он удовольствовался тем, что сказал, будь он на ее месте, так не поехал бы повидать экс-мужа в таком виде, а она сказала, что в этом случае очень удачно, что он не на ее месте, и они замолчали. А когда у бензоколонки Ангел пригласила его присоединиться к ней на заднем сиденье, он отказался — очень тактично. Она явно находилась в стрессовом состоянии. Он прежде нередко замечал в зеркале заднего вида, как она жестикулировала, шевелила губами, что-то бормотала, а иногда хлопала себя по запястью, хотя последнее время это случалось гораздо реже. Она говорила с ним разными голосами, отдавала противоречивые распоряжения. Он сообразил, правда, совсем недавно — а до этого такие моменты очень его пугали, — что их было четыре. Начала все Ангел, но теперь он предпочитал Анджелику — она предоставляла ему больше времени для накопления и выражения простой нежности. Хотя мгновенный энтузиазм Ангел, ее мгновенная реакция оказывались, бесспорно, очень полезными, когда времени бывало в обрез, а их уединение — сомнительным. Ему не нравилось оставлять женщину неудовлетворенной, а от того факта, что с Анджеликой так случалось часто, уйти было некуда, пусть она и клялась, что совсем не в претензии. Джелли вызывала грешное, пьянящее возбуждение, и он не спал ночами, мечтая о ней. Леди Райс требовала заверений в любви, и он ее заверял — лживо. Но ведь и она лгала. «Я люблю тебя», — твердила она мечтательно и маниакально, но, казалось ему, это стало бы правдой, только если бы он так или иначе причинил ей боль. Предлагая четвертушку своего «я», какое вы имеете право ожидать, что вам в ответ предложат «я» целиком? Его клиентка могла распоряжаться его телом — и все. Да и то, если не угрожала учудить что-нибудь. Но он тем не менее считал ее своей подружкой и другой не обзаводился. У него развился вкус к многослойности. А девочки эти часто казались до нелепости самостоятельными.

Порой он ощущал себя неведомым обитателем морских глубин, которого высокий прилив выкинул на берег. И вот он беспомощно лежит на песке. Вода отступила, оставила его. Иногда он на миг сознавал, что погружен в анабиоз и ждет возвращения в родную стихию. Но тут же говорил, что переживает кризис личности, только и всего. Выводил «вольво» из гаража, полировал, надевал шоферскую фуражку и говорил: это я, это я.

Против обыкновения Квартету Райс было как будто интересно что-то помимо его тела. Что доказывало, как полезно иногда дать им по рукам.

— Где ты живешь? — спросила печальная дамочка.

Он объяснил, что живет в плавучем домике на Темзе в Челси, а «вольво» держит в гараже на Чейн-Уок. Машину ему подарила тетка, когда его вышвырнули из Королевского музыкального колледжа за грубость. Ну и с помощью машины он зарабатывает себе на жизнь, пока прикидывает, какому занятию посвятить себя дальше.

— И давно?

— Я, собственно, не считал, — ошеломленно сказал Рам, — но выходит уже десять лет. А мне казалось, это случилось только-только.

Она сказала, что однажды и ее готовы были принять в Королевский колледж. Но кто угомонился бы, чтобы петь Генделя, когда впереди маячит контракт на запись диска, статус звезды и рок-н-ролл? Уж, конечно, не она. Во всяком случае, тогда. А на чем он играл? Да на чем угодно, сказал он, а стажировался на дирижера. Это произвело на нее впечатление.

— Если бы они выгоняли каждого за манеру поведения, у них ни единого студента не осталось бы, — сказала она сочувственно.

Он признался, что его просто отстранили от занятий на неделю, а он оскорбился, сказал, что больше туда не вернется, и не вернулся.

— Почти доехали, — сказал он, злясь на себя за свою откровенность. — Будем надеяться, вы знаете, что делаете.

Леди Райс надеялась увидеть запустение и услышать стенания, когда «вольво» повернет к дому, но не увидела и не услышала. Парк, сады, цветники, ухоженные, дремали в лучах летнего солнца, на лугах мирно паслись лошади; сама Природа вступила в заговор против нее, чтобы сказать: «Видишь, как мы все прекрасно обходимся без тебя!» Указатели, удачно размещенные и красиво покрашенные, теперь указывали, где искать Райсовские Конюшни, Псарню и Кошачий питомник, а также Аттракционы, Господский Дом, Сады эпохи Реставрации, Лабиринт, магазин «Сувениры», Гончарню, Тематический парк, Выставку и Туалеты. О да, в ее отсутствие они прогрессировали — и очень быстро.

Посетители семьями прогуливались вокруг дома; хорошо воспитанные дети доедали мороженое, прежде чем войти внутрь, и повсюду хватало мусорных урн для оберток и прочего. Над домом потрудились стекольщики: треснувшие тонкие, хрупкие стекла, которые в дни Анджелики сохранялись как раритеты — некоторым было за двести лет, — вандалы заменили юными, толстыми, небьющимися стеклами без единого изъяна. Но в остальном леди Райс не сумела найти никаких просчетов в том, что сотворили с поместьем, — то есть если вам по вкусу подобные новшества. Ей они по вкусу не были, и тем горше показался успех тех, кто ими упивался.

Леди Райс обратилась к женщине, продававшей билеты — новые изменения в штате, — и, заметив, что плата за вход удвоилась, сказала негромко, что она — друг семьи: нельзя ли ей увидеть сэра Эдвина?

— Мы сюда не для этого приехали, — сказала Анджелика.

— В таком виде нам никак нельзя с ним встретиться, — сказала Джелли.

— Он будет видеть только ту, что под одеждой, — сказала леди Райс оптимистично.

— А по-моему, это правильно, раз уж мы здесь, — сказала Ангел.

Их сердце забилось громче, застучало, заметалось.

Кассирша с некоторым сомнением взяла телефон, позвонила в жилое крыло и сказала тому, кто взял трубку там:

— К сэру Эдвину пришли, леди Алтея.

И Ангел подумала, что это нечестно: всякий неосведомленный человек решит, будто Антея — жена Эдвина и потому «леди». Она почувствовала, что у нее отняли и это отличие.

Леди Райс ждала. Посетители смотрели на нее с любопытством. Леди Райс заметила, что цена чая со сливками тоже поднялась. Дубовый паркет, который она вручную натирала до глубокого блеска, был покрыт практичной полимерной пленкой, и небольшая табличка даже сообщала: «Полы в Райс-Корте обклеены компанией «Полисерв» — без сомнения, за табличкой скрывалась большая скидка. Антея, должна была она признать, экономила деньги на чем могла и тратила их на что следовало.

Из двери, обитой зеленой бязью и отделявшей жилую часть от апартаментов, открытых для осмотра, вышел не сэр Эдвин, вышла Антея. Она выглядела старше, чем помнилось леди Райс: то ли домашняя жизнь с Эдвином, вторжения миссис Макартур и роль владелицы поместья в сочетании с обязанностями казначея заметно сказались на ней за прошедший год, то ли леди Райс видела ее теперь более ясным взглядом. Лицо Антеи, казавшееся таким привлекательно-обветренным, теперь изрезала сетка тонких морщин, кожу, обтягивавшую скулы, покрывали багровые пятна — следствие, решила леди Райс, алкогольных излишеств.

— Черт! — сказала Ангел. — Смотреть противно. На спор: она умывается мылом и водой.

— На себя посмотри, — сказала Джелли. — Как, по-твоему, выглядим мы?

— Боже мой, — сказала леди Райс, — я не хочу, чтобы она видела нас такой. Нельзя ли нам просто уйти?

— Она беременна! — воскликнула Анджелика.

И да. Антея была беременна. Чуть ниже ее талии круглилось подобие футбольного мяча, хотя держалась она так, будто этот бугор не имел к ней никакого отношения. Леди Райс, не готовая к подобному, повернулась, чтобы убежать, но Антея ухватила ее за руку выше локтя.

— Это ты, так ведь? — сказала Антея. — Что ты затеяла? Тебе тут нечего делать. Я позову охранников. Оставь Эдвина в покое, сучка. Ты ему не нужна. Почему бы тебе просто не уйти? Ты совсем спятила. Только посмотрите на нее! Да будь ты лошадью, я б тебя пристрелила, чтобы ты не мучилась.

Леди Райс увидела себя такой, какой ее должны были видеть другие. Измученное, искаженное лицо, дурацкая одежда, отсутствие внутренней сущности или четкости. Она попыталась вырваться от Антеи, но пальцы той были костлявыми и очень сильными. Антея скакала за гончими — и умела вцепляться в поводья насмерть. Изо рта Антеи ей в лицо било перегаром. Леди Райс перепугалась. И остальные тоже. Они не откликались. Ногти Антеи впивались ей в кожу.

— Охрана! — позвала Антея властно и отрывисто, будто на нее напали.

Леди Райс увидела, что к ним приближается Эдвин, — он погрузнел, выглядел больным — уже не обаятельный мужчина, а просто еще один брюзга-наследник, планомерно себя губящий.

— Эдвин, помоги мне! — вскрикнула она, но он только остановился как вкопанный и уставился на нее. А Антея словно совсем осатанела.

— Свихнутая целка, — съязвила Антея. — Свихнутая целка. Эдвин мне рассказывал, какая ты была целка. Славилась этим. Все способы, кроме нормального. Потаскуха, шлюха, дрянь! Поймай я за таким суку, так пнула бы ее в ребра. Убила бы. А он тебя жалел, дурак! Ты и твоя неперфорированная плева!

— Если уж мы должны поговорить, — сказал Эдвин, — так нельзя ли не на публике?

— Я хочу, чтобы слышал весь мир! — провизжала Ангел.

— Меня обвиняют ложно! — возопила леди Райс.

— Он взял мою жизнь, высосал меня досуха и выплюнул! — рявкнула Джелли.

— Я ненавижу его; он мерзок и жалок. Он предал меня и оскорбил, — произнесла Анджелика громким, но ровным тоном.

— Нет, нельзя! — возопила леди Райс.

— Но это же все уже позади нас, — сказал Эдвин. — Ведь так? — Он выглядел трусом, который не стоил, чтобы из-за него волноваться.

— Уберите отсюда эту взбесившуюся стерву, — прорычала Антея, но охранник стоял в стороне, не собираясь участвовать в разыгравшейся драме.

— Я настаиваю на моих правах, Эдвин, — сказала леди Райс хладнокровно. — Я настаиваю на надлежащих алиментах и на том, чтобы все было оформлено не позже чем через неделю.

— Никаких прав у нее нет, — сказала Алтея.

Леди Райс плюнула в Алтею. От ужаса Алтея попятилась.

— Она может получить все, что требует, — сказал Эдвин. — Черт, Анджелика, я так сожалею. Ну почему ты взяла и ушла, спряталась? Что с тобой случилось? Мы разобрались бы, так или иначе. Ламберт рассказал мне все.

— Сукин ты сын! — завизжала Антея на Эдвина. — Тебе только она и была нужна. Ты тянул, и тянул, и тянул с разводом. Ты и не собирался жениться на мне, с самого начала не собирался. Ты и этот говнюк Джеллико использовали меня, чтобы привести Райс-Корт в порядок. Ты никогда меня не любил. Ты даже жениться на мне не хочешь. Ты любишь сточную канаву и все, что в ней копошится. Эта женщина плюнула в меня!

Эдвин выглядел растерявшимся, сбитым с толку. Он не слушал, что выкрикивает Антея. Ему было все равно. Посетители подкрадывались поближе. Возможно, это спектакль, устроенный специально для них? Но такие выражения!

— Анджелика? — спросил Эдвин.

— Слишком поздно, — сказала Анджелика.

— Ты уверена? — умоляюще спросила леди Райс.

— Абсолютно уверена, — сказала Анджелика. — Заткнись.

Леди Райс заткнулась.

— Я тебе напишу, — твердо сказала Анджелика. — Обойдемся без адвокатов. Я сообщу тебе мои условия. И я хочу получить назад мои восемьсот тысяч фунтов.

— Я нажму на Джеллико, — сказал Эдвин, — хотя от меня это не зависит. Терпеть не могу говорить о деньгах. А мы не можем быть друзьями?

— Нет, — сказала Анджелика.

— Ты уверена? — спросила Джелли.

— Совершенно уверена, — сказала Анджелика.

— Черт, мне тебя так не хватает, — сказал Эдвин. — Неужели мы не можем встречаться, хотя бы иногда?

— Нет, — сказала Анджелика.

— А, да брось ты! — сказала Ангел.

— Заткнись, тебя не спросили, — сказала Анджелика.

Ангел заткнулась.

— Это была такая ошибка, — сказал Эдвин. — Мы были счастливы вместе.

Антея в озлоблении занесла руку, чтобы ударить леди Райс по лицу. Охранница в щегольской белой форменной рубашке с галунами тут и там и в плоеной темно-синей юбке удержала ее руку. Другая увлекла леди Райс к двери. Посетители в очереди уставились на нее. Леди Райс полуспустилась-полускатилась с крыльца. А в Большом зале Антея молотила Эдвина кулаками; вид у него был расстроенный и скучающий.

Леди Райс сидела в шоке, в синяках и торжествуя на заднем сиденье машины Рама. Как легко бросить того, кто тебя хочет, и почти невозможно — того, кто не хочет.

— Куда? — спросил Рам.

— В местный универсальный магазин, а куда же? — уныло сказала леди Райс.

И там вопреки протестам Ангел она купила дешевые туфли, самое простое нижнее белье, самые плотные колготки из имевшихся в наличии, полосатую юбочку и черный свитер.

Рам следовал ее указаниям — здесь направо, тут налево и в конце концов повел «вольво» по грунтовой дороге в глубины барлийского леса.

Они вышли из машины, он нес пакеты с покупками. Леди Райс повела Рама по тропинкам в узорах солнечных пятен и устланных толстым слоем сосновой зеленовато-рыжей хвои, глушившей их шаги, к ручью, который каскадом скатывался по валунам, образовывал ниже их заводь и журчал дальше через лес между зарослями камыша.

— Я приходила сюда девочкой, — сказала она и сняла с себя всю одежду, предмет за предметом, глядя на каждый с отвращением.

Сняла она — как он понял только теперь — и парик, который швырнула в кусты. Свои волосы у нее оказались светлыми и очень короткими.

— Извини, — сказала она ему.

— Да ладно, — сказал он. На его взгляд, она выглядела что надо. Фигура крепкая, худощавая, мальчишеская. Он вдруг сообразил, что прежде видел ее наготу по частям, а целиком — никогда. Только эту часть или ту, эту личность или ту.

Он стоял в стороне, не пытаясь помочь ей, чувствуя себя бестелесным дозволенным присутствием — и все: ему чудилось, что она совершает некий обряд и ему лучше не вмешиваться. Она поплескала водой на руку выше локтя, где пальцы Антеи оставили синяки. Затем присела на корточки и умылась, стирая и соскребая с лица макияж; подождала, чтобы вода снова стала прозрачной, чтобы исчезли мутноватые розоватые, зеленоватые завихрения. Затем погрузилась в воду вся; вода была холодная, и она задрожала.

— Что ты делаешь? — спросил он. — Рождаешься заново?

Она кивнула.

— Ты знаешь, почему ты это делаешь?

Она покачала головой, словно вспугнутая этим вопросом, и выбралась на берег. Рам посмотрел кругом, ища, чем бы ее вытереть, и подобрал сброшенный жилетик, но она яростно затрясла головой, и он понял, что для нее ее прежняя одежда полна скверны.

— Я чувствую себя такой слабой, — сказала Анджелика. — Мне так холодно.

— Я плохо вижу, — сказала Джелли. — Мне глаза залила вода.

— Мы умрем от пневмонии, — сказала Ангел. — Я чувствую себя так странно!

Рам протянул ей сложенный хлопчатобумажный носовой платок, и она обтерлась им, хотя он почти сразу же намок. И надела одежду на влажное тело.

— Тебе на вид десять лет, — сказал он. — А теперь куда мы едем?

— К моей матери, — сказала она.

(2)

Короткий визит к миссис Уайт

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала Лавендер леди Райс. — Совсем так, как я помню тебя девочкой.

— Беда в том, мам, — сказала леди Райс, — что я себя девочкой почти не помню.

— И неудивительно, — сказала леди Уайт. — Все эти наркотики, весь этот алкоголь и весь этот секс. На твоем месте мне бы совсем не хотелось вспоминать. До того дня, когда ты вышла замуж и ответственность за тебя, естественно, легла на твоего мужа, ты была просто кошмаром для нас всех.

— Но почему ты не поговорила со мной? — спросила Джелли.

— Я не знала, что от меня это требовалось, — с недоумением сказала новая миссис Хэзерли. — И ты вроде бы была счастлива там в поместье: глядела на нас всех сверху вниз. Даже никогда меня не навещала. Стыдилась. Это все знали. А почему ты не пригласила в дом молодого человека? Того, который за рулем?

— Ни в коем случае, — сказала ее дочь величественно, на миг вернувшись к своему прежнему стилю. — Он шофер. Когда он мне понадобится, я вызову его по телефону.

— В первый и единственный раз, когда ты привезла Эдвина познакомиться со мной, — сказала Лавендер, — вы приехали в малюсенькой «эм-джи». Он был для нее слишком крупен. Глупо, и ничего больше, если хочешь знать мое мнение. Пожалуй, лучше не приглашай его. Как бы не накликать несчастье.

Вторая миссис Хэзерли сменила место жительства. Теперь она жила в доме, который первая миссис Хэзерли создавала на протяжении двадцати семи лет брака. Первая миссис Хэзерли — Одри — умерла от инсульта вскоре после того, как развелась с Джеральдом, но до того, как был произведен раздел имущества. И дом автоматически отошел в собственность Джеральда. Мэри, дочь Джеральда, все еще не замужем и гордая этим, была рада и дальше жить там, где жила всегда, пусть с другой матерью. Знакомые говорили, что, в сущности, между Одри и Лавендер разницы нет никакой, и непонятно, для чего Джеральду понадобилось затевать все это. Мэри оставила всякую мысль о противостоянии и сейчас наслаждалась кулинарными талантами бывшей миссис Уайт, как и ее привычкой гладить и аккуратно складывать предметы одежды, прежде чем убрать их в ящики комодов и шкафов, — ее мать редко так поступала. Одри подбирала грязную одежду с пола, стирала ее, сушила, но предоставляла остальным членам семьи выуживать то, что им требовалось, из бельевой корзины. Иногда в результате требуемое приходилось стирать заново.

— Живя тут, ты не испытываешь странного чувства? — спросила Джелли у матери. — Заваривая чай в чайнике Одри? Лежа в постели Одри? Ее призрак тебя не преследует?

Но, видимо, никаких странных чувств не возникало.

— Жить в доме другой женщины очень даже приятно, — сказала новая миссис Хэзерли. — Другие люди умудряются располагать выключатели именно там, где требуется, не говоря уж о штепселях. Одри себя ни в чем не ограничивала, должна я сказать. Чуть не довела беднягу Джеральда до банкротства и даже ни на секунду не задумывалась.

Анджелика чуть не сломала зуб на коржике, который пролежал в духовке слишком долго.

— Хрен! — сказала она, а ее мать подняла брови и сказала:

— Если они тебе не нравятся, не ешь. Хорошим коржикам полагается быть твердыми.

— Мам, — спросила Анджелика, — я разговаривала сама с собой, когда была маленькой?

— Без умолку, — сказала миссис Уайт. — Доводила своего отца до исступления. Утром нас будили детские голоса — молитву читали. И совсем разные голоса. Но была там только ты. Одна.

— И голоса мальчиков?

— Ну да, — сказала миссис Хэзерли. — Мальчиков и девочек. Все разом! Нас это просто изводило.

Лавендер пекла такие же отличные булочки и делала такие же скверные желе, как и раньше. В ее кулинарных талантах имелись изъяны. Но после перемены фамилии Анджелика уже больше не воспринимала ее как мать. Анджелика ощущала себя осиротевшей. Миссис Уайт трансформировалась в миссис Хэзерли и в процессе трансмутации потеряла материнский статус. Теперь она стала просто еще одной пожилой домохозяйкой в Барли с варикозными венами и объемистой талией.

— Да, и мальчиков тоже, — сказала миссис Хэзерли. — Мальчики и девочки в одном маленьком тельце. Настоящее чудо.

— Вы никому ничего не говорили?

— Нет. Во всяком случае, ты не вскакивала спозаранку и не поднимала нас. Вы все вроде бы отлично между собой ладили. Твой отец и я шутили по этому поводу. «Ну, — говорил Стивен, — для нашей Джелли проблем единственного ребенка в семье не существует». А я отвечала: «Но будет ли это прилично в переходном возрасте? Что, если они разобьются на парочки?» Только к переходному возрасту голоса смолкли. От тебя осталась только одна, и не самая приятная, как ни жаль.

— Мам, — сказала леди Райс, — кое-что проясняется. А когда ты говоришь про все эти наркотики, весь этот алкоголь и весь этот секс, что ты имеешь в виду? Я никак не вспомню.

— Вот это и имею, — сказала ее мать. — Ты спалила свои мозги. Дотла. Я тебе тогда говорила, что так и будет. Вся эта история со свихнутой целкой. Этот твой мерзкий ансамбль. Прямое блудодейство на эстраде и ничего больше. Причем такое, о каком никто из нас и понятия не имел. Мы не знали, куда глаза девать. Я пожертвовала собой ради тебя, отдала свою жизнь ради твоей, а ты пустила свою жизнь наперекосяк! Что толку в добродетельности и исполнении долга, думала я тогда.

— Прости, мам, — сказала Анджелика.

Лавендер посмотрела на нее совсем нежно и обняла.

— Я тебя прощаю, — сказала она. — Ты вернулась в своем уме и очень милая, а это главное.

— Значит, все хорошо, — сказала леди Райс Анджелике. — Она сожалеет, и она меня простила. Ну, я пошла. Попрощайся за меня с Рамом. Прощай, Ангел. Прощай, Джелли. Это была короткая жизнь, но не могу сказать, что уж такая приятная. Я только и делала, что стонала и стенала.

Анджелика прижала ладонь к голове.

— У тебя не найдется хорошего бутерброда? — спросила она мать. — Мне вдруг жутко есть захотелось.

Лавендер отправила Мэри намазывать рыбный паштет на хлеб. Мэри пошла очень неохотно, точно ей постоянно указывали, что ей надо сделать, и она слушалась, но терпеть этого не могла.

— Мам, — сказала Джелли, хотя ее язык с трудом выговорил это обращение. — Еще одно. Вспомни время, когда умер папа. Как это произошло? Какой я была тогда? Ведь я и это как будто забыла.

— Я предпочту этого не касаться, — сказала миссис Хэзерли, и тут в прихожую весело ввалился мистер Хэзерли и сел пить с ними чай. Он съел весь хлеб, намазанный рыбным паштетом, не оставив Джелли ни ломтика. Ел он и пил с помощью только правой руки, а левой сжимал полную женину ногу. Мэри входила в комнату и выходила из нее выполнять новые поручения: накормить собак, насыпать корма золотым рыбкам и морским свинкам, и без того очень толстым. На руке Мэри блестело кольцо — обручальное с брильянтом. Джелли смутно помнила, как стояла рядом с Мэри на концертах Хорового общества. Они были лучшими подругами, во всяком случае, так утверждала Мэри. Пела Мэри всегда фальшиво.

— Дай мне заняться делом, дорогой, — сказала миссис Хэзерли, пойманная за ногу. Но муж не был склонен ее отпустить, и потому она осталась сидеть, где сидела.

— Ты помолвлена, Мэри? — спросила Джелли, чтобы отвлечься от зрелища эротического взаимодействия ее матери и отчима, но Мэри сказала, что нет, а кольцо ей подарил отец на день рождения, когда ей исполнилось тринадцать.

— Будь ангелом, Джелли, сыграй нам что-нибудь, — воззвала миссис Хэзерли из своего плена. — Я сберегла рояль твоего отца. Он занимает столько места, что я совсем собралась его сжечь, но что-то меня остановило.

Джелли исполнила ее желание. Она сыграла вступление к «Иисус, блаженство мира». Рояль был расстроен просто на удивление. Ее пальцы спотыкались на клавишах, но никто словно бы ничего не замечал. Что бы она ни делала, эти люди намеревались ее одобрить. Вдохновение возносилось к потолку и отражалось от него совсем глухо. Ноты, ею извлекаемые, никоим образом не могли вознестись и слиться с музыкой сфер, где их законное место. Ей стало ясно, что она потерпела неудачу со своей жизнью. С другой стороны, едва ли по своей вине.

— Твой отец играл нам такие прелестные мелодии из «Нищего принца», когда мы были маленькими, — сказала Мэри.

— Почему ты не скажешь своей дочери всю правду, Лавендер? — сказал Джеральд Хэзерли. Он доел последний бутерброд, его правая рука взметнулась, и он завладел ногами дочери вдобавок к жениным. Все трое радостно повизгивали.

— Да, пожалуй, — сказала миссис Хэзерли. — Вреда теперь не будет. Чуть ты подросла, Джелли, так вовсе перестала замечать своего отца; что он в комнате, что нет, тебе было все равно. Он устроил тебя в Королевский колледж, но ты туда и не заглянула, а вместо записала эту пластинку. «Свихнутую целку». Музыку он бы еще как-нибудь выдержал, но тут кто-то прислал ему текст. Ну и, как ни грустно, он умер через две-три минуты, сидя в этом самом кресле, вон там.

— Ты хочешь сказать, что я убила своего отца? — спросила Анджелика.

— Да нет же, милочка. Это сделал тот, кто прислал текст. По-моему, прислала его первая жена Джеральда. Она бывала такой злобной!

— Я вспомнила! — сказала Ангел. — Я вспомнила, как ты сказала мне, что он умер, а я тебе сказала: «а как ты сумела заметить разницу?» и засмеялась, и ты меня ударила и назвала чудовищем. И ты была права: я его убила и еще сострила насчет этого.

— Что же, милочка, — сказала миссис Хэзерли, — не спорю, поступила ты не так уж хорошо. — И она взвизгнула и засмеялась, потому что мистер Хэзерли принялся щекотать ей ногу, а Мэри взвизгнула «и меня, меня» и придвинулась еще ближе.

— Но ведь, с другой стороны, — услышала Ангел от своей матери, — подумав над этим, я поняла, почему ты сказала про то, что разницы особой не было. После того как хор распустили — теперь больше никто не хочет слушать настоящего пения, — твой отец из года в год сидел в этом кресле и смотрел прямо перед собой. А я всегда была веселой девочкой. И мне это не подходило. Я же вышла за него только из-за тебя. И он очень о тебе заботился, если учесть, что ты не его дочь. И я уверена, он сейчас с небес улыбается мне и рад моему счастью.

Девочкам понадобилось некоторое время, чтобы перегруппироваться.

— Ну что ж, — сказала Ангел, — если он не был моим отцом, мне больше не надо чувствовать себя так скверно. Как ни крути, я же не отцеубийца. Ты сможешь обходиться без меня, Джелли. Как твоя память, Анджелика?

— В норме, — сказала Анджелика. — И с каждой минутой проясняется все больше. Я даже могу вспомнить текст «Свихнутой целки». Конечно, лучше бы не могла, но могу.

— Ну, так я пошла, — сказала Ангел. — Самоуничтожаюсь. Бога ради, девочки, брейте, брейте ноги и ни за что не мойте лицо водой с мылом. Я жалею, Джелли, что ты из-за меня потеряла работу.

— Да ладно тебе, — сказала Джелли, но в пустоту. Ангел просто больше там не было.

— Бедная девочка совсем расстроилась, — сказал Джеральд Хэзерли. — Побелела как полотно.

— И неудивительно, — сказала Мэри с некоторым сочувствием. — Я бы не хотела дожить до наших лет и вдруг узнать, что я не дочь собственного отца.

Джелли вспомнила, почему Мэри ей никогда не нравилась. Сигареты за велосипедным навесом, поездки на велосипедах в лес.

Окна коттеджа выходили прямо на улицу. Рам остановил лимузин прямо напротив, так что мог видеть в окне Джелли и всю семейную сцену.

— Но ведь ты же знала, верно, Джелли? — сказала миссис Хэзерли. — В глубине сердца ты знала? Конечно же?

— Да нет, не знала, — ответила Джелли, — мне же никто не сказал.

Она мотнула головой на Рама, и он проехал дальше.

— Тебе нехорошо, милочка? — спросила ее мать.

— По-моему, я съела лишнего, — сказала Анджелика. — Меня прямо душит! Так кто же тогда мой отец?

Лавендер продолжала уклоняться:

— Я была не из тех, кто бегает за социальным пособием, а потому мне нужно было выйти замуж, и тут подвернулся Стивен. Он был такой добрый. И несчастными мы не были, не думай; но он был намного меня старше. Вот чем мы кончали в те дни — матери-одиночки вроде нас. Мы выходили замуж за кого-нибудь много старше, чтобы иметь крышу над головой, где вырастить ребенка. Забудь про секс. От секса, как нам казалось, ничего, кроме неприятностей. То есть так мы думали. Конечно, мир стал теперь совсем другим. Когда дело доходит до материальной поддержки, пожилого мужчину заменяет государство.

— Мне ты не объяснила, — сказала Анджелика. — Ты должна была мне объяснить.

— Я думала, ты догадаешься сама, — сказала Лавендер. — Ну и все, Анджелика, милая. Больше тебе ничего знать не надо.

— Нет, надо. Ты должна мне объяснить. Кто мой настоящий отец?

— Во всяком случае, не фонд спермы, — сказала ее мать. — Вот этого я бы стыдилась. Я была совсем юная. И просто сорванец. Футбольная болельщица. Нас собралась небольшая компашка. Мы мечтали попробовать всю команду. Но всех — ни одной не удалось.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто был моим отцом?

— Они все были красивые ребята. Я не знаю, как и что происходит, но, может, в тебе есть понемножку от каждого?

— Нет, мама, так не происходит, — сказала Анджелика. — Сколько?

— Около шести, Джелли, — сказала Лавендер.

— Не называй меня Джелли, — сказала Анджелика.

— Это твой отец придумал назвать тебя Анджеликой. Мне это имя никогда не нравилось. Когда ты начала разговаривать сама с собой, я ему сказала: ну и чего ты удивляешься? Это имечко можно разделить на десяток уменьшительных, я ему говорила, но он всегда сам все знал.

— Не называй его моим отцом.

— Он был хорошим человеком и хорошим отцом тебе. Не отрекайся от него, не оскорбляй его.

— А после какого матча это случилось, мам? — спросила Мэри. — Господи, Джелли ведь может быть от кого угодно!

— Не называй ее так, она тебе не мам, — сказала Анджелика. — Она моя мам.

— Мэри, не злобствуй! Иногда ты до того похожа на Одри, — сказала миссис Хэзерли. — Или ты не видишь, что бедняжка Анджелика расстроена. Я правильно сделала, что ничего ей раньше не говорила. Есть вещи, которые лучше не вытаскивать на свет.

— По мне, детка, что бы ты ни делала, все правильно, — сказал Джеральд Хэзерли, когда-то цвет Ассоциации учителей и родителей, а теперь мужчина в самом цвете лет. Его рука забралась жене под юбку так высоко, что она взвизгнула, а Мэри сказала мягко:

— Пап, не так высоко! Ты шокируешь бедняжку Джелли. Только подумать: вовсе не знать, кто твой отец!

Джелли Уайт ощущала себя сверхнезаконной, будто кто-то вообще несуществующий был секретаршей Брайана Мосса, завертывал гневный язык вокруг его члена — нет, даже это не удерживало ее в нашем мире, даже глоток его семени не мог напитать ее; она исчезала, она уже почти исчезла.

— Прощай, прощай! — крикнула Джелли Анджелике, чувствуя, что уходит. — С тобой теперь все будет в порядке, правда?

Но было уже поздно. Анджелика даже услышать ее не могла. Вот так Джелли скользнула назад в Анджелику и была инкорпорирована.

Анджелика встала и долго пристально разглядывала себя в трюмо. И ей понравилось то, что она увидела там: полдюжина потенциальных отцов, но единый результат, какой бы игрой случая он ни был.

— Мне так спать хочется, — сказала Анджелика. — Я так устала!

Она легла на диван, и мать укрыла ее пледом. Анджелика уснула точно младенец.

— Вот так она выглядела, — сказала ее мать, — пока была совсем малышкой. Не жар ли у нее? Столько жизнерешающих новостей за такое короткое время!

Она взяла дочь за запястье и нащупала пульс; ей было почудилось, будто он замер, словно решив больше не биться. Но затем он возобновился — сильный, ровный. Мать успокоилась и оставила ее спать.

Рам описывал все более и более широкие круги, ожидая, когда Анджелика его вызовет. Визит оказался куда более долгим, чем можно было ожидать. Солнце зашло; толпы посетителей начали покидать Райс-Корт; на главной улице машин стало заметно больше, на боковых все оставалось по-прежнему. Сначала «вольво» кружил по поселку с его практичными домиками, без исключения более или менее новыми, с тонкими практичными стенами между внутри и снаружи. Затем Рам увеличил круг, включив в него деревню Барли с ее утиным прудом, деревенским выгоном, английскими загородными садами, старомодной, тщательно сохраняемой респектабельностью. Тут хотя бы стены были толстыми и прочными. Затем он включил в круг Райс-Корт и его тематический парк, где новое и старое так своеобразно смешивались, а над вершинами деревьев он мог еле-еле различить развалившуюся зубчатую башню замка Коуорт, и он уже подумывал расширить круг, когда телефон запищал. Звонила Анджелика.

— Вы в порядке? — спросил он.

— Более чем, — сказала она. — Самодостаточна.

И он не завершил круга, а дал задний ход, развернулся и поехал обратно забрать ее.

Анджелика помахала на прощание улыбающимся, любящим лицам.

— Куда? — спросил Рам.

— Думаю, Королевский музыкальный колледж примет нас обратно.

— Нас? — переспросил он.

— Тебя и меня, — сказала она. — Начинаем заново. Давай побыстрее выберемся отсюда.

— Черт! — сказал он, но прибавил газу, и они помчались.

БЕДА

ПРОЛОГ

— Кто это стучался к тебе в парадную дверь? — спросила Анетта, когда Спайсер снова забрался под одеяло и переплел свои ноги с ее ногами.

— Только какая-то цыганка, — ответил он. — Грязная, толстая и старая.

Дело происходило в Лондоне десять лет назад.

— Чего она хотела? — спросила Анетта, чистая, стройная и молодая.

— Погадать мне, — ответил Спайсер. — За деньги.

— Ты ей позволил?

Спайсер сверху посмотрел ей в лицо. Глаза у него были карие, горячие; а волосы густые и светлые.

— Нет, конечно, — сказал Спайсер. — Глупое суеверие! Я велел ей немедленно убираться вон.

— Ей, наверно, это не понравилось.

— Не понравилось, — подтвердил Спайсер. — Но я торопился обратно к тебе. Она сказала: «Я уйду, а несчастье твое останется». У нее злое сердце. Я тут ни при чем.

Его рот опустился на Анеттин рот, рука раздвинула ее колени, и цыганка была забыта.

— Я подарю тебе на рождение половину дома, — сказал Спайсер восемь дней спустя. — Оформлю как подарок из любви и признательности, как пишут в юридических документах. Я разделю с тобой этот дом и всю мою жизнь. Как только смогу, обязательно повидаю адвоката.

— Спайсер, — предостерегла его Анетта, — не слишком ли ты торопишься? Мы знаем друг друга всего семь недель и почти все это время провели в постели.

Спайсер рассмеялся.

— Я торопыга-парень. У меня такой характер — все или ничего.

Анетта стояла, прислонясь спиной к дереву, а Спайсер обнимал ее, прижимаясь крепко-крепко. Они находились в дальнем конце заросшего сада. Неподалеку в высокой траве играли дети: Джейсон, сын Спайсера от первой жены Эйлин, и Сюзан, дочь Анетты от первого мужа Падди. Джейсон прожил на этом свете два года, Сюзан — три.

— Ты не хуже меня знаешь, Анетта, — сказал Спайсер, — что мы поженимся и будем жить-поживать и любить друг друга до гроба.

Он поцеловал ее в губы и отстранился, но только потому, что услышал приближающиеся голоса детей. Оба ощутили разорванное соприкосновение как боль, и оба простонали. Вверху затрепетали зеленые свидетели — дубовые листья.

— Но, Анетта, — спустя три месяца воскликнула по телефону мать Анетты Джуди, — ты ведь только недавно рассталась с Падди! Конечно, я за тебя очень рада, тебе так досталось, но все-таки расскажи мне, пожалуйста, побольше про этого Спайсера.

Анетта лежала на кровати, и рядом с ней лежал Спайсер.

— Он такой красивый, ты даже представить себе не можешь! И живет в большом живописном доме.

— Не строй из себя дурочку, Анетта. Не жалуйся потом, что я говорю с тобой свысока. И не бросай опять трубку. Где и при каких обстоятельствах вы познакомились?

— В гостях, — ответила Анетта. — И с той минуты почти не расставались.

— Но ему же надо ходить на работу, — возразила Джуди.

— На работу он ходит к себе. У него собственное дело; я могу ходить вместе с ним. Он получил в наследство компанию «Хоррокс, Импорт Вин», основанную в 1793 году. Правда, там уже почти нечего было наследовать.

— Винный бизнес во время экономического спада — дело не очень верное, — сказала Джуди. — Но он, надеюсь, получил хорошее образование?

— Лучше, чем я, — ответила Анетта. — Тебе что, нужны на моего любимого рекомендательные бумаги?

— Неплохая мысль, кстати сказать, и от его первой жены в том числе, раз, ты говоришь, он уже был раньше женат.

— Он был с ней несчастен, — сказала Анетта. — Тебе понятно? Она давила на психику, командовала, жмотничала и пыталась настроить против него их маленького сына.

— А теперь смотреть за их маленьким сыном должна ты, и за это вам с маленькой Сюзан предоставляется дом, — заключила Джуди.

— Ну да, — с заминкой подтвердила Анетта. — Разве это не замечательно? Мало того, что мы любим друг друга, но еще и все наши трудности разрешаются, оттого что мы вместе. Прошу тебя, мама, радуйся за меня.

— Постараюсь, — сказала Джуди. — Я думаю, у меня получится.

Анетта опустила трубку и одной рукой кое-как сняла, почти сбросила с кровати телефонный аппарат. Трубка отскочила и лежала на полу без внимания, сердито гудя на Спайсера и Анетту, пока они предавались любви. Это было до того, как изобрели новую систему телефонных сигналов, отключающую гудок через тридцать секунд после того, как снята трубка, и раздается инструкция повторить набор.

— Все стало двигаться гораздо быстрее, — заметила Анетта еще через шесть месяцев после телефонного разговора с матерью. — Тебе не кажется, что это оттого, что людей в мире все больше и больше и приходится делить время на всех?

— У меня не такая изысканная фантазия, как у тебя, — ответил Спайсер. — Я простой виноторговец.

Они сидели на полу в гостиной и смотрели телевизор. Здесь все было не так, как раньше: перед телевизором лежал мягкий чистый ковер, и вообще никаких следов скупердяйки Эйлин. Джейсон и Сюзан валялись тут же.

— Может быть, заведем общего малыша? — предложил Спайсер. — Чтобы один твой, один мой и один наш общий. Тогда получится настоящая семья.

— Я должна подумать, — сказала Анетта.

— Пока будешь думать, сделай мне сандвич с беконом, — попросил Спайсер. — Лучшее в мире блюдо — это твои сандвичи с беконом. Хлеб белый, мягкий, масло тонким слоем, а сверху поджаристый коричневый ломтик бекона.

— Чересчур много холестерина и чересчур много соли, — предостерегла Анетта, но поднялась и пошла выполнять его заказ.

— Я буду жить всегда, и у меня всегда будет великолепное здоровье, — пообещал Спайсер, — потому что я тебя люблю.

Возвратившись с кухни, Анетта сказала:

— Нам обязательно надо будет завести общего малыша, Спайсер; чтобы было кому подобрать такое изобилие всего. Но прошло еще целых десять лет, прежде чем Анетта забеременела.

— Анетта, — сказал Спайсер жене спустя десять лет и еще несколько месяцев, — я сегодня не смогу с тобой поехать в клинику для беременных.

— Но, Спайсер, дорогой, почему? Сегодня как раз дополнительные занятия для пап.

— Потому что у меня более важные дела.

— Что может быть важнее ребенка?

— Я! — ответил Спайсер, оставил недоеденным завтрак и ушел на работу, не крикнув «Пока!» Джейсону и Сюзан и даже не поцеловав, как было у них заведено, на прощание Анетту. Многолетний обычай был нарушен; механизм отношений изменился и перестроился.

Анетта занялась домашними делами, а час спустя позвонила Спайсеру на работу.

— Мистер Хоррокс, — позвала секретарша Венди, — у меня на проводе ваша супруга.

Венди была чуткая и компетентная некрасивая женщина за тридцать, которая жила вдвоем с матерью и играла в хоккей.

— Спайсер, — вымолвила Анетта, — как ты мог со мной так говорить? Знал бы ты, до чего это меня расстроило, ты бы так не говорил. Твое дурное настроение вредно для ребенка.

— Анетта, — произнес Спайсер, — у меня сейчас совещание.

И положил трубку, а у Анетты трубка стала гудеть. Анетта со Спайсером первыми в своем квартале приобрели радиотелефон, зато теперь у соседей завелись более современные, легкие и дешевые модификации, первенство часто бывает наказуемо, тем более в технике. Анетта еще раз позвонила на работу Спайсеру.

— Венди, — спросила она, — у Спайсера на самом деле совещание, или он просто так говорит?

— Мистер Хоррокс просто так говорит, — ответила Венди. — Но он на самом деле очень занят. Ожидается аудиторская проверка.

— Венди, — спросила Аннета, — Спайсер в последнее время не особенно, ну, нервничает, что ли?

— Нет, — ответила Венди, — у него все в порядке. Весел, как всегда. Разговорчив. Мы все тут с радостью ждем появления маленькой. Если она родится в ноябре, то будет крошка-скорпиончик.

— Я в таких вещах не разбираюсь, — сказала Анетта.

— Я тоже, — сказала Венди. — Это мистер Хоррокс мне объяснил, что она будет скорпиончиком. С ядовитым жальцем на хвостике.

— Да? Что ж, постараюсь приучить себя к этой мысли.

Венди предложила:

— Когда у него выдастся свободная минута, я скажу, что вы звонили, хорошо?

Но Анетта ответила:

— Да нет, не стоит. Подожду до вечера.

И положила трубку, но не сразу, а после того как услышала, или ей показалось, что Венди сказала:

— Иногда я от души радуюсь, что не вышла замуж.

Анетта позвонила подруге по имени Гильда. Гильда на восьмом месяце беременности, Анетта на шестом. У Анетты и Гильды жизни шли параллельно. Они вместе учились в школе и в колледже. А теперь жили на одной улице и посещали одни и те же занятия для беременных. Анетта и Гильда считали, что это судьба, но их мужья говорили, что ничего подобного, соседство есть соседство, только и всего. И если теперь Анетта и Гильда еще работают в одной телевизионной компании, то это тоже не воля рока, а просто Гильда сосватала туда Анетту. Гильда в настоящее время подбирает материалы по истории геральдических животных, а Анетта отвечает за миф о похищении Европы Юпитером в обличье быка. Гильду обычно сравнивают с Рыжей Роджерс, она действительно рыжая и была когда-то танцовщицей. Но и Анетту тоже отыскали с кем сравнивать: с Мерил Стрип, и только потому, что у нее белая кожа, прямой носик и беззащитный вид.

— Привет, Гильда, — сказала Анетта.

— Что случилось? — спросила Гильда. — Я по голосу слышу, что что-то не так. Твой ребенок в порядке?

— С ребенком все в порядке. Но Спайсер отказывается идти в клинику на дополнительные занятия для пап, и похоже, что он сердится на меня, а я не понимаю, за что.

— Во вторник, когда мы вместе ездили ужинать, он держался нормально. Даже приветливее и внимательнее, чем обычно. Может быть, у него неприятности на работе?

— Секретарша говорила что-то такое насчет аудиторов, но, насколько я понимаю, никаких неприятностей нет. Доходы упали, но это ведь у всех так?

— Смотря насколько упали, — пояснила Гильда, чей муж-журналист был маленький, худой и лупоглазый, но зато добрый и умный. — Спайсер тебя очень старается ограждать от забот, в особенности теперь, когда ты беременна. Возможно, он скрывает от тебя дурные новости и в то же время вымещает их на тебе. С мужчинами так бывает.

— Нет, не похоже, — сказала Анетта. — Тут что-то похуже, мне кажется.

— Он не завел себе новую секретаршу? У него по-прежнему Венди?

— Да. И по-моему, тут что-то другое. В постели у нас по-прежнему все хорошо. Только раньше мы при этом много говорили, как бы обменивались впечатлениями, а последние несколько недель он не хочет, чтобы я разговаривала. Даже закрывает мне рот ладонью, если я пробую что-нибудь сказать. Твой автоответчик это не записывает, надеюсь?

— Нет, — ответила Гильда.

— Потому что я вообще-то не люблю делиться такими интимными вещами; получается вроде как предательство. Что, если твой Стив включит автоответчик и услышит, как я рассказываю о своей сексуальной жизни со Спайсером?

— Я твоя лучшая подруга, — сказала Гильда. — Со мной ты обо всем можешь разговаривать. Я вон чего только тебе не рассказывала.

— В общем, получается, словно он знай себе трудится в темноте и безмолвии, а ко мне все это не имеет никакого отношения. Не могу толком объяснить. Я не против, мне это даже нравится. Просто стало по-другому. Бездушно. Только бы это продолжалось не слишком долго.

— Может быть, из-за ребенка он так?

— Но ведь Спайсер сам непременно хотел, чтобы я забеременела. Один твой, он говорил, один мой и один наш общий. И по-моему, в этом он не переменился.

— А может быть, он хотел мальчика? Мужчинам это свойственно.

— Не думаю. Это я обязательно хотела знать наперед, кто у меня, мальчик или девочка. А Спайсер говорил, не надо, это неестественно, ему больше нравится, когда не знаешь. Но мне кажется как-то странно: в клинике знают пол ребенка, а родителям не сообщают, как будто это игра такая.

— А мне кажется, ты уделяешь больше внимания зародышу, чем Спайсеру, и ему это не нравится. Я должна идти, Анетта, у меня второй телефон звонит.

Анетта приготовила для Спайсера особенный обед и надушилась за ушами. Спайсер любит, когда от Анетты пахнет духами. А она вдруг сообразила, что в последнее время совсем перестала душиться.

* * *

Спайсер вернулся без девяти минут восемь вместо шести, как возвращался обычно. Анетта старательно воздержалась от упреков и расспросов. И он по своей инициативе тоже не стал извиняться, тем более что-либо объяснять.

— Прости, что я позвонила к тебе на работу, Спайсер, — сказала Анетта. — Я знаю, ты любишь сам мне звонить, а не чтобы я тебе звонила. Просто иногда я немного расстраиваюсь, когда ты уезжаешь с утра не в духе.

— Гм, — произнес Спайсер. — Я вижу, ты открыла Сент-Эстеф 85-го года.

— Я приготовила особое угощение сегодня на обед, — объяснила Анетта. — Говяжьи трубочки с начинкой. Ты ведь это любишь. И подумала, что неплохо бы подать к ним наше лучшее вино.

Анетта накрыла к обеду в столовой. Она разыскала свечи и начистила подсвечники. От свечей на серые шторы ложились уютные блики. В вазах стояли цветы — белые и красные розы. Комната выглядела восхитительно.

— Я думал, беременным не полагается пить алкоголь, — сказал Спайсер.

— Бокал-другой не повредит, — ответила она.

— Я думал, ты в клинике, — сказал он. — Разве тебе сегодня туда не надо было?

— Сегодня дополнительные занятия для пап, — ответила она. — Так что раз ты не мог поехать, мне тоже никакого смысла не было. Правда, Стив с Гильдой поехали. Зато у меня образовалось свободное время, чтобы приготовить особое угощение нам на обед. И мы сможем побыть вдвоем, так как Джейсон и Сюзан ушли в кино. Будем есть?

— Не понимаю, зачем ты приготовила говядину, — сказал он. — Я же мясо не ем. Есть мясо противно натуре.

— С каких это пор? И чьей натуре?

Но он не ответил. Он был не в шутливом настроении.

* * *

— Боюсь, без мяса один овощной гарнир — как-то скудно, — извинилась Анетта, подавая мужу тарелку.

— Мне вообще требуется очень немного, — объявил Спайсер. — Фрукты-овощи, иногда что-нибудь бобовое. Знаешь, если бы у тебя постоянно стояла ваза с фруктами, я мог бы брать что-нибудь, когда аппетит придет, и тогда можно было бы обходиться без этих никому не нужных семейных трапез. Тем более без обедов вдвоем. Они, наверно, так же в тягость тебе, как и мне.

Вежливо улыбнувшись Анетте, Спайсер встал из-за стола и вышел в гостиную. А там, вместо того чтобы развернуть, как обычно после обеда, газету, открыл книгу «В поисках Отца» с красно-оранжевыми спиралями на обложке и погрузился в чтение.

Анетта убирала со стола. Ребенок в животе взбрыкнул. Анетта запустила в стену тарелку. Тарелка разбилась. Анетта влетела в гостиную, выхватила у Спайсера книгу из рук и швырнула в огонь.

— Спайсер, мать твою, в чем дело, а? — заорала она на него.

Спайсер хладнокровно смотрел на жену, по временам переводя взгляд на камин, где догорала книга. Он мог бы еще ее спасти, если бы пожелал, но это не входило в его намерения.

— Ты посмотри на себя, — сказал Спайсер. — Посмотри на себя в зеркало и спроси у себя, в чем дело. И попробуй взять себя в руки. Ты совсем обезумела.

— Но что я такого сделала?

— Ты не виновата, — сказал Спайсер. — Ты собой не владеешь, я понимаю. Но давай вспомним, как было дело. Сначала ты звонишь мне в контору и пытаешься ли шить меня покоя на работе; ты ни на час не можешь от пустить меня от себя; потом ты звонишь моей секретарше и пытаешься настроить ее против меня. Все утро ты по тратила на разговоры по телефону с Гильдой, обсуждая нашу супружескую жизнь, — я обедал со Стивеном, кстати сказать, его, кажется, собираются уволить. Ты полностью сосредоточена на себе и лишена чувства порядочности. Думаешь, мне приятно, что ты обсуждаешь нашу супружескую жизнь со своей лесбиянской подругой? Любопытно, чем объясняется ее власть над тобой? А вечером, когда я поздно пришел домой, ты даже не поинтересовалась узнать, почему я задержался. Ты надушилась, а это при твоей рассудочности означает, что на сегодня у тебя запланирован секс. Ты попросила прощения за то, что звонила мне на работу, и то хоть слава Богу, но тут же, не переводя дыхания, упрекнула меня, что я, видите ли, тебя расстроил. Ты откупорила бутылку Сент-Эстефа 85-го года, не посоветовавшись со мной, — ты покушаешься на мой авторитет даже в том, что касается вин! — и, что еще гораздо хуже, совершенно не заботишься о благе нашего ребенка. Ты так амбивалентно относишься к маленькой Гиллиан, что я не удивлюсь, если она у тебя родится недоношенной. Ты не ходишь на занятия для беременных, делаешь себе же хуже назло мне, потому что взваливать на меня ответственность за твои действия — это у тебя такой способ держать меня на привязи, да еще ты не утерпела, чтобы не подковырнуть меня намеком, что, мол, Стив, он вот ходил с Гильдой. Бедняга Стив, у него, похоже, совсем нет собственной воли. Тебе надо владеть мной единолично, поэтому ты отсылаешь детей в кино, хотят они того или нет, не говоря уж о том, что я мог за день по ним соскучиться. Ты готовишь на ужин говядину, хотя прекрасно знаешь, что в последнее время единственный белковый продукт, который я могу есть, это белое мясо: курятина или в небольших количествах рыба, а овощи ты переварила до того, что случайностью это быть никак не могло. А потом ты разбиваешь несколько тарелок, прибегаешь вслед за мной сюда, вырываешь у меня из рук книгу, которую я мирно читаю, и швыряешь ее в огонь. И ты еще спрашиваешь, в чем дело? Пожалуйста, не принимайся плакать, а то расстроишь детей. Они заметят, что у тебя заплаканные глаза, когда вернутся из кино. Они и без того расстроены. Договорились?

— Гильда, — произнесла в телефон Анетта назавтра рано утром. — Если бы ты знала, как мне плохо!

— Что опять случилось? — спросила Гильда. — Который час?

— Уже десятый, — ответила Анетта. — Прости меня. Но мне необходимо с кем-нибудь поговорить.

— Маленький всю ночь брыкался, не давал мне уснуть, — пожаловалась Гильда. — Я только-только за дремала.

— Ну а я совсем не спала, — сказала ей Анетта. — Меня мучил жуткий страх, другого слова просто не подберу.

— Объясни толком. Вот Стив принес мой утренний чай. Спасибо, Стив. Ты ко мне так добр. Ну, хорошо, Анетта, давай рассказывай. Прости, если будет слышно, как я прихлебываю.

— Какая-то черная дыра внутри моего существа, — сказала Анетта. — Такая же черная и пустая, как пространство вокруг, и все завихряется и уходит в нее, и ничего не остается.

— Черная дыра, — повторила Гильда. — У меня было такое же ощущение, когда Джексон, мой первый муж, ушел от меня и было нечем платить за квартиру. Я бы сказала, что ты описываешь тревогу, а не страх. Что тебя так тревожит?

— Мысль о себе без Спайсера. Вчера вечером он на говорил мне таких ужасных вещей, а я его так люблю и ношу его ребенка. Как он мог? А потом ушел и всю ночь проспал в комнате для гостей. Сказал, что ему страшно спать рядом со мной, как бы я не причинила ему ужасного зла. Что я сумасшедшая и мужененавистница.

— А что ты сделала?

— Расколошматила пару тарелок и бросила в огонь книгу, которую он читал.

— Тебе следовало быть готовой к тому, что последует какая-то реакция. Если ведешь себя, как сумасшедшая, то тебя и обзовут сумасшедшей.

— Но он меня довел, — возразила Анетта. — Не стал есть обед, который я приготовила. И поздно вернулся домой, а где был, не сказал. Я всю ночь пролежала на нерасстеленной постели одна, с головной болью и с черной дырой в сердце, но, наверно, я немного задремала, потому что, когда проснулась, Спайсер уже ушел на работу, без единого словечка, даже записки не оставил.

— Ты говорила, что совсем не спала, — заметила Гильда.

— Гильда, это очень серьезно. Он говорил совсем другим тоном. Не могу тебе объяснить. Но мне страшно.

— А на мой взгляд, ничего серьезного, — сказала Гильда. — Он скоро позвонит тебе с работы и попросит прощения.

Ровно в десять тридцать раздался телефонный звонок. Венди соединила ее со Спайсером.

— Анетта, — сказал Спайсер, — у тебя все в порядке? Когда я уходил, ты спала. Ты была такая красивая во сне, не хотелось тебя будить. Я тебя не очень вчера рас строил? В последнее время на меня иногда находит.

— Ты меня расстроил, и очень сильно, — ответила она.

— Но ты уже успокоилась? Все забыто?

— Да, — сказала она.

— Я тебя очень люблю, — сказал он. — Не твоя вина, что ты такая, какая ты есть. Ты так же не можешь измениться по своему желанию, как и я.

— Спасибо и на том.

— Звонила Полина. Они с Кристофером зовут нас сегодня в оперу. Я дал согласие. Ты ведь не против? Будет «Фигаро».

— Замечательно, — сказала Анетта. — Моцарт так утешает.

Возникла маленькая заминка.

— Это не намек? — спросил Спайсер.

— Нет, конечно. Какой еще намек?

— Ну, что ты нуждаешься в утешении, то есть что ты не хочешь забыть старые обиды. Ладно, не важно. Встретимся в полвосьмого у «Колизеума»; потом поедем поужинаем. Оденься понаряднее, специально для меня.

— Обязательно. Как всегда. А знаешь, Спайсер, у тебя потрясающая память. Вчера ты перебрал по порядку все мои слова и поступки, к которым можно было при драться. Я, когда пересилила ужас, даже восхитилась.

— Больше нет времени разговаривать, дорогая, — сказал Спайсер. — Как ни хотелось бы. У меня совещание. Но ты права, память у меня хорошая. Это влияние Сатурна при моей Луне в секстиле, но при твоем Солнце, увы, в квинкунксе.

— Что это ты говоришь?

— Не важно. Это не твой мир. Должен бежать. Целую.

— Целую, — ответила Анетта.

— Гильда, — сказала Анетта, — ты была совершенно права. Спайсер позвонил. Я больше не чувствую черной дыры. То, что было вчера, это случайность, исключительное происшествие. Иначе сказать, это был небольшой эмоциональный всплеск, выплеск всякого сора на волне постоянного сосуществования. За десять-то лет мало ли сколько его наберется.

— Какая поэзия, — сказала Гильда.

— Спасибо тебе. У меня гора с плеч. И мы сегодня едем в оперу. Что его так расстроило вчера, я не знаю и, наверно, не узнаю никогда. Не важно.

— А я, кажется, догадываюсь. Могу только сказать, что очень сожалею. Я собиралась тебе позвонить. Я рас сказала Стиву кое-что из того, что ты мне говорила про себя и Спайсера в постели, а он теперь признается, что выболтал это Спайсеру за обедом. Я с ним больше не разговариваю, сколько бы чашек чаю он мне в постель ни приносил. Ему же по секрету рассказали.

— Я все знаю, — сказала Анетта, — просто ни к чему было заводить об этом разговор. Спайсер обмолвился между делом. Стив, наверно, хотел как-то помочь.

— Стив хочет, чтобы у всех все было хорошо. У него такой недостаток.

— Теперь уже не важно. Я вправду расстроила Спай сера. Но его с некоторых пор расстраивает множество разных вещей.

— С каких это некоторых пор? Давно ли эти некоторые поры тянутся?

— Не знаю. Недели две-три. А может, два-три года. Откуда мне знать? Спайсер все время жалуется, что я не восприимчивая. Но как я могу воспринимать то, чем он со мной не делится?

— По мнению Стива, я должна чутьем угадывать, что у него на уме и что он чувствует.

— Если бы я вздумала рассказывать Спайсеру, что он чувствует, он бы жуть как взбеленился, — сказала Анетта. — Ему не нравится, он говорит, чтобы я лезла к нему в голову, и я стараюсь держаться снаружи. Я ничего не принимаю на веру. Гильда, ты знаешь такое слово: «квинкункс»? Спайсер сейчас так сказал.

— Первый раз слышу.

— Я тоже. Как дура дурой. Я посмотрела в словаре. Это астрологический термин, обозначает расстояние между планетами в сто пятьдесят градусов по дуге: неприятный аспект, особенно в гороскопах на совместимость.

— Кто же может это знать?

— Странно, что он употребил такое слово в бытовом разговоре. И еще — «секстиль», это благоприятный аспект, но только для него, а не для нас обоих.

— Что за бред ты несешь, Анетта? Если ты будешь нервничать по каждому пустяку, то совсем изведешься. Может быть, Спайсер заказал ваш гороскоп к твоему дню рождения?

— Спайсер? Никогда в жизни Он не терпит всю эту белиберду. Религия скудоумных. Болото. И я тоже. Потом вот еще что…

— Да?

— Не нравится мне, что он позвонил ровно в десять тридцать. Как будто заранее составил расписание и поглядывал на часы: помариную ее до половины одиннадцатого, а тогда уж позвоню. Не сразу по приезде и не в конце обеденного перерыва, когда он обычно звонит, нет, это было не нормальное приблизительное время, а просто минута в минуту.

— Анетта, не сходи с ума, — сказала Гильда. — Десять тридцать — самое нормальное время. А что минута в минуту, просто так совпало.

— Наверно, — согласилась Анетта. — Теперь мне опять стало не по себе. Тут есть какой-то непонятный под текст. Ну да ладно, в конце концов выяснится, я думаю: вылезет наружу, как в кино инопланетянин у человека из грудной клетки.

— Что за ужас ты говоришь?! — возмутилась Гильда. — Это вредно для ребенка.

Анетта лежала на супружеской кровати с примочками на глазах.

— Мам.

— Да, Сюзан?

— Ты что, плохо себя чувствуешь? Я тебе чаю принесла.

— Спасибо.

— Ты не плакала?

— Нет, конечно. При беременности глаза припухают.

— Ну и ну. Тут давно пора сменить обои. Эти совсем никудышные.

— Нам со Спайсером нравятся.

— С чего бы? В духе начала восьмидесятых. Такие серо-буро-коричневатистые.

— С того, что мы со Спайсером сами их наклеивали через неделю после того, как я к нему переехала. На маляров и декораторов денег не было.

— Вот почему узор разъехался, — сказала Сюзан. — Маленькие цветочки не совпадают. Неаккуратная работа.

— Если и неаккуратная, то потому, что мы работали, а вы под ногами бегали, вернее, ты бегала, а Джейсон ползал. И мы все время спотыкались. Нам нравится как есть. На память о начале.

— Очень мило, — сказала Сюзан.

— И потом, если начнешь их сдирать, вся стена об рушится. Придется тогда наново штукатурить всю комнату. Эти обои с самого начала были чересчур тяжелые, когда их сюда втаскивали десять лет назад, а теперь стали еще тяжелее.

— Так не может быть с научной точки зрения.

— Вполне даже может. Они впитали млеко брачных восторгов.

— Что это еще за млеко?

— Не важно, — ответила Анетта.

— Посмотрю в словаре.

— Смотри на здоровье, — сказала Анетта.

Зазвонил телефон. Анетта дотянулась до трубки. Звонила Гильда.

— Анетта? Я тебя не разбудила?

— Да нет. Ерунда.

— По-моему, я знаю, в чем дело.

— В чем?

— В твоем романе. Он завидует, что ты публикуешь роман.

— С какой стати Спайсер будет завидовать рома ну? — не согласилась Анетта. — Это вообще и не роман даже. Так, можно сказать, повестушка. Я его от нечего делать написала, для забавы. Дети растут, работы все меньше, некуда время девать. И потом, когда еще он выйдет. Нет, не может быть, чтобы это из-за романа.

— Стив говорит, что может, — сказала Гильда. — Он говорит, не исключено, что там про него.

— Совсем даже не про него, — возразила Анетта. — Если уж про кого-то реального, то про моих родителей, да и то нет. Глупости. Спайсер ведь сам отдал рукопись Эрни Громбеку. Это ему хотелось, чтобы обязательно вышла книжка. Я собиралась засунуть в стол и забыть. Ты знаешь Эрни Громбека, издателя?

— Все знают Эрни Громбека, издателя, — ответила Гильда. — Я могу назвать не меньше дюжины человек, которых он заразил герпесом.

— Это к делу не относится, — сказала Анетта. — И не сомневаюсь, что это вранье.

— Может, Спайсер рассчитывал, что Эрни Громбек отвергнет твою рукопись и отвадит тебя на всю жизнь от писания романов?

— Во всяком случае, Эрни мою рукопись не отверг. И почему бы Спайсеру отваживать меня от писания романов? Глядишь, еще принесет какие-то деньги.

— Потому что Спайсер — такой мужчина, которому нужно, чтобы женщина отдавала ему все внимание, независимо от денег.

— Мне иногда кажется, что ты не особенно симпатизируешь Спайсеру, — сказала Анетта.

— Ты спросила мое мнение, и я тебе ответила. Если оно тебе не нужно, зачем было спрашивать?

— Не сердись, пожалуйста, Гильда, — попросила Анетта. — Уж это-то мне нужно меньше всего. Скорее я должна сердиться, а не ты. Ты разболтала Стиву про нашу со Спайсером жизнь и продолжаешь с ним это обсуждать, как я вижу.

— Нам со Стивом больно сознавать, что у вас проблемы в интимной жизни, — сказала Гильда. — Естественно, мы это обсуждаем. Мы не можем допустить, чтобы с вами что-нибудь произошло. Спайсер и Анетта — хорошо звучит. Имена подходят одно к другому. И тут столько народу с вами связано, надеюсь, ты отдаешь себе в этом отчет.

— У нас со Спайсером нет проблем в интимной жизни, Гильда, — сказала Анетта. — Мы вполне счастливы в браке. Мне просто не нравится, когда он в дурном настроении, а я не знаю почему. Если бы я узнала почему, я бы могла принять меры. Только и всего.

— Ну, хорошо, хорошо, будь по-твоему. Желаю тебе приятно провести вечер в театре!

— Духи! — заметил Спайсер в фойе «Колизеума». — Я бы предпочел естественный запах.

Он прихватил зубами кожу у нее на плече.

— Ты меня укусил! — сказала Анетта.

— Я выказываю супружескую нежность, — возразил Спайсер. — Я думал, тебе будет приятно.

— Но не прямо на людях, — сказала Анетта. — И так неожиданно. И вообще, Спайсер, я душусь не для твоего удовольствия, а для своего собственного.

— Неожиданность — главное в жизни. Привет, Полина! Привет, Кристофер! Полина, ты выглядишь сногсшибательно! Как поживает архитектура?

— Прозябает, — отозвались Полина и Кристофер. — А как виноторговля, Спайсер?

— В порядке, — ответил Спайсер.

— Как протекает твоя беременность, Анетта? — спросила Полина.

— Нормально, — ответила Анетта. — Никакой тошноты и уйма энергии.

— Это оттого, что ребенок желанный. Когда-нибудь у нас тоже будут время и деньги, чтобы завести ребенка. Но не сейчас. Сейчас перспективы не слишком обнадеживающие. Все наши знакомые либо остались без работы, либо обанкротились. Но Моцарт нас утешит. Цивилизации рушатся, а искусство остается существовать вечно.

— Господи! Вон Эрни Громбек и Марион, — сказала Анетта. — Они-то что делают в опере?

— Приобщаются к культуре, — съязвил Спайсер. — Она им обоим нужна как воздух. Знаете, кого они мне напоминают? Боба Хоскинса, мультипликатора, и его из любленную героиню из «Кто убил Кролика Роджера?». Он такой приземистый, широкоплечий и вульгарный, а она — женщина его мечты. Нереалистично.

— Не только его мечты, — возразил Кристофер. — Но вы оба несправедливы к Эрни Громбеку. Может быть, он и из народа, но парень он неплохой и, говорят, обладает чутьем на хорошие книги. Другие терпят крах, а он процветает.

— И кроме того, это мы их пригласили, — добавила Полина.

— A-а, Эрни, привет! — воскликнул Спайсер. — Привет, Марион. Рад видеть вас!

— Эрни, — поздоровалась Анетта. — И Марион. Какой сюрприз! Я и не знала, что вы бываете в опере. Когда мы последний раз виделись, Эрни, ты был марксистом.

— Маркс нас всех подвел, — сказал Эрни. — Теперь остался только Потусторонний Мир. Марион склоняется к нему, а я — вслед за ней. Денежное дело. Полина предупредила тебя, Анетта, что мы тоже будем в театре? Я просил ее вам сказать.

— Я и сказала Спайсеру, — оправдалась Полина. — И положилась на него, что он передаст Анетте; он всегда такой обязательный. А больше я ничего не могла сделать, Крис купил ложу в самую последнюю минуту, а я изволь набивать ее гостями с бухты-барахты. Не могла же я лично всех обо всем уведомлять. Я перепоручила. Я ведь тоже работаю, знаете ли. Почему вы все меня вините?

— Ладно, ладно, успокойся, — сказали все. — Моцарт нас утешит.

— Гильда!

— Господи, Анетта! Я думала, ты в театре. Что-то случилось?

— Я и есть в театре, — ответила Анетта. — Просто сейчас большой антракт. Гильда, по-моему, я оставила включенный утюг в спальне, а детей обоих нет дома. Не могла бы ты сбегать взглянуть, а? Ключ под вазоном с розами.

— Ты невозможный человек, — сказала Гильда.

— Почему мне вдруг все это говорят? Или я просто раньше не обращала внимания?

— Я про ключ под вазоном, — пояснила Гильда. — Только и всего. Включенный утюг оставляют все. Схожу сейчас, конечно. Во что ты одета?

— Я в желтом шелковом платье — знаешь его? — с золотым кушаком, который более или менее маскирует живот, а в ушах серебряные серьги. Вид вполне ничего. Я бы даже сказала, что вид отличный. Полина приехала прямо с работы в своем сером костюмчике, и мне показалось, что я слишком расфуфырилась, но тут появились Громбеки, Марион в красных галифе, белой кружевной блузе, черной жокейской шапочке и при серьгах из фальшивых бриллиантов, и я почувствовала себя замарашкой. Так что, по-видимому, я одета как раз в пору.

— Как Спайсер себя ведет, хорошо? — спросила Гильда.

— Сама не знаю. Просто не знаю, и все. Он не одобрил, что я надушилась, а я сдуру сказала ему, что душусь для себя, а не для него. Это даже и неправда, я просто от неожиданности брякнула. Но он, по-моему, обиделся: он сел как можно дальше от меня, обычно-то мы, знаешь, сидим рядом, если есть возможность. Даже за руки держимся. А потом еще Эрни Громбек разозлил его своими разговорами про книги — что в твердых обложках плохо расходятся, что в бумажных получается выгоднее, ну и так далее, — а в конце и вовсе перевел разговор на мой роман, куда уж хуже.

— Как ты его назвала в результате? — спросила Гильда. — «Поверженная Люцифетта»?

— «Люцифетта поверженная», черт бы ее драл. Обо жди минуту, я еще монету опущу… Они думают, что я в дамской комнате. В театре на посещение дамской комнаты уходят часы, потому что дамы наряжаются во все самое лучшее. Эрни сказал, что хочет поторопиться с публикацией, чтобы книга вышла поближе к рождению маленькой.

— Это хорошо или плохо? — спросила Гильда.

— Бог его знает. Я сказала, что получается, мы спекулируем на ребенке, я думала, такое замечание понравится Спайсеру, но Спайсер сказал, чего уж тут жеманиться, надо выколотить из предстоящих родов побольше, всегда можно подгадать так, чтобы схватки начались прямо во время телеинтервью, и это привлечет ко мне внимание всех средств массовой информации.

— Это что, сарказм? — спросила Гильда.

— Не знаю, — ответила Анетта. — Совершенно не представляю себе. Я перестала его понимать. И поэтому не могу тебе сказать, хорошо или плохо он себя ведет. Знаю, что мне лично не очень-то весело, поэтому я и болтаю тут с тобой. Нервно как-то все. Гильда, мне теперь и вправду надо зайти в дамскую комнату, так что я прощаюсь. Проверь утюг, ладно? Я уверена, что он выключен, но все-таки мне будет спокойнее, если ты посмотришь.

— Знаю, знаю, не беспокойся, Анетта, — сказала Гильда. — Конечно, я забегу.

— Тут одностороннее движение установили, что ли, — сказал Спайсер, — или этот водитель везет нас кружным путем?

— Теперь одностороннее, — ответила Анетта.

— На самом деле ты понятия не имеешь, — сказал Спайсер. — Просто тебе хочется, чтобы все было мирно и гладко. Ну, не важно. Дай руку. Ты была права: Моцарт утешает. А ты заметила, объявлен концерт индийской музыки? Нет, конечно, тебя это не интересует. Ты, я думаю, предпочитаешь привычный тональный строй, восточная музыка до тебя не дойдет. А я постараюсь вникнуть, если найду время и если ты согласишься отпустить меня на час или два.

— Спайсер, — проговорила Анетта, — ты уверен, что все в порядке?

— Ну, сколько можно, ей-богу? Когда человека без конца спрашивают, все ли в порядке, это начинает действовать на нервы. Не могу же я все время смеяться и шутить, как тебе хочется. Спайсер, душа общества. По-моему ты многого не замечаешь. Ни одностороннего движения, ни индийской музыки, ни перемен во мне.

— Каких перемен?

— Все люди меняются. И нормально, когда жены и мужья замечают такие вещи, если они не эгоцентричны сверх всякой меры. Ну а уж тогда их ждут сюрпризы, и даже, может быть, неприятные.

По щекам Анетты скатились две слезы.

— О Господи! — вздохнул Спайсер. — Ай-яй-яй! Ну и мастерица же ты давить на психику. Сколько уже лет я это терплю?

— Наверно, так мне на роду написано, — сказала Анетта. — Быть невозможным человеком.

— Истины часто высказываются в шутку, — отозвался Спайсер.

— Мне сейчас совершенно не до шуток. И потом, от куда вдруг такой интерес к индийской музыке и астрологии? Мне это обидно. Вроде как я тут посторонняя.

— Господи Боже мой! Неужели у человека не может быть своих интересов в жизни? Собственных вкусов? Хоть уголок в мозгу для себя одного! Неужели всем надо де литься? Приводить все к общему знаменателю? При таких условиях никто долго не выдержит. Не думаю, что ты сознательно хочешь испортить отношения между нами, Анетта. Ты ведь слишком многим рискуешь. Смотри, мы были в опере, провели чудесный вечер, твой обожатель Эрни безостановочно плел тебе всякую ерунду, с чего это ты сидишь с таким унылым видом? Забилась в угол такси и проливаешь слезы, когда у тебя есть в жизни все, чего только может пожелать женщина. Ты беременна, я понимаю, но зачем же срывать злость на других?

— Прости меня, Спайсер, — сказала Анетта.

— Ладно. Давай поцелуемся, и — мир.

— Как прошел второй акт? — спросила Гильда. — Мы уже несколько дней не разговаривали. Где это ты пропадала?

— Нигде. Просто занята была. Столько дел. Я пытаюсь подобрать весь материал по мифу о Европе, но то и дело засыпаю. Я мало что помню о том вечере в театре, Гильда. Меня занимало только, что у Спайсера в голове, и больше я почти ничего не замечала.

— Жаль, даром пропал дорогой билет, — сказала Гильда.

— Я не выношу, когда Спайсер на меня сердится. И ни на чем не могу сосредоточиться.

— Что-то он чересчур часто стал на тебя сердиться в последнее время.

— Тогда в такси по дороге домой он вел себя не по-доброму, — сказала Анетта. — Но с тех пор у нас все хорошо. Правда-правда. Он все время со мной так добр, и настроение у него прекрасное. Я могу говорить почти все, что захочу, не обдумывая сперва. Почти. Но только вот…

— Только — что?

— В субботу он меня предостерег, что сейчас полнолуние, и пусть я буду поосторожнее, когда веду машину.

— Ну и что в этом плохого? Такие вещи все говорят, — сказала Гильда.

— Все, но не Спайсер, — возразила Анетта. — В обычном состоянии. Я посмотрела в «Энциклопедии суеверий», и там сказано, что утверждение, будто луна провоцирует безумие, не безосновательно. Луна притягивает океанские приливы, а так как человеческое тело на девяносто семь процентов состоит из воды, очень возможно, что полная луна оказывает микровоздействие на давление воды в мозгу.

— Ты что, хочешь сказать, что Спайсер помешался?

— Нет, конечно. Но кто ему все это внушает? Ну, хорошо, я согласна, что полная луна может действовать на людей за рулем автомашины. Ладно. Но как Спайсер может верить, будто от планеты Сатурн, находящейся на расстоянии восьмисот миллионов километров, и от ее соотношения с Луной, которая вращается вокруг Земли, зависит, на сколько у него хорошая память? Сумасшествие какое-то!

— Ты до сих пор из-за этого изводишься? Сама ты маньячка, — сказала ей Гильда.

— Ничего не могу с собой поделать, — ответила Анетта. — Наверно, это беременность на меня так действует.

— Мне лично беременность приносит радость, — возразила Гильда, — а не беспокойство. Ты что, смотрела в справочнике, на каком расстоянии Сатурн от Земли?

— Да.

— Господи, надо же.

— С другой стороны, в воскресенье утром Спайсер принес мне свежей клубники с рынка, забрался обратно в постель, и мы ее ели со сливками на завтрак. И он положил мне ладонь на живот, чтобы почувствовать, как будет брыкаться маленькая Гиллиан.

— Ну и хорошо, — сказала Гильда. — Я думаю, все не так плохо.

— Это замечательно! Просто замечательно, что Спай сер снова в хорошем настроении.

— Ты не пропустишь во вторник занятия в клинике? По случаю того, что ты снова счастлива?

— Конечно, нет. До встречи в клинике, если я раньше не позвоню. Я думаю, это все пустяки.

— Я-то думала, непонятное все позади, — грустно сказала Анетта Гильде.

Они присутствовали в клинике на вечерних занятиях для будущих матерей — лежали бок о бок на полу и дожидались, пока освободится и придет обратно инструктор ша по мышечной релаксации, убежавшая на помощь женщине из группы «Последний час», у которой начались преждевременные схватки.

— А что он опять натворил?

— Гильда, не говори, пожалуйста, о Спайсере в таком тоне. Я не хочу быть похожей на тех женщин, которые жалуются подругам на своих мужей. Это так вульгарно.

— У нас занятия по релаксации. А послушать тебя, ты такая вся скованная, взвинченная. Не хочешь разговаривать о Спайсере, пожалуйста, не разговаривай. Я у тебя ни о чем не спрашивала, ты сама начала. Если на то пошло, у меня и у самой нет охоты говорить на эту тему. Можем потолковать о младенцах, или о посудомоечных машинах, или, еще лучше, вообще не разговаривать больше друг с другом ни о чем и никогда.

— Прости меня, Гильда, — сказала Анетта и дотянулась до Гильдиной руки, кротко лежащей вверх ладонью на деревянном полу. Густые рыжие волосы разметались у Гильды вокруг головы и были похожи, если смотреть сбоку, на оборчатый воротник. — Я не хотела на тебя огрызаться. Наверно, я и на Спайсера вот так огрызаюсь. В этом, должно быть, вся беда. Дуюсь, раздражаюсь, но сама этого не сознаю. Мы все воображаем себя безупречными, а виноват у нас всегда кто-то другой, когда на самом деле корень зла в нас. — Она отпустила Гильдину руку. — Наверно, мне не надо держать тебя за руку. Спайсер считает, что у нас лесбиянские отношения. — Гильда отдернула руку, и, приподнявшись на локте, заглянула Анетте в лицо. — Я пошутила, — поспешила поправиться Анетта. — И он тоже просто шутил. О Господи, опять я сморозила какую-то глупость. Спайсер прав, я невозможный человек.

— Тебе, наверно, надо пройти курс психологической релаксации, — сказала Гильда, — а не только мышечной. Скорее бы доктор Элси Спаннер возвратилась. На полу так дует. И надо бы изменить название той группы. По-моему, у них там у всех преждевременные роды из-за названия. Услышат: «Последний час», и через час схватки начинаются.

— Ты советуешь мне обратиться к психотерапевту? — спросила Анетта. — Мы со Спайсером не верим в психотерапию. Это одно из наших общих убеждений, которые лежат в основе нашей близости. Психотерапевты делают людей эгоистичными, сосредоточенными на себе, готовыми рушить все вокруг. Первый брак Спайсера распался из-за того, что его жена стала ходить к психотерапевту. На его взгляд, у них был нормальный, вполне счастливый брак, но она затеяла это лечение, и не успел Спайсер опомниться, как она ему объявила, что она несчастна и причиной этому Спайсер, взяла и ушла от него.

— А может, это была правда? — сказала Гильда.

— Но Эйлин оставила при этом еще и Джейсона, так как терапевт заявил, что иметь ребенка и полностью осуществиться как личность она не сможет, раз ребенок — плод несчастливого замужества. Мне лично это решение кажется безответственным.

— Ты должна благодарить того психотерапевта, иначе ты бы сейчас не была замужем за Спайсером.

— Это верно. Ты не думаешь, что он женился на мне, чтобы я ему помогала смотреть за Джейсоном?

— О Господи! — рассердилась Гильда. — Нет, тебе обязательно нужно к психотерапевту. Не спрашивай меня. Что я ни отвечу, все не слава Богу. Просто беда.

Группу распустили, так как доктор Элси Спаннер сочла, что ее первейший долг — сопровождать в родильный дом женщину, у которой отошли воды, и там помочь ей правильно дышать, а занятия потерпят. В раздевалке Гиль да спросила:

— Что же Спайсер такого сделал, из-за чего ты так расстроилась? Заметь, я больше не говорю: «натворил».

Анетта рассказала:

— Приехала к обеду моя мама. Дело было в понедельник. Она часто заезжает по понедельникам. Спайсер забежал домой в обеденный перерыв повидаться с ней и выпить чашку кофе. Ты ведь знаешь, как они ладят. Это такое облегчение. Моего первого мужа она терпеть не могла. Его звали Падди — ей это не нравилось, напоминает ирландского чернорабочего, видите ли, и мне приходилось выступать в защиту ирландских чернорабочих. Ну, ты представляешь себе. Но со Спайсером у них такая дружба, мне иногда даже кажется, что они в сговоре против меня. Обо мне говорят в третьем лице: «она». Мама стала рассказывать, как она легко и быстро меня родила. Я родилась прямо в «скорой помощи», им пришлось съехать на обочину и остановиться, задние двери открыли, была ранняя осень, и утреннее солнышко светило прямо ей в глаза. Она часто рассказывает, как это было. Но тут Спайсер ее пере бил и спросил: «Вы говорите, солнце было утреннее? Я думал, это происходило вечером». Мама отвечает: «Кому лучше знать, Спайсер; я ведь при этом присутствовала!» Спайсер обернулся ко мне, я как раз наливала ему кофе и говорит так злобно: «Ты что, не знаешь, что я кофе больше не пью?» Встал из-за стола и, ни слова не говоря ни ей, ни мне, ушел, уехал обратно на работу. Я стала оправдывать его перед мамой — он-де очень много работает, а тут еще моя беременность, он стал ужасно нервный. Бедный Спайсер, говорю, на нем такая ответственность: я, Сюзан, Джейсон, работа, дом, экономический спад, и за всем должен смотреть один Спайсер.

— То есть все то же, что ты и самой себе рассказываешь ему в оправдание.

— Не рассказываю, а так оно и есть. Но на маму это произвело тяжелое впечатление, и она уехала, скрежеща зубами, и на скулах желваки, а у нее от этого головные боли. Мне было так неприятно! Я всегда стараюсь оберегать мамин душевный покой. Поэтому я позвонила и настояла, чтобы Венди соединила меня со Спайсером, и говорю ему, что он должен позвонить моей маме и извиниться, а он наорал на меня по телефону, что это я должна из виниться, я лгунья и психопатка, если я родилась утром, зачем было говорить, будто вечером? Только психи лгут безо всякой нужды.

— А почему ты ему так сказала?

— Наверно, думала, что вечером вроде как поэтичнее, не помню. Тогда я не придавала этому значения. Я думаю, на верно, Спайсер прав, и я действительно схожу с ума. Наверно, мне правда надо посоветоваться с психотерапевтом, но я не знаю, как сказать Спайсеру. Мне страшно, что он разозлится; он не выносит людей, у которых хлипкие мозги.

— У тебя мозги никогда не были хлипкими, — не согласилась Гильда.

— Должно быть, это из-за беременности.

— Или из-за Спайсера, — сказала Гильда. — Не обходимо учесть и такую возможность. Он тебя морочит, внушает тебе, что ты виновата в том, в чем на самом деле виноват он. Стив говорит, это его манера. Так что, поспрашивать у знакомых насчет психотерапевта для тебя?

— Да, Гильда, пожалуйста. Только по секрету. И лучше, чтоб был мужчина. С мужчиной мне легче будет разговаривать, чем с женщиной.

— Это ты, мама? — удивилась Сюзан, когда Анетта раньше обычного вернулась из клиники. — Я не ждала тебя еще по крайней мере час.

— Почему все окна открыты? — спросила Анетта.

— Я курила, — ответила Сюзан.

— Что именно?

— Просто сигареты.

— Сколько штук?

— Одну. Но меня все равно тошнит.

— Вот и хорошо, — сказала Анетта.

— Спайсер говорит, что наркотики менее вредны, чем табак. Знать бы, где достать, я бы тогда испытала, правда ли, что они веселят душу.

— Когда это он так говорил?

— Сегодня в шесть часов вечера.

— Где он? В кабинете?

— Нет, — ответила Сюзан. — Спайсер ушел из дому в шесть часов пятнадцать минут.

— Куда, не сказал?

— Нет. Оделся очень нарядно. Не по-деловому, в пиджаке и галстуке, а привольно, в замшевой куртке и свитере от Армани. И благоухал лосьоном «После бритья». Ты не думаешь, что он завел интрижку?

— Нет, не думаю.

— Я была поражена, когда услышала от него такое, насчет наркотиков.

— Спасибо и на том. Я тоже поражена. Ты не при готовишь мне чашечку чая, Сюзан?

— Спайсер говорит, что чай тебе вреден. Обычный чай, он имеет в виду.

— Тем не менее я бы выпила чашку.

— Слушаюсь. Почему у вас занятий не было?

— Потому что рушится все. Конец света.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь, мама. Будь, пожалуйста, осторожнее, а то я уеду жить к папе.

— Ну и отправляйся.

— Да нет, спасибо. Мне здесь больше нравится. Можно есть у себя в комнате. А в доме у Падди и Пат полагается садиться за стол да еще переодеваться к обеду. Как твое давление?

— Забыли померить в суматохе, — сказала Анетта. — Спайсер, наверно, поехал на переговоры с клиентом, насчет продажи по дешевке последних разрозненных бутылок из партии. Он не говорил, когда вернется?

— Нет, — ответила Сюзан.

Спайсер приехал без тринадцати минут восемь.

— Ты сегодня рано, — заметил он. — Я думал, вернусь, тебя еще не будет.

— Занятия отменили. Я уже пропустила два подряд.

— Ну-ну, только не начинай снова, — сказал Спай сер. — Эти постоянные надоедливые упреки, капаешь, капаешь на мозги. Неудивительно, что я в таком состоянии.

Анетта попросила прощения, пошла на кухню и приготовила сандвичи с беконом и две чашки горячего низкокалорийного шоколада.

— Я не люблю сандвичи с беконом, ты же знаешь, — сказал Спайсер.

— Нет, не знаю. Когда мы только познакомились, мы почти все время питались сандвичами с беконом. Разве ты не помнишь?

— Прости, пожалуйста, Анетта. Не помню.

— И тем не менее так было. Я только что ушла от Падди, и от тебя только что ушла Эйлин. Всякая серьезная стряпня казалась напрасной тратой времени, которое можно вместо этого провести в постели.

— Значит, времена переменились. Анетта, нам обоим, мне кажется, вредно предаваться воспоминаниям о грустном и бес порядочном прошлом. Мы должны думать о будущем. Ну а пока что я сандвичи с беконом не ем. Бекон пахнет соблазнительно, однако свинина — самое вредное мясо из всех.

— Чем, Спайсер?

— Свиньи умные и понимают, что с ними происходит. Поэтому они и чувствуют страдание острее других. Вообще страдание — удел умных, так устроен мир. Но все равно нельзя принимать в этом участие. А что в стаканах?

— Низкокалорийный какао-напиток.

— Который рекламируют по телевидению?

— Он самый.

— Похоже, что беременность притупила твои критические способности.

— То есть мой ум, ты хочешь сказать?

— Если уж на то пошло, да.

— Тебя теперь стало совершенно неизвестно чем кормить, Спайсер, чай и кофе ты больше не пьешь, обычные блюда не ешь. Теперь вот даже от бекона отказываешься.

— Мой организм отказывается принимать стимулирующие вещества и животную пищу. Мне очень жаль, если это причиняет тебе дополнительное беспокойство.

— Спайсер, может быть, ты видишься с кем-то еще?

— В каком смысле «вижусь»?

— Может, у тебя роман с другой женщиной?

— Анетта, у нормального мужчины на одну тебя и то сил не хватит. Ты выматываешь все силы. Сначала подковырки, потом нытье и вот теперь упреки, ревность. Я думаю, это все можно будет увидеть.

— Увидеть? Где? В гороскопе, что ли? В котором будет правильно указано время: не вечер, а утро? Она что, трудится над ним в настоящее время? У тебя роман с астрологиней? Я угадала? Потому что кто-то где-то явно старается настроить тебя против меня. Ничем другим это не объяснишь.

Спайсер расхохотался. Он съел один кусочек сандвича с беконом и отпил полчашки шоколадного питья, сандвич — с удовольствием, питье — без. Потом доел оставшуюся часть сандвича.

— Очень есть хочется, — пояснил он себе в оправдание. — Сдаюсь. Дорогая Анетта! У меня нет ни с кем никакого романа. А у тебя?

— Конечно, нет, — ответила Анетта. — Я же беременна.

— И это единственная причина, почему ты не заводишь романов на стороне?

— Нет, конечно, — сказала Анетта. — Я ведь люблю тебя.

— И я тоже тебя люблю, Анетта, очень, — сказал Спайсер. — И никогда не причиню тебе вреда. Твои подозрения не имеют под собой рациональной основы. Я меняюсь, как я тебе уже говорил, меняюсь в разных отношениях. Постарайся это принять, прошу тебя. Но для того чтобы человек изменился, существует много причин, не обязательно это должна быть любовница. Ему может открыться его собственная душа, например. Я теперь не тот, за кого ты выходила замуж, как и ты не та, на ком я женился.

— Ты все время это твердишь, а мне кажется, будто говоришь не ты, хотя слова выходят из твоего рта, из твоего красивого рта, который я так люблю.

— Где дети? — спросил Спайсер.

— Сюзан смотрит видео, а Джейсон играет на своем компьютере.

— Ты так занята собой и своими фантазиями, что у тебя в доме весь порядок нарушен, — сказал Спайсер. — Я понимаю, тут не твоя вина. Как ты думаешь, может быть, стоит обратиться к врачу?

— К какому врачу, Спайсер? По душевным болезням?

— Да, Анетта. Думаю, что да.

— К психотерапевту?

— К психотерапевту.

— Но ты ведь против психотерапии, — сказала Анетта.

— Когда я это тебе говорил?

— Не знаю, Спайсер. Давно когда-то.

— Не припомню, чтобы я когда-нибудь высказывался против, — убедительно произнес Спайсер. — Наверно, ты это вообразила. Или решила, что раз ты так считаешь, значит, и я того же мнения. Надо, чтобы ты стала не так направлена внутрь себя, а больше вовне; и меньше зависела бы от меня.

— К кому же мне обратиться?

— Тут нужна осторожность, — сказал Спайсер. — Кругом полно всяких жуликов и шарлатанов. И важно не попасться в лапы психиатров, которые примутся закармливать тебя таблетками, когда ты ждешь ребенка.

— Не я, а мы ждем ребенка, Спайсер.

— Не начинай, пожалуйста, снова, Анетта.

— Извини, — сказала Анетта.

— Ладно, я понимаю. Ты стараешься, как можешь. Я переговорю с Марион. Она ходит к психотерапевту.

— Марион? Подружка Эрни? Но она такая уравновешенная.

— Потому и уравновешенная, что пользуется психотерапевтической помощью, — сказал Спайсер. — Я так думаю.

— Откуда ты знаешь, что она ходит к психотерапевту?

— Анетта, Бога ради…

— Я только спросила, откуда ты знаешь, Спайсер. Я ни на что не намекала.

— Надеюсь. Подумать только, Марион! Марион выше головы счастлива с твоим другом-издателем. У него денег куры не клюют, он обеспечивает ей такую жизнь, к какой она стремится. Мы с ней говорили на эту тему в театре, пока ты судачила с Эрни про суперобложки. Но определенную сторону своей личности Марион была вынуждена подавлять; и она обратилась к психотерапевту, чтобы найти дорогу обратно к своему внутреннему «я», куда Эрни закрыл ей доступ. К своей собственной душе. Тебя это устраивает?

— Конечно, Спайсер, — ответила Анетта. — Прости меня, пожалуйста.

— Ты, я думаю, ничего не можешь тут поделать. У тебя, наверно, окажется Марс в оппозиции с Плутоном, и в этом причина твоего собственничества. Это и есть твоя беда. Может, выманим детей и сыграем все вместе в «Монополию»? Попробуем немножко пожить нормальной семейной жизнью? Глядишь, от нее еще сохранилось что-нибудь, и можно будет с этим поработать, как-то вернуться к норме.

— Спайсер, ты поздно пришел домой. Мне нужно, чтобы ты меня успокоил. Знаю, что это нехорошо с моей стороны, но все равно я иначе не могу. Не хочешь же ты, чтобы я, ко всеобщему смущению, залила доску слезами или сбросила по ошибке Мэйфер.

— Милая Анетта, — засмеялся Спайсер. — По крайней мере ты все еще можешь меня смешить. Я продавал разрозненные бутылки, оставшиеся от полученной партии, Хамфри Уоттсу и его жене Элинор, они живут неподалеку, на кругу. Есть еще люди, которым не обязательно покупать вино дюжинами, как есть люди, которых не волнует, что у них на званом обеде посуда от разных сервизов. Но в наши дни экономического спада их приходится выискивать. Тут уж не они к тебе являются, надо самому идти к ним. А ты что вообразила? Что я выбрал по звездам благоприятный момент и завалился в постель к даме-астрологессе? Ну, вот так-то лучше. Я тебя тоже рассмешил. Очень тебя люблю, Анетта.

— Гильда, привет. Я страшно устала, непонятно почему. Вчера вечером мы всей семьей играли в «Монополию», и я проигралась в пух. У меня были все дома на плохих площадях. А у Спайсера — Мэйфер и Парк-лейн. Он всегда выигрывает. Я рано ушла спать, и когда Спайсер лег, я уже спала крепким сном. Ты не обратила внимания на луну?

— Нет вроде.

— Ночь была такая ясная. Лунный свет через окно падал на кровать. Я подставила ладонь, она просвечивала насквозь, голубая, прозрачная. Даже жутко.

— Ты здорова? — спросила Гильда.

— Я просто поделилась с тобой как с другом, — сказала Анетта. — Извини, что морочу тебя всякой чепухой.

— Я рассказываю такие вещи Стиву. Но ты, я думаю, со Спайсером ничем таким не делишься.

— Не делюсь, — подтвердила Анетта. — Иногда в замужестве бывает до того одиноко. Когда я рассматривала в лунном свете свою руку, мне пришло на ум слово «труп», но я его прогнала от себя. Нехорошее слово, не к добру.

— А знаешь, Анетта, ты позвонила как раз вовремя. Я нашла для тебя замечательного человека.

— Человека? Ты имеешь в виду психотерапевта? Но я уже нормально себя чувствую. Правда-правда. Просто я иногда выхожу из себя со Спайсером. Это от беременности. Скоро пройдет.

— Ты нуждаешься в поддержке, Анетта, — сказала Гильда. — Стив говорит, что тебе очень нелегко приходится.

— Я думала, это Спайсеру со мной нелегко приходится.

— Но с другой стороны, — продолжала Гильда, — ты надумала обратиться к психотерапевтам, потому что Спайсер этого хочет. Так что может ничего не получиться. Нужно хотеть самой, так сказала Элинор. Ты знакома с Хамфри и Элинор Уоттс?

— Мы встречались раза два. Они живут неподалеку от нас, на кругу. Спайсер продает им вино не дюжинами, а отдельными бутылками.

— Да? Как странно. Я думала, они как раз из тех, кто покупает вино ящиками. Ну, не важно. Элинор сегодня утром позвонила по поводу праздника на нашей улице. Надо же, как люди умеют втираться. Теперь это уже праздник не только для тех, кто живет на Белла-Крезент, но и для всех: и с Белла-роуд, и с Белла-стрит, и с Белла-лейн. Да, так про что я говорила?

— Про психотерапевтов, — напомнила Анетта.

— Прости, отвлеклась. Нервничаю. Рекомендовать психотерапевта — это такая ответственность. А вдруг дадут тебе какой-нибудь неверный совет? Виновата буду я.

— По-моему, они не советы дают, а разрешают твои внутренние проблемы.

— Что значит «внутренние проблемы»?

— Гильда, ведь ты сама предложила мне обратиться к психотерапевту. А теперь и Спайсер тоже говорит, что это хорошая мысль. Так что, должно быть, они у меня есть, внутренние проблемы, что бы это ни значило. А от куда Элинор Уоттс знает про психотерапевтов? Она вроде бы не похожа на их пациентку.

— Теперь лечиться у психотерапевтов вдруг стало очень модно. Элинор ездит к одному, который принимает в Хэмстеде. Они почти все практикуют в фешенебельных районах. А здесь в них нехватка. Кто-то должен занять эту нишу на рынке. Тут прекрасные большие дома, для семьи слишком просторные, а для клиники в самый раз.

— Наш дом в самый раз для моей семьи. Я его люблю, — возразила Анетта. — И совсем он не слишком просторный.

— Не уходи от темы, Анетта, — сказала Гильда. — Психотерапевт, к которому ездит Элинор, зовется доктор Герман Маркс. Очень знаменитый. Он пишет книги про цели тельную силу прикосновения. У него только что уехал пациент и появилось время на одного желающего. Тебе повезло. Но действовать надо будет немедленно. Элинор сказала, что за молвит за тебя слово. Не пойму, в чем дело, но она почему-то очень хочет, чтобы ты к нему обратилась. Вернее я понимаю. Элинор живет на кругу. А у вас на Белла-Крезент дома круп нее и богаче, вот она и рассчитывает примазаться и перейти в более престижную категорию, оттого что у нее с тобой будет общий психотерапевт. Так у нее работают мозги.

— Выходит, этот доктор Маркс ей не особенно помог, — заметила Анетта.

— Да, но, может быть, без него она была бы еще гораздо хуже.

— Значит, Элинор Уоттс уже знает, что я не в себе? — сказала Анетта. — Вот спасибо! Что ж, надо, я думаю, по крайней мере позвонить и условиться. Элинор покупает наши некомплектные бутылки, я посещаю ее психотерапевта. Так вращаются миры. Доктор Маркс хотя бы мужчина. Хорошо, что можно будет поговорить с мужчиной, а то все одни женщины.

— Благодарю.

— Я не о тебе, Гильда, сама знаешь. Не представляю себе, что бы я без тебя делала.

— Спайсер, — сказала Анетта, — я, кажется, нашла себе психотерапевта. Так что ты ни у кого больше не узнавай. Я не хочу, чтобы все знали, что я не в своем уме.

— Опоздала, — ответил Спайсер. — Я уже попросил Марион, приятельницу твоего знакомого Эрни, назвать не сколько фамилий. Она рекомендует обратиться к любому специалисту из ААП: Астрологической Ассоциации Психотерапевтов.

— Ну, это как раз в ее стиле. Ты же говорил, что надо остерегаться шарлатанов.

— Не смейся над тем, чего не понимаешь, Анетта. ААП входит в ПАЮСН: Психотерапевтическая Ассоциация Юнгианского и Смежных Направлений. Это в высшей степени серьезные специалисты. Как фамилия того, на кого ты вышла?

— Некто доктор Герман Маркс, принимает в Хэмпстеде.

Спайсер минуту молчал. А потом проговорил:

— Н-ну, раз так, значит, так тому и быть.

— Мне почти и нечего рассказывать, — извинилась Анетта. — Даже неловко злоупотреблять вашим временем. Я уверена, что есть много других людей, которым гораздо хуже, чем мне. Дело просто в том, что я после десяти лет счастливого замужества теперь забеременела и вдруг стала относиться к мужу с недоверием, придираюсь по всякому мельчайшему поводу и даже подозреваю, что у него роман на стороне. Знаю, что нет, а подозрение все равно прилипло и не отстает, и мужу уже тошно от моей глупости.

Доктор Маркс рассмеялся добрым и неожиданно обольстительным смехом. У Анетты в голове промелькнули три вопросительные мысли: каково было бы очутиться в его вместительных объятиях? имеется ли в наличии миссис Маркс? и какая она должна быть из себя?

— Вполне возможно, — произнес доктор Маркс, — что это случай простой проекции. У вас за годы близости со Спайсером, наверно, была интрижка на стороне, или две интрижки, или три, и теперь, когда вы беременны, вы чувствуете себя беспомощной, и тут ваша вина, темная сторона вашего «я», начала преследовать и казнить вас.

— Значит, вы можете мне как-то помочь?

— Мой анализ попал в цель?

— Да.

— В таком случае лекарство, я полагаю, будет нетрудно найти. Под лекарством я разумею душевную ясность, покой. Вы натура, как я вижу, неконтактная. И ничего удивительного, вы же англичанка, эта ваша особенность не должна внушать тревоги, как в случае, если бы вы были, скажем, жительницей Средиземноморья.

— Откуда вы узнали, что я неконтактная? Другие так не считают. Мой муж Спайсер, например, упрекает меня в том, что я все время прикасаюсь к людям.

— Вы отстраняетесь от меня. Положите мне на ладонь руку. Что вы при этом чувствуете?

— Чувствую, что попала в ловушку. Вы же меня держите. Отпустите, пожалуйста, мне больно.

— Гм, в ловушку, — повторил он. — Что ж, будем работать с этим, раз не представляется других возможностей.

— Ну? — спросила Гильда. — Как прошел визит? Доктор симпатичный?

— Не знаю, — ответила Анетта. — Похож на гранитную глыбу. Сидит в кресле у камина и выпирает во все стороны.

— Гранит не выпирает, — возразила Гильда.

— Ты спросила, какой он, и я стараюсь дать исчерпывающий ответ. Лет шестидесяти примерно. На лице растительность, как серо-зеленый кустарник на склоне горы. Все лицо заросло — ноздри, уши, глаза, лысина, но там она хотя бы прикидывается шевелюрой, а не листвой.

— Выдумываешь ты все.

— Нисколько. Этот доктор — мужчина с волосатым лицом. Из волос торчит крючковатый нос, а рот скривлен на сторону. Может быть, он перенес небольшой инсульт. Прононс у него центральноевропейский, от которого чувствуешь себя последней дурой. На животе старые часы на цепочке, и он ими все время покачивает.

— Просто кошмар какой-то, — сказала Гильда.

— То и дело скребет пальцами подбородок, и хлопья сухой кожи осыпаются на брючины. Брюки из твида, так что перхоть не заметна.

— И к такому человеку ты относишься всерьез?

— Он велел мне положить руку ему на ладонь. Я поло жила. А он вывернул мне руку и вцепился в запястье. У него руки в коричневых пятнах и ужасно сильные, до сих пор остались красные вмятины, завтра, наверно, будут синяки.

— Но он хоть помог тебе?

— Кто его знает? Может быть, если бы не разговор с ним, сейчас мне было бы еще хуже. Он кажется бесполым, потому что иностранец. То думаешь, вроде бы он тебя лапает, то стыдно становится за такие вульгарные и идиотские мысли. Какая-то привлекательность в нем есть, но не по линии женско/мужской, а просто это очень сильная натура.

— Но все-таки благодаря ему тебе стало лучше?

— Пожалуй. Я ему кое в чем призналась. Хотя это была только наша первая беседа. Это как нарыв проколоть.

— Призналась? В чем?

— Так, в разных вещах. Про одного человека.

— Это про кого же?

— Я тебе не скажу, Гильда. Дело прошлое.

— Когда ты была уже замужем за Спайсером?

— Да.

— Ты переспала с Эрни Громбеком?

— Разумеется, нет, Гильда. Ты с ума сошла. Прямо под самым носом?

— Я просто подумала, может, он.

— Ты этого человека никогда не видела и не увидишь. Смотри только не проболтайся Стиву. Это было летом, когда Спайсер уехал во Францию, и все получилось так глупо. Ты знаешь, как я не люблю, чтобы Спайсер уезжал куда-то без меня; и знаешь, как я по нему скучаю и места себе не нахожу. Секс заземляет меня, снимает напряжение, только и всего. Это была не любовь, и ничего такого, просто секс.

— Во-первых, должна тебе сказать, что я просто не понимаю, как ты могла, — сказала Гильда. — А во-вторых, я поражена, хватило же у тебя глупости рассказать доктору Марксу! Что, если он скажет Элинор Уоттс, а она скажет мужу, а он спьяну, за некомплектной бутылкой, — Спайсеру?

— Но ведь то, что доверяют психотерапевту, это тайна, — возразила Анетта. — Вроде церковной исповеди.

— Будем надеяться, — вздохнула Гильда.

— И потом, я всегда могу отпереться.

— А он женат, этот доктор Маркс?

— По-моему, да. На двери прибиты две медные дощечки: «Доктор Герман Маркс» и «Доктор Рея Маркс». И столько всяких сокращений после ее имени! ДМ, МББС, МРК, ПАЮСН, АГТМ. Некоторые мне знакомы. Первые два были у моего отца. В мои обязанности, помню, входило начищать его табличку на двери. У доктора Реи больше званий, чем у доктора Германа. Я подумала, не завидует ли он? Но потом поняла, что нет, конечно, они же психотерапевты, должно быть, проанализировали себя вдоль и поперек, изнутри и снаружи, так что ни одной неразумной эмоции не осталось. И живут себе, наверно, блаженствуют. Вот только почему-то он все время норовит приобнять и дотронуться. Мне бы, на ее месте, это не нравилось. Стоя в нем росту — по меньшей мере шесть футов пять дюймов, и руки чуть не до пола, как у гориллы. И он меня ими обхватил, обнял.

— Это было ужасно?

— Да нет. Как будто тебя обнимает помесь отца с медведем. Покойно и в сон клонит. Сдавил, весь дух вы пустил — и отпустил. Но слава Богу, об астрологии он и не заикнулся. Гильда, ты не знаешь кого-нибудь, кто разбирается в астрологии?

— Марион, подруга Эрни Громбека, болтает о звездных знаках не закрывая рта.

— А-а.

— Но я не думаю, что у Спайсера с ней что-то есть.

— Я тоже не думаю, — сказала Анетта. — Он слишком любит меня. Я изо всех сил стараюсь не быть маньячкой, и по-моему, мне это удается.

— Анетта, — сказал Спайсер в ту же ночь, — имей в виду, я не хочу ничего слышать о докторе Германе Марксе; что он тебе говорил, что ты ему говорила. До каких-то участков своей личности ты не должна меня до пускать, бери пример с меня. Мы два отдельных человека, не наваливайся на меня всей своей массой; ты вдавливаешь меня в землю.

— Ты прав, — ответила Анетта как можно шутливее, — я за последнее время сильно прибавила в весе, но это все главным образом малышка. Наша малышка.

Была ночь с понедельника на вторник. Спайсер вернулся домой в две минуты восьмого и теперь был не рас положен шутить.

— И потом, — добавила Анетта, — я думала, брак — это когда двое вместе.

— Что за выражения из дамского журнала! — сказал Спайсер. — Двое вместе!

— Ты же понимаешь, что я хочу сказать.

— Нет, не понимаю. Объясни.

Анетта не стала объяснять и сказала, что лучше подождет, пока Спайсеру станет лучше. Спайсер сказал, что с ним все в порядке, это с ней что-то происходит; ее претензии неразумны, но у нее такая неблагоприятная констелляция в Седьмом доме, что ничего удивительного. Она прожила несчастное детство и теперь вымещает это на Спайсере.

— Но, милый Спайсер… — начала было Анетта.

— Не называй меня милым, это звучит фальшиво.

— Но, Спайсер, у тебя детство было гораздо несчастливее моего.

— У нас тут не соревнование, Анетта. И смеяться совершенно не над чем.

— Если я смеюсь, то просто потому, что это глупо. По части детского горя, Спайсер, ты выигрываешь без напряга. У меня до сих пор оба родителя живы, а твой отец умер, когда тебе было четыре годика, мать сошла с ума и бегала по дому и вопила, пока ее не засадили в психушку.

— Иногда, Анетта, твое бездушие лишает меня дара речи.

— Прости, Спайсер, я просто старалась взять легкий тон.

— Твоя мать, бесспорно, не умерла, — сказал Спай сер. — До сих пор не оказала тебе такой любезности. Но зато как ты ее ненавидишь, бедную женщину.

— Ты что, Спайсер? Я не ненавижу свою мать.

— Ты не раз и не два сама мне в этом признавалась, Анетта.

— Бывает, она действует мне на нервы, как всякая мать, и я могла что-нибудь в таком духе сказать и с тобой поделиться, потому что ты — мой муж. Но я люблю свою мать, а вовсе не ненавижу.

— Ты, по-видимому, сама не знаешь, что говоришь и что чувствуешь. Твой Нептун формирует такой неблагоприятный аспект с Плутоном, что у тебя в голове постоянный кавардак. За последние недели мы немало о тебе узнали. И теперь, когда обнаружено истинное время твоего рождения, мы можем разрешить многие неясности, — заключил Спайсер и удалился в кабинет читать.

— Папа? Что-нибудь случилось?

— Нет, все в порядке, Анетта. Просто дружественный звонок. Как у вас там дела?

— Отлично. Какие новости дома?

— Все по-старому, более или менее, — ответил Джайлс Томас, отец Аннеты. — Твоя мать решила поменять ковровые покрытия. Как по-твоему, нам надо менять ковровые покрытия? Эти уже все потерлись.

— Будь я на вашем месте, я бы убрала ковровые покрытия совсем, натерла бы полы и положила половички.

— Разве при этом не подымется ужасная пыль?

— Подымется, па. Но ты мог бы взять маму и на недельку куда-нибудь уехать, пока пыль не осядет.

— Нам будут не по карману новые покрытия. Процентные ставки опять упали. Люди радуются, когда падают ставки, а никто не думает, каково это для пенсионеров, которые живут на фиксированный доход.

— Но вы все-таки управляетесь?

— Конечно, управляемся, детка. Ты о нас не беспокойся. Как поживает наша будущая внучка?

— Процветает. И я с ней.

— А Спайсер?

— В порядке. В данный момент читает в кабинете.

— Ну а ты чем занимаешься? — спросил ее отец.

— Делаю попытку разобраться в мифе о Европе и быке. Гильдин знакомый режиссер хочет представить переговоры по Генеральному Соглашению о Тарифах как похищение Европы быком-Юпитером, где бык — это Америка.

— И получается?

— Я стараюсь, как могу, увязать то и это. Трудность в том, что из-за беременности все время хочется спать. Пап, а какая я была маленькая?

— Ты была прелестное дитя, Анетта. Настоящее солнышко. Всегда веселая, умница, болтушка. Единственный ребенок, и притом поздний, но достойная награда за столь долгое ожидание. А что? Какие-то сложности со Спайсером?

— Нет, что ты, — сказала Анетта. — Просто хочется иногда услышать о себе добрые слова, а на тебя в этом всегда можно положиться.

— Ты имей в виду, что мужчины иногда странно реагируют на беременность своих жен. Я уж на что любил твою мать, — напомнил Джайлс Томас, — но и то…

— Да, да, папа, я знаю.

— Так что приглядывай за ним, — сказал Джайлс Томас. — Мужчины — такой уж народ, но всему есть предел.

Анетта вошла в кабинет.

— Спайсер, — сказала она. — Мы живем вместе десять лет. Мне кажется, ты мог бы за это время уже достаточно хорошо меня узнать. Зачем тебе нужно изучать мой гороскоп? И кто такие эти «мы», которых ты все время поминаешь и которые не означают нас с тобой?

— Тебя это совершенно не касается, — ответил Спайсер.

— Очень даже касается, — возразила Анетта. — Второе лицо — это женщина?

— Пол человека не имеет значения, коль скоро это квалифицированный специалист, — сказал Спайсер. — Ты же феминистка, ты должна быть с этим согласна.

— Квалифицированный астролог?

— А что тут такого?

— И мой гороскоп содержит дурные сведения?

— Да, — ответил Спайсер. — В соотношении с моим.

— Тогда тем более это касается меня. Раз ты веришь в эту чепуху.

— Анетта, — сказал Спайсер, — я читаю.

— Какие дурные сведения содержит мой гороскоп?

— У тебя неблагоприятные констелляции и в Четвертом, и в Седьмом домах, в доме твоего детства и в доме твоего замужества. Несчастный, одинокий ребенок у престарелых родителей и мать, с которой плохо обращался неверный муж, — все это, как мы знаем, истинная правда, ты согласна?

— Я совсем не так это представляла себе, Спайсер, — сказала Анетта.

— У тебя Плутон в неблагоприятном аспекте с Нептуном, от этого у тебя в голове постоянный сумбур, ты вообще ничего толком не представляешь себе. Посмотри, как мы живем. Ты же совершенно бесчувственная.

— Спайсер, в чем дело? Прошу тебя, объясни!

— Не нужно расстраиваться. Ты стала такая неуравновешенная. Я думал, беременность успокаивает женщину. Дело в том, что твоя Луна в Первом доме формирует квинкункс с твоей Луной в Седьмом; ты просто не понимаешь, что значит быть женой. Это естественно, из несчастной дочери редко получается хорошая жена.

— Я — хорошая жена, Спайсер. И хорошая мать.

— Да? Разве хорошие жены пилят мужей с утра до ночи? И бесятся от ревности? Бьют тарелки? Сжигают книги? Выбалтывают посторонним тайны супружеского ложа? У тебя масса достоинств, Анетта, и я люблю тебя всем сердцем, но не надо думать, будто ты безупречна. Что же до того, что ты якобы хорошая мать, то действительно, у тебя доброе сердце и мягкий характер, но твоя стряпня не простирается дальше сандвича с беконом. Твои понятия о воспитании детей сводятся к тому, чтобы дети целью день сидели и смотрели телевизор. Они становятся все более и более замкнутыми и нервными. Тут есть о чем задуматься.

— Но если все это начертано на звездах и нельзя ничего изменить, чего же тогда задумываться и волноваться? Так или иначе, но у меня все равно неблагоприятное квинк… это самое, и оно неизбежно проявится в гороскопах Сюзан и Джейсона в виде злой матери. А мои родители так или иначе все равно должны оказаться такими, какие они есть, в подтверждение моей плохой, как бишь ее, констелляции.

— Все взаимосвязано, Анетта, — ответил ей Спайсер. — Удивляюсь, что ты этого не хочешь признать.

— Как я могу что-то признать, если у меня в гороскопе написано, что я не признаю? И как ты можешь чему-то во мне удивляться, если тебе заранее уже все обо мне известно?

— Анетта, ты разнервничалась совершенно из ничего. Наши карты совместимости показывают наличие проблем, это все, что я пытаюсь тебе втолковать. Я устал. И говорю то, чего у меня не было намерения говорить, ты меня провоцируешь. И я предпочел бы, чтобы ты не употребляла слово «гороскоп», ты это говоришь в насмешку, с издевкой. Правильное название — карта рождения. А теперь, пожалуйста, Анетта, оставь меня в покое.

— Хорошо, Спайсер, если тебе так лучше. Я, как только смогу, тоже немедленно помчусь к гадалке.

— Ты просто невыносима, — сказал Спайсер. — Телефон звонит. Как могут женщины столько времени проводить за телефонными разговорами, это выше моего разумения.

— Анетта?

— Эрни!

— Занята сейчас?

— Да нет. Просто разговариваю со Спайсером.

— Надеюсь, он говорит тебе приятные вещи? — сказал Эрни Громбек. — Он сейчас в этой же комнате?

— Нет, Эрни, в другой, — ответила Анетта. — Он в кабинете, а я в передней. Но это не меняет дела, я все равно не скажу тебе ничего, чего не сказала бы в его присутствии.

— Это и внушает мне беспокойство, Анетта. Ты ничего не рассказываешь. Он контролирует каждое твое слово. Мне показалось в театре, что ты неважно выглядишь.

— Да? А я считала, что выгляжу довольно красиво.

— Ты всегда красивая, Анетта, — сказал Эрни Громбек. — Но ты чем-то расстроена. Расстроенные люди не выдают продукцию. А мне нужно, чтобы мои авторы выдавали продукцию.

— Значит, это деловой звонок?

— Конечно, — сказал Эрни Громбек. — Я получил письмо от немецкого издательства, они хотят опубликовать перевод «Люцифетты Поверженной».

— Замечательно, — сказала Анетта. — Много заплатят?

— Гроши, — ответил издатель ее книги. — Это первый роман, заграничные книги идут туго, и за перевод берут дорого. Но я подумал, это известие тебя взбодрит.

— Я и так бодра, дальше некуда, — сказала Анетта. — Ты что-нибудь знаешь про астрологию?

— Стараюсь знать как можно меньше. Ею сейчас кто только не занимается. Марион пишет книгу о природе Стрельцов. Я — Стрелец. Болтливый и неверный. Я много думаю о тебе, Анетта.

— До свидания, Эрни, — сказала Анетта.

— До свидания, Анетта, — сказал Эрни.

— Кто это звонил? — спросил Спайсер. — Твоя лесбиянская подруга?

— Эрни Громбек.

— Чего хотел?

— Он продал «Люцифетту поверженную» немцам.

— Чего еще и ждать от немцев, — сказал Спайсер. — И чего еще ждать от этого недомерка. Обязательно испортит мирный семейный вечер. Твоя последняя колкость, Анетта, насчет гадалки. Может быть, вернемся к ней? Астрология не имеет ничего общего с гаданием. Астрология — это замечательный диагностический и терапевтический инструмент, если он находится в руках у людей с тонкой интуицией. И слава Богу, такие люди существуют.

— Но я не должна знать ни имени, ни пола этой личности с тонкой интуицией, которая так много для тебя значит?

— Я получил наставление говорить тебе как можно меньше, — ответил Спайсер. — Хотя вполне возможно, что когда-нибудь она сама захочет с тобой увидеться.

— Ах, она? Так я и знала. У тебя с ней роман.

— И я знал, что ты так и подумаешь, — сказал Спайсер. — Поэтому и не хотелось тебе говорить. Она — мой психотерапевт.

— Твой психотерапевт? Ты ходишь к психотерапевту? Ты?

— В моих отношениях с ней нет ничего сексуального.

— Еще бы! Но зачем эта дама астролог/психотерапевт хочет увидеться со мной? И зачем мне к ней идти? И зачем она вообще тебе понадобилась, Спайсер? Ты чем-то болен?

— Дело в том, Анетта, что из-за таких вот сцен и по причине постоянного стресса в результате скандалов, которые ты затеваешь, у меня стало опасно подыматься давление, и я в любую минуту могу умереть от инфаркта или инсульта.

— Давление? Ты же молодой!

— Стресс убивает в любом возрасте.

— Но это ужасно! Что сказали в поликлинике? Как считает доктор Уинспит, это пройдет?

— Я не обращался к доктору Уинспиту. Меня лечит гомеопат.

— Ушам своим не верю, — проговорила Анетта.

— Мне не следовало с тобой делиться, — сказал Спайсер. — Нетрудно было предвидеть, как ты отнесешься. Ни сочувствия, ни понимания; одна истерика.

— Спайсер, я сочувствую тебе всем сердцем. Я страшно беспокоюсь. Но ты же не веришь в альтернативную медицину! Кто тебе внушил обратиться к гомеопатам? Твой психотерапевт? Эта самая дама-астролог?

— Ну, хорошо: да.

— А кто рекомендовал психотерапевта?

— Марион.

— Спайсер! — всплеснула руками Анетта. — Марион идиотка. И ты это знаешь.

— Ну вот. Нельзя было тебе говорить. Мой психотерапевт предупреждала меня, что ты это так воспримешь. Стоит мне хотя бы словом перемолвиться с другой женщиной, и ты сразу вся нахохлилась от ревности и злости. Психотерапия и гомеопатия вылечили Марион от астмы, когда традиционная медицина оказалась бессильна. У меня начались головные боли, появилась муть в глазах. И я воспользовался советом Марион, вот и все. Я не хочу весь остаток жизни жить на таблетках.

— Но этот гомеопат, Спайсер, он тебе помогает? Есть ли от него прок? Это единственное, что сейчас важно. Прости, что я повысила голос, я не хотела, просто от неожиданности так получилось.

— Она назначила крупинки, — ответил Спайсер, — которые надо класть на язык каждый день утром и вечером.

— Она?

— Анетта, прекрати! Я уже чувствую, как у меня повышается давление. Половина человечества — женщины.

— Извини.

— Постарайся не будить во мне зверя. Это меня убьет. — Будить зверя? Звучит довольно странно. Откуда ты взял такое выражение? Наверно, гомеопатический термин? Отдает средневековьем. Ну и как эти крупинки, действуют?

— Да, давление у меня упало. Хотя сцены наподобие этой на пользу не идут.

— Это вовсе не сцена. Просто я волнуюсь. А что собой представляют эти крупинки? Что в них входит?

— Не знаю, — ответил Спайсер. — Мне только сказано, чтобы они обязательно попадали прямо на язык, не соприкасаясь с другими участками кожи, иначе их действие слабеет.

— Вроде полового акта без предварительной ласки. Шок для всего организма.

— Именно.

— Может быть, плохо, а может быть, и хорошо, — сказала Анетта.

— Пошли ляжем в постель и проверим на практике, — предложил Спайсер. — Я рад, что все вышло наружу. Рад, что я это уладил. Теперь можно вернуться к нормальной жизни.

— А заниматься любовью полезно для кровяного давления?

— Лучшее в мире средство.

— Надеюсь, я тем временем освоюсь со всем этим, — сказала Анетта. — Поразмыслю хорошенько.

— Для тебя, Анетта, важно поменьше размышлять. Просто принимай все как есть. Идем наверх.

Зазвонил телефон.

— Не бери трубку, — сказал Спайсер.

— Не буду, — согласилась Анетта.

— Сосредоточь все внимание на мне.

— Хорошо, — сказала Анетта, и они стали подниматься по лестнице, а телефон продолжал звонить.

— Подожди, пока я приму крупинки, — сказал Спайсер.

— Я подожду, — согласилась Анетта. — Спайсер, я надеюсь, психотерапевт и гомеопат — не одно лицо?

— Скажем так, один гештальт, — ответил Спайсер. — Анетта, ты не поможешь мне? Когда я сам их кладу на язык, у меня глаза сводит. Спасибо.

— Что такое гештальт? — спросила Анетта.

— Такое немецкое слово, означает целое, состоящее из частей, которые можно разъединить, но лучше не надо.

— То есть возможно, что они одно лицо?

— На самом деле — да, одно. Она одновременно и целитель, и астролог. Только, пожалуйста, не поднимай панику.

— Она не слишком много денег у тебя вытягивает?

— Бог ты мой, — сказал Спайсер, — разве можно здоровье человека мерить деньгами?

— Нет, конечно, — ответила Анетта.

— Или рассудок? Или душу?

— Дорогой, — сказала Анетта. — Я люблю твой язык. И твои зубы. И рот. Я всего тебя люблю. Как часто ты с ней видишься?

— В настоящее время, пока кризис, четыре раза в неделю, — ответил Спайсер.

— Вот как.

— Чем лучше ты будешь со мной обращаться, тем скорее кризис пройдет.

— Естественно, — сказала Анетта. — Жаль, что ты не хочешь назвать ее имя.

— Анетта, оставь.

— Я ведь могу спать в свободной комнате.

— С тебя станется. При твоей непоследовательности на тебя ни в чем нельзя положиться.

— Другие находят меня вполне последовательной и считают, что на меня можно полагаться, — возразила Анетта.

— Другие, другие! — рассердился Спайсер. — Не нравится мне эта твоя привычка апеллировать к удобным свидетелям. Что еще за другие?

— Извини, — сказала Анетта.

— Извинения приняты, — смягчился Спайсер. — Можешь не беспокоиться, мой психотерапевт/астролог/гомеопат имеет все обычные медицинские дипломы, и вообще я в надежных руках; хотя в данный момент я хочу быть в твоих руках. В одном отношении твоя беременность — отличная вещь: по крайней мере теперь у тебя груди нормального размера.

— Да, но под ними вон какой живот.

— Я не буду обращать на него внимания, — сказал Спайсер. — И ты тоже не обращай. Надень белую шелковую плиссированную рубашку. Я люблю снимать ее с тебя. Ты такая красивая, даже с животом.

— Не уверена, что шелковая белая налезет на живот. Но попробую, — согласилась Анетта.

— Ты не разговаривай все время, детка. Перестань думать. Просто будь.

— Можно я скажу еще только одну вещь?

— При условии, что это не критика и не упрек.

— Жаль, что ты раньше не сказал мне о своем намерении обратиться к психотерапевту, — сказала Анетта.

— Я говорил.

— Разве это не то же самое, что делала Эйлин?

— Глупое сравнение, — сказал Спайсер. — Эйлин хотела разрушить нашу семью. А я как раз наоборот. Хочу, чтобы мы жили в мире и спокойствии.

— Помоги мне натянуть рубашку, — попросила Анетта. — Одерни немного со спины. Я люблю твои руки, Спайсер. Всегда любила.

— Я люблю тебя всю, Анетта. Ты как море; мне приятно тонуть в тебе. Но, как у моря, у тебя свои капризы, иногда ты бываешь опасна. Так что мне надо научиться прокладывать курс. Так удобно?

— Уже не очень. Ты слишком наваливаешься на живот.

— Тогда повернись на бок. Лучше?

— Д-да, но так я тебя не вижу. Я люблю смотреть на твое лицо, следить за его выражением. Мне нравится видеть, как ты меня любишь.

— Но чтобы ты могла на меня смотреть, нам приходится вести себя благопристойно, как чете миссионеров.

— В одном выиграешь, в другом проиграешь, — сказала Анетта. — Сейчас я повернусь. Не так ретиво, Спайсер, поосторожнее, а то еще растрясешь ребенка…

— Младенцы надежно заперты у матери в животе. Природой это предусмотрено. Другие женщины ведь не беспокоятся. Не внушай мне, пожалуйста, чувство вины, а то ничего не получится.

— Прости, Спайсер, дай-ка я подогну колени, вот так, — чудесно, чудесно. Ты чудесный, ты лучше всего, лучше всех.

— Почему же ты тогда во мне так не уверена?

— Я уверена, уверена! Я не должна была все это говорить Гильде, это дурно по отношению к тебе.

— Ты вообще слишком много рассказываешь этой Гильде, — сказал Спайсер.

— Больше не буду. Постараюсь, — пообещала Анетта.

— Она тебе не настоящий друг, ей просто нужно, чтобы было о ком сплетничать.

— Наверно.

— Ты столько на меня наговариваешь, — сказал Спайсер. — Поневоле задумаешься. Ты уверена, что это мой ребенок?

— Ну, конечно, Спайсер!

— Потому что я хочу, чтобы ты вся принадлежала мне одному Делить тебя с кем-нибудь еще — этого я не перенесу.

— Ты для меня один, Спайсер. Единственный.

— Ты не то что Эйлин.

— Совсем, совсем не то что Эйлин, — сказала Анетта. — Спайсер, поаккуратнее. Спайсер, все, что тебе хочется, но только… Ты разорвешь мою нарядную рубашку.

— Она слишком тесная на животе. Зачем было ее надевать? И пожалуйста, ничего не говори, это меня отвлекает. Перевернись на живот и говори в подушку, если уж не можешь молчать…

— Я не хочу переворачиваться, — сказала Анетта.

— Почему? Я люблю в тебе все, всю тебя.

— Я тоже хочу говорить тебе это. Тебе в лицо, а не в подушку.

— Делай что я сказал.

— Ну, хорошо, — согласилась Анетта.

— Я тебя люблю, — произнес Спайсер жене на ухо. — Так много любви полезно для ребенка. Это не может повредить — так говорит Рея. Ну, вот, я тебе и сказал. Доктор Рея Маркс, мой психотерапевт. Анетта, я кончаю, ничего не могу поделать, ты так внезапно дернулась… кончай вместе со мной… ну, пожалуйста…

— Да, да. Я тоже. Вот.

— Вот. Уфф. О Господи! Анетта, я тебя люблю.

Спайсер принес Анетте апельсинового сока и уселся в синее плетеное кресло у кровати.

— Ты притворилась, верно? — сказал Спайсер.

— Нет, — ответила Анетта.

— Притворилась, притворилась, я всегда могу определить.

— Теперь я хочу спать, Спайсер, — сказала Анетта.

— Ты всегда хочешь спать, когда я хочу разговаривать, — посетовал Спайсер. — И всегда разговариваешь, когда я хочу, чтобы ты молчала.

— Наверно у меня такое уж неблагоприятное расположение звезд. Спроси у доктора Реи Маркс. Она тебе про это все объяснит.

— Ну вот, дуешься. Рея предупреждала меня, что так будет. Супруги бывают недовольны, если постороннее, как им кажется, лицо вторгается в их брак. Но на самом деле это, конечно, не так.

— Не так?

— Господи, ну разумеется, нет, — ответил Спайсер. — Разве оттого, что ты обратилась к доктору Герману Марксу, он вторгся в наш с тобой брак? Нет. Наоборот. Вот мы только что были с тобой вместе, верно? И ты была замечательная. Ему уже удалось частично растопить твою фригидность.

— Но я никогда и не была фригидной, — возразила Анетта. — О чем ты говоришь?

— Лилит всегда холодна, — ответил Спайсер. — Лилит, пожирательница детей и ненавистница мужчин. Лилит запрещает женщинам оргазм. Отнесись к доктору Герману как к Сатурну: только Сатурн способен справиться с Лилит.

— Что ты такое говоришь, Спайсер? Ты меня пугаешь.

— Тебе незачем пугаться, — отозвался Спайсер. — Я иду обратно в постель. Мы должны изгнать Лилит. Ты притворялась.

— Я не притворялась, Спайсер, — сказала Анетта. — Мне хочется спать. Пожалуйста. Я беременна.

— Обязательно надо испортить удовольствие. Тогда давай разговаривать.

— Ну, ладно, — согласилась Анетта. — Какая она, доктор Рея? Молодая и привлекательная? Или она женский вариант своего мужа?

— Серединка наполовинку, — ответил Спайсер. — У меня с ней нет интимных отношений, учти. А мужа ее я никогда даже в глаза не видел. Все-таки обидно, у тебя такие роскошные груди, и все только для младенца.

— Временно, — сказала Анетта. — А потом ты можешь снова забрать их себе. Ты видишься с ней в доме на Марсфилд-гарденс?

— Да. Но они арендуют его у ПАЮСН. И скоро должны съехать.

— ПАЮСН? — переспросила Анетта.

— Психотерапевтическая Ассоциация Юнгианского и Смежных Направлений, — пояснил Спайсер. — Очень солидная и почтенная организация. У доктора Реи самые лучшие дипломы. Я ведь не лопух какой-нибудь.

— Если ты бываешь в том же доме, как же получилось, что ты не видел ее мужа?

— Мне нравятся твои колени, — сказал Спайсер. — Мне всегда нравились твои колени. Раздвинь их самую чуточку. Я не видел ее мужа, потому что антисинхронизм — почти такая же могучая сила во Вселенной, как и синхронизм.

— Должна признаться, что у меня ощущение, будто со мной в постели незнакомый мужчина. Никогда не слышала от тебя таких слов.

— Тем интереснее. Каждый из нас имеет много слоев, которые мы можем открывать друг другу. У тебя так горячо теперь там, между ногами, с тех пор как ты забеременела. Ей-богу, почти стоит того.

— Интересно, доктор Герман и доктор Рея не обсуждают между собой наши медицинские случаи?

— Вряд ли, — сказал Спайсер. — Это противоречит медицинской этике. А что, у тебя есть что скрывать?

— Нет, — ответила Анетта.

— Ну и прекрасно. А то я сейчас проберусь внутрь тебя.

— Гильда!

— Что случилось, Анетта? Чего ты так рано звонишь?

— Прости меня, — сказала Анетта, — но мне необходимо кому-нибудь рассказать.

— Ты не могла бы попозже перезвонить, Анетта? А то я завтракаю со Стивом, а он не любит, чтобы я разговаривала по телефону, когда он дома.

— Да, конечно, хорошо, — ответила Анетта. — Ты не беспокойся. Не к спеху. И вообще Спайсер уже выходит из ванной, так что я тоже не могу разговаривать. Если бы мы с тобой зарабатывали не такие гроши, а Стив и Спайсер вели дома хозяйство, интересно, нам бы тоже не нравилось, когда много говорят по телефону?

— Сомневаюсь, — сказала Гильда.

— Я тоже, — сказала Анетта. — Пока.

— Что-то не так, Спайсер? — спросила Анетта.

— Ради Бога, Анетта! Человек сидит в халате, пьет апельсиновый сок и читает утреннюю газету, как всякий порядочный муж. Почему что-то должно быть не так?

— Ты не смотришь на меня, не разговариваешь. Сердишься.

— Совершенно не сержусь. Давай я положу газету. Разговаривай со мной. Я буду отвечать.

— Когда ты считал, что я родилась вечером, я была лучше, на твой взгляд? — спросила Анетта.

— Правильнее будет сказать, у тебя было меньше жизненных сложностей. И у меня соответственно тоже. Вечернее солнце находится на пути в следующий дом. А твое утреннее солнце прочно располагается в Деве; оно даже не начинало переход в Весы.

— Понятно. А это плохо?

— В астрологии само по себе ничто не плохо, — ответил Спайсер. — Но у Дев имеются проблемы с сексуальностью. Девы более скованны. Они сдерживаются. Весы щедрее. Им не приходится притворяться.

— Надо же, — сказала Анетта. — Ну кто бы подумал!

— Самим-то Девам от этого горя мало, — продолжал Спайсер. — Скорее наоборот. Но солнечным Водолеям, которые вступят с ними в брак, может оказаться несладко.

— Да, жаль, что моя мать еще ненадолго не зажала ноги. Ну, хотя бы до вечера.

— Старайся не быть такой бездушной, — сказал Спайсер.

— Прости, — извинилась Анетта. — Ну а что еще, кроме того, что Солнце на неправильном месте?

— Тебе же объясняют, что в астрологии не бывает ничего неправильного. В астрологии нет виноватых. Но важно определить проблемные зоны. Теперь мы знаем, что твоя Луна формирует четвертной аспект с моим Нептуном, а это действительно знаменует супружеские нелады.

— Но в таком случае ты так же виноват, как и я, — сказала Анетта. — Нептун ведь твой, а не мой.

— Анетта, ты меня нарочно доводишь Строишь из себя тупицу.

— Прости. Мне никак не дается астрология.

— Это трудный предмет. У Реи годы ушли на то, чтобы получить ученую степень.

— Ученую степень? — удивилась Анетта. — Кто же это присуждает степени по астрологии?

— Существуют очень уважаемые организации, которые следят за подготовкой специалистов и присуждают степени, — пояснил Спайсер. — Это растущая область.

— Видать, что так, — сказала Анетта. — Словом, меня сурово поставили на место. Но скажи мне, если я такая глупая и бездушная, как же я работаю на телевидении да еще издаю роман?

— Твоя работа на телевидении приносит тебе гроши на карманные расходы. Ты занимаешься ею в свободное время. И вообще это Гильдина работа, а ты у нее на подхвате. Что же до того, что ты в нашей семье художественная и творческая натура, — сказал Спайсер, — то это опять же фантазия. Твои представления об искусстве воплотились в романе под названием «Люцифетта поверженная», который тебе удалось напечатать у знакомого карлика, а он в уплату за это рассчитывает, что я буду продавать ему вино по дешевке.

— Я вовсе не считаю себя художественной и творческой натурой, Спайсер, — возразила Анетта. — Даже и слов таких никогда не употребляю. Я аналитик по натуре. А название предложил ты. И Эрни Громбек, я уверена, не жаждет покупать вино по дешевке. Он человек обеспеченный.

— Всякий рад купить вино по дешевке. Предложение назвать этот дурацкий роман «Люцифетта поверженная» я сделал в шутку. А ты приняла всерьез и так и окрестила свое создание. Я когда услышал, ушам своим не поверил.

— Так это была ирония? И ты меня не остановил? Посмеялся надо мной? — заплакала Анетта.

— Одному Рея Маркс по крайней мере меня научила, — сказал Спайсер. — Что самое верное дело — предоставлять людям самим расхлебывать последствия своих поступков. Когда один из супругов вступается за другого, это в конечном итоге контрпродуктивно. Обучение жизни не заканчивается с браком. Хотя Солнце-Девы и норовят по возможности поставить на этом точку.

Анетта поднялась по лестнице, и в ванной ее стошнило. Спайсер вошел следом.

— Ты как, ничего, Анетта? — спросил он. — Для нас очень важно, чтобы эмоции вышли на поверхность. Мы должны говорить друг другу правду. Эту необходимость доктор Рея постоянно подчеркивает.

— Пожалуйста, уйди, и пусть меня спокойно тошнит, — попросила Анетта.

— Мне слышится в этом что-то до боли знакомое. А-а, ну да, конечно! Эйлин. Как это человек обязательно повторяет свои ошибки! Эйлин была Дева, и ты — то же самое.

— Не сравнивай меня, пожалуйста, с Эйлин. Я больна, Спайсер. У меня ужасная головная боль. Наверно, что-то случилось с ребенком.

— Это я болен, — возразил Спайсер. — Но Девам непременно надо оспаривать первенство. Если бы у тебя было что-то не так, в клинике бы это заметили. Для того ты туда и ходишь.

— Я не была там уже три вторника подряд.

— А делаешь вид, будто заботишься о ребенке. На самом деле ты относишься к нему в лучшем случае амбивалентно. И поэтому не посещаешь клинику. Поговорив с тобой, я чувствую себя совершенно опустошенным. Рея объясняет это тем, что ты воплощаешь собой образ удушающего материнства. Вот так. Сначала Эйлин, теперь ты.

— Спайсер, — сказала Анетта, — я делаю все возможное, чтобы не испортить наши отношения.

— Да? Я сомневаюсь. Никак не могла забеременеть. Это что, подсознательное отвержение ребенка? Или ненависть к отцу? Похоже, что последнее, а?

— Пойду и лягу обратно в постель — сказала Анетта. — Я совсем больна.

— А я поеду на работу. Скажешь тебе слово правды, Анетта, и ты сразу начинаешь дуться. Кого мне жалко, так это детей. Но не испытав сама счастливого детства, откуда бы ты могла создать счастливое детство для своих детей? Зато по крайней мере теперь ты в руках психотерапевтов, и появилась хоть какая-то надежда для нас, остальных членов семейства. А то бы… Страшно подумать.

— Боже мой, Гильда!

— Ну, что опять?

— Мне только что приснился очень странный сон.

— Но ведь уже день.

— С утра меня ужасно тошнило, и я обессиленная пошла и снова легла в постель.

— Тебя вообще почти не тошнило по утрам. А теперь уже такой срок, когда это не может начаться, — сказала Гильда.

— Не знаю. Я поругалась со Спайсером, и меня жутко рвало. Не то чтобы поругалась, но поговорили по душам. Он, оказывается, ходит к даме-психотерапевту, и она обратила его в астрологическую веру.

— Вот оно что, — сказала Гильда. — Зато хоть не любовница. Говорят, психотерапия взбаламучивает все со дна души. Поэтому он ходит такой раздраженный.

— Она, кроме того, еще и гомеопат. Исцеляет его сознание, составляет его гороскоп, и мой заодно, и дает ему крупинки от давления.

— Стив что-то такое говорил насчет давления у Спайсера, — сказала Гильда. — Я думаю, все правильно. Но не очень-то приятно, наверно, что ему во всем помогает другая женщина.

— Да, не очень, — ответила Анетта.

— А как крупинки, действуют?

— Спайсер говорит, что да.

— Все-таки кое-что, — сказала Гильда. — Но будь осторожна, Анетта. Психотерапевты считают, что все болезни вызываются стрессом, а стресс вызывается женой, поэтому, чтобы излечить пациента, надо избавиться от жены.

— Мне кажется, ты слишком упрощаешь.

— Я бы ни за что не позволила Стиву лечиться у психотерапевта.

— Спайсер у меня не спрашивается.

— Что верно, то верно. Так о чем был сон?

— Мне снилось, будто мы с ним подрались и он укусил мне плечо.

— Как вампир?

— Скорее как в пароксизме страсти, — уточнила Анетта. — Мне стало больно, и я проснулась. Ой, вот это да!

— Что случилось?

— У меня действительно укус на плече. Болит. Должно быть, Спайсер и вправду укусил меня ночью. Прости, Гильда.

— Ради Бога, — ответила Гильда. — Не стесняйся. Но хорошо ли это для ребенка, так много секса? Увидимся сегодня вечером в клинике. А теперь, если позволишь, я вернусь к моему тосту с маслом.

— Алло! Анетта?

— Здравствуй, ма.

— У тебя все в порядке?

— Все отлично.

— Что сказали в клинике?

— Что все идет согласно плану.

— Мне показалось в понедельник, что у тебя немного отекли запястья. Врачи об этом ничего не говорили?

— Врачи обратили внимание, — ответила Анетта. — Они в клинике очень внимательны. Но нашли, что припухлость в пределах нормы. Так что, пожалуйста, не беспокойся, ма, все будет отлично.

— А как Сюзан? Ты достаточно бываешь с ней? Она больше не сидит надувшись у себя в комнате? Тебе надо с ней гулять, водить ее куда-нибудь. Матери и дочери вполне могут поддерживать добрые дружеские отношения. Нельзя, чтобы она чувствовала себя заброшенной даже еще до рождения маленькой.

— Я вполне сознаю это, ма. Но Сюзан прекрасно умеет довольствоваться собственным обществом. И кроме того, у нее масса друзей на нашей улице.

— А маленький Джейсон? Не забудь о Джейсоне. Я заметила, он склонен держаться особняком. Нельзя сказать, чтобы он был общительный ребенок.

— У него новый друг по имени Томми. Они запираются у Джейсона в комнате и играют в компьютерные игры.

— Томми? Что за мальчик?

— Вполне милый, — ответила Анетта. — Тихий такой.

— Не пользуйся этим, Анетта. Нехорошо, чтобы между детьми устанавливались эмоциональные личные отношения.

— Не думаю, что они у них такие уж эмоциональные, — сказала Анетта.

— Как ты можешь знать, если эта парочка запирается? И что за игры? Ты проверяла? Я слышала, они бывают самые неподходящие. Впрочем, сейчас модно так воспитывать детей — методом «не прикладая рук». А как поживает мой милый зять? Последний раз, когда я его видела, он казался слегка взбудораженным. Ты не должна позволять, чтобы он был с тобой так груб. Но в тот же вечер он мне позвонил и разговаривал очень мило и по-настоящему тепло. Он славный человек, Анетта. Надеюсь, ты его ценишь. Хорошего мужа найти нелегко.

— Я знаю, ма.

— Дело в том, что мужчины иногда бывают не в своей тарелке во время беременности жен. Когда я носила тебя, твой отец завел роман.

— Это я тоже знаю, ма.

— После этого эпизода наш брак худо-бедно, но устоял, хотя к прежнему мы так и не смогли вернуться. Дети таких вещей, естественно, не замечают. Мы с отцом всегда выступали сплоченным фронтом. И я бы сейчас не заговорила об этом, Анетта, если бы не беспокоилась насчет вас со Спайсером. Я бы ни за что не хотела, чтобы тебе пришлось пережить то же, что выпало на долю мне.

— Ей-богу, ма, тогда, в понедельник, это был исключительный случай, — заверила ее Анетта. — Нельзя же требовать от Спайсера, чтобы он всегда был душой общества. И с моей стороны было очень глупо забыть, что он теперь больше не пьет кофе.

— Тебе тоже не следует теперь пить кофе, Анетта, — сказала ее мать. — Это вредно для ребенка. Да и для тебя самой. Меня иногда просто поражает твой эгоцентризм. Но ты и маленькая такая была: что Анетта захочет, то вынь да положь. Спайсер, я думаю, для того и перестал пить кофе, чтобы показать тебе пример.

— Наверно, так оно и есть, ма, — согласилась Анетта. — У нас все в порядке, честное слово. Не беспокойся.

— Анетта, ты чего не звонишь?

— Привет, Гильда. Так как-то. Занята была.

— И в клинику не приходила.

— Да, — сказала Анетта. — Я просто выдохлась. Не хотелось, чтобы врачи обратили на это внимание.

— У тебя голос совсем упавший.

— Да нет, я в порядке.

— Неправда, — сказала Гильда. — Я слышу по голосу.

— Гильда, ты никому не расскажешь, что я тебе тогда говорила? Ты ведь понимаешь, это предназначалось только для твоих ушей.

— Еще бы я не понимала, черт подери, что это только для моих ушей! Что произошло?

— К чему эти избыточные эмоции?

— Ты типичная англичанка!

— Можно подумать, что ты не англичанка.

— Но я этого не ощущаю, — сказала Гильда. — Я от рождения человек посторонний. А тебе обязательно надо быть в гуще. Чтобы тебя считали своей.

— Гильда, действительно, ну почему я тебе не звонила? Для меня такое облегчение — говорить с тобой. Ты меня смешишь. Просто у меня в голове все время какая-то каша.

— Поэтому ты и лечишься у психотерапевта. Скоро все наладится.

— Доктор Герман Маркс тоже сказал, что я типичная англичанка. Я всегда считала, что это комплимент, но, по-видимому, в женщине это означает отгороженность и скованность. Мне снился про него поразительный сон. Будто мы с ним дожидаемся, пока у него из приемной разойдется какая-то непонятная публика, а тогда мы займемся любовью. Но до этого так и не доходит. Знаешь, как бывает во сне. И я на самом деле не лечусь. Была у него всего один раз. Из-за этих прикосновений и обжиманий он как-то не идет из головы, а вообще-то он отталкивающий тип.

— Когда тебе к нему опять? — спросила Гильда.

— Сегодня после обеда. Гильда, я не должна была тебе рассказывать. Я не хотела. Все так любят сплетничать.

— Вот спасибо, — сказала Гильда.

— Не в том смысле, что это ты сплетничаешь… О Господи, как ты усложняешь.

— И Стив то же говорит. Он считает, что это из-за моего лесбиянского прошлого. Он убежден, что у меня было лесбиянское прошлое, наверно, и Спайсеру наговорил. Мужчин такие вещи безумно возбуждают. А я всего только, когда мне было пятнадцать лет, один раз легла в постель со старшей девчонкой, она меня перетрогала всю, с ног до головы, и это, не отрицаю, было восхитительно. Ну и что? Может, забудем мои избыточные эмоции и все такое прочее?

— Я иногда радуюсь своей английской скованности, — сказала Анетта. — Гильда, ты ведь не перескажешь Стиву, что я тебе говорила ты-знаешь-про-что? На самом деле оказалось, я не хотела тебе рассказывать, но психотерапевт, к которому ходит Спайсер, — это жена Германа Маркса, та самая доктор Рея Маркс с множеством заглавных букв после фамилии. У них с мужем общий приемный кабинет.

— Господи!

— Гильда, ты не думаешь, что наш телефонный разговор подслушивается?

— Конечно, нет.

— Потому что, знаешь, я смотрела по телевизору передачу про частных детективов, и оказывается, поста вить на телефон подслушивающее устройство совершенно ничего не стоит.

— Кому это может понадобиться?

— Спайсеру, само собой.

— Анетта, Спайсер прав: ты не в своем уме.

— То есть Спайсер говорил Стиву, что я помешалась?

— Ну, не в точности этими словами, — ответила Гильда.

— Я словно стою не на твердом полу, а на коврике, — сказала Анетта, — и его все время у меня из-под ног выдергивают.

— Не плачь, Анетта. Хочешь, я к тебе прибегу?

— Нет, лучше не надо, — ответила Анетта.

— Почему? Спайсеру это может не понравиться из-за моего лесбиянского прошлого?

— Я сама ничего не понимаю.

— Это заметно. В котором часу тебе надо к доктору Марксу? Чем скорее, тем лучше.

— На мой взгляд, странно все-таки, — сказала Анетта, — что меня пользует муж, а Спайсера — жена. И Спайсер об этом знал с самого начала, но не остановил меня. Разве это этично?

— По-моему, ничего тут такого нет, — сказала Гильда.

— Не само по себе, — объяснила Анетта. — Но ведь они могут не удержаться и начать рассказывать друг другу о своих пациентах.

— Бывает, — сурово подтвердила Гильда. — Весь Лондон наслышан про герпес Эрни Громбека, потому что журналист, ведущий колонку «Светские новости», сидел в ресторане и случайно слышал, как за соседним столиком компания психотерапевтов обсуждала пациентов, называя имена. Но Марксы, я уверена, не из таких. Они — настоящие хэмпстедские врачи, старорежимные и высокопорядочные профессионалы. Говорят друг с другом на медицинском жаргоне, их никто посторонний не поймет. Как тебе кажется, какая она из себя?

— По-моему, на Спайсера она особого впечатления не произвела, — ответила Анетта. — Модный психотерапевт-астролог с гомеопатическим уклоном? Звучит не слишком сексапильно. Хотя кто их знает. Но чего я не могу вынести, как это вдруг Спайсер стал таким доверчивым? Раньше бы он на это не купился. И в его оглуплении я виню доктора Рею Маркс.

— Анетта, — сказала Гильда, — я тебе советую не высказываться против его докторши. А то он станет на ее сторону и ополчится против тебя.

— Но ведь я его жена.

— Мужчина может так дорожить своим психотерапевтом, что это получится еще хуже, чем если бы он завел любовницу. Любовь без секса. Единение душ. Что ты тогда сможешь сделать? Законов против этого нет, общественное мнение этого не осуждает, не приходится рассчитывать, что кто-нибудь при встрече не подаст ему руки.

— М-да, — проговорила Анетта. — Мне, кажется, грозят серьезные неприятности.

— Это доктор Герман Маркс? Говорит миссис Хоррокс. Я сегодня назначена к вам на прием в три часа, но, если можно, я хотела бы его отменить. Я не очень хорошо себя чувствую.

— Тем больше оснований приехать и проконсультироваться со мной, — ответил доктор Герман Маркс. — Молодой женщине в расцвете беременности полагается чувствовать себя здоровее и счастливее всех на свете. Если она испытывает недомогание, причина у нее в голове, а не в теле. Жду вас у себя сегодня в три. Имейте в виду, что я приложил немало стараний, чтобы выкроить для вас время. У меня очень много желающих, которым настоятельно требуется моя помощь.

— Я понимаю, поверьте…

— Так, значит, как уговорились, миссис Хоррокс. Анетта, жду вас в три, согласно расписанию.

— Хорошо, доктор Маркс.

В два пятьдесят две Анетта постучала в дверь приемной докторов Маркс. Впустила ее женщина, сильно за тридцать, с приятным лицом и ласковой, приглашающей улыбкой. У нее были белесые ресницы, глаза навыкате, никакой косметики, одета во что-то серое, волосы жидкие и прямые, стянуты в пучок. Движения изящные, весь облик дышит спокойствием.

— Я провожу вас в кабинет моего мужа, миссис Хоррокс, — сказала доктор Рея Маркс. — Правда, вы явились на несколько минут раньше срока. — Ее голос звучал мягко, тихо и чуть вопросительно. — Мы любим, чтобы пациенты прибывали точно в назначенное время.

— Трудно рассчитать с точностью до минуты, — извинилась Анетта. — На улицах пробки, движение беспорядочное.

— Наши пациенты иногда, приехав заранее, сидят в машинах и ждут условленного часа, — сказала доктор Рея Маркс. — Пользуются минутой, чтобы расслабиться, помедитировать, если они в контакте со своим глубинным существом.

— Я приехала на городском транспорте, — пояснила Анетта.

— Бедняжка, — посочувствовала ей доктор Маркс.

Анетта уселась в кожаное кресло перед столом доктора Германа Маркса. На полу лежал вытертый персидский ковер. В комнате было жарко, потолок пожелтел от табачного дыма. Анетта задремала.

— О, доктор Маркс, вы меня напугали!

— Сделайте милость, зовите меня Герман. Иначе я могу подумать, что я — не я, а моя жена. Так не годится. Два доктора Маркса в одном доме! Когда я женился, моя жена была всего лишь студенткой, просто мисс. А теперь она меня во всем обскакала, включая почетные звания. Вы тут заснули, моя милая. Как это лестно. Вы чувствуете себя совсем как дома!

— Но теперь я проснулась, доктор Маркс. Я все-таки не буду звать вас Германом, если можно. Звучит слишком фамильярно.

— Вы сегодня нервничаете, как я вижу. Типично английское настроение, — заметил доктор Герман.

— Я же говорила вам, что не очень хорошо себя чувствую, — сказала Анетта.

— Что это «не очень хорошо» конкретно означает?

— Все время болит голова. Как будто где-то в мозгу у меня разошлись контакты.

— Прекрасно выражено, — одобрил доктор Герман. — «Разошлись контакты». Что ж, попробуем помочь. Часто у вас бывают головные боли?

— Нет.

— Но сегодня голова болит. Почему бы это?

— Я мало сплю, — объяснила Анетта. — А когда засыпаю, меня будят сны. Или ребенок в животе толкается. Не знаю.

— А я не фигурирую в этих снах?

— Вообще-то да.

— В каком виде? — спросил доктор Герман и наклонился к ней. В ноздрях у него росли волосы — черные, густые завитки. На голове волосы были с проседью, а в ноздрях — без.

— Разве надо в это вдаваться?

— Я полагаю, что да, — сказал доктор Герман. — И поподробнее. Вы должны научиться доверять мне; не таиться от меня. В наших сексуальных фантазиях нет ничего дурного. Вы уже многое мне доверили. Право же, было бы желательно, чтобы вы называли меня Герман. Относитесь ко мне как к отцу и будьте послушной дочерью: зовите меня, как я прошу.

— Я могу звать вас доктор Герман, — предложила Анетта.

— Спасибо, Анетта, — сказал доктор Герман. — Меня устраивает такой компромисс. Многие твои беды проистекают из того, что у тебя был, по-видимому, чересчур любящий отец.

— Вовсе нет, — возразила Анетта. — Он любил меня как раз в меру. И сейчас любит.

— Такие воспоминания обычно глубоко запрятаны, — сказал доктор Герман. — Но это не означает, что их вообще не существует. Ты их просто зарыла. Посмотри сама. Я велел тебе звать меня Германом. Сначала ты отказываешься. Затем соглашаешься. Подчиняешься. Из чего я заключаю, что ты видишь во мне отца и выполняешь мою просьбу. Ты упиралась; но с какой легкостью мне удалось настоять на своем.

— Просто мне хотелось, чтобы вы перестали настаивать, — пояснила Анетта.

— Тебе хотелось, чтобы папа перестал, — подхватил доктор Герман. — Как часто приходится это слышать!

— Нет, нет, постойте-ка…

— Я нахожу, что ты слишком много возражаешь, Анетта. Ты воспринимаешь меня как отца, при этом тебе снится интимная близость со мной. Какие же выводы мы должны сделать? Ты мне объявила это чуть ли не в первую же минуту, само сорвалось у тебя с языка.

— По совести сказать, доктор Маркс, то есть доктор Герман, я вообще не могу сделать никаких выводов, у меня слишком болит голова. Могу только заверить вас, что не подвергалась в детстве сексуальным домогательствам от руки отца.

— От руки отца? Или, может быть, похуже, чем от руки?

— У вас не найдется аспирина? — попросила Анетта.

— Пожалуй, тебе надо померить кровяное давление, — сказал доктор Герман. — Коль скоро тебя мучают головные боли. Подойди вот сюда. Ближе ко мне. Напрасно ты боишься физического контакта. Я тебе не отец в реальном мире, даже если в сновидениях ты и воображаешь меня в этой роли.

— Я могу обратиться к моему лечащему врачу, чтобы он померил мне давление. Право, так будет лучше.

— Можешь. Но обратишься ли? Ведь ты не показываешься врачу сама и не показываешь своего будущего ребенка.

— А вы откуда знаете?

— Вот видишь? Я прав. У тебя амбивалентное отношение к ребенку. Значит, о нем должны позаботиться другие. Закатай, пожалуйста, рукав. Я оберну вокруг твоей руки этот черный манжет. Повыше рукав. Дальше не заворачивается? В таком случае придется снять блузку. Так или иначе, померив давление, я все равно должен буду послушать сердце. Не ломайся, пожалуйста. Я же врач. Повидал на своем веку не одну обнаженную женскую грудь, бывало, даже покрасивее и помоложе, чем твоя, — чего ты стесняешься?

— Гильда, — плача, произнесла Анетта. — Прошу тебя, помоги мне. Приезжай скорее.

— Где ты находишься? Что случилось?

— Я в телефонной будке на станции «Финчли-роуд».

— Что произошло?

— Такой страх, Гильда! Кошмар. Я в ужасном состоянии.

— Может, найти Спайсера?

— Нет, только ты. Поскорее, умоляю.

— Ох, спасибо, Гильда. Ты так добра ко мне, — сказала Анетта.

— Полежи в ванне. Погрейся в горячей воде. Перестанешь дрожать. У тебя нет телесных повреждений? Он тебя не изнасиловал в конечном итоге?

— Да нет, конечно. Его жена была в доме.

— Что же было?

— Сначала он заставил меня встать прямо перед собой, и до пояса совершенно без ничего…

— Даже без лифчика? Обычно врачи позволяют не снимать лифчик, когда меряют давление.

— Он забыл и думать о давлении, как только я оказалась без блузки. Бормотал, что должен послушать сердце, — стала рассказывать Анетта. — Потом пожаловался, что розочка из канители на лифчике мешает работе стетоскопа, и пусть я сниму лифчик, и чтоб я подумала, какая я дура, что не хочу его снять, воображаю сексуальную подоплеку, где ничего такого нет. И вообще с чего я взяла, будто я такая привлекательная: беременные женщины не каждому по вкусу, верно ведь? Грудь — это всего лишь молочная железа с медицинской точки зрения. Снимаю лифчик. А он тогда заявляет, что все-таки со стетоскопом не все в порядке, и мне пришлось стоять в таком виде, дожидаться, покуда он, отыщет другой стетоскоп. Стою как дура, не знаю, то ли надеть лифчик, то ли не надо. Бывают ситуации, когда стесняться еще стыднее. Наконец он прослушал мне сердце и спину прослушал, велел, чтобы покашляла. Говорит, сердце у меня в порядке. Тоже новость. А потом помял мне соски и сказал, что они разбухли и выглядят не очень привлекательно, мужу это едва ли может нравиться. Взял и ущипнул сначала один сосок, затем второй, смотри, говорит, не втянутся ли…

— Дала бы ему ногой по яйцам и убежала.

— Я стояла как парализованная. Поверить не могла, может, так надо, может, это особый центральноевропейский способ проверки сосков. Откуда мне знать? Он сказал, что проверяет, здоровые ли они у меня, — продолжала Анетта. — Что это не болезнь, а избыток эстрогена, отчего они так расползлись.

— А ты так и стоишь?

— Я онемела от неожиданности, — сказала Анетта. — Он вроде бы намекал, что у меня неприятности в семейной жизни из-за того, что Спайсер находит меня непривлекательной.

— Что еще за неприятности? — спросила Гильда.

— Не знаю. Почему-то он так решил. А я подумала, может быть, он прав. Может быть, правда, я Спайсеру больше не нравлюсь. А потом думаю, нет, глупости, ведь что со Спайсером в последнее время делается? Если я устала, то как раз из-за Спайсера. И тогда я попробовала защититься, Гильда. Говорю ему, зачем вы стараетесь меня унизить? И знаешь, что он мне ответил? Что чем больше я его воспринимаю как отца, тем лучше. Что он должен помочь мне изжить травму, и мне станет лучше.

— О Господи.

— Я задумалась, а он принялся прощупывать мне груди, как, знаешь, медсестра в клинике щупает, нет ли затвердений, и тогда можно не идти на маммографию, когда грудь зажимают между двумя металлическими пластинками. К этому времени он стоял у меня за спиной. Я вдруг очнулась и спрашиваю: что вы делаете, разве это необходимо? А он прямо рявкнул, что да, необходимо, у беременных часто образуется рак, галопирующая форма, неужели я этого не знала, надо проверяться. Не поймешь, кто он: врач, или мой отец, или отвратительный мужик, у которого из ноздрей волосы растут? Тут эти длинные ручищи обхватили меня из-за спины, как в тот раз, неделю назад, только теперь он еще плел что-то насчет изживания травмы, что взрослой мне должно быть приятно прикосновение отца, как в детстве оно было мне омерзительно; и эта его длинная, твердая штуковина уперлась в меня сзади, и я заорала, обернулась, ударила его по лицу, схватила свою одежду и убежала. По-моему, это считается непристойным приставанием к женщине, но кто мне поверит? Он скажет, что ничего подобного, это была лечебная процедура. А его жена находилась в прихожей, расставляла цветы по вазам. Можешь себе представить? Доктор Рея Маркс, которую Спайсер так обожает. Ручаюсь, что она подслушивала. Я пробежала мимо нее и выскочила через входную дверь, а она стоит и таращится мне вслед. Внизу мне пришлось задержаться, надеть блузку. Ни чего, а? На улице. А потом я пустилась со всех ног, добежала до метро и позвонила тебе. По-моему, никто меня не видел. Что, у меня правда соски такие безобразные?

— На мой взгляд, обычные, — ответила Гильда. — Немного расплылись. У некоторых беременных я видела в клинике гораздо хуже: яркие такие, шоколадные. А у тебя цвета кофе.

— И то хоть спасибо, — сказала Анетта.

— Ты не допускаешь, что тебе это все показалось? — спросила Тильда. — Женщины иногда чего только не на фантазируют про своих врачей.

— Ничего мне не показалось. Могла я нафантазировать слова: «гомеопатия унижения»? Или — «пробуждение ответной реакции»? Да я бы постыдилась выдумать такое.

— Не знаю, Анетта. Неправдоподобно, конечно. Но ведь и в приставания психотерапевта тоже не так-то легко поверить. Человеческий мозг работает странно, тем более при беременности.

— Ты вообще на чьей стороне?

— На твоей. Я говорю теоретически. Мы же не знаем, может быть, обращение доктора Германа Маркса с тобой — общепринятый метод психотерапии. Вполне воз можно, по-моему. Исцеление полученной в детстве сексуальной травмы. Психическая реабилитация через личность психотерапевта. Заместить для пациентки собой фигуру отца, побудить ее во взрослом состоянии заново пережить болезненный опыт детства — и все, дело сделано.

— По-моему, это отвратительно, — сказала Анетта. — Особенно если учесть, что у меня в детстве не было никакого болезненного опыта.

— Это ты так считаешь. Но что, если врач прав и ты просто запрятала травматическое воспоминание в глубины памяти? А теперь он тебя вылечил? Ты даже и знать не будешь. Хотя нет, если теперь у тебя каждый раз будут оргазмы, оргазмы, оргазмы, тогда, значит, так и есть. Ты собираешься рассказать Спайсеру?

— Я думаю, он и слышать не захочет.

— Я могла бы сказать Стиву, — предложила Гильда. — И Стив пойдет и набьет доктору Герману Марксу морду. Если бы это со мной случилось, он бы обязательно его отдубасил.

— Спайсер только скажет, что я его соблазнила. Я же во всем окажусь виновата. Или объявит, что это мои фантазии. А может, и правда? Но как я тогда очутилась у станции «Финчли-роуд», дрожа с ног до головы и с лифчиком в кармане?

— Сегодня жара. Тебе могло стать в лифчике слишком душно, вот ты его и сняла, — предположила Гильда.

— Я бы нипочем не сняла лифчика просто из-за того, что жара, — не согласилась Анетта. — У меня груди стали такие большие, они мотались всю дорогу, пока я бежала. Ужасно неприятно. Нет, это было на самом деле.

— Пойду принесу тебе бокал шампанского, — предложила Гильда.

— Только много не наливай, — сказала Анетта. — А то может повредить ребенку.

— Кстати, какое у тебя оказалось давление?

— Он так и не померил в конце концов. И потом, я еще потому не могу рассказать Спайсеру, что, ты права, он захочет вступиться за доктора Рею Маркс, а не за меня. Если он мне не поверит, то я выйду виноватой в том, что затеяла скандал. А если поверит, то, возможно, бросится спасать доктора Рею Маркс от доктора Германа. Она не то чтобы хорошенькая, но у нее такой беззащитный вид и тоненький, тихий голосок, которым она твердо ставит тебя на место. Легко вообразить, как она взирает на Спайсера снизу вверх этими вытаращенными светлыми глазами и льстит ему разговорами о его душе.

— Я думаю, редко кто разговаривает с виноторговцем о душе, — заметила Гильда.

— Наверно. Ну, ладно. Сейчас вытрусь, и пора домой. И будь что будет.

— Анетта?

— Алло, Спайсер.

— Ты что так долго не брала трубку? Только что вошла в дом?

— Да, — ответила Анетта.

— Где это ты была? — спросил Спайсер. — Ходила судачить к своей любимой Гильде? Мне тут звонил твой приятель Эрни, тебя искал. Ты даже не включила автоответчик.

— Забыла, — сказала Анетта.

— Если ты забываешь, нет смысла его иметь, тебе не кажется?

— Я спешила на прием к моему психотерапевту. И немножко нервничала.

— «К моему психотерапевту»! Я так и знал. Ты вступила в ряды дамочек, у которых есть свой психотерапевт, — сказал Спайсер. — Теперь наконец моя Анетта может высоко держать голову в любом кафе или ресторане. И не ударит в грязь лицом ни в косметическом кабинете, ни в парикмахерском салоне. Дамочка, не отягощенная обязанностями, с душой распахнутой для всякого нового веяния.

— Какая неожиданная лирика, Спайсер, если учесть, что мысль о том, чтобы мне обратиться к психотерапевту, изначально принадлежала тебе.

— По-моему, ты что-то путаешь, Анетта. У тебя вообще в памяти образовалась путаница.

— Но ведь и ты, Спайсер, тоже посещаешь психотерапевта.

— Я — другое дело, — возразил Спайсер.

— Непонятно, почему. Или у мужчин это иначе?

— Ты сегодня какая-то резкая и раздраженная, Анетта, — сказал Спайсер. — Я бы сформулировал по-другому: мужчины в отличие от женщин не обращаются к психотерапевтам по пустяковому поводу. Рея Маркс — последовательница Юнга, трансценденталистка. А ее муж Герман Маркс — эклектик, бехевиорист. Я ищу помощи у нее, ты — у него. Как прошел твой визит на этот раз?

— Не вполне благополучно, — ответила Анетта. — К сожалению, доктор Маркс мне не особенно нравится. Я, наверно, больше к нему не пойду.

— Ну вот, здравствуйте, — вздохнул Спайсер. — Сплошные капризы и фантазии. То пойду, то не пойду. Ты не способна держаться одной определенной линии поведения, Анетта. Не можешь взять себя в руки даже ради благополучия нашего будущего ребенка.

— Спайсер, что ты говоришь?!

— Если ты намерена скандалить, нет ни малейшего смысла тебе звонить.

В трубке раздались гудки. Спайсер отключился. Анетта нажала желтую кнопку, чтобы не расходовать зря батарею. Потом села. Посмотрела на свои лодыжки: они заметно отекли. Анетта скинула туфли. Опять зазвонил телефон.

— Спайсер?

— Нет, это я, миссис Хоррокс, — ответил голос Венди. — Мистер Хоррокс просил вам передать, что он, к сожалению, должен был спешно уйти, и велел напомнить, чтобы вы не откладывая позвонили мистеру Громбеку. Вами интересуется Опра Уинфрей, и ему нужно, чтобы вы срочно сказали, что им ответить.

— Опра Уинфрей? Из американской телепередачи?

— Да. Она делает у нас серию передач о писательницах разных стран.

— Удивительно! Зачем я-то им понадобилась?

— Не знаю, миссис Хоррокс. Но мистер Хоррокс просил, чтобы вы позвонили мистеру Громбеку. Правда чудесно?

— Д-да, наверно. Могу я поговорить со Спайсером?

— У него совещание. Я всегда смотрю передачи Опры Уинфрей, когда болею и сижу дома, правда, это случается нечасто. Мистер Хоррокс говорит, что понятия не имеет, кто она такая, но я думаю, он прекрасно знает. Все знают. Я должна бежать!

— Эрни?

— Слава Богу, ты наконец позвонила, Анетта, — обрадовался Эрни Громбек. — Где ты была? Где вы, домашние хозяйки, можете пропадать? Я даже забеспокоился. Казалось бы, сиди дома, отдыхай.

— Представь себе, — ответила Анетта, — я ушла из дома и подверглась непристойным приставаниям полоумного психотерапевта.

— О таких случаях сейчас много говорят, — сказал Эрни Громбек. — Любой может прослушать курс по выходным дням и завести собственный психотерапевтический кабинет. А то даже и вообще безо всякого курса. Марион подумывает открыть консультацию.

— Не может быть!

— Грозится, что откроет. Но хватит про Марион. Ты-то в порядке?

— Более или менее.

— Не пострадала?

— Да нет вроде. До изнасилования дело не дошло.

— Спайсер мне ничего не говорил, — с сомнением произнес Эрни.

— А Спайсер не знает.

— Странные у вас со Спайсером отношения.

— Прекрасные отношения, — сразу же возразила Анетта. — Мы очень близки и очень любим друг друга.

— Ясно, — проговорил Эрни после минутного молчания. — Опра Уинфрей хочет, чтобы ты приняла участие в ее передаче на будущей неделе. Что уж там она понимает в литературе, не знаю, но для реализации это будет полезно.

— Но, Эрни…

— Послушай, сейчас для книгоиздательства трудные времена. Это первый роман. Если ты пренебрежешь ее шоу, ты окажешь «Громбеку, Литтлу и Пичу» дурную услугу. И себе тоже. Мне сдается, что тебе сейчас всякая поддержка будет кстати.

— Но почему кого-то могла заинтересовать книга под названием «Люцифетта поверженная»?

— В библиографическом бюро откопали напечатанную какое-то время назад рецензию «Архетип супружеского скандала; Бог и Люцифетта», и подзаголовок: «Лилит в новом обличье».

— Почему я не видела этой рецензии?

— Потому что она была напечатана в каком-то дурацком журнале оккультного направления, — ответил Эрни Громбек. — Уинфрей, наверно, раздобыла гранки. Не исключено, что через Марион. Марион участвует в их тусовке, занимается в группе «Открой самого себя»; на телевидении многие этим увлекаются. А меня они бесят. Я, кажется, остался единственным разумным человеком во Вселенной, у всех прочих мозги набекрень. Я лично уж скорее поверю какому-нибудь раввину, только они тоже теперь глядят в хрустальный шар и гадают о судьбе по звездам.

— «Люцифетта поверженная» к звездам отношения не имеет, — сказала Анетта.

— Теперь, дорогая, все имеет отношение к космосу. А я и рад. На этой новой моде можно неплохо заработать.

— Ты не можешь дать более точную информацию насчет этого журнала? — спросила Анетта.

— Уточню и пришлю тебе по почте, — пообещал Эрни Громбек. — Что-то такое вроде «Юнгианской эклектики» или «Астрологического психопатизма». Значит, я скажу ребятам из шоу Опры Уинфрей, чтобы они как можно скорее с тобой связались. Решено?

— Но, Эрни, я думаю, Спайсеру не понравится, чтобы я участвовала в ток-шоу, — сказала Анетта. — Мы никогда не смотрим такие передачи.

— Хочет он или нет, чтобы ты заработала деньги на этой книжке?

— Честно сказать, Эрни, — ответила Анетта, — возможно, что и нет. И я тоже. Потому что я предвижу семейные беды, а семья для меня важнее всего, и я люблю Спайсера, как тебе известно.

— По-моему, ты немного не в своем уме. Должно быть, от беременности, — сказал Эрни Громбек.

— Нет, в своем, — возразила Анетта. — Я столько времени ждала этого ребенка и хочу, чтобы он жил в счастливой, прочной семье. Все это тебе отлично известно, Эрни.

— Слушай, это точно ребенок Спайсера? Не мой?

— Что ты плетешь, Эрни?

— Нет, правда, Анетта. Вопрос же не бессмысленный.

— Время вынашивания младенца — девять месяцев, — сказала Анетта. — А последний и, собственно, единственный раз, когда между тобой и мной имела место плотская близость, был два года и один месяц назад.

— Грустно. Но по крайней мере ты ведешь счет. И я, если хочешь знать, тоже. И мне хотелось бы, чтобы со Спайсером тебе было лучше. Но что я могу сказать? Окажи мне эту маленькую услугу, Анетта, раз уж ты не согласна ни на что другое, — выступи в телешоу у Опры Уинфрей, покажись в полном расцвете прелестного материнства, и пусть видят люди, как Громбек умеет находить таланты, я имею в виду — литературные таланты.

— Но под каким углом они задумали все это подать? — колебалась Анетта. — Ведь моего мнения не спросят. Что, если передачу увидит мама и поймет так, будто «Люцифетта поверженная» написана про нее и папу? Ведь это и вправду так. Ей-богу, Эрни, зачем только я ее написала? И название такое… неловкое.

— Название свое дело сделало, — сказал Эрни Громбек. — Я не очень-то надеялся, но с тех пор как его подцепил «Звездный сор», тебе перо в шляпу. Значит, договорились, ты им ответишь, что согласна?

— Я еще подумаю, Эрни, — вздохнула Анетта. — У меня будет такой ужасный беременный вид. Сегодня плохой день.

— Для разговоров о плохих днях существуют мужья. Прибереги это для Спайсера, раз уж тебе так больше нравится. Когда ты должна родить?

— В ноябре.

— A-а, Скорпиончиком будет.

— Что-что?

— Скорпиончиком, — повторил он. — Марион меня поднатаскала. Я, например, на переходе между Скорпионом и Стрельцом, тебе это известно? Безумно привлекательный, но с жальцем в хвосте. А Марион — Близнецы. Мы рождены друг для друга, но Скорпионы время от времени должны непременно выбежать быстренько на свет из-под своего камешка и посмотреть, что они в жизни упустили. Марион это знала, когда сошлась со мной. Может быть, весной, когда ты вновь обзаведешься талией и будешь всемирно прославленной писательницей, я выбегу и быстренько поползу мимо твоего порога, а ты выглянешь из светлицы Девы…

— Эрни, я должна идти, — прервала его Анетта.

— Но не забывай про жальце в хвосте, — заключил Эрни Громбек. — Итак, Опра Уинфрей, Анетта?

— Опра Уинфрей, Эрни, — грустно ответила Анетта. — Я вижу, что у меня на самом деле нет выбора.

— Ни малейшего, — подтвердил мистер Громбек из фирмы «Громбек, Литтл и Пич», Громбек — с 1982 года, Литтл — с 1921-го, Пич — с 1810-го, неплохо ведущей дела даже в год экономического спада.

— Анетта, — произнес Спайсер, — я читаю.

— Но ты не поужинал, Спайсер. Едва переступил через порог, словом ни с кем не перемолвился и сразу нырнул к себе в кабинет. Неужели ты не голоден?

Закатное солнце светило в окно и золотило все в комнате.

— Я поел фруктов, — ответил Спайсер. — Больше мне ничего не надо.

— Смотри не худей слишком, — сказала Анетта. — Сейчас у тебя такие красивые, широкие плечи. Что ты читаешь?

— Книгу, которую тебе не понять.

— Чалис Уэлспринг, «Перерубание злотворных уз», — прочла Анетта у него из-за плеча. — Со мной у тебя тоже злотворные узы? Это и к женам относится?

— Анетта, — вздохнул Спайсер, — в этой книге исследуются негативные образы внутри нашего «я», которые препятствуют любому нашему начинанию. Наши внутренние враги. Если ты хочешь взять на себя в жизни функцию моего врага, я никак не могу тебе в этом помешать. Но я тогда должен буду сделать все, чтобы скрыться от тебя. Ты, безусловно, играешь в моей жизни очень существенную роль: прошлой ночью мне приснилось, будто я — Иона во чреве кита, а море было бурное, грозное.

— И китом была я? — уточнила Анетта.

— Анетта, прошу тебя, уйди и Бога ради оставь меня в покое! Если ты видишь себя китом, это твоя проблема. Большинство женщин поняли бы, что они — море. Ступай и продолжай жить собственной жизнью. У тебя хватает дел, насколько я знаю.

— Нет, — сказала Анетта. — Я не уйду. Я твоя жена. И я хочу знать. Я имею право знать. Предположим, я — этот самый внутренний враг. Что твоя книжка велит тебе по этому случаю предпринять?

— Воззвать к Высшим Уровням, — ответил Спайсер. — Да нет, ты все равно не поймешь. Ты только будешь смеяться, как всякий невежественный и враждебный человек. Внутренний враг очень часто принимает облик соблазнителя, внушающего сомнения, насмехающегося. Ничего удивительного, что ты готова выставить на посмешище мужа и семью, представ перед телеэкраном с таким животом и вообще в таком виде.

— Я не смеюсь, Спайсер, — сказала Анетта. — И не насмехаюсь. Если ты перерубаешь узы, которые привязывают тебя ко мне, если ты отделяешься от меня, мне это причиняет страдание. Неужели тебе непонятно, что мне больно?

— Как ты все сводишь к самой себе, — заметил Спайсер. — Ты безнадежный эгоцентрик. Можно быть привязанным ко множеству разных вещей: к алкоголю, наркотикам, резиновым фетишам, деньгам, а не только к женам. Боже милосердный, Анетта, неужели нельзя спокойно почитать книгу, которую мне рекомендовали, и чтобы ты сразу не начинала лезть на стенки?

— Кто тебе ее рекомендовал? — спросила Анетта. — Доктор Рея Маркс?

— Да, — ответил Спайсер. — Представь себе.

— Я сегодня была на приеме у ее мужа, — сказала Анетта, не сдержавшись с разгону. — И он ко мне непристойно приставал. Возможно, он со всеми пациентками так себя ведет. Возможно, доктор Рея Маркс надумала избавиться от старого дурака Германа Маркса, и Спайсер Хоррокс ей подходит в самый раз. Виноторговец в расцвете сил, энергичен в постели, только уговорить его, чтобы перерубил злотворные узы, — и пожалуйста!

— Пожалуй, я позвоню твоей матери, — сказал Спайсер.

— Зачем?

— Затем, что ты не в своем уме. Твоя мать, наверно, лучше меня знает, как с тобой обращаться в такой ситуации. Лично я, признаться, не представляю себе, что нужно делать.

— Ты мог бы закрыть книгу и поговорить со мной, — предложила Анетта.

— Хорошо, — согласился Спайсер. — Придется, я вижу. Но имей в виду, это не украшает тебя в моих глазах. Итак, давай по порядку. Первое. Доктор Герман Маркс к тебе приставал. Действительно так? Что он делал?

— Не хочется даже рассказывать, я не ощущаю с твоей стороны никакого сочувствия, — ответила Анетта.

— Но нельзя же просто так бросаться подобными обвинениями, — возразил Спайсер. — Из-за этого могут произойти большие неприятности. Будь поосторожнее, Анетта.

— Не запугивай меня, пожалуйста.

— В какой форме он к тебе приставал?

— Заставил меня раздеться.

— Заставил? Неужели? Каким образом один человек может заставить другого раздеться, хотелось бы мне знать? Объясни, пожалуйста.

— Под предлогом медицинского осмотра, — ответила Анетта.

— Анетта, он же врач, а ты беременна, — сказал ее муж.

— Ладно, оставим это, — согласилась Анетта. — Скажем просто, что я вырвалась от него полуголая и убежала из их дома на глазах у его жены.

— О Боже! Бедная Рея. Эта сумасшедшая выскакивает из приемной ее мужа и вопит, что ее насилуют. Что делает с женщинами беременность! Сначала навязчивая ревность, потом упреки и вот теперь фантазии о сексуальных посягательствах.

— Я знала, что ты не поверишь, — всхлипнула Анетта. — Ты всегда принимаешь сторону моих врагов.

— Врагов? У домохозяйки средних лет, принадлежащей к среднему классу, оказывается, есть враги? — язвительно заметил Спайсер. — Только если она параноик. Однако давай вернемся к твоему предыдущему утверждению, будто бы доктор Рея Маркс надумала отделаться от своего мужа, а взамен присмотрела себе меня. Разве ты сама не понимаешь, что это может быть только плодом больного воображения?

— Я знаю, звучит глупо, и очень сожалею, Спайсер, — сказала Анетта. — Но иначе зачем она так старается разрушить наш брак? Как ты можешь верить всей этой чуши, которую она тебе нашептывает? Это она — разрушительница, а не я. Она распаляет твое тщеславие, всячески льстит тебе. Вообще там что-то не так, только не пойму что. Возможно, она добывает пациентов для своего мужа.

— Тебе придется воздержаться от подобных обвинений, Анетта, иначе ты в конце концов угодишь за решетку, — сказал Спайсер. — И чем больше ты оскорбляешь доктора Рею Маркс, которая оказывает мне такую помощь и поддержку и вообще такая достойная личность, тем хуже будут отношения у нас с тобой. Так что прошу тебя, прекрати, ради всего святого. Давай я приготовлю тебе чашку чаю. Смотри, до какого состояния ты себя довела.

— Но ведь у нас с тобой отношения хорошие, Спайсер, — проговорила Анетта, отхлебывая горячий чай и утирая глаза. — По крайней мере были хорошие, пока ты не стал пациентом доктора Реи Маркс.

— Для тебя, может, и хорошие, — ответил Спайсер. — А каково мне, ты не подумала? Ты считаешь, что все эти скандалы и сцены мне ничего не стоят? Я заболевал, Анетта, — провозгласил Спайсер. — Сказывались трудности совместной жизни с тобой. Начало повышаться давление. В любую минуту у меня мог случиться инсульт или инфаркт; слава Богу, что я вовремя попал к доктору Рее. До могилы буду благодарен Марион за то, что она меня к ней направила.

— Если у тебя это действительно болезнь, а не просто мнительность, обратись к настоящему врачу, — сказала Анетта. — Пусть тебе пропишут таблетки от повышенного давления. И пусть его измерит кто-нибудь другой, кому ты не платишь.

— И это все, чем ты способна откликнуться? Не заботой, не любовью, а только советом принимать таблетки, хотя от них всегда больше вреда, чем пользы. Ты бы слышала, что говорит об этом доктор Рея. Она решительно порвала с казенной медициной. Слишком многого навидалась. Ну вот, опять ты плачешь. Я говорил с Реей сегодня, — продолжал Спайсер. — Она чувствует, что ей необходимо встретиться с тобой, может быть, удастся убедить тебя в серьезности моего состояния. Чтобы ты поняла, как опасно я болен и как бережно ты должна со мной обращаться.

— У меня нет слов, — сказала Анетта. — И нет больше слез. Почему я должна встречаться с кем-то, кто обо мне откровенно низкого мнения? Кто изучает мой гороскоп и объявляет его дерьмом? Твой-то, конечно, — комар носу не подточит.

— Мой, безусловно, не содержит тех слабостей, что твой, — подтвердил Спайсер. — Мои планеты собраны в воздушных знаках. Тогда как твои — по большей части в земных и в нижней части круга. Но вообще-то в этом нет ничего дурного. Означает просто, что я — натура интуитивная, с развитым воображением, а ты — практичная. И мы уравновешиваем друг друга в какой-то степени.

— Но я тяну тебя вниз, — печально заключила Анетта. — Угнетаю тебя и подтачиваю твои силы.

— Я этого не говорил, — сказал Спайсер. — Но я считаю, что нам следует вместе сходить на прием к доктору Маркс. У нее найдется что тебе сказать. А к доктору Герману я тебя не пущу, его тоже надо пожалеть.

— Хорошо, Спайсер, — вздохнула Анетта. — Договорись с ней.

— Гильда, — еле слышно произнесла Анетта. Была пятница, четырнадцать часов десять минут.

— Анетта! — откликнулась Гильда. — Ты почему говоришь шепотом?

— Потому что я в кабинете доктора Германа и звоню по его телефону. Но это ничего, он уехал в Австрию, или куда-то там, на конференцию. А Спайсер наверху с доктором Реей. На пути сюда он меня похвалил за мужество, что я согласилась с ней встретиться, когда ей так много обо мне известно.

— Ничего себе!

— Он вообще в странном настроении. Доктор Рея открыла нам и почему-то при виде меня скрытно возликовала, я это почувствовала. Она как бы упивалась своей победой. Но тут же стерла улыбку с лица и сказала, что пусть я пока посижу, а она займется двадцать минут со Спайсером, потом двадцать минут со мной и потом еще с нами обоими. Впустила меня сюда и оставила ждать. Тут на стене висит схема, как нащупывать затвердения в молочной железе.

— Ты не спросила, зачем ты ей была нужна?

— Спросила, — ответила Анетта. — Я вообще держалась свободно. Сразу, как только переступили порог, говорю: «Что нас тут ждет? Психотерапия супружеской жизни?»

— А она что?

— Отвечает: «Мы предпочитаем не прибегать к такой терминологии». И увела Спайсера наверх. Одета в синее платье, юбка плиссированная и белый воротник. Совершенный кошмар! Какая-то монахиня, отпущенная на выходной. И сверху старая желтая вязаная кофта.

— А ты в чем?

— В лосинах и горчичного цвета прошлогодней футболке от Кэлвина Кляйна. Я хотела выглядеть серьезно. Духовно.

— Какой из себя кабинет доктора Германа? Помимо молочной железы. Тебя там оторопь не берет?

— Здесь стоит большое кресло с высокой спинкой, на ней слева и справа сальные пятна от его головы. Потолок желтый от табачного дыма. Застекленные книжные шкафы под замком.

— После того, что было, должно быть, жуть берет?

— Я думаю, наверно, мне все-таки это показалось, — сказала Анетта.

— Но ты говорила, у него была эрекция и он уперся тебе в спину.

— А может, просто курительная трубка в кармане брюк. Или линейка. Или еще что-нибудь. Он стоял сзади. Это могла быть хрустальная палочка, которыми пользуются для гипноза. Не знаю.

— По-моему, простейшее объяснение всегда самое лучшее, — сказала Гильда.

— Мне подумалось, что-то очень уж длинное, — припомнила Анетта. — На самом деле у меня и вправду мелькнула мысль, что так могло быть, если бы я была маленькая девочка, а он — взрослый мужчина.

— То есть твой отец?

— Нет, про отца не могу себе такого представить, — ответила Анетта. — Но может быть, родственник какой-нибудь, кто знает?

— Словом, так или иначе, но с доктора Германа обвинение снимается, — сказала Гильда. — Либо ты все вообразила, либо это законный психотерапевтический прием, и ты в результате избавишься от сексуальной скованности.

— Да, — подтвердила Анетта.

— Что-то я не припомню, чтобы ты была когда-нибудь сексуально скованной, — сказала Гильда. — Мне даже вспоминаются случаи из нашей студенческой жизни, когда ты определенно бывала довольно раскованной.

— Об этом молчок, — ввернула Анетта.

— Ты забилась в телефонную будку, плакала и вся дрожала, — напомнила Гильда.

— Они скажут, что я изживала старую травму.

— А по-моему, тебе пудрят мозги, — сказала Гильда.

— Просто я хочу жить со Спайсером счастливо до могилы, — объяснила Анетта. — И если для этого понадобится вывернуть голову наизнанку, я готова. Гильда, мне пора. Спайсер уже спускается. Мне так страшно, Гильда. Сама не знаю почему. Панически боюсь врачей.

— Ну-с, — бодро произнесла доктор Маркс, — что вы хотите мне рассказать о своих отношениях с мужем?

— Я думала, это вы мне хотите о них рассказать, — ответила Анетта. — Для того меня и пригласили.

— Было бы полезно, если бы для начала вы изложили, как они видятся вам, — сказала доктор Рея.

— Мне видится, что он в настоящее время какой-то сам не свой. Не знаю отчего. Чуть что не так, виновата я. Мне сейчас несладко приходится, но я убеждена, что мы с этим справимся. В браке, бывает, наступает темная полоса, но муж и жена вместе всегда ее преодолеют и прорвутся к свету. Верно ведь? Мы жили счастливо до этих пор и будем счастливы снова. Я беременна и сейчас не в лучшей форме. Возможно, я воображаю то, чего на самом деле нет; так Спайсер говорит. Но все моментально придет в норму, как только родится наша дочь. Мы со Спайсером нужны друг другу, с самого начала так было. Пока мы не встретились, и он, и я жили беспорядочно, кое-как. А когда оказались вместе, все пошло на лад. Я перестала беситься, Спайсер бросил пить. Это была любовь с первого взгляда. Мы познакомились на одной вечеринке, ушли оттуда вместе и больше не расставались. Хотя нам обоим пришлось для этого расторгнуть брак с третьими лицами. Мы до сих пор каждый день звоним друг другу. То есть Спайсер мне звонит. Он не любит, чтобы я звонила ему, потому что он может быть в это время занят; он говорит, это прерывает течение финансовых мыслей. Дети у нас в частных школах, так что финансы должны течь. Мы стараемся обеспечить детям стабильную жизнь. Мы со Спайсером терпеть не можем расставаться. Ему каждое лето приходится ездить во Францию, посещать виноградники; и мы оба страдаем от разлуки, тоскуем. Наши души сплетены. Нам необыкновенно повезло в любви. У большинства супружеских пар ничего похожего нет. Сами по себе и Спайсер, и я — ничто; вместе мы что-то значим. И даже не так мало. Знакомые на нас полагаются; родные от нас зависят, например, тетки Спайсера; мы для стольких людей служим ориентиром, вы даже не представляете. Так что все уладится непременно.

Анетта смолкла.

— Гм-гм, — произнесла доктор Рея Маркс, вставая и подходя к окну. — Надеюсь, вы отдаете себе отчет, миссис Хоррокс, — помолчав, обернулась она, — что Спайсер превосходно сможет обходиться без вас. В конце концов у него есть свои друзья, своя работа, свои интересы и свои доходы.

Анетта хихикнула.

— И то же самое, без сомнения, относится к вам, — продолжала доктор Рея.

— Вы думаете? — проговорила Анетта и снова хихикнула.

— Очень часто супруги вовсе не настолько зависят друг от друга, как им кажется, — развила свою мысль доктор Рея. — Слишком близкие отношения могут оказать деструктивное действие; и в качестве вполне обычной ответной реакции у одного из супругов развивается иллюзия глубокой зависимости.

— А это ощущение более глубокой зависимости не связано у меня с беременностью? — спросила Анетта.

— О нет, — ответила доктор Рея. — Ваше ощущение зависимости, несвободы происходит от тесной связи с будущим ребенком; оно является элементарным отражением эмбрионозависимости, из которой со временем развиваются, на сознательном и подсознательном уровнях, чувства материнства.

— Вот спасибо, — сказала Анетта. — Если я вас правильно поняла, у меня это от моей малышки.

— У вас оказался более легкомысленный характер, чем можно было предполагать на основании гороскопа, — заметила доктор Рея. — Вы постоянно посмеиваетесь.

— Просто нервы, — объяснила Анетта. — То, что вы сказали, меня потрясло, но я постараюсь быть серьезнее.

— Спайсер, будучи мужчиной, разумеется, воспринимает извечные тайны как вызов, как силу, толкающую к действию, влекущую к переменам. И в данном случае безразлично, позитивными или негативными увлечениями производятся в мужчине эти перемены.

— Для меня, например, не так уж и безразличны перемены в Спайсере, — заметила Анетта.

— Но разумеется, в Спайсере мы видим, как некое внутреннее начало — анима — освобождается от архетипа женского подсознания, который воплощаете вы. Тем самым связь между «я» и подсознанием изменяется. То, что вы называете темной полосой, миссис Хоррокс, возможно, представляет собой нечто более глубокое.

— Плохо дело, — сказала Анетта.

— Трансформативное влияние прельщает, но не подавляет. Оно придает личности импульс движения, производит перемены и в конечном итоге трансформирует. Процесс этот чреват риском, даже смертельной опасностью. Спайсер будет защищать свободу своего «я», а вы, воплощение женского начала, стоите на том, чтобы удержать его при себе как партнера.

— Понимаю. То есть, конечно, не понимаю, но думаю, мы как-нибудь перебьемся, — сказала Анетта. — За нашим разговором двадцать минут еще не прошли? У меня нет с собой часов. Я уже соскучилась по Спайсеру.

Доктор Рея погрузилась в раздумье.

— Спайсер говорил, что вас мучают сексуальные фантазии определенно деструктивного свойства.

— Он вам это говорил?

— Спайсер со мной совершенно откровенен, разумеется. Не упрекайте себя. Спонтанная работа коллективного подсознания наиболее наглядно проявляется в умственных расстройствах.

— В умственных расстройствах? То есть вы хотите мне сказать, что у меня не все дома?

— Не надо волноваться, милая, — проговорила доктор Рея. — Нет, конечно. Разве что в понимании профанного мира. Вы просто открыты в данный момент элементарному влиянию женского архетипа. Иллюзии на самом деле посещают не индивидуума, это автономный природный процесс. Переживая их, вы сообщаете их мужу. Структура изменчивого характера, скажем, Спайсера, уже подразумевает связь с личностью спонтанного сознания, то есть с вами. Это поразительный феномен, миссис Хоррокс.

— Прекрасно, — отозвалась Анетта, полируя ноготь большого пальца кончиком указательного. Пальцы у нее отекли и плохо сгибались.

— Сновидения Спайсера указывают на степень трансформации. Западная группа символов «грозная мать»: ночь, пропасть, море, водные глубины, змея, дракон, кит — все эти символы окрашивают друг друга и сливаются. Пожирающая вода, разрывающееся земное чрево, бездна смерти, ядовитая змея ночи, погибель, кит, море — это все аспекты негативного подсознания, которое обитает в ночном мраке внизу под миром человека и угрожает катастрофами.

— Бедный Спайсер, — сказала Анетта. — Но по-моему, вам не следует называть его Спайсер, а меня миссис Хоррокс. Это отдает собственничеством. А он — мой муж. И снятся ему, между прочим, киты.

— Ваше сопротивление вполне понятно. Супругам это свойственно. Вас страшит анима Спайсера, а его — ваша. Для него вы — колдунья, обращающая мужчин в животных. Себя он видит как Одиссея, жениха-победителя, которого Цирцея, то есть вы, пригласила разделить свое ложе. Но опасность грозит со всех сторон: участь того, кто не смог ублажить Цирцею, — быть обращенным в свинью. Ваша анима негативна, ваше намерение, как оно представляется ему, — отравить его мужское сознание, опоить, как Цирцея…

— Вот отчего он перестал пить?

— Шутливость, миссис Хоррокс, в данном случае — плохой вам помощник в достижении вашей цели. Вы воз двигаете преграды на пути к пониманию. Ну что ж, я буду говорить с вами на доступном вам языке.

— А какая у меня цель? — спросила Анетта.

— Удержать мужа, миссис Хоррокс.

— По-моему, мне не грозит опасность потерять его, — сказала Анетта. — Скажите, у вас есть дети?

— Нет. Но мы думаем сейчас не обо мне, а о вас.

— Я очень даже думаю о вас, — возразила Анетта. — Вы и не представляете себе.

— По-видимому, вы не сознаете, как серьезно болен ваш муж. Он потерял сознание и чуть не умер в этой самой комнате, при первом визите ко мне.

— Этого он мне не говорил.

— Возможно, не надеялся на сочувствие. По его мнению, у вас в душе столько подсознательной ненависти к нему, что вы приветствуете его болезнь, более того, даже вызвали ее.

— По его мнению или по вашему? И о его болезни идет речь или о той, что вы ему внушили?

— Старайтесь подавить свою враждебность ко мне. Моя задача — помочь, по возможности, вам обоим. Но первая моя забота — Спайсер, он в отличие от вас мой пациент, и я за него отвечаю. Но ввиду ваших отношений вы с ним тесно переплетены, вот почему мне нужно было вас повидать.

— А разве мой гороскоп не достаточно вам обо мне сообщил?

— Гороскоп может сообщить многое, но не все.

— Понятно, — сказала Анетта. — И Спайсер прекрасно может существовать без меня, к такому выводу вы пришли теперь.

— Мы со Спайсером подробно обсуждали этот вопрос и да, действительно пришли к такому заключению, — подтвердила доктор Рея. — Спайсер уже не тот человек, каким был, когда вы с ним познакомились. Все мы меняемся; вы тоже.

— Не рассказывайте мне очевидных вещей, доктор Маркс, — сказала Анетта. — А когда Спайсер тут, по вашим словам, чуть не умер, как именно вы его спасли?

— У меня медицинское образование. Как и у моего мужа. Мы имели возможность оказать ему надлежащую помощь. Дать ему природное стимулирующее средство.

— «Скорую помощь» не вызвали? — спросила Анетта.

— Это не потребовалось, — ответила доктор Рея. — Опасность удалось ликвидировать. Больницы причиняют больше вреда, чем люди себе представляют. Тело человека — самоисцеляющаяся система. Статистика показывает, что жертвы инфаркта, просто предоставленные сами себе, имеют больше шансов выздороветь, чем те, которых увозят в больницы. Их убивают дорога и сильнодействующие наркотики, введенные в уже ослабленный организм. Я высококвалифицированный врач, миссис Хоррокс, и знаю, о чем говорю. Что же до вашей враждебности, то она мне понятна, супруги, как правило, относятся к психотерапевту как к врагу, поэтому не воображайте себя существом уникальным. Супруги видят в терапии вмешательство в их брак. Но бывает и так, что психотерапевт своим вмешательством спасает брак, который иначе бы развалился. Если, конечно, психотерапевт находит, что данный брак подлежит сохранению. Вам кажется, что вам угрожает опасность, это естественно. Я вас вполне понимаю.

— Мне не кажется, а в самом деле угрожает опасность, — отозвалась Анетта. — И я даже не имею возможности проконсультироваться с другим врачом. Вы утверждаете, что причиной якобы перенесенного Спайсером сердечного приступа являюсь я? И то же самое вы говорите Спайсеру?

— Почему «якобы»? Почему вы оспариваете факт его болезни?

— Потому что он не обратился к нашему лечащему врачу.

— Он сменил своего лечащего врача, миссис Хоррокс. Я его врач и консультант.

— И еще астролог, не забудьте. Обложили его со всех сторон, да?

— У вас предательский Меркурий, миссис Хоррокс. Вы изображаете собой Фому Неверующего, глупца, который насмехается, который враг самому себе. Иногда смех скрывает под собой огромные количества негативной энергии. У вас напряженный Меркурий в Десятом доме.

— Значит, это стресс плохо влияет на сердце Спайсера? Не годы пьянства и курения, не генетика или что-то в таком роде. И даже не негативный Меркурий. А просто стресс. То есть я.

— Супруги в большинстве случаев служат первопричиной стресса, — сообщила доктор Рея.

— Стало быть, в болезни Спайсера виновата я?

— О вине мы не говорим, миссис Хоррокс, — уточнила доктор Рея.

— Я вам не особенно нравлюсь, правда? — сказала Анетта. — Или вам просто нравится разрушать основы чужих жизней?

— Напротив, к моему собственному удивлению, вы мне очень нравитесь, — ответила доктор Рея. — Даже несмотря на вашу временную враждебность ко мне.

— Чего же удивляться? Это ведь все можно прочесть у меня в гороскопе, — пожала плечами Анетта. — Интересно, что вами на самом деле движет? Зависть к моей беременности? Или к тому, что я издала книгу? Может быть, вы несостоявшаяся романистка? Может быть, вы попробовали что-то создать и не сумели? И сидите теперь, зарабатываете на хлеб, сочиняя чужие проблемы, переделывая истории чужих жизней, переворачиваете представления людей о самих себе — измышляете сценарий о Спайсере, который сможет превосходно обойтись без меня. Да Господи, мы со Спайсером друг без друга совсем бы потерялись! У нас очень близкие и очень прочные отношения.

— Которые год за годом все больше портятся, хоть вы этого и не замечаете, — сказала доктор Рея.

Ребенок проснулся и пнул Анетту под ребро.

— Какой ужас, — сказала Анетте Гильда. Они обедали вместе у «Антуана». Гильда выбрала себе фаршированный перец, Анетта — салат из помидоров с брынзой.

— Мне сначала казалось, что это смешно. Но потом я ощутила ужас. Когда она, совершенно изничтожив меня, пригласила Спайсера, я сказала как только смогла весело: «По мнению доктора Реи, нашим следующим шагом должен быть развод». На что Спайсер возразил: «Никто не говорит о разводе; развод — это бумажка». А доктор Рея говорит: «Я рада, что миссис Хоррокс так легко это все воспринимает; в данных обстоятельствах, я полагаю, наилучшая рекомендация — это разъехаться». На что я ей: «А по мне, либо вы вместе, либо врозь; разъезжаются только ноги на льду».

— Не надо было тебе зубоскалить, — заметила Гильда. — Теперь она тебе этого не простит.

— Зато Спайсер сказал, что нам надо все-таки сделать еще одну попытку, и если я смогу проявить больше сексуальной отзывчивости, это пошло бы на пользу делу. А она принялась разглагольствовать на тему о порождающей силе земной округлости и извечной фаллической проникающей воле, которая есть образ сознания, восстающего из подсознания, этой исходной основы бодрствующего эго.

— Это она о том, чтобы он тебя сзади? — спросила Гильда. — Похоже на то.

— Представления не имею. Надеюсь, что нет, — ответила Анетта. — Но Спайсер, должно быть, понял именно так.

— Почему ты надеешься, что нет?

— Потому что, если оставить в стороне бодрствующее эго, для него это способ надругаться, низвести меня до дерьма!

— Тише, пожалуйста, — сказала Гильда. — Чего ты так расшумелась? Непонятно, почему ты это воспринимаешь в таком свете. Мне, например, нравится.

— А вот я так воспринимаю, и все. Нематеринская сторона моей личности. Не для него, не для того предназначена природой. Путь к удовольствию/боли. К смерти, а не к жизни, к кряхтению, а не шепоту; к молчанию. Потом доктор Рея прочитала нам лекцию насчет охватывающего землю доприродного уроборического змея и светозарного начала, и я согласилась попытать удачи еще раз, чего от меня и ожидали.

— В чем удачи, в браке?

— К тому времени сам «брак» уже тоже стал каким-то светозарным началом, а не словом, означающим нашу со Спайсером совместную жизнь. А я вроде как-то подкапываюсь под него, разрушаю его, затопляю черными водами архетипического потопа, и надо меня остановить.

— А Спайсер? Он все делает правильно?

— Да. Спайсер просто прорывается на свободу, как бабочка из кокона неведения.

— И он относится ко всему этому всерьез? — уточнила Гильда.

— Я тебе говорю, она каким-то специальным способом подтачивает его рассудок. Но самое жуткое было то, что он во всем принимал ее сторону, не мою. И что он сказал, будто я удушаю его сексуально и он несчастлив в браке.

— Он это не имел в виду, он просто тебя казнил.

— Но за что ему меня казнить?

— За то же, что и ей. За то, что ты творишь нечто там, где ничего не было. Носишь ребенка и написала книгу. Вот они в глубине души и скулят от зависти, эта парочка. Кроме того, он до смерти напуган, и если, чтобы спасти свою драгоценную жизнь, ему потребуется тебя утопить, он и глазом не моргнет.

— Выходит что так, в общем и целом, — согласилась Анетта. — Но что я могу со всем этим сделать? Поздно! Какая уж я есть, такая есть, добрых десять лет Спайсера это вполне устраивало — и вдруг, здрасьте пожалуйста!

* * *

Анетта отпихнула тарелку. Гильда заказала утку с красной капустой.

— Какое у тебя было ощущение? Подспудно — какое? К чему она стремится: разрушить брак или подправить? Анетта на минуту задумалась.

— Разрушить, — определенно ответила она. — Когда мы со Спайсером уже уходили, ее вдруг, видно, осенила какая-то блестящая мысль. Она вскинула руки над головой — у нее все пальцы в перстнях в виде змеек — и сообщила, что, поскольку почти все планеты Спайсера сконцентрированы в творческом и романтическом созвездии, а мои — в активном, взаимоотношения между нами, в сущности, невозможны. Я говорю: «Большое вам спасибо, доктор Маркс», и она тогда поправилась на «требуют большой работы». Скажем так: она хотела бы, чтобы наш брак распался и тем подтвердилась ее вера в астрологию.

— Ты бы поела чего-нибудь еще, — попросила Гильда.

— Я потеряла аппетит, — ответила Анетта.

Гильда заказала пудинг с патокой для себя и черный кофе для Анетты.

— Анетта, — промолвил Спайсер, — есть такая сторона моей личности, которую ты совершенно не понимаешь.

— Я стараюсь понять, Спайсер, — отозвалась Анетта. — Который час?

— Полтретьего.

— Дня или ночи?

— Ночи, — ответил Спайсер. — Ты что, принимала снотворное?

— Нет, конечно. Оно ведь вредно для ребенка.

— Не понимаю, как ты можешь спать, когда происходят такие события.

Он выключил верхний свет и включил лампу при кровати.

— Ты что-то сказала? — спросил Спайсер.

— Нет.

— А мне показалось, будто ты сказала: «Это потому, что я такая земная и практичная».

— Не в моем духе, Спайсер. Просто вздохнула, наверно.

— Будем надеяться, — заявил Спайсер. — Потому что я не люблю, когда остроумничают, особенно в такое позднее время.

— Спайсер, — сказала Анетта, — если сейчас полтретьего утра, где же ты был?

— Ходил, размышлял, обдумывал теневую сторону моего «я».

— Ты имеешь в виду кита? — спросила Анетта. — Прости, я пошутила. Не кита, конечно, а доприродный уроборический элемент.

— Не говори о том, чего не понимаешь, Анетта.

— Прости, пожалуйста. Ты не мог бы мне сказать, что такое «уроборический»?

— Уроборос — это кольцеобразная змея, кусающая себя за хвост, — ответил Спайсер.

— Понимаю, — сказала Анетта.

— А по-моему, не понимаешь. Это символ порогового психического состояния. Я творческая натура, Анетта.

— Конечно, дорогой, — сказала Анетта.

— Романтичная.

— Знаю, милый.

— Мое сознание принимает на себя женскую роль, точно так же, как твое берет на себя мужскую. Так происходит со всеми.

— В чем же тогда дело? — спросила Анетта. — О чем беспокоиться?

— Во мне идет борьба. Материнский архетип коллективного подсознания пытается захватить власть над творческой, романтической мужской личностью. Я испытываю влечение к некоторым вещам и ничего не могу с собой поделать.

— К каким же это вещам, Спайсер? — спросила Анетта.

— К тому, что называется в науке уроборическим инцестом, — ответил Спайсер. — Если не ошибаюсь.

— Это все доктор Рея тебе втолковывает?

— Да. Мне грозит опасность, Анетта. Может кончиться безумием, даже смертью. Господи, ну почему я женат на женщине, которая меня не понимает?

— Иди сюда, под одеяло, Спайсер Ты волнуешься не из-за чего.

— Мне опасно с тобой быть, Анетта.

— Нет никакой опасности, Спайсер, — возразила Анетта.

— Я, пожалуй, пойду спать в свободную комнату, — сказал Спайсер.

— Анетта, — позвал Спайсер.

— Который час, Спайсер? — спросила Анетта.

— Не знаю, — ответил Спайсер. — Не то чтобы со всем темно, но и не то чтобы совсем светло. Я не сомкнул глаз. Подвинься, я к тебе залезу. Ты такая замечательно теплая и мягкая. Женская.

— Надеюсь, — сказала Анетта.

— Но именно в этом и заключается опасность. Как мне обрести свое «я», если всем завладела ты?

— Спайсер, — сказала Анетта. — Ты не мог бы перестать ходить к доктору Маркс?

— Это вполне естественно, что ты ощущаешь угрозу, — ответил Спайсер. — Она так и говорила. Я думаю, она права насчет того, чтобы нам разъехаться. По крайней мере на время.

— Но почему?

— Потому что я отправляюсь в странствие, а ты не способна меня сопровождать.

— В духовное странствие?

— Да.

— Понятно, — сказала Анетта. — Чтобы обрести цельность, полноту и невыразимый свет.

— Не насмехайся.

— Наверно, доктор Рея Маркс очень даже способна тебя сопровождать на этом пути в глубь души? Предварительно указав правильное направление.

— Надо было мне оставаться в свободной комнате. Ты опять за свое.

— Если ты хочешь поселиться в другом месте, Спайсер, — сказала Анетта, — сделай милость. Переселяйся и медитируй, сколько твоей душе угодно. Вернее, духу. А я останусь с тремя детьми. Или ты окажешь Джейсону честь и заберешь его с собой? Хотя я думаю, он помешает твоему свободному духовному развитию. Итак, мы расстаемся? С разделом имущества и всем в таком роде?

— Анетта, ты слишком торопишься. Разумеется, я не хочу, чтобы мы расстались навсегда. Я говорю всего лишь о временном разъезде, пока я разберусь со своими проблемами. И о каком разделе имущества может идти речь? У нас нет имущества, которое надо делить.

— Есть дом, — сказала Анетта.

— Это мой дом, милок, — возразил Спайсер.

— Не называй меня «милок», — сказала Анетта.

— Если это тебя так расстраивает, не будем даже думать на такие темы. Ну, что ты так расплакалась? Давай я тебя обниму крепко-крепко. Я тебя не оставлю. Я никогда тебя не оставлю.

— Спайсер, не пугай меня! — рыдала Анетта. — И как ты мог рассказывать Рее Маркс о наших супружеских отношениях? Ты же предаешь меня.

— Ах, так вот что тебя расстроило! Ты ведь делилась с Гильдой, почему же я не могу делиться с Реей?

— Не зови ее Реей. Поцелуй мне глаза, чтобы я перестала плакать.

— Вот. Я поцеловал глаза, — сказал Спайсер. — Теперь уши.

— Нет, пожалуйста, не надо, — попросила Анетта. — А то я словно оглохла.

— Ты не умеешь дать себе воли, — вздохнул Спайсер. — Ну почему ты не можешь дать себе воли? Если бы ты только могла, я бы не дошел до такого состояния.

— Мне очень жаль, Спайсер. Но я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Сделай так сама, — сказал Спайсер. — Засунь язык мне в ухо.

— Может, там сера.

— О Боже! — простонал Спайсер. — Почему я женился на такой нераскрепощенной женщине?

— Так тебе звезды судили, надо полагать, — сказала Анетта. — Нет, Спайсер, я не хотела тебя сердить. Я сделаю все, что ты хочешь.

— Но я хочу, чтобы ты сама хотела. Ты без ночной рубашки?

— Они все мне тесны. Жмут, — объяснила Анетта.

— Как у тебя живот вырос, — сказал Спайсер. — Мне до тебя не добраться. Давай ты сверху.

— Нет.

— Почему?

— У меня груди разбухли. Тебе покажется, будто я тебя подавляю, или на что там ты жаловался доктору Рее. Будто твоя анима похищена. Будто у меня из того самого места ползут архетипы. И выносятся на волнах потопа. А потом, у меня соски стали большие, они могут тебя отвратить и расхолодить. Доктор Герман прямо плевался.

— Нет, я не против. Это ведь временно?

— Не знаю. С Сюзан так не было. Я ужасно беспокоюсь.

— Ну вот. Теперь ты меня расхолаживаешь. И вообще мне не надо было приходить к тебе.

— Почему это?

— Нельзя утрачивать контроль. Я ушел и лег в свободной комнате. А ты меня выманила. Взяла надо мной верх, — сказал Спайсер.

— Что значит «я взяла над тобой верх»? Как это я тебя выманила?

— Так соблазнительно — уступить своему желанию, своей тяге к тебе, твоей тяге ко мне. Это яблоко Евы. Секс, — объяснил Спайсер.

— Не просто секс, Спайсер. Главное, что это любовь, разве нет?

— Это отвлекает от важных вещей. Мешает.

— Но ведь я твоя жена. Так полагается. Мне это нужно. Положи вот сюда руку.

— Ты замечательная, — сказал Спайсер. — Я чувствую, что ты меня хочешь. Давай ты сверху.

— Хорошо, — согласилась Анетта. — Но у меня такой дурацкий вид.

— Твой теперешний вид — наше наказание вот за это и оправдание тоже.

— Я уже схлопотала наказание. А в оправдании не нуждаюсь, — ответила Анетта.

— Перестань разговаривать, — сказал Спайсер, и Анетта перестала.

— А теперь перевернись, — распорядился он. — И не спорь.

— Ты не будешь больше к ней ходить? — спросила Анетта. — Пожалуйста, перестань посещать доктора Рею, пожалуйста, вернись ко мне совсем, весь.

— Не хочу сейчас об этом думать, — сказал Спайсер. — Рея — это не важно. Упрись лбом в подушку, тогда ты будешь под нужным углом. Вот так, чудесно. Я не делаю больно малышке?

— Нет. Но ты поосторожнее.

— Я никогда не знаю, нравится ли тебе так. А в чем дело? Если расслабиться, то ведь не больно.

— Так не пристойно.

— Секс и не должен быть пристойным. В этом вся суть.

— Должен, ведь его конечная цель — производить на свет детей, наделенных душой.

— Рея говорит, что нам надо меньше разговаривать при этом. Тогда, может быть, лучше выйдет.

— Разве сейчас не выходит? По мне, так даже очень.

— Но это не надолго, — возразил Спайсер. — А должно продолжаться часами.

— Кто сказал? Доктор Рея Маркс?

— Что? Не слышу. У тебя рот закрыт подушкой.

— Не важно, наверно.

— Если не можешь сказать приятное, лучше вообще не говори, — заметил Спайсер.

— Дай я повернусь, — попросила Анетта. — Я хочу видеть твои глаза. И как шевелятся твои губы, когда ты говоришь.

— Надо будет об этом подумать. Лучше, наверно, убрать подушку.

— Если ты хочешь, чтобы я замолчала, мог бы перевернуть меня и поцеловать в губы.

— Не люблю поцелуев, — ответил Спайсер. — Рот — для зубной щетки и пасты.

— Противные дантисты, — сказала Анетта. — Они лезут к нам в рот. И гинекологи с венерологами лезут в наши женские и мужские органы. И хирургам подавай наши сердца. А теперь еще психотерапевтам подавай наши души. Ну что бы им не оставить нас в покое?

— А как насчет римского папы?

— Он просто хочет, чтобы людей расплодилось больше, чем специалистов, и такого количества ртов, половых органов, сердец и душ никто не мог бы проанализировать, так что они, неопознанные, стекались бы прямо к Господу. Я на его стороне.

— А телевизионщики? Репортеры?

— Эти крадут из наших жизней интересные сюжеты, — ответила Анетта. — Пожалуйста, побереги ребенка, он там где-то поблизости.

— Ребенок защищен от меня многими стенами, — возразил Спайсер. — Природа позаботилась. Иначе я бы сейчас этого не делал. И вообще у людей не было бы такой склонности. Как у тебя там горячо! Еще горячее, чем всегда.

— Прости, — сказала Анетта.

— Нет, ничего, мне нравится. Давай-ка еще поддадим жару.

— Пожалуйста, не так сильно. Ты как-то изменил угол.

— Так ты ответила, чтобы Опра Уинфрей катилась ко всем чертям?

— Я собиралась, но Эрни Громбек стал настаивать, и я сказала, что ладно.

— Дрянь, — проговорил Спайсер, и весь дух из него вышел.

— Пожалуйста, войди обратно внутрь меня, Спайсер, — попросила Анетта. — Мне хочется, чтобы ты был во мне.

— Да, но как? Смотри, что ты со мной сделала. У меня стал какой-то мягкий банан.

— Прости, — сказала Анетта. — Я не нарочно. А что дурного в передаче Опры Уинфрей? Специальная телепрограмма про литературу и жизнь, не какое-нибудь там зрелище с мужьями и женами всему миру на потеху.

— Достаточно того, что они крадут из нашей жизни интересные сюжеты, а тут еще ты собираешься болтать об этом по телевидению. Только, Бога ради, не начинай плакать. Вот так всегда у нас кончается секс: ты в слезах, я не в силах.

— Но это неправда! Никогда так не было. Ну, может, раз или два за все десять лет. Ты все помнишь неправильно.

— Не понимаю, что с тобой, — сказал Спайсер. — Зачем ты это со мной делаешь?

— Давай просто спать, а? — предложила Анетта.

— Мне лично спать не хочется, — ответил Спайсер. — Твоими стараниями.

— Но тебе ведь нужно видеть сны, чтобы было что рассказать Рее Маркс, — заметила Анетта. — А как ты можешь увидеть сон, если не спишь?

— Ты хитрая, — сказал Спайсер. — Тебе не нравится, чтобы я ходил к доктору Рее Маркс, и ты отнимаешь у меня силу.

— По-твоему, ты как бы Самсон, а я Далила? И когда я говорю про передачу Опры Уинфрей, я вроде как отрезаю твои волосы?

— Именно, — подтвердил Спайсер. — Но я еще не побежден, как тебе этого ни хочется. Сейчас я обрушу на тебя стены храма. Переворачивайся на живот.

— Пожалуйста, не надо, — попросила Анетта.

— Мне нужно найти мою теневую сторону и встретить ее с открытым забралом. Видишь? Сила ко мне вернулась.

— Но зачем тебе это?

— Затем, чтобы отыскать свою аниму в твоем анимусе. Затем, что мне нужны темные, недоступные глубины. Затем, что ты — расщелина в округлом холме, а я — дерево. Затем, что я только так и могу и, значит, так и буду.

— Но, Спайсер, там слишком тесно, и мне больно и отвратительно.

— Ничего не поделаешь. Раз это единственный способ, которым у меня получается, что же нам еще остается? И замолчи, пожалуйста, а то дети проснутся. Ты же этого не хочешь, надеюсь? Хотя доктор Рея сомневается.

— Разводись с ним, — сказала Гильда.

— Дело еще не так плохо.

— По-моему, это супружеское насилие, — не согласилась Гильда. — Содомия без согласия.

— Можно притерпеться, — сказала Анетта. — Натренироваться так, чтобы стало даже нравиться. Но самой себе будешь противна, если тебе этого не хотелось, а в конце концов понравилось.

— Подай на него в суд. Возбуди иск.

— Ты что это, Гильда? Вчера ты советовала мне лежать спокойно и получать удовольствие. Бедняга Спайсер. Его расстроило, что я буду участвовать в передаче Опры Уинфрей Это я виновата. У меня такта не хватило.

— То есть тебе одно расстройство и боль, а он от этого возбуждается?

— Я думаю, все не так, Гильда, — сказала Анетта. — Наверно, он и обратился-то к доктору Рее Маркс, потому что я не соглашалась на то, чего ему хочется. А повышенное давление — это только предлог. Если бы он вправду был болен, то пошел бы к настоящему врачу.

— Выходит, в том, что он ходит к доктору Рее, тоже ты виновата?

— Никто не говорит о вине, — возразила Анетта. — Напрасно я тебе все это рассказываю.

— Если Спайсер рассказывает другой женщине о вашей супружеской жизни, — сказала Гильда, — значит, это общее достояние, налетай кто хочешь.

— Психотерапевта нельзя считать другой женщиной.

— По-твоему, нет?

— Я не думаю, что он с ней спит, — сказала Анетта.

— Но подозрение такое у тебя возникало?

— Да, — ответила Анетта. — Конечно. Но она выглядит такой святошей, такой чистоплюйкой. И Спайсер держал бы тогда ее существование в тайне. Верно?

— Ты считаешь?

— Не знаю. Иначе у нее не хватило бы наглости пригласить меня. Ей было бы совестно.

— Ради исцеления ближних люди идут на все, — возразила Гильда. —  Может быть, она хотела оценить силы противника. А что до совести, то этого у психотерапевтов не водится. Они себя заведомо во всем считают правыми.

— Ну, все равно, ее бы тогда исключили, — сказала Анетта. — Это же неэтично.

— Откуда исключили? Из какой-нибудь ассоциации, которая образовалась год назад? И неделю назад составила свой свод этических правил?

— Гильда, что с тобой? — спросила Анетта. — Отчего ты-то такая расстроенная?

— Стив вступил в группу под названием «Отцы как равноправные родители».

— Да. Я видела в клинике объявление. Ну и что в этом плохого? Я бы радовалась, если бы Спайсер вступил во что-нибудь в таком духе.

— Он хочет, чтобы я рожала по системе Лебуайе, в воде, а я не хочу, мне страшно, а вдруг ребенок захлебнется, и я говорю Стиву, как я скажу, так и будет, а он отвечает, ну нет, вот еще, он же теперь равноправный родитель, и мы все время ругаемся.

— Ой, Гильда, прости, пожалуйста. Я так рассчитывала, что уж ты хотя бы счастлива и можно тебе поплакаться на свои несчастья.

— Н-ну, все-таки моя беда не так велика, — сказала Гильда. — По крайней мере мой муж не монстр.

— Спайсер не монстр, — возразила Анетта, — а просто Спайсер, мой любимый муж; но только он лечится у специалистки-психотерапевта, а она жаждет моей крови.

— Сегодня он тоже у нее? — спросила Гильда. — Как часто они, по-твоему, видятся?

— Не знаю. Он говорил, четыре раза в неделю, пока продолжается кризис. Но может быть, кризис уже прошел? Сегодня утром, во всяком случае, он уехал на работу ласковый и довольный. Я едва хожу, но он в порядке.

— Что ж, — сказала Гильда, — каждая обороняется как может. Мне пора. Мы сговорились встретиться со Стивом и вместе пообедать.

— У меня на проводе мистер Хоррокс, — сказала Венди. Было три часа дня. Анетта прилегла на диване. — Вернее он сейчас возьмет трубку. Он подписывает кое-какие документы в соседней комнате. Вы не могли бы уговорить его, чтобы нам в контору вернули нашу старую кофеварку? Конечно, она варила ужасный кофе, но все-таки это был кофе. А теперь нас заставляют пить чай из целебных трав Мистер Хоррокс может поступать, как ему заблагорассудится, но зачем он навязывает свои вкусы нам? Если нам нравится убивать себя кофеином, это не его дело. Вот он.

— Привет, Анетта, — сказал Спайсер.

— Привет, Спайсер, — отозвалась Анетта. — Венди сегодня такая оживленная.

— Мы все сегодня в хорошем настроении, — сказал Спайсер. — Что ты сейчас делаешь?

— Прилегла немножко. Пришиваю именные ярлычки Джейсону на спортивные вещи. А то в школе все теряется.

— Мне приятно думать о том, что ты сидишь дома, занимаешься хозяйством, так уютно. Я подумал, может, сходим сегодня все вместе с детьми на концерт?

— Ой, Спайсер, как замечательно!

— Я поручил Венди поискать что-нибудь для нас. Вот, можно позвонить и заказать билеты на «Бадди».

— Это рок-н-ролл, тебе не понравится.

— Зато дети будут в восторге. Это самое главное. Не могу же я без конца навязывать другим собственные вкусы.

— Означает ли это, что ты возвратишь своим служащим кофеварку?

— Возможно. Ее увезли только почистить. Но им тут в конторе полезно немного поволноваться. Взбадривает.

— Понятно.

— А как ты себя чувствуешь, дорогая? — задал вопрос Спайсер, удобно располагаясь в кресле для долгого разговора.

— Отлично, Спайсер, — ответила Анетта.

— Я так и знал. Хорошо, что мы выговорились и навели полную ясность. У нас теперь все наладится, Анетта, правда?

— Конечно, Спайсер. Я ни на минуту не сомневалась.

— Доктор Рея мне очень помогла. И я ужасно огорчился, когда ты так насчет нее распсиховалась. Мне даже стало казаться, что ты на самом деле меня не любишь.

— Я тебя люблю, Спайсер.

— Доктор Рея хорошо к тебе относится, Анетта. Она сказала, если тебе так легче вернуть душевное равновесие и если я справлюсь, можно отложить лечение, пока не родится ребенок. Но тебе надо будет тогда еженедельно бывать на лечебных сеансах у доктора Германа: один из нас должен продолжать движение к эквилибриуму.

— Я думала, доктор Герман в отъезде.

— Он неожиданно вернулся. Доктор Рея может с ним договориться насчет твоего визита.

— Беда только в том, Спайсер, что, по-моему, именно визит к доктору Герману нарушил мой эквилибриум.

— Рея думает, что тебе трудно будет пройти через роды, если ты предварительно не справишься со своей склонностью к сексуальным фантазиям. Ты там такое устроила! Помнишь?

— Да, я помню. Очень сожалею. Ты виделся сегодня утром с доктором Реей?

— Да, — ответил Спайсер.

— Ты ей рассказал, что у нас было ночью?

— Не начинай снова, Анетта. Прошу тебя.

— Не буду, прости, Спайсер.

— Так как же насчет доктора Германа? — напомнил Спайсер.

— Я бы хотела лучше отложить, пока не родится ребенок. Но обещаю тебе, Спайсер, тогда побывать у него.

— Договорились, — согласился Спайсер. — Мы оба дадим психотерапевтам передышку. Побудем вдвоем, ты и я; гора и дерево. Сегодня концерт начинается рано, к девяти будем дома. Я захвачу шампанского. Давай устроим праздничный ужин, ладно?

— Но что мы будем праздновать, Спайсер?

— Господи, дорогая. Все!

— Мою книгу?

— Анетта. Не нарывайся.

— Да, да, конечно. Прости. Книгу мы трогать не будем. Случайный проросток на склоне горы, а не истинное женское творчество; неподходящая почва для дерева.

— Ты быстро усваиваешь, дорогая. Мне особенно понравилось твое сравнение с Самсоном и Далилой. Сразу меня так возбудило. Кажется, Венди возвращается, надо кончать разговор. Вот что, Анетта…

— Что, Спайсер?

— Бифштекс — это, конечно, слишком. Но неплохо бы съесть на ужин пару бараньих котлет, а?

— Мясо, Спайсер? Как это дурно — как это замечательно…

— Пока, дорогая, — сказал Спайсер.

— Это вы, Анетта?

— Да. Кто говорит?

— Говорит Марион. Знаете, Марион Эрни Громбека. Меня все так называют, неизвестно почему. Наверно, потому, что я намного его моложе. Никто не принимает меня всерьез. У меня есть кристалл, который, считается, помогает в таких случаях. Кристалл розового кварца. Прибавляет самоуважения.

— Ну и как, помогает?

— Должен помогать. Но чтобы такие кристаллы по-настоящему действовали, их полагается в полнолуние оставлять на ночь в проточной воде, а я когда ни спохвачусь, полнолуние уже прошло. Раньше я их мыла в фонтане, что в Розарии Королевы Елизаветы, но объявили засуху, и фонтан пришлось закрыть, а вода из-под крана, по-моему, не действует. Во всяком случае, мое самоуважение сейчас не на высоте.

— Сочувствую вам, Марион.

— Но звоню я не поэтому. Я гадала на вас на картах таро, и они показали столько всяких ужасов. Сначала Башня, черно-белые цвета, и в воздухе — тела, падают с нее на землю. Потом вышла карта: человек лежит ничком, пронзенный семью мечами. А после этого я открыла Смерть — хотя все говорят, неизвестно почему, что на самом деле это означает жизнь. Ну и я подумала, позвоню и предупрежу, чтобы вы были поосторожнее, Анетта. Когда улицу переходите и вообще всякое такое. Они не значат ничего конкретного, просто предостережение.

— Марион, что это вам вздумалось гадать на меня? — Понимаете, мы с Эрни поскандалили, и он мне сказал, что спал со всеми своими дамами-авторессами моложе сорока, я спросила: включая вас? — и он ответил: да, но потом сказал, что нет, и я просто не знала, что думать. А по картам, считается, можно узнать правду, вот я их и разложила. Человек имеет право знать правду.

— Я, безусловно, никогда не спала с Эрни, Марион, — сказала Анетта. — И никогда не буду. Я замужем за Спайсером и счастлива в браке.

— Спайсер иногда заходит и делится со мной, Анетта.

— Да? Что значит — делится?

— Ничего. Мы просто разговариваем. Он знает, что мне бывает тоскливо, а его контора близко от нас, сразу за углом. Эрни часто подолгу где-то пропадает, вполне возможно, что валандается со своими дамами-авторессами моложе сорока, а у вас со Спайсером свои неприятности, и у него тоже потребность выговориться. Каждому нужен кто-то, перед кем можно выговориться. Но меня иногда беспокоит, что вам это может быть неприятно. Мы, женщины, должны стоять друг за друга. Мне вот уже полегчало. Ничего такого не думайте. Мне очень нравится ваша «Люцифетта поверженная», такое блестящее название. Эрни давал мне читать корректуру. Это действительно все про вашу семью? Про мать с отцом? Какой ужас! Бедняжка вы. Я всегда жалею детей в такой ситуации.

— Как и все мы, — заметила Анетта.

— Я дала почитать одной своей приятельнице, — продолжала Марион, — она астролог, мне интересно было, что она скажет. Так она даже рецензию написала в «Новый астрологический журнал», я вам пришлю номер.

— Доктор Рея Маркс?

— Да. Как вы узнали? Бог ты мой, это такой блестящий ум. У нее и медицинский диплом есть вдобавок ко всему остальному.

— А потом на книгу обратила внимание Опра Уинфрей, — сказала Анетта.

— Неужели? Вот замечательно! Значит, вы теперь будете телезвездой? Неудивительно, что мы все вам завидуем. Как вам во всем везет.

— Марион, это вы свели Спайсера с доктором Маркс?

— Да, я ее ему порекомендовала, — ответила Марион.

— А теперь Спайсер по-прежнему заходит к вам поболтать, Марион?

— Нет, перестал, с тех пор как стал посещать доктора Маркс. Я даже раскаиваюсь, что сказала ему о ней, — призналась Марион.

— И теперь вы сидите, гадаете на картах и желаете мне попасть под машину, — заключила Анетта.

— Как вы можете говорить такие ужасные вещи? Ничего подобного! У меня со Спайсером было только один раз, а с тех пор мы просто болтали. Но меня так мучила совесть, это больше никогда не повторится, Анетта, клянусь. Я всем сердцем люблю Эрни, мне только хотелось бы, чтобы он был душевнее, знаете, распахнутее. И я уверена, что Спайсер любит вас, Анетта. Он все время это повторял. Он говорил, у вас сексуальные проблемы. Ему тяжело. Я просто хотела помочь, но больше это никогда не повторится.

— Ладно, Марион, хорошо, — сказала Анетта. — Что было, то сплыло. Мы со Спайсером начинаем заново; мы все прошли через дурную полосу. Спасибо за звонок. Я не шучу.

— Но только, пожалуйста, будьте осторожнее, — повторила Марион, — когда сходите с тротуара. Карты были такие ужасные! И не сердитесь на меня, Анетта. Я этого не перенесу.

Анетта шлепнула трубку.

— На боку очень здорово, очень, — говорил Спайсер. — Ради этого стоило забеременеть. И чего мы раньше так не делали, миссионерская твоя душа? Ну а теперь повернись лицом вниз. Вот так. Я прошлой ночью не мазал вазелином; а надо было. Со зла, наверно. Да, я был зол. Хотел причинять тебе боль. Нет, не знаю. Я люблю тебя. Я всем пожертвовал ради тебя, Анетта. Когда я говорю, что люблю тебя, там у тебя внутри так замечательно становится. Подними-ка повыше колени, чтобы я мог свободно двигаться отсюда и досюда. Хорошо. Какое легкое скольжение, это предусмотрено Создателем. Тебе не очень удобно, да? Я чувствую. А если я выну у тебя из-под лица подушку и засуну тебе под грудь повыше живота?.. Поверни голову вбок, чтобы свободно дышать — вот, мне чудесно, а тебе как, удобно?

— Да, Спайсер. Ты так во всем этом разбираешься. Это Марион тебя обучила? Спайсер, не уходи, прошу тебя! Я ведь только спросила, я думала, тебя будет возбуждать, если ты вообразишь, что она тоже здесь присутствует. Разве у тебя не такие мысли? Куда ты, Спайсер? Не оставляй меня вот так. Это до того унизительно, Спайсер. Если бы ты не мог, а то можешь, но не хочешь.

— Жуть какая-то — сказала Гильда.

— Потом Спайсер перешел в свободную комнату. Я проплакала всю ночь. Утром, часов в шесть, слышала, как он уехал.

— Дальше так продолжаться не может, — твердо сказала Гильда. — Ты должна перебраться к матери.

— Это бы значило признать поражение, — возразила Анетта. — Вернуться на изначальные позиции. Просто у нас со Спайсером сейчас такой неустойчивый период: вверх-вниз, вверх-вниз.

— Да уж. Но с нисходящим уклоном, — сказала Гильда. — Общее направление — на дно.

— А я так не думаю, — не согласилась Анетта. — И не говори так, пожалуйста. Потому что это неправда. Вчера мы всей семьей ходили на концерт. Детям очень понравилось. И мне тоже. И Спайсер делал вид, что ему нравится, чтобы не портить нам удовольствие. Нормальная счастливая семья, отправившаяся вместе развлекаться. Целых двенадцать часов я была так счастлива, Гильда. Так уверена в себе. Даже звонок Марион со всем, что она наговорила, ничего не испортил.

— Спайсер и Марион! Просто не верится.

— Один только раз, — напомнила Анетта.

— Ты так думаешь?

— Со Спайсером иногда это случается; если он выпил лишнего или накурился, он, бывает, оказывается в постели с другими женщинами, — пояснила Анетта. — Мне неприятно, но приходится мириться. Это ничего не значит: любит-то он меня.

— О да, — сказала Гильда.

— Причина в том, что я плоха в постели. Просто у меня такой физический недостаток. Спайсера не в чем винить. У меня нет природной склонности к сексу, как у других женщин. Я могу что-нибудь не то сказать или сделать в неподходящий момент и все испортить. Тебе ведь все приятно, что Стив с тобой делает, правда?

— Стив — не Спайсер. Стив хочет, чтобы мне было хорошо, — возразила Гильда. — Ему не важно, что я скажу или сделаю и в какой момент. Он не придает значения. И насчет родов в воде он мне уступил.

— Рада за тебя, — сказала Анетта. — Какой стыд, я только и знаю, что говорю о себе. Вот еще один мой недостаток, который Спайсеру приходится терпеть. Я ужасно эгоцентрична.

— Я бы тоже на твоем месте говорила о себе.

— Я и в постели не умею раскрепоститься. В этом, наверно, все дело. Не могу перестать думать. Продолжаю беспокоиться: выпустили ли кота погулять да что подать на завтрак?

— Тогда, пожалуй, это недостаток Спайсера, а не твой.

— Нет, мой, — возразила Анетта. — Спайсера мне не в чем упрекнуть. А у меня от секса приходит в возбуждение ум. Вся энергия идет в голову. У меня почти никогда не бывает оргазмов. Ну вот. Я тебе сказала. Меня это так беспокоит, Гильда.

— Слышу, — сказала Гильда.

— Я старалась все делать, как он хочет, — плача, продолжала Анетта. — Иначе разве я стала бы говорить про Марион? Откуда мне было знать, что он разозлится. Всего каких-то четыре слова: «Это Марион тебя научила?» — и вся моя жизнь разрушилась.

— На мой взгляд, Спайсер играет тобой, как кошка мышкой, Анетта, — сказала Гильда. — Немножко приласкает, чтобы потом сделать только больнее. Это он нарочно. Он слишком хорошо тебя понимает. Знает, какую кнопку нажать и какая будет реакция. И делает это с тобой намеренно.

— Но зачем, Гильда?

— Затем, что он садист. Так он получает сексуальное удовлетворение. А ты мазохистка. Иначе бы ты с этим не мирилась. А что до Марион, то она вполне могла все выдумать, просто чтобы тебе досадить.

— А ей зачем? — спросила Анетта.

— Не знаю, Анетта, — ответила Гильда. — Может быть, она разузнала насчет тебя и Эрни и хочет отплатить тебе?

— О Господи!

— Ага, вот ты и проболталась! Я так и знала. С чего тебе вздумалось отпираться? Я же твоя подруга. Это было, когда Спайсер уехал в Бордо на Фестиваль Вин, верно? Ты не заразилась герпесом?

— Нет, не заразилась. Это отвратительная сплетня. Наверно, ее распространяют конкурирующие издательские фирмы со зла на то, что он успешно ведет дело, хотя и из простых. Промышленный шпионаж. Но только, пожалуйста, пожалуйста, никому не проговорись, Гильда. Выходит, если это неправда, про Марион, Спайсер мог подумать, что я опять схожу с ума? И потому так себя повел?

— Очень возможно, но откуда мне знать?

— Бедненький Спайсер, — сказала Анетта.

— Тут я все-таки с тобой не согласна, Анетта. Главное, ты давай разводись с ним, подлецом.

— Но я его люблю.

— Я должна идти, — сказала Гильда. — Стив уже завел машину. Он, кстати, тебе кланялся. Пока, Анетта. Береги себя. Позвони завтра. Я о тебе беспокоюсь.

— Пока, Гильда. Спасибо.

— Спайсер, — позвала Анетта.

— Венди, — обратился Спайсер к секретарше, но так что Анетте было слышно. — Я же просил вас ни с кем меня не соединять. Мне очень жаль, Анетта, но я в самом деле чрезвычайно занят. Прошу тебя, пожалуйста, оставь меня хоть ненадолго в покое.

— Но, Спайсер, мне нужно поговорить.

— Анетта, — сказал Спайсер, — я выкладываюсь, чтобы дело не пошло ко дну. На дворе экономический спад. Постарайся помогать, а не мешать.

— Я не могу, когда ты утром уезжаешь не попрощавшись.

— Почему бы тебе не поехать погостить к матери на какое-то время?

— Понимаешь, ночью я упомянула Марион и этим тебя ужасно расстроила.

— Анетта, я не имею понятия, о чем ты говоришь, — сказал Спайсер.

— Дело в том, что Марион звонила мне днем и…

— Бога ради, — перебил ее Спайсер, — я так занят, а ты опять со своей истерикой. Навязчивые ревнивые фантазии. Домой сегодня вернусь поздно.

— Но почему?

— Не дави на меня, Анетта, — сказал Спайсер. — Если угодно, я после работы буду у доктора Реи. Она выкроила для меня немного времени. Было бы лучше, конечно, если бы мне не надо было к ней идти. Но раз ты отказываешься посещать доктора Германа, ничего другого мне не остается. Напряжения становятся невыносимы, я не в силах справиться с тобой без поддержки.

— Я не отказывалась посещать доктора Германа, — возразила Анетта. — Я просто хотела подождать, пока родится ребенок.

— Может быть, ты вообще выдумала этого ребенка, — сказал Спайсер. — Возможно, это просто истерическая беременность, которая дает выход твоей враждебности к мужчинам и деструктивности по отношению к себе самой.

— Но ведь ребенка было видно на экране, Спайсер. Как же это может быть истерической беременностью? Возможно, ты недоволен, что будет девочка? И все дело в этом?

— Анетта, — сказал Спайсер, — пол этого ребенка меня уже давно не волнует, только бы мы все тут не спятили окончательно. Ты серьезно подумай о том, чтобы уехать погостить к маме.

— Но как же я уеду? А дети?

— Джейсон и Сюзан? Они уже не такие и дети. Им пришлось волей-неволей раньше времени повзрослеть. Я без труда найду кого-нибудь, чтобы приходил часа на два в день до моего возвращения с работы. Видит Бог, они не приучены к материнской ласке. Поколение пиццы и видео. Взрослые с пеленок. Теперь еще один появится на свет, тоже хлебнет горя.

— Господи, Спайсер…

— Ну что?

— Ты говоришь таким тоном… В нем столько холода, столько ненависти.

— Послушай, Анетта. Много ли ты делаешь, чтобы меня разогреть? А ненависть исходит от тебя, не от меня. Это все предназначено для ушей Венди?

— Нет, конечно.

— Потому что у меня теперь новая телефонная система, все разговоры по этому номеру передаются к Венди на селектор и записываются на пленку.

— Почему же ты меня не предупредил? У тебя разве нет личного номера?

— Не думаю, что можно его тебе доверить, Анетта, когда ты в таком настроении.

— Здравствуй, детка, — раздался голос Джуди, матери Анетты.

— Мама! Здравствуй. Как вы?

— Отлично, дорогая. А вы?

— И мы отлично, мама, — ответила Анетта.

— Зачем ты так говоришь, Анетта, — сказала Джуди, — когда я знаю, что с тобой что-то неблагополучно. Дорогой Спайсер звонил и рассказал, что у тебя неприятности. Он так тревожится. Я бы меньше беспокоилась, если бы ты только объяснила мне, что на самом деле с тобой происходит, вместо того чтобы притворяться, будто все отлично, когда в действительности это не так.

— О чем же тревожится Спайсер?

— Не говори, пожалуйста, таким тоном, Анетта, — упрекнула ее Джуди. — Тебе очень повезло, что у тебя муж, который о тебе беспокоится. Многим мужьям ни до чего дела нет. Спайсер просил меня поговорить с тобой: по его словам, он проходит какое-то лечение, а ты испытываешь параноидальную враждебность к его врачу. Это правда?

— Можно рассматривать и так.

— Но ведь этим ты не приносишь пользы, дорогая, — сказала Джуди. — Ты знаешь, я не сторонница всяких этих шарлатанов-психотерапевтов, они насаждают замкнутость и эгоцентризм, но если Спайсеру хочется не отставать от моды, по-моему, не стоит ему препятствовать. Почему ты против, не понимаю. От этого только одни неприятности.

— Все гораздо сложнее, мама, — сказала Анетта.

— Но ты-то сама в порядке?

— Да-да.

— Спайсер думает, что ты хотела бы погостить какое-то время у нас с отцом.

— Это непросто устроить.

— Я так и сказала Спайсеру, — подхватила Джуди. — Мне не кажется, что это хорошая мысль. Нельзя оставить без присмотра Сюзан и Джейсона, и потом, ты должна находиться поблизости от клиники.

— Я знаю, — подтвердила Анетта.

— Не понимаю, что Спайсер имел в виду, предлагая такой вариант. Мужчины удивительно непрактичны. Они думают, что хозяйке достаточно взмахнуть волшебной палочкой, и все делается само собой. Мы с твоим отцом ведем очень размеренный образ жизни; ты ведь знаешь, как он не любит, чтобы нарушался порядок. И вообще должна тебя предостеречь, Анетта, жене не следует уезжать от мужа, если только это не диктуется самой настоятельной необходимостью. Со Спайсером того гляди может случиться неприятность. Он такой сексуальный мужчина.

— Да, мама, — согласилась Анетта. — Ты совершенно права.

— А хорошего мужа найти нелегко, — сказала Джуди. — Анетта…

— Да, мама?

— Спайсер переоформил дом на ваше общее имя, как собирался?

— Не думаю, — ответила Анетта. — Я бы знала. Мне бы, наверно, полагалось что-нибудь подписать.

— Понимаешь, он предназначал это в качестве залога под заем, который он взял у папы, — пояснила Джуди. — В нашей семье такие неопределенные и доверительные отношения. За последнее время Спайсер совсем перестал делать возвратные взносы, а папа не хочет ему напоминать, это было бы не по-родственному, он думал, может быть, ты как-нибудь при случае заговоришь с ним об этом. В конце концов это ведь ты за него вышла, и папа дал ему в долг ради тебя, и хотя весь мир в восторге, оттого что процентные ставки падают, для нас с твоим отцом в этом хорошего мало. Потому что мы живем на проценты. А весь капитал в компании у Спайсера.

— Я уверена, что тут все в порядке, мама, — сказала Анетта. — Спайсер знает, что делает.

— Вот это меня и беспокоит. Мужчинам это свойственно. Мне неприятно так говорить, Анетта, но при любых обстоятельствах ни в коем случае не покидай свой семейный дом.

— Почему бы я могла его покинуть? — не поняла Анетта.

— Потому что мне неспокойно, Анетта, — ответила Джуди. — Зачем Спайсеру нужно убрать тебя с дороги? Он что, нашел себе кого-нибудь? Не в этом ли все дело? Мужчины иногда совершают самые дикие поступки во время беременности своих жен.

— Не накликай мне беду, мама, — сказала Анетта.

— Какие ужасные вещи ты говоришь! — всполошилась ее мать.

— Это я просто так, в шутку, — успокоила ее Анетта. — Не расстраивайся, ма.

— Я ночами не сплю, волнуюсь за тебя, а в ответ получаю только вот такие оскорбительные слова. Разве я могу пожелать тебе зла? Как это могло прийти тебе в голову?

— Прости, прости, прости, — попросила Анетта. У нее опять страшно разболелась голова.

— У телефона Олив Грин. Чем могу быть полезна?

— Будьте любезны, я хотела бы записаться на прием к доктору Уинспиту, — сказала Анетта. Она позвонила в женскую консультацию.

— Кто говорит?

— Миссис Хоррокс. Анетта Хоррокс.

— В следующий раз, — распорядилась регистраторша, — пожалуйста, звоните в регистратуру до девяти утра.

— Я думала, это только для вызовов на дом.

— Теперь не только, — объявила Олив Грин. — Как правило, к девяти у нас уже заполнены все журналы приема. Мы загружены и работаем очень четко, миссис Хоррокс.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — сказала Анетта. — Мне просто нужно к доктору Уинспиту. Сейчас.

— Сейчас? У доктора Уинспита расписаны все часы приема на неделю вперед до следующей пятницы. Он очень загружен.

— Дьявольщина, — пробормотала Анетта.

— И совершенно незачем ругаться, — сказала Олив Грин.

— Я не ругаюсь, — ответила Анетта. — Простите меня.

— Согласно нашим компьютерным данным, вы безо всякой уважительной причины пропустили три назначенные явки в женскую консультацию, — сообщила Олив Грин. — Так что я теперь все равно не могу записать вас на прием, пока вы не пришлете официального заявления.

— Сумасшедший дом, — вздохнула Анетта.

— Мне не нравится ваше отношение, миссис Хоррокс, — сказала Олив Грин. — И потом, правила устанавливаю не я. Какой смысл записывать вас, если вы не являетесь?

— Я не хочу с вами пререкаться. И сожалею, если как-то вас задела, но я сильно беременна, и по-моему, у меня не все в порядке, мне необходима консультация врача сегодня же.

— Если это экстренно, — ответила регистраторша, — мы предлагаем обращаться в отделение несчастных случаев Королевской бесплатной больницы. А если нет, лучше всего вам явиться завтра на предродовые занятия в клинику. Нельзя же пропускать занятия неделя за неделей, а потом по своему капризу требовать от врача особого внимания.

— Я не требую, — ответила Анетта, — и это не каприз. Просто мне необходимо видеть доктора, черт вас возьми.

— Постарайтесь, пожалуйста, держаться менее агрессивно, — порекомендовала Олив Грин.

— Зачем? А то зарегистрируют в моей карте?

— Уже зарегистрировано, — ответила Олив Грин. — Брань всегда регистрируется. Нам со многим приходится мириться, но с этим мы мириться не обязаны.

И положила трубку.

— У меня был кошмарный день, Гильда. Спайсер так разговаривал со мной по телефону, что я чуть не умерла. Мама пожелала мне зла. А когда я попыталась попасть на прием к врачу, это кончилось тем, что я поцапалась с особой в регистратуре.

— Это была, конечно, Олив Грин, — догадалась Гильда. — С ней всегда так. Надо кланяться, пресмыкаться и умолять, прежде чем она смилостивится и допустит тебя к врачу. А тогда она выступает в роли милосердной благодетельницы, это у нее такой способ проявлять доброту. А чего тебе понадобилось на прием?

— У меня все время болит голова, — ответила Анетта.

— Лично я считаю, что это Спайсер виноват, — сказала Гильда.

— Наверно, это как-то с ним связано, — согласилась Анетта. — У него теперь в конторе новая телефонная система, так что, когда я звоню, разговор слышат все. Ты представить себе не можешь, до чего это обидно.

— Нечего тебе обижаться. Эти новые системы так устроены, что все разговоры автоматически записываются на пленку.

— Откуда ты знаешь?

— Мне Стив рассказывал.

— Понятно.

— И нечего тебе говорить «понятно» таким тоном. Как ты вообще себя чувствуешь? Спайсер сказал Стиву, что ты не в себе, что у тебя приступ паранойи. Я объяснила Стиву, что ты совершенно в своем уме, паранойя — вполне нормальная реакция на Спайсера. Хочешь, чтобы я к тебе пришла? Я не слишком прочно стою на ногах, но могу прийти.

— Да нет, я в порядке, — ответила Анетта. — Сюзан готовит ужин, Джейсон сидит надутый у себя в комнате, потому что я заставила его выбросить марихуану, которую он растил в горшке на подоконнике. Спайсер в данную минуту находится у доктора Реи.

— Ты вроде говорила, что он перестал к ней ходить, — заметила Гильда.

— Теперь он передумал. Ему нужна ее помощь, чтобы сладить со мной.

— Понятно, — сказала Гильда. — Таким способом учат собак. А все твое прекраснодушие! Собаки не знают, чего ожидать: пинка или ласки, и кончают тем, что виляют хвостом и лижут каждый встречный сапог.

— Но я не уступила насчет телешоу Опры Уинфрей, — заметила Анетта. — И не собираюсь уступать. Из-за этого-то и все неприятности, по-видимому. Главным образом из-за этого.

— Когда в браке разлад, выбираешь то одну причину, то другую, а точно все равно неизвестно. Я бы на твоем месте отправилась к этой Рее Маркс одна и сказала бы ей пару ласковых, чтобы она отвязалась от Спайсера раз и навсегда. Она разрушает семью и вредит твоему здоровью.

— Я ее боюсь, — сказала Анетта. — Только подумаю о ней, и у меня начинается головная боль.

— Или предъяви Спайсеру ультиматум: она или я.

— Ультиматумы — опасная вещь, — усомнилась Анетта. — Что если он выберет ее? Нет, надо перетерпеть как-то, пока не родится ребенок. Моя мать всегда говорит, что мужчины ведут себя странно во время беременности своих жен.

— Это она потому, что твой отец завел интрижку, когда она была беременна тобой.

— Подумать только, ты это запомнила! Очень трогательно с твоей стороны. Ты действительно настоящий друг, Гильда.

— Я хочу быть тебе настоящим другом, — ответила Гильда. — Я стараюсь подвести черту под прошлым, прежде чем придет время родов. И я должна тебе кое-что сказать. Насчет Спайсера.

— Что? — спросила Анетта.

— Это было давно.

— Не хочу ничего слушать, — сказала Анетта.

— Нет, надо, чтоб ты знала. Это было, когда у Спайсера был роман с Марион.

— Ты знала об этом?

— Да.

— Почему же ты мне не сказала?

— А как? Сама понимаешь, это очень трудно. И потом, у меня были подозрения насчет тебя и Эрни Громбека, и я думала, может, Спайсер просто хочет немного уравнять счет. Все было так запутано. А Спайсер такой обаятельный, и мы с тобой тогда не были такими близкими подругами.

— Просто расскажи, что было, — сказала Анетта. — Я не хочу выслушивать твои оправдания.

— Ничего не было.

— Врешь.

— Нет, — сказала Гильда. — Честное слово. Просто Спайсер хотел, чтобы Марион и он и я с ними устроили секс втроем.

— Не могу поверить! Он что, пьян был или надурманился?

— У нас был всего только телефонный разговор, Анетта, — ответила Гильда. — Я не настолько близко знаю Спайсера, чтобы ответить тебе, не находился ли он под воздействием алкоголя или наркотиков.

— А я где была?

— Кажется, у тебя болел отец.

— Ну и как, ты согласилась на секс втроем? Боже мой, Гильда!

— Нет, конечно. И вообще я тогда уже была со Стивом.

— Но почему он считал, что ты можешь согласиться? Почему он позвонил тебе?

— Это Марион разболтала Спайсеру, как мы с ней после одной дурацкой пьяной вечеринки очутились вдвоем в постели. Я столько всего выпила тогда, что вообще не различала, кто мужчина, а кто женщина. Это все Марион, она такая. Бог знает что выделывает для остроты ощущений. Сейчас-то она за безбрачие, по крайней мере так она Эрни говорит.

— Господи! Не хочу я ничего про это знать, — простонала Анетта. — Мне просто нужен приличный семейный дом для малышки, когда она родится.

— У меня полегчало на сердце, оттого что я тебе рассказала, — вздохнула Гильда.

— Не хочу об этом думать, — сказала Анетта. — Если ты ответила нет, кто, по-твоему, мог ответить да? Элинор Уоттс?

— Не исключено. Если она похожа на лошадь, это еще не обязательно означает, что она не любительница оргий. Анетта, это все было сто лет назад, и мы все были тогда гораздо моложе. Я загляну к тебе завтра, и мы еще поболтаем, ладно? Спайсер тебя вправду любит, Анетта. У него много сексуальной энергии, но плохо получается, вот он и экспериментирует. Так я, во всяком случае, себе это представляю. И вообще, по словам Стива, Спайсер хочет теперь исправиться. Для того и к психотерапевту обратился, ради тебя все.

— Это Спайсер говорил Стиву или Стив сам заключил? — спросила Анетта. — Или это ты говоришь, просто чтобы меня подбодрить?

— Спайсер говорил Стиву. Спайсер хочет наладить семейную жизнь, обрести сексуальное умиротворение. Я не знала, много ли тебе известно про то, какие трудности испытывает Спайсер. Но теперь, когда выяснилось про тебя и Эрни Громбека, я считаю, нет смысла скрывать от тебя то, что знаю я. Некоторые браки основаны на верности, например, у нас со Стивом. А некоторые нет, например, твой со Спайсером.

— Не нет, а да, — возразила Анетта.

— Ты очень спокойно отнеслась к тому, что узнала от Марион. Я бы с ума сошла.

— Я как-то совсем скисла. Пойду лягу. Сюзан готовит чизбургеры. А я их видеть не могу. Она так толсто режет лук.

— Спайсер!

— Чего тебе, Анетта? Видишь, я читаю. Я думал, ты легла спать.

— Я и легла. В восемь часов. А ты в котором часу вернулся?

— Около полуночи.

— Я не поставила для тебя вазу с фруктами. Прости. Фрукты в холодильнике, я специально купила. Достать?

— Не беспокойся, Анетта. Я поужинал.

— Что-то холодновато, — заметила Анетта. — Ты раскрыл окна?

— Для меня это подходящая температура, — сказал Спайсер. — У тебя в доме слишком жарко на мой вкус.

— Хорошо ли для зрения читать при таком слабом освещении? При свечах.

— Свечи дают естественный свет, Анетта, — ответил Спайсер. — А электричество светит холодно и резко.

— Что ты читаешь? — спросила Анетта.

— Книгу, которая называется «Целители Олимпа. Теотерапия, магия Богов. Символы и практика». Тебе не интересно.

— Это доктор Рея тебе дала?

— Прошу тебя, Анетта, иди спать, — сказал Спайсер. — Я не делаю тебе ничего плохого. Просто-напросто сижу у себя в кабинете и читаю при свечах. И желаю тебе только добра. Я лягу в свободной комнате, чтобы тебя не побеспокоить.

— Анетта, я собиралась сегодня утром к тебе, — сказала по телефону Гильда, — но оказывается, должны привезти и установить новую стиральную машину с сушилкой. Стив купил, сделал мне сюрприз. Теперь мне надо сидеть и дожидаться, пока они приедут.

— Ничего, ладно. Гильда, ты слышала когда-нибудь про теотерапию?

— По-моему, нет.

— Это психология архетипов, — пояснила Анетта. — Юнгианский термин.

— Уже не понимаю, — призналась Гильда.

— Символы — это примитивные аналогии, обращенные к подсознанию, — сказала Анетта. — Это я прочитала в книге. Правда, там еще гораздо сложнее. Говоря словами Карла Густава Юнга, архетипы — это идеи, соответствующие высшей интуиции, рождаемой сознанием. Они присущи нам всем, Гильда. Они — то, что мы знаем без знания.

— Это книга Спайсера? — спросила Гильда.

— Да, — ответила Анетта. — Он сказал, что ляжет в свободной комнате, но не лег. Читал до пяти часов, а потом пришел и залез ко мне под одеяло. Холодный-холодный. Я думаю, просто хотел согреться. Мне стало его жалко. Не знаю почему. Он говорит, мои реакции ненормальные, потому что у меня Луна в Водолее. Он даже почти готов был простить мне, что я существую. Бедный Спайсер. Мне жаль, что он такой несчастный. Секс втроем с Марион и тобой не принесет ему счастья, может быть, снимет какую-то внутреннюю боль, но как ужасно, что приходится ее испытывать.

— Никакого секса втроем на самом деле не было, — напомнила Гильда. — Поверь мне, Анетта.

— Я верю, — ответила Анетта. — Я сегодня с утра совсем спокойна. Должно быть, я хорошая, а он плохой. Но по крайней мере он старается быть хорошим. Я протянула руку и тронула его. Знаешь, как мужчины в постели: боятся прикоснуться к тебе, но тянутся к твоему теплу.

— Этого я не знаю, Анетта, — ответила Гильда. — Я вообще плохо знаю мужчин с этой стороны.

— Счастливая ты, старушка, — сказала Анетта. — В прежние времена мы часто лежали, сплетя руки и ноги, лицом друг к другу, я, бывало, просуну колено к нему между ног. Теперь так уже почти не бывает. Конечно, мне всегда приходилось дожидаться, пока он начнет ко мне ластиться, он обязательно должен был сам проявить инициативу. Если я первая к нему сунусь, он повернется спиной и заснет или, наоборот, включит лампу и примется читать, так что я научилась не лезть первая. Но сегодня ночью я тронула его просто из жалости. Его всего передернуло. Он просто отшатнулся. Уж лучше бы ударил.

— Зачем ты мне это рассказываешь, Анетта? — спросила Гильда.

— Прости, Гильда, — вздохнула Анетта. — Это слишком личное, да? Это горе. Еще более личное, чем тот секс втроем. Давай лучше вернемся к теотерапии. Ой, смотри-ка, тут на обороте титульного листа надпись: «Спайсеру — личный дар от доктора Реи Маркс».

— Ты плачешь, Анетта?

— Нет. Я совершенно спокойна.

— Ведь могло быть написано: «Дорогому Спайсеру с любовью от Реи».

— Именно, — согласилась Анетта. — Мне только личный дар не нравится. И вот еще галочка карандашом на странице восемьдесят один. Спайсер никогда не ставит галочки на полях в книгах. И сердится, когда дети или я мараем книги, поэтому мы тоже научились никаких знаков не ставить. Так что это, должно быть, доктор Рея поставила. Ее-то он ругать не будет. Гильда, здесь отмечен абзац про богиню Геру. Она же Юнона. Первое имя, кажется, греческое, второе римское. Дальше характеристика: «Губительная мягкость, легковерие, зависимость; жестокое обращение со стороны мужа; стыд, смущение, перебранки; хитрость, навязчивость, интриги; ложь, психопатическая ревность; использование секса как оружия…» Гильда, что это? И дальше еще: «Лечение — лунные ванны, ношение обручей и браслетов на щиколотках и запястьях». Я вдруг страшно захотела спать, Гильда, пойду лягу и усну. Больше не могу разговаривать.

— Мне очень жаль, что я не могу помочь тебе, Анетта.

— Раньше мы были счастливы, Спайсер и я, — проговорила Анетта. — В самом деле счастливы. Но он уже не помнит этого. Как будто бы кто-то крадет наше счастливое прошлое и подсовывает вместо него что-то беспросветное и ужасное. Но разве это возможно? Мне безумно хочется спать.

— Анетта, дорогая, ты так долго не отвечала!

— Я спала, Спайсер.

— Сон — это для тебя сейчас самое лучшее, — сказал Спайсер. — У тебя последнее время такой измученный вид. А тут хорошие новости. Оформлена наконец сделка с «Британскими железными дорогами», все подписано и припечатано. «Винный импорт Хоррокса» вышел из теневой полосы.

— Я не знала, что «Винный импорт Хоррокса» был в теневой полосе.

— Я не хотел тебя беспокоить, дорогая, — пояснил Спайсер. — Но последние пару месяцев у нас в финансовом смысле все висело на волоске. Если я это время был вроде сам не свой, то как раз поэтому. Постоянно в напряжении, сама понимаешь.

— Спайсер, как жаль, что ты мне не объяснил, — сказала Анетта. — Я ведь думала, это из-за меня, а оказывается, обыкновенные финансовые заботы! Вот замечательно…

— «Обыкновенные финансовые заботы» — это довольно мягко сказано, Анетта. Мы были на грани банкротства. Ты даже не представляешь себе, еще чуть-чуть, и полный крах. Меня страшно угнетало сознание, что я подвел свою семью — тебя, Сюзан, Джейсона, малютку, всех-всех.

— Только в материальном смысле, Спайсер, — возразила Анетта. — Мы бы не думали из-за этого, что ты стал нас меньше любить. А ты так странно себя вел.

— В каком смысле странно? — спросил Спайсер. — Мне очень жаль, что ты так это воспринимаешь.

— Я никак это не воспринимаю, — сказала Анетта. — А просто радуюсь, что ты снова со мной. У тебя даже голос совершенно изменился…

— Новый контракт означает, что мне придется ежегодно по нескольку месяцев проводить во Франции. Где-то в январе-феврале я уже должен буду уехать. Очень жалко. Малышка только-только родится, каждый упущенный день будет невозместимой потерей. Что поделаешь. Отпразднуем сегодняшний день? Поедем куда-нибудь пообедаем вместе. В час. Ты успеешь?

— Ой, я в таком непрезентабельном виде.

— Пойди быстренько вымой голову.

— У меня глаза опухли…

— С чего бы это? От беременности?

— Наверно, — сказала Анетта.

— Закажем шампанского и омаров, — предложил Спайсер.

— Я не уверена насчет омаров, Спайсер. Лососина будет лучше.

— Не могла же ты вдруг разлюбить омары, — возразил Спайсер.

— Мой желудок теперь не все принимает. Но это временно, — сказала Анетта.

— Надеюсь, — отозвался Спайсер. — Ты же у меня всегда была любительницей омаров с шампанским. Не допускай, чтобы будущий младенец так тебя изменил. Словом, встречаемся в час, поедем обедать, любимая, и забудем все наши неприятности, начинается новая жизнь.

— Спайсер! Дорогой!

— Гильда, это Анетта. Все объяснилось. Спайсер чуть не обанкротился. Вот отчего он был такой. Теперь он бросит свою психотерапию, я уверена. Только когда материальный мир рушится, спиритуальный начинает казаться таким заманчивым.

— Анетта, — проговорила Гильда. — Я просто не могу слышать твой радостный голос.

— Почему?

— Потому что это все так внезапно, — ответила Гильда.

— Мы с ним решили отпраздновать, — сказала Анетта. — Едем вместе обедать. Только он и я. Все совершенно замечательно. Прости, что я тебе так досаждала своими неприятностями. Все, я должна идти. Куда-то запропастился фен.

— С днем рождения, Анетта!

— С днем рождения!

— Желаем всего самого лучшего!

— За твое здоровье!

— Всего, всего!

— Господи, Спайсер! Эрни и Марион! И Элинор с Хамфри! Надо же, ведь сегодня день моего рождения! А я совсем забыла.

— Так похоже на Анетту: забыть собственный день рождения!

— Шампанского, Анетта? Мы уже откупорили, не дождались тебя. Ты сильно запоздала, — заметил Спайсер. — Я ведь назначил в час, а сейчас двадцать минут второго.

— Прости, Спайсер, — сказала Анетта. — Просто когда говоришь в час, всегда подразумевается в час тридцать. И я считала, что еду даже слишком рано…

— У нас опять праздник! За мою красавицу жену! Ну разве она не очаровательна, не бесподобна, несмотря на живот? — провозгласил Спайсер. — Несмотря на то что она все путает. Забыть собственный день рождения!

— Благодаря животу, а не несмотря, — поправила его Элинор. — Хотя, конечно, у нее не самый маленький животик на свете, что правда, то правда. Он распространился вокруг всей талии и виден даже сзади.

— Я бы хоть завтра женился на Анетте, если бы не был уже женат, — заявил Хамфри. — Мне все в ней нравится, включая живот.

— Потому что быть мужем Анетты значит жить на Белла-Крезент, — разоблачила его Элинор. — А это главная мечта твоей жизни. Ты говоришь, что это моя мечта, но все знают, что твоя.

— Сначала Хамфу придется выселить меня, — вмешался Спайсер. — А я выеду из этого дома только ногами вперед. Так что, боюсь, речь идет о заранее спланированном убийстве.

— Сегодня утром я опять погадала на вас, Анетта, — сказала Марион. — И вот вам компьютерная распечатка. С днем рождения! Теперь существует программа гадания по картам Таро. Она сама выбирает на вас карты. Юнгианский синхронизм. Советую прочесть «Введение» великого Карла Густава к «Книге Перемен». Все на свете — один поток, общие приливы и отливы. Правильно я говорю, Спайсер? Вам выпали прекрасные карты, Анетта. Смерть вверх ногами. Это означает новую жизнь, новые надежды, новое рождение.

— А я раздобыл для Анетты еще парочку приглашений на телепередачи, — сказал Эрни. — И на интервью для «Гардиан». Похоже, что ее книга вызовет основательный шум даже и без помощи Опры Уинфрей.

— Я не уверена, что самочувствие позволит мне принять во всем этом участие, — отозвалась Анетта. — Я тогда тебе скажу, как буду себя чувствовать.

— Самочувствие ей, безусловно, не позволит, — сказал Спайсер. — А вот и омары. Я заказал на всех, с учетом, что сегодня будний рабочий день и нам всем надо будет вернуться на работу, кроме, разумеется, именинницы, которая может спать весь день и часто именно так и поступает. У нас с Анеттой сегодня большой праздник, правда, дорогая? И вот мои подарки тебе на день рождения, Анетта, с пожеланиями счастья от самого, самого, самого сердца, по подарку на каждое пожелание счастья. Анетта, свет моей жизни, моя единственная любовь!

— Спасибо, Спайсер. Замечательная речь, — похвалила Анетта.

— Разверни прямо сейчас, — попросил Спайсер. — А то, когда начнем раскалывать клешни, можно все перемазать.

— Какие хорошенькие пакетики, — сказала Марион. — Интересно, что в них? Пять красиво завернутых плоских колечек. А что это на бумаге изображено, мандалы?

— Мандалы, Марион? — изумился Эрни. — Чего только не знает эта женщина! Марион — оккультистка. Устроила у себя над кроватью пирамиду, чтобы сфокусировать энергию. Но ее интересует только энергия снов, больше ничего.

— Секс — это пустая трата времени, Эрни, — сказала Марион. — Преграда между душой и ее видениями.

— Браслеты для запястий и обручи на локти! — восхитилась Элинор. — И все из цельного золота, Спайсер? Какой щедрый подарок. А еще недавно ты толковал про некомплектные бутылки и разорение.

— Я съездил сегодня на Бонд-стрит и купил все это, — сказал Спайсер. — Между двумя совещаниями. Хотелось подобрать для Анетты в этот особенный день что-то особенное, специально для нее.

— А для чего еще золотая цепочка, Спайсер? — спросила Элинор.

— Это застегивается на лодыжке, — объяснила Марион. — Вот прелесть!

— Спайсер, какой великолепный подарок и какое внимание! — восхитилась Анетта. — Как раз то, чего мне хотелось. От браслетов я просто без ума. А цепочке придется подождать до после родов, у меня вон как отекли лодыжки, взгляните. И мне сейчас не надеть ее на ногу, тем более не снять — я не в состоянии наклониться. А браслеты могу примерить, они в самый раз.

— Детские ручонки, — сказал Спайсер. — Как я их люблю. Дай-ка я тебе надену. Не жмет?

— Нет. Плотно, хорошо.

— Теперь вы похожи на настоящую индианку, кроткую и послушную, — высказалась Марион. — А не на современную ученую даму с безумными очами. Эрни, ты купишь мне такие браслеты?

— Нет, не куплю, — ответил Эрни. — Я подарю тебе антиоккультных книг, чтобы ты научилась шевелить мозгами.

— Теперь я, куда ни пойду, буду брякать и звенеть, — сказала Анетта. — И под эти звуки буду думать о тебе, Спайсер. Спасибо, мой милый муж, я очень счастлива.

— Ешь своего омара, — распорядился Спайсер.

— Гильда?

— Привет, Анетта, — отозвалась Гильда. — Я принимаю ванну. Слышишь плеск? У меня теперь в ванной телефон. Стив мне купил, чтобы нам с тобой было удобнее разговаривать. Он о тебе беспокоится. Я теперь могу лежать в теплой воде, это меня так приятно расслабляет, и смотреть, как по животу пробегают волны, а если начнутся схватки, сразу позвонить Стиву. О, о, вот опять! Толкнет, выпятится, и снова гладко. Может, локоть, а может, ножка, некоторые могут определить, но я нет. В клинике говорят, мой малыш родится в срок. Ты опять не была на предродовых занятиях. Мне нравится быть беременной, вот уж не думала! Беспомощность — это такое чувственное удовольствие. А от родов я ничего хорошего не жду, у меня предчувствие, что я умру родами. Как прошел обед по случаю примирения?

— Я сказала Спайсеру, что не хочу омаров, но он все равно их заказал.

— Забыл, должно быть.

— Да, — согласилась Анетта. — Вероятно. А у меня теперь изжога. И мы вовсе не были вдвоем. Присутствовали еще и другие люди.

— У Спайсера общительный характер, — сказала Гильда. — Кто этого не знает.

— Почему Спайсер не пригласил тебя и Стива? Он позвал всех остальных.

— Понятия не имею, — подумав, ответила Гильда. — Думаешь, я его чем-то обидела?

— Сейчас его обидеть ничего не стоит. С ним это часто случается даже без чьего-либо вмешательства. Праздновали мой день рождения, и он подарил мне золотые браслеты.

— О Боже, я забыла про твой день рождения! Прости меня, Анетта.

— Я и сама про него забыла среди всяких забот.

— Какой ужас!

— Но Спайсер вспомнил. Это уже кое-что. Но этим браслетам я не рада.

— Иногда я начинаю сочувствовать Спайсеру, — сказала Гильда. — Не часто, но бывает. Действительно, он никак не может тебе угодить. По-моему, прекрасный подарок.

— Если помнишь, лечение для богини Геры — это обручи и браслеты для рук и ног. Перелистаем еще несколько страниц в книге про теотерапию, и там есть другой абзац, отчеркнутый доктором Реей. В нем говорится, что Гера одарена всеми достоинствами хорошей жены и матери, но в то же время так склонна к ревности, что готова пожертвовать всем, даже собственной жизнью, если понадобится, чтобы отстоять то, что она считает своим. И в результате ее замужняя жизнь отягощена постоянными кризисами.

— И что же? — спросила Гильда.

— А то, Гильда, что, не добившись своего с помощью гороскопов, доктор Рея теперь пустила в ход против меня теотерапию. Этот психологический портрет достаточно близок к истине, чтобы изничтожить меня в глазах Спайсера. Но у меня ведь не беспочвенная ревность, верно?

— Судя по тому, как ведет себя Спайсер, безусловно, нет.

— А она наверняка как-нибудь убедит Спайсера, что да, — сказала Анетта. — Она его настраивает, как радиоприемник. И он слышит только то, что она ему велит услышать. Но зачем ей нужно так расправляться со мной? Он к ней ходить все равно не перестанет, недаром же он сегодня утром специально поехал и накупил мне браслетов и обручей. Этот браслет мне на самом деле жмет, вон уже натер запястье. Клеймо проклятия доктора Реи Маркс. Я теперь буду носить его на теле.

— По-моему, тебе надо пойти и поговорить с ней, Анетта, — сказала Гильда. — Не только ради себя самой, но и ради Сюзан и Джейсона и ради вашей малютки. Ты действительно стала как одержимая.

— Да, я знаю, — согласилась Анетта. — Так я и сделаю. Я вымыла голову и чувствую себя гораздо лучше.

— Разумеется, приезжайте, потолкуем, миссис Хоррокс, — ответила по телефону доктор Рея. — Вы одна, или Спайсер тоже?

— Одна, — сказала Анетта. — Раз вы зовете Спайсера «Спайсер», тогда, может быть, лучше, чтобы вы и меня звали «Анетта»?

— Да нет, миссис Хоррокс. Спайсер — мой пациент, а мы стараемся при лечении поддерживать определенную степень близости. Вы же супруга, и здесь предпочтительна формальность в обращении. Таковы этические нормы. Вы заинтересованная, но третья сторона в наших двусторонних отношениях консультант/пациент.

— Я его жена, — сказала Анетта.

— Мне это отлично известно, миссис Хоррокс, — произнесла доктор Рея. — Пятница, пять часов вас устраивает?

— Я бы хотела, если можно, прийти к вам сегодня, — ответила Анетта.

— Ах ты, Боже мой, даже такая экстренность?

— Просто сегодня мне было бы удобнее, вот и все.

— По случайному совпадению у меня как раз есть сегодня одна отмена, — сообщила доктор Рея. — Значит, сегодня в пять.

— Спасибо.

— Но только не раньше, миссис Хоррокс, — предупредила доктор Рея. — У нас работают ремонтники, а в приемной мужа будет вестись прием, так что места для ожидания нет. Надеюсь, вы понимаете. Прошу меня простить.

— Намек поняла, — сказала Анетта.

— Никакого намека не было, — возразила доктор Рея. — Я просто сообщила вам, что у нас идет ремонт.

— Значит, в пять часов, доктор Маркс, — попрощалась Анетта.

— Да, жду вас, — ответила доктор Маркс.

— Может быть, вы ответите на два-три вопроса, доктор Рея? — спросила Анетта.

— Буду рада, если только смогу ответить, не нарушая конфиденциальности, существующей между Спайсером и мной.

— Но он мой муж, — возразила Анетта.

— Вы постоянно повторяете это. Но супруги не владеют друг другом. Да, он ваш муж. Прекрасно. И мой пациент. Тоже замечательно. Очень жаль, что вы не сочли возможным продолжать лечение у моего мужа. Оно принесло бы вам большое облегчение, и не только вам, но и Спайсеру. Ему в последнее время пришлось преодолевать серьезные трудности.

— Знаю, — сказала Анетта. — Мне тоже.

— По-видимому, вы плохо представляете себе глубину кризиса, переживаемого Спайсером, — произнесла доктор Рея. — И не сознаете, как усугубляет положение ваша супружеская ревность и почему для вас на самом деле так важно лечение у доктора Германа. Очень рекомендую два сеанса в неделю по меньшей мере.

— А я не собираюсь, — ответила Анетта. — И на этом поставим точку. У меня нет лишних денег, чтобы бросать на ветер. А о каком положении вы, собственно, говорите?

— И Лилит, и Сатурн поедают своих детей, — сказала доктор Рея. — Скажу вам прямо, в терминах архетипов, и надеюсь, вы достаточно умны, чтобы понять, что я говорю. В Спайсере злотворный Сатурн борется за самоутверждение. Допускать недооценку Сатурна крайне неразумно.

— Постараюсь не допускать, — согласилась Анетта.

— Сатурн тянет к смерти, к инертности, к бессознательному. К депрессии, в сущности говоря.

— У Спайсера не бывает депрессий. Он веселый, остроумный, деятельный человек. Вернее был таким, пока не попал к вам.

— Вы слишком многое оспариваете, моя милая, — сказала ей доктор Рея. — Собственно, речь идет о творческой депрессии, а она имеет в своей основе необузданную жизненную энергию, которая может оказаться подавленной, если не принимать также и теневую сторону. В результате мы получаем все составные части человеческой трагедии.

— По мне, уж лучше зовите меня «миссис Хоррокс», чем «моя милая», — вставила Анетта.

— Что вы сердитесь на меня, это вполне естественно, — сказала доктор Рея. — Поверьте, я понимаю и сочувствую, но это не меняет положения. Борьба против власти природы, против вечного механического колеса реинкарнаций — это, естественным образом, борьба против Сатурна и устремление к творчеству. Каждая попытка Спайсера вырваться из тенет собственного характера, воспитания, привычек, обязанностей, разорвать связи с родителями, с женой на самом деле есть попытка избежать пожирающей пасти Сатурна. И мой долг как его терапевта — содействовать ему. Дело это сопряжено с опасностью для нас обоих.

— То есть вы содействуете ему в разрывании связи со мной, с его женой? Так я вас поняла? — уточнила Анетта. — Я своими ушами сейчас это слышала.

— Лишь постольку, поскольку вы символизируете Лилит, — ответила доктор Рея. — Что в вашем случае, разумеется, неизбежно.

— А что это еще за Лилит какая-то? — поинтересовалась Анетта. — Без конца о ней слышу.

— Лилит — это Черная Дева, она подчиняется власти Сатурна и воплощает собой печаль глубочайшей пропасти, где смерть, нищета, тьма, слезы, пени и глад. Лилит совой кычет в ночи. Это разрушительная сила, направленная против тока гармонии, которой надлежит существовать между мужчинами и женщинами.

— A-а, спасибо, — сказала Анетта.

— Мне не хотелось бы сознавать, что в нашем разговоре я понапрасну трачу время, — упрекнула ее доктор Рея.

— Простите, пожалуйста, — извинилась Анетта. — Прошу вас, продолжайте.

— Спайсер находится на пороге великого путешествия, — возобновила объяснение доктор Рея. — Он весьма специфическая личность — глубокий творец, предназначенный для духовного величия. Но Сатурн и Лилит сдерживают его на пути к его предназначению. Стоит ему только освободиться от этих сил, стоит познать и воплотить свое теневое «я», — такого мощного я не встречала, миссис Хоррокс, никогда в жизни — Спайсер стряхнет с себя власть материального мира. Разорвет сковывающие его путы. Вам понятно, я полагаю, что на языке вашей культуры означает слово «мистик»?

— Это и ваша культура, доктор Рея. Но растолкуйте мне.

— Скажем, Будда в примитивном христианском понимании — мистик. Великий духовный вождь. Будда оставил жену и детей, когда перерос их и стал видеть дальше, и отправился в мир исполнять свое предназначение.

— Значит, вот как должен будет поступить Спайсер, если вы добьетесь своей цели? — спросила Анетта. — Если я не поговорю с вашим мужем и как-нибудь не положу этому конец, Спайсер должен стать Буддой?

— Мои желания и цели тут совершенно ни при чем, — возразила доктор Рея. — Это записано у Спайсера в гороскопе. А я просто орудие его освобождения от материального мира.

— Надеюсь, вы не побоитесь повторить свои слова в суде, — сказала Анетта. — Потому что этим дело и кончится.

— Насколько мне известно, основные юнгианские постулаты приняты в большинстве судов, — ответила доктор Рея. — Юристы и социальные работники вполне разбираются в языке архетипов, многие из них проходили основы астрологии. ААП входит в АпОЮиП.

— Что это?

— Ассоциация по Обучению Юристов и Психотерапевтов.

— Вы с этим своим бредом повсюду пролезли, — сказала Анетта. — И готовы утянуть за собой весь мир. Теперь еще начнете ведьм топить и определять по крови педофилию.

— Любопытно, что вы об этом упомянули, — заметила доктор Рея. — Что у вас на уме педофилия.

— То есть на самом деле вы угрожаете мне, если я не соглашусь пользоваться услугами вашего мужа, разрушить мой брак. Это шантаж.

— Бедный Спайсер, — произнесла доктор Рея. — Я думала, он преувеличивает, но нет. В вас очень сильна Лилит. Но и Спайсер тоже очень силен. Он вырвется на свободу.

— Спайсер вчера повез меня обедать, — сказала Анетта. — Мы заказали омаров с шампанским. Он не произвел на меня особенно духовного впечатления. По-моему, он перед вами прикидывается. Для собственного развлечения.

— Мне кажется, он просто съел маленький кусочек рыбы и пригубил шампанское, чтобы вам не было неловко. Странно, что вы забыли свой собственный день рождения. Очевидно, так вам хотелось. Единственное ваше желание — сопротивляться судьбе, миссис Хоррокс, и можете грубить мне сколько угодно, право же, это ничего не изменит. В Спайсере произошли духовные перемены, и они будут продолжаться, несмотря на все ваши усилия удержать его. Вы заметили, конечно, перемену в его диете? Его тело теперь отвергает красное мясо и алкоголь, оно требует натуральной пищи. Это верный знак духовности. Разумеется, в движении Спайсера к цели будут наблюдаться запинки и преткновения. Это неизбежно. Он страдает от эпизодического воспламенения души, как я это называю. Внезапно у него может возрасти сексуальность, сменяясь периодами воздержания, меланхолии. Время от времени он будет возвращаться в свою прежнюю ипостась мужа и отца или бизнесмена, но продвижение вперед, к цельности, раз начавшись, будет продолжаться неуклонно. Спайсер покидает вас, миссис Хоррокс, вас и материальный мир.

— Доктор Рея, — сказала Анетта, — простите, если я тут наговорила лишнего. Как вы сами говорите, что я сержусь — вполне естественно. Для меня это все такая неожиданная неприятность. Но я прошу вас, не могли бы вы для меня, для сохранения моей семьи перестать поддерживать Спайсера в этих делах? Не льстить ему больше разговорами о его духовности и творческом потенциале? Он обыкновенный виноторговец, у которого есть жена и двое детей и еще младенец на подходе; не какая-то там особенная личность, а просто — он, какой он есть, чего всегда было довольно для меня и для него самого. Если он разрушит нашу семью, последствия будут ужасны для многих людей. Не могли бы вы как-то включить и нас всех в сферу своей ответственности? Потому что мы все очень сильно пострадаем, если Спайсер будет продолжать в таком же духе. Загляните, пожалуйста, в свою совесть, может быть, найдется какой-нибудь способ не разрушать наш брак? Не перестать морочить Спайсера, так много я и не прошу, но хотя бы не рассуждать с ним про его духовное предназначение, каким оно вам представляется?

Доктор Маркс погрузилась в размышления. А потом промолвила:

— По всей совести, это невозможно. Я отвечаю за своего пациента, а не за его близких и знакомых. Как я уже объясняла, такова этика моей профессии. Ваш муж обратился ко мне за помощью по своей доброй воле, и я обязана оказать ему эту помощь. Это, и только это — мой долг.

— Даже если оказывая ему активную помощь, вы стольким людям причиняете горе?

— Могу сказать по своему опыту, что семьи приспосабливаются к новым условиям очень быстро, — ответила доктор Рея. — Возникают иногда кое-какие материальные затруднения, однако в данном случае они незначительны. Я рекомендовала Спайсеру обсудить их с вами, но, боюсь, он этот разговор все время откладывает. Лилит в вашей натуре слишком легко воспламеняется. По-видимому, Спайсер робеет: вы его терроризируете, миссис Хоррокс, посредством того, что ему представляется сексуальной нестабильностью.

— А как же мой ребенок, которому, согласно вашему плану, предстоит остаться без отца?

— У каждого ребенка есть отец, — ответила доктор Рея. — Я весьма сожалею, что вы так несочувственно относитесь к вашему мужу. Неужели его благо вам совершенно безразлично? Вы, я вижу, не отдавали себе отчета в том, как он серьезно болен, до тех пор, пока он не обратился ко мне; не понимали, что у него было несчастливое детство.

— У всех нас было несчастливое детство, и что с того? У вас разве счастливое?

Анетта увидела, как дрогнуло лицо доктора Реи Маркс и белесые ресницы опустились над бесцветными выпученными глазами.

— Я была дочерью матери-одиночки, — сказала доктор Рея Маркс.

— И теперь хотите, чтобы всех новорожденных младенцев ждала та же судьба? Чтобы они все, как вы, остались без отца?

— Постарайтесь не возбуждаться так сильно, — посоветовала доктор Рея. — Это может повредить младенцу. Мне ясно ваше амбивалентное отношение к ожидаемому ребенку, но, пожалуйста, контролируйте свои эмоции.

— Ваши пациенты часто отправляются в такие великие путешествия, покидая жен? — спросила Анетта.

— Достаточно часто, миссис Хоррокс, достаточно, — ответила доктор Рея.

— И это вас не удивляет?

— Нисколько. Мужчины, стоящие на пороге спиритуального просветления, естественно тянутся ко мне. Мы, юнгианцы, называем такое явление синхронизмом.

— А не то, что вы внушаете им мысль уйти от жены? У вас нет тут собственного интереса, тайного или даже явного?

— Что за дикое предположение! — произнесла доктор Рея, встала, и подойдя к окну, принялась разглядывать верхушки деревьев. Из-под ее длинного подола выглядывали стройные ноги с тонкими, изящными лодыжками.

— Вы, наверно, хотите, чтобы все беременные женщины оказывались в конце концов одинокими и повторяли судьбу вашей матери. Ваша цель — не столько помогать мужчинам, сколько вредить женщинам, и для этого вы отыскали идеальный способ. Вы упиваетесь властью над людьми, как это часто свойственно учителям и врачам, и вот теперь еще психотерапевтам. По моему мнению, вы просто хотите всех женщин обречь на одиночество.

— Мы не пользуемся термином «одиночество», — сказала доктор Рея. — У нас говорят «единственность».

— Ясное дело. Но сами-то вы в порядке, верно? Устроились надежно. Уж вашему-то муженьку не грозит отправиться в великое духовное странствие. Он занят тем, что щупает груди, мерзкий старый извращенец, и тыкает своим органом в спины пациенткам. По сговору с вами. Вы ему даже добываете женщин. Он, наверно, предпочитает беременных.

Доктор Маркс схватила трубку внутреннего телефона и быстро набрала номер.

— Герман, ты не мог бы сюда подняться на минутку? У меня тут миссис Хоррокс на приеме, и она ведет себя агрессивно.

— Гильда, слава Богу, что ты меня дождалась, — сказала Анетта. — Увези меня скорее отсюда. Извини, я не могу натянуть ремень безопасности. Можно как-то отключить эту пищалку? Постой-ка, я попробую выдвинуть сиденье вперед. Нет, безнадежно. Я уже не помещаюсь. У тебя живот такой маленький, аккуратный; а я стала вся какая-то глыба, и с боков, и спереди, и сзади. Нет, нет, я в порядке. В самом деле. Даже не особенно расстроена, это, должно быть, придет позже. Я пробыла у нее массу времени, да? Мне казалось, что страшно долго. Все получилось как-то невпопад, она плела Бог весть что, разговор был бесформенный, как я с моим необъятным животом. Она собралась произвести на свет большой ломоть зла. Это не значит, что доктор Рея обязательно злодейка; она, может быть, просто дура, любящая власть над людьми и отыскавшая способ, как ей лучше воспользоваться. Хотя, наверно, это и есть злодейство. Но нет, не думаю. Зло приходит извне, оно не присуще тому или иному человеку, оно само по себе, и доктор Рея его родит. Ты знала, что Рея — это жена Сатурна? Вряд ли она от роду так звалась. Наверно, была какая-нибудь Дорис Легг. Ты не могла бы отключить этот писк? Оборви проводок, или что там. Просунь спичку. Чертовы «вольво», они всегда делают какую-нибудь пакость ради вашего блага: то постоянно горящие фары, то писк, когда ремень не надет. Спасибо, совсем другое дело. Нет, кофе не хочу. Поехали прямо домой. Гильда, ведь был красный свет! Ничего себе ты водишь машину. Хорошо еще, что мы все четверо: Гильда и малютка Генри, Анетта и крошка Гиллиан, едем в «вольво». Эти браслеты начинают врезаться мне в запястья, у меня руки сильно отекли. Как ты думаешь, если обратиться на пожарную станцию, они распилят браслеты? Может, заедем? Рея Маркс втерлась в наш брак в качестве третьей стороны. Она — нечто среднее между любовницей и соглядатаем, наверно, у Спайсера страсть к любви втроем. Спайсер и я и наша крошка — тоже трое. Я все время была не уверена, что хочу этого ребенка. Спайсер плюс Эйлин плюс Джейсон — трое, а ничего хорошего не вышло. Всегда поначалу отрицательно относишься к первой жене, правда? Считаешь, что она его не понимала; что она холодная, бессердечная, дура, изменница, — как же иначе? А в конце концов начинаешь видеть в ней просто женщину, которая старалась, но у нее не вышло.

— Я пихнула Рею Маркс в грудь. Она сказала, что Спайсер уходит от меня и отправляется в спиритуальное странствие, что осталось только уладить кое-какие материальные мелочи. Кто знает, что ей Спайсер говорил? Я думаю, они рассуждают про родство душ, про параллельный творческий импульс. Она как раз такая женщина, которые мечтают написать роман. Последнее слово все время оставалось за ней, знаешь, как эти психотерапевты умеют. Разозлишься на них, а они говорят, что очень даже понимают ваше возмущение; как ни поведешь себя, они в ответ: прекратите этот спектакль. Под конец я ей такого наговорила! Даже сказала, что она сводничает для своего муженька. Явился Герман, и тогда я стала ее пихать, надавала ей хорошенько; а она мне: «Прекратите этот спектакль, вы уже не ребенок», ну, а он зашел сзади, кричит: «Папа здесь, не смейте бить маму!» Обхватил меня ручищами и оттащил, вонзил пальцы мне в грудь и так держит на отдалении, а она улыбается с состраданием, прощает меня. У вас, говорит, жизнь станет гораздо наполненнее и счастливее без Спайсера; я, мол, теперь пользуюсь известностью, выступаю по телевидению; имею успех как романистка; так что должна стоять на собственных ногах. Я теперь не та женщина, на которой женился Спайсер: жизненные пути людей иногда расходятся, ну и дальше опять всякий бред про Лилит и Сатурна. Я снова принялась на нее орать и плеваться, и они меня выставили, а ты, слава Богу, сидишь в машине и меня ждешь.

— Анетта, — сказала Гильда.

— Что, Гильда?

— Ты в самом деле хочешь заехать на пожарную станцию распилить браслеты?

— Да, — ответила Анетта. — Они врезались, и мне больно.

— Мне кажется, ты не очень хорошо провела этот разговор.

— Почему это? Почему я не могла обзывать ее, как мне вздумается? И его тоже. Дрянные людишки!

— Потому что они могут рассказать Спайсеру насчет Эрни Громбека и всего прочего. Ты же не хочешь этого?

— А я отопрусь, — возразила Анетта. — Смотри, какие желваки вспухли. Это они не просто натирают, но у меня еще аллергия на металл. Спайсер, наверно, получил их от нее, а она их вымочила в каком-нибудь колдовском вареве. В моче своего благоверного. Или в своей. Могу поспорить, они принадлежат к изуверской секте.

— Успокойся, Анетта. Так можно навредить ребенку. Может, лучше отвезти тебя к Спайсеру?

— Нет. На пожарную станцию. И поскорее.

— Как-то мне это все не нравится, — вздохнула Гильда. — Совсем не нравится. Ни к чему тебе, чтобы такие люди, как Марксы, были твоими врагами.

— Друзьями они мне тоже не нужны, — ответила Анетта. — Наплевать на них. Что они могут сделать?

— Ты помнишь, я тебе рассказывала, как Спайсер пригласил меня третьей к ним с Марион? — спросила Гильда.

— Да, Гильда. Помню.

— Готова поклясться, что тут где-то была пожарная станция. Куда она могла подеваться? Ну так вот, я тогда пошла к ним.

— Ах да?

— Не говори таким упавшим, тусклым голосом, — попросила Гильда. — Все это было сто лет назад. Спайсер и я, мы, ну понимаешь, когда тебя не было дома или когда собирались гости и ты хлопотала на кухне, мы с ним заваливались по-быстрому в прихожей под шубами, была такая привычка. И всегда по-быстрому, Анетта, потому что Спайсер, он такой. Меня очень возмущало, когда ты говорила, что ты так плоха в постели, потому что на самом деле это все Спайсер, у него нет природного сексуального инстинкта. Если ты лежишь и думаешь, что бы подать на завтрак, это потому, что он в это время вспоминает страницы из руководства по сексу. Было как раз наоборот: это Спайсер и я пригласили Марион. А когда мы сошлись со Стивом, этому настал конец; и Спайсер все равно уже был больше заинтересован в Марион, чем во мне. Так всегда оборачивается любовь втроем: просто образуется другая пара. И на том между мной и Спайсером было все кончено. Не скажу, чтобы я убивалась, но неприятно все-таки было.

— Пожарную станцию закрыли, — сказала Анетта. — Видишь, вместо нее теперь продажа садового инвентаря. И к лучшему, наверно, а то бы я, пожалуй, попросила их перерезать мне горло.

— Миссис Хоррокс?

— Да. Кто это?

— Простите, я, кажется, вас разбудила?

— Нет, я просто немного сонная. Подруга дала мне таблетки, называются «легкий сон». Я многовато приняла. С кем я говорю?

— Прошу прощения, разве я не представилась? Амелия Харди, с телевидения, из программы Опры Уинфрей. Я редактор. Нельзя ли нам с вами немного потолковать перед завтрашней передачей?

— Завтрашней? Я думала, она еще не скоро.

— Мы же вас оповестили по почте.

— Но я в последнее время не всегда вскрывала свою корреспонденцию.

— Как творческая личность вы имеете на это полное право. Не важно. Передача состоится завтра, ваш издатель дал согласие, у нас тут все готово, мы вас ждем, вот только нужно предварительно немного потолковать с вами.

— Знаете что, не могла бы я позвонить вам через полчаса? Я вам позвоню в… сейчас который час, четверть четвертого?…попозже. В четыре часа ровно. Вы не уедете?

— Разумеется, нет. Я буду ждать вашего звонка.

— Отлично! «Легкий сон», надеюсь, к этому времени выветрится.

— Давайте лучше в четыре тридцать, ладно? — предложила Амелия Харди. — Я сама иногда принимю «легкий сон». Я на него молюсь. Но это довольно сильнодействующее средство.

— Венди, можно мне поговорить со Спайсером? У меня срочное дело.

— Он на совещании, миссис Хоррокс.

— А нельзя его вызвать?

— Я бы не рискнула и пробовать. Совещание с «Британскими железнодорожными линиями», — пояснила Венди. — Вы ведь знаете, обсуждается крупный контракт, они нас так выручили! У меня тут Джейсон и Сюзан. Сюзан, хочешь поговорить с мамой?

— Привет, ма.

— Что это вы делаете в конторе? — удивилась Анетта. — Я думала, вы оба дома, сидите по своим комнатам.

— Папа повезет нас в Излингтон на кукольное представление, — объяснила Сюзан. — Джейсон просился в Тауэр смотреть подземелье, а мне хотелось в зоопарк, но папа сказал, что картины пыток — неподходящее зрелище, а зоопарк — это кошмар, и остались только куклы. Если б знать, лучше бы дома остаться.

— Почему же вы мне не сказали?

— Мы хотели, но ты спала. Папа вдруг звонит и говорит: привет, поехали, — ну, мы и поехали.

— Почему ты зовешь его папой, а не Спайсером, как всегда? — спросила Анетта.

— Он сказал, что так ему бы хотелось. Это более посемейному. Только я все время забываю. Спайсер, то есть папа, сказал, что мы не будем болтаться у тебя под ногами, ты сможешь отдохнуть, если понадобится. Ничего, что мы уехали? Оставили тебя, не сказались. Но понимаешь, ты так крепко спала. И выглядела так красиво, спокойно. Ты, между прочим, не плакала, когда засыпала?

— Нет.

— А то мне показалось, — сказала Сюзан. — Наверно, просто от беременности лицо опухает, так и должно быть. Ты стала похожа на гриб.

— Спасибо за комплимент. Мне кажется, со мной все в порядке. А что это за кукольное представление?

— Не знаю. Что-то детское, образовательное. Меня это не особенно соблазняет. Наверно, для маленьких, со всякими там духами деревьев и прочей бурдой; как важно понимать друг друга и что надо делать, если родитель вздумает тебя щупать где не надо. Джейсон, конечно, будет отплевываться до самого финала. Но все-таки приятно, когда папа нас куда-нибудь водит. Нечасто случается.

— Мы же на днях ходили вместе на Бадди, — напомнила Анетта.

— Бадди Холли — это каменный век, — сообщила Сюзан. — А мы теперь ближе к кровавому средневековью, к «Голосам предместий», в таком духе. Но все равно, побуждение у вас было доброе. Спасибо, дорогая родительница.

— Можно мне поговорить с Джейсоном? — попросила Анетта.

— Вряд ли, — ответила Сюзан. — Он пробует рисовать картинки на Вендином компьютере.

— Передай ему мой привет.

— Он тебе тоже шлет привет. Ты не волнуйся, ма. Джейсон не замкнутый, он просто очень любит компьютеры. Здравствуйте, доктор Маркс. Папа еще не освободился от «Британских железных дорог», но должен выйти с минуты на минуту. Пока, мам, я должна идти.

— Венди!

— Да, миссис Хоррокс?

— Кто там у вас в офисе?

— Сюзан, Джейсон, и вот еще одна дама только что вошла, — добавила Венди тихим голосом. — В первый раз ее вижу. Вроде бы безобидная.

— Я хочу с ней поговорить, — сказала Анетта.

— Вы уверены? У вас голос какой-то странный. Погодите, я сейчас перейду в другую комнату.

— Вы слушаете, миссис Хоррокс?

— Слушаю, Венди.

— Я немного обеспокоена, — забормотала Венди, — потому что, по-моему, это та самая женщина, с которой он без конца говорит по телефону, куда-то ездит с ней обедать, и это при том, что вы сидите беременная, я считаю, так нечестно; мало того, он теперь собрался среди бела дня ехать с детьми развлекаться, даже отменил совещание, и она является собственной персоной, — нет, не нравится мне это, миссис Хоррокс. Не мое дело, я понимаю, но вы всегда относились ко мне доброжелательно. Разумеется, ничего в этом на самом деле нет, она держится спокойно и очень мило, и так серьезно, она ведь врач и сознает, конечно, что делает. Ваши детки уже зевают, соскучились, но все-таки… а вот и мистер Хоррокс освободился. Мистер Хоррокс, поговорите, пожалуйста, с миссис Хоррокс, нет, не хмурьтесь на меня, а возьмите трубочку.

— Привет, Анетта.

— Здравствуй, Спайсер. Ты, оказывается, везешь детей на представление?

— Ты так крепко спала, даже на телефонные звонки не отвечала.

— И доктор Рея Маркс с вами?

— Смотри-ка, какая ты осведомленная, хотя и сидишь у себя в башне на Белла-Крезент. Да, Анетта, доктор Рея Маркс едет с нами. Она хочет понаблюдать за детьми, нет ли признаков преждевременного развития, в таком духе. Мы решили, что лучше всего это проделать во время обычного семейного выезда.

— Я не понимаю, — сказала Анетта.

— Взглянем на вещи прямо. Ты в последнее время ведешь себя довольно неадекватно, Анетта. Сегодня Марксам пришлось чуть ли не полицию вызывать, чтобы выдворить тебя из своей приемной. Ты дошла до буйства. Так дальше продолжаться не может. Но это не телефонный разговор. Я по крайней мере не хотел бы, чтобы дети слышали.

— Ты и доктор Рея Маркс едете с детьми в театр, а меня оставляете дома, я правильно поняла?

— Ты говоришь, как ребенок, Анетта. По-видимому, ты совершенно не отдаешь себе отчета во всей серьезности своего состояния. Доктор Герман Маркс полагает, что тебя не следует надолго оставлять одну с детьми. По его мнению, твои фантазии слишком владеют тобой, чтобы не уделять им внимания. Фантазии могут перелиться, собственно, уже перелились в реальную жизнь, особенно в том, что касается Джейсона, который тебе неродной сын. Анетта, все это не твоя вина, только не думай, что я тебя упрекаю. Но страсть Джейсона к видеоиграм и фильмам не для маленьких — за гранью нормы. Я должен оградить детей.

— И для этой цели уйти от них? Доктор Маркс объявила, что ты собираешься бросить нас, чтобы идти своим духовным путем, поэтому непонятно, откуда вдруг эта забота о детях? По-моему, ты говоришь не вполне искренно.

— Ты, по-видимому, неправильно поняла Рею, — ответил Спайсер. — Это все тоже в симптоме. У тебя очень тяжелая беременность, и эту трудность переживаем мы все. Действительно, я увидел дорогу к свету, но, конечно, я не могу оставить так свою семью: я ведь люблю тебя, Анетта, несмотря ни на что. Каким бы я должен быть человеком, чтобы вдруг взять и уйти от тебя в такую минуту? Эдак я, пожалуй, не удержусь на колесе жизни. В два счета свалюсь и прямо к тараканам. Ты смеешься?

— Стараюсь смеяться, — ответила Анетта.

— Прими еще дозу «легкого сна». Мне звонила Гильда, она обеспокоена твоим состоянием. Ложись и поспи еще, милая. Увидимся позже. Мы принесем домой жареную рыбу с картошкой.

— А доктор Рея Маркс? Она тоже к нам придет на жареную рыбу с картошкой?

— Едва ли, — ответил Спайсер. — Ты ее так напугала. Анетта, я ведь не для собственного удовольствия еду смотреть представление детского кукольного театра. Ты уж постарайся и не делай так, чтобы нам было еще хуже, чем есть, ладно?

— Прости меня, Спайсер. А этот разговор тоже слышен по всему офису?

— Кстати сказать, да, — подтвердил Спайсер. — Но тебе не привыкать, ты же выступаешь по телевидению.

— Миссис Хоррокс?

— Да?

— Это говорят из программы Опры Уинфрей. Амелия.

— А, привет.

— Мы хотим записать вас завтра, а показать в нашей новогодней программе. Вообще-то мы предпочитаем живой показ, но даже Опра должна иногда хоть немного отдохнуть. Позвольте мне от себя выразить восхищение «Люцифеттой поверженной». Передача выйдет в самое удобное для вас время: Эрни Громбек сказал, что как раз подгадал публикацию к нашему шоу. Не правда ли, как это мило с его стороны?

— О да, чрезвычайно, — согласилась Анетта.

— Мы строим программу вокруг темы семейной ссоры, — продолжала Амелия. — Первая по времени ссора — это у Бога с Люцифером. Замечательно, как вы придумали Люцифера женского пола! Дальше идут Юпитер и Юнона. Чего же ждать от нас, простых смертных, перед лицом такого архетипа? К нашим услугам помощь любимых психотерапевтов, которые помогут нам преодолеть черную полосу в жизни и вырваться к свету. Об этом мы бы и хотели, чтобы вы прочитали из «Люцифетты»: отрывок на странице восемь по верстке. Признаемся честно, ваш издатель нам ее подкинул. Начиная со слов: «Где тьма становится светом…» и кончая: «Что остается дитяте, как не повторить раз испытанное?» А потом вы сядете рядом с Опрой и немного поболтаете про свою личную жизнь, про то, что вас натолкнуло на данную тему.

— Простите, я… потеряла нить. Я еще не совсем проснулась и…

— Ваша роль в передаче будет центральная, миссис Хоррокс, — радостно сообщила Амелия. — Вы имеете опыт выступления по телевидению?

— Нет.

— Милости просим в реальный мир! — произнесла Амелия.

— Гильда, привет. Что происходит? Больше я ни за что не буду принимать это твое лекарство. Я только теперь начинаю понемногу просыпаться. Сначала была ты и рассказала, что у тебя был роман со Спайсером. Очевидно, мне это приснилось. Потом что-то такое про то, что Спайсер вместе с доктором Реей Маркс повез куда-то детей, — это совершенно невероятно. И наконец еще разговор с редакторшей с телевидения насчет архетипов и «Люцифетты поверженной». Не может быть, телевидение и архетипы — две вещи несовместные. Который час, Гильда? Я такая расслабленная, что не могу даже встать и посмотреть на часы.

— Девять двадцать одна, — ответила Гильда. — Вечера. Мы со Стивом только что поужинали и собираемся сесть посмотреть телевизор. Осторожней высказывайся. Он в соседней комнате. Он любит, чтобы я смотрела вместе с ним последние известия.

— Девять двадцать одна вечера? А где же тогда Спайсер и дети?

— Наверно, все еще гуляют с доктором Реей Маркс.

— Ты что, хочешь сказать, что все эти разговоры действительно были на самом деле?

— Да, — ответила Гильда. — По крайней мере со мной у тебя разговор был на самом деле.

— И ты действительно спала со Спайсером?

— Не спала, мы и в кровать-то не ложились, а просто по-быстрому.

— На этом самом, где я сейчас лежу?

— Ты его с тех пор заново обила, — сказала Гильда. — Я была рада. Стало спокойнее на душе. Давай забудем об этом и перейдем к тому, что имеет значение.

— Ты и Спайсер оба имеете для меня значение, Гильда, — возразила Анетта.

— Я поделилась с тобой, потому что хотела тебе помочь, — сказала Гильда. — Только не надо, чтобы об этом стало известно Спайсеру. Спайсер может отомстить, он такой, расскажет Стиву, и Стив тогда начнет донимать меня разговорами, что, мол, я с ним неискренна, и мне придется доказывать, что Спайсер все это выдумал, но, честно признаться, у меня сейчас для таких вещей совершенно нет сил, Анетта, я вот-вот рожу, так что ты уж, пожалуйста, помалкивай, ладно?

— Ладно, — ответила Анетта. — Мне бы тоже не хотелось всех и каждого ставить об этом в известность.

— Меня другое беспокоит, — сказала Гильда. — Если Спайсер говорил тебе все то, что он, по твоим словам, говорил, значит, происходит что-то плохое. Тебе дают понять, чтобы ты взяла назад свое утверждение, что доктор Герман Маркс к тебе приставал, иначе тебя обвинят в плохом обращении с детьми, а Марксы — психотерапевты и всегда сумеют доказать свою правоту.

— Абсурд какой-то, — не согласилась Анетта. — Зачем им это?

— Сама подумай, — ответила Гильда. — Сейчас такие вещи происходят сплошь и рядом. И радуйся, что у тебя есть возможность заключить с ними соглашение. А то ведь они могут прицепиться и отнять у тебя детей.

— Как же так? Без доказательств, без свидетельских показаний? Бог знает что ты говоришь.

— Я бы на твоем месте, — сказала Гильда, — держалась паинькой и помалкивала об этой парочке до самых родов, авось они сами уберутся из жизни Спайсера. Эта их Юнгианская Ассоциация Психотерапевтов подготавливает консультантов, консультанты обучают социальных работников, а те уж, если припишут тебе плохое обращение с детьми, не отмажешься. Достаточно Джейсону хоть раз заглянуть Сюзан под юбку, и готово дело.

— Джейсон иногда помогает мне гладить белье, — задумчиво заметила Анетта, — и любит гладить трусики Сюзан. Я не вижу в этой глажке смысла, а он говорит, что иначе непривлекательно.

— Ну, вот видишь? Болезненно раннее половое созревание. Привлекательность какая-то.

— Но это полнейшая чушь.

— Ты все же подумай, — посоветовала Гильда. — Да-да, Стив! Иду!

— Буду паинькой, — пообещала Анетта. — Можешь обо мне не беспокоиться.

— Привет, ма.

— Привет, Сюзан. Привет, Джейсон. Интересный был спектакль?

— Жуть одна, — ответила Сюзан. — Я вовсе не хочу ничего такого знать. Все время этим пичкают, надоело.

— Что мы, дети, что ли? — поддержал ее Джейсон.

— А где папа?

— Он высадил нас и поехал отвезти домой доктора Рею. Сказал, что купит для нас на обратном пути жареной рыбы с картошкой.

— А доктор Рея вам понравилась?

— Она ничего, — ответила Сюзан. — Но только она все время исподтишка задавала вопросы, а делала вид, что ничего не спрашивает.

— И все время улыбается, — добавил Джейсон, — но не по-правдашнему. Кто она вообще-то?

— Папина приятельница, — сказала Анетта.

— Для чего ему приятельница? — возразила Сюзан. — У него же есть ты. А по каким болезням она доктор?

— По психическим.

— С чего это? У нас кто-то с ума сошел, что ли? Наверно, папа, надо же, таскает нас на такие спектакли.

— Она заставила нас пить декафеинированную коку, — припомнил еще одну обиду Джейсон. — Пусть катится куда подальше.

— Анетта?

— Здравствуй, Спайсер.

— Ты так долго не подходишь к телефону, — сказал Спайсер. — Я уже чуть было не бросил трубку. Я звоню из автомата. Послушай, по-моему, во всем Лондоне нет ни одной открытой лавочки, где можно купить жареной рыбы с картошкой. А я обещал детям.

— Не волнуйся. Переживут как-нибудь, — ответила Анетта. — Поужинают омлетом. Они все равно страшно устали. Спектакль им очень понравился, Спайсер. Но еще больше — доктор Рея.

— Это хорошо, — отозвался Спайсер. — Я никак не могу понять твоего антагонизма. И этих странных жалоб на ее мужа. Ты ставишь меня в крайне неловкое положение.

— У меня уже прояснилось в голове, Спайсер, — сказала Анетта. — Во время беременности выброс гормонов может вызвать самые странные ощущения. В книге «Накануне родов» написано, что на последней стадии беременности женщины иногда становятся очень сексуальными. И даже начинают читать порнографическую литературу.

— Бог ты мой! Неужели?

— Да. И наверно, у меня это просто от избытка нерастраченной сексуальной энергии: я вроде как бы воображала то, чего не было на самом деле. Ты уж меня прости, Спайсер.

— Я, когда вернусь, возможно, попрошу тебя написать это черным по белому своей рукой, — сказал Спайсер.

— Что именно, Спайсер? Что ничего не было на самом деле или что я прошу у тебя прощения?

— То или другое, а может, и то и другое, дорогая, — ответил Спайсер. — Или даже ни то, ни другое, лишь бы нам самим было все ясно. Надо признать, что Рея иногда бывает труднопереносима с этими своими рассуждениями про переходный кризис. Словом, я без рыбы и без картошки еду домой. Купить бутылку шампанского?

— Я думала, ты отказался от алкоголя.

— Ни в чем не следует перебарщивать, верно? К тому же шампанское — это совсем другое дело. Шампанское не считается.

— Чудесно! — отозвалась Анетта. — А как Рея нашла детей? В норме?

— Вернусь и расскажу, — ответил Спайсер. — Привезти тебе интересный видеофильм?

— Что за видеофильм?

— Фильм для последней стадии беременности.

— Ой, Спайсер, как замечательно! Ты в хорошем настроении? Возвращайся домой скорее! Я буду паинькой, вот увидишь.

— Спайсер, — сказала Анетта, — на бутылке остался ярлык, она стоит сто двадцать фунтов. С ума можно сойти!

Дети уже ушли спать. В камине горел огонь.

— Не будь такой рассудительной, Анетта. От наших счетов за телефон тоже можно с ума сойти. Ты без конца болтаешь с Гильдой.

— Прости, пожалуйста.

— О чем можно с ней так много разговаривать?

— О детях. О родах. О стиральных машинах. О разных хозяйственных делах.

— И потом, Анетта…

— Да, Спайсер?

— Твой муж ведь виноторговец.

— Я это знаю, милый, — сказала Анетта. — И преуспевающий.

— Виноторговцу, — пояснил Спайсер, — любая бутылка по карману. И сто двадцать фунтов — вовсе не сумасшедшая цена.

— Извини, Спайсер. Это я сумасшедшая.

— Глупенькая, — великодушно произнес Спайсер.

— Так приятно, что ты со мной и в таком отличном настроении, — сказала Анетта.

— Я в последнее время был сильно озабочен, — признался Спайсер. — Честно сказать, даже серьезно встревожен.

— Из — за денег?

— Да нет, из-за тебя и из-за того, что творилось у тебя в голове. Непонятно было, можно ли оставлять на тебя детей. Вот почему я хотел, чтобы их посмотрела Рея.

— Понятно, — сказала Анетта.

— Я старался как мог. Ездил всей семьей на разные увеселительные мероприятия, ну и так далее. Но ты была совсем не в себе.

— А в чем это сказывалось, милый? — спросила Анетта.

— Сколько уже времени прошло, как ты ничего толком не готовишь?

— Да, но ты же больше дома не обедаешь.

— Это еще не значит, что дети, бедняжки, должны кормиться готовой замороженной курятиной, — возразил Спайсер. — Впрочем, по словам Реи, дети вполне в хорошем состоянии.

— Я очень рада, что она так считает, — сказала Анетта. — Я доверяю ее мнению. Предупредительный залп полезен всем.

— Рея — специалист высокой квалификации, — заметил Спайсер. — Умная женщина, в юнгианском и в житейском смысле слова. Ее высоко ценят коллеги. К ее суждению прислушиваются в судах. Но поехать с ней куда-нибудь — не повеселишься. Мне не хватало тебя, Анетта. И спектакль был никуда не годный, смотреть неловко.

— Как жалко, — сказала Анетта.

— Жизнь состоит не только из вина и роз.

— Есть еще и душа, — заметила Анетта.

— Для души тоже есть свое время и место, — подтвердил Спайсер. — Поставить фильм?

— Как тебе захочется, милый. Что угодно — для твоего удовольствия.

— Для нашего удовольствия, — поправил ее Спайсер.

— Да, для нашего удовольствия, — повторила Анетта.

— Утром звонил Эрни Громбек, — сказал Спайсер. — Не мог до тебя дозвониться. Он, похоже, думал, что ты записываешься у Опры на телевидении. Я объяснил ему, что ты отказалась, тебе не хочется выставлять себя всем на обозрение.

— Я ни за что не пойду на съемки в «Шоу Опры Уинфрей», — подтвердила Анетта. — Они там вытягивают из человека такие подробности, о каких вообще предпочитаешь никому не говорить. Семья важнее славы. Слава вульгарна.

— Анетта, ты первый стакан не допила, а я уже выпил три.

— Я не говорю, что это кислятина, не может быть кислятиной шампанское за сто двадцать фунтов бутылка, — сказала Анетта. — Просто у меня из-за беременности слабый желудок.

— Обязательно надо испортить настроение.

— И вообще теперь говорят, что беременным нельзя употреблять алкоголь. Я опасаюсь.

— Кто это говорит? Старые бабы и молодые врачи и люди, которые стремятся разорить винную торговлю? Неужели ты переметнулась в стан врагов?

— Нет, конечно, Спайсер.

— Тогда пей до дна. Приятнее будет смотреть фильм. И вообще шампанское, можно сказать, не алкогольный напиток.

— Хорошо, Спайсер, — сказала Анетта и стала пить глоток за глотком, старательно улыбаясь.

— Доктор Маркс согласен со мной в том отношении, что у нас вся страна погружается в пучину тотального отрицания, — произнес Спайсер, — и первым в этом ряду пинок под зад получает Бахус. Наш долг — выступить на защиту. Но давай поменьше болтать и побольше смотреть кино, ладно? Положи мне голову на плечо, а я тебя обниму. Вот так. Я всегда рядом и забочусь о тебе.

— Да, я знаю, Спайсер.

— Зачем ты закрываешь глаза? Смачная сцена.

— Верю, — ответила Анетта, — но мне как-то не хочется смотреть.

— Эх ты, чистюля. Прав, наверно, доктор Герман Маркс, тебе надо лечиться, и мы даже не понимаем, насколько это серьезно.

— Я уже открыла глаза, — сказала Анетта. — Со мной все в порядке.

— Я поставлю на Паузу, чтобы ты могла все разглядеть.

— Спасибо, Спайсер. Ты очень добр. Наверно, это больно, когда двое мужчин одновременно?

— Глупый вопрос.

— Прости. Я думала, ты хочешь, чтобы я делала замечания.

— Господи, Анетта, ты просто невозможна! На твой вопрос отвечу: нет, если она расслабится хорошенько и если ей это нравится, то не больно.

— А если ей и больно немножко, то, наверно, от этого только приятнее? — предположила Анетта.

— Да! Именно. И не только одной ей, — подтвердил Спайсер.

— Я очень рада за род человеческий, что он достиг таких высот, — сказала Анетта.

— Теперь ты еще скажешь, что тот, который сзади, похож на доктора Германа Маркса.

— Нисколечко он не похож на доктора Германа Маркса.

— Я пошутил, — усмехнулся Спайсер. — Что это ты все принимаешь всерьез? Слушай, ты уверена, что дети спят? Не очень хорошо будет, если они спустятся и увидят, что мы смотрим такой фильм.

— Да, конечно, нехорошо.

— Надо же, женщина на сносях, и вдруг тебя потянуло на порнофильмы!

— Вообще-то я этого не говорила, Спайсер.

— Я слышал своими ушами.

— Ну, раз слышал, значит, говорила, — согласилась Анетта. — Мне нечего сказать в свою защиту. Бесспорно, все, что я наговаривала на Германа Маркса, было просто со зла.

— Но откуда столько зла? — недоуменно уточнил Спайсер.

— Я ревновала, что ты так много времени проводишь с доктором Реей Маркс, — пояснила Анетта.

— Ага, наконец-то призналась! — сказал Спайсер.

— И теперь я хочу искупить свою вину, Спайсер. Чтобы ты увидел, как я раскаиваюсь. Ревность — низкое чувство.

— Ну, хватит держать на паузе, — спохватился Спайсер. — Я хочу смотреть дальше.

— Постепенно разбирает, — призналась Анетта. — Под конец так прямо совсем.

— Ну, слава Богу, — сказал Спайсер. — Ты становишься человеком. Видишь, как женщине это нравится? Даже больше, чем мужчинам. Она не притворяется, сразу видно. Надо просто расслабиться. А я всего один. К твоему удовольствию.

— Может быть, пойдем наверх? Там ведь лучше, чем на диване.

— Господи! Ну, как же так можно, Анетта?

— Прости, Спайсер. Хорошо, останемся здесь.

— Ты такая зажатая, закрепощенная, — сказал Спайсер. — Но может быть, я тебя потому и люблю. Я — Зевс, божественный соблазнитель и любовник, а ты — Даная.

— Зови меня просто паинька, я буду отзываться на это имя.

— Смотри, браслеты впились тебе в руку. Но не могла же ты растолстеть со вчерашнего дня!

— Задержка воды, — пояснила Анетта.

— Чем же тут гордиться? Некрасиво. А не больно тебе?

— Больно.

— О, это мне нравится! Повернись-ка.

— Доктор Рея сказала, что ты от меня уходишь, — проговорила Анетта.

— Я начинаю подозревать, что доктор Рея с приветом, — сказал Спайсер.

— Но ты ей это говорил?

— Я ей много чего говорю такого, что она хочет услышать, — возразил Спайсер. — Разные сновидения сочиняю, строю планы на будущее. И совсем не обязательно это правда.

— Почему же ты говоришь ей то, что она хочет услышать, в ущерб мне?

— Потому что мне быстро прискучивает, а она знай себе бормочет, и я стараюсь сделать так, чтобы она сменила тему или по крайней мере архетип.

— Но для чего же ты тогда вообще к ней ходишь, если это так скучно?

— Потому что у меня переходный кризис, я должен освободить в себе Персея от Полидекта и убить Медузу, губительную женственность, или, если взглянуть с другой стороны, вырваться от Медузы и бежать от Лилит; или просто быть древесным стволом, столбом, колом, доприродным началом, проникающим в расщелину горы. Больно?

— Да.

— И должно быть больно, — одобрительно сказал Спайсер. — Слегка. Хорошо, а?

— Да, — ответила Анетта. — Ты зови меня просто Птичка. У каждого свои мифы. Лично я выбираю персонажей Диснея.

— Анетта?

— Да, мама.

— Ты поговорила со Спайсером насчет папиных денег? — Нет, не поговорила, — ответила Анетта. — У Спайсера были какие-то неприятности на работе. Все это уже позади. Я уверена, что теперь выплаты начнут поступать с минуты на минуту. Пожалуйста, не беспокойтесь.

— А ты что же, совершенно ничего не знаешь о состоянии его дел?

— Мало что знаю, по совести сказать. Послушай, ма, у меня болит голова, нельзя ли с этим немного подождать?

— Нет, нельзя, — ответила Джуди. — Я сегодня всю ночь не спала от беспокойства. Спайсер такой миляга, но, в сущности, разве мы хорошо его знаем?

— Наверно, нет, ма, — сказала Анетта. — Мужчины всегда преподносят сюрпризы. Можно выйти замуж за двоеженца и познакомиться семьями только на его похоронах. Или за насильника. Или за маньяка-убийцу.

— Я вовсе не говорю, что Спайсер двоеженец, насильник или маньяк-убийца, Анетта, — возразила Джуди. — Не искажай мои слова. Я очень хорошо отношусь к Спайсеру. А как же иначе? Он ведь будущий отец одной из моих внучек. И я хочу, чтобы у вас с ним все было хорошо. Ты всегда можешь приехать и пожить у меня, Анетта, ты это знаешь. Тут твой родной дом.

— Спасибо, ма, — сказала ей Анетта. — Но у нас вроде все в порядке. В полном ажуре.

— Я рада это слышать, Анетта, потому что мне сейчас пришла в голову одна мысль. Ты помнишь вашу со Спайсером свадьбу?

— Конечно, — ответила Анетта.

— Вы же тогда не регистрировались, отложили на потом. В конце концов вы зарегистрировались?

— Замечательная была свадьба, полосатый навес в саду, уйма роз, песни.

— Да, действительно, все было прелестно, но это не было законным бракосочетанием, Анетта. Тогда еще не успели оформить твой развод.

— Какая-то жалкая бумажка, — тихо сказала Анетта.

— Я вдруг перестала тебя слышать, Анетта.

— Ты права, мама. По-моему, Спайсер до сих пор не перевел дом в совместную собственность, и Отдел регистраций мы так за все время и не собрались посетить. Неприятно там: рождения, смерти, браки, все в одну кучу, и надо заранее записываться, а мы, то Спайсер, то я, все время оказывались заняты, и как-то постепенно это отошло на задний план — мол, вот ужо, съездим когда-нибудь. Но это не важно, ма. Все равно я гражданская жена.

— Анетта, института гражданских жен не существует! Женщина приобретает некоторые права, когда имеется рожденный во внебрачном союзе ребенок, а без этого никаких прав у нее нет. Просто знакомая, живущая в доме и между делом вступающая с хозяином в интимные отношения.

— Но у меня будет ребенок, ма, так что не беспокойся.

— Не хотела тебя расстраивать, детка, но приходится иногда напоминать тебе о практической стороне. Твой отец все выяснил.

— Папа не терпит Спайсера, конечно, он все выяснил.

— Неправда, что он не терпит Спайсера, — возразила Джуди. — Ничего подобного. Он, как и я, находит его очень милым. Мы просто волнуемся за тебя. Ты наша единственная дочь. Только, пожалуйста, не расстраивайся и не набрасывайся на нас за то, что мы вмешиваемся. Я сейчас положу трубку, детка, чтобы ты могла взять себя в руки.

— Мне незачем брать себя в руки, мама, я вполне спокойна, — сказала Анетта.

— Будь здорова, дорогая, — попрощалась Джуди. — Кланяйся Спайсеру. И береги себя.

— До свидания, мама.

— Анетта, ты как, в порядке? — спросила Гильда. — Вчера вечером опять передавали про случай сексуального насилия над ребенком в семье. Я иногда задумываюсь: что собой представлял мой отец? Мне было три года, когда он умер. Если ничего не помнишь, может быть, все равно что-то могло остаться в душе и травмирует психику? Такого наслушаешься, пострашнее СПИДа. Анетта, ты меня слышишь?

— Да, Гильда.

— Анетта, я все утро на четвереньках мыла пол в кухне. Оттирала грязь, представляешь? Это значит, я вот-вот должна родить?

— Может быть, — подтвердила Анетта. — Инстинкт свивания гнезда. Наведение чистоты.

— Не нравится мне, что я сама себе не хозяйка, — сказала Гильда. — Страшно все-таки. А вдруг разрывы?

— У всех бывают разрывы, это ничего. Потом зашивают. Или могут аккуратненько надрезать еще до начала родов.

— В клинике нам этого не говорили. Или я прослушала? Все разговоры только про то, чтобы непременно держать за руку своего партнера по родам.

— Я потому и предпочитаю пореже бывать на занятиях. Я не хочу держать за руку своего партнера по родам, я хочу, чтобы мне давали газ и делали спинномозговое обезболивание и чтобы присутствовала незнакомая медсестра, которая слыхом не слыхивала ни о каких архетипах.

— У тебя что-то случилось? — спросила Гильда.

— Помнишь, как мы со Спайсером поженились?

— Помню.

— Ну так вот, мы не поженились, — сказала Анетта.

— Свадьба была чудесная. Полосатый навес в саду, шампанское, музыканты. Но на саму церемонию нас никого не пригласили, это я хорошо помню. Мы чувствовали себя разжалованными во второстепенных знакомых. Я тогда обиделась на тебя ужасно. Это и было главной причиной, что я завела ту дурацкую интрижку со Спайсером. Я постоянно спрашиваю себя, Анетта: что меня побудило? Так неприятно это вспоминать. Но я суеверная: если у меня будет чистая совесть, то рожу легко. Вот и хожу, каюсь перед всеми. Глупо, я знаю. Но ничего не могу с собой поделать.

— Обнаружилась какая-то заминка с моим разводом, но все было уже устроено, готово к приему, ну, мы со Спайсером и не стали его отменять. А потом так и не собрались пойти оформить брак. Тогда казалось, вроде бы это не имеет значения.

— Поезжайте сейчас и зарегистрируйтесь, — посоветовала Гильда. — Предложи Спайсеру. А то как же разводиться, если вы не женаты?

— Сейчас как-то не совсем с руки, — усомнилась Анетта. — Хотя я веду себя такой паинькой, ты даже не поверишь. И это на него действует. Ему самому доктор Рея уже надоела, мне и настаивать не приходится.

— Господи, Анетта, стоит ли стараться? — сказала Гильда. — Знаешь, у меня ложные схватки. Не больно ничуть, просто живот вдруг становится твердый, как доска. Довольно приятное ощущение. Как ты думаешь, мужчины чувствуют то же самое, когда у них эрекция? Ясно, к чему это, — и в то же время от себя не зависит.

— Наверно, — согласилась Анетта. — По-твоему, Спайсер учитывает это, насчет дома и что брак не зарегистрирован?

— Еще бы, дорогая, — ответила Гильда. — Он ведь процветающий бизнесмен.

— Не такой уж и процветающий, — возразила Анетта. — Если бы не сделка с железными дорогами, мы бы обанкротились; бедный Спайсер уже готов был все перевести на мое имя.

— Кто тебе это сказал? — спросила Гильда. — Спайсер? Стив говорит, у него столько засолено, ты не представляешь. Анетта, я не могу больше разговаривать, пойду лягу в ванну.

— Не делай этого, — посоветовала Анетта. — А то воды отойдут, ты и не заметишь.

— Анетта?

— Кто говорит?

— Это я. Эрни. Где ты? Почему так долго не подходила к телефону?

— Я снова легла в постель, — сказала Анетта. — Я устала.

— Но у тебя все в порядке? Я беспокоюсь о тебе.

— Спасибо, Эрни. Я просто не выспалась минувшей ночью, не пришлось как-то. И долго искала телефон, он оказался на полу, запутанный в простынях. Прости, пожалуйста.

— Можно подумать по твоим словам, что там у вас была настоящая оргия, — заметил Эрни Громбек.

— Да, вроде того.

— Хорошо ли это сейчас для тебя? В такой поздний срок?

— Мне сказано, что это естественно, — ответила Анетта. — А раз естественно, значит, хорошо, а иначе восторжествует патриархальный дух и Ева в очередной раз будет вырвана из Адамовой грудной клетки.

— Ты заговариваешься, Анетта.

— Ты находишь? Прости, пожалуйста.

— Ты вещаешь, как Марион в плохие дни, — сказал Эрни Громбек. — Я хочу увезти тебя и ухаживать за тобой.

— Что тебе нужно, Эрни? Почему ты позвонил?

— Нехорошо так говорить, Анетта. Сейчас одиннадцать часов, через полчаса у тебя назначена в моем офисе встреча с редакторшей передачи Опры Уинфрей, сегодня вечером запись, а ты еще даже не встала с постели.

— Я не знала, что у меня встреча, — сказала Анетта. — Разве Спайсер не передал тебе вчера вечером?

— Забыл, наверно. Мы были сильно заняты. Эрни, я решила не участвовать в передаче Опры Уинфрей.

— Почему это? Оттого что Спайсер не хочет?

— Наверно, — не стала отпираться Анетта.

— Он не имеет права от тебя этого требовать, — возмутился ее издатель.

— Я слишком многим рискую, Эрни, — сказала Анетта. — Гораздо большим, чем ты можешь себе представить.

— Только такой радости мне не хватало, — проворчал Эрни, — чтобы при экономическом спаде начинающий, никому не известный автор отказался от участия в передаче Опры Уинфрей! Ты что, хочешь меня окончательно разорить и спустить всю мою фирму в канализацию?

— Если приходится выбирать между моим, так сказать, браком и твоей фирмой, то по мне уж лучше спустить в канализацию твою фирму. Мне необходима крыша над головой.

— А стоит ли сберегать такой брак?

— Речь не только обо мне, — возразила Анетта. — Тут замешаны Сюзан, Джейсон, мои родители, многие знакомые, дом, сад и все остальное. Мне нужно время подумать.

— Он запудрил тебе мозги, — проворчал Эрни Громбек. — Спайсер — чудовище.

— Спайсер — человек, которого я люблю, — сказала Анетта. — Ты говоришь все это просто потому, что хочешь, чтобы я выступила в передаче Опры Уинфрей и заработала для тебя деньги.

— Ты для себя заработаешь деньги, а не для меня. Литература — это твой путь к самостоятельности. Потому-то Спайсер и не передал тебе мою просьбу.

— Я так устала, Эрни, и у меня какие-то боли, наверно, желудок, — пожаловалась Анетта. — Вчера вечером перепила шампанского.

— Кто это вздумал поить тебя шампанским в твоем положении?

— Спайсер говорит, что шампанское — это не алкоголь, — объяснила Анетта. — Вообще-то я выпила вовсе не много, если считать по-нормальному, много — просто потому, что я беременна.

— А Спайсеру это в голову не пришло?

— Раньше он всегда обо мне думал, но теперь перестал, — сказала Анетта. — Может быть, из-за того, что виноторговля переживает худые времена. Мужчины, знаешь, они такие.

— Я и сам мужчина, — возразил Эрни. — Я не обманываюсь. Я бы заботился о тебе. Мне много чего известно. Что Спайсер не передал тебе мое приглашение. Что он часто видится с Марион. Что нельзя заводить дела с друзьями. Когда Спайсер дал мне твою рукопись, мне надо было удрать за тридевять земель. Немедленно оденься и приезжай, иначе получится, что Спайсер победил.

— Но я так страшно устала, — возразила Анетта.

— Еще бы, — сказал Эрни. — Спайсер об этом позаботился.

— Тут не было расчета, Эрни.

— Когда это Спайсер что-то делал без расчета? Я сейчас приеду за тобой. Привезу тебя ко мне в офис, и ты сможешь тут полежать. А потом поедешь на студию. Во что ты оденешься?

— Мне не во что одеться.

— Одолжи у кого-нибудь, — распорядился Эрни Громбек. — Спайсер дал мне твою рукопись, потому что считал, что я ее отвергну. Я такие книги не публикую, и он это знает.

— Почему же ты ее не отверг?

— Потому что это по-настоящему хорошая вещь.

— Гильда.

— Привет, Анетта, — сказала Гильда. — Я опять прекрасно себя чувствую. Это была ложная тревога. Я приняла ванну. И теперь украшаю колыбельку. Стив дома, он накупил этого безобразия на уличной распродаже, белых атласных лент и всего такого.

— У тебя найдется что-нибудь мне надеть для телепередачи Опры Уинфрей?

— В каком примерно духе? — спросила Гильда. — Спайсер так разозлится!

— Что поделаешь, — сказала Анетта. — Впрочем, он и не узнает. Я буду дома к семи, до его возвращения. У него назначен в шесть тридцать прием у доктора Реи. Последний раз, по его словам. Я правильно сделала, что вела себя паинькой. Похоже, что помогло. Птичка Диснея выигрывает против богов Олимпа. Спайсер и я идем верным курсом. Мне просто хочется выступить у Опры Уинфрей, и все. Эту передачу пустят только в январе, когда Спайсер будет во Франции.

— У меня есть то прямое голубое, горохами, — предложила Гильда, — от Армани.

— Не слишком голые плечи?

— Можно надеть с жакеткой. А что у тебя с волосами?

— Сейчас накручу под душем.

— Кто-нибудь все равно расскажет Спайсеру, — сказала Гильда. — Номер не пройдет.

— Да ладно тебе, — отозвалась Анетта. — Как мне себя вести, я ни малейшего представления не имею и потому поступлю, как захочется.

— Верно рассуждаешь, — одобрила Гильда. — Какого черта.

— Точно, Гильда. Какого черта. Моя мама в добрые старые времена любила цитировать Дона Маркиза, у него есть эпистолярный роман под названием «Арчи и Мехитабель», Арчи — это таракан, а Мехитабель — кошка. Они печатали друг другу письма на конторской пишущей машинке, но до прописного регистра не доставали, и Мехитабель каждый раз подписывалась: «какого черта, арчи, какого черта». Вот и я подписываюсь: «какого черта, гильда, какого черта». Кстати, Птичка-паинька — это не Дисней, а Уорнер-бразерс.

— Вы знаете, где находитесь?

— По-моему, да. А вы кто?

— Доктор Мак-Грегор, завотделением несчастных случаев. А кто вы?

— Я вас не знаю, — сказала Анетта. — У вас красивые ровные зубы.

— Спасибо. Постарайтесь понять, что я говорю.

— Почему вы думаете, что я могу не понять?

— Потому что вы еще под действием наркоза. Так как же вас зовут?

— Анетта.

— Красивое имя, — одобрительно сказал доктор Мак-Грегор. — Может быть, и фамилию вспомните? И адрес? И может быть, уж совсем расщедритесь и назовете ближайших родственников?

— А какое вам до всего этого дело? — спросила Анетта.

— Мы предпочитаем знать такие вещи, — ответил доктор Мак-Грегор. — Вы в больнице, Анетта. Потеряли сознание в такси, которое остановили на улице. Сумки у вас в руках не было. Только немного мелочи в кармане. Так что вы для нас — загадка.

— Я не виновата, — сказала Анетта. — Я не могла найти сумку, а времени не было.

— Очень хорошо. Раз вы это вспомнили, может, назовете свою фамилию?

— Не-а.

— А где вы сейчас, помните?

— В больнице.

— Умница. Мы вас укладываем. Только надо подождать, пока освободится место в гинекологии.

— Очень приятно, — поблагодарила Анетта.

— Нам надо связаться с вашим мужем.

— А есть он у меня?

— Нам пришлось срезать у вас обручальное кольцо, пока вы находились под наркозом. И какие-то металлические браслеты. Надеюсь, вы не возражаете? Под ними было живое мясо.

— Жаль, но я больше ничего не помню, — сказала Анетта.

— Не тревожьтесь. Постепенно все вернется. Вы очень истощены, но хорошо одеты. Сестра говорит, все вещи дорогие, из модных магазинов. Мы такие видим нечасто.

— Истощена? Да я поперек себя шире. Я огромная, как гора, как расщепленная вершина, как Лилит, как Медуза. Я скоро затоплю весь мир.

— О Господи, опять бредит, — вздохнул доктор Мак-Грегор. — Возможно, это не только анестезия. Возможно, она вообще не в себе.

— Она под воздействием психотерапии, — сказала медсестра. — Мы проходили насчет архетипов в курсе психологической помощи перенесшим утрату. Я в этой больнице новенькая, плоды у вас тут куда девают? В инцинератор?

— На таком сроке? Гроб, заупокойная служба и психологическая помощь, — распорядился доктор Мак-Грегор. — Здесь все делается как положено.

— У меня что, мертвый ребенок? — спросила Анетта.

— Лежите, не пытайтесь подняться, — сказал ей доктор Мак-Грегор. — Ближайшие пару дней вам это будет не под силу. Вам было сделано неотложное кесарево сечение по жизненным показаниям. Вы истекали кровью. Острое заражение крови, скажите спасибо, что остались живы. Почему никто за ним не приходит? У нас тут предусмотрено участие родных. Ребенок не выжил, сердцебиение плода не прослушивалось. Очень сожалею. Ребенок, по-видимому, погиб несколько дней назад. Такие известия не полагается обрушивать на голову больной, вот почему я пытался разыскать вашего мужа. У вас ведь есть муж?

— Напряги слух, и прослушается твое сердцебиение. Если вслушаться хорошенько, оно расскажет тебе историю твоей жизни. Комедия это или трагедия, зависит лишь от того, на каком месте остановишься, на хорошем конце или на плохом. Но сердце не дает остановиться, — говорит Анетта в диктофон, который ей дал доктор Мак-Грегор. — Оно скачет во всю прыть и проносит тебя с собой, мимо окончательного вывода, который тебе нужен. Мне это не нравится, но не из-за каких-либо самоубийственных намерений, а просто от пристрастия к вразумительным концам, чтобы нити честь по чести были все подобраны — как в литературе, так и в жизни. Хотя вам, доктор Мак-Грегор, до моих умственных пристрастий нет, конечно, никакого дела, ваша сфера — телесная. Основное правило при сочинении полнометражного киносценария, так, во всяком случае, говорит Эрни Громбек, это когда на протяжении первых трех пятых действия все идет хорошо, остальные две пятых нужно употребить на то, чтобы все стало плохо. Если первые три пятых фильма все черно и беспросветно, значит, потом тебя неотвратимо ждет счастливый конец. Если бы я могла рассматривать гибель моего ребенка как первые три пятых сценария, я могла бы в дальнейшем рассчитывать на счастье. Или же три пятых кончаются в том месте, где Венди говорит: «О, родится в ноябре, крошка-скорпиончик с ядовитым жальцем»? А пять пятых заканчиваются словами новенькой медсестры в неотложном отделении: «А плоды куда тут девают? В инцинератор?» Тогда это точно прозвучало как пять пятых, но сердце продолжает биться, и не успеваешь оглянуться, тебя уже вынесло в какой-то другой фильм, и вполне возможно, что через три пятых уже пронесло, ты сидишь, опираясь на подушки, интересуешься, что происходит вокруг и что будет дальше. У человеческого плода нет множественного числа, это только для растений, но поди сыщи медсестру, да и вообще человека, который бы это знал, тем более — действовал, сообразуясь с таким знанием. Больничные работники слишком много видят, чтобы мелочиться. Она потом приходила и извинялась. Она думала, что я без сознания, а я просто лежала с закрытыми глазами.

— Попробуйте позвонить кому-нибудь из ваших близких по телефону, — посоветовал доктор Мак-Грегор. — Я не психотерапевт, но, по-моему, вам лучше не отвлекаться. У меня дел по горло.

— Лучше дайте мне новую пленку, — попросила Анетта. — Вы не обязаны все это слушать. Надеюсь, вы не станете тратить время. Со своими близкими я разговаривать не хочу. Я и не знаю точно, кто из них мои близкие, даже Гильда. А говорить: «Спасибо, чувствую себя на все сто» — у меня нет охоты. Пока еще. Но я так много разговаривала по телефону, что привыкла воспринимать свою жизнь на слух; вот почему мне нужна еще одна пленка. Считайте ухо моей эрогенной зоной, если угодно, очень может быть, что в детстве я слышала скандалы между родителями, подслушивала под дверью, домысливала и достраивала. А потом использовала эти домыслы в «Люцифетте поверженной», это роман, который я написала, доктор Мак-Грегор. Глупое и претенциозное название для компактного, четко выстроенного небольшого романа. Но у вас, разумеется, не найдется времени все это слушать.

— Редакторша из программы Опры Уинфрей пришла в ярость, когда узнала, что я в больнице, — поведала Анетта диктофону, — и что мой ребенок погиб. «Что же мне теперь делать? — сказала она. — Анетта Хоррокс, беременная, должна была играть центральную роль в передаче. И я приехала в такую даль, а все зазря». Эрни Громбек написал мне об этом в письме. Эрни, похоже, остался последним человеком на свете, который умеет и согласен писать письма. Посетителей у меня не было. Никто не виноват, я знаю, но все-таки чувствую себя покинутой. Стоит появиться посетителю, стоит кому-нибудь из внешнего мира ступить на порог, и у меня сразу подскакивает давление. Доктор Мак-Грегор бьется, приводит его в порядок. Сестра говорит, что мне в капельницу, кроме разных специальных снадобий, добавляют антибиотики. У меня сепсис, заражение пошло от нагноившейся раны под браслетом. Три раза в день мне приносят приветы от Спайсера — «думаю о тебе, дорогая, поправляйся скорее», в таком духе, но как-то это все неубедительно звучит. Спайсер кажется мне не совсем реальным, хотя я и посылаю ему ответные поклоны. Бедный Спайсер, это ведь был и его ребенок тоже, его идея, ставшая моей материей. Просто бедного Спайсера вроде как бы нет.

— Со мной занималась психолог-консультант для понесших тяжелую утрату — девушка по имени Аня. По ее словам, ощущение, что Спайсера вроде как бы нет, у меня от наркотиков, которые мне тут дают. Она сказала, что они отравляют сознание. Лично она их не одобряет, она стоит на позициях комплексного лечения. Когда меня перестанут закармливать наркотическими средствами, я верну Спайсера к жизни и снова почувствую, что он мне близок. Она попросила меня вообразить высокую белую мраморную лестницу, ведущую туда, где я была когда-то счастлива. Аня держала меня за руку и уговаривала мысленно подниматься по лестнице, медленно, ступенька за ступенькой. Я выполнила ее просьбу, хотя мне было неловко. К несчастью, наверху оказалась всего лишь закусочная «Макдональдс», и когда я сообщила это Ане, она решила, что я над ней издеваюсь; но это была неправда. Просто мне вспомнилось, как один раз я водила Сюзан и Джейсона в кино, а потом в «Макдональдс», и мы все трое были, Бог весть отчего, счастливы и довольны и таскали друг у друга с тарелок кусочки жареной картошки. В моей «мысленной картине», как выразилась Аня, человек, который стоял за прилавком, был крупный, могучий мужчина, окруженный сияющим белым ореолом; у него было лицо, словно вырубленное из древесины. Про себя я подумала, что это я вижу Иисуса, но Ане не сказала, для этого я знала ее не настолько хорошо, однако достаточно, чтобы понимать, что Иисус в образе продавца в «Макдональдсе» будет ей не по вкусу. И вообще это ведь было мое видение, а не ее, а так как обслуживающий персонал получил предписание меня не раздражать, она, услышав про «Макдональдс», натянуто улыбнулась, и наш урок вдруг быстро завершился, хотя я уверена, ей полагалось еще со мной поработать. Она собралась уходить, сказав на прощание, чтобы я представила себе мандалу — это, как я поняла, такой чертеж в виде круга, разделенного на четыре разноцветных сектора, означающих интуицию, интеллект, ощущения и эмоции. Требуется, чтобы разноцветные секторы представились тебе равными и симметричными и оставались в таком виде на протяжении двух минут. Тогда ты освободишься от стресса. Я честно старалась. Правда-правда. Я не хочу насмехаться. Спайсер терпеть не может насмехающихся. Цинизм, он мне как-то говорил, — это издевка над собственной душой. Мне этого не надо.

— С вашего позволения, — сказал доктор Мак-Грегор, — поскольку нам предписано пользоваться, где возможно, приемами нетрадиционной медицины, чтобы не тратиться на дорогие лекарства, мы теперь попробуем применить гипнотерапию. К нам совсем недавно поступил на работу очень приятный молодой человек по имени Питер. Я его к вам направлю.

— Гипноз! — промолвила Анетта, и прибор, показывающий ее кровяное давление, сразу запищал. Доктор Мак-Грегор отключил его.

— Ну-с? Как прошел сеанс? — спросил доктор Мак-Грегор назавтра во время утреннего обхода. — Не совсем удачно, как я слышал?

— Вот, возьмите и прокрутите пленку, — ответила Анетта, пряча лицо в подушку, — если вы интересуетесь на самом деле, а не просто из вежливости. Там все записано.

Доктор Мак-Грегор унес пленку.

— Этот Питер — периферийный человек, худощавый и милый, у него шапка шелковистых кудрявых каштановых волос и детское лицо. Он оказался, как я и опасалась, тем самым Питером, Питером Паном, Паном — Козьим Богом. В мою голову забралась Рея. Поэтому я ждала, что он достанет дудочку и примется играть, и взглянула вниз: нет ли у него на ногах раздвоенных копыт? Копыт не оказалось, он был обут в коричневые туфли, изношенные, но начищенные до блеска. Так что вернее всего он все-таки Питер Пан. Он попросил позволения ввести меня в легкую гипнотическую дрему, тогда он определит место психологической травмы, которая накачивает в мои жилы кровь, и у меня от этого постоянно высокое давление. Такой диагноз показался мне сомнительным, и я поинтересовалась, есть ли у него медицинское образование, и он сказал, что нет, но он проходил в колледже психологию и обнаружил, что у него есть гипнотический дар. Очень многие признанные специалисты теперь рассматривают различные болезни как проявление внутренних душевных неурядиц — для тиков, заиканий и пагубных пристрастий это всегда было очевидно, — и гипнотерапия показала себя действенным, недорогим и нетоксичным средством лечения ряда недугов, в особенности гипертонии. Тогда я спросила у него, что он будет делать с моей психологической травмой, когда нащупает ее, и он ответил, что, если условия позволят, он подменит память о ней и она перестанет оказывать травматическое действие.

«Расскажи еще, Питер, — попросила я. — Рассказывай дальше».

Я припомнила, как Спайсер все переиначил в своей памяти про сандвичи с беконом, а Питер сказал, что в Штатах подмена памяти считается вполне допустимым методом, хотя в Европе он все еще рассматривается как неэтичный. Мне повезло, что в больнице, где я лежу, работает медицинская бригада, выписанная из Америки, и если метод оказался действенным, здесь не доискиваются, почему именно он сработал и каким образом. А как, поинтересовалась я, он определяет место травмы?

«Травматическое воспоминание, — ответил Питер, — находят посредством отсылки пациента, например, жертвы детского насилия, ко времени, когда над ним было совершено само это травматическое действие, пациент переживает все заново, и при этом его как бы перенастраивают, внушают, что испытанные им страх, отвращение и чувство вины беспочвенны, подкрепляют сопутствующие эмоции привязанности, зависимости и благодарности, даже внушают их, если они отсутствуют. Потом воспоминание в преобразованном, очищенном виде снова закладывают в сознание взрослого как вполне терпимую вещь, неприятную, может быть, но уже не травматическую. Очень многие душевные расстройства поддаются дешевому и быстрому излечению методом подмены памяти через гипнотерапию».

Я только передаю, что рассказал мне Питер Пан, хотя и верится с трудом. Один какой-то эпизод — еще куда ни шло, но неужели можно изгнать из памяти все детское горе целиком, просто-напросто уговорив жертву забыть? И воспоминание никогда не прорвется наружу сквозь оболочку забвения? Не подскажут знакомые пятна на старых обоях? Я спросила, а можно ли счастливые воспоминания подменить горькими, преобразить радостную поездку к морю в жуткую историю, приятную сексуальную память переделать в нечто тягостное, мучительное — пересоздавая прошлое, настроить жену против мужа, мужа против жены? Он сказал, да, конечно, почему бы нет, но только кому это надо?

«Это относится ко всем? — спросила я. — Можно загипнотизировать любого человека?»

Он ответил, что на сто человек, может быть, найдется один неподдающийся. А вообще что же, девяносто девять женщин из ста можно уложить к себе в постель, просто внушив им, что ты — самый привлекательный мужчина на всем белом свете? И Питер подтвердил, что да, в огромном большинстве случаев, ну, скажем, в восьмидесяти случаях на сотню. Однако сам он, по его словам, хоть и бывал соблазн, ни за что так не поступит. Общеизвестно, что человека невозможно заставить поступать в гипнотическом состоянии против его совести, он сразу выйдет из гипноза. Но любой умелый гипнотизер сумеет при желании исказить перспективу, в которой действует совесть, — самый кроткий человек пойдет рубить дверь топором, если ему внушить, что за дверью погибает ребенок, честнейший из честных согласится ограбить банк, надо только убедить его, что иначе погибнет вся страна. По-настоящему верная жена может очутиться в таком положении, из которого единственный выход — неверность, скажем, если гипнотизер — начальник полиции и ее мужа сейчас начнут пытать, что в таком случае остается любящей жене, как не уступить начальнику полиции ради спасения мужа?

«Я думаю, — сказала я, — что я как раз и есть одна из сотни».

Он велел мне свести ладони над головой и сказал, что теперь я не смогу их развести, но я преспокойно развела, и тогда он рассмеялся и признал, что действительно так оно и есть, но ему было очень приятно со мной побеседовать. Тут снова предостерегающе запищали датчики на ма шине, измеряющей давление, и сестра Маккензи, та, которая рыженькая и с веснушками и похожа на Венди, попросила его уйти. Сестра Маккензи посидела со мной немного и рассказала про одну свою подругу, которая, выйдя замуж, пошла к гипнотерапевту, чтобы вылечиться от ожирения, но очутилась к концу сеанса в его объятиях на диване, да еще он потребовал с нее двойной гонорар и успел ей внушить, чтобы она заплатила не препираясь. Хотя, с другой стороны, похудеть подруга все-таки похудела и нисколько не раскаивалась. Транквилизатор, который добавили мне в капельницу, начинает действовать, и я засыпаю.

— Так, гипнотерапия не помогла, — сказал доктор Мак-Грегор, зайдя к Анетте в отделение специальной терапии, куда ее перевели. — Я бегло прослушал ваши записи. Полагаю, что Питер в этой бригаде надолго не останется. Вот к чему приводит вся эта так называемая нетрадиционная медицина.

— Не понимаю, как можно бегло прослушать запись, — удивилась Анетта. — Либо вы ее слушаете, либо нет. У меня еще одна готова, можете и эту пропустить мимо ушей.

Доктор Мак-Грегор унес пленку с собой.

— Я стараюсь не думать про доктора Рею и доктора Германа Маркса, потому что от них у меня давление подскакивает до самого потолка. Воры, убийцы, извращенцы, пожиратели новорожденных! Губители чужой любви. Лилит и Сатурн. В мифологии Рея — жена Сатурна. В книге по теотерапии — Спайсер прислал ее мне сюда в больницу без всякой просьбы с моей стороны, что бы это значило? — титульный лист с дарственной надписью Реи отсутствует, но зато отмечено еще несколько мест там, где говорится о богине Рее. Если я смотрю на монитор, показывающий мое давление, мне иногда удается сосредоточить волю и взять себя в руки — не могу этого выразить другими словами — и не давать ему подниматься. Но, к сожалению, у меня не получается одновременно смотреть на монитор и читать. От этого, наверно, я прочла так мало. Я только время от времени рискую бросить взгляд на страницу.

«Неудержима тяга богини Реи к распространению божественных тайн, — читаю я. — Шаманизм, старушечья склонность заботиться о скрытой молодой страсти других; Рея подавляет окружающих избытком любви; чем меньше любви она получает, тем больше дает. Самое неблагоприятное для нее время — середина зимы». Отлично. Сейчас как раз наступают холодные, темные месяцы. «До эллинистической маскулинизации — под которой мы понимаем установление культа греческих богов на месте прежних языческих — Рея была Универсальной Великой Богиней-Матерью, она владела всей Вселенной, не нуждаясь в покровительстве супруга». То есть, иными словами, она вполне может обойтись без своего Сатурна. Надо же мне было так вляпаться: не поладить с Великой Богиней-Матерью! У других вон мужья уходят к обыкновенным рядовым психотерапевтам. А может быть, то, что Спайсер делал со мной, вся эта лабуда с деревом и углублением на вершине горы, это и есть эллинистическая маскулинизация? Подавление женского начала? Элинор Уоттс не захотела бы переезжать на Белла-Крезент, знай она, что там с ревом носятся в воздухе архетипы, захватывая и крутя нас всех в своем могучем вихре.

Давление мое все никак не снижается. После визита Питера Пана стало еще только хуже. Я могу с минуты на минуту умереть от инсульта, о чем они тут старательно умалчивают. Меня перевели в отделение специальной терапии, но пока еще не интенсивной.

* * *

Гильда родила мальчика в здешнем родильном отделении, этажом ниже. Хороший здоровенький ребенок. Оба чувствуют себя прекрасно. Сегодня утром Гильда подошла к порогу моей палаты, постояла и помахала мне рукой. На ней был ярко-синий халат, и это в сочетании с рыжими волосами благодаря отражению создавало эффект как бы лилового нимба. Синий цвет и оранжевый дают вместе лиловый. Или фиолетовый? Ребеночка она с собой не принесла. Жаль, хотелось бы взглянуть. Гильда проявляет тактичность. И совершенно напрасно. Ее ребенок немножко и мой, как мой был немножко и ее. И я за нее горжусь. Так что зря она обо мне волнуется, правда-правда. В мире не было и нет лучшей подруги, чем Гильда, и если уж у кого-то должен был родиться ребенок, когда у меня не родился, то пусть по крайней мере это будет у нее.

— Я полагаю, что миссис Хоррокс уже можно перевести в легкую терапию, — сказал доктор Мак-Грегор. — Ее состояние заметно улучшилось. Интересно, чему мы этим обязаны?

— Я оставляю вам пленку, где вы найдете объяснение, — ответила Анетта. — Только вы все равно, конечно, не поверите.

Сегодня днем я вдруг почувствовала, что мне окончательно осточертели всякие капельницы и трубки и я больше ни минуты не могу выносить все эти экраны, терминалы и подкладные судна, и, когда сестры были заняты другими делами, я вытянула провода, содрала манжеты, отключила капельницу, поднялась с кровати и пошла в палатную ванную. Я чувствовала ужасную слабость, а мои бедные босые ножки на белом кафельном полу казались почти совсем прозрачными. Я-то помнила их крепкими, здоровыми и розовыми. Что поделаешь, все меняется. Я встала под душ. Вода текла по волосам, по лицу, по плечам и груди, по втянутому животу и отощавшему лону. Полотенца не оказалось, пришлось выйти в палату мокрой. Сестры Маккензи и Смайли вытерли меня — полученные ими инструкции не волновать больную пришли в заметное противоречие с естественным соблазном дать ей хорошенько носком туфли по лодыжке — и уложили обратно в кровать, снова подключив к аппаратуре. Манжет тонометра сразу автоматически надулся, на экране высветилось: частота пульса — 70, давление — 120 на 80. Идеально. Сестра Маккензи стукнула по экрану линейкой, цифры дрогнули, но устояли. Сестра Смайли отключила весь агрегат и включила снова, иногда это помогает. Манжет опять вспух и показал пульс 75, давление 125 на 85. Дополнительные пятерки, без сомнения, отразили мою реакцию на сестринское неверие. Пришла полюбоваться дежурная сестра; потом — старшая. Регистраторша объявилась только двенадцать часов спустя, но в больницах столько дурных новостей, что на хорошие просто не хватает времени. Через пару дней я могу собираться домой.

Так стало совершенно очевидно, что проточная вода — про которую у Спайсера в книге по теотерапии написано, что она наряду с лунным светом, браслетами и обручами целительна для Геры, — и в самом деле сделала свое целебное дело, хотя вот браслеты и обручи, будучи дарами отравленными, принесенными не от чистого сердца, чуть-чуть не отправили меня на тот свет. Просто надо было принять душ, только и всего. Почему я так не хотела быть Герой — для которой характерны хитрость, слабость, легковерие, стыд, застенчивость, ревность, использование секса как оружия, и так далее, и тому подобное, — теперь ума не приложу. Если все мы представляем собой только ряд разных определении, тогда одна архетипическая богиня ничем не лучше другой, лишь бы не вмешивалась ненасытная супруга Сатурна Рея. Но без нее, конечно, не обошлось.

Я теперь разжалована из специальной терапии в легкую терапию, и меня здесь только откармливают, и все; разрешается даже звонить по телефону, правда, он сейчас испорчен. «Как называется эта палата?» — поинтересовалась я у нянечки, которая мне в этом призналась. «Олимп», — ответила она. — Нас частично финансирует одна спортивная фирма. В этой больнице нужно иметь спонсоров».

Я почти воочию вижу, как Пегас, так долго бывший пленником в недужном теле Медузы, взмывает ввысь над изножьем моей кровати, распустив в небе белые крылья, летит над Олимпом и пропадает в пространстве, унося мою душу для сохранности с собой.

Спайсер. Снова существующий реально.

— К тебе два посетителя, — объявляет сестра Маккензи, тоже переведенная в легкую терпию, на отдых. — Если с этими двумя ты уже пообщалась, можно впустить ту парочку.

— Привет, ма, — говорит Сюзан.

— Привет, Анетта, — говорит Джейсон.

— Очень жаль, что так получилось с малышкой, — сказала Сюзан. — Когда тебя выпишут?

— Через неделю, наверно, — ответила Анетта. — Как вы там без меня?

— В порядке, — заверила ее Сюзан. — Вот только бабушка не позволяет уносить еду к себе в комнату.

— А дед возит нас искать окаменелости на обрыве над морем, — пожаловался Джейсон. — Скукотища.

— И в школу приходится ездить на такси, — добавила Сюзан. — Народ видит.

— Но мы просим водителя выпустить нас на углу, так что не видит, — уточнил Джейсон.

— И я не ела ни кусочка пиццы с тех пор, как ты сюда забралась, — пожаловалась Сюзан.

— А диск с играми на моем компьютере испортился, и бабушка не хочет покупать новый, потому что дорого, — возмущенно сообщил Джейсон. — Мне совершенно нечего делать.

— То есть, выходит, вы все это время жили не дома, и Спайсер за вами не смотрел? Вас, оказывается, взяла к себе бабушка?

— Спайсер тоже не совсем хорошо себя чувствует, — объяснила Сюзан. — У его фирмы неприятности. Он говорит, что, возможно, придется объявить банкротство. Это как-то связано с «Британскими железными дорогами».

— Я поставила звуковой сигнал тонометра на 160/110, — сказала сестра Маккензи. — Если дойдет до этих показателей, то он запищит, и тогда дети должны уйти. Постарайтесь не расстраивать маму больше, чем совершенно необходимо.

— Я ее не расстраиваю, — возразила Сюзан. — Она наша мать. Мы вводим ее в курс дел. А Джейсон вообще не может ее расстроить, потому что он занят своей электронной игрой.

— Я уже на шестом уровне, — похвастался Джейсон.

— Спайсер не говорил, когда он собирается меня навестить? — спросила Анетта.

— Он придет сегодня вечером, — ответила Сюзан. — Сюда пускают только по двое, и он сказал, чтобы сначала пошли мы.

— Как он выглядит? — спросила Анетта.

— Обыкновенно, — ответила Сюзан. — Вы будете разводиться?

— Откуда ты взяла? Конечно, нет.

— Может быть, стоит развестись, — заметила Сюзан. — У тебя здесь вид совсем другой. Гораздо моложе. И на лице такое особенное, напряженное выражение, будто ты все время ждешь, что тебя сейчас кто-то ударит.

— Не говори глупостей.

— Бабушка тоже на Спайсера ужасно зла, — сказала Сюзан. — Говорит, что он ей должен кучу денег. Твердит об этом с утра до вечера. Хорошо бы тебя уже отсюда выписали, чтобы ты вернулась домой и все уладила.

— У бабушки жить не особенно приятно, — произнес Джейсон, не отрываясь от игры.

— Я думала, ты играешь и ничего не слышишь, — сказала Сюзан. — Когда я к тебе обращаюсь, ты как глухой. Что же это вдруг с тобой случилось?

— Я много чего слышу, о чем ты даже и не знаешь, — ответил Джейсон. — «Жизнь на Белла-Крезент — это один сплошной непрерывный скандал». Тьфу, черт! Промах. Опять вернулся на пятый уровень.

— Вам лучше теперь уйти, дети, — сказала сестра Маккензи. — Аппарат подает сигналы, слышите? Если дети оказывают такое действие, что будет, когда появится муж?

— Здравствуй, дорогая!

— О, Спайсер! Как давно мы не виделись. Я очень по тебе скучала. Наша бедненькая малышка… Так жалко.

— Ты не виновата, — сказал Спайсер. — Чем скорее ты отсюда выберешься, тем лучше.

— Мне сказали, еще несколько дней.

— Вполне возможно, что это больничная обстановка плохо влияет на твое состояние. Если бы таксист не привез тебя сюда, а доставил домой, может быть, ничего бы и не случилось.

— Я думаю, это не совсем так, Спайсер.

— Что мы вообще знаем? Только то, что врачи считают нужным нам сообщить. Ну да что сделано, то сделано. Теперь будем подбирать осколки.

— Сюзан говорит, у тебя неприятности на работе?

— Пустяки Не бери в голову, — отмахнулся Спайсер. — Ты чудесно выглядишь, Анетта. Я бы сказал, пышешь здоровьем. Просто сияешь.

— Это потому, что я очень рада тебя видеть.

— Может, выпишешься под расписку? — предложил Спайсер. — И поедем домой прямо сейчас.

— Тут ко мне были так внимательны, я бы не хотела их обижать, — ответила Анетта.

— Не хочешь домой, ко мне?

— Конечно, хочу, Спайсер.

— Доктор Герман предупреждал, что у тебя может быстро выработаться зависимость от больницы как от родительской фигуры, замещающей отца. И похоже, что и вправду дело пахнет этим, — заметил Спайсер.

— Просто я не хочу опять заболеть, Спайсер, — сказала Анетта.

— Тем больше резона освободиться отсюда и как можно скорее обратиться к психотерапевтам.

— Психотерапия настигает человека и в больнице, Спайсер. Ты даже не представляешь себе. Она заливает все, как волна-цунами.

— Да, мало что переменилось, Анетта, — сказал Спайсер. — Ты по-прежнему готова на все ради красного словца. Твоя книга получила несколько препубликационных отзывов. Тебе будет приятно узнать, что, по всеобщему мнению, она очень остроумно написана.

— Мне кажется, доктор рассчитывал поговорить с тобой, Спайсер, прежде чем меня выписывать.

— У нас есть свой доктор, — сказал Спайсер.

— Доктор Рея? Все та же доктор Рея?

— Естественно, — ответил Спайсер. — Она оказывает серьезную поддержку. Мы с тобой должны обсудить твое к ней отношение. Это, разумеется, реакция переноса, спровоцированная твоей связью с Эрни Громбеком. Мне все известно, Анетта, нет смысла отрицать. Тогда я был сильно расстроен, но теперь преодолел это. Насильственная моногамия — абсурд. И ты совершенное дитя в сексе. Доктор Герман говорит, что это характерная черта людей, перенесших в детстве сексуальное насилие: они почти никогда не достигают зрелости.

— Что он не преминул сообщить доктору Рее, а она тебе, — заключила Анетта. — Бог с ними. Они дрянь.

— Давай постараемся обойтись без сплетен, — предложил Спайсер, — и вернемся к серьезным вопросам. Кому какое дело, кто с кем переспал однажды темной ночью? Мне, например, никакого. Твоя злоба на мать наконец-то нашла объяснение. Она не защитила тебя в свое время от посягательств твоего отца…

— Мой отец не посягал на меня. И я не злюсь на мать, — возразила Анетта.

— Упрямо отрицая правду, ты превращаешь мою жизнь в сплошное страдание, — упрекнул ее Спайсер.

— Если ты в самом деле такого мнения о моем отце, как же ты отправил мою дочь и своего сына к нему жить?

— Может быть, вернемся лучше к Эрни Громбеку и всему прочему, Анетта? — возразил Спайсер. — К твоим мимолетным неверностям, например. Я полагаю, тебе следовало признаться мне, но, может быть, тебе было слишком стыдно? Я в своих отношениях с Марион по крайней мере не ронял себя, они зижделись на общих интересах и духовности. Выбрала бы ты хотя бы кого-нибудь менее отталкивающего физически, чем Громбек. Но должно быть, это все в симптоме.

— По-моему, вам лучше уйти, — сказала сестра Маккензи. — Я видела миссис Хоррокс во всяких состояниях, но такого, чтобы она тяжело дышала и глотала слезы, не было ни разу. Она потеряла ребенка и нуждается в поддержке, а не в том, что там вы над ней учиняете, мистер Хоррокс.

— Не она потеряла ребенка, а мы потеряли, — поправил Спайсер. — И она даже не потеряла его, а просто выкинула вон. Вы не понимаете, в каком состоянии находится моя жена. И как велики ее силы. Ей нет нужды прибегать к соответствующим инструментам, как она не раз делала в прошлом, достаточно было просто пожелать гибели бедной малютки. Доктор Рея это предсказала, Анетта. Предупредила, что твое амбивалентное отношение к Гиллиан, нашей девочке, воздействует на эмбрион и ребенок может оказаться мертворожденным. Это принесло столько страданий, Лилит в тебе слишком сильна. Анетта-Лилит, подтачивающая потенцию, губительница мужской силы, душительница младенцев.

— Я позову охранника, — сказала сестра Маккензи. — Мужчина не в себе. Подлец какой-то.

— Не надо никого звать, — сказала Анетта. — Я выписываюсь под расписку. Выключите эти пищалки и снимите с меня провода.

— Гильда?

— Анетта! Откуда ты говоришь? Из больницы?

— Нет, — ответила Анетта. — Я ушла под расписку.

— Где ты?

— Дома. Заперта в своей комнате.

— А ключ с какой стороны, изнутри или снаружи?

— Изнутри. Спайсер привез меня домой, я сразу взбежала по лестнице к себе и заперлась. Он немного поколотил в дверь, а потом ушел.

— Это хорошо, — сказала Гильда. — То есть не то чтобы хорошо, но все-таки лучше. Как ты себя чувствуешь?

— Ничего, — ответила Анетта. — Вообще-то нормально.

— А что произошло? — спросила Гильда.

— Спайсер хотел, чтобы я выписалась, вот я и ушла под расписку.

— Какая безответственность! — возмутилась Гильда. — Он чудовище, но это ни для кого не новость.

— Я тоже теперь убедилась, — сказала Анетта. — Я его поймала на слове и вывела на чистую воду. Спайсер знает насчет Эрни Громбека.

— О Господи. Ну да рано или поздно это должно было случиться. Полагайся на врачебную тайну! Марион ушла от Эрни Громбека. Сказала, что он для нее слишком земной. А где Спайсер сейчас?

— Понятия не имею. За дверью мертвая тишина. Что мне делать дальше?

— Жди, пока соберутся вражеские силы, — сказала Гильда. — Я не сомневаюсь, что они соберутся.

— Как твой малыш? — спросила Анетта.

— Восхитительный, — ответила Гильда. — Но я не буду ничего говорить, если это тебя расстраивает.

— Это меня не расстраивает, а ужасно радует, — сказала Анетта.

— Как давно, на твой взгляд, Спайсеру известно насчет Эрни Громбека?

— Наверно, с того самого дня, как я призналась доктору Герману Марксу. Надо же, какая я была дурочка.

— Стив считает, что Спайсер из тех, кто, как говорят американцы, гадит в душу… Постой, я принесу маленького… Ты слушаешь, Анетта?

— Да, конечно, слушаю. Ты же моя единственная связь с внешним миром. Что это за булькающие звуки?

— Это малыш сосет. Я лежу на кровати. Ты не против?

— Нет. Я сейчас нашла одну интересную вещь у Спайсера под подушкой.

— Что за вещь?

— Расскажу потом, когда сама толком пойму, — сказала Анетта. — Хорошо, что ты сама кормишь малыша. Я думала, ты не станешь. Мне в капельницу еще добавляли что-то, чтобы ушло молоко. Надо было мне все-таки аккуратнее ходить в клинику. Не могу себе простить.

— Вокруг тебя находилось столько людей, и я в том числе, чьим долгом было заставить тебя посещать клинику. Все думали о том, что у кого в голове, когда думать надо было о теле. Я виню психотерапевтов.

— А уж я-то как их виню! — сказала Анетта. — Я слышу, открыли входную дверь. Это Спайсер и с ним еще кто-то. Позвоню тебе позже, Гильда. Все выходит наружу.

— Анетта, — позвал Спайсер. — Я тут привез доктора Рею и доктора Германа, чтобы они убедили тебя. Почему бы тебе не отпереть дверь, мы бы тогда могли поговорить все вместе.

— Нет, — сказала Анетта.

— Ну, пожалуйста.

— Я не уйду из этого дома, Спайсер. Уходи ты. И живи со своими дорогими Марксами.

— Это мой дом, — возразил Спайсер. — Ты не имеешь на него никаких прав. По закону наш брак не зарегистрирован. Ты тут можешь находиться и всем пользоваться только с моего согласия и при моем добром расположении. Так что постарайся лучше его не утратить. Очень советую тебе отпереть дверь.

— О’кей, — сказала Анетта. — Первый раунд за тобой.

— Нет причины тебе так расстраиваться. Я говорил, что думал, но получилось довольно грубо, согласен, зато по крайней мере теперь все сказано, и с этих позиций можно продолжать разговор. Я был очень расстроен смертью малышки.

— Привет, привет, доктор Рея, — сказала Анетта. — Как вам живется?

— Ситуация крайне неприятная, — произнесла доктор Рея.

— Мой вам привет, доктор Герман, — сказала Анетта. — Как вам врется?

— Наш разговор записывается, — предостерег ее доктор Герман. — Так что будьте осторожны.

— Второй раунд за вами, — признала Анетта. — Но у меня еще есть козырная карта.

— Какая еще карта? — спросил Спайсер.

— Не важно. Продолжайте ваши рассуждения.

— Будет лучше, если вы вернетесь в дом ваших родителей, — произнес доктор Герман, — хотя бы временно, и изживете свою детскую травму. В результате окончательного примирения с обидчиком-родителем в душу часто нисходит глубокий живительный покой.

— Мой дом здесь, — ответила Анетта. — Я никуда отсюда не уйду. Пусть Спайсер уходит.

— По закону этот дом мой, — возразил Спайсер.

— Увидим, что скажет на этот счет суд.

— Ведь общих детей у нас нет, — уточнил Спайсер.

— Вы сами об этом позаботились, миссис Хоррокс, — добавила доктор Рея. — Очень жаль, но это так. Отказываться во время беременности от медицинской и психологической помощи! В Соединенных Штатах за это сажают в тюрьму. Право зародыша прежде всего.

— Сюда этот закон еще не распространился, — заметила Анетта. — Хотя, похоже, скоро распространится.

— Ты даже и не жена мне, — сказал Спайсер. — Просто любовница. Жила за мой счет много лет.

— Спайсер не любит вас, — уточнила доктор Рея. — Он уже давно перестал вас любить.

— Раньше любил. Зачем бы он стал настаивать, чтобы у нас родился ребенок, если бы не любил меня? Он любил меня, пока вы не внушили ему, что он меня не любит.

— Что означает это слово: «любить»? — спросила доктор Рея. — Мне непонятен его смысл.

— Оно означает лучшую часть человека, — ответила Анетта. — Уберите ее, и останется только плохое. Мне принадлежит теперь только самое плохое в Спайсере. Один осадок, который на дне. Вы на пару с вашим мужем разделались с ним за каких-то полгода. Больше времени не потребовалось. И никакого отношения к целительству, терапии это не имеет. Вам надо было завладеть его телом, душой, деньгами, домом. Мое присутствие вам в этом мешало, и к тому же, на ваше несчастье, я оказалась одной неподдающейся на сто послушных. И тогда вы заставили Спайсера отделаться от меня, прогнать меня вон.

— Ты сумасшедшая, — сказал Спайсер. — Параноик. Всегда такая была.

— Доктор Рея — гипнотерапевт, — продолжала Анетта. — Вот что значит АГТМ: Ассоциация Гипнотерапевтов в Медицине.

— Ну и что?

— А то, что, помимо психотерапии, целительства, консультаций, астрологии и гомеопатии, она еще занимается гипнозом. Она проникла в каждую клеточку твоего существа. Она завладела твоей душой.

— Наконец-то наша Анетта поверила в существование души, — съязвил Спайсер. — Это уже кое-что.

— От тебя настоящего ничего не осталось, муженек. Но это не обесценивает того, что было раньше. Даже если ты все забыл, я помню.

— Ты всегда меня обожала, — сказал Спайсер. — Что правда, то правда. Но я тебя презирал. Мне нужна была женщина приглядывать за Джейсоном, ну, я и взял тебя в дом. Надо было сообразить, что это ошибка.

— Ты думаешь так потому, что доктор Рея и доктор Герман тебе это внушили, а не потому, что это правда. Мы вместе, потому что мы полюбили друг друга.

— Ах, какая романтическая фантазия! — вздохнул за дверью доктор Герман. — Это так по-английски!

— Пусть болтает, пока не выдохнется, — сказала доктор Рея. — Надолго ее не хватит.

— Спайсер, — продолжала Анетта, — они заставили тебя забыть все хорошее, что было у нас с тобой; выудили из тебя воспоминания, переделали их, возвратили тебе. До брались даже до сандвичей с беконом. Даже их тебе не позволено вспоминать с удовольствием, а то ты еще вспомнишь, что любил меня.

— Что за бред? — не понял Спайсер. — Какие-то сандвичи с беконом. Свинина омерзительна.

— Когда ты теперь думаешь о нашей совместной жизни, Спайсер, она ассоциируется у тебя с неприятностями, скукой, желанием убежать. Ты даже веришь, что я делаю тебя импотентом.

— Так оно и есть, — сказал Спайсер.

— Где раньше ты видел свою Анетту, теперь перед тобой Лилит, опасная разрушительница. Ты ведь не мог даже вспомнить, что уже встречался с доктором Германом, хотя, конечно, вы знакомы. Бог знает, зачем еще ты им нужен. То есть я-то знаю, но не важно.

— Что ты плетешь? Убирайся из моего дома. Ты не имеешь права тут находиться. Складывай свои пожитки и уходи. Перестань меня преследовать.

— Я от тебя отказываюсь, Спайсер, — сказала Анетта. — Я могла бы вызвать моего друга Питера Пана, и он бы перебрал твою память и уложил все обратно правильно, как было. Но ты мне больше не нравишься, Спайсер, а уж о любви и говорить нечего. Я не верю, что можно заставить человека вести себя так, как ты ведешь себя со мной, если только изрядная часть его личности сама этого не хочет. Пусть доктор Рея вкладывает тебе в мозги какие угодно собственные сценарии — что якобы не просто по забывчивости ты не записал полдома на мое имя, и не просто по лени мы не зарегистрировали брак, — мне все равно. Может быть, тебя это и оправдывает, но я никаких оправданий не принимаю. Я хочу освободиться от тебя.

— Когда ты наконец отсюда уберешься, — буркнул Спайсер, — доктор Рея и доктор Герман устроят в этом доме свою приемную. Ни для тебя, ни для детей тут места не останется.

— Я так и думала, — сказала Анетта. — Марксы получили дом в Хэмпстеде в аренду от Психотерапевтической Ассоциации Юнгианского и Смежных Направлений, ПАЮСН, или от Британской Психодраматической Ассоциации, или от Ассоциации Психотерапии Секса и Брака, или от еще какой-нибудь более или менее солидной организации, но потом их исключили и выставили, вполне по заслугам, и они решили спуститься на одну общественную ступень ниже, где психотерапевтов пока еще не такой избыток и можно занять на рынке свободное место, а у нас хороший дом, вернее был раньше хорошим. Мы были счастливы здесь с тобой, Спайсер, ты и я, но ты этого не помнишь.

— Ах, какая она фантазерка, — проговорил доктор Герман. — А ведь знаете, она приставала ко мне с самыми поразительными сексуальными домогательствами!

— Бедная женщина, — подхватила доктор Рея. — Она подвергала извращенным действиям своих детей. Мальчик мне почти прямо так и сказал.

— Лучше уйди отсюда, Анетта, иначе у тебя будут большие неприятности. Доктор Рея и доктор Герман — хорошие люди, а вот ты — просто хуже некуда.

— Спайсер, я хочу, чтобы ты взглянул вот на эту полароидную фотографию. Я нашла ее под подушкой на нашей супружеской кровати.

— Вот еще, — ответил Спайсер. — Что это за фокусы?

— Это всего лишь фотография, на которой засняты ты, доктор Рея и доктор Герман, занимающиеся сексом втроем в этой самой комнате. Триолизмом. Доктор Рея посередине. Ты что-нибудь помнишь об этом? Присмотрись получше, Спайсер. Лица видны вполне отчетливо.

— Не понимаю, — пробормотал Спайсер. — Что это? Господи!

— На этой фотографии, мой дорогой Спайсер, изображены вы и я, стоящие на Хайгетском кладбище рядом с бюстом старого Карла Маркса у него на могиле, — вмешалась доктор Рея.

— Ну конечно! — обрадовался Спайсер. — У тебя болезненное воображение, Анетта, кишащее самыми неприятными сексуальными образами. А теперь, пожалуйста, убирайся, пока мы тебя отсюда не выкинули. Ты такая дрянь, такое бездушное существо. Завтра по тебе тут и памяти не останется. В этом доме тебе не место. Я всегда был с тобой глубоко несчастен.

— Что ж, пожалуй, мне действительно лучше убраться. Я просто хотела убедиться, что правильно поняла ситуацию. Сатурн и его мерзкая жена, когда срок аренды местечка на Олимпе у них вышел, ищут приют пониже, где подвернется, принося разорение и гибель любви всюду, куда ни ступит их нога.

— Мне понятна ваша злоба, — произнесла доктор Рея. — Она вполне естественна. Когда наступает конец отношениям между двумя людьми, все шишки обязательно валятся на бедного психотерапевта.

— Гильда?

— О Господи, Анетта! Это ты? Мы так за тебя волновались!

— Из-за чего?

— Но ведь уже четвертая неделя, как о тебе ни слуху ни духу! Где ты находишься?

— Я сказала Спайсеру, где я. Позвонила ему. И оставила номер телефона. Я в этом совершенно уверена.

— Он нам ничего не передал. Сообщил только, что ты бросила его и детей и уехала с Эрни Громбеком, а где ты находишься, он не знает. Мы позвонили Эрни, он, кажется, был очень удивлен и сказал, что тоже ничего не знает, хотя дорого бы дал, чтобы узнать. Тогда мы снова позвонили Спайсеру, и он признался, что не хотел тебя позорить, но на самом деле ты бросила его, так как у него финансовые трудности и к тому же он болен, и ты, вернее всего, у своей матери. Как ты, Анетта? В порядке?

— Была в порядке, пока ты все это на меня не обрушила.

— Лучше мне молчать? Тебе это причиняет боль?

— Да нет. Рассказывай дальше.

— Голос у тебя вполне здоровый, так что я продолжу. Надо, чтоб ты знала. Я дозвонилась твоей матери, но она сказала, что дети у нее, а где ты, она не имеет представления. Спайсер наговорил ей, что ты устроила себе выкидыш, чтобы сбежать с любовником, правда, мама твоя не поверила, но отец склонен верить. Тебе бы надо связаться с родителями, Анетта. Они, по-моему, сильно раздражены. И это естественно, ведь детей просто свалили им на голову. Спайсер им сказал, что тяжело болен и не может взять их обратно; врачи советуют ему продать дело, он не вынес всех обрушившихся на него несчастий, да тут еще ты убила ребенка и оказалась предательницей. Я заставила Стива позвонить Спайсеру, но ему Спайсер только сказал, что у тебя все эти годы была связь с Эрни Громбеком, поэтому-то бедная Марион и ушла от Эрни. Еще он сказал, что ты — богиня-разрушительница Кали, и после этого повесил трубку. Ты как, в порядке?

— Не в таком порядке, как пять минут назад, Гильда.

— Я, конечно, ничему этому не верю, Анетта.

— Вот и хорошо. Я тоже постараюсь не верить. Но это трудно. Я так долго верила всему, что Спайсер мне говорил. Если мужья говорят о нас ужасные вещи, совсем не факт, что они лгут. Кому и знать, как не тем, с кем много лет делила постель, с кем была близка и дружна, кто был в тебе и с тобой?

— Иногда они, мне кажется, меняются, оборачиваются своей противоположностью, Анетта. И чем ближе были, тем сильнее стремятся навредить нам в глазах других людей, чтобы оправдать перемену в себе.

— Но почему Спайсеру надо причинить мне боль? Мало, что ли, того, что погиб ребенок? Я же ему ничего не сделала. Я просто стараюсь здесь продержаться, Гильда, как-то выжить.

— А где ты, Анетта?

— Не важно где. Мне казалось, что я поправляюсь, но ничего не получается. Я должна пойти нарвать еще цветов.

— Нарвать цветов? Как Офелия? Но это невозможно, сейчас зима, — сказала Гильда.

— Тут кругом растет зимний розмарин. Должно быть, растет. Или же это колдовство. Розмарин означает память. Он так чудесно пахнет. Я и не знала, что зимний розмарин цветет. Такими крохотными голубыми цветочками, очень красиво. Я кладу их на алтарь.

— О каком это алтаре ты говоришь, Анетта? Ты находишься в храме?

— Да нет, конечно. Просто у меня тут в спальне есть один снимок, я храню его как талисман. Я воздвигла для него алтарь. Обложила со всех сторон цветами. И поклоняюсь ему как объективной истине.

— Что за снимок, Анетта?

— Я почти уверена, что это не могила Карла Маркса.

— С тобой кто-нибудь есть, Анетта? Ты не одна?

— Эрни Громбека тут нет. Я бы его заметила.

— Ты не сошла с ума, Анетта? Может быть, ты в психлечебнице?

— Нет. Я просто гощу у знакомых, пока мне не станет лучше.

— Но ты ничего, в порядке? Надеюсь, я тебя не расстроила.

— Это накатывает волнами. От подобных разговоров моя голова опускается все ниже, все глубже под воду, так что я, пожалуй, на этом прервусь. Я еще слишком слаба, оказывается.

— Анетта, скажи мне, где ты находишься, пожалуйста, прошу тебя, не вешай трубку…

— Боже мой, Стив! Это была Анетта, она повесила трубку и не оставила номера телефона. Да, должно быть, я разговаривала нетактично. Но Спайсер действительно о ней так говорит. Беда в том, Стив, что она его любит. А вдруг она надумает к нему вернуться? Надо, чтобы она знала правду. Знала, какой он подлец.

— Могу я поговрить со Спайсером, Венди? Это Гильда Эллис, подруга Анетты.

— Миссис Хоррокс здорова, миссис Эллис? Я о ней беспокоюсь. Знаю, что не должна бы, нельзя простить ее поступок, но она всегда была добра со мной. Секретарши и жены обычно не ладят. Но она старалась быть со мной в дружбе, и я считала, что у нас с ней хорошие отношения.

— А что за непростительный поступок она, по-вашему, совершила, Венди?

— Прервала беременность на таком позднем сроке! Я считаю, что все живое имеет право на жизнь. Она сделала ужасную вещь. А ведь она даже успела дать бедной малышке имя. Гиллиан. Мистер Хоррокс был так расстроен! Для миссис Хоррокс ее карьера оказалась важнее, чем семья, чем все остальное. Она ни за что не хотела, чтобы ее показывали беременную по телевидению, говорила, что это плохая реклама. И вот теперь мы тут все остались без работы и даже без выходного пособия, так как суд признал банкротство. Теперь, когда от мистера Хоррокса ушла жена, он совсем потерял соображение. Надо же было выбрать такую минуту! Мы получили большой заказ, а он почему-то объявляет себя банкротом. Ну не странно ли? Сегодня дело идет нормально, благополучно, и вдруг назавтра все разлетается вдребезги. Право же, можно поверить в астрологию. Что-то такое складывается на небесах, звезды подходят слишком близко, и тут остается только сидеть и пережидать и не делать неверных шагов, а просто надеяться, что пронесет и тебя не затронет. Но мне нельзя так много болтать. Сейчас я вас соединю.

— Здравствуй, Спайсер.

— Это ты, Гильда? Мне очень некогда.

— Спайсер, я разговаривала с Анеттой. Но забыла спросить ее номер телефона. Она сказала, что у тебя он есть.

— Гильда, я не знаю, что за дурацкие игры вы с ней затеяли, но имей в виду, ничего у вас не выйдет. Правда вышла наружу. Ты была посвящена в ее связь с Эрни Громбеком. То-то вам, должно быть, весело было сидеть в сторонке и посмеиваться надо мной! Сплошные шепоточки, и хиханьки, и бесконечная болтовня по телефону, а расплачиваться по счетам изволь я. Мистер Дурень! Мистер Рогач, всеобщий кормилец. А теперь-то что Анетте от меня нужно? Денег? Можешь передать ей от меня, что я не даю денег женщинам, которые убивают нерожденных детей и лезут с сексуальными приставаниями к живым…

— Спайсер…

Но Спайсер уже положил трубку.

— Гильда?

— Анетта, прежде чем мы начнем разговор, назови мне номер твоего телефона.

— Немного погодя. Ты не думай ничего. Я в порядке, мне уже лучше. Я не повешу трубку.

— Где ты сейчас?

— Это так важно?

— Опиши помещение, в котором ты находишься.

— Это, кажется, где-то в Йоркшире. Я нахожусь в квадратной комнате с белеными стенами. Телефон висит на стене. Старый аппарат с диском. Набираешь цифру, и приходится тысячу лет дожидаться, пока он с треском раскрутится обратно. Я стою у окна, за окном видны холмы и серые каменные ограды. Могу насчитать двенадцать овец. Ты знала, что жвачные животные должны кормиться двадцать два часа в сутки, чтобы не умереть с голоду? Я рада, что я не овца, честное слово.

— Я тоже, Анетта.

— Если ты, будучи человеком, ешь овечье мясо, ты получаешь необходимое на день питание за десять минут, потому что всю работу и всю концентрацию питательных веществ выполнили за тебя овцы. Если ты вегетарианец, тебе придется тратить на жевание по добрых полчаса на каждую ложку, ведь ты получаешь из пищи только то, что образовалось в результате фотосинтеза. В комнате стоит мебельный гарнитур из трех предметов, на обивке большие желтые цветы, лежит эксминстерский ковер, красный с фиолетовым, а на лампе абажур в голубой горошек. Все немного разностильно и не подходит по цвету, но я не жалуюсь. Если я до отказа натяну телефонный шнур, то смогу сесть на подлокотник кресла. Вот так! Я рада, что снова на проводе, так сказать. Дела мои идут на лад.

— Почему ты только предполагаешь, что находишься в Йоркшире? Разве тебе точно не известно?

— Я знаю, что нахожусь в ста восьми милях более или менее к северу от Уотфорда, а это уже должен быть Йоркшир, если я не ошибаюсь.

— Я могу поглядеть в атласе, если хочешь, Анетта.

— Напрасно ты со мной так заискивающе разговариваешь, Гильда. Я не сумасшедшая. Была какое-то время, по-видимому. И у меня на шее сбоку неприятная такая рана, но она уже подживает. Во всяком случае, Генри и Лютик так говорят. Она сильно сбоку, в зеркале трудно разглядеть. Болит, безусловно, гораздо меньше.

— Кто такие Генри и Лютик, Анетта?

— Это те, у кого я сейчас живу. Те, кто подобрал меня в канаве.

— В канаве, Анетта? Что ты делала в канаве?

— Ползла, естественно. Что еще можно делать в канаве? Генри и Лютик довольно старые. Ему, наверно, восемьдесят пять, а ей за девяносто, она порядком старше его. Я считаю, что разница в возрасте не имеет особого значения, как по-твоему? Его сильнее мучает ревматизм, чем ее. Едва ли имя Лютик ей дали при крещении, но так ее все зовут.

Правда, все — это здесь довольно немного. Для меня — только почтальон, доктор, молочник и еще человек, который приходил купать овец. По закону овец полагается раз в году профилактически купать от чесотки, но жидкость, которую дает Министерство сельского хозяйства, чтобы купать в ней овец, такая ядовитая, что можно отравиться, если просто подышишь ее парами. Генри говорит, что министерство больше заботится об овцах, чем о людях, но, по-моему, учреждение на то и учреждение, чтобы выполнять свою работу. Генри из тех, кто не склонен никого осуждать. Для него люди в большинстве своем — существа слабые и беспомощные перед лицом обстоятельств. И их надо прощать, даже Спайсера.

— Ну, это уж чересчур. Но ты упомянула про канаву, Анетта. На каком она была шоссе, на А или В?

— Ты пытаешься определить, где я, ведь так, Гильда?

— Да, так, Анетта.

— Если я сейчас назову номер телефона, это тебя удовлетворит?

— Да.

— Шоссе В 3210, телефон: 0886 435281. Успокоилась? Перо взяла?

— Сейчас, вот Стив дает.

— Стив не слушает наш разговор по отводной трубке?

— Нет, нет, Анетта.

— Я верю тебе, потому что ты мне друг, хотя и спала со Спайсером. Так что Стиву лучше не подслушивать, верно? Иначе у тебя будут неприятности. А мне лучше говорить с тобой, чем просто думать о тебе.

— Не думай об этом, Анетта. Я тысячу раз тебе говорила, что очень сожалею. И Стив все знает.

— Как я тебе уже раньше объясняла, это накатывает волнами. Вот и сейчас, я чувствую, начинает накатывать. Холодно под ложечкой.

— Расскажи мне еще что-нибудь про канаву. Прошу тебя.

— Я говорю по телефону Генри и Лютика. Им не по карману такая роскошь, а у меня денег нет. Может быть, ты сама сюда позвонишь?

Но когда Гильда набрала продиктованный Анеттой номер, она только услышала в ответ компьютерный голос, сообщавший, что такого номера не существует.

— Спайсер, ты дома? — крикнул Стив в щель почтового ящика на двери дома Хорроксов по Белла-Крезент. На все его стуки и звонки ответа не было. — Я знаю, что ты там, ты же только что открывал дверь Марион. Она вышла из такси чуть раньше меня и притворилась, будто меня не замечает. Нам только нужен от тебя Анеттин номер телефона, больше ничего. Дай его нам, и мы уедем, а тебя оставим в покое.

— Откуда вы взяли, что у меня есть ее телефон? — бойко спросил Спайсер, распахивая окно кабинета на втором этаже и усаживаясь на подоконник. Он был в халате из индийского ситца в красную и желтую полосу.

— Анетта говорит, что дала его тебе.

— Анетта лгунья, — ответил Спайсер. — Разве ты не знаешь про ее тайную связь с Эрни Громбеком? Она тянулась много лет. А как от этого страдает бедная Марион, Анетте дела нет. Она безжалостна. Я ей годился, пока был здоров и устраивал ее сексуально и материально, но теперь, когда я болен и разорен и вынужден продать дом, она преспокойно бросила меня. Марион приходит ухаживать за мной. И больше ничего между нами нет. Мы ни для кого не представляем интереса. Господи, должен же хоть кто-то пожалеть меня после всего, что я пережил!

— На мой взгляд, ты неплохо выглядишь, Спайсер.

— Это от высокого давления, кровь к лицу приливает. Мне сказали, что со мной в любую минуту может случиться удар.

— Ты совсем не беспокоишься об Анетте, Спайсер?

— Не беспокоюсь об Анетте? С таким же успехом я мог бы беспокоиться о рыбе-пиранье. Она выкинула ребенка и бровью не повела. Выкинула мертвого, конечно, это входило в ее планы.

— Гильда разговаривает с Анеттой по телефону. По ее словам, у Анетты не все в порядке.

— Не позволяй ей водить себя за нос, — сказал Спайсер. — У нее хватило наглости позвонить мне на днях и якобы в слезах просить, чтобы я взял ее обратно. Я не поверил ни единому слову. Это Гильда ее подучила, я сразу догадался.

— Спайсер, мне кажется, ты не в своем уме.

— В самом что ни на есть своем, старик, — отозвался Спайсер с подоконника. — Они одного поля ягоды, Анетта и Гильда. Чудовищный заговор женщин. Послушай моего совета, Стив, избавься от Гильды при первой же возможности. Теперь она повесила тебе на шею ребеночка. Да я мог бы тебе порассказать кое-что про Гильду, то-то бы ты удивился.

— Да, я думаю, ты мог бы, Спайсер. Но перейдем к более практическим вопросам. Ты действительно продаешь этот дом?

— Тебе что, Анетта поручила шпионить? В чем дело? Я человек не меркантильный. В деньгах не заинтересован. Дом я не продаю, а отдаю по дарственной, чтобы судебные исполнители не успели наложить на него грязные лапы.

— Кому же ты его отдаешь, Спайсер? Не Анетте, конечно?

— Ты смеешься? Отдать дом женщине, которая выжила из него мою несчастную жену, моего сына Джейсона сделала фактическим сиротой, а потом еще подвергла сексуальным домогательствам? С какой стати я буду отдавать ей мой дом? Нет, я передаю его одной чете, которой всецело доверяю. Здесь по соседству таких не много найдется.

— Тут он захлопнул окно, — рассказывал Стив Гильде, — а когда отходил, халат на нем распахнулся, и я могу поклясться, у него была колоссальная эрекция.

— Не говори этого, пожалуйста, а то у меня молоко пропадет. А Марион тоже там была с ним?

— Понятия не имею. По-моему, он возбуждается просто от того, что оскорбляет Анетту.

— Может быть, это проявление его любви? — предположила Гильда. — И когда у них пройдет сумасшествие, или что там с ними случилось, снова окажется, что он ее любит? Ведь он, конечно, сейчас не в своем уме, правда?

— Пишем: подлость, читай: сумасшествие, и обратно, — пожал плечами Стив. — Не знаю.

— Жизнь становится менее невыносимой, если часть людей отнести к разряду сумасшедших, — сказала Гильда, — то есть исключить из числа порядочных, нормальных и хороших. Тогда можно не мучиться мыслями о своем возможном сходстве с ними. Просто ты в здравом уме, а они помешанные, и все.

Супруги помолчали.

— А может быть, Спайсер прав насчет Анетты? — проговорил Стив по прошествии некоторого времени. — Может быть, он больше заслуживает сочувствия, чем она?

— Не думаю, — ответила Гильда. В соседней комнате заплакал ребенок. Стив принес его, Гильда расстегнула блузку, и, пока кормила, они сидели рядышком, бок о бок, словно отгородившись от внешнего мира.

— Здравствуй, Гильда.

— Анетта, ты дала мне неверный телефон. Я пыталась позвонить, но он не отвечает.

— Какой номер ты набирала?

— 0886 435281.

— Ты, должно быть, не расслышала. Я сказала 0846. Поправила теперь?

— Да.

— Если захочешь, проверь, когда я положу трубку.

— Я не доверяю тебе. Ты лучше дай свой адрес, чтобы мы со Стивом могли приехать и увезти тебя оттуда.

— Это мне пока еще не под силу. Да и куда мне возвращаться? У меня больше нет дома, Спайсер его отнял.

— Можешь пожить у нас. А можешь просто приехать и сказать: «Привет, Спайсер, я вернулась домой. Если кому-то надо отсюда убираться, убирайся ты». Или так: «Привет, Спайсер, почему бы нам снова не зажить одним домом?»

— Мне кажется, я не смогла бы, Гильда. Если мужчина тебя отверг, тебя тянет оставаться в канаве, дом — это не для тебя. Кроме того, там Марион. И у меня нет законных прав.

— По-моему, тебе все-таки следует вернуться, Анетта. Спайсер как будто бы собирается дом подарить.

— Ну конечно! Супругам-психотерапевтам, чтобы меня еще больше уязвить.

— Кажется, да, Анетта. Одной чете, которой он всецело доверяет, так он сказал. В крайнем случае ты должна хотя бы забрать оттуда свои вещи.

— Но там моего почти ничего нет, только кое-какая одежда. Я потеряла килограммов десять, и она теперь на мне будет выглядеть диковато. Автомобиль, стереосистему и всякие такие вещи покупал Спайсер; мои заработки шли на отдых, пищу и туалетную бумагу, и еще я всегда платила за бензин. Так что за все эти годы я не накопила ничего, даже имущества. Не могу больше об этом говорить, Гильда, у меня опять начинает болеть шея.

— А что у тебя с шеей?

— Я порезалась о железку, когда свалилась в канаву.

— Опять эта канава. Как ты в нее попала?

— Это не просто обыкновенная канава, а что-то вроде черной дыры, Гильда. Края скользкие. Внутри всюду жидкая грязь и кровь. Я всегда знала, что должен где-то быть провал, но в мыслях я его переосмыслила как «Провал», ну, знаешь, так называется сеть галантерейных магазинов, там все такое добротное, аккуратно разложено, все чисто, все занесено в прейскуранты и одинаково по всему миру, где бы ты ни очутился, совсем непохоже на настоящий провал.

— О чем ты говоришь, Анетта?

— Ты думаешь, Спайсер встречается с Марион, Гильда?

— Думаю, что да.

— Она спит в моей постели, раскладывает свои мерзкие карты таро на моем обеденном столе, стряпает на моей плите, пользуется моим мылом и кладет ладонь Спайсеру между ног; она такая безмозглая, Гильда, почему он предпочитает ее мне?

— Именно поэтому, наверно, Анетта. Потому что она безмозглая. Или хочет отомстить Эрни Громбеку. Представления не имею. Забудь это, забудь его. Или возвратись домой.

— Он забыл меня. Ему препарировали мозги. И Марксы — то ли комики-братья Граучо и Харпо, то ли Ленины и Сталины, или вот теперь психотерапевты, какая разница? — завладеют нашим домом, откроют в нем приемный кабинет, и все идиоты и психопаты мира будут всходить на мое крыльцо, звонить в мой звонок, раздеваться нагишом и скакать по моим комнатам, и пальцы Германа будут щупать тысячи женских грудей, а вкрадчивый голос Реи будет разрушать тысячи семей, негативные архетипы будут с воем и улюлюканьем носиться по Белла-Крезент и клонить к земле деревья, и все оттого, что там нет меня, чтобы отогнать их. Ты знаешь, ведь мы со Спайсером зачали нашу Гиллиан у нас на заднем дворе. Там мы ночью предавались любви под бегущей луной, когда еще не ведали о том, какой опасностью чреваты лунные переходы, и когда он любил меня так же сильно, как я его.

— Перестань, Анетта. Ты только себя расстраиваешь.

— Я не расстраиваю. Меня расстраивают. Кувырком обратно в яму, через скользкий провал, и волны снова заливают меня с головой. Я должна уходить, Гильда. Смотри остерегайся провала. Знаешь, как дежурные по станции кричат в лондонском метро: «Осторожней, провал! Смотрите под ноги!» Приезжие недоумевают, что за провал? Смотрят себе под ноги, не бегает ли кто-то маленький, за кем надо приглядывать? А имеется в виду всего лишь расстояние между отвесным боком вагона и вогнутым краем платформы, и вас предостерегают, чтобы вы туда не провалились. Но настоящий провал — это расстояние между миром, каким он должен быть, и миром, какой он есть; между тем, какими представляешь себе любовь, семью, детей, и что получается на самом деле; и имя этому провалу — Разочарование. Провалиться сюда может каждый, Гильда. Здесь темно и ужасно. Кровавое месиво, стук в висках; всюду подлость, злоба, ненависть; все тянут жилы, хватают, гребут под себя. Разочарование — мать всех дурных чувств. Ты хочешь, чтобы мир был совершенен, а выходит, что ничего подобного. Он толкает тебя на ужасные поступки. Тут внизу плохо видно, потому что глаза застит туман. Думаешь, что виною пролитые тобой слезы, и начинаешь себя ужасно жалеть, но дело не в слезах; зрение твое затуманилось, потому что у тебя на глазах растет катаракта ненависти, как бы дополнительное веко. Вроде белой перепонки, которая затягивает глаз кошки, когда она больна. Ты ни о чем не догадываешься: только что ты гладила шелковистый мех и надеялась на лучшее, но все это время кошачьи глисты пробирались к ней в мозг, и к тому времени, когда ты наконец заметишь, уже ничем нельзя помочь. У нее начинаются судороги.

— Анетта, можно нам приехать и увезти тебя?

— Нет. Если уж свалишься в черную яму, выбраться можно только самостоятельно. Где-то тут есть дорога. Я ее как-нибудь разыщу. Надо сморгнуть ненависть с глаз, тогда будешь ясно видеть. Но как выжить без ярости? В этом вся беда. И постоянно спотыкаешься на обломках. Я думаю, вот оно, я нашла дорогу отсюда и даже хватаюсь за край ямы, чтобы подтянуться и вылезти, но каждый раз большой черный сапог Спайсера наступает мне каблуком на пальцы и сталкивает меня обратно вниз. Спайсер постоянно там кружит. И сейчас, когда я говорю это, я опять падаю, Гильда. Он просто дерьмо, верно?

— Верно.

— Не заслуживает любви. И даже просто доброго отношения. Он смеялся у меня за спиной, издевался, прикидывал, как от меня отделаться. Если я научусь презирать его, я тогда перестану его любить? Таким способом этого добиваются?

— Не знаю, Анетта.

— Дрянь самодовольная, барахло, человек, у которого нет глаз. Я попробую, надо попрактиковаться. Все, Гильда. Пока. Лютик пришла.

— Гильда?

— Здравствуй, Эрни.

— Я не могу больше терпеть неизвестность, — сказал Эрни Громбек. — Кто-то должен разыскать Анетту. У меня в отделе рекламы народ на стенки лезет, все крупные телепрограммы добиваются, чтобы она у них выступила. Я не могу до бесконечности затягивать выход книги. А кроме того, я беспокоюсь о ней. Какая сволочь этот Спайсер! Один только хороший поступок он совершил: освободил меня от Марион как раз перед началом ее макробиотической полосы. Теперь она будет питаться одним виноградом и жженым рисом. Я хочу, чтобы ты мне сообщила все, что тебе известно о ней, Гильда.

— Двести восемьдесят миль к северу от Уотфорда, двенадцать овец, зеленые холмы, розмарин, телефон с наборным диском, овечий пастух с астмой, так как надышался министерских химикалиев, спальня с алтарем, а на нем фотография, гостиная с кошмарной обстановкой и пожилые супруги, которых зовут Генри и Лютик. Все.

— Я поручу поиски моим людям.

— О, Эрни, ты говоришь как могущественный, богатый, энергичный человек.

— Это насмешка, Гильда?

— Да нет, что ты, Эрни.

— Почему Анетта так точно знает количество миль, когда обо всем остальном отвечает неопределенно?

— Я как-то не решаюсь ее об этом спрашивать, Эрни. — Почему?

— Сама не знаю. Боюсь ответа.

— Алло! Вы примете звонок с переводом оплаты из уличного автомата?

— Откуда он?

— Из Йоркшира.

— Да, да. Соедините.

— Гильда?

— Здравствуй, Анетта. Как твои дела?

— Лучше. Я тебе рассказывала про канаву?

— А как же. Черная дыра в душе. У меня молоко почти пропало благодаря твоему рассказу.

— Прости. Все это в прошлом и забыто. Я снова в реальном мире. Это действительно была самая обыкновенная канава, и, на мое счастье, мимо как раз проезжали Генри и Лютик в своем стареньком «фордике». Иначе я бы провалялась там до утра и умерла от потери крови и/или от переохлаждения. Так доктор сказал. Но я не знаю. Я уже сама наполовину вылезла, когда меня осветили их фары: нечто бесформенное и барахтающееся в грязи. Молодцы, что не побоялись остановиться. У них одна фара смотрит вбок, как бы косит, только благодаря этому меня и заметили. Они меня подобрали, вымыли, наложили швы, и теперь вот она я, знать не знаю больше никакого Спайсера, привязана к мачте, чтобы не вернулась обратно поджечь дом, вырезать лоскут спереди из его штанов, расцарапать монеткой бок его машины, засудить Марксов на три месяца заключения по статье четвертой закона о бродяжничестве — за использование приемов гадания, так называемых гороскопов, против подданной ее величества, за это три месяца дают, — обмазать дегтем и вывалять в перьях Марион и вообще сделать любую гадость, которая, я знаю, помогла бы мне выбраться из ямы, но вот Генри и Лютик, они говорят мне, что это ошибочный ход, я увижу, глядя на солнце, один только силуэт сапог Спайсера и его смеющееся лицо. И они правы.

— Ты все еще нездорова. Ты сказала, что похудела на десять кило, это плохой знак. От тебя же просто ничего не осталось.

— Непонятно почему. Мы питаемся отбивными, картошкой и запеканками на сале.

— Какой ужас!

— Полезно для разнообразия.

— Ты не пристрастилась к наркотикам, Анетта?

— Я в наркотической зависимости от Спайсера; вот почему Генри и Лютик привязали меня к мачте. Это мне в наказание.

— Наказание за что, Анетта?

— За то, что я жертва. За обиду спросится с пострадавшего, за преступление — с жертвы. Смотри, как Спайсер за все винит меня! Милый Спайсер, пожалуйста, прости меня за боль, которую ты мне причинил. Милый Спайсер, прости мне смерть ребенка, которого ты убил. Спайсер, жестокий господин, позволь мне лизать твои сапоги, позволь мне пресмыкаться перед тобой; возьми меня обратно к себе; если мне не сподобиться твоей доброты, одари меня своей жестокостью.

— Анетта, это отвратительно.

— Знаю. Я уничтожена, повержена. Это правда, что папа поверил, будто я устроила себе поздний аборт и убежала с любовником? Или это только мама так говорит?

— Так сказала твоя мама.

— Ну, тогда мы вправе не обращать внимания. Она не может ему простить старые шашни. И я не могу. Если ему нужен был кто-нибудь помимо нее, разве я не годилась? Ты с детьми не разговаривала?

— Нет.

— Пожалуйста, поговори с ними. Вели, чтобы еще немного потерпели у бабушки. Скажи, я скоро дам о себе знать.

— Ладно. Тебе уже лучше, Анетта. Слышно по голосу. Что насчет той ямы?

— Грязь и дерьмо высыхают. Из всего этого получится хорошее удобрение. Но дорогу отсюда я все еще не нахожу. Сколько угодно обманных выходов, но каждый раз возвращаешься назад и знаешь, что там, наверху, все равно рыщет Спайсер. Рассказать тебе, каким образом я здесь очутилась?

— Да, пожалуйста, Анетта.

— Ну так вот. Я выписалась из больницы, вернулась домой и нашла там фотографию обоих Марксов и Спайсера в голом виде, делающих втроем Бог знает что, — в целях терапии, безусловно, — и была вышвырнута вон. Я все это видела на снимке своими глазами, но это еще не доказательство. И я пошла на север. Не знаю почему, разве, может быть, потому, что в этом полушарии чем дальше на север, тем холоднее, так что направление казалось подходящим. Всякие проезжие люди останавливались, предлагали подвезти, и я принимала приглашения. Почему бы и нет? Но далеко не ехал никто, в этом была вся трудность. Одна женщина отдала мне свой джемпер, мужчина поделился бутербродами, какие-то ребята вздумали было отвезти меня к доктору. Должно быть, я выглядела странно. И меня все время била дрожь. Так я добралась до большой автозаправочной станции в Уотфорде и дальше взяла инициативу в свои руки: стала голосовать. Наверно, лучше было бы, если бы все шло как шло, само собой. Меня взял к себе в кабину водитель грузовика. Молодой и красивый, на бицепсе татуировка. Руки у него были загорелые, голые, мускулистые. В кабине было уютно, сиденье прикрыто, искусственные цветы в серебряной вазочке, которую он выиграл в лотерею; в зеркальце заднего обзора вставлен сбоку портрет мамашиной кошечки. Этот парень сказал, что отвезет меня на любое расстояние, если я согласна ложиться с ним каждые пятьдесят миль, такую плату он всегда берет с пассажирок. Я ответила: ладно, давай.

— Анетта!

— А что такого? Он был теплый и мягкий, не знаю, как тебе объяснить. Спайсер всегда оставался замкнут, и от него веяло холодом, даже в самый момент. Честная сделка казалась мне предпочтительнее. Через пятьдесят миль мы съехали на обочину, там была площадка для отдыха. Потом еще пятьдесят, и еще, и еще, а потом он захотел опять, но уже через пять миль, а я сказала, что так мы не уславливались, меня разобрало зло: зачем было так точно уговариваться, если он не намерен соблюдать уговор? Было уже темно. Он свернул с шоссе на проселочную дорогу, покатил со зла как попало, мотаясь из стороны в сторону по ухабам, и я испугалась, хотя это была глупость: что он мог со мной сделать, чего еще не сделал? Но я готова была сражаться за справедливость. Я только так могу сама объяснить. Для меня это был вопрос жизни и смерти: надо соблюдать уговор. А он считал, что секс — больше чем уговор.

— Какой отвратительный человек, — сказала Гильда.

— Да нет, Гильда, ты не понимаешь. Он хотел, чтобы я его любила, а не просто так выполняла условия, вот он и огорчился.

— Ты сумасшедшая, — с горечью произнесла Гильда. — Впрочем, это не новость.

— Тут так чудесно пахнет розмарином. И через стеклянные квадратики телефонной будки видно далеко-далеко. Небо такого цвета, каким детей учат делать размывку для неба в школах Рудольфа Штайнера, но только здесь в клеточку. Знаешь, акварель на влажной бумаге. Сюзан одно время занималась в штайнеровской школе, но потом ей надоело, и я ее оттуда забрала. «Здесь розмарин и рута, они цветут и пахнут и зимой». Или как там говорится в «Зимней сказке»? Перед этими словами ремарка: «Уходят, преследуемые медведем». Джейсон в ней играл. У него очень хорошо получалось, даже Спайсер это говорил.

— Английское розмариновое масло гораздо лучше того, что привозят из Франции или Испании, — сказала Гильда. — Это потому, что у нас климат холоднее. Но мы все не раскачаемся его здесь производить. Проблема для Общеевропейского рынка. Мы с тобой работали над этой программой, Анетта. Помнишь?

— Более или менее. Но здесь растет не зеленый розмарин, из которого выжимают масло, а другой, у него листья серебристо-золотые и цветочки маленькие, голубенькие. Дикий. У Анны Клевской на свадьбе был венчик из таких. Она из тех жен, которых обезглавили, или из тех, что остались в живых?

— Я так не помню, Анетта. Могу посмотреть.

— Не стоит труда. Да, так стали мы с тем шофером бороться, а он открыл дверцу и вытолкнул меня вон, под дождь, и я скатилась в канаву, полную жидкой грязи. А он вылез из кабины, стоит на дороге над канавой и говорит, что, мол, пусть я скажу спасибо, а то он мог бы меня изнасиловать, а потом задушить и уехать. Но я не испытывала особой благодарности, пожалуй, я именно этого и хотела. И вот лежу я в канаве, без сил и без трусов, отчего можно очень сильно простудиться, льет дождь, у меня болит шея, и кровь течет. Позже оказалось, что у меня там большая рана, пришлось делать прививку от столбняка Нехорошо он поступил, что бросил меня там, правда? Как ты считаешь, он хуже Спайсера или лучше?

— Анетта, — сказала Гильда, — водители на дальних рейсах — общеизвестные скоты, они делают ужасные вещи с женщинами, которых подвозят. Именно поэтому порядочные женщины не ездят на попутных машинах. А Спайсер вроде бы цивилизованный человек, и ты ему жена Спайсер гораздо хуже шоферов.

— Но я, возможно, как-то боролась с ним, сама того не понимая, а он понимал, и тогда в его поведении есть смысл.

— Нету смысла.

— Спасибо тебе, Гильда. И вообще они ведь не соревнуются, кто хуже. Надо благодарить судьбу, что тебя не изнасиловали или не убили, физически или нравственно. Мне пора кончать разговор. Какой-то человек хочет воспользоваться автоматом. Удивительно! Здесь так пустынно, посмотришь направо — зеленые пустоши, налево — то же самое, только тянется тропинка, и на ней телефонная будка среди полной глуши, и пахнет розмарином. Я не удержалась и вот позвонила тебе. Ты ведь не против заплатить за разговор? Я думала, мы сможем болтать сколько захотим. Но здесь оказался еще кто-то. Посторонний человек. Мужчина. С виду вроде бы не злой. Наверно, можно поговорить еще немного. Я отвернусь и сделаю вид, будто не заметила. Где я остановилась? Ах да. Насчет другой фотографии, которая недавно опубликована в газете. Давний снимок, картина зверств в сороковые годы. Газета напечатала его, прося извинения у чувствительных читателей, но, мол, иначе не понять того, что сейчас происходит в Югославии. Хочешь, не хочешь, а посмотришь. Изображен молодой парень, живой и здоровый, и собой хорош, но его держат другие трое, довольные, будто так и надо, а четвертый обыкновенной плотничьей пилой перепиливает ему шею. Парень задирает голову, лицо у него изумленное, растерянное от неожиданности…

— Замолчи, пожалуйста, Анетта…

— Я вспомнила про этот снимок потому, что Генри и Лютик говорят: сейчас люди цивилизованные, физически так мучить не осмелятся, но морально — сколько угодно. Мы все в душе сербы, хорваты и боснийцы. Спайсер распиливал мою голову изнутри, а не снаружи, только и всего. Люди стремятся причинить друг другу самые ужасные мучения. Отпилить человеку голову — это довольно забавно. Отделить сознательную, понимающую половину от другой, механически дергающейся. А что? Так и надо. Раз и навсегда, и конец всем мукам и разочарованиям. Чем плохо? Спайсер причиняет мне боль, я дергаюсь. Но перепили он мне позвоночник — и все, никаких мук, он снова может радоваться жизни. Но у Спайсера не получилось. Я положила было голову на плаху, но вовремя отдернула. Разве он виноват? И шея моя зажила. Ты что, плачешь?

— Да. Я думала, ты уже выбралась из ямы, но ты все еще там.

— Отсюда бесполезно выбираться, Гильда. Пути из ямы нет. Ты просто немножко приберешься в ней, посадишь цветочки, пригласишь гостей. Гильда, он уже стучит в стекло, кажется, разозлился все-таки. Я должна проститься. Господи Боже мой, это Эрни! Что делает здесь Эрни Громбек в костюме, при галстуке, в начищенных туфлях? Несуразица.

— Эрни, — сказала Анетта.

— Что, милая? — спросил Эрни.

— Проедем по Белла-Крезент мимо бывшего моего дома?

— Ты уверена, что хочешь этого?

— Да, пожалуйста. Знаешь что, я закрою глаза, а когда мы подъедем, открою на секунду, взгляну и опять крепко зажмурюсь, а ты дай газу и кати оттуда что есть мочи.

— Нам надо взять Сюзан и Джейсона из школы, уже нет времени делать такой крюк.

— Просто ты не хочешь, чтобы я опять увидела Спайсера, вдруг он мне понравится, и я снова поддамся его обаянию, — сказала Анетта.

— Твоя правда, — кивнул Эрни Громбек.

— Не беспокойся. Это все было в другой стране, и Спайсер, которого я знала, умер. Его место занимает его бездушное подобие. Как можно любить куклу?

— Обидно, однако, получилось с недвижимостью, — сказал Эрни. — Надо же было остаться в таких дураках.

— Не важно, — возразила Анетта. — Я могу все это изобразить в романе.

— Никто не поверит. И не надейся.

— Я передумала, — сказала Анетта. — Поехали прямо в школу. На самом деле мне не хочется ехать по Белла-Крезент. Я заранее знаю, что там увижу. Вид у дома запущенный; крыльцо как бы съежилось, стало ниже; ступеньки провалились; на двери две таблички с фамилиями и самозваными титулами; из верхнего окошка выглядывает Спайсер — болонка для внутреннего пользования и, может быть, Марион. Окна мутные, затуманенные от табачного дыма, марихуаны и от состояния их мозгов. К порогу тянется очередь доверчивых людишек, ищущих хоть кого-нибудь, в кого бы поверить, — не важно, если порушатся семьи и во имя любви и мира процветет злоба. Нет, тебе ни к чему такое зрелище, и мне тоже. От него у меня может подняться давление, и как бы это не повредило нашему ребенку. По-моему, лучше обойтись без таких впечатлений, и пусть то, что принадлежит прошлому, в прошлом и останется.

— Да, пожалуй, — согласился Эрни Громбек, развернул автомобиль, и они поехали за детьми.

— Эрни, — сказала Анетта, когда они припарковались у школьных ворот, — окажи мне одну любезность.

— Все что тебе будет угодно, — отозвался Эрни.

— Взгляни на эту фотографию.

— Как? Опять?

— Ну, пожалуйста. Ты видишь на ней бюст Карла Маркса?

— Нет, — ответил Эрни. — Не вижу.

— Тогда все в порядке, — успокоенно проговорила Анетта.

— Убери ее подальше, а то еще дети увидят, — сказал Эрни. — Будем поддерживать респектабельность в нашем районе. Слава Богу, что это полароидный снимок, он уже выцветает.

Фэй Уэлдон — английский писатель. Писатель, в творчестве которого совместилось много практически несовместимого — реализм и абсурд, истинно британский, логичный, жесткий модернизм — и обжигающе едкий черный юмор. Произведения Фэй Уэлдон, по меткому слову авторитетного критика, «возвращают иронии ее подлинно высокое место в современной литературе».

«Расщепление» и «Беда» — романы тревожные, злые и — забавные. Нервная, неровная и откровенно провокационная, эта проза добивается от читателя в принципе невозможного — держит в непрерывном напряжении, заставляет его смеяться и — снова и снова задумываться, невольно проецируя уэлдоновские жутковатые и умные фантасмагории лично на себя…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

на месте преступления (лат.).

2

английские кружева (фр.).

3

Здесь: ностальгическая тяга к грязи (фр.).

4

бедные мы, дорогая моя (фр.).

5

Анжелика (фр.).

6

Это неправда (фр.).

7

Ладно, ладно (фр.).

8

Здесь: благородное происхождение обязывает (фр.).

9

картофель «дофин» (фр.).

Content

Фэй Уэлдон
Расщепление. Беда

РАСЩЕПЛЕНИЕ

Часть первая ДОМ РАЗДЕЛЕННЫЙ

(1) Прошение о разводе сэра Эдвина

Часть вторая ДОМ ВОССТАНОВЛЕННЫЙ

(1) Анджелика впервые приводит Эдварда домой

(2) Как они сообщили отцу Эдвина

(3) Свадьба

(4) Леди Райс, первый год брака

(5) Леди Райс, три года брака

(6) Анджелика, пять лет брака

(7) Анджелика, шесть лет брака

(8) Новые неприятности

(9) Анджелика, восемь лет брака

(10) Раздоры в компании

(11) Еще

(12) Ущерб

(13) Праздник в саду

(14) Отрицательные результаты

(15) Званый обед

(16) Друзья

(17) Анджелика, изгнанная из дома

Часть третья ДОМ ПЕРФОРИРОВАННЫЙ

(1) Сэр Эдвин начинает бракоразводный процесс

(2) Прошение о разводе леди Райс

(3) «Велкро», она же брак

(4) Море Грусти леди Райс

(5) Исходная трансформация

(6) Дела служебные

(7) Ангел рождается

(8) Антея в бельевой

(9) Джелли за работой

(10) Посткоитальное

(11) Алименты как символ справедливости

(12) Немыслимый повествователь

(13) Перфорированная личность

(14) Полный развал

(15) Ангел гуляет

(16) Плохие и хорошие

(17) Джелли берет все на себя

(18) Разрядка напряжения

(19) Джелли в одиночестве

(20) Предложение Эдвина

(21) Леди Райс о своих альтер эго

(22) Проклятие из прошлого

(23) Быть правой

(24) Ангел гуляет

(25) Порыв леденящего ветра

(26) Запах кожи

(27) Служебные дела

Часть четвертая ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

(1) Ангел отправляется домой

(2) Короткий визит к миссис Уайт

БЕДА

ПРОЛОГ

Примечания