Алексей КУДАШЕВ

армейский триллер

«Сила одного»

Глава 1

В полку, где служил рядовой Данко Шагаев, случилось ЧП: повесился “молодой”. Необычного в этом было не больше, чем жира в той смеси воды и перловки, которую ежедневно стряпал полковой повар Узбек. Дедовщина в полку была зверской. И те “молодые”, которые не выдерживали ее, вешались или сбегали. Естественный отбор. Закон Дарвина, закон жизни. Выживает сильнейший. Вернее, умирает тот, кто слабее. В свое время Данко Шагаев познал этот древний закон на себе. Когда сам “молодым” был. Выдержал, вытерпел. Узнал, что такое быть ”салагой”. То есть быть бесправным, “никем”. Вынес все издевательства старослужащих и прочие тяготы воинской службы. Узнал, что такое нехватка еды, нехватка сна, нехватка тепла. Тепла в прямом смысле слова и тепла человеческого. А человеческое тепло в таких условиях — важнее всего. Причем неважно, чтобы люди, относящиеся к тебе подобным образом, были рядом, главное — чтоб они просто были. У Данко они были. Вернее была. Подруга, невеста, любимая. Любившая. Обещавшая ждать и писать. Но разлюбила и обещания ждать и писать не сдержала. Написала только одно письмо, первое и последнее. Как здравствуй и прощай. Сказала, что полюбила другого, а Данко больше не любит. Коротко и понятно. С глаз долой — из сердца вон. Так вот завершилась история. Как и тысячи других историй невечной любви. Для Данко она едва не завершилась еще хуже. Сдуру чуть руки на себя не наложил. Слишком уж на душе было скверно. Но в последний момент все— таки взял себя в руки. Сжал зубы. И постарался выбросить Таньку из головы. На свете достаточно и других девчонок, найдется и настоящая. А эта, видимо, была дешевка. Значит, оно и к лучшему. А кроме того, девчонки — это на свете еще не самое главное. В этом Данко убеждался все сильнее день ото дня своей новой, армейской жизни. Здесь он понял, как важны родина, близкие. Цена хлеба и цена дружбы. И цена каждого твоего поступка. Именно то, что ты делаешь, а не то, что говоришь, определяет твое место в человеческом обществе. И всю твою дальнейшую жизнь. Трусишь, хитришь, увиливаешь от тяжелого— тебе презрение и нелюбовь окружающих. А если ты прям, и открыт и не прячешься за чужую спину, тогда ты — равный среди других. Наука эта не сложная и не легкая. И Данко ее успешно освоил. Хотя как сказать, ведь жизнь постоянно учит чему-то новому.

Но, как бы там ни было, один из сложнейших ее периодов— начало воинской службы— для Данко был позади. Теперь он уже сам был старослужащим. И учил жизни других “молодых”. Так же, как когда-то учили его самого. Где словом, а где и не только. Тут уже как получиться. Ведь, как известно, слова до людей не всегда доходят. Тем более — до “молодых”. Не знающих цену Слова. Не знающих настоящей жизни. И Данко, как и положено более старшему, более опытному, — учил. Тому, через что прошел сам. Суровая это была школа. И бить “молодых” ему приходилось так же, как когда-то били его самого. Так сказать, преемственность поколений. На этом держалась, держится и будет держаться армия. На “гражданке”— те же законы. Теперь Данко это вполне понимал. Словно глаза открылись. Увидел, что везде правят сильные. Сильные и жестокие. Те, кто не боится (а вернее, не жалеет) топтать других. Чем больше людей ты подмял под себя, тем больше у тебя власти, влияния. И значит, тем лучше, сытнее — да и полнее живешь.

Данко такое положение вещей не особо нравилось. Не любил он топтать людей. Но выбирать было просто не из чего. Либо тебя сгибают, либо ты гнешь. Конечно, лучше гнуть других самому. Что Данко и делал. Здесь, в армии, — с “молодыми”. А там, на “гражданке”, — уже у кого как получиться. Но до “гражданки” Данко еще надо дожить. Далеко вперед он загадывать не любил. Тоже— еще один закон жизни. Что должно случиться завтра— может тысячу раз измениться. И не произойти никогда. Хотя планировать, конечно же, надо. Но лучше— не забивать себе голову. Думать о дне сегодняшнем.

А сегодня Данко было о чем подумать. Например, о том “молодом”, что повесился. “Молодой” этот был из роты Данко. Более того — он был земляком Данко. “Зема” как говорят по — армейски. И, как положено в армии, Данко за своим “земой” приглядывал. Не давал его чересчур обижать другим старослужащим. Но и сам, конечно же не слишком баловал. Расслаблять — тоже вредно. Чуть почувствует “молодой” покровительство “старого” — и сразу резко меняется. Совсем не узнать человека. Наглеет, заноситься. Нет, Данко своего “молодого” “зему” не баловал. Воспитывал, как положено. И следил, чтобы другие “воспитатели” делали это в меру. Не трогали слишком парня. Не загоняли в угол. Не ставили перед выбором: или… или…

И его “зема”, рядовой Мишка Салахов, был самым обычным парнем. В меру расслабленным, в меру забитым. Как и положено нормальному “молодому”. И без всяких раздумий о самоубийстве. Хотя такие мысли люди скрывают, Данко уже умел разгадывать их. И знал своего “молодого”. Почти как себя. И был уверен: не мог его “зема” Мишка Салахов по своей воле залезть в петлю. Не мог, но все же там оказался.

Растянувшись на кровати прямо в сапогах, рядовой Данко Шагаев достал сигареты, зажигалку и закурил. Руки у него не дрожали. Но всего его едва не трясло. Кажется, от негодования. Или чего-то такого. Только что окончился полковой развод. Вопреки обыкновению нынешний был краток и сух. Как речь командира полка. Впрочем, из нее и состоял весь развод. Суть ее в следующем: бардак в полку зашел уж слишком далеко, сказал коротконогий и толстый “кэп”, грозно размахивая с трибуны пухлыми кулаками. Молодые солдаты бегут и вешаются уже быстрее, чем прапорщики разворовывают поступающее на склады имущество. Его, командира полка, терпение лопнуло. Он знает, отчего вешаются и бегут “молодые”. Тут командир полка выразительно посмотрел на старослужащих. Старослужащим от этого взгляда стало не по себе. От дальнейших слов распалившегося “кэпа” им стало еще хуже. Страдающий язвой холостяк с тремя большими звездочками на плечах приказал полковым офицерам найти или назначить виноватых— злоупотребляющих дедовщиной— и отправить таковых в дисбат. Будет чем отчитаться перед вышестоящим командованием. И прикрыть свою толстую задницу. Этого командир полка, конечно же, вслух не сказал. Но это понятно было каждому и без лишних слов.

Дотлев, сигарета обожгла Данко пальцы. Подозвав сновавшего поблизости “молодого”, Данко затушил окурок о его ладонь:

— Выброси! И принеси мне воды попить!

“Салага” побежал выполнять поручение. Данко откинулся на кровати. Во рту было сухо, внутри — еще хуже. Данко уже считал дни до своей отправки домой. А тут— вся эта бодяга: “вздернулся” молодой “зема”, мозги парит старый разжиревший капитан полка… Было от чего сохнуть глотке. И пухнуть мозгам. Но чем киснуть— лучше подумать о чем — нибудь приятном. Например, о сегодняшнем вечере… Ведь сегодня вечером его ждала встреча с Наташей… Наташа — медсестра из санчасти полка. Высокая, стройная, длинноногая. Округлая где положено. И с большими голубыми глазами.

Наверное, не один “молодой” раздумал вешаться или стреляться при одном взгляде на нее. Такой и на “гражданке” не встретишь, а она была здесь, рядом, ее иногда можно было увидеть. И ради одного этого стоило жить.

Когда Данко впервые увидел Наташу, сразу понял, что теперь перестанет грустить о Таньке. Наташа при первой их встрече не увидела Данко в упор. И во второй раз— тоже. Как Данко не старался. Как ни лез на глаза, околачиваясь возле санчасти. Все было безрезультатно. А в третий раз — она увидела его первым.

— Помогите-ка мне, товарищ солдат… — услышал ее тонкий голос за своей спиной стоявший у дыры в полковом заборе, собиравшийся “дернуть” в самоволку, Данко и обернулся, не веря глазам.

Она стояла в коротком розовом платье, пытаясь пролезть в дыру.

— Там. — указывая в сторону ворот КПП, — командир полка, а я форму оставила в санчасти, — пояснила она.

Данко все было понятно. Увидит ее старый желчный “кэп” в этом наряде, и тогда ей не поздоровится. По разумению “кэпа”, все по ту сторону забора должно быть зеленого цвета. Одето в форму, затянуто в ремни. Будь это существо среднего— солдатского— рода или самая настоящая женщина. Ослушников ждало наказание. Поэтому Наташа сейчас и лезла в дыру. На беду своему светлому платью и на счастье Данко, который уже сообразил что к чему.

— Ну что вы уставились, товарищ солдат?! — притворно возмутилась она, и Данко почти нечеловеческим усилием отвел свои глаза, застывшие на ее округлых коленках.

— Давайте мне руку, — протянул он свою грязную лапу через дыру. Когда дыра осталась позади, он проводил ее до санчасти. Прежде чем скрыться за дверью, она, блеснув глазами, шепнула ему:

— Сегодня вечером, после отбоя, я тебя жду…

От этих слов у Данко сперло дыхание. Сердце бешено заколотилось, словно он только что пробежал многокилометровый кросс.

Вечером, куря сигарету за сигаретой, он ждал ее у санчасти. Так они стали встречаться. По нескольку раз в неделю. Просто. Без всяких там обязательств. Данко не интересовался, есть у нее кто-то еще или нет. Хотя бешено ревновал ее ко всему полку. Сегодня вечером должна была состояться очередная их встреча…

Но до вечера было еще далеко. А сейчас Данко ужасно хотелось пить. В пересохшей глотке впору было костер разводить.

А проклятый “молодой”, которого Данко послал за водой, куда-то запропастился. Повесился по дороге, что ли? С них теперь станется. Как же их тут не бить? Наоборот— надо бить, тогда и ждать лишний раз не придется. Твердо убежденный в этом, Данко снял и накрутил на руку свой поясной ремень.

Ременная бляха, если бить ей умеючи, лупит больно и почти не оставляет следов. А это — главное: не “спалиться”. Данко хорошо запомнил недавние слова командира полка. Но угрозы офицеров — угрозами, а “молодых” кто-то должен службе учить.

Ну вот и “молодой”. Наконец-то нарисовался. Воду несет. Изо всех сил делает вид, что торопиться. С надеждой заглядывает в глаза. Авось Данко пожалеет. Не станет бить. Но зря он надеется. Даже в уставе сказано, что приказания старших нужно выполнять расторопно и в срок. Иначе — суровая кара. Небольшую кару “молодому” Данко сейчас и устроит. Чтобы впредь расторопнее был. Понимал, что служит в армии, а не в детском саду.

Для вступленья Данко взял из рук “молодого” алюминиевую кружку с водой. Сделал медленный глоток. И сморщился. Хотя морщиться причин не было: вода была как вода. Но надо было до чего— нибудь дое…ся…

— Ты в каком унитазе черпанул это пойло?! Ты где так долго шлялся?! Я тебя спрашиваю, “душара”! — Данко привычно возвысил голос. Несчастный “салага” обреченно втянул голову в плечи, ожидая побоев. И они не заставили себя ждать. Тяжелая бляха с пятиконечной звездой просвистела в воздухе и обрушилась на голову и плечи молодого солдата. Данко методично, впрочем, не очень сильно, повторял удар за ударом. “Молодой” лишь сопел, вздрагивал и притоптывал. Выражать боль криками в армии считается “дурным тоном”, за это можно схлопотать еще больше. Поэтому лучше молча терпеть: целее будешь.

Замахнувшись в очередной раз, Данко вдруг бросил взгляд в сторону и замер с открытым ртом: по проходу между кроватями казармы шел старшина. Его глаза смотрели прямо на Данко. Старшина появился столь внезапно, что Данко, хотя и замер на мгновение, уже не мог удержать занесенной над головой “молодого” руки. Треснул “молодого” бляхой по лбу еще раз, уже на глазах у старшины, вложив в этот удар еще и досаду.

Не доходя до них несколько шагов, старшина остановился и бросил Данко:

— Считай, что ты уже сидишь в дисбате, подонок. — И, развернувшись, добавил через плечо: — Рядовой Челночников— ко мне, в канцелярию!

Побитый “молодой” поплелся за старшиной.

Пробыв в канцелярии минут пятнадцать, Челночников выскочил красный как раки побежал драить сортир. Старшина вызвал к себе рядового Шагаева.

Постучавшись, как положено по уставу, Данко вошел, не забыв, опять же по уставу, доложить о себе.

Рослый, мясистый, и краснолицый старшина сидел за крохотным, облупленным столом, видавшим старшин и похуже.

— Садись, подонок, — кивнул ему на стул напротив себя старшина и без всяких предисловий протянул к носу Данко грязный, свернутый в трубку листок.

— Вот здесь, в этой объяснительной, рядовой Челночников сдал тебя с потрохами. И он написал не только про сегодняшний случай, которого я сам был свидетелем, но и про то, чего не было. Но я ему верю. Охотно! Ведь он писал под мою диктовку!

Откинувшись на заскрипевшем под его тяжестью стуле, старшина достал из смятой пачки грязными, как у землекопа, пальцами дешевую сигарету, прикурил и выпустил дым в лицо Данко.

— Не хочется торопить события, но, видимо, очередную звездочку старшего прапорщика мне придется получить раньше срока. За то, что я так быстро навожу дисциплину в своем подразделении, искореняю дедовщину, устанавливаю справедливость. Вывожу на чистую воду всякое возомнившее себя крутым дерьмо… Я говорю про тебя, Шагаев. Вот это, — грязный, свернутый трубкой листок снова оказался под носом у Данко, — мои новые звездочки и твоя путевка в дисбат, Шагаев.

Старшина тщательно затушил сигарету в пепельнице, для верности еще и плюнув в нее. К удивлению Данко, пепельница выдержала такое наказание. Полностью удовлетворенный собой и окружающим миром прапорщик уставился на Данко, как, наверное, смотрели на древних римлян первобытные варвары. Данко внимательно рассматривал огромную бородавку на подбородке у старшины. Бородавка была коричневая и на красном лице прапорщика напоминала присосавшегося, раздувшегося от крови клопа.

Старшина продолжил?

— Но я могу поступить и по— другому. Могу порвать и выбросить этот дрянной листок бумаги в сортир, быстрее даже, чем ты ешь свой вонючий обед в этой скотской столовой…

— Я медленно ем…

— Что?!

— Я всегда ем не спеша…

— Ты ешь не спеша? То есть ты хочешь сказать, что ешь, никуда не торопясь, я правильно тебя понял, подонок?

— Так точно.

— Очень хорошо. Не беспокойся, подонок, возможно, очень скоро тебе придется жрать очень быстро, и ты еще будешь жалеть, что тебе в тарелку мало наложили того дерьма, которое тебе придется глотать. В дисбате ведь оно так, Шагаев. И тебе лучше заранее привыкать к нему. А сейчас, если хочешь сохранить остатки своих зубов, закрой эту чертову дыру, которую ты называешь своим ртом, и слушай, что я тебе скажу, понял?

— Понял.

— Так вот. Я могу порвать этот листок и забыть про него. Конечно, не из сострадания к твоей жалкой судьбе. А теперь я хочу, чтобы ты спросил: для чего я могу сделать это?

— Для чего?

— Умница! Ну разве не умница— с первого раза все понимает, а? Если ты будешь идти вперед такими темпами, Шагаев, того и гляди, ты скоро всех нас не у дел оставишь, а? Как сам думаешь, Шагаев?

Данко промолчал.

— Смотри-ка, уже зазнаешься. Даже не отвечаешь, а, Шагаев? Ну не вундеркинд ли, а? Вундеркинд, самый настоящий! С такими мозгами тебе бы на скрипке играть. Стоял бы себе, пиликал где-нибудь в переходе… А теперь, слушай сюда, подонок. Значит, так— выбора у тебя нет. Поэтому я тебе выбора и не предлагаю. Сделаешь то, что я тебе скажу, получишь за это хорошие бабки, — понял, Шагаев, реальные бабки, — а потом спокойно уволишься и поедешь домой, в свой Урюпинск. Если же нет— прямиком отсюда отправишься в дисбат. И уж поверь: я сделаю все, чтобы ты отсюда не вышел. Если ты думаешь, что я тут сижу и просто тебя пугаю, ты глубоко ошибаешься. И это будет твоя последняя ошибка в твоей никчемной жизни, поверь. Я даже не говорю тебе “подумай”, потому что это занятие не для тебя. И не для этой ситуации, в которую ты сейчас вляпался. Надеюсь, это хоть ты понимаешь, подонок? А теперь я, просто из формальности, спрашиваю тебя: ты согласен?

Тупоголовый, краснолицый, самодовольный прапорщик попал в самую точку. Жажда скорого “дембеля” — увольнения из армии— самая сильная жажда у любого старослужащего. Розовая мечта, предел всех желаний. Вернее— предел, за которым осуществляются все желания: свобода, пьянки, девчонки. И все такое. Лишиться этого или отсрочить хотя бы на некоторое время— для старослужащего смерти подобно. Смерти мучительной и унизительной. Одна мысль о том, что твои сослуживцы уже “тащаться” дома. А ты по-прежнему топчешь сапоги за забором, сможет свести с ума любого двадцатилетнего “старика”. А оказаться после долгой нудной службы еще и не где-нибудь, а в самом дисбате— это это и вовсе все равно что быть заживо погребенным. Дисбат— это адская смесь самого скверного, что есть в армии. Самые волчьи порядки, самые волчьи законы. Самая собачья жизнь. Такая жизнь и в страшном сне не приснится. Такой жизни никто не захочет. И такой жизни Данко тоже себе не хотел. На фига тогда вообще нужна жизнь? Бегать, как пес на цепи, за забором, под дулами автоматов, и знать, что не забудешь это никогда. Поэтому краснолицый, мясистый прапорщик попал в самую точку— выбора у Данко не было. И ответ был только один.

— Я согласен. Что я должен сделать?

— Об этом ты узнаешь позже— когда будет нужно. А теперь — иди, — сказал старшина, доставая грязными пальцами из смятой пачки очередную сигарету.

Глава 2

Вечером, после команды “отбой”, когда вся замученная на плацу сумасбродом— старшиной рота предалась долгожданному сну, Данко с тремя “дембелями”— друзьями, тоже “земелями”, сидя в каптерке, поминали молодого “зему” Мишку Салахова.

К Наташе в этот вечер Данко решил не ходить— не до этого. О чем позвонил ей в санчасть из ротной канцелярии по телефону. Позвонил и немного расстроился, уловив по голосу, что его отсутствие ее нисколько не огорчило. Впрочем, в данную минуту Данко на это было плевать. Как и на все остальное. Утренний разговор со старшиной по-прежнему, как и весь день, крутился у него в голове. Как ни старался Данко гнать прочь эти скверные мысли, как ни убеждал себя не нервничать преждевременно, все было тщетно.

Оставалось последнее, испытанное всеми замордованными жизнью поколениями средство. Старое как мир. Добрая порция спиртного. Уйти от реальности, забыть о действительности. Вспомнить тех, кого уже нет. И никогда не будет. Сегодня солдаты-земляки поминали найденного мертвым в петле рядового Мишку Салахова.

На “столе”, составленном из двух табуреток, фляжка со спиртом, слитым из бутылки для конспирации. Закусь— жареная картошка, фирменное блюдо, и мясная подлива— еще один солдатский деликатес. По такому случаю полкового повара Узбека пришлось поднапрячь. Для таких вот “дембельских” посиделок коротконогий повар готовил блюда куда более сносные, удобоваримые, чем те, которыми он истязал бесконечно терпеливые солдатские желудки. Впрочем, у повара Узбека, прослужившего почти год, веских причин взбунтоваться против “дембельского” гнета не было: в казарму он должен был являться каждый день на ночлег. Поэтому немногословных и скорых на расправу “дембелей” Узбек старался не злить. Напротив, стремился им во всем угодить. Например, так как сегодня, — притащив после отбоя в каптерку хорошую закуску.

А хорошо пожрать и выпить— это в армии далеко не последнее дело. Во всяком случае— для малыша. Рядового Дениса Ишимкина. Он уже разложил закусь по котелкам, разлил водку по кружкам. Снял пробу с картошки. Поморщился для приличия. Как и положено солидному, всякое повидавшему и всегда всем недовольному “старику”. Малыш и был всегда всем недовольным. Сейчас он был недоволен тем, что водки, по его разумению, было “маловато че-то”. Впрочем, на самом деле Малыш был недоволен другим. Тем, что денег на грандиозные, задуманные им “дембельские” покупки недоставало. Уволившись и вернувшись домой, Малыш должен был произвести настоящий фурор. Так он уже давно решил про себя. Едва ли не с начала своей армейской службы. Малыш видел себя в расшитом золотыми нитями и аксельбантами чудо-мундире. В коротких шнурованных (“десантный вариант”) полусапожках. Грудь— увешана всеми существующими значками, и, может быть, орденами.

А короткие и мускулистые, специально подкачанные перед “дембелем” руки Малыша должны быть заняты аккуратненьким чемоданчиком и массой пестрых, набитых самыми модными “гражданскими” шмотками пакетов. В этих шмотках Малышу предстояло щеголять длинными, угарными, бесшабашными ‘гражданскими” вечерами, в предвкушении чего у Малыша томительно замирало сердце. Девчонки должны будут сразу понять: из армии вернулся самый бравый, самый завидный и самый желанный жених. Несчастным девчонкам предстояло сходить с ума по уверенному в себе, невозмутимому и снисходительно— равнодушному ко всему Малышу. Такими мыслями, мечтами и бредил почти всю свою армейскую службу Малыш. А в последнее время— особенно сильно. Он словно помешался на этом. Но всему этому блистательному возвращению из армии Малыша препятствовало одно: отсутствие денег. То есть кое-какие, тщательно сохраняемые из отобранных у “молодых” и полученных “законных” своих солдатских денег сбережения у Малыша были. Но их было мало. Слишком мало для того, чтобы осуществить мечту в полном блеске. “Где взять денег”— этот вопрос мучил Малыша постоянно. Эта мысль мучила его и сейчас.

— Нучто, помянем “зему”?.. — поднял алюминиевую кружку Андрюха Кистень по кличке Большой. Большим его прозвали не только за внушительный рост. У него все было большое— тело, повадки, привычки. Все он делал неторопливо, основательно и— долго. Так долго, что нередко бесил этим Малыша, привыкшего делать все быстро. Единственное, что у Большого не соответствовало его исполинской внешности всем повадкам, — это его голос. Голос у Большого был тонкий и шепелявый.

— Хороший пацан был, — поднял свою кружку Жорка, телом— вертлявый, но головой на удивление рассудительный ротный каптерщик.

— Не верю, чтобы он сам мог повеситься, — сказал Данко, вытирая рукавом губы после опрокинутой “стопки”.— все у него вроде было нормально в последнее время. Да и вообще— не таким он был, чтобы вот так, “петлей”, свои проблемы решать.

— Из-за баб это все, — уверенно заявил Жорка.

— Да каких там баб— его подруга дома ждала. Все нормально было, письма писала. Не то что какая-нибудь шалава… Если бы она его бросила, я бы узнал, — сказал Данко, стараясь прожевать недожаренный кусок мяса. — А этого проклятого Узбека я когда-нибудь точно хорошенько проучу. Он мне своим сырым мясом все зубы испортил…

— Может быть, Салахова дома подруга и ждала, но здесь у него телка тоже была, — твердо стоял на своем каптерщик. — во всяком случае, он к какой-то ходил. Вернее, он не один ходил, а с Платоновым— помните того “молодого”, что сбежал с неделю назад?

— Да-а, разбегались, сволочи, совсем от рук отбились, расслабились, — угрюмо протянул преданный всем “дедовским”законам и традициям Малыш. — вот мы в свое время терпели…

— Да с чего ты взял, что Салахов с Платоновым к телкам ходили? — перебил малыша Данко. — Мало ли куда могут ходить “салаги”…

— Ну, во-первых, они у меня гражданскую одежду просили. Я их, конечно, послал, да еще хотел по морде нахлопать за такую наглость. Но они давай канючить, что вот, к Платонову подруга приехала. Издалека. В общем, пообещали мне бабки, если я дам им “гражданку”…

— Вот уроды, а все ноют: денег нет. — подскочил со своего места Малыш.

Каптерщик на него даже не посмотрел:

— В общем, “гражданку”— то я им все-таки дал, но больше ее так и не видел. И обещанных денег— тоже. Этот скотина Платонов больше в часть так и не вернулся. Дернул тогда в “соч”, и точка. Я пробовал тогда же “нагрузить” Салахова за такое кидалово, но он был весь какой-то не в себе, весь какой-то потерянный, что ли. Как будто червяка проглотил. Или каблук от сапога потерял, честное слово. Ну, думаю, еще этот сдуру сбежит или чего-нибудь с собой сделает. А мне потом отвечай. Ну их к черту, подумал, этих “салаг” с этими старыми гражданскими тряпками, пропади они пропадом— лучше спокойно сидеть и ждать “дембеля”. А потом, как узнал, что Салахов повесился, ну, думаю, хорошо, что не стал трогать парня. К тому же ведь он тоже мой “зема”…

— Странно… — почесал затылок Данко Шагаев. — Мне он ничего такого не говорил… Да и сам я ничего особенного не заметил…

— А у них теперь, у этих “салаг”, ничего не заметишь, — снова подскочил со своего места уже слегка захмелевший после третьей стопки Малыш. — я вот недавно, как только зарплату выдали, подхожу к Никитину, говорю: “Давай денег”. А он: “Нету, другие “деды” забрали”. Я говорю: “Кто?” А он: “С другой роты, чужие”. Я не выдержал, как дал ему промеж глаз, он свалился, смотрю: из-под кителя “червонцы” посыпались. Ну, думаю…

— Да подожди ты! — поморщившись, оборвал его Данко и обернулся к Жорке — Так ты говоришь, что случилось перед тем, как сбежал Платонов? Да, припоминаю, они с Салаховым вроде бы кентовались. Кстати, Платонов тоже не показался мне похожим на черта. На того, кто может сбежать…

— Да кто их всех знает… — медленно и глубокомысленно протянул нисколько не захмелевший Большой. — Разве по одному внешнему виду о человеке узнаешь, что у негог на уме?

— Да все это ерунда! — сливая остатки водки из фляжки, снова встрял в разговор Малыш. — Бить их почаще надо, тогда дурные, тоскливые мысли повылезут…

— Из тебя, видно, вылезли, — раздраженно бросил Малышу Данко, — одна херня на уме…

— А че? Скажи, не прав? Забыл, как мы в свое время…

— Помню. Но сейчас уже время другое…

— С хрена оно другое? На “гражданке” может быть, и другое, а здесь, в армии, время всегда одно…

— Черт с ним, со временем, надоел ты мне со своей “дембельской” тягомотиной. Тоже мне умник выискался. — Данко повернулся от Малыша к каптерщику: — Скажи, форма и личные вещи Салахова здесь, в каптерке?

— Личные вещи, сам знаешь, в сейфе старшины, а форма— вон она, на верхней полке…

— Дай— ка ее сюда. Может, в карманах остались какие письма… Все же не верю, чтобы Мишка мог сам это сделать. Хотел бы узнать, хотя бы из-за чего?

— Ну давай, узнавай. — Жорка сбросил с верхней полки на колени Данко форму Салахова: камуфлированный армейский китель— “афганку”— и такого же цвета штаны.

Данко стал тщательно выворачивать многочисленные карманы и ощупывать швы. В карманах брюк и нагрудных карманах “афганки” ничего не было. Даже крошек табака от сигарет и постоянно попадающего в карманы неведомым путем мусора. В правом нарукавном кармане тоже ничего не оказалось— понятно, что вещи рядового Салахова тщательно ошманали еще тогда, когда только сняли с него. Данко сунул руку в левый нарукавный карман: там тоже пусто… Но когда Данко уже хотел вытащить руку, его средний палец зацепил в углу кармана какой-то маленький бумажный клочок. Данко пришлось хорошенько поковырять пальцем, прежде чем в его ладони оказался тщательно скомканный, крохотный бумажный листок. Осторожно развернув его, Данко с трудом разобрал три написанных на листке слова:

“Бар “Амазонка”. Анжела”.

Глава 3

— Рота, подъем! Тревого! В ружье! — вдруг отчаянно завопил в коридоре, за дверью каптерки, голос стоявшего на “тумбочке” дневального.

Полусонный захмелевший Малыш чертыхнулся. Большой стал невозмутимо и проворно натягивать сохнувшие в углу сапоги. Жорка ошалело уставился на Данко. Тот засунул измятый клочок бумаги в нагрудный карман:

— Ну че вылупился? Пошли!

В коридоре с матами и грохотом, на ходу натягивая одежду, бежали в комнату хранения оружия заспанные “щеглы”, “черпаки” и “деды”. Оттуда солдаты выбегали держа в одной руке “калашников”, в другой— подсумок, магазины и колодки с патронами. Тут же, прямо на полу, уже почти полностью проснувшиеся солдаты с бешеной скоростью набивали патронами из колодок автоматные магазины и выбегали по лестнице, ведущей вниз, на улицу— строиться.

Там их уже ждал длинный худой капитан— дежурный по полку. К нему с рапортами подбегали офицеры, бывшие сегодня ответственными по ротам.

В ночной мгле рядом с ротой Данко строились другие роты.

— Какого хрена они нас подняли? Опять гребаные учения, что ли? — выругался возникший рядом с Данко сонно хлопающий пьяными глазами Малыш.

— Заткнись, сейчас все узнаем, — потягивая чрезмерно растянувшийся ремень автомата, отрезал Данко.

— Сколько сейчас хоть времени? — зевая спросил стоявший с другой стороны от Данко Жорка— каптерщик.

— Двенадцатая минута пятого, — не спеша поднеся свои громадные часы к глазам, ответил ему Большой.

Еще минуты две вокруг, в потемках, все топало и мелькало, пока наконец роты не застыли, приняв форму правильных прямоугольников. В отдалении внезапно загрохотали ворота, и на плац стремительно въехал красный “уазик” командира полка. Всем сразу стало понятно, что случилось что-то серьезное.

Так оно и оказалось. В полку случилось очередное ЧП.

Помощник начальника внутреннего караула, сержант— срочник, обходя посты и окрикивая часовых, приблизившись к оружейному складу, где находился второй пост, положенного по уставу отзыва на свой окрик не получил. Решив, что, очевидно, стогявший на своем посту солдат просто уснул (как это нередко бывало), сержант решил устроить ему хорошую вздрючку. Осторожно подошел к невысокой вышке. Поднялся по ржавым скользким ступеням. И, заглянув внутрь вышки, отшатнулся: на железном полу, скорчившись в невероятной позе, с перерезанной от уха до уха шеей лежал мертвый солдат. Рядом с ним в луже темной крови валялся его автомат. Ворота охранявшегося солдатом оружейного склада были взломаны и распахнуты настежь.

Через десять минут весь поднятый по тревоге полк стоял на плацу. Примчавшийся на “уазике” коротконогий “кэп” в окружении нескольких офицеров вихрем пролетел в штаб. О чем они там совещались, никто так и не узнал, однако солдатам в эту ночь больше уже спать не пришлось: полк в полном вооружении непонятно зачем продержали на плацу до утра. После чего наконец развели обалдевших от зевоты солдат по казармам.

А утром началась катавасия: приехали военные следователи, военные прокуроры, военные начальники и еще бог весть кто. Все это стадо в погонах раз за разом кружило по крохотному пятачку оружейного склада— по всей видимости, в поисках каких-то улик. Но если таковые и были, наверняка затоптали их начисто.

Солдатам внутреннего караула офицеры из военной прокуратуры задавали одни и те же вопросы: что? где? когда? Впрочем, добиться чего-либо вразумительного, могущего натолкнуть на след, следователям не удалось.

Общая картина происшедшего была такая: солдаты, как обычно, несли караульную службу, поочередно сменяясь с постов. Рядовой Астафьев (тот, которого обнаружили мертвым) заступил на пост оружейного склада в два часа ночи. В шесть его должны были сменить. В четыре посты пошел проверять сержант— помощник начальника караула. Он и обнаружил убитого. Но убийство солдата— это было еще полбеды. Охраняемый оружейный склад был почти подчистую разграблен. Исчезли хранившиеся здесь недавно поступившие переносные зенитно— ракетные комплексы “игла”, автоматы нового поколения “абакан” и “вал”, масса самых разнообразных взрывчатых веществ, в том числе — сверхновых и сверхсекретных, прочее вооружение.

Это и было ЧП. Причем такое, которое какому-нибудь “кэпу” и в страшном сне не приснится. Одними военными прокурорами дело здесь не ограничилось. Из самого управления войск срочно приехала высокоранговая проверка. Все чины— не ниже полковника, вес каждого— не менее центнера. При виде этой разжиревшей компании в золоченных погонах, с трудом выползающей из сверхдорогих машин, несчастный “кэп” едва не хлопнулся в обморок. Однако зря он боялся. Если бы вся эта многочисленная команда высших военных чинов всегда занималась тем, чем ей и положено заниматься по роду своей службы, вся наша армия уже давно бы стала предметом зависти других стран. Или по крайней мере гордостью собственной страны. Однако единственное, что волновало дорвавшихся до генеральской кормушки начальников, — это собственное брюхо. Которое они и набивали день ото дня.

И сюда, в полк, они тоже приехали не горы ворочать. Просто отметится. Исполнить формальность, поважничать, лишний раз почувствовать свою власть, свою значимость. И, конечно же, хорошенько отдохнуть, поразвлечься. “Отдохнуть” не от великих трудов, а как можно приятнее провести время. Раз уж пришлось тащиться в эту дыру.

И изворотливый “кэп” это быстро просек. Оправился от первого шока. Понял, что высокоранговая проверка отличается от прочих только тем, что дороже обходиться. А не тем, что не продается. Поэтому пройдоха— “кэп” приложил все силы к тому, чтобы купить ее на корню. А каким способом— это уже дело техники.

Первым делом талантливый в таких делах командир полка организовал для прибывших из управления полковников и генералов изысканнейший обед. Такой и не во всяком суперресторане, наверное, подают. Полковой повар Узбек только, раскрыв рот, наблюдал, насколько разнообразен перечень блюд, которые проворно стряпали для разборчивых полканов нанятые “кэпом” на “гражданке” кухонные кудесники. В вине и прочих напитках недостатка тоже, разумеется, не было. Но это была только прелюдия. Окончательно проверяющие убедились в том, что в полку все нормально, после жаркой бани в компании с горячими и страстными длинноногими полковыми писаршами. А чтобы у наиболее стойких исчезли последние остатки служебной совести, каждый из полканов получил от “кэпа” небольшой презентик в тысячу долларов. Не много, но и не мало. Во всяком случае, этого оказалось достаточно для того, чтобы у наиболее твердолобых проверяющих напрочь выветрились из головы никому не нужные вопросы вроде: кто, как и почему разграбил полковой оружейный склад, убил часового и исчез безнаказанным? И вообще— каким образом из расположения воинской части можно было незаметно вывезти столько оружия?

Но на эти вопросы так и никто не ответил. Случилось и случилось. Мало ли чего не случается. Особенно в нашей армии. Не в первый это раз проиcходит и наверняка не в последний. Чего уж тут лезть из кожи. Стараться переделать не ими созданный мир. Ведь это все равно бесполезно. Да и никому и не нужно. Побыли пару дней в полку проверяющие, погуляли на славу и на третий день укатили. Вслед за ними, так и ничего путного и не выяснив, уехали и военные следователи, военные прокуроры и все остальные.

А дело о нападении на оружейный склад и гибели часового было отложено в долгий ящик. Туда же, куда сваливали и другие “глухие” дела. Лежать до лучших времен. Авось со временем свет на правду прольется. Или, наоборот, все полностью позабудется. Быльем порастет. Канет в лету. Да так оно даже и к лучшему. Не надо будет искать виноватых, кому-то за все отвечать.

И после двухдневного аврала проверок жизнь в полку вновь потекла по-прежнему руслу. Так. Как она шла до гибели зарезанного на посту часового Астафьева, до того, как задохнулся в петле рядовой Салахов. Так, как она шла до них и как будет идти и после многих других.

А идти она будет так, как предписано по уставу. В нем— все предусмотрено. Подъем— отбой. Завтрак-ужин. Наряд— караул.

На третий день после нападения на оружейный склад во внутренний караул заступила рота Шагаева. Данко выпало идти часовым на второй пост. Тот самый, на котором зарезали рядового Астафьева. Впрочем, Данко все это мало трогало. Он не верил ни во что, и уж тем более— в какие-то там суеверия, которыми был напичкан суеверный и трусливый в таких делах, до ужаса нервный, беспокойный Малыш. Ему предстояло заступать на этот пост во вторую смену.

Когда он узнал об этом, мигом забыл о прочих своих заботах— даже о том, где раздобыть деньги на “дембель”. Слишком уж Малыша пробирали подобные ужасы. Зная это, Данко уже в карауле напомнил Малышу, байку про Черного “дембеля”. Того, который сам покоя после смерти не знает и другим солдатам его не дает. Приходит по ночам к часовым и пугает. Малышу только этого напоминания не хватало. Совсем перетрусил, бедняга. Как— будто не повидавший всякое “дембель”, а какой-нибудь запуганный старшеклассниками второклашка.

— Ты бы еще амулеты какие-нибудь взял, от Черного “дембеля”, — доставал Малыша Данко, когда они шли в караул по истоптанной сапогами дороге. — Например, носовые платки старшины. Они тебе на посту пригодятся.

— Пошел ты знаешь куда? Дай мне лучше закурить…

Глава 4

Всего во внутренний караул заступало двенадцать солдат. Два сержанта и десять рядовых— караульных. По две смены на каждый пост, менялись каждые четыре часа. Данко выпало стоять в первую смену.

На свой пост— невысокую, ржавую вышку— Данко заступил в восемнадцать часов. Стоять предстояло до двадцати двух. Потом— короткий ужин и отбой до полвторого ночи. А в два часа— снова сюда, но обо всем этом лучше совсем не думать. Иначе время будет тянуться уж слишком мучительно.

Следов крови и вообще каких-либо признаков, напоминающих о случившемся, здесь, на вышке, конечно же, не было. По приказу офицеров “духи” все вымыли, выскребли, вылизали. Чтоб все было как раньше. Не о чем не напоминало. И не подрывало морального духа солдат. Особенно таких, как Малыш.

Несмотря на вечер, солнце палило нещадно. Данко захотелось курить. Но последние две сигареты они с Малышом скурили, когда шли сюда, в караул. Данко обругал себя за то, что не запасся куревом. Надо же так облажаться. Стоять— сутки. От мысли об этом курить Данко захотелось еще сильней. Он взглянул на часы: была всего лишь двадцать восьмая минута седьмого. Да-а, до смены была еще куча времени. Нужно было что-то придумать. Не стоять же пнем, просто думая о куреве. И, Данко, передвигаясь по вышке, стал зорко осматриваться. Оглядывать все щели и дырочки. Авось куда-нибудь да завалился “бычок”. Конечно, “дембелю”, что называется, западло курить “бычки”, но куда уж тут денешься. Нужда, ведь она ни с кем не считается.

После тщательного осмотра Данко убедился, что в щелях на полу никаких признаков остатков сигарет не было. Он стал обыскивать дыры, зиявшие между железными прутьями. Но здесь тоже ничто его не обрадовало. Чем меньше оставалось надежды найти курево, тем сильнее ему хотелось курить. В отчаянии Данко снова стал детально осматривать каждую щелку. Провел указательным пальцем по узкой длинной трещине, тянувшейся во всю длину, параллельно створкам ржавой двери… И неожиданно для себя вдруг почувствовал под пальцем мягкую ткань сигаретной бумаги. Еще не веря в свою маленькую удачу, стал осторожно, словно бриллиант, выковыривать. Наконец, последнее, ювелирное усилие— и тонкая сигарета упала на руку Данко. От досады он даже присвистнул: сигарета оказалась дрянной, ментоловой. Мало того что такая почти не чувствуется, так еще их запаха Данко терпеть не мог. Но выбирать ему было не из чего. Курить ему сейчас хотелось так, что он даже нисколько не беспокоился о том, как бы его не спалил какой проверяющий. Который мог бы жестоко наказать за курение на посту. В армии это тоже, что на “гражданке”— вождение машины в нетрезвом виде. Но сейчас Данко на все это было абсолютно плевать.

Зная, что такая дрянная сигарета кончится в пять секунд, Данко вертел ее в руках, оттягивая вожделенный момент. Одновременно недоумевал: кто мог курить такие “дамские штучки”? За все время службы он ни разу не видел, чтобы солдаты курили ментоловые сигареты. Стоят они недешево, курево из них— никакое, словом, лишняя трата денег. Любой знающий цену настоящему куреву солдат скорее купит махорку, чем эти дрянные сигарки. В этом Данко был твердо уверен. Какому же идиоту понадобилось тащить сюда это дерьмо? Приблизив сигарету к глазам, Данко внимательно рассмотрел надпись на фильтре:”More”. При взгляде на эту надпись в голове Данко шевельнулись смутные подозрения: у кого-то он видел такие сигареты в полку. Но вспомнить этого, как ни старался, не мог. Хотя теперь уже был твердо уверен, что у кого-то— из солдат или офицеров— он такие сигареты видел наверняка… Еще его глаз заметил: край фильтра был сильно прикушен. И тут его осенило: в полку был один человек, куривший такие ментоловые сигареты, и имевший обыкновение, держа сигарету во рту, зубами ее сильно прикусывать. Это был начальник оружейного склада капитан Блинов. Жирный, маслянистый, как блин. И такой же скользкий. Только не такой вкусный— всем своим видом он производил на окружающих отталкивающее впечатление. Такое, какое производит скользкая жирная баба. Блинов этот пользовался дурной репутацией не только из-за своего внешнего вида. В полку у всех солдат и офицеров на слуху были всякие истории, рисовавшие его, как человека, с самой отвратительной стороны. Говорили, что Блинов имеет страсть к наркотикам, алкоголю и малолетним. Поговаривали, что на его совести не одна искалеченная девичья судьба. Но до сих пор этот отвратительный тип разгуливал на свободе. Более того, занимал неплохую должность начальника оружейного склада. Проворачивал свои какие-то махинации, которыми другие офицеры полка предпочитали особо не интересоваться. И этот жирный субъект, совесть которого была не чище, чем его вечно чем-то замасленный подворотничок, как ни в чем не бывало жил, пил, ел и курил свои сигареты с ментолом. И при всем при этом нисколько ни о чем не тревожился, поскольку пользовался прямо-таки царской благосклонностью самого командира полка. А за какие такие заслуги— знали только он да сам командир полка.

И вот сигарету этого капитана Блинова Данко и обнаружил на своем посту. Каким образом ее сюда занесло, как она вообще сюда попала? Этого Данко не знал, да и не очень знать-то хотел. Вполне возможно, притащил окурок на пост солдат— часовой: подобрал ее под вышкой и запасливо— по солдатской привычке— прихватил с собой на пост— авось пригодится. И действительно— пригодилась. Пригодилась Данко, которому сейчассмертельно хотелось курить. Так сильно, что ему было плевать— была эта сигарета ментоловая или из куриного помета. Принадлежала капитану Блинову или самому дьяволу из преисподней.

“Да-а, — еще раз вздохнул Данко, — надо же курить такое дерьмо”. Крякнув, он наконец сунул окурок в зубы. Не спеша достал зажигалку, закурил. И едва не закашлялся: вместо табака в сигарете оказалась марихуана, которую Данко еще больше терпеть не мог. Этот проклятый Блинов— или, может быть, кто-то другой, подобравший окурок его сигареты, — был здесь и курил ментоловые сигареты, начиненные марихуаной… Тут было чему удивиться. Но удивляйся не удивляйся, толку от этого— никакого. Нисколько не сожалея и даже не стремясь растягивать удовольствие, которого не было и в помине, Данко бросил окурок под ноги. Затем притоптал ногами, затушил, сплюнул и выругался. Никогда он больше не притронется к таким сигаретам. Лучше уж вовсе сдохнуть без курева, чем курить такое дерьмо. От этого ему только еще больше курить захотелось. “Надо было вообще не курить”,— подумал он.

Своей смены на посту Данко едва дождался. Стоя на вышке, смотрел, как в сумерках нехотя идет сменить его Малыш. И вид у Малыша был совсем не воинственный— не такой, какой должен быть у заступающего на службу. Лицо такое, словно ему предстояло провести ночь на кладбище. Но Данко на вид Малыша было абсолютно плевать. Все, о чем он думал сейчас, — это как придет в караулку, заставит “родить” какого-нибудь “молодого” нормальные сигареты, а потом наконец-то вдоволь накурится. “Да-а, — вспомнил он ментоловую сигарету, — кому же все-таки в голову пришло притащить на вышку такое начиненное марихуаной дерьмо?”

Глава 5

Спустя сутки они сменились из караула. Пришли в роту, сдали оружие. И в ожидании ужина разбрелись кто куда. Данко, пользуясь отсутствием офицеров, зашел в ротную канцелярию. Там стоял телефон. Данко набрал номер санчасти. Давно он не видел Наташу. Целых несколько дней. Соскучился, как сумасшедший. И все из-за последних событий. Времени не было ни минуты. Ни до, ни после отбоя. Давно они с ней так надолго не расставались. И увидеть ее поэтому хотелось страшно. Так. Как. Наверное, ничего ему еще никогда не хотелось. Даже— пить или курить. Она была его жаждой, его воздухом, его кровью. Она— по-крайней мере сейчас— казалась для него всем. Всем. Ради чего стоит жить и бороться. Наверное, он влюбился. А впрочем, может, и нет. Данко твердо знал лишь одно: все, что сейчас ему хочется, — это просто с ней встретится. Что есть силы обнять, ощутить запах ее волос… Ну и все остальное…как полагается… Ничего! Сегодня он с ней увидится.

— Дежурная медсестра ефрейтор Воронцова! — ударил в ухо Данко резкий ответ из трубки.

— Мне бы медсестру Наташу Туманову…

— Сегодня она не дежурит, ее уже нет! — И заныли в трубку гудки.

Данко почувствовал себя ошарашенным. Ему и в голову не приходило, что Наташи в санчасти может не быть. Но ведь она же— не он, она— свободная птица! Не связана уставами и присягами. Просто вольнонаемная. Не дежурит— значит, ушла. Не то что он— сидит здесь, в полку, как привязанный. Никуда не сходить, нигде не развлечься. И так— до самого “дембеля”! Потому-то и остается только одно— бить “молодых”. А как же их тут не бить! Надо же куда-то деть свою здоровую, бурлящую, молодую энергию! Чем себе жизнь портить— испорти ее лучше другому. Так Данко однажды, в трудную минуту, сказал один из его близких друзей. Хорошо— в трудную минуту помогли Данко эти слова. Отвлекли от тяжелых мыслей. Заставили смотреть на весь скверный расклад вещей по— другому.

Впрочем, сейчас ситуация была далеко не трагичной. Подумаешь: остался на сегодняшний вечер без бабы! Разве это беда? Напротив— может, оно и к лучшему. К тому же, как вспомнил вдруг Данко, у него остались недоделанные дела. Пришло время подумать о серьезных вещах. А именно— о том, что случилось с его “земой”, рядовым Мишкой Салаховым. Почему он оказался в петле? Данко по— прежнему не верил, что тот по доброй воле мог там очутиться. Знал, что в жизни и не такое бывает, и все же его одолевали сомнения. Жгли, беспокоили. В кармане его лежала бумажка, найденная им в форме, снятой с Салахова. Данко достал ее, осторожно развернул, снова прочел: “Бар Амазонка. Анжела.” Коротко, но непонятно. Что за бар, при чем тут Анжела? Какое до нее дело было непадкому до баб “молодому” Мишке Салахову? Да и как он с нею мог познакомиться? “Салаг” в увольнение почти не пускают. А если бегают в самоволку, так лишь затем, чтобы набить себе карманы и брюхо. Ну, может быть, и снимут где— нибудь какую-то бабу, но чтобы закатиться с ней в бар— это для “салаг” из ряда вон выходящее. Хотя— постой: каптерщик Жорка говорил, что к приятелю Салахова, ныне числящемуся в “соч” рядовому Платонову, приезжала подруга… Может быть, здесь и зарыта собака? Да, скорее всего наличие такой подуги многое объясняет. Многое, но все же не все. Странно, что после этого никто больше не видел рядового Платонова. Не вернулся он больше в часть, а просто, по всей видимости, дезертировал. Хотя с самого начала службы не был похож на дезертира. И Данко в этом был уверен по-прежнему. Но тем не менее другого объяснения причины его исчезновения никто из солдат, и Данко в том числе, не находил. И все-таки странно, что после всего этого вдруг нашли в петле рядового Салахова.

Но теряться в догадках, предполагать можно до бесконечности. И Данко это в конце концов надоело. Он решил узнать про это дело все, что получиться. А ниточка к этому была всего лишь одна— записка, найденная в кармане Салахова. С нее и надо было начинать.

“Бар “Амазонка”. Анжела”. Где этот бар находиться, Данко узнает сегодня же. К примеру, у Малыша— тот для своих басен на “гражданке” разузнал про все бары в округе. Затем дело не за многим: переодеться в гражданские шмотки и наведаться этот бар. Спросить там эту Анжелу. Узнать, какое к ней отношение имел его “зема” Мишка Салахов. Но— это очень важно— про все надо будет узнавать осторожно. Мало ли, что за все этим кроется. Хотя кроется ли за всем этим что-то? В этом Данко пока еще нисколько не был уверен. Может быть, эта Анжела, как и весь бар “Амазонка”, никакого отношения ни к Салахову, ни к Платонову не имеет. Хотя почему тогда эту записку Мишка Салахов запрятал таким тщательным образом? Боялся, что его кто-то будет обыскивать? Или же что-то предчуствовал?

Глава 6

После ужина, еще двух часов безделья, отпущенного солдатам для приведения формы и прочего внешнего вида в порядок, роты полка наконец вышли на плац— для так называемой вечерней прогулки. Прогулки эти— причем довольно давно— придумал, по всей видимости, еще один какой— нибудь уставной умник.

А, вернее, не умник, а самый настоящий балбес. А как еще можно назвать идиота, из— за глупых бредней которого теперь, изо дня в день, вся армия перед сном в течение двадцати минут расшагивает по плацу с песнями— для того чтобы потом, якобы надышавшись воздухом, солдатам было легче заснуть. Попробуй тут уснуть, когда ты подмок от пота и коленки подрагивают. После такой “прогулки” как раз спать-то меньше всего и захочется.

Впрочем, на эти так называемые прогулки “дембеля” уже не ходили— на это “положено” ими было “наложено”. Пусть шагают по плацу “молодые”. У них энергии много, вся жизнь впереди— только петь да шагать. Пока за окном шагали и орали “салаги”, Данко с Малышом, так сказать, разрабатывали план действий. Как и предполагал Данко, Малыш знал, где находиться бар “Амазонка”. Оказывается, совсем не близко от части— протоптать надо было чуть ли не дюжину кварталов. Малыш напросился идти вместе с ним, пояснив: “Пощупать как следует девочек”. Данко решил не объяснять болтуну— Малышу истинную цель своего визита в бар “Амазонка”. Хотя вообще-то был рад, что идет в этот бар не один: на Малыша как на напарника вполне можно было положиться. Мало ли, как там еще все обернется. На этой манящей и коварной, как распутная девка “гражданке” тоже всякое может случиться.

Спустя полчаса после команды “отбой”, когда ответственные по ротам офицеры захрапели перед телевизорами, а жизнь в полку окончательно угомонилась, Данко и Малыш, уже переодетые в гражданскую одежду, пролезли через дыру и зашагали в направлении “Амазонки”. Спустя еще минут двадцать они добрались до цели.

У дверей в бар их ждал сюрприз— здоровенный, с изломанным на все лады носом вышибала: вход в бар оказался платным. Обоим пришлось оставить в огромных, но на удивление проворных руках секьюрити по сто рублей. Жестоко экономивший в последнее время перед “дембелем” каждую копейку Малыш никак не мог успокоиться, осыпая проклятиями бар, вышибалу и себя самого за то, что черт его дернул сюда притащиться. Данко про себя подумал, что видимо, неспроста Салахов и Платонов решили сюда заявиться. Или подруга Платонова была “башлевая”, или этим “молодым” удалось на чем-то разжиться. Так или иначе, но без какой-либо веской причины солдаты в такие дорогие бары не ходят. Впрочем, Данко достоверно еще не было известно, были “салаги”, здесь или нет. Но что-то подсказывало ему, что здесь Салахов с Платоновым были.

Войдя в бар, и подойдя к длинной стойке, оба. Заказали у высокого мясистого бармена по коктейлю, затем отошли, сели за свободный столик в углу и, не спеша потягивая приятное на вкус сорокоградусное пойло, стали осматриваться.

Спустя минуту обоим уже стало ясно, что приходят сюда не столько затем, чтобы закинуть выпивку, сколько затем, чтобы закинуть выпивку, сколько затем, чтобы снять девочку. А девочек— причем довольно хороших— здесь было предостаточно. Две из них— пухленькая хорошенькая блондинка и стройненькая брюнетка— стали строить им глазки, едва Данко с Малышом только присели за стол. Мигом позабывший про оставленные на входе сто рублей, Малыш подмигнул им, и вскоре обе уже сидели за их столом, а Малыш заказывал давно поджидавшему этого момента официанту еще две порции выпивки.

— Привет! Как тебя зовут? — Кокетливо изогнувшись в талии, томно спросила блондинка, оказавшаяся возле Данко. Вблизи Данко сразу рассмотрел, что ее волосы были крашеными.

— Данко.

— Данко? Какое странное имя. Но все равно— парень ты вроде бы ничего…

— Ты тоже— очень даже ничего…

Блондинка глупо и самодовольно хихикнула.

— И чем же ты занимаешься, Данко?

— Сейчас— служу в армии.

— В армии? — На секунду густо накрашенные брови блондинки разочарованно взметнулись, но потом вновь вернулись на прежнее место. — О-о! С детства обожаю военных! И вообще, мне всегда нравилась военная форма… и особенно то, что она скрывает… — вдруг негромко и жарко проговорила блондинка, резко склонившись и прижавшись к Данко, почти касаясь его губ своими губами.

Данко почувствовал, как губы его мгновенно пересохли, но вовремя вспомнил, зачем он здесь, и уклонился от жадного поцелуя.

— Ты слишком торопишь события, — проговорил он, смахивая ладонью выступивший на лбу пот, — давай сначала выпьем за наше знакомство…

— Да-а, А я думала, что в увольнения вас нечасто пускают… — снова выпрямившись на стуле и выставив на всеобщее обозрение свой рвущийся из широкого разреза на платье бюст, протянула она. — Во всяком случае, твой приятель даром времени не теряет…

Оглянувшись, Данко тут только заметил, что Малыш уже куда-то исчез. И сидевшая у него на коленях брюнетка— тоже.

— Его, в отличие от меня, в увольнения пускают нечасто: опасаются за престиж части… — сказал Данко, снова поворачиваясь к своей спутнице. — Но ты так и не сказала, как зовут тебя…

— Меня зовут Жанна…

— Жанна? А я думал, тебя зовут Анжела…

— Анжела? Откуда ты ее знаешь? — быстро вскинула проститутка на Данко свои раскрашенные до умопомрачения глаза.

— Просто слышал от приятелей. Говорят, она свое дело знает…

— Анжела? Еще бы! — В голосе блондинки смешались злоба, зависть и ненависть. — Но тебе вряд ли она будет по карману…

— Ну, кто его знает… Скажи, она сегодня работает здесь?

— А кто ее знает, может быть, и работает. Я ее не пасу. И вообще, дела с ней не имею. И тебе связываться с ней не советую.

— Это почему же? — навострил уши Данко.

— Просто не советую, вот и все. И вообще, отстань от меня со своей Анжелой! Закажи-ка мне лучше еще чего-нибудь выпить…

Но Данко не собирался тратить время даром. И деньги— тоже.

— Слушай, куколка, устрой мне встречу с Анжелой— я тебе пятьдесят рублей дам.

— Давай сто.

— Сто? Это, наверное, любимая цифра у всех, кто работает в этом баре? Ну так уж и быть, сто, так сто. — Данко, вытащил из кармана пятидесятирублевую купюру и положил на стол. — Остальные получишь после того, как мы с нею встретимся…

Хмыкнув, блондинка молниеносно сгребла купюру:

— Сиди здесь и никуда не уходи. Она вообще-то редко бывает здесь, но сегодня кажется будет. Я приведу ее к тебе. Но не говори, что я тебя не предупреждала: лучше держаться от нее подальше…

Сказав это, блондинка, повиливая широкими бедрами, прошла через бар и исчезла за дверью на лестницу, ведущую наверх.

Данко просидел в ожидании минут сорок. Выпил еще две порции крепких коктейлей. Но почему-то даже не захмелел. Чувствовал себя в полной форме. Тело— собрано и послушно, мозг— прозрачен и чист. Вот только на душе было как-то муторно.

Данко сидел в одиночестве, не спеша потягивая коктейль, разглядывая посетителей. Малыш так и не появлялся. Блондинка тоже не возвращалась. Может, она его кинула?

— Привет! Ты, что ль, меня разыскивал? — вдруг услышал за своей спиной Данко чей-то хорошо знакомый девичий голос. Обернулся. И обалдел.

Рядом с ним стояла… его Наташа. Такая же, как всегда: красивая, сногсшибательная. Только волосы на голове были другие: длинные и темные, по всей видимости, парик.

Она смотрела на него не менее ошарашено. Но первая взяла себя в руки.

— О-о, какой сюрприз! Ты меня специально нашел? — быстро справившись с волнением, почти без тени растерянности спросила она.

— Что ты здесь делаешь?

— Я? Ничего абсолютно. Просто отдыхаю и развлекаюсь. А вот ты каким образом здесь оказался? Выследил меня что-ли? — пыталась понять, зачем пришел сюда Данко и что ему может быть известно, Наташа.

В голове Данко наконец установился хоть какой-то порядок. Он понял, что Наташа и есть Анжела, а подошла к нему только потому, что со спины не узнала.

— Ты что, здесь работаешь что-ли?

— Как ты смеешь так говорить?

— Как же ты объяснишь мне весь этот маскарад? — Он взглядом показал на ее прическу.

— Я тебе ничего объяснять не собираюсь. Тебя это все не касается. Скажи мне лучше: зачем ты сюда пришел? — Она впервые говорила с Данко таким сухим, жестким тоном. И во взгляде ее тоже было не больше ласки, чем в голосе.

— Я тебе отвечу только после того, как ты скажешь мне, что ты здесь делаешь. И почему здесь тебя называют Анжелой?

— А я тебе еще раз говорю: тебя это все не касается. Не хочешь отвечать мне— пожалуйста! Препираться с тобой мне некогда! Пока! Я пошла!

— Постой! Только скажи мне еще: что здесь делали “молодые” нашей роты Салахов и Платонов? И почему потом, после визита в этот бар, повесился один и не вернулся в роту другой?

Данко попал прямо в цель. Уже развернувшаяся, чтобы уйти, Наташа, словно наткнувшись на стену, резко остановилась.

— Что тебе обо всем этом известно? — обернувшись к Данко, приглушенным голосом спросила она.

— Я думаю, тебе обо всем этом известно больше меня, — ответил Данко, глядя ей прямо в глаза.

— Слушай, если честно, ты меня просто пугаешь, внезапно сменив тон и присев за столик, жалостно протянула Наташа. — Хорошо, раз ты этого хочешь, давай поговорим начистоту. Но сначала ответь мне, каким образом ты нашел меня?

— Просто услышал от кого-то из “дембелей”, что есть в таком-то баре такая-то девчонка, очень похожая на медсестру Наташу. А зовут ее Анжелой. Стало мне интересно, вот и решил посмотреть…

— Этого не могло быть. Никто тебе не мог сказать про меня. Ты врешь!

— Ну, ладно, допустим. Хорошо, я скажу тебе правду, так уж и быть. — Данко решил выложить свои карты. Во всяком случае упоминание о Платонове и Салахове дало результат.

— Вот эту записку я нашел в кармане Мишки Салахова, — проговорил Данко, вытащив из нагрудного кармана и положив перед Наташей крохотный листок с едва различимыми словами: “Бар “Амазонка”.Анжела”.

Прочтя это, Наташа едва заметно побледнела. Но не подала виду. Видно, умела брать себя в руки.

— Ну что ж, раз ты этого хочешь, придется тебе кое-что рассказать, — вскинув прямо на Данко свои ставшие жесткими глаза, проговорила она. — Да, я работаю в этом клубе, — при этих словах Данко почувствовал, что внутри у него возникла вдруг пустота. — Я работаю, здесь все время, свободное от службы в полку, — продолжала она. — Зарабатываю так, потому что мне нужны деньги. Не жалкие гроши, которые тянешь между зарплатами, а деньги, на которые можно было бы жить!

— Ты могла бы выйти замуж…

— Замуж?! Чтобы сидеть потом, как привязанная? Стирать пеленки, стряпать, считать копейки? Спасибо, это не для меня!

— Но есть и богатые женихи…

— Но мужики-то— все одинаковые! Богатые или бедные— какая разница? У всех одни и те же заскоки. Женятся— и считают, что жена— это их собственность. Контролируют тебя, капают на мозги. А сами при этом гуляют на стороне. Спасибо, мне этого не надо! Все, что мне нужно, — это деньги, и я не хочу их считать!

— Ну найди себе работу поприличнее— ты же вон какая, неужели бы не нашла?

— А у меня уже есть работа. И вообще— не тебе учить меня жить!

— Ну хорошо. Только ответь мне тогда: какое отношение к тебе и к этому бару имели эти “молодые” Салахов и Платонов?

— А-а, эти двое? — явно фальшивым голосом, словно припоминая, протянула она. — Ну-ну, вспомнила. Я, кажется, как-то случайно познакомилась с ними в санчасти и, видя, как они скучают, пригласила их зайти сюда, выпить пива. Но это было задолго до того, как все с ними случилось, — я уже даже и не помню, когда…

Наташа изо всех сил старалась, чтобы голос звучал убедительно, но Данко почувствовал, что она лжет. И, все, что сейчас сказала, придумал только что. Только вот для чего— это Данко и нужно было узнать.

— И что же вы делали при этой встрече?

— Ничего абсолютно. Я имею в виду — из того, о чем ты подумал…

— Мы посидели, попили пиво. Поговорили. А потом они ушли. Вот и все.

— Скажи, а с ними была какая-нибудь девчонка?

Наташа вскинула на Данко глаза:

— Девушка? Вроде бы нет…Хотя постой… — Данко заметил, что при этих словах какая-то тень мелькнула на ее лице. — Кажется, да, была. Только я ее не разглядела. Она пришла позже и даже не подошла к нам. Да-да, теперь я точно вспомнила, что с ними была какая-то девушка. Как только она появилась, они сразу попрощались со мной и ушли…

— Ты совсем не запомнила, как она выглядела? — прищурившись глядя на Наташу, спросил он.

— Кажется, в сером платье… — начала было Наташа и посмотрела на Данко. — начала было Наташа и посмотрела на Данко. — Хотя нет, не уверена… Нет, я ее не разглядела, — решительно завершила она. Но Данко теперь был твердо уверен, что никакой девушки не было и в помине. Наташа лжет.

— Ладно, с этим все ясно. Теперь скажи мне: зачем ты со мною встречалась? — сказал Данко, исподлобья глядя на Наташу.

— Просто от скуки. В какой-то момент ты мне понравился. Надо же было с кем-то проводить время. Ну, и мне было с тобой хорошо — вот и все..

— Могла бы по крайней мере сказать чем ты там еще занимаешься.

— Ой, только давай без мелодрам, ладно? И вообще, мне некогда, ты слишком много времени у меня отнимаешь, ясно? Мне нужно идти…

— Тебе придется задержаться еще на секунду и припомнить: какого числа ты встречалась здесь с Салаховым и Платоновым.

— Тебе что, делать нечего? Иди-ка ты со своими числами, знаешь куда?… — уже не сдерживая злобы и взяв в руки сумочку, сказала Наташа вставая.

— Если ты не ответишь мне, тебе придется отвечать на эти вопросы военному прокурору…

Внезапно чья-то громадная тень нависла над Данко. Обернувшись, он увидел бесшумно возникшего над ним здоровенного парня в темном дешевом костюме. Его квадратное, в шрамах лицо и широкие, как весла, лапы не оставляли сомнения в его роде деятельности— профессионального вышибалы или телохранителя. А может быть, и убийцы. И это еще в лучшем случае. Из-за его широкой спины выглядывали лица двух других костоломов, поменьше габаритами, но с такими же свирепыми физиономиями.

— Эй, парень, ты, кажется, пристаешь к этой девушке? — низким хриплым голосом проговорил тот, что стоял впереди.

— Да нет, что вы? Мы просто беседуем о… — начал было Данко, глядя, как Наташа, не оглядываясь на них, быстрым шагом направилась к двери.

— Ты выбрал неудачное место для бесед, — оборвал его вышибала. — и твои разговоры здесь никому не нужны. Для начала мы тебя хорошенько отделаем, а если ты окажешься таким болваном, что попадешься нам на глаза еще раз, — считай, что ты труп. А теперь— выкатывайся отсюда! Живо!

— Хорошо-хорошо, сейчас! Я только допью свой коктейль…

— Ты что, не понимаешь, что тебе говорят? — Узкие глаза вышибалы, как как тараканы на стенку, полезли на лоб. — Ну, считай, что ты— труп! — бешено выдохнул вышибала и, сделав шаг вперед, выбросил в лицо Данко здоровенный мясистый правый кулак. Данко едва успел увернуться и, не дожидаясь, когда бандит двинет второй рукой, коротко и сильно ткнул ему прямо под дых. Вышибала зашатался, судорожно хватая ртом воздух. Двое других кинулись на Данко сразу с обеих сторон. Того, что был справа, он встретил коротким, но сильным ударом ребром стопы в коленную чашечку. С диким воплем коротко стриженный “браток” рухнул на пол. Однако третий оказался проворнее и так засветил Данко под левый глаз, что он, не удержав равговесия, рухнул на скользкий пол. Ухмыльнувшись, третий уверенно надвинулся на пытавшегося подняться Данко, намереваясь окончательно вырубить его ударом ноги в лицо… как вдруг на его голову с треском обрушился стул. Покачнувшись, третий “браток” c грохотом свалился, а над ним возникла довольная физиономия Малыша.

— Бежим, сейчас здесь будут менты! Сцапают нас, тогда— хана, мы же с тобой в самоволке! — бросил тот на ходу, таща еще полностью не пришедшего в себя Данко к выходу.

На улице они сразу сели в такси и, отъезжая, увидели, как из бара выбегают, грозя кулаками, уже опомнившиеся вышибалы. Однако догнать умчавшихся на такси солдат им не удалось. Выбравшись из машины у части и расплатившись, Данко и Малыш через дыру в заборе, миновав плац, осторожно пробрались в казарму. В каптерке сменили гражданскую одежду на форму, после чего, наконец, добрались до своих кроватей.

— Как это тебя угораздило сцепиться с такими громилами? — начал было задавать свои вопросы сгоравший от любопытства Малыш.

— После все расскажу… — сонно обрезал вконец уставший за день от избытка событий Данко.

Глава 7

— Да-а, рядовой Шагаев, вид у тебя еще тот! — саркастически протянул старшина, оглядывая синевший под левым глазом Данко фингал.

Только что окончился завтрак, и старшина проводил ротное построение. Распределял, кому и чем предстояло сегодня заниматься. Одним выпало идти в караул, другим— в наряды: суточный и по столовой.

— С таким фонарем, Шагаев, тебе лучше не маячить в полку, на глазах офицеров, — покачиваясь на носках перед строем, продолжал старшина. — Еще не хватало мне из-за тебя выговор получить. Поэтому отправлю— ка я тебя сегодня на хозяйственные работы. У нашего командира полка— новая дача, и ее надо привести в порядок.

Работенка как раз для тебя, рядовой Шагаев, как думаешь?… И для рядового Ишимкина. — бросил старшина уничтожающий взгляд на Малыша.

— Так точно! — громко рявкнул со своего места Малыш.

— А тебя кто спрашивает, а?! — уставясь на Малыша налитыми кровью глазами, свирепо прорычал старшина. Старшину в роте никто не любил, но Малыш не любил его больше всех, и старшина это знал. И оба не упускали случая подействовать друг другу на нервы. Впрочем, последнее слово, всегда оставалось за старшиной. Так же, как и сейчас. — Сразу после возвращения с хозработ назначаю тебя, рядовой Ишимкин, дневальным в наряд по столовой. И учти: я лично приду проверить, как ты чистишь картошку. И драишь котел. Понял меня, солдат?

— Так точно! — еще громче рявкнул Малыш.

— Рота, разойдись по местам! — махнул рукой старшина.

— И кто тебя все время за язык тянет? — говорил Данко малышу, когда они и еще пятеро солдат тряслись в кузове “Урала”, везущего их на дачу командира полка. В кабине, рядом с водителем, сидел их старший и сопровождающий— старшина. Он сначала хотел отправить с ними командира взвода, сержанта— контрактника Воронцова, однако потом почему-то передумал и решил ехать сам. Для Данко и Малыша это было плохо. Придется теперь вкалывать наравне с пятью другими солдатами, “салагами” и “черпаками”. Уж старшина спуску не даст. Особенно Малышу.

Дача командира полка находилась далеко за городом, на холмах. Среди поросшей густыми деревьями чащи. Идеальное место для отдыха. От сумасшедшей “цивилизации”, города, и особенно— от сумасшедшей жизни в полку. Впрочем, судя по состоянию дачи, командир полка здесь бывал нечасто. В огромном двухэтажном доме все было новое— крыша, полы, стены, паркет. Веранда, пристройки, ограда и даже бассейн, полный воды. Все было новое, но какое-то нежилое. С первого взгляда видно было, что всем этим редко пользуются и что люди здесь почти не живут.

Подъехав к широким, почему-то наглухо закрытым изнутри воротам, тяжелый “Урал” наконец остановился. Из кабины выпрыгнул старшина, из кузова высыпались солдаты. Подойдя к большим и, по— всей видимости очень прочным воротам, старшина нажал на какую-то кнопку. Прошла минута, другая, наконец послышался лязг тяжелых замков, и ворота открылись. За ними стояли двое коренастых, коротко подстриженных парней— видимо, охранников. О чем-то коротко переговорив со старшиной, они расступились, уставившись на проходивших в ворота солдат. Острый взгляд одного из них Данко почувствовал на себе— парень внимательно осматривал его глаз. У Данко появилось смутное чувство, что он этого парня уже где-то видел. Но где?

Старшина провел их в одну из громадных пристроек и назначил им “фронт работы”— всю внутренность дачной пристройки предстояло отчистить от всякого оставшегося от строителей железного. Деревянного и кирпичного хлама. А хлам этот лежал в пристройке почти до потолка. Увидев этот так называемый “фронт работы”, Малыш уныло присвистнул. Однако, как оказалось, старшина совсем не собирался собственноручно командовать ими и стоять у них над душой. Распорядившись, что, куда, и как нужно отнести, он вместе с обоими короткостриженными охранниками направился в сторону дачи, бурно о чем-то с ними переговаривась.

— Да-а, опять это “пахалово”…— сплюнув и глядя, как пятеро “салаг” и “черпаков” принялись за работу, выругался Малыш. — И на “гражданке”, когда уволимся, нас ждет тоже самое! Работа, работа, с утра до вечера, а получаешь за это— копейки!

— Многие так живут… — пожал плечами Данко.

— Многие, но не все! И я тоже так жить не хочу! Не хочу загибаться с восьми до шести, получать за это жалкие гроши, тянуть от зарплаты до зарплаты и выбирать купить жене перчатки или себе— носки. Вон мой отец всю жизнь пахал на заводе, и что? Пьет уже не только по выходным, но и каждый день после работы. Нажрется, как свинья. И скандалит с мамкой— голова идет кругом! Я не помню, чтобы у меня в детстве было то, что было у других детей— сынков этих богатых козлов, которые только и делали, что хвастались своими шмотками, раскатывали на крутых тачках и имели самых красивых девчонок! А ты сидишь без гроша в кармане, смотришь на все это и думаешь: для чего придумали такое бесполезное слово, как “справедливость”? Одни— пашут как проклятые, от зари до зари, но не имеют от жизни ничего, а другие, как свиньи, — только жрут, пьют, ничего не делают, зато все имеют. Скажи мне: в чем здесь дело?

— Хочешь знать ответ? Возьми “Капитал” Маркса и прочитай. Там все про это сказано…

— Не буду я читать эту тягомотину! Ты сам-то ее читал?

— Нет.

— Вот видишь! Откуда же ты знаешь, про что там сказано!

— Потому что все это: богатые и бедные, счастливые и несчастные, жестокие и безответные, хорошие и плохие— неотъемлемые составные человеческого общества, человеческой жизни. Не мы такие— жизнь такая! Несправедливая и жестокая для одних и легкая и сладкая для других. Каждый— выбирает свое! Да, кто-то может пахать всю жизнь и ничего не добиться, а кому-то все падает, словно с неба! Но тут ведь важно и то, на какой “ниве” ты пашешь! Конечно, если ты пашешь на каком-нибудь заводе, тебе никогда в жизни ничего не обломится. Поэтому те, кто хитрее, наглее, никогда и не пойдут на завод. Найдут место, где, может быть, нужно будет врать, воровать или даже убивать, но можно будет грести деньги лопатой. И они будут ради этого делать все! Каждый в этой жизни сам делает свой выбор! Хочешь грабить кого-нибудь, убивать— пожалуйста! Но все же стоит знать. Что деньги в жизни— не самое главное. Главное— покой на душе. Хотя и тут— как посмотреть. У кого нет совести, тот и по горло в грехах будет жить-поживать спокойно. Просто все зависит от самого человека— что для тебя в этой жизни важнее: деньги, душевный покой или что-то другое.

Посмотри: ведь и в армии те же законы! Что мы здесь сейчас делаем? Вкалываем на того, кто в этой жизни наглее, бессовестнее, может быть, предприимчивее.

А дедовщина? Разве ты сейчас, пользуясь своим положением, не облегчаешь свою жизнь, перекладывая труд на других?

— Но ведь я “отпахал”, “отлетал”, в свое время?… — попытался оправдаться несколько притихший Малыш.

— Дело не в этом. Может быть, тот, на чьей роскошной даче мы сейчас пашем, тоже считает, что вдоволь помучился, потрудился, потерпел в свое время, пока дорвался до своего сегодняшнего куска. И поэтому считает, что имеет право заставлять пахать на себя других.

— Еще немного твоих речей, и я, пожалуй, тоже за лопату возьмусь. Начну вкалывать, как “молодой”, вспомню о братстве, равенстве… — заметил Малыш.

— Не возьмешься ты за лопату. Хотя бы потому, что есть у тебя еще и такое понятие, как “западло”. Мол, ты— не ровня этим “молодым”, ты— лучше их. Потому что ты— “дембель’, больше их прослужил. А значит, считаешь, что имеешь право стоять над ними. А стать вровень с ними для тебя будет унизительно. И так же думают все другие. Конечно же, все это полная ерунда, внушаемая людям коварной жизнью. Любой сегодня может вознестись на вершину, а завтра— оказаться в сточной канаве. Но пока этого не случилось именно с ним, человек этого не понимает. Каждый верит в свою звезду. До поры до времени. Пока их не образумит сама жизнь. Пока она, жизнь, не отрезвит их. Но пока этого не случилось, переступить через себя могут очень немногие. И ты тоже не сможешь. Для этого нужно быть по-настоящему сильным…

— А я до сих пор думал, что я такой… — уверенно заявил Малыш.

Шь ты завтра отказаться от своих “дембельских” привилегий? Самостоятельно зашивать свой подворотничок, никем не командовать, драить наравне с “молодыми" полы? Стать таким же, как они, стать с ними равным, спуститься со своих мнимых высот? Сможешь ли ты это? — спрашивал Данко.

— Я что, идиот?

— Вот видишь. Так же ко всему этому относятся и все остальные. Каждый стремится забраться как можно повыше и ни за что не захочет спускаться вниз по собственной воле.

— И что же ты теперь предлагаешь делать? В монахи податься, что ли? Или заняться благотворительностью? Подавать нищим, которые потом эти деньги пропьют? Вкалывать на каком-нибудь заводе— лишь бы никого не обидеть. Сидеть и самой смерти, а потом оглянуться и подумать? а на фига я вообще жил? Другие— вон хоть деньги сделали да пожили в свое удовольствие. А я— ртом прощелкал. Нет, это не для меня!

— Дурак ты! Ничего ты не понял! Ради бога-делай что хочешь, это твой собственный выбор. Я тебе просто пытался все объяснить, чтобы ты не скулил! А выбор твой на твоем лбу написан, для тебя главное— деньги.

— Даже если так, что с того? Это все же лучше, чем ворочать лопатой дерьмо, — кивнул головой в сторону убиравших хлам солдат Малыш.

— Рядовой Ишимкин, рядовой Шагаев, ко мне— вдруг раздался с улицы громкий голос шедшего по двору старшины.

— О, этот-то, видал? Не откажется поездить на ком-нибудь… — пробормотал Малыш, следом за Данко выбегая из пристройки. Едва они выбежали, один из работавших “черпаков” тут же бросил лопату и присел, считая, что, раз он теперь старший, работать ему не положено

— Для вас двоих, ударники трудового фронта, у меня будет другая работа, — повел их старшина за собой за угол огромного дома.

— Ты, Ишимкин, должен будешь полностью расчистить дорожку к задним воротам. И запомни: если я говорю расчистить полностью, значит, именно это я и имею в виду.

Оставив унылого Малыша с лопатой в руках, старшина повел Данко дальше. Подвел вплотную к задней стене дома. И показал на небольшие лунки, образовавшиеся на покрывавшей фундамент земле.

— Видишь эти лунки, Шагаев? Сейчас начинается сезон дождей— с крыши будет капать. Вода станет скапливаться под стеной, а затем стекать в подвал. Но там она на хрен никому не нужна. И нашему доблестному командиру полка тем более. Ты меня понял? Твоя задача— ликвидировать эти лунки и сделать стоки для дождевой воды. Если командир полка скажет мне потом, что у него в подвале сыро, я перед всей ротой залью тебе за шиворот, Шагаев, ведро воды. Ты меня понял?

— Так точно!

— Вопросы есть? — по привычке бросил старшина, разворачиваясь уходить.

— Так точно!

— Что?! — вновь оборачиваясь к Данко спросил старшина недоуменно. — Тебе что-то неясно, солдат?

— Я только хотел спросить, товарищ прапорщик: вы это хотели попросить меня сделать, чтобы не посадить в дисбат?

Старшина дико захохотал, вернее, захрюкал, поскольку именно свиное хрюканье напоминал его смех. Данко было совсем не до смеха. Он просто попытался узнать, что именно хочет заставить его сделать старшина, о чем он тогда говорил в канцелярии.

— Ну ты и шутник, Шагаев, — услышал Данко ответ, когда хрюканье прекратилось. — Ты что, всерьез полагал, что от дисбата так просто отделаться?

— Я просто хотел узнать, что мне предстоит сделать…

— Всему свое время, Шагаев. И лучше никогда не торопи время. Кто знает, может быть, впереди тебя ждет гораздо худшее, чем то, что происходит с тобою сейчас. Так что меньше знаешь— легче живешь. Вот так-то. А теперь— работай, Шагаев, сейчас тебе есть чем заняться… — Сказав это, тучный прапорщик заковылял своей тяжелой походкой в сторону пристроек.

Сплюнув, Данко взялся за лопату и принялся за работу. А работать Данко, вообще-то любил. Довольно быстро он сровнял с землей лунки, проложил водостоки. И остановился, чтобы малость перекурить. Воткнул лопату в землю, отошел в сторону, достал из кармана пачку, из пачки— сигарету, вытащил зажигалку, закурил. Вспомнил о вчерашних событиях в баре “Амазонка”. Вспомнил о Наташе. При мысли о ней сердце Данко, к его удивлению, защемило. Да, успел он к ней всерьез привязаться. Привык, чтобы рядом находилась она. Та. Которой можно рассказать о том, о чем даже друзьям не расскажешь. И с которой можно забыть обо всем на свете, даже— “дембеле”… но что было— прошло. И назад уже не воротишь. Да и не стоит— после случившегося. Здорово она все-таки его за нос водила. Успевала везде. Одно слово— женская порода. Никто не знает, что у этих баб на уме. Но хватит об этом. Куда важнее и непонятнее— что же все-таки случилось с Платоновым и Салаховым. Что они делали в баре? Во все объяснения Наташи Данко нисколько не верил. Видно было, как она придумывала все на ходу. Чтобы выкрутиться. Выяснить, что известно Данко, направить его по ложному следу. Но по какому? И для чего? И что она там скрывает? То, что в баре Наташа называется Анжелой, понятно. Неужели она этих двоих “молодых” в бар к себе пригласила? В качестве так сказать, клиентов? Но, с другой стороны, к чему тогда вся эта секретность? Раз уж она призналась, что подрабатывает проституцией, могла бы уж и насчет “молодых” не стесняться. Хотя, с другой стороны, во-первых, Данко не верил, что Салахов изменил бы своей горячо любимой, верно ждавшей его на “гражданке” подруге. Во-вторых, что бы там эта Наташа про себя ни говорила, профессиональной проституткой она все-таки не была. Гулящей— может быть, но не девушкой по вызову. За время общения с ней Данко ее хорошо изучил. Значит, в баре она находится с другой целью. С какой? Это-то ему бы и хотелось узнать. И еще, самое главное— почему после этого визита в бар один “салага” дезертирует, а другой, вроде бы никак не склонный к самоубийству, вешается? Эта загадка мучила Данко больше всего. А в том, что эти печальные события с солдатами случились после их визита в бар, он не сомневался: недаром Наташа изо всех сил старалась скрыть от него время посещения их бара “салагами”. Даже попыталась приплести сюда одну женщину, которой наверняка не было и в помине. Одно слово— баба. Коварное существо. Созданная на радость мужчине и на его погибель. Но в любом случае с Наташей надо было поговорить еще раз. Осторожно и аккуратно на нее надавить. Если она сама даст такую возможность. Однако в этом-то как раз Данко и сомневался. Наверняка теперь она постоянно будет его избегать. Слишком серьезные тайны, судя по всему, за этим стоят. Данко шел в “Амазонку”, надеясь получить ответы на мучившие его вопросы, а получил, наоборот, еще больше вопросов. Но ответы на них, кроме него, Данко, искать некому. В этом он лишний раз убедился при последнем случае— ограблении оружейного склада и гибели часового. Никому из военных чиновников выяснять причины и обстоятельства гибели простых солдат на фиг не надо. По крайней мере пока обо всем этом не знает общественность.

Но общественность о многом не знает. А рассказать обо всем невозможно. Да и не нужно. Сейчас перед Данко стояла конкретная задача— выяснить, что случилось с Платоновым и Салаховым и какое отношение к этому имеет Наташа. Тут он вспомнил о трех вышибалах и потер свой синяк. Просто так держать столько похожих на бандитов вышибал в обычном баре не стали бы. А может быть, эти вышибалы и есть самые настоящие бандиты. Так что Данко впереди ждут серьезные неприятности. И, вполне вероятно, новая встреча с этими бандитскими рожами. Да-а, если все окажется слишком серьезно, не мешало бы заранее обзавестись оружием. Об этом еще надо будет подумать…

Сигарета обожгла Данко руку. Он бросил ее на землю, притоптал…И вздрогнул: рядом, на земле, лежал тонкий коричневый окурок ментоловой сигареты. Данко поднял его. Тщательно осмотрел. Прочел на фильтре смутно различимую знакомую надпись: “More”…Где-то он это видел…Внезапно он вспомнил, где. Во внутреннем карауле, на посту, на вышке, где зарезали часового. Такая же ментоловая сигарета. И край фильтра так же сильно прикушен. Сигарета, которую не курят солдаты и которую Данко за всю службу видел лишь трижды: там, на вышке, и здесь, на даче у командира полка. И еще— он не помнит, где. странно все это…

Держа в руках найденный окурок и продолжая механически оглядывать землю, Данко вдруг увидел едва торчавший из-под грязной земли край металлической дверной ручки. Нагнувшись, он схватился за нее обеими руками и потянул на себя. Тяжелый стальной люк, к крышке которого была прикреплена ручка, стал медленно открываться. Полностью откинув его, Данко заглянул внутрь: темнота. Вниз, в темень подвала, вели металлические ступеньки. Он ступил на ступеньки и стал осторожно спускаться. Оказавшись внизу, достал зажигалку и зажег ее, пытаясь осмотреться вокруг. Слабые блики пламени выхватили из темноты крашеные зеленые стенки деревянных, обшитых по углам полосами железа ящиков. На внешних стенках этих ящиков виднелись номера. Это были армейские ящики. В таких хранятся боеприпасы и вооружение. Данко почти не сомневался, откуда эти ящики. Оттуда же, откуда и окурок ментоловой сигареты— с полкового оружейного склада. Склада, на посту у которого зарезали часового. Оружие и боеприпасы со склада хранились здесь. И поэтому сюда не должна была попадать вода…

Внезапно сверху послышались чьи-то шаги. Данко быстро погасил зажигалку, подошел к краю лестницы. И вздрогнул: сверху, стоя у края люка, на него мрачно смотрел старшина.

— У тебя слишком длинный нос, рядовой Шагаев. И ты стремишься его всюду сунуть. Это нехорошо. Такое плохо заканчивается.

— Виноват, товарищ прапорщик, — напустив на себя глупый вид, попытался оправдаться Данко, поднимаясь вверх по ступенькам. — Я просто подумал: нет ли здесь чего-нибудь съестного…

Старшина недоверчиво смотрел на него. Видимо, он размышлял: видел Данко ящики или нет? В том, что он ничего не видел, Данко и пытался убедить старшину своим видом.

— Отправляйся к машине, — приказал он Данко, который послушно пошел, чувствуя на себе подозрительный взгляд прапорщика.

У машины уже собрались остальные солдаты, в том числе и Малыш. Поблизости, покуривая и переговариваясь, стояли двое кототко стриженных охранников. Наконец появился и старшина. По его команде все погрузились в машину.

Когда они вернулись в роту, старшина как и обещал, отправил усталого и злого, как черт, Малыша в наряд по столовой.

Данко, воспользовавшись тем, что бывший сегодня ответственным по роте старшина пошел проверять, как работает наряд по столовой, зашел в канцелярию. Взял телефонную трубку, набрал номер санчасти. Когда дежурная медсестра ответила, сказал:

Позовите, пожалуйста, медсестру Наташу Туманову.

Спустя минуту в трубке раздался ее голос:

— Медсестра Туманова слушает.

— Привет. Это Данко. Нам надо поговорить…

— Нам не о чем с тобой говорить.

— Это ты так думаншь…

— Да. И мне плевать, что думаешь по этому поводу ты. Отстань от меня! — Она повесила трубку.

Вот так. Ничего больше от нее узнать не получится. Надо будет искать какие-то другие пути, чтобы узнать про Платонова и Салахова. А теперь еще— про Астафьева. Данко подумал о ящиках, обнаруженных им на даче “кэпа”. Там тоже— нечистое дело. Кому сообщить об этом? Ясно, что не офицерам полка. Может быть, в управление войск? Но как? Кому? Да и кто его будет слушать? Высокая проверка из управления не стала ничего выяснять. А может быть, они все там повязаны? Это значит, что обращаться туда— просто подставлять свою голову. Нет, сначала нужно узнать, каким образом оказались ящики со склада на даче командира полка.

Глава 8

Прошла еще одна ночь. Наступил новый день. Близился вечер. Время ротных разводов: в наряды— суточный и по столовой, в караулы— во внутренний и на зону. Полк, в котором служил Данко Шагаев, был конвойный. Внутренние войска. ВВ. “Велосипедные войска”— как дразнили “вэвэшников” солдаты из других родов войск. “Веселые войска”— как называли себя сами конвойники. На самом деле веселого в конвойной службе было не так уж и много.

Полк состоял из двух батальонов, нескольких рот. Первый батальон сопровождал по железной дороге этапы заключенных, второй, в котором служил Данко, охранял зону— исправительную колонию, общий режим. Так же оба батальона посменно несли в полку внутренний караул.

Сегодня Данко Шагаеву предстояло заступить часовым в караул для охраны зоны. В карауле— двадцать два человека. Начальник— “прапор”, два сержанта— помощника и солдаты. Стоять— по четыре часа, в две смены.

За полчаса до развода на службу Данко вызвал к себе в канцелярию старшина.

Постучавшись, войдя и доложившись, он застал мясистого прапорщика в обычной позе— развалившимся за крохотным видавшим виды столом.

Кивком головы старшина указал Данко на стул. Затем, сдвинув на затылок фуражку, толстый прапор достал измятую пачку сигарет из внутреннего кармана. Щелчком выбил одну, сунул ее в зубы, чиркнул спичкой и прикурил. Выпустил в лицо Данко струю вонючего дыма…И, наконец, заговорил:

— Помнишь наш уговор, Шагаев? О том, что ты должен будешь сделать, чтобы не попасть в дисбат? Так вот, сегодня все будет зависеть от себя самого.

Данко внутренне весь напрягся: наконец-то он узнает, что хочет от него старшина.

— Что я буду должен делать?

— Сейчас ты об этом узнаешь. Хочу предупредить тебя сразу, Шагаев? Как только ты об этом узнаешь, для тебя обратной дороги не будет. Только— вперед. Делаешь дело, получаешь две штуки баксов и ждешь преспокойно свой “дембель”. Я обещаю, что уволю тебя с первой партией. Если же ты вдруг струсишь или решишь поиграть в “кошки-мышки”, жить тебе придется недолго. — Голос старшины стал металлическим, сузишиеся глаза не мигая смотрели на Данко в упор— такой точно ни перед чем не остановится. — Если вздумаешь выкинуть что-нибудь, мы свернем шею не только тебе, но и твоей длинноногой подружке из санчасти, ты меня понял?

Старшина имел ввиду Наташу. О ее связи с Данко он, видимо, разузнал. Не знал только, что теперь между ними все кончено. Но это не имело значения. Все равно за нее Данко теперь тоже в ответе. Да, обложили его конкретно. И выхода практически нет. Придется принимать их условия.

Данко выжидательно смотрел на старшину. Решив, что все его запугивания достигли цели, старшина наконец продолжил:

— Сегодня, Шагаев, ты идешь в караул. Я специально поставил тебя на седьмой пост. Как ты сам знаешь, это самый длинный и самый глухой участок периметра. Ты заступаешь во вторую смену— с двадцати двух до двух часов ночи. теперь небольшая прелюдия. На зоне сидит мой брат. Сидит за пустяки. А отец мой тяжело болен. — Говоря все это, похожий на грубое бревно старшина попытался выдавить из своего голоса нотки сердечности. Но его попытка была бесполезна. — Так вот, мой отец сейчас лежит при смерти. И хочет напоследок увидеть старшего сына. Но все мои попытки добиться для брата временного освобождения толку не принесли. Поэтому… — Голос старшины снова стал жестким и скрипящим, как ржавое железо. — Поэтому остается только одно: устроить ему побег.

Данко пристально посмотрел на старшину. Шутит, что ли? Но весь вид этого готового на самопожертвование ради близких гориллоподобного старшины говорил о том, что к шуткам он сейчас расположен меньше всего.

— Если я выпущу заключенного, меня сразу же посадят… — проговорил Данко.

— Ты не понял, — нетерпеливо махнул рукой старшина. — Мой брат сбежит лишь на время: только чтобы повидаться с отцом. А потом— сразу же вернется обратно. С повинной. Чтобы честно отбывать срок. Тебя арестуют только на время— до тех пор, пока не вернется мой брат. А потом тебя снова отпустят и даже скорее всего отстранят от службы в карауле. Видишь. Как крупно тебе повезет, поддонок? С таким везением ты можешь запросто на скачках играть. Ну, что скажешь, а?

— А если вдруг ваш брат вовремя не вернется вообще? Что тогда со мной будет, а?

И без того несветлое лицо старшины совсем потемнело от благородного негодования.

— Да как ты смеешь так говорить, поддонок?! Как ты можешь подозревать моего брата в том, что он не сдержит данное слово? Ты хочешь сказать, что он лгун?!

— Я не хочу оказаться вместо дисбата в тюрьме. Уж лучше тогда— в дисбат. Зачем менять шило на мыло.

— Тебе ничего не придется менять. Все, что тебе нужно будет сделать, — это изобразить, что ты просто заснул на посту, а потом, когда все уляжется, спрятать в надежное место две штуки баксов. А другого выбора у тебя, Шагаев, теперь, когда ты все знаешь, не остается. Надеюсь, ты это хорошо понял, поддонок?

Данко молчал. Еще раз переваривал все услышанное. Он нисколько не верил в историю “брата-отца “, которую ему наплел старшина. Но от этого то, что ему предстояло сделать, не менялось нисколько. Да и выбора теперь, как и сказал ему этот толстый прапорщик, у него практически не было. Они свернут шею не только ему, но еще и Наташе, с которой у него все кончено, но за которую ему теперь придется нести ответственность. Но в самом крайнем случае, даже если тот зэк, которому предстояло бежать, обратно с повинной не вернется, он, Данко, всегда может, в свою очередь, заложить старшину. Рассказать все начистоту. Какому-нибудь военному прокурору. А если тот его слушать не будет, есть еще комитет солдатских матерей. Там-то уж его точно выслушают. Но пока не стоит торопить события. Может быть, все обойдется. Сбежавший вернется, Данко останется на свободе, получит деньги. а там уже тщательно все обдумает и во всем разберется. Сейчас времени думать у него не было. Слишком хитро поступил старшина. Сказал ему обо всем всего за полчаса до караула.

— А когда я получу свои деньги?

— А вот это уже лучше. Это уже ближе к телу. Деньги я тебе отдам сразу, как только вернешься в казарму. Запомни, Шагаев: в полночь через участок твоего поста заключенный совершит побег. Ты его пропустишь, потом скажешь, что просто заснул. И без каких-то там штучек, запомни, Шагаев. А то умирать будешь долго и тяжело. И твоя длинноногая подружка— тоже. А теперь— все, проваливай! — закончил старшина.

Развернувшись через левое плечо, Данко вышел из канцелярии.

Глава 9

В ротной комнате хранения уже получали оружие те, кому сегодня предстояло заступать в караул. Как обычно, быстро и привычно набивали патронами из колодок автоматные магазины и выходили на плац перед казармой— строиться.

Так же быстро и привычно дежурный офицер провел развод караулов и нарядов, и группы солдат устремились к своим местам.

Зона общего режима, куда Данко шел со своим караулом, находилась в паре километров от окруженных высоким бетонным забором казарм полка.

Топая по асфальтированной дороге, солдаты, как и положено по уставу и чтобы скоротать время, тянули песни. Одну за другой, до самого караула.

Вот и зона. Три километра в периметре, окруженная несколькими рядами опутанных колючей проволокой высоких бетонных заборов. По углам этого огромного неправильного четырехугольника— высокие караульные вышки.

Вот и караулка. Железная дверь: за ней— небольшой дворик и само караульное помещение. Во дворике вновь прибывшие смены сразу разделились. Одна пошла принимать “порядок”у старого караула, другая— сменять посты.

Данко и вся вторая смена, приняв караулку, отправились спать. До двадцати часов— когда придет их черед заступать на пост.

Войдя в спальное помещение, солдаты сразу попадали на кровати и захрапели. Данко не спалось. Отдельные, известные “фигуры” мозаики никак не открывали хоть какой-то картины. Салахов, Платонов, Наташа, бар “Амазонка”— одно. Оружейный склад, дача командира полка, связующий их окурок ментоловой сигареты— другое. Наконец, старшина и организованный им побег заключенного— третье. И есть ли между всем этим какая-то связь? Неизвестно. И пока на это ничто вроде бы не указывает. Во всяком случае, в данную минуту для Данко это самое важное. Потому что нужно срочно решать: как быть? Допустим, он сделает все так, как говорит старшина. Выпустит заключенного. Интересно: кто этот заключенный? Как там еще отреагируют на его побег? Вдруг это какой-нибудь важный авторитет? Что вероятней всего. Кого еще будут освобождать с таким риском? Ну ладно, черт с ним— как быть, если Данко после этого сразу закроют? А сам беглец не вернется? Тут было над чем подумать. рассказать все начистоту— это еще не освободит его от ответственности. Хотя, с другой стороны, старшина ведь его шантажировал. А значит, вина в основном падет на него, а не на Данко. Но кто поверит ему? Какому-то рядовому солдату? Скажут: проспал и теперь отмазывается. Да, тут сам черт ногу сломит. А если бегущего зэка не выпустить? Подстрелить, как это и положено? Ну, тогда скорее всего Данко уж точно не сносить головы. И Наташе, хоть она теперь для него никто, тоже. Уж старшина, который, как теперь Данко ясно понял, был связан с преступниками, впустую грозить не будет. Слишком уж все серьезно. Так что выбора у Данко фактически не было. Слишком уж в крутой ситуации он неожиданно для себя оказался. Придется делать, что сказано. Хотя бы для того, чтобы выиграть главное— время. А время для него теперь имело самое большое значение. Но, понапрасну нервничая, тратить его не стоит. Что делать в ближайшее время— Данко решил. Как быть потом— станет видно. А пока— нужно спать. Скоро ему заступать на пост, а потом, судя по всему, ему долго спать не придется. Перевернувшись на другой бок, Данко попытался заснуть— и заснул.

— Смена, подъем! — ворвался в его уши резкий голос начальника караула. Здоровый усатый начкар шел по тесному проходу между кроватей. В его огромной руке виднелся край каучуковой дубинки, которой начкар подгонял зевающих караульных.

Наскоро похлебав невкусную караульную стряпню, солдаты разобрали из пирамиды свои автоматы и построились в слабо освещенном дворе.

Спустя пару минут вышел затянутый в ремни, с кабурой на правом боку начкар. Построил их в колонну по двое. И повел на посты.

— Сто-о-ой, кто идее-ет?! — еще издали нечеловеческим криком завопил, как предписано в уставе, часовой первого поста.

— Начальник! Пропускай! — в тон ему ответил начкар.

Эта процедура повторилась несколько раз, прежде чем Данко добрался до своего поста. Забрался по крутым узким ступенькам наверх, принял пост у караульного первой смены седьмого поста рядового Ефимова. Проводил взглядами уходивших дальше солдат. Затем посмотрел на ярко освещенную старыми фонарями зону. Поправил на плече автомат. Дождавшись, когда смена совсем скрылась из виду, достал сигарету и закурил. Взглянул на часы: они показывали 22.15. значит, до побега заключенного было без малого два часа. Время тянулось медленно. О том, что его скоро ждет, Данко старался не думать. Ожидание неприятностей всегда хуже самих неприятностей. Так что их лучше не ждать. Отвлечься на посторонние темы. Подумать о чем-нибудь приятном… Вот только о чем-Данко как раз не знал. Пришлось признаться, что приятного сейчас в его жизни уж очень мало. Почти ничего. Ну и черт с ним. Всему свое время.

А сейчас он стоял на своем посту и курил сигарету за сигаретой. И время от времени поглядывал на часы: 22.30, 22.45, 23.00… Вот уже половина двенадцатого. Чем ближе время событий— тем сильнее напрягаются нервы. Сами собой сжимаются и разжимаются мышцы, учащается пульс, увеличивается давление. Такое вот нервное создание— человек.

…23.50… До условленного времени еще десять минут. Данко стал зорко всматриваться в расположенную за колючим забором настороженно молчащую зону. Но— тишина. Все как всегда. Как обычно. Ничто не предвещает, что скоро начнется аврал. А аврал— как всегда после какого-нибудь ЧП— конечно же, начнется.

…Пробило полночь. Час потехи настал. И выбора: плыть или не плыть— тоже. Но Данко этот выбор уже сделал. Поэтому теперь чувствовал себя абсолютно спокойно.

Вдруг он увидел, как от одного из крайних жилых бараков стремительно метнулась в сторону ограждений приземистая человеческая фигура. У первой, невысокой, контролерской полосы человек, одежда которого безошибочно указывала на то, что это осужденный, остановился. Пытливо, как показалось Данко, заключенный взглянул на стоявшего над ним часового. И, наконец, стал осторожно, но быстро перелезать через ограждение. Оставив позади себя первый— самый легкий— забор, беглец полез на второй. Здесь ему пришлось потрудиться побольше. Старая, сотни раз рвавшаяся сигнализация на этом участке не работала, и заключенный, по всей видимости это знал. Уверенными и точными движениями он преодолевал колючее ограждение. Вот и оно осталось за его широкой спиной. Оставались еще два забора: основной, над которым высилась вышка Данко, и внешний, за которым не было уже больше ничего, кроме безграничной воли.

Немного отдышавшись перед основным— самым трудным— забором, заключенный еще раз испытующе посмотрел на часового. Теперь они находились совсем близко друг от друга— их разделяло всего несколько метров. И они отчетливо посмотрели друг другу в глаза. Взгляд у зэка был тяжелый и властный— видимо, он привык беспрекословно повелевать. Данко рассмотрел его полностью: тяжелые, мускулистые руки, широкие плечи. Невысокий рост. Между темных глаз— расплющенный, с горбинкой нос. Данко подумал, что он никогда теперь не будет полный злобы и ненависти взгляд этого заключенного. Да, такой не очень похож на любящего сыночка, бегущего из зоны только для того, чтобы взглянуть на умирающего отца, подумал Данко. Такой, скорее всего, перешагнет через папашу ради собственной выгоды.

Между тем заключенный уже забрался на основной забор. И сейчас он представлял для часового идеальнейшую мишень. Внезапно у Данко возник неудержимый соблазн подстрелить заключенного. Чем бы это все это ни окончилось для него самого— пусть даже местью со стороны старшины. Выстрелить, выполнить свой долг, поставить этим точку— и баста. Он уже начал было поднимать автомат, но мысль о Наташе все же удержала его. Девчонку бандиты не пощадят. А он— в состоянии этого не допустить. Поэтому в зэка не стоит стрелять. Хотя бы ради нее. Сейчас, стоя на вышке, Данко вдруг отчетливо понял, что ему самому при любом раскладе событий из всей этой истории вряд ли дадут выйти живым. Уж слишком много он знает. Но сейчас предпринимать что-либо уже поздно. 9остается следовать заранее решенному.

Данко, оглянувшись, смотрел, как заключенный взбирается на последнее ограничение. Еще минута— и все, менять что-либо будет окончательно поздно. Единственное, что его сейчас удерживало от того, чтобы передернуть затвор автомат и шарахнуть очередью зэку в спину, — мысль о Наташе. Она все-таки девушка. И они все-таки когда-то были близки. И неважно, чем это все потом закончилось.

Чтобы не бороться с соблазном пальнутьпо уходящему заключенному, Данко отвернулся и стал смотреть на зону— в прежнюю сторону. Однако вдруг его словно подбросило какое-то внутреннее предчуствие. Резко обернувшись, он взглянул на то место, где в последний раз видел заключенного, и увидев его сейчас, замер от мгновенно охватившего его ужаса: сидя на самом верху последнего, отделявшего его от воли ограждения, заключенный тщательно целился в Данко из пистолета. Еще не успев ничего сообразить, Данко резко бросился на грязный пол вышки. Сделай он это долей секунды позже— и для него все было бы кончено. Данко буквально всем телом ощутил, как в стальные прутья вышки с адской силой словно ударился чей-то громадный кулак. Затем такой же силы удар обрушился на стальные стены вышки. Самих звуков выстрела не было слышно— по всей видимости, пистолет был с глушителем. Но страх и первая растерянность уже оставили Данко— вне себя от охватившей его ярости он вскочил, одновременно передернув затвор автомата, и дал по тому месту, откуда стрелял в него зэк, длинную очередь. Но того уже и след простыл. В отдалении, за забором, послышался звук отъезжающего на бешеной скорости автомобиля. Данко понял, что беглеца ждали сообщники и что теперь зэк ушел.

Вдали, в караулке, взвыла сирена тревоги. Спустя несколько минут к посту Данко подбежала тревожная группа, возглавляемая начкаром.

— Что здесь произошло? — спросил он, поднявшись на вышку.

— Зэк сбежал… — ответил Данко, отводя глаза в сторону.

— Как это— сбежал? — не понял начкар.

— Через забор…

— Я говорю: где ты был в это время?!

— Я поздно заметил его, потому что заснул…

Старый, всякое повидавший за свою долгую службу в качестве начальника караула прапорщик больше ничего не стал спрашивать. Сказал только:

— Ладно, давай стой до конца свою смену и постарайся больше не спать… — После чего, бегло осмотрев периметр и ограждения, дал сигнал солдатам и отправился в караулку— доложить о случившемся дежурному в штаб полка и принять необходимые меры для задержания беглеца.

Утром началась обычная в подобных случаях нервотрепка. Прибывшие в караул старшие офицеры полка во главе с самим “кэпом” нервы трепали всем: начкару, солдатам, и, конечно же, главному виновнику случившегося— Данко. Ему несколько раз пришлось рассказывать, как он уснул, затем проснулся от грохота стучавших о вышку выстрелов и сам дал в ответ автоматную очередь. Вот только ни в кого не попал. К его искреннему сожалению. После многочисленных расспросов Данко, уже отстраненного от службы, временно “закрыли” на полковой “губе”.

С него сняли поясной и брючный ремни, забрали все личные вещи и оставили в темном холодном и тесном подвале. Там он просидел ровно три дня. После этого Данко, уже как заключенного, в тяжелом специальном автомобиле— автозаке— под конвоем отправили на гарнизонную гаупвахту. Данко узнал, что против него возбуждено уголовное дело, хотя сбежавший зэк на третий день вернулся с повинной. О чем Данко узнал от карауливших полковую “губу” солдат. Но ни Данко, ни почти все другие солдаты и офицеры не знали, что с повинной в зону вернулся совсем другой зэк. Не тот, который сбежал, а подставной. Внешне очень похожий на прежнего. Почти как две капли воды. Только ладони обеих рук у этого зэка были полностью обожжены. Как он сам пояснил: упал на раскаленную плиту. Но хотя сбежавший заключенный и вернулся обратно с повинной, Данко все-таки посадили. Слишком многое случилось за последнее время. И давно пора было находить и наказывать виноватых. Кроме того, были некие очень властные лица, сильно заинтересованные в том, чтобы Данко Шагаев никогда не вышел на свободу. Не смог говорить. Слишком много он знал. И его необходимо было заставить молчать.

Но Данко всего этого не знал. Он знал лишь, что, хотя сбежавший зэк вернулся обратно в тюрьму, против него, Данко, все равно возбуждают уголовное дело за недобросовестное исполнение служебных обязанностей, приведшее к тяжелым последствиям. То есть— к побегу осужденного. Теперь, вплоть до суда, ему предстояло находиться здесь, на гарнизонной “губе”.

Глава 10

Гарнизонная гауптвахта есть в каждом городе, в котором располагаются военные части. И для солдат любых частей “гарнизонка” является тем самым местом, куда никто из них ни за что не желал бы попасть. И эта гарнизонная “губа”, на которую доставили рядового Данко шагаева, была таким же местом. “Гарнизонка”— приземистое серое здание. Два этажа— над землей, три— под нею. И сверху донизу здесь находились камеры для проштрафившихся военнослужащих. В верхних ярусах— для офицеров. В нижних— для солдат— срочников. И тем и другим приходилось несладко. Особенно, разумеется, срочникам. Офицера, каким бы бесхребетным он ни был, в определенных пределах все же защищали погоны. Солдат здесь не защищало ничто.

“Гарнизонка” как бы являлась своеобразной прелюдией к дисциплинарному батальону, куда и отправлялась через какое— то время большая часть ее “постояльцев”. И поскольку дисбат был своеобразной адской смесью самых свирепых армейских и тюремных законов, в “гарнизонке” процветало то же самое. Дедовщина, беспредел, произвол конвоиров. Все этого здесь хватало с избытком. И тот, кто попадал сюда, понимал это сразу.

И рядовой Данко Шагаев тоже сразу прекрасно все понял. Когда его вместе с двумя другими, доставленными из разных частей солдатами сначала продержали полдня по стойке смирно в так называемом “холле”. Затем, после формального осмотра обнаженного торса— нет ли болячек? — записали в какую-то длинную книгу и вместо завтрака, обеда и ужина заставили разгружать огромную машину, набитую мешками с мукой. И только после этого, наконец, конвоиры, недвусмысленно помахивая внушительными дубинками, развели их по разным камерам.

Камера, в которую попал Данко Шагаев, числилась под номером “3”. Здесь уже сидело двое солдат. Как только тяжелая дверь с металлическим лязгом захлопнулась за спиной Данко, один из этих двоих— тот, что был плотнее, — решительно направился к нему:

— А ну-ка, “терпило”, быстро снимай свои сапоги!

Мгновенно взбесившийся от такой встречи Данко без всяких прелюдий что было силы засветил наглецу кулаком в висок. Коротко охнув, тот мешком свалился на пол. Увидя это, второй солдат всем своим видом постарался дать понять, что он против Данко ничего не имеет. И видов на его сапоги тоже никаких не имеет. Прошло не меньше двух минут, прежде чем толстяк, словно пьяный, поднялся с пола.

— Прости, брат, — бес попутал… — прогнусил он, обращаясь к Данко.

— Не брат ты мне. Гнида ты скользкая. Давить надо таких сук, как ты, — ледяным тоном сказал ему Данко. — говори мне: за что здесь сидишь?

Спустя полчаса он узнал все, что можно, о своих сокамерниках и о жизни гарнизонной “губы” вообще.

Тот, кто наехал на Данко, был из инженерных войск. Украл из каптерки у старшины полевой бинокль ночного видения. Хотел недурно поживиться к “дембелю”. Но, на свою беду, ночью спрятал его в такое место за забором части, что не смог найти, а когда пропажа бинокля вскрылась, все улики привели к нему. Как его не били— в роте, и в полку здесь, и на ‘гарнизонке”,— он так и не мог вспомнить, куда спрятал этот бинокль. В конце концов он оказался в камере для подследственных и в ожидании суда торчал здесь уже третью неделю.

Второй солдат, из мотострелковой части, прослужив всего несколько месяцев, однажды, после отбоя, решил, что с него, пожалуй, хватит служения родине, выражающегося в бесконечном мытье полов и в прислуживании старослужащим. Он нашел, по его мнению, самый быстрый способ избавиться от всего: проглотил иголку. Почему именно иголку— он и сам потом никому не мог объяснить. Бедолагу продержали в госпитале, а потом вдобавок ко всем злоключениям отправили сюда, на “гарнизонку”. Видимо, чтобы потом жизнь в родной части медом не казалась.

От этих двоих Данко узнал о внутренней жизни этой наводящей ужас на всех солдат “гарнизонки”.

Все, кто попадал сюда, делились на "постоянных” и “временных”. “Постоянные”— это те, у кого военный трибунал был уже за плечами, а впереди ждал этап в дисбат. Таким здесь было все нипочем. Они здесь были главными. С ними считались и “временные”, и даже конвоиры. Они же не считались ни с кем.

“Временных” в “гарнизонке” было больше всего. Одних— за нарушение формы одежды— привел патруль; других тот же патруль поймал в самоволке; третьих, чтобы избавить от лишней спеси неподчинения, отправили сюда командиры. Хватало тут и дезертиров, и наиболее неукротимых приверженцев дедовщины, и еще черт знает кого.

Весь этот сброд сидел на нарах в битком набитых камерах. От нечего делать скованные одной цепью солдаты занимались тем, что отравляли друг другу и без того незавидное существование.

Сильные в силу своей не особо изощренной фантазии издевались над теми, кто был послабее. Конвоиры, чья жизнь была не намного лучше тех, кого они охраняли, от скуки периодически жестоко избивали “постояльцев” гаупвахты.

Единственным приятным событием в этом аду были, пожалуй, приемы пищи. Причем сама пища была такой же отвратительной, как и жизнь на “гарнизонке”.

Все это Данко ощутил на себе довольно скоро. И потянувшись, один за другим, длинные дни заключения на гарнизонной “губе”. Тоскливые, сумасшедшие— и похожие один на другой.

И все это время Данко усиленно думал. О том, как поступить ему дальше. Рассказать о побеге заключенного все начистоту? Но кому рассказать об этом? Да и кто ему— какому-то солдату— поверит? И даже если поверят, только себе хуже сделает. Даже если не посадят в дисбат, прикончат сообщники старшины. К тому же, как узнал Данко, заключенный, как и говорил старшина, вернулся на зону с повинной. Но Данко, несмотря на все убеждения старшины, все-таки посадили. Сюда— до суда. Дальше скорее всего ждет дисбат. То самое, чем его пугал старшина. Еще до того, как произошли последние события. Проклятый старшина. В том, что Данко теперь гниет здесь, он один виноват. Данко почувствовал, как внутри его поднимается дикая злоба. Но злоба была бессильной, ничего он поделать не мог. По крайней мере, пока находится здесь. Сидит, запертый, в этом душном вонючем подвале, под охраной конвоиров. А где-то там, на воле, разгуливает старшина. Разгуливают убийцы часового. И те, кто виноват в смерти Мишки Салахова. Разгуливают те вышибалы из бара. И разгуливает Наташа… И о нем, Данко, наверное, даже не вспоминает. При мысли о ней сердце Данко снова заныло. Лучше бы он о ней и не вспоминал. Было бы все же спокойнее.

Глава 11

Примерно на восьмой день отсидки, уже после завтрака, дверь их камеры внезапно открылась. Стоявший за ней офицер— старший над конвоирами, — не утруждая себя словами, кивком головы сделал знак обоим сокамерникам Данко выйти из камеры. Те быстро повиновались. Стоявший рядом с офицером солдат повел их в другую камеру. А сам офицер со смешанным чувством подозрительности и любопытства еще раз тщательно оглядел Данко с ног до головы. Затем вдруг отступил в сторону, уступая кому-то дорогу. Одинокая лампочка, горевшая в камере, светила тускло. Лампочка, горевшая в коридоре, светила намного ярче. И когда в дверном проеме выросла гигантская фигура, в камере словно стало темно.

Поскрипывая начищенными до блеска сапогами, натянутыми на широкие и согнувшиеся, словно под тяжестью тела, ноги, в камеру шагнул здоровенный детина. В дверной проем свободно могли пройти двое. Он же с трудом протиснулся в нее один. Его безразмерная форма не топорщилась, а свободно облегала массивные плечи и грудь. На темном— то ли от загара, то ли от копоти— лице, белели два шрама. Узкие щелки, служившие, очевидно, глазами, разделял сплюснутый разлапистый нос. Голова его была наголо брита.

сделав несколько шагов по камере, солдат— громадина опустил находившиеся за спиной руки— кувалды и развернулся к двери. Офицер— конвоир, все это время бывший скрытым от Данко могучей спиною нового сокамерника, оценивающе взглянул на обоих, а потом. Все так же молча, словно слова ему приходилось приобретать за наличные, захлопнул дверь камеры.

После этого в камере воцарилась тяжелая тишина. Данко буквально чувствовал, как она непомерным грузом давит ему на плечи. Новая компания явно не вселила в него жизнерадостности. Впрочем, и сам великан-пришелец никакой радости от встречи с Данко, похоже, тоже не испытывал. Сделав короткий шаг, новичок— если можно было так назвать этого, видимо, всякое повидавшего субъекта— опустился на узкую скамью, которая жалобно скрипнула от непосильного бремени.

— Ты с какой части будешь? — спросил его Данко, чтобы разорвать повисшую в камере черной тучей тягостную тишину. Здоровяк медленно, словно башню танка, повернул свою лысую голову в сторону Данко и молча уставился на него. Затем вдруг растянул в улыбке-оскале свои похожие на узкий длинный шрам губы. Данко понял, что спрашивать его о чем-либо— глупое и бесполезное дело. Показав в ухмылке свои кривые передние зубы, великан еще медленнее, словно на его затылке стоял стеклянный сосуд, снова вернул свою голову в прежнее положение. На его левом виске Данко вдруг увидел крохотную, едва заметную на темной коже татуировку— букву “Т”. Мгновенно его осенила догадка— это же Тайсон! Такое погоняло у этого звероподобного монстра. Еще служа первый год, Данко достаточно наслушался рассказов про этого Тайсона. И, исходя из услышанного, а теперь и лично увиденного, Данко заключил, что погоняло принадлежало этому монстру по праву. Причем трудно было сказать, кто из Тайсонов был более свиреп— подлинный или этот.

О жестокости этого Тайсона ходило много жутких солдатских историй. Мало того, что одной его легкой пощечины оказалось бы достаточно, чтобы несчастный свалился замертво, так еще этот Тайсон изощренно, со знанием дела и безо всякого чувства меры выбирал орудия для своих безжалостных экзекуций. Например, снимал со спинок солдатских кроватей железные дужки и непринужденно лупил ими покорно склонившихся перед ним солдат. Или выстраивал несчастных в ряд, предварительно поставив их в “упор лежа”, после чего, разбежавшись, прыгал через них— с расчетом обязательно приземлиться своими коваными сапогами на чью-нибудь спину. И трудно было позавидовать тому, на которого обрушивалась эта безмозглая туша.

В той части, где Тайсон первоначально служил, старослужащие в первый же месяц его службы благоразумно прировняли его по правам к самим себе. Такое было прежде неслыханно и унизительно для самих “дембелей”. Но выбора у них не было. В противном случае, могучий Тайсон сам бы низвел всех “дембелей” до роли “салаг”. Даже офицеры старались не заходить в казарму, когда там свирепствовал Тайсон, но все это нисколько не льстило ему самому. Он никогда не ставил выше себя ни офицеров, ни “дембелей”, ни даже закон. Он считал себя всемогущим, всесильным. Еще Тайсон был туп, как высохший пень в лесу.

Но в жизни на любого Тайсона найдется свой Холифилд. В данном случае в роли того, кому предстояло обломать неукротимого монстра, выступил войсковой особый отдел. Своего рода армейское ФСБ. Особисты просто не могли не заметить такую колоритную свирепую личность, как Тайсон. И решили, что было бы неплохо использовать в своих целях его потрясающую физическую силу, свирепость, необузданный нрав. И, решив это, лишь ждали подходящий момент. И этот момент не заставил себя долго ждать.

Однажды, пребывая в своем очередном приступе ярости, Тайсон, мягко говоря, изрядно поколотил двух чем-то не угодивших ему солдат. Оба в крайне тяжелом состоянии были срочно доставлены в военный госпиталь. Обоих, спустя много месяцев, комиссовали из армии по инвалидности.

Самого Тайсона доставили на гаупвахту. Там он впервые всерьез почувствовал, что значит несвобода. Тут-то и выступил на сцену особый отдел. Когда Тайсон, сидя на “губе”, предавался непривычным для него размышлениям, к нему в камеру шагнул один из особистов: худощавый, с бледным, острым, как у крысы, лицом, со “скользкими” жестами и движениями. Его бесцветные глазки настойчиво сверлили замершие в отупении глаза Тайсона., а затем он предложил ему выбор: прежнюю вольную жизнь в казарме, с солидной надбавкой к солдатскому жалованью, полной свободой от всякой службы и прочих обязанностей… Или суд, дисбат и никак не менее пяти лет отсидки. Тайсон долго молчал, но лишь потому, что под его приземистым железобетонным лбом складывался один-единственный вариант ответа— положительный. Он дал согласие работать на особистов. Выполнять их “специфические” задания. Выбивать, когда это надо, все что нужно, из кого бы то ни было. И в этом он, конечно же, преуспевал. Его подсаживали в камеры к сидящим там “нужным”, но упрямым солдатам и офицерам. И Тайсон выбивал, выколачивал, выковыривал все, что ему поручали, из любого, даже наикрепчайшего орешка. А иногда, случалось, и забивал кого-нибудь до смерти, когда это ему поручалось. Или когда так выходило. Но теперь все ему сходило с рук. Поскольку за ним стоял особый отдел.

В принципе то, что делал Тайсон, выполняя поручения особистов, было то же самое, чем он занимался и прежде. Бил, унижал, истязал. Жестоко мучил свою жертву, получая от этого наслаждение.

И сейчас Тайсон оказался в камере Данко отнюдь не случайно, а с вполне определенным заданием. Дождаться, когда на “гарнизонке” объявят отбой. Подождать, когда его сокамерник— Данко Шагаев— уснет. И без всякого шума задушить неугодного кому-то солдата. А затем, соорудив петлю из брючного ремня, инсценировать самоубийство Вот и все. Коротко и понятно. Конечно, грубая работенка, и далеко не всякий в нее поверит. Но это волновало организаторов, как и самого Тайсона, меньше всего. Им и не такое сходило с рук.

Внутренний голос подсказывал Данко, что Тайсон в его камере появился совсем неспроста. И сокамерников его перевели в другую камеру тоже совсем не случайно. Но как далеко это все может зайти и с чьей подачи это все организованно— Данко терялся в догадках. Интуитивно чувствовал, что здесь не обошлось без злополучного старшины. Если так, надо готовиться к самому худшему. Главное— не прозевать момента. Поэтому Данко решил все время быть настороже.

А Тайсон сидел и ждал наступления ночи. Ждал, всем своим видом не показывая своего ожидания. Молча и неподвижно, словно гранитная статуя, сидел на своем месте, тяжело, не мигая, уставившись в одну точку.

В такой гнетущей атмосфере тянулось время до вечера. Прошел обед, прошел и ужин. Глядя, как почти не прожевывая, громко чавкая, глотает свою порцию Тайсон, Данко окончательно терял и без того отсутствовавший аппетит.

Наконец наступило десять вечера— пришло время отбоя. В камеру в сопровождении солдата, вооруженного автоматом, вошел офицер и, открыв ключом замок, спустил прикованные к стене деревянные нары. Проделав эту ежевечернюю процедуру и с опаской взглянув на неподвижного Тайсона, конвоиры удалились. Свет на ночь в камерах не гасили, чтобы прохаживающийся по коридору часовой мог в любой момент сквозь “глазок” видеть все, что твориться в камерах.

Сняв сапоги и портянки, Данко лег на жесткие, ничем не прикрытые нары. На соседних, не снимая сапог, растянул свою исполинскую тушу Тайсон. Спустя пару минутки начало вырываться оглушительное звериное клокотанье, наверняка способное разбудить и глухого.

Но Данко и без этого храпа не смог бы сейчас заснуть. Не до сна ему сейчас было. Время тянулось еще медленнее и мучительнее, чем днем. Измученный напряжением, Данко впал в какое-то тревожное забытье.

Вдруг, посреди ночи, что-то его словно подбросило— резко открыв глаза, Данко едва не вскрикнул от ужаса: бесшумно поднявшись с нар, Тайсон медленной, осторожной походкой, не сводя глаз с Данко, двигался прямо к нему. Все остальное произошло в считанные секунды: увидев, что Данко проснулся, Тайсон вытянув вперед свои громадные руки, бросился на еще не успевшего подняться с нар Данко. Его спасло то, что Тайсон двигался не намного быстрее, чем соображал: слишком массивной и тяжелой была его громадная фигура. Единственное, что успел сделать Данко в самый последний момент, — это, перекатившись на бок, свалиться под нары, и отпрыгнув в сторону, вскочить на ноги. Разъяренный своей неудачей Тайсон снова бросился на стоявшего перед ним Данко. И хотя Данко был проворнее и быстрее, тесные стены камеры и длинные руки Тайсона напрочь лишали его и этого незначительного преимущества. И уже в следующую минуту Тайсон, как танк травинку, подмял Данко под себя, а его руки стали приближаться к горлу Данко.

Несмотря на то что своей дракой они производили немалый шум, никто из караульных даже и не подумал проявлять какой-либо интерес к происходящему.

Хотя Данко и оказывал отчаянное сопротивление, на Тайсона это производило впечатления не больше, чем укусы комара на слона. Стальные маслянистые пальцы Тайсона в конце концов сошлись на шее Данко, и он почувствовал, что теряет дыхание. Но когда до мгновения расставания с сознанием было уже достаточно близко, Данко, пытаясь удержать последние остатки воздуха, вдруг внезапно резко обмяк и, безвольно опустив руки, устремил в потолок невидящий взгляд. Тайсон, следуя своему богатому опыту, для верности продолжал сжимать горло своей жертвы. Но внутренне он несколько расслабился. И его сосредоточенность, внимание заметно ослабли. Этим и воспользовался уже почти теряющий сознание Данко: собрав все свои оставшиеся силы, он резким точным движением погрузил свои большие пальцы прямо в свирепые глазки склонившегося над ним Тайсона, одновременно сильно зажмурив свои глаза. Даже в самой далекой камере повскакивали в ужасе со своих нар заключенные, разбуженные безумным воплем ярости и боли раненого зверя.

Вскочив на ноги, Тайсон, словно огромный и ослепленный циклоп, стал метаться по тесной камере, пытаясь вновь схватить вырвавшегося Данко и размозжить его голову о стену. Однако тот вовремя уворачивался от залитых кровью громадных рук Тайсона, прячась то под нары, то по углам камеры. Наконец, поняв, что таким способом Данко ему не поймать, Тайсон решил применить хитрость. Остановившись, он напряг свой слух. И постарался определить, где находится Данко. Так Тайсон и стоял в напряженном ожидании несколько секунд, пока вдруг не услышал, как глухо скрипнули нары и раздался различимый шорох в дальнем углу…Растопырив в стороны свои окровавленные громадные руки, весь обратившись в слух, Тайсон медленно, шаг за шагом, стал продвигаться на звук. Он шарил руками по воздуху, прямо перед собой, опасаясь очередной уловки оказавшегося таким непредсказуемым Данко. Ослепший, с текущей из глаз кровью Тайсон шел прямо в угол, стоя в котором, его ждал Данко. Сильно склонившись вперед, слепой, Тайсон не мог заметить того, что на том месте, по которому он шел сейчас, минутой раньше находились нары. Тяжелые, деревянные— и обшитые по углам стальными острыми уголками, прикрепленными к ним огромными, далеко торчащими вниз болтами…

Ничего не подозревающий Тайсон осторожно сделал еще шаг вперед… как вдруг чудовищной силы удар в висок уложил его наповал. Коротко хрипнув, Тайсон мгновенно умер, так и не успев понять: что же произошло?

А произошло то, что Данко, видя относительную беспомощность Тайсона, поднял одну сторону прикованных к стене тяжелых нар вверх. И когда Тайсон оказался в подходящем положении, Данко обрушил на его голову удар тяжелых, утыканных болтами нар, вдобавок вложив в этот удар весь свой вес… удар пришелся точно в цель: большой ржавый болт попал прямо в вмсок склонившегося вперед Тайсона и убил его наповал.

Все было кончено. Данко стоял. Тяжело дыша, над лежащим на полу и по-прежнему внушавшим ужас Тайсоном. Однако стоять так ему пришлось недолго. Он услышал топот сапог: это бежал выяснить, чем здесь завершилось, часовой.

Времени на раздумья у Данко не было, оставалось только действовать— и немедленно. Ситуация, в которой он теперь оказался, стала еще хуже— теперь на нем повисло еще и убийство. За это если не расстреляют и не дадут “пожизненно”, то уж точно на долгие годы упрячут в тюрьму. Чем это обернется для солдата— конвойника, Данко хорошо знал. Значит, выбора у него не было. Оставалось только одно— попытаться добраться до настоящих преступников и попробовать доказать свою невиновность.

Шаги часового уже загрохотали у самой двери. В секунду натянув свои валявшиеся на полу сапоги, Данко, резко отскочив, встал слева от входа. Тяжелая железная дверь с лязгом открылась. На какое-то мгновение в растерянности задержавшись в дверях от увиденного, в камеру нерешительно шагнул солдат— часовой. Едва он зашел, притаившийся за дверью Данко, хорошенько размахнувшись, что было силы ударил часового сцепленными в замок кулаками в основание шеи. Ойкнув, солдат упал. Не раздумывая ни секунды. Данко схватил выпавший из его рук автомат, снял с пояса ремень с висевшим на нем подсумком с запасными магазинами. Передернув затвор “калашникова”, он осторожно шагнул в коридор. Там была тишина. но тишина временная, обманчивая. Скоро, очень скоро сюда спустятся другие конвоиры. Скрутят, свяжут Данко. Снова закроют в камере. И потом уже— прощай свобода, “гражданка”, “дембель”. И скорее всего уже навсегда. Нет, этого Данко не хочет. Поскольку он ни в чем не виноват. Только хотел узнать: из-за чего погиб его “зема” Мишка Салахов. Остальное случилось не по его вине. По вине других, настоящих виновников. Они и должны держать ответ. Но некому привлечь их к такому ответу. А для него, Данко, теперь другого выбора нет. Или найдет настоящих преступников, или придется за все отвечать самому. За то, чего не совершал.

Пройдя по длинному узкому коридору, Данко подошел к лестнице, ведущей наверх, в караулку. Там находятся оставшиеся конвоиры. Схватка с ними может окончиться чем угодно. И, значит, назад дороги уже не будет. Только вперед. До конца. Может быть, прямо к смерти. Но Данко больше не сомневался. Выбора у него не было.

Взяв автомат на изготовку, он стал как можно тише подниматься наверх. Никто ему навстречу не выскочил. Видимо, никто не хотел интересоваться, чем схватка с Тайсоном, быть потом свидетелем по факту гибели Данко, отвечать на вопросы следователей. Но они ошибаются. Свидетельствовать, в результате чего погиб Данко им не придется. Там, внизу, лежит мертвым не Данко, а Тайсон. а Данко— здесь, живой и на все готовый. На что именно— сейчас это конвоирам предстояло узнать.

Дверь в караульную комнату находилась прямо перед верхней ступенью лестницы. Она была открыта. Это облегчало Данко задачу. Стрелять он ни в кого не хотел. Но и отступать тоже не собирался.

— Всем— лежать! Вниз лицом! Не двигаться! — рявкнул он, вскочив на верхнюю ступень лестницы и остановившись в дверном проеме. Дуло его автомата обвело троих сидевших на стульях у стола караулки солдат. В первое мгновение ни один из них не шевельнулся— от неожиданности никто не понял, чего же от них хотят?

— Я сказал: упали на землю, суки! Живо! — еще сильнее заорал Данко и без замаха, коротко заехал ближайшему солдату прикладом в затылок. Тот рухнул. Двое других, наконец уяснив всю серьезность происходящего, грохнулись на пол сами.

— Где ключи от пирамиды и от входа?! А ну сюда! Быстро! — продолжал орать Данко, ткнув стволом автомата в спину лежачего— того, на чьих погонах были нашиты сержантские лычки.

Сержант, продолжая лежать лицом вниз, торопливо полез правой рукой в карман брюк.

Так же торопливо вытащил оттуда связку ключей.

— Лежать, не двигаться, замочу козлов! — снова для острастки завопил Данко, вырвав из рук сержанта связку и положил ее в карман. Затем, стремительно передвигаясь от одного к другому, быстро повыхватывал из подсумков лежащих неподвижно солдат магазины с патронами. Затолкал их все за свой поясной ремень и рассовал по пустым карманам.

— Ну, вы слышите меня?! Лежать, пока я не уйду! Кто поднимется— стреляю! И не думайте, что я промажу!

— Лучше сдай оружие— тебя же все равно поймают… проговорил, оторвав голову от пола, сержант.

— Не твоего ума дело, сука! Лежи и не двигайся!

Быстро вскочив из караульной комнаты, Данко в два прыжка оказался у наружной двери. Вставив ключ в замочную скважину, открыл ее… Вдохнул ударивший ему в лицо свежий, дурманящий кровь воздух свободы. И, не мешкая, снова захлопнул за собой дверь. Уже слыша, как, вскочив, загрохотали за его спиной часовые. Сейчас, сволочи, поднимут тревогу. А ему, Данко, предстояло еще во двор перейти. Пустое, открытое пространство до ворот. Ворот, ведущих на волю. Ворота эти тоже закрыты. Возле них, переминаясь с ноги на ногу, стоит часовой. Прямо к нему широкими шагами и направился Данко. Часовой даже не окликнул его, как это положено. Решил, что это, наверное, кто-то из своих, с караулки. Кому еще тут быть? “Совсем расслабились, черти”,— подумал про себя Данко. И, подойдя, к удивленно вытаращившемуся на него часовому, с силой ударил его— снизу вверх— прикладом автомата в лицо. Ойкнув и выронив оружие, часовой упал на колени. Взвыла сирена тревоги: добрались-таки до нее часовые. Не теряя ни секунды, Данко ключом открыл ворота, распахнул их и, продолжая держать оружие на изготовку, зорко оглядываясь по сторонам, быстро перебежал дорогу и исчез в темноте.

Глава 12

Выскочив за ворота “гарнизонки”, Данко нырнул во тьму. Долго бежал, спотыкаясь, сам не зная, в каком направлении. Проклятые автоматные магазины, которыми он набил карманы, колотили его по бокам и затрудняли любые движения. Позади, со стороны “гарнизонки”, раздавались бешенные звуки сирены тревоги. Данко представил себе, что там сейчас творилось. Наверняка сейчас всем постам и патрулям уже сообщили о побеге. О том, что сбежал солдат с автоматом. Вдобавок к этому только что совершивший убийство. Да, наверняка теперь канителиться с ним никто не будет. Пристрелят, как куропатку. Попробуй он даже сделать намек на малейшее сопротивление.

“Что делать, как быть, куда идти?”— Данко себе даже не представлял. Просто бежал наобум, пытаясь как можно дальше уйти от, вероятно уже посланных за ним преследователей.

Наконец, он выбился из сил, и дыша, как загнанная старая кляча, перешел с бега на шаг. Он дошел уже до той степени изнеможения, что ему было почти плевать, что его могут догнать и задержать.

Но никто его не догонял— видимо, преследователи сбились со следу. В голове его путаясь, бешено крутились самые различные мысли. Из целого вороха бессмысленных и сейчас неуместных Данко удалось ухватить одну более-менее стоящую: надо найти старшину. До того, как наступит рассвет. утром в полку узнают о том, что произошло на “гарнизонке”, и догадливый старшина, вернее, те, кто за ним стоит(не старшина же послал к нему в камеру Тайсона), предпримут необходимые меры, чтобы замести все следы. На случай, если он, Данко, вдруг чудом не будет пойман и обо всем расскажет в той же военной прокуратуре. Значит, действовать нужно было немедля. Прямо сейчас идти в полк. Наудачу. Может быть, ему повезет, и он застанет старшину в роте. В таком случае старшине многое придется ему объяснить. Если ему хочется жить.

Путь до полка был неблизок. Несмотря на ночь, Данко неплохо ориентировался в городе даже в темное время суток. Хоть и медленно, но продвигался в сторону полка шаг за шагом. Шел, стараясь держаться в тени длинных улиц. Время от времени ему приходилось останавливаться и пережидать, пока на улице, ярко светя фарами, пронесется редкая машина.

Спустя два часа Данко подошел к забору полка. К той самой дыре, возле которой когда-то он познакомился с Наташей. Сейчас воспоминание о ней почти не причинило ему боли. Почти…

Полковой забор, в тени которого он укрылся, и казарму роты разделял плац. Иного пути не было, и Данко оставалось лишь рисковать: авось никто не заметит. Снова взяв автомат на изготовку и еще раз тщательно осмотревшись по сторонам, Данко стараясь не грохотать тяжелыми солдатскими кирзачами, что было духу припустил к двери казармы.

Ему повезло. Никто в него не выстрелил, не окликнул, не поднял тревогу. Данко осторожно стал открывать дверь казармы. Прямо напротив двери, на тумбочке, стоял “дремальный”. На счастье Данко он занимался тем, чем занимаются все дневальные в предутреннее время— дремал. Однако дремал он чутко. Едва Данко сделал несколько шагов в его сторону, дневальный открыл заспанные глаза. И сразу же— от удивления— рот. Сделав одной рукой знак молчать, Данко другой направил на дневального автомат. У того рот медленно закрылся, но глаза расширились еще больше.

— Кто ответственный по роте? — приглушенным голосом спросил его Данко.

— Старшина… — услышал Данко желанный ответ.

— Где он?

— В каптерке.

Данко узнал, что ему было нужно. И оставлять за спиной этого дневального, который уже был ему не нужен и который наверняка тут же поднимет тревогу, было нельзя.

— Подбери свои зубы… — бросил ему Данко.

— Чего?… переспросил дневальный, недоуменно посмотрев на пол.

Не медля, Данко шарахнул его прикладом по оказавшемуся перед ним стриженому затылку. Застонав, дневальный грузно упал на пол. Данко двинулся к ротной каптерке.

На секунду остановился перед закрытой дверью… и, сделав глубокий вдох, с силой толкнул дверь вперед… но дверь не поддалась: она оказалась запертой изнутри. Мгновенно вспотев, Данко, чуть отклонившись назад, что было сил снова ударил плечом в дверь каптерки, вложив в этот удар всю свою силу и вес… Дверь легко распахнулась, а Данко по инерции влетел и сбил с ног открывшего замок и обалдевшего от неожиданности старшину. С размаху грохнувшись на пол, оба, сцепившись, покатились по полу. Данко наконец представилась возможность дать выход накопившейся в нем ненависти. К виновнику его бед— старшине. И Данко дал ей выход сполна. За две минуты отдубасил здоровенного, но разжиревшего, мясистого прапора. Затем, вскочив, подхватил свой автомат:

— Ну, сука, вставай!

Побитый прапорщик поднялся с пола. Вытер окровавленной рукой со лба стекавшую темную кровь. И, видимо, уже оправившись, зло бросил:

— Зря ты это делаешь. Тебе все равно не уйти. Ты— труп.

Резко, почти без замаха, Данко врезал прикладом прапору в грудь. Тот отлетел на стоявшие за ним стеллажи с формой. Шатаясь, снова стал подниматься.

— Запомни, сука, говорю здесь я! — склонившись, прорычал ему в ухо Данко. — Ты— только отвечаешь, когда тебя спрашивают. И отвечаешь правильно. Иначе— ты у меня захлебнешься кровью. Ты меня понял?

— Понял…

— Вопрос первый: кто подослал ко мне на “гарнизонку” Тайсона?

— Этого я не знаю.

Данко снова ударил старшину, на этот раз— стопой ноги прямо по голени. Старшина чуть не взвыл.

— Ответ неверный. Повторяю свой вопрос: кто подослал ко мне Тайсона?

— Я на самом деле не знаю… Я лишь сообщил им, где ты находишься.

— Кому— им?

Прапорщик молчал.

— Я тебя спрашиваю: кому им? — по буквам повторил Данко.

— Я тебе сейчас на это отвечу… внезапно раздался негромкий женский голос за спиной у Данко. — И на другие вопросы-тоже. Только сначала брось автомат. Иначе я просверлю дырку в твоей пустой голове.

Обернувшемуся Данко в грудь смотрел здоровый, с накрученным на ствол глушителем пистолет “ТТ”. А в глаза ему, холодно и не мигая, смотрела…Наташа. Его рука с автоматом опустилась вниз. Не от того, что Данко испугался выстрела— от неожиданности. Хотя он давно чувствовал, что Наташа не на его стороне.

Не мешкая ни секунды, мгновенно взбодрившийся старшина подскочил к нему, вырвал из его рук автомат и, размахнувшись, хотел было ударить Данко. Но тут же застыл, остановленный негромким окриком Наташи.

— Постой. “Замочить” его всегда успеем. Сначала— поговорим.

Старшина беспрекословно повиновался. Отступил в сторону. Взвел автомат. Теперь уже он— на Данко. За секунды все изменилось.

А Наташа, видимо, обладала над здоровенным прапором немалой властью. И, по всей видимости, не только над ним. Глаза ее говорили об этом. Жестокие глаза, решительные. Такими ее глаза Данко прежде не видел. Да, такая не остановится ни перед чем.

— Значит, ты хотел узнать, кто подослал к тебе в камеру Тайсона? — вкрадчиво спросила она. — Но, наверное, тебя и волнуют и другие вопросы? Ну что ж— давай, задавай!

Внимательно глядя на Наташу, Данко молчал.

— Ну, чего же ты молчишь, умник? От страха язык проглотил? Тогда я сама тебе все расскажу. Все— с самого начала. С того самого случая, когда исчез рядовой Платонов. И якобы повесился этот Салахов.

Данко пристально смотрел в ее ледяные глаза.

Она же, по-прежнему направляя “ТТ” ему в грудь, продолжала:

— Ты не зря сомневался, когда не поверил, что этот Салахов сам мог повеситься. Ты был прав— он не повесился. Он был убит. Потому что слишком много узнал. Того, чего ему знать не стоило и во что он сунул свой любопытный нос. Не зря же говорят: меньше знаешь— дольше живешь. Хорошая, мудрая поговорка. Впрочем, тебе, Шагаев, она уже не пригодиться. Ты тоже слишком много знаешь. И, значит, очень скоро умрешь. Просто в честь нашей так называемой дружбы я хочу открыть тебе глаза. Хоть будешь знать, за что умираешь… Я хочу, чтобы вы все, гады, знали, из-за чего умираете!!! — внезапно сорвавшись на крик, завопила Наташа в истерике. Потемневшие глаза ее были полны злобы и страшной ненависти. — Вы должны знать, сволочи! Ненавижу! Должны! Должны! — задохнулась в бешеном крике она. После чего на какое-то время замолкла, по всей видимости, приходя в себя. Затем, уже спокойно, снова продолжила: — Я любила в своей жизни только одного человека. Его убили в Чечне. Такие же тупые желторотые солдаты, как ты. Он был русским, но он был наемником. Воевал за чеченцев. Потому что нам нужны были деньги: я, тяжелобольная, лежала в больнице. Меня— когда я носила нашего ребенка— сбила машина. Какой-то пьяный “крутой”. Прохожие запомнили номер его “Мерседеса”. Но продажные “менты”так ничего ему и не сделали— он был слишком “крутой” да к тому же, как выяснилось, еще и генерал. Поэтому дело замяли. Он даже не предлагал нам денег, чтобы загладить случившееся, хотя мы бы их все равно не взяли. Мы хотели только одного: справедливости, но оказались бессильны перед этой проклятой системой. И мой муж Дима тоже был не в силах что-либо сделать. Он работал простым механиком в мастерской. Его зарплаты на жизнь вдвоем нам еле-еле хватало. Но дело было не в этом— мы потеряли нашего сына. Я была уже на шестом месяце. Сама я из-за этого случая тоже едва не умерла. Врач сказал: нужна будет операция. Затем— длительное лечение. Но денег у нас, конечно же, не было. Но больше всего нас терзало, что смерть нашего ребенка так и осталась безнаказанной. Он был мертв, а тот, кто убил его, спокойно жил на свободе. Сознавать это было невыносимо. И Дима решил действовать сам. Он достал где-то пневматический пистолет. Переделал его в своей мастерской под боевой. И, узнав, где живет генерал и когда приезжает, выследил его и убил. Прямо возле его роскошного дома. После этого оставаться в городе Диме было нельзя. Ему нужно было скрываться, бежать. Но мне нужны были деньги на лечение, и он это знал. И нашел единственный оставшийся у него способ, как скрыться от милиции и достать денег, — поехал в Чечню. Не к федералам, где его могли достать менты, да и денег те толком не платили. Он поехал к боевикам. И сам стал таким же боевиком. Так же, как они, грабил и убивал… Но деньги он получал исправно и исправно— каждый месяц— мне их высылал. Я по-прежнему лежала в больнице, но благодаря этим деньгам мне сделали операцию. И назначили дорогостоящий курс лечения, позволить себе который теперь я могла…И здоровье мое быстро шло на поправку. Я стала такой же, какой была и до операции…Но когда до окончания курса оставалось совсем немного, в начале очередного месяца деньги ко мне не пришли…Я сразу почувствовала недоброе и оказалась права. В одном из столкновений солдатами федералов Дима погиб. О его гибели мне сообщил Николай, который назвался другом Димы— он тоже был русский. И тоже воевал на стороне боевиков. Горю моему, казалось, не будет предела, мне не хотелось жить. Но в конце концов я справилась и с этой бедой. Спустя еще месяц выписалась из больницы. Но что мне делать и как жить дальше— совсем не знала. Но именно в это время из Чечни вернулся тот друг Димы— Николай. Ему нужно было какое-то время где-то отлежаться, прежде чем взяться за другие дела…Он говорил, что намерен открыть свое дело. Я чувствовала себя одинокой, а он был во многом похож на него. Только сердце у него было жестоким, я это сразу почувствовала. Я не могла забыть Диму, но мне нужно было жить дальше. И мы с Николаем стали близки… однажды он рассказал мне, чем намерен заняться. Он не случайно долгое время провел в Чечне, имел нужные связи там. И приехал он сюда с вполне ясной целью. Поставлять чеченским боевикам, то что самим им доставать становилось все тяжелее. И получать за это хорошие деньги…

Николай был русским, и “раствориться” здесь, в России, ему было намного проще, чем самим чеченским боевикам. Для того чтобы начать свое “дело”, ему предстояло создать новую преступную террористическую ячейку. “Делать” деньги, оружие, наркотики — для Чечни. И еще ему предстояло создать совершенно новую базу— смертников-террористов. Которые не меньше золота нужны террористам. А создавать этих самых смертников Николай решил…из самих российских солдат. С этой целью он и отправил меня наняться вольнонаемной в полк. Для начала мы тщательно, крайне осторожно стали брать себе на заметку подходящих людей и искать к ним подходы. Чтобы в подходящий момент, зажав в угол, заставить работать их на себя.

Стоявший в углу, с автоматом на изготовку, старшина при этих словах еле слышно хмыкнул.

Даже не взглянув на него, Наташа продолжала:

— Для того чтобы делать деньги и мстить, нам нужно было все-оружие, боеприпасы, наркотики…и конечно же, те, кому предстояло стать смертниками. Чтобы убивать, убивать, убивать этих солдат-федералов, убивших моего Диму, их командиров, убивших мое дитя. Не знаю, какие счеты с ними были у Николая, — у меня с ними были свои счеты. Но цели наши совпадали, и поэтому мы оказались с ним вместе. И я готова была убивать всех этих ублюдков в форме. И не только для того, чтобы получать деньги. А потому, что из-за этих людей в форме я потеряла самое дорогое, что у меня было, — неродившегося ребенка и любимого мужа. Да, нам нужны были оружие, боеприпасы и смертники. А где же еще все это можно получить быстрее и проще всего, как не в армии? Где царит полный бардак и где все куплено на корню? И мы поняли, что лучшего способа для достижения намеченных нами целей нет, кроме как взять какую-нибудь часть под свой полный контроль. Наш выбор остановился на этом полку: здесь был бардак, здесь была дедовщина, а за самим командиром полка водилось немало грехов. Таких, как тот же сбыт наркотиков, штучная торговля оружием…Но для начала— нам нужно было как-то зацепиться в полку. Что мне и удалось сделать без всяких трудов. Устроилась медсестрой в санчасти. Тщательно осмотрелась. А потом приступила к делу…Сначала мы решили “нагрузить” командира полка. Это тоже оказалось несложно. Я состроила ему глазки, а он мгновенно клюнул. И мы договорились о встрече. Но на встречу я пришла не одна. Не буду подробно останавливаться на всяких деталях— времени нет, да и тебе они все равно не нужны. В общем, мы приперли его к стене, сказав что знаем о неприглядных фактах его биографии. Вдобавок пригрозили, что, вздумай он нас заложить, расправимся со всей его семьей. А для большей верности— накачали его наркотиками. Вот и все. Сразу могу сказать, что приблизительно то же самое мы проделали с нашим многоуважаемым старшиной… — с насмешкой кивнув себе за спину, указала Наташа в сторону взглянувшего на нее с затаенной ненавистью прапорщика. — Впрочем, он и без нас уже основательно сидел на наркотиках. Просто ему все труднее и труднее становилось их доставать. Стоявший с автоматом в руках прапорщик по-прежнему отстраненно молчал, словно речь шла не о нем.

— Приблизительно так же, — продолжала Наташа, — мы заставили работать на нас и начальника оружейного склада капитана Блинова— того самого, что жить не может без ментоловых сигарет.

При этих словах Данко вздрогнул: значит, вот как они все связаны.

— Впрочем, — ничего не замечая, говорила Наташа, — за этим самым Блиновым, пожалуй, различных грехов водится больше, чем за всеми нами, вместе взятыми. А знаешь, почему он не расстается со своими ментоловыми сигаретами? — спросила Наташа. — Потому что в них он набивает марихуану, без которой не может жить. Так вот, после того как мы подмяли под себя всех офицеров, — блестя глазами, продолжала Наташа, — все остальное было лишь, как говориться, делом техники. “Кэп” давал нам “наводки”: где находится какое вооружение и как его лучше забрать. Покрывал нас и отводил возможные подозрения. К тому времени мы уже стали довольно многочисленной и мощной организацией. Во главе которой стояли мы с Николаем. Поначалу мы лишь небольшими партиями вывозили со склада оружие, боеприпасы, взрывчатку. А потом, чтобы прикрыть следы этих краж, инсценировали нападение на оружейный склад. Как будто его обчистили за одну ночь. А инсценировать это было проще простого. Часового взял на себя капитан Блинов. Как начальник склада, он под каким-то предлогом прошел на складскую территорию. Поднялся к часовому на вышку, не вызывая у того никаких опасений. А потом убил его, перерезав горло от уха до уха…

“Наверное, тогда— то он и оставил на вышке ментоловые сигареты”,— подумал Данко.

— После чего, продолжала Наташа, — разбил складские ворота, инсценировав взлом и проникновение. Однако почти все то, что посчитали украденным, было вынесено со склада еще раньше. Оружие, боеприпасы— все это мы отправляли на нашу базу. Откуда его забирали специально приезжавшие боевики. Разумеется, и “кэп”, и старшина получали от нас за свою работу приличную долю. Как наркотиками, так и деньгами. И поэтому были повязаны с нами вдвойне. Что касается нас— счета деньгам мы не знали. Ну а старшина больше всего содействовал нам в другом, особо важном деле. Деле, из-за которого ты, Шагаев, — с еще большей неприязнью взглянув в лицо, изменившимся тоном проговорила Наташа, — и сунул нос во всю эту историю. Я говорю о пропадавших “молодых”, последним из которых был рядовой Платонов. Зверская дедовщина— что может быть лучшим прикрытием для исчезающих из части солдат— новобранцев. И они исчезали один за другим. Но только не туда, куда все думали, они не дезертировали…

Данко поднял на Наташу глаза. Но она, полностью предавшись рассказу о своей страшной мести, казалось, уже ничего не замечала.

— Да,…никто из тех, кто самовольно покинул полк, не был дезертиром. Они становились нашими пленниками. Я назначала им свидания, чтобы выманить этих безмозглых самцов за ворота части. Мы встречались в баре “Амазонка”. Этот бар тоже был нашей “точкой”. Сюда поступали наркотики, здесь мы сбывали привезенные из Чечни фальшивые деньги. и отсюда мы увозили на базу связанных, предварительно уже накачанных наркотиками, тупых солдат-новобранцев. Которые приходили в бар, воображая, что их ожидает горячая ночь со мной. Безмозглые, тупые кретины— как я их ненавидела!!! Неужели каждый из них мог всерьез воображать, что ему можно было на что-то надеяться!!! О, как я их ненавидела! Я готова была бы их убивать собственноручно! Но их и так ждала смерть. Смерть такая, какую они вполне заслуживали— чтобы искупить грехи свои и своих сотоварищей, тех, кто воевал в Чечне. Привезя их на базу, мы в течение определенного периода накачивали их сильнейшим, подавляюще действующим на психику и волю наркотиком. И за короткий период они полностью становились нашими рабами. Им оставалось одно: исполнять наши задания. Вернее, задания боевиков, которым мы их продавали. А уже боевики направляли этих вчерашних солдат— завтрашних шахидов на те задания, которые самим боевикам исполнять становилось все труднее и труднее. В силу их ярко выраженной национальности. “Черножопой”, как говорили федералы. А этим, совсем молодым, переодетым в “гражданку” солдатам, имеющим стопроцентную “русскую”внешность, без проблем можно было пройти куда угодно и пронести с собой все, что угодно. И они проходили и проносили…Оружие, наркотики, деньги…Это— в качестве курьеров. Но такими курьерами они были недолго, совсем недолго. Главное, для чего мы их набирали, — это совершать теракты. И они их совершали. Мы— я и Николай— принимали от боевиков заказы. Разумеется, мы получали за поставки этих шахидов очень хорошие деньги. в конце концов, для нас это был неплохой бизнес. Мы мстили за себя и одновременно делали очень хорошие деньги. в конце концов, для нас это был неплохой бизнес. И все это продолжалось достаточно долго — пока вдруг ФСБ не вышла на след Николая. Все-таки где-то как-то он прокололся. И фээсбэшникам стало известно, что Николай имеет отношение к серьезным терактам. Поэтому ему необходимо было лечь на время на дно. Но это было непросто. Фээсбэшники— люди серьезные. Настоящие профессионалы. Но мне в голову пришла неплохая идея. На время “поместить” Николая на охраняемую “нашим” полком зону. Скажем, за мелкое хулиганство. И под другой фамилией. Где-где, а на зоне “фэсы” уж точно не будут его искать. А мы без особых затруднений могли бы поддерживать с ним связь и, если это будет необходимо, вызволить обратно на волю. Что касается идентификации отпечатков пальцев, то здесь Николай был чист — его “пальцы” еще нигде не были засвечены. Конечно, добровольно сесть в тюрьму— пусть и намеренно— дело нешуточное. Но слишком велик был риск попасть в руки фээсбэшников. В общем, мы устроили “хулиганство” и сделали все так, чтобы Николая посадили на “нашу” зону. Отлежаться на “дне” до поры до времени… Кстати, нападением на оружейный склад он руководил, находясь уже за решеткой. Как видишь, неплохо у него все получалось. Да, именно в этот период я завела с тобой отношения. Во-первых, мне было скучно— я привыкла, чтобы у меня был постоянный партнер. А во-вторых, у меня на тебя были определенные планы…

— Ты говорила мне, что любила, — глухо проговорил Данко.

— Я тебя никогда не любила! Заруби это себе на носу! — почти закричала Наташа. — Мне просто было скучно.

Но сейчас я не хочу больше об этом говорить. Так вот, после ограбления склада, несмотря на всю шумиху, наши планы какое-то время реализовывались как обычно. И фээсбэшники вроде бы потеряли след Николая. Но как раз в этот момент произошла маленькая неувязка: этот болван Платонов, которого я “склеила” и который должен был стать очередной нашей жертвой, этот кретин рассказал о встрече со мной своему приятелю— солдату Салахову. Более того — притащил его с собой в бар. Я сначала не знала, что Салахов тоже солдат, и как ни в чем не бывало подсела к ним. Однако затем, в ходе разговора, поняла, что он солдат из нашего полка и, несмотря на парик, узнал меня. Значит, Салахов мог стать для нас опасным свидетелем. А поняв это, решила, что его теперь тоже не следует ни за что отпускать. Поэтому решила предупредить об изменениях в плане ожидавших меня в номере моих людей, которые должны были взять Платонова, когда я его туда приведу. Я встала, сказав, что пойду приведу подружку и для Салахова— чтобы ему не было скучно. Он сразу стал отказываться, говоря, что его ждет дома, на “гражданке”, подруга. Но я не стала его слушать и ушла. А когда, предупредив своих людей и взяв с собой одну из девочек, вернулась к столику, Платонов сидел один, а Салахова не было. Как мне объяснил Платонов, Салахов был очень верен своей подружке. Конечно, теперь ”брать” Платонова было рискованно — Салахов мог навести на нас дознавателей из военной прокуратуры. Но откладывать тоже было нельзя— у нас уже была заключена сделка с боевиками на поставку очередного “смертника”. И мы решили пойти на риск.

Сделав паузу, Наташа рукой смахнула упавшие ей на лоб взмокшие волосы и, слегка опустив уставшей рукой пистолет, снова продолжила:

— В тот же вечер мы “взяли” Платонова. Так же, как и всех предыдущих, — хорошо “посидели” в баре, потом я повела его, уже изрядно подвыпившего, наверх, в номер. Там его оглушили и связали мои люди. После чего доставили его на нашу главную базу— на дачу “кэпа”. Но наши опасения в отношении Салахова оправдались. После того как в полку стало известно об исчезновении Платонова, все, как и всегда, однозначно стали считать дезертирством. Но Салахова, как это и следовало ожидать, охватили сомнения: он-то знал, где и с кем Платонов провел последний перед исчезновением вечер. Несколько дней Салахов провел, видимо, размышляя и мучаясь сомнениями. Нам надо было “убрать” его тогда же, сразу. Но все равно он своей участи не избежал. Он, наконец, всерьез решил, что между исчезновением Платонова и его встречей со мной существует какая-то связь. И об этом, на наше счастье, решил сначала доложить старшине… — При этих словах Наташа снова кивком головы указала на стоявшего за ее спиной, недовольно посмотревшего на нее прапорщика. И когда тот узнал о подозрениях Салахова, то сразу сообщил все мне…Тогда я приказала ему убрать этого “молодого”.

— Сука… — сделав шаг вперед, глухо проговорил Данко.

— Стоять, не двигаться, ублюдок! Не то получишь пулю! — твердо и не повышая голоса, проговорила Наташа, снова направляя в грудь Данко опущенный было пистолет.

За его спиной нетерпеливо щелкнул автоматом прапорщик:

— Может пора уже прихлопнуть его? Сколько можно ему все это рассказывать?

— Заткнись! Не твоего ума дело. Стой и помалкивай. А шлепнуть его мы еще успеем. Пусть сначала хотя бы один из них узнает— за что они умирают… — холодно блеснув глазами, проговорила Наташа и продолжала — Так вот… чтобы избежать неприятностей, я приказала старшине этого “молодого” Салахова “убрать”. И инсценировать самоубийство. Благо в нашей бардачной части самоубийцами и дезертирами никого не удивишь. Старшина сделал все безупречно. Приказал Салахову зайти к нему после отбоя в каптерку— якобы дать письменные показания. А затем, когда Салахов пришел, наш бравый прапорщик его задушил. После чего, сделав петлю и надев ее на Салахова, повесил его в ротном умывальнике.

При этих словах Данко оглянулся на старшину.

— Чего пялишься, сука? И тебя туда же отправлю! — пролаял тот.

Наташа продолжала как ни в чем не бывало:

— Вскрытие, разумеется, делать ни стали— смерть Салахова списали на самоубийство. Срочно прибывшую из управления войск, встревоженного участившимися ЧП в полку, войсковую проверку нам тоже удалось “развести”. И на этом, наверное, все бы и закончилось. Но во всю эту историю сунул свой любопытный нос ты, Шагаев…

Лицо Наташи стало совсем темным от ненависти. Данко подумал про себя с удивлением: неужели это ее он когда-то любил?

— Тогда, когда ты пришел в бар, — снова заговорила Наташа— мне, чтобы сбить тебя со следа, пришлось наплести тебе, что я там работаю. Когда эта шлюха Жанна сказала мне, что кто-то мной интересуется, я подумала: может, это еще один каким-то образом узнавший обо мне солдат из полка. Поэтому и пришла, а не потому, что я там якобы “работала” “девочкой по вызову”. Такою я не была никогда…Впрочем, я оказалась права— это был ты, солдат из нашей части…Тогда я не знала, что о наших делах тебе удалось разузнать. Я знала, что ты уже успел сунуть свой нос и в погреб на нашей базе— той самой “дачей” командира полка… Я до сих пор не понимаю, — с бешенством проговорила Наташа старшине, — в своем уме ты был, остолоп, когда повез этих солдат туда?… Я не знала: удалось ли тебе что-то разнюхать на складе. Но уже тогда поняла— тебя нужно убрать. Но тогда ты был нужен нам, чтобы вытащить Николая из зоны. Я знала, что старшина уже посадил тебя на крючок. И ты все проделал как надо. Как тебе теперь известно, ты должен был нам помочь вызволить из зоны Николая. Вместо него мы должны были посадить отбывать срок другого. А убрать тебя Николай должен был сразу— прямо на вышке. Застрелить из пистолета с глушителем. Но тебе повезло. Тебе, Шагаев, в последнее время почему-то часто везло. Ты должен был быть мертвым уже давно. Но теперь тебе не уйти от смерти все равно. И никакое везение больше тебя не спасет… А тогда нам пришлось несколько изменить план, чтобы избавиться от тебя. Сразу после побега Николая тебя посадили на полковую “губу”. А оттуда командир полка распорядился отправить тебя на “гарнизонку”. Остальное должен был завершить Тайсон, которого за большие деньги “кэп” нанял у своего, повязанного с ним какими-то делами особиста и который должен был придушить тебя, а затем, повесив в петлю, инсценировать самоубийство. Но вот тут-то Тайсону не удалось убить тебя. Не знаю, каким образом ты смог одержать над ним верх… О том, что случилось на “гарнизонке”, мне полчаса назад сказал особист. Он должен был сообщить мне, что ты убит… Узнав, что ты, убив Тайсона, сбежал с “гарнизонки”— да еще с автоматом в руках, я поняла, что в тупой голове твоей кипит только одно— жажда мести. Кому? Старшине. Кому же еще? Ведь у тебя больше не было абсолютно никаких зацепок. Поэтому я и рассудила, что первым местом, куда ты примчишься, будет вот эта каптерка. Как видишь, я оказалась права. И когда ты пришел, мы уже ждали тебя. Вернее, я по телефону предупредила старшину, а потом выехала сюда и сама. Я опоздала всего лишь на пару минут, но это уже никакого значения не имеет. Пришел твой последний час, Шагаев. Вернее, не час, а последние минуты. Когда они истекут— ты умрешь. Как и многие другие солдаты из вашего полка до и после тебя. И я хочу, чтобы хоть один из вас знал, за что вы все умираете… — В голосе Наташи снова зазвучали нотки истерики. Но не женской, а какой-то ледяной. И Данко от тона ее голоса стало не по себе.

— … Я хочу, — повторяла Наташа, — чтобы хоть один из вас знал, за что вы все умираете. За того толстомордого генерала— поддонка, из-за которого погибли мои ребенок и муж. За тех солдат— федералов в Чечне, которые убили моего мужа. Такие же безмозглые молодые бараны, как ты. — Сказав это, Наташа взглянула на старшину, уже не замечая Данко, как будто его здесь и не было. — Ты убьешь его. Застрелишь из его же автомата. Скажешь: он ворвался к тебе, и тебе пришлось защищаться. — Долго ждавший этого момента прапорщик молча и согласно кивал. — Он в бегах от правосудия, поэтому его смерть нам легко сойдет с рук. Не придется даже скрывать следов. Просто застрелишь его и все. Но не прямо сейчас, — прибавила Наташа, заметив, как указательный палец прапорщика стал сгибать спусковой крючок. — Сначала подожди, пока я уйду. Потом убьешь его. Минут через пять, — закончила она, с холодной усмешкой взглянув на Данко. Затем отошла от него на несколько шагов, убрала пистолет в свою дамскую сумочку. И, быстро и легко развернувшись, уже ни на кого не глядя, скрылась за дверью каптерки.

Глава 13

— Повернись ко мне лицом! — жестко толкнув Данко в спину стволом автомата, прорычал старшина, после того как Наташа ушла. — Надо, чтобы картина выглядела убедительной: словно ты напал на меня. Ну, чего ты застыл? Пошевеливайся! — еще сильнее ткнув в спину не сдвинувшегося с места Данко, со злобой вновь прорычал он. И, от неожиданности отпрянув назад, побледнев, мгновенно переменился в лице…

Данко недаром молча стоял все это время. Он не просто слушал все, что говорила ему Наташа: он думал. Думал только об одном: как ему сейчас выжить. Присутствие двоих противников— старшины и Наташи— практически сводило его шансы к нулю. Но Наташа ушла. И крохотная надежда на спасение появилась. Пока Данко стоял, слушая, что ему говорят, его мозг лихорадочно размышлял о том, как лучше всего использовать лежащий у него в кармане шнурок. Тот шнурок с талисманом— серебряным сердечком, — прежде висевший на его шее. И который Данко, попав на “гарнизонку” и опасаясь, что талисман отберут, постоянно носил в кармане. Теперь этот талисман был его единственным оружием и должен был спасти ему жизнь. А удастся это сделать или нет, зависело от скорости и проворства Данко. Когда стоявший за его спиной прапорщик ткнул его автоматом под ребра, Данко уже тщательно продумал все, что он сделает. И когда вышедший из себя прапорщик ткнул Данко в спину “калашом” еще раз, он, резко развернувшись, молниеносно вскинул руки, одновременно отклоняя локтемствол автомата вверх, быстро и сильно захлестнул длинным прочным шнурком своего талисмана жирную шею прапорщика. От неожиданности всего происшедшего тот даже не успел ничего предпринять. Только уставился на Данко помутневшими выпученными глазами, тщетно пытаясь схватить шнур своими мясистыми руками, выронившими автомат. Немая схватка длилась почти минуту… Наконец, выпученные глаза прапорщика остекленели. Дыхание из судорожно дергающегося рта перестало рваться наружу. И вдруг ослабевшие, ставшие ватными ноги судорожно подломились. Старшина был мертв. Данко стоял над ним, смахивая со лба пот и тяжело дыша.

— Это тебе за Мишку Салахова и за других пацанов. Которых ты погубил… — проговорил Данко, поднимая с пола свой автомат.

Больше ему здесь делать нечего. Уже совсем скоро— общий подъем. Весь полк поднимется, и его сразу “спалят”. Поэтому нужно как можно скорее уносить ноги. Осторожно выглянув в коридор, Данко никого не увидел. По всей видимости, дежурный по роте спал как ни в чем не бывало, и вся рота— тоже спала. Каптерка находилась на приличном расстоянии от спального помещения, никто не проснулся. А тот дневальный, которого Данко оглушил, — тоже исчез неизвестно куда.

Во всяком случае, путь был свободен. Данко осторожно, на цыпочках, пробежал к выходу из казармы. В дверях еще раз тщательно осмотрелся: вроде бы никого. И вдруг от ужаса застыл. Прямо на него, через слабо освещенный плац, шел…”кэп”— командир полка. Глаза его смотрели прямо на Данко, словно гипнотизируя, а походка “кэпа” была какая-то вялая, неуверенная. Он шел, качаясь из стороны в сторону, словно маятник, едва не спотыкаясь на каждом шагу. Данко понимал, что командир полка его видит, понимал, что нужно бежать. Но сдвинуться с места не мог. Его словно охватил какой-то столбняк: до того происходящее оказалось для него неожиданным и невероятным. Еще секунда— и бежать уже было поздно. Не дойдя до Данко нескольких шагов, “кэп”, по-прежнему раскачиваясь из стороны в сторону, стал медленно доставать из висевшей у него на боку кабуры пистолет. Хотя Данко и держал в руках заряженный и готовый к бою “калаш”, пошевелиться и что-нибудь предпринять он почему-то не мог. Тем временем “кэп” уже вытащил из кабуры свой пистолет “макаров” и, пытаясь устоять на трясущихся ногах, стал его поднимать. Пистолет был уже на уровне груди Данко, а сам Данко словно завороженный, лишь наблюдал за ним, замерев в ожидании выстрела. Но выстрела не последовало. Когда рука полковника с пистолетом достигла уровня груди Данко, голова “кэпа” вдруг стала бессильно закидываться назад. Какую-то долю секунды тело полковника сопротивлялось, рефлекторно пытаясь удержать равновесие. Но не справившись с этим, вдруг грузно и безвольно упало.

Данко недоуменно уставился на замертво распростершегося перед ним командира полка. Затем склонился над ним, стараясь уловить носом запах алкоголя. Но вдруг понял, что “кэп” не был пьян. Во всяком случае, свалился он не из-за этого. Из-под правого бока полковника вытекала темная кровь. Он был убит. Кто-то прострелил ему бок. Кто— оставалось только догадываться. Не задерживаясь возле мертвого полковника более ни секунды., Данко бегом направился к дыре в заборе. В секунду преодолев ее и снова оказался на воле. Как быть, что делать дальше— он уже тоже решил. Нужно постараться как можно быстрее попасть на дачу “кэпа”. И уже потом в соответствии с дальнейшей обстановкой решать, как поступать дальше. Но до дачи “кэпа” путь был неблизкий. Если добираться туда пешком, идти придется едва ли не весь день. Но столько времени у него не было. Прижавшись к стене, Данко внимательно осмотрелся по сторонам. И увидел: в той стороне, где были расположены ворота, ведущие в полк, прямо на обочине дороги стоит “уазик”командира полка. Без всяких признаков чьего-либо присутствия.

С автоматом на изготовку, оглядываясь и принимая прочие меры предосторожности, Данко стал продвигаться к покрашенному темно-красной краской автомобилю командира полка. Приблизившись к машине вплотную, Данко увидел то, на что и надеялся: в кабине никого не было. Медленно, стараясь не производить не звука, он повернул ручку дверцы. К его неимоверной радости, она поддалась. Так же медленно приоткрыв дверцу, Данко увидел торчащий в ней ключ зажигания и быстро и бесшумно скользнул на сиденье водителя. Но тут же почувствовал, как его форму пропитало что-то липкое и теплое. Тронув находившуюся на сиденье жидкость рукой, Данко поднес ее к глазам— это была кровь. Он не сомневался в том, чья это кровь. Только что на его глазах умер раненный в бок командир полка. Но кто его подстрелил, откуда он приехал?

И тут взгляд Данко упал на стекло боковой дверцы автомобиля. В нем зияло аккуратное пулевое отверстие. Неизвестно было только, кто в него стрелял.

Впрочем, Данко надеялся, что со временем это ему тоже удастся узнать. А возможно, и очень скоро.

Он повел машину осторожно— не медленно, но и не слишком быстро, стараясь избегать освещенных и центральных улиц, думая в эту минуту лишь об одном: как бы его сейчас не остановили какие-нибудь гибэдэдэшеники. Тогда— все, хана. Точка, приехал. Сразу отправится прямо на нары. Без всякой надежды сбежать или кому-нибудь что-нибудь доказать. Но он старался гнать прочь от себя эти мысли. Ни к месту они. Напорешься только на какой-нибудь столб.

Но Данко повезло. Никто его за время пути так ни разу и не остановил. Не стал интересоваться, проверять, спрашивать документы. Видимо, посты— если таковые были— хорошо знали машину командира полка. И принимали Данко за его шофера.

Вот, наконец, и лес, где находится дача командира полка. А если точнее— основная база присосавшихся к огромному телу полка террористов, ворующих оружие, продающих наркотики и предающих солдат… Террористов безжалостных и бесстрашных. Или считающих себя таковыми.

Проехав какое— то время по узкой лесной дороге и несколько раз едва не врезавшись в деревья, Данко, сделав поворот, выехал на прямую, ведущую к даче, еще не видимой, скрытой деревьями и предрассветными сумерками. Не доезжая до дачи метров сто, Данко съехал в кювет и заглушил мотор. Вышел из машины и стал осторожно пробираться к видневшейся сквозь листву белой железобетонной стене, опоясывающей ее, словно неприступная крепость. Взять ее приступом и предстояло Данко сейчас.

Глава 14

Без особого труда Данко, закинув за спину автомат, перемахнул через высокий бетонный забор, огораживающий огромный двухэтажный коттедж.

Сняв автомат с предохранителя, Данко внимательно прислушался. Со стороны синевшей на фоне еще темного неба дачи не слышно было ни звука. Само здание было погружено в полную темноту— не видно было ни малейшего проблеска, ни даже каких— нибудь караульных фонариков. Полный мрак и тишина.

Данко осторожно стал приближаться к коттеджу. Прислонился к его холодной стене. Снова прислушался. И опять не услышал ни звука.

Пошел вдоль стены. Дошел до угла. Выглянул. Вдали виднелось крыльцо, ведущее к парадному входу. Подняв голову, Данко увидел прямо над собой маленькое застекленное окошко. Осторожно надавил на него. Хрупкая рама оконца поддалась, стала открываться назад. Снова закинув автомат за спину и схватившись обеими руками за подоконник, Данко подтянулся, взглянул в окно и, никого не увидев, перекинул свое тело через подоконник. Встал на ноги, снова взял автомат на изготовку. Снова прислушался, внимательно осмотрелся. И снова ничего не услышал и никого не увидел. Медленно пошел по темному коридору. Останавливаясь, прикладывал ухо к расположенным по обеим сторонам коридора дверям. Ни звука! Словно во всем здании не было ни души. Данко все это начинало не нравиться. Не этого он ожидал. Думал, дом напичкан боевиками и мордоворотами. Ведь это главная перевалочная база боевиков. Сюда они доставляют украденное и купленное оружие, сюда им привозят наркотики— и здесь же они накачивают специальным наркотиком солдат— будущих “роботов— террористов”

И, насколько понимал Данко, все это должно сверхтщательно охраняться. Чтоб ни мышка не пробежала, ни птица не пролетела. Но ничего подобного не было. А может, его заманивают, вдруг быстро мелькнула в голове Данко тревожная мысль. Может, уже знают, что ему снова удалось избежать смерти, убив старшину? И они снова вычислили, что ему больше некуда идти? Данко прошиб ледяной пот. Он вытер его грязной рукой. И снова прислушался. Полная тишина и покой. Если бы его ждала засада, подумал Данко, то его, наверное, уже заломали без всяких трудов. Например, когда он лез в это окно. Или когда перелезал через забор. Или хотя бы сейчас чего им было медлить? Но этого не случилось.

И Данко, снова медленно и осторожно, пошел дальше по коридору.

Перед ведущим наверх лестничным маршем на секунду остановился: если его сейчас ждут там, наверху, он будет для них прекрасной мишенью. Но выяснять, ждет ли его там засада, у Данко не было времени. Поэтому он стал подниматься по лестнице, надеясь лишь на удачу. На то, что его там никто не ждет.

На середине лестницы остановился, прислушался. Тишина. Двинулся дальше. Вот, наконец, его нога ступила на верхние ступени лестницы. Данко, внимательно и быстро осматривая верхний этаж, повернулся и …мгновенно отскочил в сторону, передернул затвор автомата и, прислонившись к одному из перил, перевел дыхание от только что пережитого им страха. У одной из широких колонн, подпиравших расписанный немыслимыми узорами свод, прислоняясь к колонне спиной, сидел… офицер. Его взгляд был устремлен в сторону Данко, но тот готов был поклясться, что его вряд ли видел. Он смотрел куда-то поверх его головы. И теперь Данко ясно видел, что офицер был мертв. Оторвавшись от перил и еще раз тщательно оглядевшись вокруг, Данко двинулся к мертвому офицеру. Приблизившись, он увидел, что тот сжимает в руке так и не спасший ему жизнь “макаров”. Данко подошел к офицеру вплотную. И сразу узнал его. Это был начальник полкового оружейного склада, тучный и жестокий капитан Блинов. Выстрелы, судя по всему, сделанные в упор, разворотили капитану всю грудь. Под убитого натекла лужа крови. В ней, видимо, выпавшая из рук капитана в его предсмертный момент, лежала измятая, только что начатая пачка ментоловых сигарет. На пачке было написано: “More”. Нагнувшись, Данко осторожно, чтобы не запачкаться в крови, взял пачку в руки. Достал одну сигарету. Поднес ее к носу и понюхал: марихуана. Так он и думал. Бросив пачку обратно на пол, Данко подошел к краю перил и выглянул в расположенный на первом этаже холл. Картина, которую он увидел там, уже не была для него неожиданной: внизу, на паркете, лежали, тоже, по всей видимости, расстрелянные в упор, солдат— водитель “кэпа”и те двое короткошеих коренастых охранников, которых он уже видел, когда старшина привозил их работать на эту дачу.

Уже не осторожничая, как прежде, он обошел весь дом, сверху донизу, тщательно осматривая все комнаты. Но ничего интересного не обнаружил. Тогда Данко вышел на улицу. Солнце уже вставало. Обойдя дом, Данко направился к подвалу, возле которого он работал, когда их сюда привозил старшина. Подойдя к тому месту, где была дверь в подвал, он обнаружил ее и сейчас. Нагнулся, что есть силы потянул вверх, открыл. Глянул вниз, на ведущие в темный холодный подвал ступеньки. Осмотрелся по сторонам. И стал спускаться в подвал. Достал спички, чиркнул. Повел рукой вокруг, освещая себе дорогу. И, спустившись, присвистнул: стоявших здесь прежде ящиков не было…

Для верности обыскав весь подвал и все равно ничего не обнаружив, Данко стал было подниматься обратно наверх. Как вдруг услышал со двора звук подъезжающего автомобиля. Сердце Данко замерло, потом бешено заколотилось, словно он только что пробежал стометровку. С улицы раздалось хлопанье дверцы машины. Затем чьи-то приглушенные голоса и шаги.

Глава 15

Данко стоял на лестнице, в том же положении, в котором его застали неожиданные пришельцы, и размышлял: что же ему делать дальше? Переждать здесь или потихоньку выбраться наружу, пока его кто— нибудь не застукал? Пожалуй, лучше будет поскорее у убраться отсюда подобру-поздорову, подумал он и ступил уже было на следующую ступеньку, как вдруг прямо над его головой раздались хриплые прокуренные голоса:

— Черт возьми, кто-то опередил нас… — говорил один неизвестный.

— Да, похоже, что так. Но вот кто? — Голос другого гудел, как пустая ржавая бочка.

— Понятия не имею. Может быть, он или они еще здесь?

— Вряд ли. Трупы уже остыли. Видимо, убрали их не менее часа назад.

— Пожалуй, ты прав. Но не мешало бы все-таки лишний раз убедиться. Может, найдем кого-нибудь?

— Ну давай, ищи. А мне на это как-то плевать. Лучше пойду в машину…

— Ну и проваливай. Я скажу шефу, как ты работаешь. Тебе на все плевать.

Но второй, не отвечая и, видимо, даже не оглядываясь, ушел прочь. Данко воспользовался этим моментом, чтобы спустившись с лестницы, укрыться в подвале. И вовремя. Первым, что решил посмотреть добросовестный бандит, оказался подвал. Правда, бандит в него не полез. То ли побоялся, то ли поленился. Присев на корточки, он поводил карманным фонариком туда-сюда. Ничего не обнаружил. После чего вдруг вытащил пистолет и пару раз, наугад, грохнул из него в подвал— Данко едва не оглох. Наконец, бандит, видимо, решив, что в подвале пусто, двинулся дальше. Когда его шаги перестали быть слышными, Данко снова приблизился к лестнице. Сидеть и ждать, пока бандиты уедут, было опасно. Вдруг выстрелы кто-нибудь услышал? Или, после того как обнаружат перед казармой мертвого командира полка, менты двинут сюда? В любом случае оставаться здесь было опасно. Поднявшись наверх, Данко высунул голову из погреба и осмотрелся: никого. Осторожно вылез из подвала. Снова взял автомат на изготовку. И услышал за спиной треск кустов и негромкий голос:

— Бросай оружие— руки вверх!

Но, несмотря на всю серьезность ситуации и решительность в голосе говорившего, бросать оружие Данко не собирался. Если это бандит, то его, скорее всего, убьют. Если менты— арестуют. И то и другое его не устраивало. Терять ему тоже было нечего. Поэтому Данко бросился на землю. Одновременно, в прыжке, развернувшись на сто восемьдесят градусов, направил автомат в ту сторону, откуда раздался голос, и нажал на спусковой крючок. Данко повезло, что еще раннее он снял автомат с предохранителя и передернул затвор. Иначе его песенка была бы спета. Своего противника он опередил лишь на десятую долю секунды. И еще— оказался точнее. Видимо, тот не ожидал, что Данко окажется таким прытким. И метким. Но в этом бандит убедился. На себе лично. Очередь Данко прошила его грудь навылет, отбросила обратно в кусты, как соломинку. Заставила замолчать и не двигаться. Данко тоже валялся в кустах, только в отличие от бандита живой и невредимый. Даже не поцарапался. Лежал и ждал. Помнил: поблизости еще один бандит. Тоже вооруженный, готовый на все убийца. Поэтому надо держать ухо востро, автомат наготове. И ждать. Только ждать Данко пришлось недолго.

Из-за дома послышался звук заведенной машины. Затем этот звук постепенно стал удаляться: видимо второй бандит не стал рисковать и решил убраться.

Выйдя из-за кустов, Данко подошел к убитому им бандиту. Подобрал лежавший рядом с ним пистолет: оружие ему теперь пригодиться. Затем снова посмотрел на показавшееся ему знакомым лицо убитого. Вспомнил, где он его раньше видел: в баре “Амазонка”.

Не задерживаясь возле убитого более ни секунды, Данко побежал в сторону забора. Так же легко, как и в первый раз, перемахнул через него. Не останавливаясь, пробежал метров сто. И только потом перешел на шаг. И тут же понял, что свалил вовремя: со стороны ведущей в город дороги послышался звук сирен несущихся на полной скорости в сторону дачи ментовских машин.

Данко шел и шел, стараясь уйти как можно дальше, вглубь, в лесную чащу. Наверняка теперь на него устроят облаву. Спишут на него помимо Тайсона и старшины еще и убитого “кэпа”, и Блинова, и охранников, и еще этого, убитого им только что бандита. Да, попал он в историю— не позавидуешь. И не придумаешь— как из всего этого выпутаться? Да и можно ли выпутаться из всего этого вообще? Теперь Данко сомневался в этом все сильнее и сильнее. Все теперь против него. И закон, и бандиты. И всюду ждет пуля или наручники— только высунься. Но “высовываться” Данко все же придется— чтобы расхлебать эту кашу. Отсиживаться где-то и выжидать— только хуже. Это значит— играть на руку своим противникам, у которых появится главный козырь— время. За которое они смогут все еще лучше продумать и замести все оставленные ими следы. Если таковые имеются. Но они, эти следы, должны быть. Иначе Данко больше надеяться не на что. Останется только смириться со своей участью. Участью побежденного. Но нет, Данко еще не побежден. Есть еще порох в пороховницах, патроны в автомате. А значит, не все еще потеряно. Значит, он еще даст им бой. Пусть их много, а он один. Но сила одного— страшная сила, которая может сокрушить целую армию. Потому что, когда ты один, тебе не на кого рассчитывать, только на самого себя. И не у кого просить помощи. И никто не прикроет тебя, не подставит в трудную минуту плечо. И не встанет на твое место, когда тебе тяжело.

Итак, подумал он, у него осталась последняя зацепка— бар “Амазонка”. В полк, к Наташе, ему теперь путь заказан. Сразу повяжут. Наверняка там теперь будет засада. Лучше не рисковать. Бар “Амазонка”— вот для Данко единственная нить, способная вывести его на бандитов. “Амазонка”— это их точка, их “хата”, их перевалочный пункт. Только там Данко сможет узнать, где Николай, Наташа, и все другие, менее значимые бандиты. И где теперь их главная база. И что вообще намерены они теперь предпринять, как действовать. И куда, против кого будет направлен их следующий удар?

В первую очередь Данко предстояло остановить бандитов. Остановить торговлю оружием. Оружием и наркотиками. Второе— не менее сложное: как выпутаться из всей этой истории самому? Не просто остаться живым, а еще и не попасть за решетку. Доказать, что он стал просто жертвой бандитов? Жертвой, ставшей для них одновременно карающим мечом.

Данко отлично понимал, что в бар “Амазонка” ему ни за что не пройти в своей камуфлированной солдатской форме. Сразу опознают, схватят— и отвернут голову. Значит— нужно достать “гражданку”, которую носят все невоенные люди. Брюки, свитер, ботинки. Или пиджак, рубашку, туфли. Только— добротное и непоношенное. Чтобы не выглядеть проходимцем. Не привлекать к себе подозрительного внимания.

Где достать “гражданку”— над этим Данко и предстояло в первую очередь хорошенько подумать. “Гражданку”и хотя бы немного денег. Они ему в баре тоже очень понадобятся. Да и не только в баре.

Загнать, что ли, кому-нибудь автомат, прикинул мысленно Данко. За “калаш” можно получить как минимум баксов сто. Или даже, может быть, двести. Продать автомат…Но кому? Не подойдет же он к первому встречному с предложением купить у него автомат. Если потенциальный покупатель и не хлопнется от испуга в обморок или не задаст деру, то и автомат прикупить вряд ли сможет. Да и вообще— автомат продавать не стоит. Ему, Данко, он еще очень даже может пригодиться. Не меньше, чем взятый им убитого на даче бандита тяжелый, оттягивающий карман пистолет. Да, на то, чтобы достать деньги и одежду, продав оружие, рассчитывать не приходится. Зарабатывать деньги честным трудом у Данко, разумеется, не было ни времени, ни возможности. Оставалось одно— добыть деньги не самым честным и благородным способом. А такой способ Данко сейчас видел перед собой лишь один: забрать— силой или просто “без спроса”-то, что ему было нужно, у того, кто это имел. Но где такого найти— Данко тоже не знал. Представления не имел. Внезапно ему в голову пришла идея. Чем больше он ее обдумывал, тем больше она ему нравилась. Выйти на большую дорогу. В прямом смысле слова. И “поднять” там деньги. то есть— отнять у тех, кто едет по этой дороге. Остановить любую машину, по внешнему виду которой видно, что ее хозяин не подобрал эту машину на свалке и сам тоже далеко не со свалки.

Оставалось найти дорогу. Это было несложно. Сориентировавшись и прикинув, в какой стороне она может быть, Данко пошел напролом через лес и минут через сорок вышел на то, что искал. Охваченная с обеих сторон лесом, перед ним блестела асфальтированная, размеченная разделительной полосой дорога.

Осмотревшись по сторонам, Данко подошел к обочине и лег в кювет. Так, чтобы его не было видно, а сам он видел все. Все машины, которые будут проезжать справа и слева.

Ждать ему пришлось не так уж и долго. С той стороны, где дорога уходила в город, наконец послышался шум приближающегося автомобиля. Данко уже по этому шуму определил, что останавливать эту машину не стоит— судя по надрывному вою, доносившемуся из-под капота, ее хозяину в жизни не очень везло.

Так оно и оказалось— мимо Данко с надрывом и на ничтожно медленной скорости прополз старый, потасканный серый “Москвич”. Вероятно, когда-то он был гордостью хозяина, о чем говорила в свое время модная отделка, теперь уныло висевшая на его бамперах. Но времена эти для “Москвича” остались так же далеко позади, как для его хозяина— надежда преуспеть в этой жизни.

Проводив сочувствующим взглядом это жалкое зрелище, Данко сунул было руку в карман, но вспомнил, что сигареты у него почти закончились. Как назло, ему смертельно захотелось курить. Пришлось отгонять от себя эти назойливые беспощадные мысли.

Вдруг уши Данко снова различили на этот раз едва слышимые звуки приближающегося мотора. Судя по ним, автомобиль был нестарый и несся на бешенной скорости. Едва Данко приподнялся, чтобы выглянуть из-за кустов, как мимо него промчался черный джип.

“Надо быть проворнее”, — подумал Данко. Снял с предохранителя автомат. И снова навострив уши, через некоторое время опять услышал звук приближающейся машины. Встав на колено, увидел ехавший со стороны города коричневый “Мерседес”. Облегченно вздохнув, Данко поднялся из-за кустов. Встал на проезжей части. Закинув ремень автомата на шею, взял его одной рукой наперевес. Другую руку поднял вверх— в сторону, сигналя водителю остановиться.

Видимо, тот, кто сидел за рулем “мерина”, был абсолютно уверен в себе. Нисколько не боялся, что кто-то может причинить ему неприятности. Поэтому, когда сидевший за рулем раскабаневший и разодетый “новорус”увидел стоявшего на обочине с автоматом наперевес Данко, спокойно притормозил.

“Мерин”остановился в двух шагах от него. Медленно опустилось тонированное стекло, из-за которого высунулась разжиревшая ряха:

— Какие-то проблемы, служивый?

— Это у вас проблемы— не у меня, — сказал, подходя к нему, Данко.

— Не понял… — сделал “новорус” непонимающий вид.

— Сейчас поймешь…А ну-ка, вылазь из машины! Признавайся: у многих людей кровь попил?

— Ты че, спятил? Ты откуда вообще нарисовался? Да я тебя раздавлю, как гниду! Ты знаешь, кто я такой? — “Новорус” вытащил из машины свою тушу. Напустил на себя грозный вид. И двинулся было на Данко. Но тот его сразу остановил. Пнул носком сапога в голень. Просто и эффективно. Запрыгал “новорус” запрыгал на одной ноге. Со стороны— совсем не солидно. Мигом слетела с него вся спесь.

— Это ты, жирная гнида, нарисовался, а я— здесь был, — сказал ему Данко.

— Тебе это так не пройдет… — просипел “новорус”со злобой, исподлобья глядя на Данко.

— Может быть. Но тебе сейчас тоже. Давай доставай портмоне… — Для большей доходчивости Данко мотнул в сторону “новоруса”стволом своего “калаша”.

— И за что ты их у меня забираешь? Зачем беспределишь? — спросил “новорус”, доставая из внутреннего кармана и протягивая Данко свое толстое портмоне.

— Чтобы жизнь не казалась медом. Тебе и таким, как ты…

— А ты думаешь, она у нас мед? Попробуй сколоти деньги бизнесом. Проблем— невпроворот. Чтобы получить копейку. А чужие деньги считают только бездельники. Это им кажется, что деньги нам падают с неба. А сами, вместо того чтоб работать, только сидят и пьют. Тьфу! — зло сплюнул “новорус” себе под ноги.

— Признайся: нормальная у твоих рабочих зарплата? И сколько они при этом на тебя пашут? От зари до зари? А ты ездишь туда-сюда, спекулируешь. даешь чиновникам и проверяющим взятки, порождаешь коррупцию. Нет, это нехорошо. Стыдно тебе должно быть.

Удивленный “новорус” вскинул глаза на Данко: шутит солдат или спятил? Болтает какую-то ерунду.

Но вид у Данко серьезный. Даже устрашающий. Молча отсчитал себе денег из портмоне. Остальное отдал толстому борову.

— На, забери…И давай уезжай. Больше мне не попадайся. Еще раз увижу-убью…

“Новорус” недоуменно посмотрел на Данко. Забрал свое портмоне. Сел в машину, хлопнул дверцей. Заведя двигатель и трогаясь, бросил:

— Я тебя сам найду и убью… — И быстро умчалась машина.

А Данко на него даже не взглянул. Молча пересчитал деньги. Теперь их должно хватить. На них нужно было достать одежду и двигаться в бар “Амазонка”.

Глава 16

По-прежнему прячась за деревьями, Данко пошел вдоль дороги.

На него теперь, конечно, объявлен розыск по подозрению в нескольких убийствах. Еще он вооружен и очень опасен. Значит— пытаться нейтрализовать его будут во что бы то не стало. Наверняка уже ведется облава. Поэтому нужно быть сверхосторожным.

Двигался он в сторону города. Через минут пятьдесят оказался у дачных окраин. Стал осматриваться, прикидывать, где может быть ближайший магазин. Автомат тщательно спрятал в кустах. Не разгуливать же с ним по городу. Сунул под ремень пистолет.

В первую очередь ему нужно было как можно скорее найти магазин. Переодеться и действовать дальше.

Через дорогу шла какая-то женщина. Данко спросил у нее, где поблизости магазин. Узнал, пошел, отыскал, зашел. Подошел к молодой, привлекательной, щедро накрашенной продавщице. Они все такие— как несостоявшиеся кинозвезды. Стройные, безупречные, красивые и с оценивающим огоньком в глазах. Сразу, с первого взгляда, видят, сколько у тебя денег в кармане. И в соответствии с этим оказывают тебе подобающий “сервис”.

Войдя в этот магазин, Данко сразу понял, что его отнесли к самой последней категории покупателей. Еще бы— забрел какой-то солдат.

Но Данко на это было плевать. Осмотревшись, сразу прошел в отдел, где продавалась одежда. И стал ее примерять. Надменная продавщица смотрела на него презрительным взглядом: мол, померяешь-померяешь, да все равно ничего не купишь. И сохранила свой пренебрежительный вид даже после того, как Данко примерил костюм, рубашку, туфли, черные очки. Затем все это купил. Тут же Данко переоделся. Сложил свою армейскую форму в пакет— возможно, еще пригодится. Затем, выйдя из магазина, отнес форму туда, где лежал автомат. После чего снова вернулся в город. Стараясь меньше находиться на улице, не спеша осматривал многочисленные магазины.

Наконец, намаявшись пялится на витрины, Данко зашел в кафе. Заказал себе пиво, обед, попил и поел. Купил пачку синего “LM”, закурил. Наконец, снова вышел на улицу. Сходил в кино.

Когда вышел с сеанса, было уже темно. Пора ехать в бар “Амазонка”.

Данко остановил проезжавшее мимо него такси.

Через двадцать минут таксист остановил машину перед баром “Амазонка”. Расплатившись и выйдя из такси, Данко остановился.

Сердце его снова заколотилось. Он сознавал, что идти в бар— для него почти безумие. Но и другого выхода в принципе не было, если он хочет распутать всю эту историю. Но тут Данко пришла в голову новая мысль. Зачем открыто лезть прямо в пасть к зверю— идти в бар через главный вход? Наверняка его сразу “срисуют” и схватят. Не дураки же там сидят. Значит, нужно попытаться проникнуть с черного хода. И уже там попытаться что-нибудь разузнать.

Но как он пройдет через черный ход? Кто его туда пустит? К тому же в этом бандитском заведении черный ход, видимо, охраняется так же, как и парадный.

Решив, что гадание— бесполезное дело, Данко направился к задней стороне здания. Миновав стоянку, густо уставленную автомобилями, он оказался за баром. Остановился, наблюдая за скупо освещенным черный ходом. Затем решил действовать. Дождавшись, когда из задней двери заведения появился один из работников— одетый в синюю униформу обросший пожилой мужик, — Данко быстро подошел к нему:

— Слушай, друг! У меня к тебе небольшая просьба: будь добр, выручи! Без благодарности не оставлю.

Нахмурившийся, как сыч, служащий подозрительно уставился на него.

— Понимаешь… — продолжал Данко. — У меня в этом баре работает подруга. Ее зовут Жанна. И, в общем, мы должны пожениться, — говорил Данко, напуская на себя самый невинный вид. — но кто-то из друзей сказал мне, что моя Жанна…ну, в общем, это, как бы это сказать…работает…проституткой. Ты понимаешь меня?… — Еще более насупивший брови, видимо, обожавший подобные сплетни служащий стал слушать внимательнее. — Так вот, — продолжил Данко, — я хочу убедиться: так ли это на самом деле? Ты понимаешь меня? Если это правда и она проститутка на самом деле— конечно я не стану на ней жениться. — При этих словах на лице старого сплетника мелькнула саркастическая улыбка. Данко сделал вид, что не заметил ее. — А для этого мне нужно сначала пройти незамеченным в бар… — Тут брови служащего изогнулись еще более устрашающе. — Но, ты сам понимаешь, — не обращая на его мимику никакого внимания, продолжал Данко, — стоит мне сунуться в бар через главный вход— и она меня сразу “спалит”. Скажет мне, что просто отдыхает с подругами. Поэтому я хочу войти в бар незаметно, последить за ней и, если увижу что-нибудь подозрительное— ну, она кого-нибудь “снимет” и пойдет с ним, скажем, в номер, — вот тут-то я и выскочу. Накрою, так сказать, с поличным. Ну а если я ошибаюсь, тогда я пойду и хорошенько набью морду своему приятелю. Как думаешь, неплохо я это все придумал, а? — закончил Данко.

— сожалею, но я вряд ли смогу здесь чем-нибудь вам помочь… — начал сразу же отнекиваться служащий, но Данко тут же, вытащив из кармана несколько сторублевых купюр, остановил его:

— Я заплачу тебе в качестве благодарности…И еще столько же дам, когда все обойдется.

— Но я же объясняю вам, что через черный ход в бар можно входить только служащим… — начал было набивать себе цену мужик.

— Обещаю тебе, что никто ничего не узнает, поверь, — убеждающим тоном проговорил Данко, засовывая купюры служащему в ладонь. Хруст бумажек в руке окончательно сломил его.

— Ну хорошо…Только я вас не видел, и вы меня— тоже…иначе меня уволят, — все еще нерешительно сжимая в руках деньги, проговорил служащий.

— Насчет этого будь спокоен. Обещаю тебе: никто ничего не узнает. Ну а теперь— веди…

Они прошли через черную тяжелую дверь. Оказались в узком, темном, заполненном всяческими немыслимыми запахами в коридоре. Прошли по нему к двери, за которой был бар. Рядом с ней была лестница, ведущая наверх.

— А куда эта лестница? — спросил Данко служащего.

— На второй этаж, в номера. Но вам сюда— вот в эту дверь, она ведет в бар.

— Понятно…Слушай, а где здесь у вас служебный сортир? Много пива выпил вечером, ну, ты понимаешь…

Вон та дверь слева, — указал служащий. — И как выйдите оттуда, пожалуйста, идите сразу же в бар. Иначе мне не избежать неприятностей. А сейчас мне уже нужно идти, — проговорил он, заметно нервничая.

— Хорошо, хорошо, — заверил его Данко. — Я так и сделаю…Только сначала— пойду отолью.

Служащий удалился. Данко посмотрел ему вслед, подождав, когда тот уйдет. Затем взглянул на лестницу, ведущую наверх. Взглянул вправо, влево. В любую минуту мог появиться кто-нибудь. Поэтому медлить было нельзя.

Убедившись, что в коридоре пусто, Данко стал осторожно подниматься по лестнице. Правой ладонью нащупал заткнутый сзади, за ремень под пиджаком, пистолет.

Поднявшись, Данко оказался в уютном, говорящем о роскоши коридоре. Все здесь было на уровне: мягкий и красный— из ламп по стенам— свет. Мягкий же, густого ворса, ковер под ногами. Все сделано для удовольствия клиентов, со знанием дела.

По обеим сторонам коридора тянулись двери, по всей видимости, ведущие в номера— куда же еще? Данко пошел вдоль них. Дошел до конца коридора. И заметил в углу, в самом конце, еще одну дверь, которая по своему виду резко отличалась от других. Выглядела роскошнее и при этом была стальная.

Данко еще раз оглянулся по сторонам: не нравилась ему эта подозрительная пустота и тишина.

С охватившим его тревожным чувством Данко толкнул вперед стальную дверь. К его удивлению, она легко поддалась. Распахнув ее пошире, Данко увидел, что она ведет в еще один узкий небольшой коридорчик, который скрывала абсолютная темнота. Данко мысленно проклял себя, что не запасся в магазине карманным фонариком— сейчас бы он очень ему пригодился. Не спички же здесь зажигать. Но теперь изменить что-либо было нельзя и оставалось только двигаться вперед наугад.

Данко шагнул за порог, прищурился, стараясь рассмотреть— с помощью красного света, проникающего из большого коридора, — где находятся двери, которые должны выходить в этот маленький коридор. Продолжая тщательно всматриваться в полумрак, Данко сделал шаг, другой и…внезапно получив страшный удар по затылку каким-то твердым предметом, без сознания рухнул на пол…

Глава 17

Снова в сознание его вернули яркий свет и дикая, разрывающая затылок, словно ржавыми гвоздями, боль. С трудом открыв глаза, Данко рассмотрел расплывчатые силуэты стоявших над ним людей. Их было четверо. Когда зрение его окончательно прояснилось, лицо одного из них показалось ему знакомым. Данко стал припоминать: где же он видел его? Но от этого умственного усилия его еще сильнее охватила дикая боль. Но все же он вспомнил, где видел этого коренастого, приземистого человека. Это был тот самый беглый зек, которого Данко, стоявший тогда на посту, по указанию шантажировавшего его старшины выпустил из зоны. Тот самый беглец, который в ту же ночь подло едва не застрелил Данко и который, судя по тем откровениям, которые изливала Наташа в каптерке у старшины, и был самым главным во всей этой преступной оргагизации. А звали его— Николай.

И сейчас этот самый Николай склонился над ним:

— Ну что, Джеймс Бонд, оклемался? Помнишь меня, “спаситель”, узнал?

Данко узнал, и Николай по его глазам понял это. А потому, уже не вспоминая о зоне, продолжил:

— А ты, наверное, думал, что ты самый умный, да? так вот просто прошел в бар, и все? Никто тебя не узнал, не заметил? А мы все лохи? Ха, ну и дурень же ты, солдат. Удивляюсь: как ты вообще смог сюда добраться? До сих пор не попасться ментам, остаться живым? И даже— прибарахлиться? — насмешливо оглядел Николай гражданские шмотки Данко. — Кстати, ты в курсе, что по твою душу объявлен прямо-таки глобальный розыск? От самой последней дешевки— патрульного мента— до “высокого” и жирного генерала? И всем, кто тебя ищет, отдан приказ: не стараться взять тебя живым. А лучше всего— шлепнуть, как собаку, на месте. Так что маячить тебе по городу не советую. Да и, впрочем, не только в городе. В любом месте тебя скоро накроют. Куда бы ты там ни прятался. Слишком уж много грешков за тобой числится, рядовой. Положил кучу народу. Спору нет— настоящий мужик. Только от всего этого хуже всего стало только одному человеку— тебе. А ты все никак не угомонишься. Ходишь. Выискиваешь. Вынюхиваешь. Высматриваешь. Сам лезешь на рожон. Вот тебе и рожон— по роже. Но тебе все мало… Ничего— все еще у тебя впереди. Получишь свое… — Сделав паузу, Николай достал свой портсигар, не спеша закурил, затем продолжил: — А мы тебя уже давно срисовали— когда ты еще околачивался на улице. — Тоже нашелся суперагент. Ловко он тебя наколол, а? — кивнул Николай на пожилого “служащего”, стоявшего рядом с ним и ухмылявшегося во весь рот. “Так вот почему в коридоре было так пусто, — подумал Данко, — они все это специально подстроили”.

— Вот-вот, доходит? — словно прочитав его мысли, проговорил Николай. — А теперь поговорим о том, что тебя, наверное, волнует больше всего, — о твоем будущем. Если оно, конечно, есть у тебя. В чем я, честно говоря, сильно сомневаюсь. И на то есть причины. Как я тебе уже говорил, тебя ищут сейчас практически все: менты, военные, особисты, и даже ФСБ. Во, видал, как ты прославился? — При этих словах Данко, хотя и без того не питавшего иллюзий относительно своего будущего, стало окончательно не по себе. “ФСБ, — подумал он с тоскою. — Уж эти просто так не отстанут. Достанут хоть из-под земли. Чтобы потом в эту землю зарыть”.

— Что, боишься? — снова, пристально глядя на него, заговорил Николай. — Боишься— и правильно делаешь. На твоем месте больше и делать-то нечего, как только бояться. Но я хочу предложить тебе выбор, — сказал Николай, прищуриваясь, выпуская струю вонючего дыма Данко в лицо и внимательно следя за его реакцией. — Будешь работать на нас?

Вопрос этот не поставил Данко в тупик. Он и без того был в тупике. Как быть дальше— абсолютно не знал. Но, впрочем, работать на бандитов не собирался. Ни за что. Пусть лучше убьют.

— Ты не торопись с ответом, — продолжал Николай. — Торопиться тебе все равно некуда. Подумай. И выбирай…

Но Данко молчал.

— Это не самое разумное занятие— молчать, да еще в твоем положении. Но пока ты думаешь, я объясню, что с тобою будет, если ты мне ответишь отказом. В принципе— ничего нового. Мы даже не будем тебя резать, пытать. Загонять под твои ногти иголки. Нет. Все будет гораздо проще. И хуже. Для такой благородной натуры, как ты, — насмешливо прибавил бандит. — Мы сделаем с тобой тоже самое, что и с другими солдатами— твоими однополчанами: ты будешь террористом— смертником. Сначала— накачаем тебя специальным наркотиком. Он сломит твою волю, сердце, сделает твои мозги ватными. А тебя самого— безвольной, послушной машиной, которую обмотают взрывчаткой, укажут, куда идти. А потом— в нужное время— приведут в действие взрывной механизм. И все. Точка. И погибнешь не только ты— умрут ни в чем не повинные люди. А виной этому будешь ты. Хотя бы потому, что отказываешься сейчас работать на меня. Вернее— если откажешься. Сразу тебе скажу: даже не думай, что когда тебя увешают взрывчаткой, сможешь как-то воспрепятствовать взрыву. Это абсолютно бесполезное дело. И нами проверено— не один раз. Наркотик этот— штука серьезная…

Пока Николай говорил ему это все, в разбитой голове Данко хотя и медленно, но ворочались мысли. Есть ли выход из всей этой ситуации? Выход, который позволит ему одержать верх над врагом? Над этим самоуверенно глядящим и говорящим бандитом. Данко смотрел на Николая, слушал его, и одновременно в его голове постепенно вырисовывался план дальнейших действий. Если он на этот раз будет действовать правильнее и осторожнее, возможно, ему удастся перевесить чашу весов в свою пользу.

— А если ты согласишься работать на меня, — снова загудел ему в уши голос бандита, — с твоими теперешними проблемами будет покончено. Я тебе это гарантирую. Мы “разведем” ментов и всех остальных. Для этого у нас есть старые верные методы. Работая с нами, ты окажешься в безопасности. Мы сделаем тебе новые документы. будешь получать хорошие, реальные бабки. А с ними у тебя будет и все остальное…

— И зачем же я тебе понадобился, у тебя вроде бы нет недостатка в людях? — заговорил Данко.

— О, а ты, оказывается, неглупый, — деланно оживился бандит, — работает, значит, твоя голова, коли в ней возникли вопросы. Что ж, я тебе на них сразу отвечу: ты должен будешь рассказать мне все…

— Что— все? — не поняд Данко.

— Э-э… — с досадой протянул Николай. — Опять тормозишь. а вроде бы только что нашли общий язык. Попробуем еще раз: ты рассказываешь мне все о твоих проклятых друзьях.

— Каких это друзьях? — стараясь скрыть свое искреннее удивление, спросил Данко.

— О тех, с которыми ты был связан с самого начала этой истории. — Глаза Николая теперь были злыми, и он уже не старался напускать прежний вкрадчивый вид. — Те самые ублюдки, которые и приказали тебе сунуться во все это дело…

— Не понял… — Сказал Данко, в самом деле ничего не понимая.

— Послушай, не испытывай мое начинающее истощаться терпение. Просто выслушивай мои вопросы, а потом отвечай. Итак— обо всем по порядку. Если не хочешь стать “живой” бомбой, а остаться в живых и работать на меня, тебе предстоит ответить на следующее. Кто тебя втравил во всю эту историю? Сначала заставил дознаваться— куда и почему исчезают солдаты. Потом приказал разнюхать, где находится наша база и наполненный боеприпасами с полкового склада подвал. Наконец, ты заявляешься сюда, в бар “Амазонка”, ищешь Анжелу и встречаешь Наташу. А после того как тебя сажают на “гарнизонку”, вдруг благополучно убиваешь здоровенного Тайсона, обезоруживаешь караул. Ты думаешь, я когда-нибудь поверю что ты один, без оружия, смог бы убить этого Тайсона? Или спокойно убежать с “гарнизонки”, прихватив автомат? И сделать все это один, без чьего— то содействия? В конце концов ты приходишь в полк. Врываешься к старшине. Потом, когда Наташа оставляет тебя абсолютно беспомощного, в руках вооруженного и ненавидящего тебя старшины, тебе вдруг снова удается каким-то образом выкрутиться, снова уйти невредимым, вдобавок— убив старшину. А затем— прямо у казармы— и командира полка. Правда, ранение было пулевое, а выстрелов никто не слышал. Но наверняка у тебя к этому, — поднес Николай к носу Данко пистолет, — был глушитель. А твои дружки в это время ворвались на нашу базу— так называемую дачу командира полка. Тоже, хочешь сказать, совпадение? А больше похоже на то, что после того, как эта безмозглая дурра Наташа разболтала тебе все, что знала, ты тут же связался со своими дружками и быстро сообщил им: кто, где и что. — Сузившиеся от бешенства глаза говорившего это все Николая полыхали злобным огнем. — И твои дружки мигом примчались на нашу базу. Убили этого болвана капитана Блинова, и забрали весь наш груз, все что там было, — оружие, взрывчатку, наркотики. Мои люди, которых я послал на дачу, опоздали. Я послал их туда, когда узнал, что старшина и “кэп”— мертвы. И что ты и те, кто стоит за тобой, наверняка нагрянете на нашу базу. Мои люди должны были срочно перевезти весь груз с дачи “кэпа” на новую базу. И заодно убрать Блинова и тех охранников, чтобы полностью замести следы. Но мои люди опоздали…Более того— одного из них уложил ты. За все эти пакости, Шагаев, тебя следовало бы умертвить не один раз. И не два. Но я даю тебе шанс выжить— если ты согласишься работать на меня. Уверяю, Шагаев: рассказать все— это твой единственный шанс…

Данко уже понял, что Николай считает, что он работает на кого-то еще. И главное для Николая— узнать, кто эти неизвестные, которые “зачистили” его склад, как выяснилось, убили Блинова и “кэпа” и— как думает Николай— все время помогали Данко. Для Николая Данко— ниточка, которая, по его мнению, выведет к похищенному содержимому склада и доставившим ему неприятности конкурентам. Пока Николай уверен, что Данко обо всем этом знает, он не убьет его. Уяснив это, Данко за все последние часы наконец-то вздохнул более-менее уверенно. Ему самому тоже хотелось бы узнать: кто такие и откуда появились новые бандитские конкуренты? И каковы их конечные цели?

— Так что ты решил, Шагаев? Согласен на нас поработать? — снова дыхнул Данко в лицо дымом сигары бандит.

— Мне нужно подумать…

— У тебя ужен нет времени думать. Я тебе и так дал времени предостаточно, и ты должен мне ответить сейчас. Кстати, наверняка ты неспроста пожаловал и сюда, в бар. Я уверен— с улицы бар пасут твои сообщники. Это так?

— Шеф, чего с ним так долго возиться? — Вперед выступил еще один “старый знакомый” Данко— тот самый громила, с которым у него произошла потасовка во время первого визита в этот бар.

— Стой на своем месте, Тарзан, и лучше помалкивай, когда я говорю…

Громила, которого назвали Тарзаном, замолк. “Тарзан…такое, значит, у него погоняло”,— подумал Данко, оглядывая своего старого врага, встречу с которым предчувствовал. Вот, значит, кто скорее всего шваркнул его по голове, когда он сунулся в этот злополучный темненький коридорчик. Хотя этот Тарзан больше похож на гориллу. Такие же длинные узловатые руки. Такой же коротконогий, приземистый. И такой же тупой. Как кошка на мышь, смотрит на Данко. И так же смотрит на него Николай. Ждет ответа. И почти уверен, что услышит ответ положительный. Что согласится Данко работать на Николая, согласится ему обо всем рассказать. Чтобы спасти свою жизнь. И избежать решетки. И, конечно же, зарабатывать деньги. а чего же еще, спрашивается, нужно человеку на свете? Деньги, свобода… а все остальное, как говориться, приложится. Так, во всяком случае, думает Николай. И считает, что все остальные тоже так думают. Но зря он так думает. Данко— не Николай. И не Блинов. И не “кэп”. И не удастся ему зажать Данко в угол. Поэтому и ответ Данко его, мягко говоря, разозлил.

— Ну что, философ, согласен на меня поработать?

— Нет.

— Что? Я не ослышался? Ты, кажется, сказал: нет?

— Вот именно. Со слухом у тебя пока все в порядке.

— Ах, ты еще и остришь. Значит, уже оправился. Что ж, пора возобновить обратный процесс…Тарзан! — услышал Данко то, что и ожидал. — Тарзан, я даю его тебе: поработай с ним хорошенечко. Сделай его посговорчивее: пусть он заговорит.

Горилла, названная Тарзаном, удовлетворенно хмыкнула. И, закатывая рукава, бандит двинулся было к по-прежнему лежавшему на полу Данко, но Николай остановил его:

— Только не здесь…

Глава 18

Данко очнулся посреди полной тьмы. Впрочем, он не был уверен, что вокруг него темнота: у него заплыли глаза после той ужасающей “обработки”, которой его подверг Тарзан по указанию Николая. Тарзан знал свое дело и, судя по тому, как Данко себя сейчас чувствовал, применил свои знания сполна.

Все тело Данко болело. Болели голова, грудь, спина, внутренности. Но больше всего его донимали сейчас мысли, непрерывно крутившиеся в затуманенном, но все— таки лихорадочно искавшем выход из создавшейся ситуации воспаленном мозгу.

Прежде всего, как выбраться из этой ловушки, в которую он угодил? Данко сознавал, что вырваться из рук Николая будет намного сложнее, чем совершить побег с “гарнизонки”.

Сколько он так пролежал, Данко не знал. Он даже понятия не имел, где находится— по-прежнему в “Амазонке”— то для ночного шумного бара темная холодная комната, где он находился, была слишком тиха. Сюда не проникало ниоткуда ни звука. Хотя, с другой стороны, это могло значить то, что бандиты неплохо все предусмотрели и ко всему приготовились. В таких катакомбах можно было запросто переждать и мировую войну. Внезапно Данко пришло в голову, что наверняка так же, в полной темноте и тишине, в которой находился и он сейчас, когда-то, совсем недавно, находились и солдаты из его части. Попавшиеся на удочку коварной и безжалостной Наташе. Должно быть, сидели здесь в полном неведении, бесконечно задавая себе вопросы, на которые не знали ответа: как и для чего они здесь очутились? А потом приходили бандиты, которые их связывали, вполне вероятно, избивали и накачивали несчастных наркотиками, предназначенными усмирить солдат, затуманить их мозг, нейтрализовать волю. И так— раз за разом, пока у слабевших солдат окончательно не пропадала последняя воля к сопротивлению. А потом за ними приходили в последний раз. Завязывали глаза, надевали наручники. Выводили наверх. Везли на базу, где их принимали уже другие, еще более опасные головорезы— чеченские боевики— наемники, которые везли несчастных солдат к их последнему, конечному пункту в жизни— тому месту, где совершался теракт.

То же самое, вполне вероятно, ждало и Данко. Но у него в отличие от молодых солдат было одно немаловажное преимущество: он знал теперь все обстоятельства той ситуации, в которой сейчас находился. Знал, с кем он имеет дело. Знал, чего ему следует опасаться, и приблизительно мог догадываться, что именно ему может улыбнуться удача. Сейчас единственное, на что мог надеяться Данко, что бандиты не прибьют его сразу. И не станут накачивать наркотиками, как других, попавших им в руки солдат. Хотя бы какое-то время. Ведь Данко прежде всего нужен им для другого. Они думают, что он, Данко, имеет непосредственное отношение к другой, неизвестной им группировке. И если бы для бригады Николая не была бы столь важна эта информация, Данко вряд ли лежал бы сейчас здесь и прикидывал, какие у него могут быть шансы.

А шансов у Данко было немного. Если откровенно— почти никаких.

Превозмогая адскую боль, из которой, казалось, состояло все его тело, Данко, прихрамывая и еле сдерживаясь, чтобы не стонать, с черепашьей скоростью обошел и ощупал всю эту комнату— камеру. Как оказалось, затем только, чтобы окончательно убедиться, что выбраться отсюда, кроме как через наглухо запертую дверь, абсолютно невозможно. Даже если бы он обладал полным набором для горных работ, порубить опоясывающие этот каменный мешок железобетонные стены было бы не больше шансов, чем начать их ковырять пальцем прямо сейчас.

К тому же физическая форма Данко, в чем он убедился прямо сейчас, была немногим лучше, чем у какого-нибудь столетнего полупараллизованного старика. Совершить побегв таких условиях было таким же фантастическим делом, как без скафандра высадиться на Луну. Видимо, в том же самом были уверены и бандиты. Поэтому никой охраны к его комнате не приставили. В этом Данко тоже был твердо уверен. Мог бы поспорить с кем угодно на миллион. За все то мучительно тянувшееся время, которое он здесь провел, с той стороны двери до сих пор не раздалось ни звука.

До сих пор…Но вдруг наполнявшую камеру густую тишину разрезал первый услышанный Данко с того момента, как он пришел в себя, звук. Этот звук было трудно перепутать с чем-то другим: откуда-то сверху, издалека, раздавались ритмичные и дробные звуки шагов спускающегося по лестнице человека. Шаги становились все ближе и громче, пока, наконец, не остановились у ведущей в камеру стальной двери. Затем раздался оглушительный лязг проржавевшего до последней степени замка. В камеру Данко скользнул луч света электрического фонарика, за которым ослепленный из-за пребывания в темноте Данко не столько различил, сколько как-то осязаемо почувствовал два человеческих силуэта.

— Давай поднимайся! — рявкнул на него сиплый голос. — Если думаешь, что мы потащим тебя на себе, ты сильно ошибаешься! Могу порадовать: тебя сегодня тоже ждет хорошая банька! Наверняка после нее спускаться сюда тебе уже не придется.

Тот, кто говорил это, судя по голосу, был похож на типичного гробовщика— и речи его были соответствующие. Второй своей долговязой, худой, зловеще выделявшейся даже во тьме фигурой был похож, скорее, на палача. Он и был, судя по всему, палачом. Такой же мрачный и молчаливый. Такой зарежет невинного и потом даже не вспомнит. Данко заключил это из того, как грубо тот подошел к нему и без всяких лишних слов с силой столкнул на бетонный пол. С трудом Данко наконец поднялся. Оказалось— лишь для того, чтобы получить в спину увесистый пинок. Но отчаянное положение, в котором он оказался, и сама экстремальность создавшейся сейчас ситуации придали Данко силы— на этот раз он не упал. Хотя и с трудом, но устоял на ногах.

Глава 19

Никто не знал его имени. Вернее, его настоящего имени. Все звали его— Родион. Он сам представлялся так. А еще его звали Шрам. За длинный широкий шрам, пересекавший его правую щеку.

Его внешний облик— высокий рост, широкие плечи, квадратная челюсть— говорил о явно не мирном происхождении шрама.

Говорили, что он воевал в Чечне. Но когда, где именно и— главное— за кого, этого спрашивать у него никто не решался. Даже бесшабашный Холеный, его правая рука.

Шрам появился здесь несколько месяцев назад. Приехал неизвестно откуда. И довольно быстро сошелся с крепкими, спортивного вида ребятами, заправлявшими в этом районе города и бывшими завсегдатаями “Медеи”— центрового в этом райончике кабака. Но Родион, или, как его чаще стали называть, Шрам, сошелся с местными братками не за кружкой пива— сначала они, как это и водится, встретили его как чужака. Им сразу не понравились его твердые и уверенные манеры.

Поэтому когда в очередной раз Шрам появился в “Медее”, за его столик подсел крепкий, спортивного вида парень. Положил одну ногу на стол. Сказал:

— Угости меня пивом.

Шрам внимательно взглянул на него, затем, кивнув, приподнялся и, внезапно схватив застигнутого врасплох братка за ступню, быстро и сильно провернул ее на сто восемьдесят градусов.

На несчастного парня было жалко смотреть. Совершив в воздухе невообразимое сальто, он со всего размаху шлепнулся на твердый бетонный пол. И остался лежать на нем без движения.

Зато его приятели— братки, наблюдавшие за происходящим, сидя за обеденным столом, — подскочили, словно ошпаренные. И всем скопом бросились на стоявшего в одиночестве Шрама, чтобы поддержать свою покачнувшуюся сейчас на глазах многочисленных зрителей репутацию. Но поддержать свою репутацию им так и не удалось. Шрам сокрушил ее окончательно. Вертясь, как взбесившийся гигантский волчок, он расшвыривал здоровенных, но гораздо менее искушенных в искусстве рукопашного боя братков. Победа Шрама была полной. Спустя каких-нибудь десять минут после того, как он, сопровождаемый злорадными взглядами, вошел в бар, как все считали, в качестве смертника, он уже вышел оттуда абсолютным победителем. После этой потасовки дела для шрама могли кончиться еще хуже— братки всерьез решили взять его “на ножи”. Но при их первой же подобной попытке Шрам выхватил откуда— то из-за пояса огромный боевой пистолет “степной орел” и одним выстрелом в голову уложил на месте того самого, уже покалеченного им братка, который был наиболее активным.

А затем, без всяческих предисловий, предложил остальным работать с ним. И вместо безделья и пьянок— делать деньги по-крупному. Такое предложение браткам пришлось как раз впору. Они уже давно с завистью смотрели, как живут припеваючи братки из других районов. Как, не стесняясь, целыми снопами рубят “капусту”. Разъезжают на крутых тачках, имеют роскошных девчонок. И не считают денег. Это ли не настоящая жизнь?

А им почему-то ни в чем не везло. Вернее, все у них как-то не ладилось, не выходило. Словно начинали не с того конца. Не было им удачи ни в чем. И главарь у них был какой-то вялый. И бестолковый. Больше внешних понтов, чем реального дела. Поэтому о его гибели никто из братков особо не загрустил.

Но в Шраме братки сразу почувствовали настоящую силу. И поняли— вот их шанс. Пришел настоящий, серьезный лидер, который сможет повести их за собой. Туда, куда им давно хотелось— к большим деньгам, сладкой, веселой жизни.

Поэтому, для виду немного поломавшись, братки в конце концов согласились работать со Шрамом.

И жизнь у них понеслась. Вернее, не понеслась. Сначала— поехала. Ни шатко ни валко, но уже— куда следует. К большим и легким деньгам. Правда, деньги эти оказались не совсем легкими. Прежде всего каждый должен был беспрекословно повиноваться. Одному только Шраму. И лишь в тех случаях, когда Шрам отсутствовал, Холеному, его правой руке. В привыкшей к воле братве Шрам ввел настоящую армейскую дисциплину.

Дела же, которыми браткам приходилось теперь заниматься, тоже поначалу вызывали у них помимо усталости и недовольства еще удивление и непонимание. Больше всего им поначалу приходилось следить. Следить за другими, тоже, по всей видимости, скрытно действовавшими братками. Те перевозили откуда-то какие-то ящики. Но вплотную этими непонятными братками— конкурентами им предстояло заняться в дальнейшем.

Сейчас же основной упор Шрам сделал на то, чтобы навести “порядок”в своем районе: прошерстить “коммерсов”, построить мелких беспредельщиков и, конечно же, продемонстрировать свою силу браткам из других районов города. Чтобы узнали, зауважали, считались.

Целей этих Шрам со своей бригадой добился легко. Еще бы. Ведь первое, что сделал Шрам, — это постарался вбить в головы своих отвязных парней, что значит настоящая дисциплина и насколько она важна в любом деле. Ведь дисциплина— это прежде всего точность, скорость и согласованность всех действий, которыми Шрам подминал под себя район. И район прогнулся под него как миленький. Все, прежде гордые и непокорные, стали шелковыми и покладистыми. С таким же успехом Шрам вполне мог бы под себя и весь город подмять. И жить себе припеваючи, посчитывая барыши. Но Шраму не это нужно. Другое. А что— никто не знал. Даже Холеный, которого Шрам приблизил к себе за особую преданность. Преданность— и сходство характеров. Внешне Холеный и Шрам не похожи. Шрам— высокий, широкий, с квадратной челюстью— в общем, прирожденный убийца. А Холеный— он и есть Холеный: гладкий, с виду покладистый. Но обманчива внешность Холеного. Обманчива эта покладистость.

Внутренне Холеный— такой же, как и Шрам. Жестокий, постоянно жаждущий крови. И власти. Причем безграничной и безраздельной. Вот будь он на месте шрама, точно на одном районе не стал бы останавливаться. Подмял бы под себя весь город, район, губернию. А, может, со временем— чем черт не шутит? — и всю Россию. А Что, не смог бы разве? Еще как смог бы. Ведь только сам он, Холеный знает, на что он способен. А ведь он способен на многое. Ничего, придет его время, все еще узнают— на что. Будут слышать про его успехи и удивленно покачивать головами: надо же, как высоко поднялся Холеный… “А мы и не думали. Вот ведь настоящий мужик…настоящий титан… настоящий гений”, рисовал в своем мозгу радужные мечты Холеный. Ничего, частенько говорил он себе, еще придет его время. Станет он самым “крутым”. А пока приходится ему ходить под начальством Шрама. Впрочем, Шраму Холеный подчинялся с какой-то даже самому себе не со всем понятной охотой. Умеет этот человек внушать другим желание себе подчиняться, думал Холеный, и у такого ему, Холеному, есть чему поучиться.

Шрам обо всех этих диких бреднях Холеного понятия не имел. Впрочем, и интереса познать тайные мысли своего подчиненного тоже совсем не испытывал. Просто считал Холеного незаменимым, подходящим ему во всех отношениях помощником.

Дела их улучшались день ото дня. Жизнь и настроение бригады Шрама— тоже. Только Шрам был невесел. На все зверем глядел. Видно по глазам— маялся, бесился про себя. И так пытался подкопаться под босса Холеный, и эдак. Нет. И не пролезть к нему в душу.

А Шрам, когда оставался один, думал о многом. О том, что прежде всего составляло смысл его жизни— ребенок, жена… которых он потерял. Потерял навсегда. Но об этом Шрам старался не думать, не вспоминать. Слишком далеко ушла боль, и слишком она глубока. Зацепишь ее— еще, чего доброго, весь изойдешь кровью. И не выполнишь того, ради чего он все это затеял. Шрама мучила еще и другая печаль. Недавняя. Виновником которой был он сам. В минуты одиночества сидел Шрам за бокалом коктейля и вспоминал о своем недалеком прошлом. О том, как чудом выкарабкался с того света. О той, которая в этом ему помогла. И которую он потом бессовестно бросил.

Ее звали Мария. И она работала медсестрой в той санчасти, в которую его, Шрама, доставили фактически мертвого. Фактически… Это значит— сердце его почти не стучало, легкие не дышали, и кровь не текла по жилам. Почти. Но велика была его воля к жизни, велико было желание выжить— было ради чего. Потому и не хотело останавливаться сердце Шрама. Потому и стучало, хоть и через раз.

В таком состоянии и принесли Шрама в палату после многочасовой операции. Старенький, много перевидевший доктор-хирург заключил: может, парень и выкарабкается, да шансов мало. За ним нужен круглосуточный уход.

Услышала эти слова седого врача Мария. Забилось ее сердце учащенно, заволновалось. И добровольно взяла на себя восемнадцатилетняя девушка роль дневной и ночной сиделки. Неотступно находилась при раненом, и днем и ночью. И даже имени— за кого молить бога— не знала. Не было при доставленном в крайне тяжелом состоянии в госпиталь парне ни бумаг, ни документов…

Тянулись так день за днем, неделя сменяла неделю. И вдруг однажды Шрам впервые открыл глаза. Медленно обвел взглядом помещение. И остановился глазами на Марии…

— Дай закурить, сестра…

— Что вы, нельзя вам курить.

Но Шрам ее ответа уже не слышал: вновь потерял сознание.

Но со временем беседы их стали более продолжительными. Шрам креп день ото дня. И вместе с телом креп его дух. Взгляд снова превращался во взгляд молодого хищника. Ищущего свою жертву. И находящего ее…

Когда взгляд уже почти здорового, хотя еще слабого Шрама останавливался на Марии, она совсем по-детски краснела.

— Ты чего краснеешь? — спрашивал ее шрам, еще больше вгоняя девчонку в смущение.

— С чего ты взял? — отвечала она, затем вставала и уходила.

Когда Шрам полностью оправился, они стали близки. Шрама выписали, но он был еще слаб. А родственников, близких, просто знакомых— никого у него здесь не было. И он жил у Марии какое-то короткое время.

Отъедался, окончательно залечивал раны. И думал, думал— о том, как действовать дальше. Как отомстить тому, из-за которого едва не погиб. А Мария ходила счастливая. Ничего этого не замечая. И только радуясь жизни— есть, значит, счастье, и она его обрела! Только недолго это все длилось. Вскоре на Шрама нахлынула первая отливная волна. Ходил он, куда-то звонил. Уточнял что-то, одному ему лишь известное. И на все вопросы Марии ничего ясного не отвечал. Говорил только, что ей беспокоиться нечего. Он с ней и не уйдет никогда. Затем он ей так говорил— Шрам и сейчас толком не знал. Просто по приобретенной привычке усыплял в других подозрение. Чтобы потом, подготовившись, нанести вдруг внезапный удар. Так оно и случилось. Однажды, когда Мария была на работе, в госпитале, Шрам в очередной раз куда-то позвонил. И, видимо, получив наконец нужную ему информацию, спешно засобирался— на поезд. Впрочем, ему и собирать-то особо было нечего— вещей у него своих не было. Кроме той одежды, что была на нем. В общем, с вещами у Шрама проблем не было, а вот с деньгами…Туда, куда ему предстояло ехать, путь был неблизок. А деньги ему сейчас было негде взять. И времени думать, где их достать, тоже не было. Поэтому Шрам пошел по пути наименьшего сопротивления. Он знал, где хранила Мария свои скромные сбережения, хладнокровно их взял. После чего безо всяких объяснений, не оставив даже записки, сел на поезд и укатил.

Цель оправдывает средства— это стало его девизом. И оправданием. Перед самим собой. Ведь то, что он должен сделать, лично для него крайне важно. Но в глубине своего ставшего почти бесчувственным сердца Шрам все же понимал, что не кража денег причинила тогда Марии горькую боль. Шрам знал это, но старался об этом не думать. Хватает у него своих забот и хлопот.

Но пока Шрам был занят не совсем “теми” делами. Пока он готовил почву для осуществления своих главных планов. И подготовка этой самой почвы шла у него успешно.

Кабаки, “коммерсы”, проезжие и приезжие— все платили Шраму положенную мзду исправно. С теми, кто на слова его братков “забивал”, ни секунды не церемонились. Кого-то “прессовали”, едва ли не до смерти. А кого-то (таких было больше) — сразу мочили. Жестокость— вторая составляющая успеха после первой, чье название— дисциплина.

Мрачная слава о взявшемся неизвестно откуда, расчетливом и жестоком Шраме поползла по притонам других братков— его стали побаиваться, с ним стали считаться.

А он больше всего внимания уделял тому, чтобы как можно лучше вооружить своих прежде не знавших оружия “компаньонов”. И нередко в свободное от бандитских дел время братва Шрама упражнялась в стрельбе из различных видов оружия. В специальном тире, арендуемом бандитами у ментов.

Недовольство новшествами бандиты проявляли все меньше и меньше. То, чего они до сих пор так сильно желали и к чему они так безрезультатно стремились, они теперь получили. Деньги, веселую разгульную жизнь, сладких баб. Большего никто из них и не желал. И все это— благодаря только Шраму. Поэтому за Шрамом братки готовы были идти и в огонь и в воду. И еще куда угодно. Достаточно Шраму было лишь приказать.

А самого Шрама достигнутые его братвой успехи, казалось, радовали меньше всего. Его не интересовали ни пьянки, ни бабы, ни что-либо другое. А все свободное время он проводил либо в боксерском зале, либо в стрелковом тире. Молотил по груше, посылал в мишень пулю за пулей. И никто не знал, что за демоны в нем бушевали при этом, заставляя его изнурять себя до изнеможения. И почти все время пребывал в мрачном расположении духа.

Никто не знал, каким мыслями предавался Шрам, когда оставался один. И никто по-прежнему не осмеливался спрашивать у него— кто он, откуда? И зачем здесь появился? Знали, что лучше об этом Шрама не спрашивать. Просто отвечать, когда спрашивает он. Коротко, по-армейски. Например, так, как сейчас.

— Ну что? — спросил Шрам только что приехавшего Холеного. Шрам сидел в своей комнате, находившейся в двухэтажном коттедже.

— Все в порядке. Идет как по плану. Они еще там…

“Они”— это Холеный говорил о “кэпе” и капитане Блинове. От них Шрам надеялся получить самую достоверную и самую последнюю информацию о действиях своего давнего и главного врага— Николая.

Это Шрам со своими людьми “сел на хвост” братве Николая. Выследил, где находится “база”. Та самая дача “кэпа”. Шрам установил круглосуточное наблюдение за ней. Узнал: когда, сколько и откуда привезли и сложили в подвал ящиков с оружием и боеприпасами люди Николая. Узнал и о периодических визитах на базу Николая чеченских боевиков. Конечно, на лбу у этих кавказцев не было написано, кто они, но Шрам знал.

Он знал не только это. Шрам знал о многих “движениях” Николая. Многих— но все же не о всех. Знал о его торговле оружием, наркотиками. И о том, для чего Николай выманивал за ворота части и увозил к себе на базу молодых солдат из полка. Шрам знал о всех полковых офицерах, которые работали на Николая. О командире полка, капитане Блинове, старшине. И о Наташе.

Глава 20

Шрам стремился к тому, чтобы узнать о Николае все. Абсолютно. Потому что Николай был его заклятым врагом. Уничтожить его, убить страшной смертью и стереть с лица земли— вот что было смыслом жизни Шрама. Но за что Шрам так ненавидел Николая— этого он никому не говорил.

А когда, по мнению Шрама, он узнал о Николае и его людях достаточно, Шрам начал действовать. Но осторожно, поджидая подходящий момент.

Такой момент, по мнению Шрама, наступил, когда его люди сообщили ему, что на базу Николая приехали “кэп” и Блинов.

Застать их двоих в одном месте Шрам намеревался давно. Эти двое были самым слабым звеном в цепи окружавших Николая братков. А знали эти двое о “военном бизнесе” Николая больше других.

К тому же именно сейчас на даче “кэпа” находились похищенные с полкового оружейного склада ящики с оружием, взрывчаткой, забрав которые Шрам мог Николаю очень здорово навредить.

И вызвать на ответные действия. То есть заставить выползти из норы, открыться, стать уязвимым. И вот тогда можно нанести свой смертельный удар. Удар мести, удар возмездия.

Приказав своим людям быть наготове— чтобы по первому сигналу ворваться в коттедж, Шрам со своей “правой рукой” Холеным пробрался на дачу “кэпа”. Оба бандита заранее тщательно изучили, где и как несет свою службу охрана. Сколько их всего на территории дачи. Но прежде чем перебить охрану, забрать все хранившиеся в подвале ящики, Шрам хотел узнать, зачем приехали на дачу “кэп” и Блинов.

Была уже глубокая ночь. Соблюдая все меры предосторожности, оба братка пробрались к одному из освещенных окон. Опоясывающая весь забор сверхновая сигнализация не сработала, поскольку заранее предусмотрительно была нейтрализована посланными в разведку людьми Шрама.

Приблизившись к окну и увидев, что “кэп” и Блинов о чем-то оживленно беседуют, Шрам и Холеный решили, что будет лучше, если они проникнут внутрь коттеджа. В крайнем случае— если охранники их обнаружат— они просто раньше времени сделают то, зачем пришли— уничтожат их. А вместе с ними— “кэпа” и мерзкого капитана Блинова.

Но, пока их не обнаружили, Шрам решил узнать, о чем ведут разговор “кэп” и Блинов.

Спустившись с приставной лесенки, на которой они стояли у освещенного окна второго этажа, Холеный и Шрам осторожно стали пробираться вдоль стены дома. В темноте ориентируясь не хуже, чем при свете дня, братки приблизились к другому, расположенному на первом этаже, тоже освещенному окну. Здесь сидели оба охранника, видимо, нисколько не сомневаясь в своей полной безопасности. Поэтому и не считали нужным дежурить. Пользовались тем, что на даче нет Николая, которого мордовороты боялись гораздо больше, чем носившего полковничьи погоны “кэпа”. Охранники, сидя за низким столом на табуретах, глушили разлитое по стеклянным бокалам пиво. И о чем-то оживленно беседовали.

С них Шрам и решил начать. Сделал рукой знак Холеному. Тот сразу все понял. И занял позицию с другой стороны окна. Сам Шрам направился было к парадному входу. Как вдруг, словно натолкнувшись на невидимое препятствие, остановился. Насторожился. Навострил свой фантастически острый слух. Глядя на него, Холеный тоже прислушался, но ничего не расслышал. Как он ни старался.

Слух Шрама не подвел его и на этот раз. Сквозь скопище наполнявших лес ночных звуков уши Шрама различили гул мчащегося в эту сторону легкового автомобиля.

Быстро сориентировавшись, Шрам сделал Холеному еще один знак рукой. То снова все быстро понял, безмолвно отошел от окна и растворился в окружавших дачу кустах. Там же укрылся и Шрам.

И вовремя. Спустя минуту у ворот, завизжав тормозами, остановился “уазик” командира полка.

— Ты чего это ночью примчался? — спросил его вышедший и открывавший ворота один из охранников.

— Командир полка приказал…

— Значит, сейчас же обратно? — спросил солдата охранник. — Тогда пока не буду закрывать ворота… — И прибавил, обращаясь к солдату: — Ну давай заходи. Пивца попьем …

Оба вразвалочку направились к двери. Шрам посожалел, что второй охранник тоже не вышел— положили бы их прямо здесь, на фоне освещенной двери— во дворе дачи свет почему-то не горел, что было на руку Шраму и Холеному.

Не дожидаясь, пока охранник и солдат зайдут в дом, Шрам низко пригибаясь, бесшумно заскользил следом за ними. Холеный оставался на месте, не рисковал. В бесшумности передвижения Шраму он значительно уступал.

Как только дверь за ничего не подозревающими охранником и солдатом стала медленно закрываться, Шрам вскочил на крыльцо и прыгнул в дверь.

— Лежать, суки, не двигаться! — гаркнул он, однако за дверью вдруг увидел уже поднимавшего на него дуло своего пистолета второго охранника. Шрам думал, тот по-прежнему пьет свое пиво в комнате, но теперь, мгновенно оценив ситуацию, понял, что ошибался. И ему оставалось только одно— стрелять. Что он тут же и сделал.

Того мгновенно отбросило назад автоматной очередью. Первый в это время стал доставать свой пистолет. Но тоже сделать ничего не успел. Рухнул, изрешеченный пулями, рядом со своим уже мертвым напарником. На секунду Шрам, наведя на солдата ствол автомата, задержался, прикидывая: знает солдат что-либо ценное или нет? Решив, что не знает, без тени сожаления снова нажал на курок автомата. Прошитый этой очередью солдат тоже упал рядом с охранниками. В тот момент возле Шрама возник Холеный. Шрам бросил ему:

— А ну, давай быстро наверх!

На втором ярусе уже послышался топот— это заметались находившиеся там “кэп” и Блинов.

Взбегая по длинной лестнице, ведущей на второй ярус, Шрам вдруг увидел уже целившегося в него из пистолета Блинова. Вот так, сразу, убивать Блинова или “кэпа” не входило в планы Шрама: он хотел узнать от них как можно больше информации о Николае. Но теперь Шраму не оставалось ничего иного, как пристрелить очередью из автомата этого болвана Блинова. Дернувшись от выстрелов, тот медленно осел, взгляд его застыл.

Краем глаза Шрам увидел стоявшего за колонной “кэпа”

— Стоять, не двигаться! Замочу суку! — заорал Шрам.

Но “кэп” и не думал двигаться. Глаза его были полны слепого ужаса и какой-то апатии. Подойдя и внимательно взглянув на него, Шрам заподозрил что “кэп” недавно принял очередную дозу наркотиков. Впрочем, сейчас это его нисколько не интересовало. Его интересовало другое.

— Слушай сюда! — сказал Шрам, подойдя вплотную к “кэпу” и наведя на него автомат— он все еще опасался подвоха. — Прежде всего успокойся. Мы тебя не тронем…

Взглянув на взбежавшего со свирепым видом по лестнице вслед за Шрамом Холеного, “кэп” в этом засомневался.

— Сначала скажите: кто вы? — выдавил он.

— Этим тебе сейчас следует забивать голову меньше всего, — поморщившись, оборвал его Шрам. — Времени и у нас, и у тебя для долгих объяснений нет. Поэтому определимся сразу: нам у тебя нужно узнать все, что ты знаешь о Николае. Тебе от нас нужно одно: чтобы мы остававили тебя живым. Я тебе это гарантирую. При условии, если ты будешь откровенен насчет Николая…

— А где гарантии того, что, после того как я расскажу вам все о Николае, вы меня не пристрелите? Я вам верю, конечно, на слово, — проговорил “кэп”,— но, сами знаете, одних слов в таких делах мало…

— Согласен. Ты хочешь получить гарантии? — серьезно глядя на него, сказал Шрам— Ты их получишь…

— Автоматом по зубам. Чего с ним артачиться, — вмешался было Холеный.

— Ты лучше поди пока осмотри и обыщи весь этот дом, — бросил ему Шрам и снова обратился к “кэпу”.

— Ты получишь гарантии… — и, секунду поразмыслив, вытащил из нагрудного кармана своего камуфляжа мобильник:

— Где находится ваш первый полковой КПП? — спросил Шрам. “Кэп” приподнял удивленно брови, потом ответил:

— Метров за двести от главных ворот в часть. Что-то вроде блокоста, на случай возможных терактов…

— У них там есть связь?

— Разумеется…

— Тогда на, возьми. — Шрам сунул в руки “кэпа” мобильник. — Позвони им и скажи, что едешь в полк, но машина что-то барахлит, может сломаться. Если через час ты не приедешь в полк, пусть высылают патруль в сторону твоей дачи. Если я не сдержу свое слово и убью тебя, они приедут сюда и помешают нам опорожнить ваш склад. Этого бы мне не хотелось— мне нужны все те ящики, о которых Николай, судя по всему, так сильно печется. На, звони!

Секунду поколебавшись, “кэп” взял мобильник и связался с постом. Отдал ему распоряжения. Сонный солдатский голос, развязно было ответивший в “трубу”, при звуке командирского голоса мгновенно взбодрился.

— Вас понял, господин полковник, — браво прокричал в трубку дежурный сержант, — если вы не появитесь— послать патруль через полчаса.

— Через час, болван!

— Виноват, господин полковник, через час!

— Посмотри на часы и засекай!

Сказав это, “кэп” вернул “мобилу” Шраму.

— Ну что ж, — проговорил тот, теперь у тебя есть гарантии. Дело остается лишь за тобой…

— В доме чисто, — подошел к Шраму осматривавший дом Холеный.

— Прикажи людям: пусть займутся складом— вывезут все, не оставляя своих следов. И наружное наблюдение пока не снимать.

Холеный снова ушел. А Шрам провел “кэпа” в другую комнату, усадил в кресло, сам сел напротив.

— Что ж, а теперь приступим… Запомни— ты должен рассказать мне все, что знаешь о Николае. И о чем вы тут секретничали с Блиновым. и запомни сразу: я кое-что знаю. И если ты попробуешь меня одурачить, ты пожалеешь о том, что родился на свет. И тогда тебя даже твой патруль не спасет.

— Мне скрывать нечего. Я уже решил, что с Николаем покончено. Работать на него я больше не буду: поскольку он сам хочет меня убрать. Меня и Блинова. Вернее, он хотел нас обоих убрать.

— Но что тебя заставляет думать, что Николай действительно решил от вас обоих избавиться?

— То, что на днях он должен провернуть последнюю— в этом городе— и самую крупную за все время пребывания здесь сделку. На пятьсот миллионов долларов.

Услышав это, Шрам даже не изменился в лице.

–

— И за что же ему должны отвалить такую крупную сумму? — спросил Шрам “кэпа”.

— За то что находится на этом складе…Новейшее оружие и… — “кэп” снова замялся, — новейшие средства психического и химического воздействия. Все эти средства хранились на нашем полковом складе временно: их должны были транспортировать разными путями, а склад нашего полка был одним из вариантов, на котором в конце концов и остановились… — Снова замолчав, “кэп” затем договорил: — Поэтому исчезновением боеприпасов со склада занимается ФСБ. Она проводит свою разработку незаметно— отдельно от этих болванов, войсковых прокуроров и проверяющих. Мне недавно стало известно об этой оперативной разработке, осуществляемой ФСБ. И я сразу понял: надо выходить из игры. Сдуру я сразу сообщил Николаю обо всем, что узнал. И тут же понял, что совершил ошибку: если на наш хвост сядут фэсы, мне уж точно не жить. Я слишком много знаю. Слишком заметен. И поэтому слишком опасен для Николая. Поэтому, как только опасность станет реальной, он сразу со мной разделается. Впрочем, он разделается со мной в любом случае. Ему от меня больше нечего взять. И теперь ему останется лишь обрубить концы. Что он наверняка скоро и сделает. Поэтому, — продолжал “кэп”,— я решил его упредить— провернуть эту полумиллионную сделку сам. А потом бросить все и скрыться. Сделать фальшивые документы и уехать отсюда со своей семьей. Туда, где никто меня не узнает и не найдет. Но для всего этого мне был нужен этот капитан Блинов. Поскольку, во-первых, именно на него вышли эти покупатели. Через кого-то из их общих знакомых. Николай раньше не имел с ними дела. Но они таких огромных денег никогда ему не предлагали. Конечно, поначалу он отнесся к новым покупателям с подозрением. Но, тщательно проверив все, Николай убедился, что с новыми покупателями все вроде бы чисто. И решился заключить с ними сделку. После чего он намерен свернуть здесь все свои дела и убраться в другое место.

— И как же ты решил “развести” Николая? — спросил Шрам, прикуривая и протягивая зажигалку со спичками “кэпу”, но тот отказался.

— Я решил опередить Николая и сговориться с покупателями без него. Ведь все боеприпасы и эти секретные средства находятся здесь— на моей даче. Поэтому я решил снизить цену— на сто миллионов— и ускорить события…Для этого я и пригласил сегодня Блинова. Мы обсуждали наш план.

— А как вы собирались выйти на связь с террористами? — спросил Шрам.

— Это знал Блинов. Он знает, вернее, знал, как вступить в контакт с покупателями, поскольку первым, на кого они вышли, был он. Но теперь он мертв. Без него мне наш план не осуществить. Поэтому мне нет смысла что-то скрывать. Чем броьше я вам сейчас расскажу, тем больше хлопот будет у Николая.

— А кто еще знает о том, как вступить в контакт с покупателями?

— Только сам Николай…

— И больше никто?

— Никто…

Встав, Шрам отошел к окну. Выглянул во двор. Посмотрел, как его люди быстро и без лишнего шума грузят доставляемые их подвала ящики с боеприпасами в багажники сменяющих друг друга тяжелых джипов. Затем снова прошел к креслу— не выпуская все это время из виду “кэпа”.

Шраму было над чем подумать. теперь в его руках груз, который своего рода волшебная шкатулка, и ключ от нее находится у Николая. И в то же время груз этот— ключ для того, чтобы достать наконец Николая. Теперь Шрам оценил в полной мере, насколько широко ему улыбнулась удача. А ведь еще немного— и он мог опоздать.

Теперь Шраму нужно было хорошенько обдумать, как максимально использовать все те преимущества, которые он неожиданно для себя приобрел. Как заставить Николая выйти, открыться, а потом нанести ему смертельный удар. И заодно— положить себе в карман полмиллиона баксов. Но сначала нужно было избавиться от ставшего ему теперь ненужным “кэпа”, от которого Шрам узнал предостаточно. И который в будущем мог доставить неприятности ему самому, Шраму.

— Ну что ж, господин полковник, — проговорил Шрам, обращаясь к сидевшему в кресле в прежней позе “кэпу”,— больше не смею вас задерживать. Можете идти— во дворе стоит ваша машина, берите ее и поезжайте в свой полк. Только сначала в полк, никуда не сворачивая, — добавил Шрам с ничего не говорящей улыбкой. — А не то— через час— ваши орлы пришлют сюда свой патруль. Этого, я думаю, ни вам, ни мне не хотелось бы…

Кэп направился к лестнице, а затем— через парадные двери— вышел во двор, направляясь к своей машине.

Шрам достал из кармана “мобилу” и, набрав номер мобильника Грифа— своего лучшего снайпера наружного охранения, проговорил;

— Слушай, Гриф, сейчас мимо тебя проедет армейский “уазик”, за его рулем будет сидеть один офицер. Ты аккуратно подрань его своей “особой” пулей. Пусть он умрет, но не сейчас, а приблизительно через полчаса. Ты все понял?

— Понял, — коротко ответил Гриф, когда-то давно бывший мастером спорта СССР по стендовой стрельбе, а потом ставший профессиональным снайпером и убийцей. Дело он свое знал прекрасно. И когда мимо него по темной ночной дороге на средней скорости проезжал уазик, Гриф сквозь свой прицел ночного видения успевший все хорошо рассмотреть, сделал один-единственный, точный и аккуратный выстрел— в бок проезжавшего мимо командира полка. Машина вильнула. Но усилием воли кэп выровнял ее, удержав руль. К тому же рана показалась ему незначительной, легкой. Проанализировав свои ощущения, “кэп” решил, что сможет благополучно доехать до расположения своего полка. Эх, надо же, а ведь он, вопреки своему чутью, опыту, уже почти поверил, что Шрам отпустит его живым. И у него будет время, собрав все свои хранившиеся в сейфе, в его кабинете, денежные сбережения, забрав семью, сесть на ближайший поезд и куда-нибудь поскорее уехать. А там уже заняться приобретением липовых документов и прочими делами, которые должны будут помочь ему затеряться, исчезнуть, раствориться в огромных просторах России. Сейчас ему нужно было только дотянуть до полка, добраться до сейфа. А там уже он сам сделает себе перевязку, немного отдохнуть, придет в себя.

Чувствуя, в раненом боку все нарастающую боль,“кэп”, не сбавляя скорости, проехал мимо вышедшего отдать ему честь сержанта, у первого КПП. Затем подъехал к главным воротам части. Посидел в машине, пытаясь собраться с силами и с мыслями. Наконец, открыв дверцу машины, с трудом вылез из нее и тяжело зашагал к проходной второго КПП.

Проходя через него, отметил про себя, что дневальный— солдат-первогодок— спит как убитый. А дежурный и второй дневальный отсутствуют: видимо, пошли подкрепиться в солдатской столовой, как это водится в ночное время у старослужащих. А может быть, пошли в самоволку, к девчатам.

С сожалением подумав, что наказать проштрафившихся солдат ему, по всей видимости, уже не придется, “кэп”, все сильнее и сильнее раскачиваясь, на слабеющих ногах зашагал по плацу в сторону полкового штаба. Но сознание его уже совсем помутилось, и он, почти не видя дороги, шел в сторону солдатской казармы. Внезапно из дверей казармы навстречу ему вышел и остановился какой-то солдат с автоматом. “Совсем распустились, мерзавцы, что за бардак?”— подумал кэп и потянулся рукой к висевшему у него в кобуре на поясе пистолету, который Шрам даже не стал у него отбирать. Вытащив пистолет, “кэп” уже почти ничего перед собою не видя, стал целиться из пистолета в застывший перед ним силуэт. Резко ослабевшими пальцами сделал усилие, чтобы нажать на курок. И внезапно перестал что-либо видеть, думать и чувствовать, поскольку в эту секунду жизнь оставила его.

Глава 21

Сидя в мягком удобном кресле в своем роскошно обставленном кабинете, расположенном на верхнем этаже “Амазонки”, Николай не спеша курил очередную сигарету. Это была уже его пятая сигарета за последние полчаса, поскольку нервы его сейчас были напряжены до предела. Но Николаю не помогали ни сигареты, ни его любимое мартини, которое он время от времени потягивал из стоявшего здесь же бокала.

А нервничать причин у Николая хватало. Прежде всего из-за того, что пятисотмиллионная сделка срывалась. Причем в тот самый момент, когда он, поставленный “кэпом” в известность, что за дело взялась ФСБ, решил выходить из игры. Менять место. Искать другое. Начинать все сначала. Здесь, в этой части, он уже поимел все, что мог. Теперь оставалось спасать свою задницу. Чтобы утвердить ее на другом, более безопасном и более прибыльном месте. Но напоследок Николай решил по-крупному навариться. Заполучить эти полмиллиарда долларов. И если получит их— кто знает? — может, тогда и “делом” заниматься больше ему не придется. Слишком уж много хлопот. А имея пятьсот “лимонов”, можно сделать все, что угодно: изменить внешность, паспорт, уехать на самые дальние острова, или махнуть в Европу— Монако, Венецию, Рим, Лондон, Париж, Амстердам. Проводить веселые бурные ночи в обществе самых сногсшибательных красоток. И больше никогда не знать хлопот, связанных с этим, замешанным на криминале, крови, оружии, наркотиках и прочем дерьме, бесжалостным бизнесом…

К чему же нужно копить деньги, если все свое время проводить в этой дыре? Правда, по-настоящему больших денег у него еще не было, хотя благодаря этому бизнесу— наркотикам, оружию, солдатам-смертникам— к этому шло. Но сколько еще придется ждать? Ходить по лезвию бритвы, без конца рисковать и, может быть, так и не получить ничего? А тут есть фантастическая возможность получить сразу такие деньги за только что взятый им на полковом складе сверхсекретный и сверхдорогой военный “товар”. Правда с покупателями этими Николай прежде дел не имел. Даже о них не слышал. Хотя, может быть, потому, что вращался в более мелких кругах. Где и не пахло такими деньгами. Конечно же, он попытался навести справки— все, какие только было возможно, об этих своих новых потенциальных клиентах. И вроде бы, судя по всему, пока все было как будто чисто. И это еще больше подзадоривало Николая. Заключить эту сделку, получить огромные деньги, что называется одним махом. Из-за такой веской причины Николай вопреки обыкновению готов даже отступить от своего прежде бывшего железным правила— не иметь никаких дел с новыми, непроверенными в деле и фактически незнакомыми людьми.

Но Николай был уверен, что уж его-то вряд ли удастся кому-нибудь обмануть. Вздумают развести— любого достанет из-под земли. И живьем обратно туда закопает, чтобы неповадно было кидать его, Николая. Впрочем то, что его смогли бы кинуть, Николай считал невозможным. Он заранее все продумает. Покупатели— если что— окажутся полностью в его руках. Руках бесжалостного, расчетливого убийцы. Из которых никому не вырваться. Ох, не позавидуешь тем, кто будет иметь глупость попасть туда. Но резона “кинуть” его Николай у покупателей не видел. И смысла— тоже. Груз— не щепка, с ним не исчезнешь. И вообще, они, конечно же, знают, с кем им приходится иметь дело. Так что с этой стороны все будет ровно.

Но вот только само дело— товар, за который покупатели должны выложить сумасшедшие деньги, — было практически под угрозой полного срыва. Товара не было. С базы Николая— дачи “кэпа”— весь груз похитили неизвестные. Они же убили и осуществлявшего контакты с покупателями капитана Блинова. И мертвым найден на плацу сам командир полка.

И Николай не сомневался, что все это— дело рук его новых, неизвестно откуда появившихся конкурентов. Вставляющих ему палки в колеса, сующих свой нос в его дела. Одним из этих людей, как твердо считал Николай, и был рядовой Данко Шагаев. Которого они— Николай, старшина и Наташа— сочли подходящим использовать в своих делах. И который явно работал на врагов его, Николая. Этот самый злополучный рядовой Шагаев, думал Николай, наверняка не без чьей-то помощи убил Тайсона, убил старшину, убил “кэпа”. Побывал и на даче, вполне вероятно, перестрелял охрану кэпа, убил капитана Блинова. И едва не натворил дел в Амазонке — логове его, Николая, осмелившись заявиться сюда! Кто знает, что бы он еще успел сделать, не поймай его Николай в специально расставленные силки. К тому же, вполне вероятно, не без участия этого Шагаева, он Николай, остался сейчас без нужного ему как воздух товара.

Ну что ж, этот солдат за все ему теперь ответит. Но сначала нужно будет узнать у него, как выйти на его сообщников. Чтобы уничтожить их, забрать свой товар— иначе сделка с покупателями не осуществится.

А как заставить этого Шагаева быть сговорчивым, Николай уже решил. Продумал. Взвесил все основательно. Опять же— спасибо его большому опыту. Особенно в таких делах, где ходы надо делать живыми людьми. В данном случае манипулировать Николаю предстояло жизнью солдат.

Как он их ненавидел! Не только солдат— вообще военных. Хотя сам когда-то был солдатом, военнослужащим.

Рядовым срочной службы. Еще в период той, первой чеченской кампании. И не смотря н прошедшее время, тот период своей жизни Николай помнил хорошо— вплоть до малейших деталей.

Помнил, как приходилось выполнять тупые команды тупых сержантов и тупых офицеров. Смыслящих в военном деле не больше, чем он, но тем не менее имеющих какое-то право распоряжаться его жизнью. Свою-то жизнь эти офицеры тщательно берегли. В отличие от жизни своих подчиненных.

И убедится в этом Николаю пришлось на себе. Во время одной из многочисленных “операций”. Во время которых они— из-за продажности и тупости большей части командования— вместо охотников сами становились жертвами боевиков. И в тот памятный день жертвой(непонятно: зачем, за что?) стал Николай.

Их колонна высоко в горах нарвалась на засаду боевиков. Бой был жаркий, упорный, но бесполезный. И оставшиеся в живых, в панике бросая раненных и подбитую технику, отступили. Вниз, обратно на базу. Доложить, что вылазка не удалась.

И среди тех, кто был оставлен на поле боя раненым, был Николай. Он лежал, простреленный навылет в правый бок пулей из “калаша”. И ждал, когда один из обходивших поле, добивавших раненых боевиков подойдет и к нему. Чтобы ножом— не пулей— окончательно отнять его молодую жизнь.

Однако ему повезло. То ли было уже темно, то ли раненых было слишком много, только его, Николая, видимо, приняли за убитого. И добивать не стали.

Сутки он пролежал, то теряя сознание, то приходя в себя. Вокруг уже давно было пусто: боевики, забрав своих убитых и раненых, ушли. Свои, федералы, тоже не появлялись. Так Николай и лежал, ожидая, когда наконец смерть закончит его мучения и удивляясь, почему она все не идет и не идет.

А наутро второго дня к нему подошел старик-чеченец. Услышав поблизости жалобное блеяние овец, Николай догадался— пастух. Старый и сухой, как отжившее свой век дерево. И наверное, как подумал тогда Николай, такой же черствый, жестокий. Мысль эта еще больше укоренилась в нем, когда старик-чеченец, бормоча на своем языке (по всей видимости, проклятия), склонился над ним, сунув сухую длинную руку в свою тощую дорожную сумку. Осторожно вытащил оттуда длинный, с острым лезвием нож. У Николая к тому времени уже не было сил не только как-то сопротивляться, но даже немного пошевелиться. Отрешенным, уже не молящим о пощаде взглядом он следил за тем, как, протерев хорошенько нож, склонился над ним, наконец, старик. Не желая следить за происходящим, бессильно закрыл глаза. Почувствовал, как медленно, осторожно нож разрезал военный китель на его раненом боку. И затем как на горящую болью рану полилась прохладная, живительная вода.

Старик-чеченец не убил его. Разрезав китель, промыл рану и перевязал ее. Потом поднял его. Несмотря на свой явно глубоко преклонный возраст, старик оказался на удивление жилистым и крепким. Во всяком случае, он дотащил Николая до своей расположенной в нескольких километрах от этого места лачуги.

Все последующие дни Николаю требовался ежесекундный уход, присмотр. И старик ходил за ним и присматривал. Поил Николая водой, когда у того пересыхало от жары и жажды горло. Делал ему перевязки, когда тряпье, закрывающее рану, насквозь пропитывалось кровью. И лечил рану одному ему известным способом.

Спустя десять дней дела Николая пошли на поправку. А еще через десять дней он, еще по-прежнему лежа, уже стал учить чеченский язык.

Вскоре Николай стал потихоньку ходить. Спустя еще две недели он уже настолько окреп, что готов был пуститься в дорогу. Добираться в свою часть, в свою роту.

В то утро, когда Николай уходил, старик выгнал свое стадо позже обычного. Взвалив приготовленную ему стариком увесистую котомку с продуктами на плечо, Николай еще раз взглянул на старика, молчаливо стоявшего рядом. Слова, которые бы подошли для прощания, в голову Николая почему-то не приходили. Не знал он, что говорить. Да и понимал, что слова здесь совсем не нужны. Крепко пожав на прощанье старику руку и еще раз взглянув в его сухое морщинистое лицо, Николай повернулся и пошел не оглядываясь. Позади него, глядя ему в след, стоял одинокий старик. Николай уже знал его безрадостную историю. Как он, однажды уйдя пасти овец, вернувшись, застал вместо лачуги сгоревшее пепелище. Погибли его старуха-жена и пятилетний внук. Сына, боевиками насильно уведенного воевать, убили еще раньше, в одном из отрядов Басаева.

Старик мог сдать Николая боевикам, но не сделал этого.

— Почему ты спас меня? — спросил его кА-то Николай. — Ведь я русский!

— А зачем мне еще и твоя смерть, ведь мои близкие от этого не воскреснут? — ответил старик.

— Но ведь у вас, кажется, существует кровная месть, это же ваш священный долг, обычай…

— Кровная месть— не оправдание для пролития крови. Ее и так пролилось много на нашей земле. Сколько можно уже убивать, да и зачем?

Николай шел, вспоминая все это.

Двое суток он осторожно пробирался обратно в часть. Когда он вернулся, особого удивления никто не выразил, но пришлось, однако, повозиться с документами в строевой части.

Затем— снова приступить к участию в боевых действиях. И главное, что настораживало Николая все это время— отсутствие писем из дому. От регулярно писавшей ему одинокой матери он теперь не получал ни письма. И ответов на свои многочисленные письма тоже не получал. И так длилось до самого конца его службы. А вернувшись домой, он узнал, что его мать умерла, когда он был еще у старика-чеченца. Умерла от разрыва сердца. Но не только переживания о сыне стали тому причиной. А еще и ее попытки узнать что-либо о его судьбе.

Местный военком так и не смог определенно сказать ей, значиться ее сын среди мертвых или среди живых. Более того, назвал его, Николая, трусом и дезертиром. Якобы он бежал с поля боя и потому исчез.

Потом, наконец, из части пришло официальное извещение о том, что ее сын, Николай, погиб. Когда же его мать, жившая тогда уже на таблетках, пришла в военкомат, чтобы оформить причитающееся ей пособие, военком обвинил ее в жадности, стремлении нажиться на смерти сына. Этого ее и без того слабое материнское сердце не выдержало, она слегла, а потом умерла.

Обо всем этом приехавшему Николаю рассказала соседка. Не забыв добавить, что так близко к сердцу воспринимать слова того районного военкома не следовало— он был всем известный скандальный алкаш. Которого вскоре с треском выгнали с работы.

Николай разузнал у соседки, откуда военком, где он живет. Словоохотливая женщина все ему рассказала— так же подробно, как потом давала показания против Николая в суде.

Он в тот же день убил военкома. О чем потом, ничего не скрывая, признался в суде. Суд, признав его виновным, учел все обстоятельства и приговорил Николая к не очень большому сроку. Впрочем, весь срок ему “тянуть” все равно не пришлось. Отсидев пару лет, Николай вышел из зоны по амнистии. Но уже другим, окончательно изменившимся человеком. И прежде всего, жестоким. Твердым и беспощадным. И при этом с вполне определенными целями— как и что ему делать на воле.

Ему хотелось утолить жажду крови, появившуюся у него. Но главное— он решил “делать” деньги.

И он поехал туда, где, по его мнению, мог найти исполнение этим своим желаниям, отправился на войну. Снова в Чечню. Но теперь, уже в качестве зеленого новобранца, не знающего, куда и зачем его гонят, а в роли матерого, опытного, твердо знающего свои цели и готового на все боевика. И когда ему случалось в ходе боев убивать своих бывших собратьев— таких же зеленых солдат, каким был когда-то он сам, — Николай делал это без сожаления. В нем словно умерло все живое.

И здесь, на войне, Николай получил многое из того, что надеялся получить. Многое, но не все. В конце концов он осознал, что на войне все слишком уж скоротечно, непредвиденно и непредсказуемо. Деньги здесь делать можно, да, но то, ради чего делаются деньги, получить здесь было гораздо сложнее. А то, что было, являлось лишь жалкой копией того, что можно было приобрести там, в реальной жизни. Раздумывая так и эдак, Николай решил, что войны с него, пожалуй, хватит. Найдутся и другие способы добывания денег— менее рискованные и более прибыльные. Но где и как найти свою нишу, которая принесет ему доход? Ведь он не один такой, жаждущий легких денег. И шансов пробиться к кормушке, чтобы урвать свой кусок, у него не больше, чем у пришедшей на чужой двор бродячей собаки. Пусть даже сильной и свирепой.

Но в результате долгих мучительных размышлений в голову Николая, наконец, пришла идея. Он будет поставлять дорогой и необходимый “товар”, сюда, на войну. Разумеется, боевикам. С которыми у него теперь контакты. Он будет поставлять им все, за что они готовы платить большие деньги— оружие, наркотики. И еще— смертников-террористов. О том, что такие боевикам крайне необходимы, и о том, каким образом их можно было бы поставлять, Николай неоднократно беседовал с матерым, уже тридцать лет воюющим боевиком-командиром, которого звали Мустафа. Именно этот Мустафа— потерявший в боях за веру правый глаз и два пальца на левой руке— подал Николаю идею использовать в качестве смертников-террористов самих же русских солдат. Их не станут останавливать, обыскивать. Им достаточно будет дойти просто до места теракта. А для этого необходимо будет сделать только одно: накачать таких солдат специальным наркотиком.

Ну а лучшего места, где можно найти таких будущих террористов, чем военная часть, и не придумаешь. Ведь там столько молодых парней, об исчезновении которых никто особо не беспокоиться, потому что все можно свалить на дедовщину. И там же, в части, всегда можно достать оружие. Главное, говорил Мустафа Николаю, хитро прищуривая глаз, это сделать так, чтобы замешанными во всем были и некоторые ключевые лица из офицеров. И когда все будут на крючке, останется делать только одно: считать деньги. Николай эти слова опытного и хитрого Мустафы хорошо запомнил. И за несколько дней план будущего обогащения созрел в его голове окончательно. Оставались еще мелкие детали: где, в каком именно месте создать свою первую базу. Где найти место, чтобы осесть, осмотреться и затем, найдя первых необходимых сообщников, начать действовать? Но со временем Николаю удалось и эту задачу вполне успешно решить.

Глава 22

Затушив в пепельнице очередную сигарету, Николай откинулся в своем мягком кресле. Нажал на кнопку стоявшего на его столе пульта, обращаясь к одному из своих ближайших помощников:

— Эй, Колос! Ты их привел?

В ответ хриплый, прокуренный и простуженный бас ответил:

— Да, шеф.

— Веди их сюда.

— Будет сделано.

Колос— теперь ближайший помощник Николая. Исполнительный, быстро соображающий, ставший незаменимым. Хотя работает не так давно, Николай ему почти полностью доверяет. Почти. Полностью Николай не доверяет никому— только себе. Вообще-то не в правилах Николая так быстро выдвигать людей на столь серьезные “должности”. Да к тому же не совсем ясно было, кто он и откуда. Конечно, Колос объяснил, что сам он— туляк, погорел там из-за подставы на коммерции и решил заняться бандитским бизнесом здесь, в другом городе. Данные эти были непроверенные, но Николай проверять не стал. Сам он тоже был родом из Тулы. А земляк для бывшего военного— первый друг.

Поэтому Николай сразу сделал его своим первым помощником. Вместо прежде занимавшего это место Тарзана. За что Тарзан люто возненавидел Колоса. Чистоплюя, выскочку, как он сам считал. И был уверен: о выдвижении этого Колоса Николай еще пожалеет. И поймет, что зря обидел его, работающего у него давно Тарзана. Но слишком расторопным— особенно на фоне других, не хватающих звезды с неба бандитов— оказался этот немногословный Колос. И пока Николай не сожалел о том, что так круто “поднял” своего земляка/

И сейчас он лишний раз удовлетворенно отметил про себя, как быстро Колос выполняет его распоряжения.

Спустя пару минут трое дюжих братков ввели, со скованными наручниками за спиной руками и изрядно помятыми физиономиями, солдат— земляков Данко Шагаева— Малыша и Большого. Оба солдата были угрюмы, их мрачные взгляды были уткнуты в пол.

Именно с их помощью Николай решил сделать Данко Шагаева более сговорчивым. После того как понял, что кулаками Тарзана здесь мало чего добьешься.

Следом за солдатами и охранявшими их братками в кабинет Николая своим обычным размашистым шагом вошла Наташа. Это именно она подала Николаю идею использовать в качестве средства воздействия на Данко обоих его земляков. Знала, как никто, солдатскую психологию. О том, что “сам погибай— а товарища выручай”, забыли еще не все. Она же, Наташа, и помогла браткам повязать обоих друзей. Под предлогом, что имеет что-то сообщить им о Данко, она выманила обоих за забор части, завела в скрытую от окружающих глаз аллею, а потом стояла и смотрела, как пятеро крупных, спортивных братков ломают двух упрямых солдат.

Обоих приятелей затолкали в две легковые машины. Доставили к бару “Амазонка”. Ввели внутрь через черный ход. И, не снимая наручников, усадили обоих на стулья у стены, лицом к Николаю.

Николай на них даже не посмотрел. Не до них ему по-прежнему было. Все думал, думал, как же все-таки ему достать эту банду неизвестного ему конкурента? И вернуть обратно свой груз?

— Давай, ведите третьего, — снова нажав на пульт, отдал он распоряжение Колосу.

Спустя еще пару минут двое “тюремщиков”-сопровождающих ввели в кабинет щурящегося от света, прихрамывающего от полученных побоев Данко.

Большой и Малыш, даже не стараясь скрыть изумления, уставились на него. Данко тоже посмотрел на них, не взглянув на сидевшую здесь же Наташу. Затем перевел взгляд на Николая. Тот в это время прикурил еще одну сигарету и, выпустив дым через ноздри, сказал:

— Какая неожиданная встреча, не правда ли? Что может быть лучше, чем встреча старых друзей? Тем более если это, вполне возможно, их последняя встреча.

После этих слов Николай сделал небольшую паузу, вдыхая и выдыхая сигаретный дым. Затем продолжил:

— Перейду сразу к делу, Шагаев. Эти двое— твои друзья. И, значит, ты, как настоящий друг, должен дорожить своими друзьями, не так ли, Шагаев? Поэтому ты, наверное, не хотел бы, чтобы их обоих убили? Поэтому ты выполнишь в точности то, что я тебе сейчас поручу. В противном случае их обоих изрежут на мелкие куски. После чего мы займемся тобой. Мы не будем тебя убивать— просто отрежем уши, нос, еще что-нибудь… а потом отпустим тебя. Тебя посадят в тюрьму за прежние, совершенные тобой преступления, да вдобавок ко всему тебя всю жизнь будут преследовать угрызения совести— из-за того, что ты мог, но не предотвратил смерти своих друзей. Ты все хорошо понял? Так вот, Шагаев, ты единственный, кто может вас троих от этого спасти. Как— это я тебе сейчас объясню. Так вот, ты работаешь на наших неизвестных конкурентов. Они, убив моих людей— причем, кажется, не без твоего участия, — забрали с моей базы мой товар. Этот товар стоит пятьсот миллионов долларов. А за такие деньги я глотку кому хочешь перегрызу. Но вся беда в том, что я не знаю кому? Кто они, те, кто напал на мою базу? И где их можно найти? Я этого так до сих пор и не узнал. Несмотря на то, что использовал свои каналы. А это плохо. Плохо для меня, для моего дела, для моих деловых партнеров. А хуже всего— для тебя, Шагаев. И обоих твоих дружков, которых я порежу на куски— так же как и тебя. Но ты можешь это предотвратить. Я даю тебе такой шанс. Слушай меня внимательно, — заговорил Николай, печатая каждое свое слово. — Ты пойдешь туда, к своим сообщникам. Скажешь, что каким-нибудь образом смог от меня убежать. Затем разузнаешь, что им известно о моем грузе. Знают ли они о том, что он стоит пятьсот миллионов? И как вообще они намерены с ним поступить. Сейчас я с уверенностью могу сказать одно: как связаться с покупателями, у которых деньги, они не знают. Об этом знал убитый ими Блинов. Но, во-первых: они, скорее всего, не успели его допросить, поскольку убит он был с пистолетом в руках. Во-вторых, тот канал связи, о котором знал Блинов, теперь не существует. Сразу после того, как мне стало известно о том, что случилось на даче, о том, что весь груз исчез, я сразу связался с покупателями, сообщил им, что прежний канал засвечен. И теперь у нас новая связь. Я тебе все это говорю, чтобы ты был в курсе.

Итак, сначала узнаешь все, что известно этим козлам, и сразу передаешь все, что узнал, мне на “мобилу”, я дам тебе и свой номер.

Потом твоя основная задача— сказать этим ублюдкам, что тебе удалось узнать, как выйти на связь с покупателями. Их фальшивый номер “мобилы” я тебе тоже дам. По нему будет работать мой человек. Каким именно образом ты заставишь их поверить, что действительно совершил побег, узнал номер покупателей и все такое— меня абсолютно не волнует. Придумай. От этого зависит их жизнь, — Николай ткнул пальцем в сторону Большого и Малыша, — и твоя тоже. Не надейся даже, что тебе удастся удрать от меня— достану из-под земли. Но если выполнишь все так, как я сказал, я оставлю вам всем троим жизнь. А тебе— как и обещал— помогу отмазаться. Ото всех— ментов, военных и самого дьявола. Сделаю тебе чистые документы. Дам деньги. и можешь катиться на все четыре стороны. И твои дружки— тоже. Конечно, — взглянул на всех троих Николай, — никаких гарантий сейчас я вам дать не могу. Но вам придется поверить мне на слово. Хотя бы потому, что вам больше ничего не остается. Итак, я тебе, кажется, все сказал. Так вот, я тебя спрашиваю: ты согласен?

Малыш дернулся было со своего места. — Не соглашайся, он все равно всех нас “кинет”…-и рухнул, получив удар рукояткой пистолета в затылок.

Большой мрачно посмотрел на ударившего Малыша охранника.

— Я тебя, солдат, кажется, кое о чем спросил? — даже не обернувшись на всю эту сцену, вновь обратился к Данко Николай.

К этому моменту Данко уже успел все обдумать. Поэтому он коротко ответил:

— Согласен.

Николай удовлетворенно хмыкнул. Затем приказал Колосу посадить Большого и Малыша в ту камеру, где сидел Данко. А самому Данко дать “мобилу”, необходимые телефонные номера. И— как только стемнеет, ночью— вывезти его на машине и высадить подальше от бара.

Спустя несколько часов бандиты вывезли Данко в город, высадили его на одной из пустынных улиц. Захлопывая за ним дверцу, сопровождающий его Тарзан злобно бросил:

— Не думай, что мы с тобой больше не встретимся, вонючий ублюдок! Ты умрешь от моей руки! — После чего автомобиль укатил.

Если бы у Данко в эту минуту был бы гранатомет, он не задумываясь, хорошенько шарахнул бы вслед этой машине. Изо всех сил постарался бы попасть в толстый, тупой, самодовольный затылок Тарзана. Но руки у Данко были пустыми. И голова тоже была пуста. О том, как действовать дальше, Данко понятия не имел. Знал только, что от него зависит теперь жизнь Большого и Малыша. Да и его самого. От сознания этого идей— как действовать дальше— в его голове больше не становилось. Иди туда— не знаю куда. найди того— не знаю кого. И приведи их туда, где тебе, при любом раскладе, открутят башку. Уж насчет этого Данко иллюзий не питал. Знал прекрасно, чего стоят все эти, пусть даже самые пламенные, бандитские обещания, чего бы там этот Николай ни наобещал. Впрочем, как вспомнил Данко, Николай ему ничего и не обещал. Угрожал только. Поэтому нужно было подумать, как выбраться из всей этой истории живым самому. Вытащить из подвала Большого и Малыша.

Тут вдруг Данко вспомнил об оставленных им в лесу автомате и камуфляже. Вот куда он направится первым делом. В первую очередь нужно как следует вооружиться. А во вторую… Что делать во вторую— станет известно потом, продолжал свои размышления Данко.

А что, если сделать так называемый “ход конем”?

Вооружившись автоматом, снова вернуться к Николаю, в бар “Амазонка”? Попробовать силой освободить Большого и Малыша? Ведь в конечном счете для него это сейчас и есть важнейшая цель. Поэтому, собственно, Николай и вынудил его идти к другой банде. Но даже если бы Данко и знал таковую, после длительного отсутствия вряд ли бы кто сразу же поверил ему на слово. Поверили, что ему удалось не только вырваться из цепких рук Николая, но и еще узнать каким-то образом координаты покупателей, способных выложить пятьсот миллионов долларов. Будто выйти с такими на связь— такое же простое дело, как сговориться с какими-нибудь уличными торговцами. Нет, единственное о чем ему сейчас следует думать, — это каким образом освободить Большого и Малыша. Чем больше Данко об этом думал, тем больше сходился на том, что это— единственно верная мысль.

Да и потом: ведь не такой же этот Николай простак, чтобы поверить в то, что его конкуренты сразу же кинутся по указанному им следу. Нет, такой расчетливый и коварный бандит должен был предусмотреть все на шаг вперед. Каким же образом мог бы Николай с помощью Данко выйти на след своих конкурентов? И внезапно Данко вдруг осенила догадка: “мобила” Николая! Вот единственная ниточка, по которой Николай сможет вычислить его местонахождение. И, вычислив таким образом, примчаться туда со своими братками. Осознав эту мысль, Данко мгновенно взмок— снова он едва не пропал! Пошел бы сейчас, вооружившись своим автоматом, в бар “Амазонка”, бандиты, по сигналам с мобилы, вычислили бы его— и снова бы приняли. Только вряд ли бы во второй раз он бы легко отделался. И сам бы пропал, и друзей не выручил. Поразмыслив, Данко решил, что самое подходящее— пристроить куда-нибудь эту “мобилу”. Хотя бы оставить в автобусе. Или кинуть куда-нибудь: пусть кто-нибудь подберет, пусть “мобила” погуляет по городу. Пусть Николай или его люди следят за своей “мобилой” и ломают голову— куда же это он пошел, и где же базируется другая банда? Впрочем, идею оставить “мобилу” на людях, чтобы ее могли подобрать посторонние, Данко сразу отмел. Мало ли что взбредет в голову одураченному и взбесившемуся Николаю? Вдруг пострадают еще невинные, совсем посторонние люди? Проще будет прицепить эту “мобилу” к какому-нибудь автобусу— пусть катается, пока людям Николая не надоест за ней наблюдать.

К этому моменту Данко как раз проходил мимо остановки рейсового автобуса. Быстро оглядевшись, и увидев, что за ним никто не наблюдает, Данко подошел к задней двери, заскочил в автобус, сел на пустое сиденье. Проехав одну остановку и не расплачиваясь за проезд— нечем было, — он сошел с почти пустого в это позднее время суток автобуса.

После чего наконец зашагал в сторону окраины леса. Идти ему было тяжело— побои Тарзана по-прежнему давали о себе знать. Но на свежем воздухе он заметно взбодрился, да и от движения и побежавшей по венам крови его мышцы теперь болели гораздо меньше. Спустя еще сорок минут Данко, пытаясь получше сориентироваться во тьме, искал в густой мокрой траве свою камуфлированную солдатскую форму и автомат. Спустя еще минут десять он наконец, к своему огромному облегчению, нашел их. Скинув надоевшую ему гражданскую одежду, от которой он отвык, Данко снова напялил на себя армейский камуфляж. Просторный, легкий, удобный. И привычный— словно вторая кожа.

Рассовав по карманам все магазины и проверив рожок, Данко не спеша двинулся обратно. В сторону бара “Амазонка”. На ходу обдумывал план своих дальнейших действий, от которых теперь будет зависеть, спасет он Большого и Малыша или нет. Но и не только это.

Данко вдруг вспомнил своего “зему” Мишку Салахова, рядового Платонова, часового Астафьева… Других пропадавших без вести солдат-пацанов, которых командование просто объявляло дезертирами. Хотя никто из них не был дезертиром, а стал жертвой бандитов. Тех, которые сидят сейчас там, в баре. И ждут вестей от него, Данко, чтобы с его помощью “развести” свои нынешние проблемы. Еще больше обогатиться. И по-прежнему творить зло, губить молодых солдат, взрывать ни в чем не повинных мирных людей. И, наживаясь, на все этом, уходить безнаказанными. Думать, что все им сойдет с рук. И он, Данко, как они считают, полностью в их руках. Сделает все, что им нужно. Черта с два! Не угадали. И это он им сейчас покажет. А вернее— даст почувствовать.

Думая обо всем этом, Данко подходил все ближе и ближе, к своей главной цели— бару Амазонка, месту, где засели бандиты, убившие его сослуживцев и вынудившие его, Данко, убивать. Тайсона, старшину, охранника. Чтобы самому не погибнуть. И теперь эта кровь— на нем. Но им придется за это ответить. Причем в самое ближайшее время.

Глава 23

Пока Данко шел, в кабинет к Николаю пожаловал Колос.

— Шеф! Что-то от этого нашего приятеля-солдата с мобилы поступают какие-то странные сигналы, — сказал он.

— Почему— странные? — поднял на него глаза Николай.

— Да уже больше часа крутиться все как бы по кругу по улицам города. Словно заведенный— по одним и тем же местам.

— Может, обходит одни и те же места?

— Вряд ли. Прямо в центре города, причем движется для пешего слишком быстро. Не на такси же он катается.

— И что ты обо всем этом думаешь?

— Я вот опасаюсь— не развел ли он нас опять? Прицепил мобилу куда-нибудь. Например, к автобусу.

При этих словах лицо Николая медленно потемнело.

— Отправь туда людей— пусть разберутся, в чем дело. И сразу же мне доложи.

Когда Колос вышел, Николай снова погрузился в свое мягкое кресло. Задумался. Неужели этот ублюдок снова дурачит его? Эта мысль была неприятной. За ней следовала другая— еще более пугающая: если Шагаев не заманит в ловушку Николая его конкурентов, то исчезнет и надежда получить огромные деньги. надо было срочно что-нибудь предпринимать. Но что? Сейчас Николай этого не знал.

Глава 24

Заполучив все содержимое склада на базе Николая, да еще выудив у кэпа крайне ценную информацию о покупателях, предлагающих за этот груз бешеные деньги, Шрам задумался. О том— как быть дальше. Как, помимо овладения деньгами, осуществить свою главную цель— завалить Николая. Завалить не рукой киллера-снайпера, а лично, глядя в глаза. Чтобы враг видел свою смерть и знал, за что умирает. Об этом Шрам только и думал. И в конце концов решил, что лучше всего действовать не откладывая. По горячим следам. Ковать железо, пока горячо. Пока Николай, лишившийся своего товара и почувствовавший опасность, не вздумал вдруг удрать куда-нибудь.

Поэтому Шрам приказал Холеному готовить бригаду к выезду. В полном боевом вооружении. Надеть легкие бронежилеты. Полностью загрузиться ручными гранатами и автоматными магазинами. Не пить ни грамма спиртного. И приготовить машины к выезду.

Пока братки в сосредоточенном молчании, лишь изредка переговариваясь, вели все эти приготовления, Шрам с Холеным держали военный совет.

— Думаешь, они нас ждут? — спросил Холеный.

— Наверняка, — ответил Шрам. — Я знаю этого Николая. Для него теперь не будет покоя, пока не вернет свой товар. И не прикончит нас.

— А вдруг мы так и не узнаем— кто покупатель? Как мы тогда заполучим деньги? А то возись потом с этой грудой железа…

— Об этом нам с тобой еще надо подумать. Возможно, покупатели как-то сами смогут выйти на нас. Вышли же они на Блинова. Товар-то теперь, в конце концов, наш.

— Это верно. Теперь бы еще бар Амазонка к рукам прибрать… — сказал Холеный.

— Вряд ли после нашего визита там останется что-нибудь целое. Во всяком случае, я так не думаю.

— Я тоже. Просто хотелось бы подмять под себя такой бар…

— Ладно, хватит трепаться— пора. А подминать под себя будешь телок.

— Тоже неплохо, — пробормотал себе под нос о чем-то сосредоточенно размышлявший Холеный, выходя след за Шрамом. Затем вдруг в дверях неожиданно остановился. — Кстати, о бабах— чуть не забыл: у нас с моей сегодня свидание. А я ее даже не предупредил, что прийти не смогу. Я сейчас быстро ей звякну.

— С каких это пор у тебя появилась подруга? — недоуменно спросил на ходу Шрам. — Сам же вчера говорил, что подруги у тебя нету, и поэтому ты топчешь всех баб подряд.

— Да это я так— просто говорить не хотелось, — смущенно стал оправдываться Холеный.

— Давай звони по-быстрому— долго там не трепись, — бросил ему Шрам и спустился во двор.

Во дворе, у машин, их уже ждала бригада Шрама. Пятнадцать до зубов вооруженных и превосходно— самим Шрамом— обученных бойцов. Шрам был в каждом из них уверен, почти как в себе. А это в бою— самое главное.

Подождав появившегося спустя пятнадцать минут, вытиравшего пот со лба Холеного, бойцы направились к своим машинам.

Глава 25

— Шеф, ты оказался прав— он нас обманул! — с порога закричал всегда спокойный и уравновешенный Колос, заходя в кабинет к Николаю. Колос только что приехал с того места, где давала сигнал “мобила” Данко. — Как я и предполагал— он оставил ее в автобусе. Додумался же, сука!

— Да заткнись ты! — оборвал Колоса Николай. — Лучше давай посоветуй, умник, что нам теперь делать и где искать этих ублюдков, забравших весь мой товар.

— А не надо никого искать— они сами придут, — вдруг сказала сидевшая здесь же, в кресле, Наташа, маникюрившая свои ноготки.

— Тебе-то откуда это знать, стерва? — раздраженно обернулся к ней Николай.

— А ты бы на их месте что сделал? — невозмутимо продолжала Наташа, не отрывая своих глаз от ногтей.

— На чьем это— на них?

— На месте тех, кто тебя “развел” с твоей базой. Увел из-под твоего носа товар.

— Да что ты во всем этом понимаешь-то, шлюха? Тебе-то откуда знать?…

— А ты просто возьми да раскинь своими пустыми мозгами, — не унималась Наташа.

— Как ты со мной разговариваешь, стерва? — окончательно взбесился от ее безразличного и презрительного тона Николай.

— Спокойно. Я просто говорю о том, что ясно даже самому последнему дураку. Разве что исключая тебя. Но если у тебя осталась хоть крупица мозгов— пожалуйста, выслушай меня, не перебивая.

Слушая эти слова, Николай задохнулся от бешенства и негодования— как эта, уже порядком поднадоевшая ему стерва смеет так говорить с ним? Да еще в присутствии его подчиненного?

Николай искоса взглянул на невозмутимо торчавшего в дверях Колоса. Но до него уже начало доходить, что Наташа просто находится в очередном приступе наркотического опьянения. Он уже по опыту знал, что во время подобных приступов Наташа становится агрессивной, высокомерной, ищущей ссоры. Однако ее прелестная головка работала на удивление хорошо. Поэтому ее стоило сейчас послушать.

Нисколько не обращая внимания на еще взбешенного Николая, Наташа продолжала как ни в чем не бывало:

— Ты просто поставь себя на их место, дурья ты голова. Представь, что они наверняка узнали от “кэпа” о том, что за груз предложены огромные деньги. кто может против них устоять.

— Ну уж, конечно, во всяком случае, кто угодно, но только не ты. Но не думай, что другие рассуждают так же…

— А как же им еще рассуждать? Все, у кого есть хоть немного мозгов, рассуждают примерно так. К тебе это, разумеется, не относится.

— Брось эту дурацкую манеру выпендриваться и строить из себя умницу! Говори быстрей дело, пока я не свернул твою пустую башку.

— Я пытаюсь это сказать уже последние сорок минут. Но ты мне этого не даешь.

Так вот, прежде всего они будут спешить получить поскорей свои деньги. Возможно, из-за этого ими все и затевалось. Может быть, они сами хотели этот склад грабануть? Знали, что за этот сверхсекретный товар светят громадные деньги? во всяком случае, я другого объяснения тому, что они ввязались в эту игру, просто не нахожу.

Николай глубоко задумался. А что? Наташа, вполне возможно, права. Если не деньги, то что же им могло быть нужно еще? А если так, то для них сейчас главное— поскорее добраться до него, Николая. Чтобы потом можно было поскорее связаться с покупателями и договориться о сделке.

Николая словно обдало холодным ветром: а что, если оно так и есть? И его неизвестные враги сейчас жаждут лишь одного: добраться до него, а затем связаться с покупателями. Тогда вполне логично, что они поступят именно так, как и говорит Наташа…

Тут Николай вспомнил про рядового Данко Шагаева. От мысли, что еще и эта единственная ниточка к утерянному товару исчезла, ему стало еще хуже… Раз этот Шагаев, который вдобавок ко всему слишком уж много знает о нем, Николае, и его незаконных делах, осмелился и в самом деле его дурачить, то он пожалеет, что родился на свет. И сразу не умер. И его дружки— тоже.

Но пока— в первую очередь— ему, Николаю, предстоит подумать о том, как получше встретить этих гостей.

— Прикажи усилить эту охрану, — раздраженно приказал Николай по-прежнему стоявшему у дверей высокому Колосу.

— Охрана и так уже усилена.

— Хоть здесь от тебя какая-то польза. Тогда иди и проверь их всех. И докладывай мне каждые полчаса. Нет— каждые двадцать минут.

Послушно кивнув, Колос удалился. Наташа безмолвно сидела в кресле, полностью уйдя в себя. “Возможно, мне скоро надо будет от нее тоже избавиться”, — подумал Николай про себя.

В этот момент внезапно, заставив его вздрогнуть, зазвонила “мобила”. Взяв “трубу”, он раздраженно рявкнул:

— Алло!

— Это Альтаир…

Николай, узнав голос предлагавшего баснословные деньги покупателя, нервно задышал в трубку:

— Да, Альтаир, я тебя слушаю…

— Я насчет товара…У меня тоже внезапно изменились обстоятельства, и время не ждет.

— Но мы же договаривались на…

— Я все помню. Но если нам не удастся покончить с этой сделкой сегодня, в крайнем случае завтра, значит не получится никогда. Мне и моим людям нужно срочно уехать.

Николай почувствовал, как взмок его лоб. Такого оборота событий он не предвидел. Да и вообще события развивались уж очень стремительно. А времени все детально обдумать у него не было. Поэтому нужно было срочно на что-то решаться, чтобы в конечном счете не упустить этот большой куш.

— Ну хорошо, Альтаир, давай договоримся. — Наконец быстро, как прежде, заработала голова Николая. — Давай заключим нашу сделку раньше, чем мы прежде уславливались. — Ему вдруг показалось, что он нашел выход. — Когда тебе, Альтаир, было бы получить товар лучше всего?

— чем скорее— тем лучше, — гнусавил в трубку покупатель. — А лучше всего— прямо сейчас.

Ладони у Николая тоже вспотели: успеют ли его люди ко всему приготовиться? Решив, что успеют, он произнес в трубку:

— Хорошо, как скажешь, сейчас так сейчас. Слово покупателя и гостя— закон. Знаешь, куда вам будет лучше всего подъехать?

— Ты лучше знаешь город— куда скажешь, туда и подъедем.

— У меня есть тут свой бар, называется “Амазонка”. Здесь я и храню весь товар. — Николай даже не старался, чтобы его голос звучал убедительно: его голос и без того звучал убедительно всегда, когда ему нужно было соврать. — Приезжай со своими людьми сюда, Альтаир, и привози с собой деньги. Здесь сразу все и обтяпаем— из рук в руки. Я вам— товар, вы мне— деньги.

— Что ж, хорошо, — после секундной паузы, видимо, что-то обдумывая, проговорил Альтаир. — Мы будем у тебя через два часа. Значит, договорились.

В трубке раздался щелчок. Разговор был завершен.

А самые главные события этой ночи— лишь начинались.

Во всяком случае, главными их считал Николай. Он решил “развести” Альтаира. Принять здесь, у себя, со всеми его людьми. Увидеть привезенные деньги. А потом— всех их убить. Уничтожить. Всех, подчистую. И, таким образом, получить наконец эти долгожданные огромные деньги. а как же иначе? Ведь другого способа получить деньги у Николая сейчас не существовало.

Глава 26

Николай хотел заманить Альтаира в засаду, которую решил устроить прямо здесь— в “Амазонке”. Сначала— выйти, встретить покупателей как ни в чем не бывало. Потом— по возможности— расчленить их на группы. Развести по помещениям под каким-нибудь благовидным предлогом. Выпить, закусить или что-то еще. Мало ли способов усыпить внимание. Николай отдавал себе отчет, что “развести”, обмануть, свалить Альтаира будет непросто. Но “непросто” и “невозможно”— разные вещи. А поскольку ему, Николаю, приходилось в своей жизни совершать и невозможное— в том, что дело его выгорит и на этот раз, он был абсолютно уверен.

А потому приступил к подготовке немедленно. Прежде всего вызвал к себе своего помощника— Колоса. Приказал ему закрыть бар. В течение пяти минут очистить его от всех посетителей. После этого— хорошенько подготовить к бою своих людей. Вооружить как следует и расставить, где надо, предварительно каждому подробно и доходчиво объяснив весь его замысел. Сначала— не подавая виду, встретить и заманить людей Альтаира, а потом, по сигналу, всех их уничтожить.

Хорошенько уяснив себе это все и задав пару вопросов, Колос отправился выполнять приказание.

Николай, взглянув на по-прежнему отстраненно сидевшую Наташу, подошел к своему столу. Выдвинул верхний ящик. Достал лежавший там пистолет “ТТ”. и к нему две запасные обоймы. Как бы там не острил Колос, а нравился Николаю этот, старой модификации, но вполне устраивавший его “тульский Токарева”. Может быть, потому, что в детстве Николай грезил фильмами про войну. А может быть, потому, что сам он был родом из-под Тулы. И, как всякий туляк, оружие он любил.

И стрелять из оружия Николай тоже любил. А стрелял он здорово. Мог всю обойму положить в центр “десятки”. Одну пулю к другой. Что и делал периодически в тире. Для поддержания формы, как говориться. Поэтому сейчас в своей “форме” Николай был абсолютно уверен. Знал, что не промахнется. И что, как и прежде, не дрогнет рука.

А это сегодня для него было немаловажным. Поскольку главную роль в предстоящем “замесе” Николай отвел для себя. Он сам, первым, врасплох, должен будет положить Альтаира. А вслед за ним— там уж как обернется— наверняка придется валить и других.

Главное— чтобы этот “покупатель” раньше времени ничего не заподозрил. Не почувствовал, что его хотят обмануть. Иначе пойдет заваруха. А устраивать шумную бойню почти в самом центре этого города Николай совсем не хотел. Не нужно ему это было. Скверно все могло обернуться. Примчатся еще менты. Тогда уж точно— ни с деньгами, ни без денег не удерешь.

А получить эти деньги и скрыться с ними, бросив все, Николай теперь решил окончательно. Хватит с него хлопот. Пора наконец и по-настоящему отдохнуть. Что он и сделает с такими деньгами. Но сначала— нужно их заполучить.

— Как появятся их машины— сразу мне сообщишь, — сказал по “мобиле” Колосу Николай.

— Понял, — ответил тот.

Теперь ему оставалось только одно— ждать. И стараться не нервничать. Хотя не нервничать в таком деле— дело довольно сложное. Особенно когда приходится ждать.

Николай достал сигареты. Потом вытащил зажигалку и закурил. Мельком взглянул на по-прежнему неподвижно сидевшую в кресле Наташу. Когда-то она ему нравилась. Когда-то, но не теперь. Теперь от его былого чувства к ней абсолютно ничего не осталось. И то же самое, видимо, произошло и с ее чувствами к нему. Несмотря на многое, что их связало, стали они словно чужими друг другу. Как двое почти незнакомых людей. Николай вспомнил о том, что предшествовало их встрече. О том, как ради этого была пролита кровь. И о чем Наташа так до сих пор и не знала. И вспоминая это, Николай вдруг внезапно вздрогнул от охватившего его плохого предчувствия.

Резко встряхнувшись и не смотря на Наташу, Николай поднялся с кресла, чтобы идти вниз, к своим людям. Проверить их готовность и отдать последние распоряжения. Взглянув на часы, он увидел, что время, условленное для встречи с Альтаиром, стремительно приближалось. И в этот момент вдруг снова, неожиданно и резко, зазвонила его “мобила”

— Алло! — рявкнул в “трубу” Николай. Наташа увидела, как слушавший речь говорящего Николай изменился в лице. Судя по всему, звонивший говорил быстро, и то, что он говорил, было неприятно для Николая. Он, почти не задавая вопросов, только сосредоточенно слушал. Потом, наконец, спросил:

— И сколько ты хочешь?

Услышав ответ, он нахмурился: видно, сумма показалась ему большой. Но и полученные им теперь сведения, очевидно, были серьезными, поскольку Николай, чуть помедлив, ответил:

— Хорошо, ты получишь их… — После чего отключил “мобилу”, положил ее в чехол. Потом нажал на кнопку селектора. Ему тут же ответил желающий вернуть прежнее расположение шефа Тарзан:

— Слушаю, босс!

— Поднимись-ка быстро ко мне.

— Понял, — с готовностью ответил Тарзан.

Николай еще секунду постоял у стола. Затем быстро вышел из комнаты, не забыв прихватить автомат.

Глава 27

Данко шел по густому ночному лесу, держа наготове в руках автомат. Шел он лесом, держась в стороне от дороги. Но не удаляясь от нее. Чтобы не потерять направление, не сбиться с пути. Тогда уж точно— до утра проплутаешь в этом чертовом незнакомом лесу. По расчетам Данко, до “Амазонки” ему было еще минут двадцать ходу. Это если идти хорошо. Нормальным, хорошим темпом. Но где уж тут держать такой темп, когда за ноги бесконечно цепляют кусты? Впрочем, по лесу идти ему оставалось теперь уже не очень долго. Почти ничего. Уже почти рядом возникли окраины города. А отсюда до бара “Амазонка” рукой подать.

Вскоре Данко вышел из леса. Двинулся в сторону светящихся электрическим светом домов. Прошел несколько улиц. И еще издали увидел сверкающий огнями бар “Амазонка”. Его конечная цель. И развязка всего. Всей этой, дорого стоившей ему и другим, нехорошей истории.

Данко был весь на боевом взводе. Поэтому сразу услышал звуки автомобилей. Они слышались сзади— со стороны леса— и очень быстро нарастали. Остановившись и оглянувшись назад, Данко увидел мчавшуюся на приличной скорости колонну из четырех черных джипов. Они неслись по почти пустынным улицам, освещая друг друга фарами и соблюдая небольшую дистанцию.

Данко, державшийся в тени, у стен многоэтажных домов, вынужден был быстро найти какой-нибудь выступ, чтобы спрятаться от света фар машин и не быть замеченным. Он стоял за таким выступом, наблюдая за проносящимися мимо джипами, до отказа забитыми широкими, коротко стриженными парнями. Пропустив колонну мимо, он вышел из своего укрытия и смачно выругался: все четыре джипа остановились неподалеку от Амазонки— за фасадом одного из ближайших к бару домов. Они оказались теперь прямо у него на пути. Данко стоял, еще не решив, что ему делать дальше: ждать до тех пор, пока джипы не уедут, или обойти их и бар с другой стороны? Но то, что он увидел в следующую минуту, сразу вытеснило все эти мысли из его головы. Из джипов посыпались вооруженные люди. У каждого в руках были автоматы, а на их торсах Данко рассмотрел бронежилеты. Увиденное поставило его в тупик: что бы все это значило? Кому понадобилось, вооружившись автоматами, идти в бар? Причем посреди ночи? Тут Данко вдруг вспомнил о неких соперниках Николая, к которым посылал его тот в качестве подсадной утки. Не они ли это решили сами пожаловать к Николаю? Нанести, так сказать, превентивный удар? Если так— а других версий в голове Данко не было, — то Николаю, судя по всему, придется несладко. Слишком уж серьезно вооружены, слишком уверенны и точны их движения.

Данко снова стал внимательно следить за действиями этих бойцов-автоматчиков. Прикинул на глаз, что их полтора-два десятка.

Все они без всякого подобия суеты, быстро и, казалось, совершенно бесшумно рассредоточились вдоль близлежащих к бару “Амазонка” домов. Рассыпались по дворам. “Занимают исходную позицию”,— понял Данко. И продолжал, укрываясь в тени, следить и ожидать: что будет дальше?

Но ждать ему пришлось недолго. Едва заняв, видимо, заранее намеченные позиции, бойцы короткими и быстрыми перебежками устремились через расположенные вокруг открытые и освещенные автостоянки вперед, к бару.

Данко понял: это— штурм. Сейчас будет бой, стрельба. И соваться туда теперь нельзя. Но выбора: идти или не идти— у Данко не было. Потому что там, в баре, его друзья. И он их должен спасти. Кроме него, больше некому. Если не попробовать их спасти прямо сейчас, неизвестно, чем потом это закончиться. Пристрелят их наверняка под горячую руку. Не одни, так другие. Поэтому ему надо было решаться. И действовать. И чем скорее— тем лучше. И кроме того, подумал Данко, там, в этом баре, его главный враг— Николай. Тот, по воле которого он и оказался замешанным во всю эту историю. И из-за которого погибли другие солдаты— его, Данко, сослуживцы.

Решив так, Данко, сняв автомат с предохранителя и передернув затвор, уже ни секунды не колеблясь и не теряя времени, быстро и стараясь быть незамеченным, устремился вслед за штурмовавшими бар “Амазонка” бойцами.

Глава 28

Спустившись к своим стоявшим наготове с оружием людям, Николай внимательно и незаметно посмотрел на Колоса, стоявшего у окна. Затем окинул взглядом остальных своих бойцов. Тарзана среди них не было. Остальные все были на своих местах. Почти ничего не спрашивая, Николай снова достал сигареты и стал курить их одну за другой. В таком ожидании прошло минут двадцать.

И, наконец, Николай, Колос, и все остальные, увидели, как к его бару, появившись неизвестно откуда, устремились какие-то люди. Людей Николая это удивило: они были уверены, что это— люди Альтаира, и ждали их позже. Единственный, кто не удивился, был сам Николай. Эта внезапная безмолвная атака не вызывала в нем паники, но на какое-то время его охватили сомнения: кто же все-таки на самом деле эти незваные и, по всей видимости, настроенные самым серьезным образом гости? Может быть, все-таки люди Альтаира? Решившего после разговора с ним получить товар бесплатно? “Развести” его, Николая? Все это было вполне возможно.

Но все же, лихорадочно размышлял Николай, до условленного ими для встречи времени было еще далеко. Конечно, если уж этот Альтаир решил его обмануть, “кидая” на деньги, он мог запросто ввести его в заблуждение, назвав совершенно другое время встречи, чтобы застать Николая врасплох.

Но, с другой стороны, тогда он мог назначить встречу не через два часа, а еще позже. Так было бы гораздо надежнее. И эффективнее. Поэтому более вероятно, что эти приближающиеся к бару люди— те самые его конкуренты. Те, кто напал на его базу и очистил весь склад. При мысли об этом Николай скрипнул зубами. Подонки, ну, он им за все отомстит! Николай решил подпустить нападавших поближе, чтобы потом положить их всех наверняка. И разом поставить точку. И если это окажутся его неизвестные конкуренты, еще хватит времени, чтобы убрать их трупы и приготовить все для встречи ничего не подозревающих людей Альтаира. И повторить все сначала. Тоже перестрелять их, как куропаток. А если же это пожаловал сам Альтаир— что ж, тогда груза этому Альтаиру все равно не видать, — он вообще больше никогда ничего не увидит. Просто тогда он, Николай, окончательно расстанется с надеждой получить те чудовищно громадные деньги. тогда ему придется срочно сворачиваться— пока менты или кто еще не пожаловал— и срочно валить. Да не забыв напоследок убить тех друзей этого солдата Шагаева.

Решив мысленно все таким образом, Николай взглянул на стоявшего рядом с ним Колоса— мол, как ты? Готов? На что своим видом Колос дал ему понять, что готов, как всегда. Удовлетворенно кивнув, Николай передал по “мобиле” своим людям: начинать только по его команде. Чтобы сразу покончить с ними раз и навсегда. Сам Николай тоже пристроился за одним из окон второго этажа.

Люди Шрама понимали, их наверняка ждет “встреча” со стороны Николая. Шрам, хорошо знающий повадки и характер врага, о вероятности засады предупредил. Поэтому, когда до бара его людям оставалось всего несколько десятков шагов, каждый из них— по негромкой команде бежавшего среди них Шрама— швырнул перед собой дымовую гранату. Это оказалось полной неожиданностью для бойцов Николая, уже приготовившихся расстреливать атакующих в упор. Их нервы не выдержали, и они, уже не ожидая команд, открыли беспорядочную стрельбу, которая— как и всякая стрельба вслепую— оказалась полностью безрезультатной. Пули, выпущенные наугад, торопливыми очередями, попадали куда угодно, только не в цель.

Между тем бойцы Шрама, скрываемые дымовой завесой, стали врываться через окна первого этажа в помещения бара. Завязывалась страшная, кровавая мясорубка. Кого-то расстреливали из автомата в упор. Кто-то, не успев увернуться, падал от удара ножом в живот. Кого-то, раненого но живого, тут же добивали, перерезав горло тем же ножом. В узких, темных и тесных коридорах бойцы обеих сторон сшибались, не успевая перезарядить расстрелянные магазины, бросались друг на друга с кулаками, пытаясь применить приобретенные на тренировках навыки рукопашного боя.

Шрам бился в первых рядах нападавших. Для него, участвовавшего во множестве настоящих боев на Кавказе, в происходящем сейчас не было ничего страшного, ни неожиданного. В отличие от Холеного, который хотя, как и другие бойцы, тоже впал в раж, все же воспринимал происходящее за дурной сон.

Шрам между тем даже в пылу схватки ни на секунду не забывал о Николае. Искал его повсюду глазами. Зорко высматривал среди сражающихся и умирающих. Но все пока никак не находил.

Вскоре бойцы Шрама стали заметно теснить людей Николая, так и не успевших полностью оправиться от первого, спутавшего их карты натиска. Отбиваясь, те немногие, кто уцелел, стали пятиться дальше, вглубь— в подвалы и на второй этаж бара. Впрочем, бойцов Шрама тоже оставалось немного.

Шрам, прикрываемый бежавшим чуть позади него Холеным, продвигался вдоль стены по лестнице, уходящей наверх. Внезапно сверху на голову ему, больно ударив, что-то упало. Зверея от боли и одновременно почти не воспринимая ее, Шрам краем глаза увидел, что это— граната. И тут же, увидев метнувшуюся по коридору скрюченную фигуру, выпустил ей вслед очередь из автомата. Отброшенный вперед, боец Николая, изрешеченный очередью, тут же упал. Подбежав, Шрам дернул за волосы его голову на себя, рукой потянувшись к висевшему на ремне ножу. Но вовремя одумался: доказывать, сколько убил в бою, ему здесь совершенно не требовалось. Здесь— не Чечня. Да и он— уже не наемник.

К Шраму подбежал бросившийся на пол при виде гранаты Холеный. Граната была у него в руках.

— Не пойму, почему она не взорвалась?

Шрам быстро взял гранату из его рук, окинул опытным глазом:

— Просто кольцо не выдернул, идиот…

И, выдернув кольцо, Шрам швырнул гранату в показавшихся в конце коридора бойцов Николая. Граната взорвалась.

Шрам, а за ним следом Холеный побежали дальше по коридору, по пути “зачищая” каждую выходящую в коридор дверь. Но в комнатах они уже почти никого не встречали. Большинство бойцов Николая— да и самого Шрама— пали в самой первой, самой жаркой и кровавой схватке— внизу. Пробежав по затоптанному грязью дорогому паласу до самого конца коридора, Шрам и Холеный застыли перед последней— железной дверью. Если Николай каким-то чудом не выбрался и еще оставался в баре, он мог быть только здесь. Весь первый этаж— как, впрочем, и второй— бойцы Шрама уже почти “зачесали”, хотя в разных концах огромного бара еще продолжалась схватка. А здесь, перед Шрамом и Холеным, оставалась последняя дверь.

Толкнув дверь, Шрам убедился, что она была закрыта на ключ. Наверняка изнутри. Внимательно и быстро оглядев дверь, Шрам понял, как следует дальше действовать. Ломать эту стальную глыбу ногами— дело глупое и бесполезное. Поэтому Шрам достал из-за пояса теперь уже свою гранату. Пристроил ее к дверной ручке, дернул кольцо и с криком Ложись! Толкнул Холеного, а сам прыгнул следом в ближайшую открытую соседнюю дверь. Раздался оглушительный взрыв. Стальную дверь снесло с петель, как пылинку. Не теряя ни секунды, Шрам, перепрыгнув через снесенную дверь, ворвался в комнату. Первой, кого он сразу увидел, была Наташа. Держа ее сзади локтем за шею и закрываясь ею, позади стоял, держа в руках пистолет, Николай.

Увидев ворвавшегося в комнату Шрама, Наташа вдруг дико вскрикнула и потеряла сознание…

Глава 29

Добежав до бара Амазонка вслед за людьми Шрама, Данко прижался к стене и застыл в ожидании. Слышал яростные крики, вопли. Выстрелы, взрывы и торопливый топот ботинок. И прочие звуки горячей схватки. Схватки не на жизнь, а на смерть. И не ради великой идеи, а за кучу грязных денег. И бойня была в самом разгаре.

Как Данко не торопился скорее вызволить из плена друзей, бросаться в бар сейчас— в самую гущу свалки— было просто глупо. Поэтому он и ждал. Впрочем, ждать ему пришлось не очень долго.

Но, наконец, стрельба местами начала затихать, местами удаляться в сторону верхнего этажа. Решив, что пора, Данко легко перебросил свое тело через подоконник и помчался по заваленным трупами коридорам, отыскивая дверь, ведущую в подвал. Ее он нашел без особых трудов. Она была полностью раскурочена взрывами, наверное, целого десятка гранат. Здесь же в невероятных позах и целиком окровавленные лежали оба недавних тюремщика Данко: оба были сражены наповал. Возле одного из них— того, длинного, который походил на палача, — лежал, сверкая лезвием, широкий спецназовский нож. Подобрав его и сунув сзади за пояс, Данко перешагнул через убитых и стал спускаться вниз по крутой лестнице, ведущей в подвал. Лестница оказалась не такой уж и длинной, какой представлялась Данко, когда он, плененный, сидел в подвале. Ступив на нижнюю ступень, он вдруг обнаружил, что дверь открыта. Это могло означать лишь одно: что кто-то его уже опередил. И либо освободил Малыша и Большого, либо, что было вероятней всего, убил. Терзаясь этими новыми мыслями, охватившими его при таком неожиданном обороте дела, Данко держа перед собой автомат, шагнул в темное, ничем не освещенное помещение. И тут же почувствовал, как сзади, схватив его сильными узловатыми руками за горло, на него кто-то внезапно набросился. Сбитый с ног мощной тушей, Данко покатился по ледяному полу, пытаясь отодрать душившие его пальцы от горла. Но это оказалось ему не под силу: противник был слишком силен. Чувствуя, что сознание вот-вот покинет его, Данко вдруг вспомнил о подобранном им наверху спецназовском ноже. Тут же, изловчившись, просунул правую руку за спину, к поясу, и, с трудом дотянувшись, выхватил заветный нож. Резко, с силой, вывернувшись, он со всего маха нанес удар ножом себе за спину, в невидимого им врага. Раздался жуткий вопль, Данко почувствовал, как сзади на его шею стекает горячая липкая кровь и как пальцы невидимого врага, заметно слабеют. Сделав еще усилие, Данко уже без прежнего напряжения окончательно сбросил со спины полностью ослабевшего, поверженного им врага. Вскочив на ноги, Данко ту же, заткнув нож за пояс, быстро, ощупью, нашел на полу свой “калаш”. Затем, держа его наготове, приблизился к валявшемуся на полу без признаков жизни врагу. Пристально всмотревшись в полумраке в его лицо, Данко наконец-то узнал его: перед ним лежал мертвый Тарзан. Его злейший враг. Обещавший, что Данко умрет от его руки. Но вышло наоборот.

Отвернувшись от трупа, Данко стал обыскивать всю камеру, стараясь найти если не, возможно, уже убитых Малыша и Большого, так хотя бы какие-то вещи, оставленные ими. Ему повезло: его рука нащупала во тьме принадлежавший Малышу самодельный солдатский брелок, сделанный из гильзы. Малыш всегда таскал его с собой, покручивая на пальце, и не расставался с ним никогда. Что ж, теперь Данко, во всяком случае, точно знает, что его друзей держали именно здесь. Но вот куда их дели теперь? Данко не знал даже, что и подумать. но ясно понял одно: ответить на все эти и другие вопросы сможет один человек— Николай.

Не задерживаясь в темном подвале более ни секунды, Данко, прыгая через три ступеньки, но не забывая держать автомат наготове, во весь дух помчался наверх.

Глава 30

Держа в руках потерявшую сознание Наташу и направляя пистолет в сторону Шрама, Николай проговорил:

— Признаться, я не ожидал снова увидеть тебя…

Шрам стоял, в нескольких шагах от него, наведя на Николая ствол своего автомата. Позади, за его плечом, маячил Холеный.

— А я тебя давно увидеть хочу, — хрипло произнес Шрам.

— Что ж, видимо, уж слишком сильно хотел, раз увидел, — криво ухмыльнувшись, сказал Николай. — Ну, раз пришел, значит, у тебя есть что сказать. Говори, я тебя внимательно слушаю, — продолжая ухмыляться и нисколько не выказывая при появлении Шрама ни страха, ни удивления, говорил Николай.

— Я пришел, чтобы убить тебя. И ты сам это хорошо знаешь. Так же, как и знаешь, за что…

— А-а, так вот ты о чем— все о старом. Хотя, наверное, давно пора бы уже забыть.

— Забыть?! Ты, гнида, лишил меня жены, подло предал. И ты считаешь, такое можно забыть?! Да я не забуду об этом ни в этой жизни, ни в следующей, пока ты, проклятая гадина, жив! — Лицо Шрама перекосилось от ненависти, а огромный, пересекавший его лицо шрам краснел тонкой нитью. Его палец, лежавший на спусковом крючке, едва сдерживался, чтобы не нажать на курок. Единственное, что от этого удерживало сейчас Шрама, — это опасение попасть в находившуюся в руках Николая Наташу.

— Ну хорошо, хорошо! — примирительным тоном заговорил Николай, пытаясь выгадать время и хотя бы немного сбить Шрама с его агрессивного настроя. — Давай сначала спокойно поговорим: ведь ты же не затем только мчался сюда, чтобы вот так взять и застрелить меня. Наверняка ты у меня хочешь о чем-то узнать.

В этот момент Наташа вдруг открыла глаза.

— Димочка-а! — снова увидев Шрама, вдруг закричала она.

От этого крика и выражения ее глаз лицо Шрама стало еще бледнее. Застывшими, словно неживыми глазами, он смотрел на свою жену.

— Дима, ты жив! — попыталась вырваться и броситься к нему Наташа, но Николай, удерживая ее, еще крепче сдавил ее хрупкую шею.

— Отпусти ее. И тогда я отпущу тебя… — погасшим вдруг голосом, словно глядя куда-то в пространство, отстраненно проговорил Николаю Шрам.

— Конечно. Но сначала нам с тобой нужно заключить небольшую сделку, — уже окончательно овладев собой, заговорил Николай. — То есть сначала ты должен бросить оружие, и тогда я ее отпущу…

— Ты думаешь, я доверяю тебе? Стоит мне положить автомат, и ты убьешь нас обоих.

— Ладно, оставим это пока. Кстати, скажи— как тебе удалось спастись? Я думал— тебе верный конец. Надо же было так ошибиться.

Но тут в руках Николая снова забилась Наташа, пытаясь освободиться, — при виде мужа, которого она считала погибшим, ее охватила истерика, и она уже почти не контролировала себя. Поэтому Николаю приходилось прилагать немало усилий, чтобы по-прежнему держать ее.

— Отпусти ее— и уходи, — снова сказал Николаю Шрам.

— Нет. Я же сказал: сначала— сделка. А все остальное— потом. Но прежде всего ты расскажешь, что тебе обо мне известно и каковы были твои планы после этого штурма, потом… Ну-у, говори— если не хочешь, чтобы я прострелил твоей куколке голову! — выходя из себя из-за молчания Шрама, закричал Николай.

— Дима, расскажи мне, как ты остался жив. И почему он мне сказал, что ты убит, — обращаясь к Шраму, со слезами в глазах, слабым голосом заговорила Наташа, уже не сопротивляясь и стоя на подкашивающихся ногах.

Внимательно взглянув на нее еще раз, Шрам, обращаясь к Наташе, заговорил:

— …Все началось там, в Чечне… Там мы с ним, — Шрам кивнул на слушающего с насмешкой на губах Николая, — мы с ним были какое-то время друзьями. В том отряде боевиков, в котором мы воевали против своих же земляков-федералов, нас, русских, было всего лишь двое. Это нас и сдружило. На войне сразу видно человека— как стеклышко, — что у него внутри. В серьезных боях, в горных переходах, с пудами груза за спиной фальшь, притворство, как на “гражданке” не проканает. И, судя по тому, каким я его знал в боях, он казался мне настоящим другом. Я думал, на такого можно положиться в беде и такому можно полностью доверять. Тогда я еще не знал, насколько я заблуждался. Не знал, что у этого человека— двойное дно. — С ненавистью взглянув при этих словах на с равнодушной ухмылкой стоявшего Николая, Шрам продолжил: — Я считал его другом и поэтому стал слишком доверять ему, делился своими мыслями, заботами и секретами. И однажды я рассказал ему о тебе. О том, какая ты замечательная. И даже показал ему твою фотографию. Это было моей самой страшной ошибкой. Я тогда еще не знал, что за планы вынашивает в своей голове этот человек. Не знал, о чем они там постоянно шептались с этим кривым Мустафой. В отличие от меня, он со мной не особенно откровенничал. Так вот, когда я показал ему твою фотографию, в голове этого гада созрело решение, о котором я совсем не догадывался. Он уже тогда подумывал о том, как, бросив войну, открыть бандитский бизнес где-нибудь на “гражданке”. Ворочать наркотиками, оружием и делать из молодых солдат послушных шахидов. Впрочем, — взглянув на Наташу, проговорил Шрам, — тебе и самой это все прекрасно известно. Но для того, чтобы начать это свое “дело”, ему надо было где-нибудь обосноваться. И когда я рассказал ему о тебе, в его голове тут же созрело решение: он решил воспользоваться тобой как “базой”, а саму тебя использовать в качестве неотразимой приманки для офицеров и солдат. И, взглянув на фотографию, сразу понял: вот та, с помощью которой он сможет делать деньги: вербовать офицеров, заманивать в капкан солдат. Поэтому все, что нужно было ему сделать, — это заставить тебя работать на него. А сделать это, по его мнению, было проще простого— достаточно убрать меня, а потом, приехав к тебе, назваться моим другом, рассказать о моей смерти от рук федералов и тем самым подготовить в твоей душе почву для мести, чтобы затем привлечь тебя для участия в его темных делах…

У слушавшей все это Наташи катились слезы из глаз.

Погруженный в воспоминания Шрам продолжал:

— А первое, что ему нужно было сделать для осуществления этого плана, — убить меня. Что он и попытался сделать безо всякого сожаления и каких-либо колебаний. В одну из ночей нас двоих боевики назначили в дозор. Мы должны были наблюдать за ведущей в город дорогой. В основном за колоннами федералов. Фиксировать: что за колонны— везут солдат или какой-нибудь груз. И докладывать обо всем увиденном командиру отряда.

Мы просидели в том окопе почти всю ночь. Но так никого и не увидели. Близился рассвет. А с ним и наше время возвращаться обратно, на базу. И тут вдруг издали, со стороны города, послышался гул приближающейся машины. Мы приготовились к стрельбе. И, наконец, в предрассветных сумерках увидели одиноко мчавшуюся по дороге легковую машину. Это был солдатский “уазик”. В нашу задачу совсем не входило кого-либо обстреливать. И этот полупустой автомобиль мы должны были пропустить, чтобы лишний раз не “светить” нашу засаду. Но он, — проговорил Шрам, имея ввиду Николая, — решил поступить по-своему: обстрелять эту машину. Я тогда даже не догадывался, зачем ему это было надо. И удивился, когда он вдруг, даже не предупредив меня, начал стрелять. Мне ничего не оставалось, как тоже стрелять. Расстрелять эту легкую— и беззащитную, как консервная банка, машину нам, опытным и метким, не составляло труда. Обоих сидевших в машине федералов— водителя и напарника— мы в пять секунд расстреляли. Я тут же спросил его: зачем он открыл стрельбу? На что он ответил, что это штабная машина и нам надо бы ее обыскать. Я, конечно, удивился, потому что по машине видно было, что никакая она не штабная. Но раз уж мы ее остановили, надо было хотя бы узнать: есть ли там что? Поэтому мы выбрались из окопа и пошли вниз— на дорогу, к машине. Когда мы приблизились к ней, я как-то не обратил внимания, что он почему-то отстал от меня. Подойдя к машине, я забрался внутрь, заглянул в “бардачок”. И тут меня вдруг что-то словно толкнуло: подняв глаза, я взглянул вперед и увидел через лобовое стекло, как он целится в меня из автомата. Я ничего не успел сделать— он расстрелял меня в упор. А один из осколков лобового стекла рассек мне лицо. Он хотел устроить все так, будто меня убили федералы. Но просчитался, — после паузы продолжал Шрам глухим голосом. — Я остался в живых. Меня подобрала группа возвращавшихся с задания федералов и приняла за своего. Меня, почти безнадежного, доставили в санчасть, а оттуда— в госпиталь. Меня считали почти безнадежным, но благодаря заботе врачей… — Шрам, потупившись, сделал паузу. — Благодаря уходу врачей я все-таки выжил и снова встал на ноги. А в память о той ночи, когда я едва не погиб, на моем лице остался вот этот шрам. — Сказав это, Шрам провел рукой по своему лицу. Наташа было подалась к нему, но не терявший во время своего рассказа бдительности Николай грубо дернул ее назад.

— И тогда, когда я понял, что чудом, но все-таки выжил, твердо решил отомстить. Любым способом. Чего бы это ни стоило. Я узнал через имевшихся у меня знакомых о том, где мой враг и что делает. Узнал, что он приехал сюда. И что ты— работаешь на него.

— Я ничего не знала, — снова безуспешно попытавшись вырваться из рук Николая, простонала Наташа.

— Я это знаю. Я уже понял, каким он может быть коварным и вероломным. Но тогда все это было для меня не главное. Главным для меня было— добраться до него и убить. Но добраться до него, окруженного своей вооруженной братвой, да еще редко где появляющегося, было очень сложно. К тому же я не хотел убить его исподтишка. Я хотел, чтобы он знал и видел, от кого и за что умирает. Но сделать это было очень непросто. Поэтому мне пришлось, приехав сюда, сколотить свою преступную группу. И помимо своей главной цели заниматься другими, не самыми святыми делами. Со временем мне удалось узнать, где находится его склад и, уничтожив охрану и могущих сдать меня “кэпа” и капитана Блинова, завладеть всем грузом со склада. К тому времени я уже слишком увяз в криминале, и мне, чтобы продолжать охоту за ним, нужно было параллельно думать о том, как “делать” деньги, чтобы продолжать удерживать своих людей в подчинении. Поэтому я взял склад и, узнав от “кэпа”, что за груз обещаны большие деньги, решил сегодня, взяв бар, одним ударом достичь две цели: отомстить ему за то, что он сделал с тобой и со мной, и узнать, как выйти на покупателей— чтобы рассчитаться со своей, помогавшей мне в моем деле братвой. Для того же, чтобы узнавать о его планах, мне удалось внедрить в его банду своего человека.

— Колоса? — с ухмылкой перебил Шрама Николай. Тот удивленно вскинул на него свои глаза.

— Откуда ты это знаешь?

— А ты думал, другие— глупее тебя? Тогда скажу тебе сразу, что ты ошибался. А сегодня ты допустил сразу несколько серьезных ошибок, — заговорил Николай, продолжая удерживать, как щит, в своих руках Наташу.

— Да, граф Монте-Кристо, — все с той же ухмылкой продолжал говорить Николай, — ты допустил несколько ошибок. Первая— это то, что ты оставил без присмотра свой груз, за который надеялся получить деньги, забрав всех своих бойцов сюда. Сейчас мои люди уже забрали весь украденный у меня товар и вернули его на место, — сказал Николай и взглянул на часы. — Черт, куда же запропастился этот Тарзан? — Затем продолжил: — Вторая твоя ошибка, неуловимый мститель, — это то, что ты вообще притащился со своими людьми сюда. Кстати, скажу сразу об этой собаке Колосе— его больше нет. Я пристрелил его в самом начале боя, когда убедился, что мой бар штурмуют твои люди.

— Ну а третья ошибка Тони Вендиса— то, что не только среди моих людей могут оказаться твои, но и мои люди тоже могут быть у тебя.

При этих словах Николай выразительно взглянул на стоявшего за спиной Шрама Холеного. Обернувшись по направлению его взгляда, Шрам увидел, что Холеный направил свой автомат на него.

— Ты правильно меня понял, — перехватив его взгляд, сказал Николай. — Этот парень— твой ближайший помощник— работает на меня. Скажу откровенно— с сегодняшнего дня. Вернее— с сегодняшней ночи. Он позвонил мне незадолго до твоего приезда сюда и рассказал о предстоящей задуманной тобой операции. И о местонахождении украденного у меня груза.

— Так вот кому ты звонил, когда сказал, что хочешь звонить подруге? — с презрением взглянул Шрам на Холеного. — Недаром я почувствовал, что тут что-то не так.

— … А в награду за свою услугу, — продолжал Николай, — твой приятель попросил отдать ему под начало твой район и твоих людей, которыми ты теперь командовать больше не сможешь. Еще твой напарник попросил часть тех денег, которые я получу за сделку с оружием. И он ее, разумеется, получит. Так же, как и все остальное. Твоим людям мы так и скажем: ты, мол, во время боя погиб, а мы с Холеным договорились. А веским аргументом для наиболее несговорчивых послужат деньги. За них твои братки— как и всякие другие— будут работать на кого угодно. А работать, кстати, в дальнейшем моим и твоим людям частенько придется совместно. Поскольку теперь мы с твоим бывшим приятелем, — кивнул Николай в сторону держащего Шрама на прицеле Холеного, — будем сотрудничать… — После этих слов глаза Николая хищно блеснули, ион со злобой добавил: — А сотрудничество наше начнется сейчас: с того момента, как он пристрелит тебя.

При этих словах, казалось, уже ничего не воспринимающая Наташа вскрикнула, в ужасе сознавая, что только что обретенного мужа, считавшегося убитым, она должна снова сейчас потерять.

— Но, сначала, — взглянув на нее и снова глядя на Шрама, сказал Николай, — сначала бросай свой автомат. Бросай! — увидев, что Шрам не двигается, крикнул Николай. — Или мы убьем вас обоих, ну!

За спиной Шрама, готовясь выстрелить в своего недавнего друга, шумно засопел без колебаний готовый нажать на курок Холеный.

Николай по-прежнему держал пистолет у виска Наташи.

— Ну?! Чего ты ждешь? Я сейчас ее пристрелю. Считаю до трех. Раз!

Шрам с грохотом бросил на пол автомат.

— Вот так! — удовлетворенно проговорил Николай. — Теперь ты снова полностью в моих руках. — Глаза его хищно блестели. Сильным движением руки он швырнул Наташу в сторону Шрама. Тот подхватил и прижал к себе проникшую к нему жену, при этом ни на секунду не сводя глаз с Николая.

— Ну, а теперь, — подобрав брошенный автомат Шрама и наводя его на пару, сказал тот, — я, к сожалению, не могу дать вам даже времени попрощаться. Вам обоим сейчас предстоит умереть, — уже не ухмыляясь, а зло оскалившись, говорил Николай.

— Я знал, что ты снова обманешь, — сказал Шрам, — жаль, что я сразу тебя, собаку, не пристрелил. И тебя— тоже, — добавил он, обернувшись к Холеному. Тот проигнорировал его слова.

А Николай кивнул Холеному:

— Ну, давай! Кончай их обоих! — Он снова взглянул на часы. — Нам нужно спешить— скоро подъедут покупатели за грузом…

Холеный тут же направил ствол автомата на Шрама и Наташу, тщательно прицелился. Его указательный палец стал давить на спусковой крючок.

…Но в этот самый момент едва державшаяся на разорванных петлях железная дверь грохнулась на пол, а из-за нее с автоматом наперевес, выскочил Данко.

— Всем лежать, суки! Убью! — бешено заорал он, поводя автоматом. И тут же высадил полмагазина в стоявшего к нему ближе всех и дернувшегося с автоматом в руках в его сторону Холеного. Буквально изрешеченный этой очередью, Холеный умер еще до того, как его полное тело с грохотом упало на землю.

Одновременно Николай поняв, что ситуация изменилась, не медля полоснул из своего автомата в Шрама. Тот со стоном грузно осел. Наташа, закричав, склонилась над ним. В то же время Николай и Данко, навскидку целясь друг в друга, снова застрочили из автоматов. Но Данко оказался точнее— от его очереди Николая отбросило назад, в находившееся за его спиной окно. Послышался страшный грохот, звук битого стекла. И тело Николая исчезло за разбитым окном.

Опустив автомат, Данко сжал рукой простреленное плечо. Но, к его счастью, рана оказалась совсем не опасной— пуля просто скользнула по мякоти. Какое-то время можно было даже обойтись без перевязки.

Взглянув на лежащего в луже крови Шрама и склонившуюся над ним Наташу, Данко подошел к окну, через которое только что вылетел Николай, выглянул вниз. И, сначала не поверив своим глазам, стал внимательно вглядываться. Однако зрение его не подвело: внизу, под окном, где должен был лежать Николай, было пусто. Его не было. Данко понял, что, по всей видимости, у того на теле, под одеждой, был надежный бронежилет. Поэтому он остался жив и, свалившись вниз, на мягкую клумбу, дал деру.

Поняв это все, Данко быстрыми шагами подошел к Наташе и Шраму:

— Куда мог уйти Николай? О чем вы тут с ним говорили?

— Не знаю… — подняв на него полные слез глаза, простонала Наташа. Лежащий на ее руках Шрам был без сознания.

— Ты должна знать! Ну?! Вспомни все хорошенько! А то он снова уйдет! — склонившись над ней, заорал Данко.

— Я знаю, где он… — вдруг открыв глаза, слабо проговорил Шрам— Он поехал туда— на дачу “кэпа”, больше ему ехать некуда. Туда, где сейчас находится его груз…

Услышав это и не медля больше ни секунды, Данко в два прыжка оказался возле окна, а третьим— сиганул вниз.

Внизу, перед баром, пока еще было сравнительно тихо: менты, по всей видимости, сюда пока еще только ехали. А немногие уцелевшие бойцы Николая и Шрама либо разбежались, либо зализывали раны, не получая дальнейших приказов и отсиживаясь по углам.

Подбежав к ближайшему стоявшему на стоянке пустому автомобилю, Данко дернул дверь: она оказалась закрыта. Нисколько не раздумывая, Данко одним взмахом приклада выбил боковое стекло. Просунул руку, открыл дверь. Сел за руль. Затем вырвал и соединил проводки зажигания. Машина завелась, Данко нажал на газ и быстро поехал. Проезжая перекресток, он увидел мчавшиеся издали в сторону “Амазонки”, воющие мигалками милицейские машины. А вот другой, скрытно ехавший за ним в отдалении машины Данко совсем не заметил.

Он мчался по еще темному предрассветному шоссе, выжимая все, что мог, из этой немощной машины. К удивлению Данко, этот старенький “Форд” все же не развалился в дороге. Успешно довез его по уже хорошо знакомой Данко дороге к злополучной даче злополучного “кэпа”.

Подъезжая к ограде, опоясывающей коттедж, Данко увидел, что ворота открыты. прямо перед ними стоял, дымясь, серый “Мерседес”. Судя по всему, на нем и приехал сюда Николай.

Остановив свой облегченно простонавший “Форд” подальше от дачи, Данко вышел из кабины и, держа автомат наготове, стал быстро и осторожно пробираться к даче.

Подобравшись к безмолвно стоявшему “Мерседесу”, Данко заглянул внутрь: пусто. Еще осторожнее стал пробираться дальше, к воротам. Миновав их, он, все так же крадучись, направился было к дверям дачи. Как вдруг едва не подскочил от резкого, раздавшегося у него из-за спины свирепого окрика:

— Стоять! Лежать! Бросать оружие! — Вслед за этими словами, видимо, для большей убедительности, над головой Данко раздалась еще и автоматная очередь.

Ему ничего не оставалось, как, бросив автомат, послушно упасть на землю вниз лицом.

Тут же в его направлении раздались чьи-то бодрые размашистые шаги. Ствол автомата уперся ему в затылок:

— Признавайся: зачем сюда пришел, а, сука? — грубо пробасил чей-то самоуверенный голос, вдруг показавшийся Данко хорошо знакомым.

— Ну, ты долго собрался молчать? Сейчас завалю, сука! — после этих, произнесенных тем же голосом слов Данко уже не сомневался, кому он принадлежал.

— Малыш, это ты, паскуда? — отрывая лицо от земли и оборачиваясь, проговорил Данко.

— Данко? — опешил Малыш. — А ты какого хрена здесь?… — еще больше, чем Данко, удивился тот, опустив автомат. Рядом с Малышом, ничем не выказав удивления, стоял ничем не прошибаемый Большой. В руках его тоже был автомат.

— Это сначала вы мне расскажите, как вы здесь оказались, — поднимаясь на ноги и отряхиваясь, проговорил облегченно Данко.

Малыш ему тут же все рассказал. После того как Холеный сдал Николаю Шрама и сказал, где находится груз, Николай сразу вызвал к себе Тарзана. Приказал ему взять одного бойца (поскольку люди перед боем были у него на счету) и еще захватить обоих пленников— Малыша и Большого. Отправиться с ними в стоявшем за баром грузовике к базе Шрама. Прибыв туда, Тарзан без труда расправился с находившимся там единственным охранником. Затем Малыш, Большой и оба бандита быстро загрузили в грузовик весь товар. Доставили его сюда— снова на дачу “кэпа”. После чего Тарзан, оставив бойцов охранять Большого и Малыша, отправился в бар— доложить обо всем Николаю. Но, поскольку в баре уже началась заварушка, добраться Тарзану до Николая так и не удалось. Видимо, скрываясь от бойцов Шрама, Тарзан укрылся в подвале, где напал на Данко, а потом был убит им.

Как только Тарзан уехал, Большой и Малыш хитростью смогли разоружить охранявшего их бойца, затем связали его и закрыли в подвале. После чего, не зная, что делать дальше, решили, вооружившись, охранять груз и принимать всех, кто заявится на эту дачу.

И первым, кто пожаловал сюда, оказался сам Николай. Подъехав, он вышел из мерина и, ни о чем не подозревая, направился к даче. Малыш и Большой приняли его примерно так же, как потом Данко. Однако застигнутый врасплох Николай сдаваться не думал. И невзирая на все крики-предупреждения Малыша, открыл по ним бешеную стрельбу. Но, конечно же, ни в кого не попал. Потому что Большой и Малыш сидели в кустах, в засаде. Зато сам Николай был перед ними как на ладони. И шансов уберечься от пуль разъяренных его сопротивлением Большого и Малыша у него практически не было. На этот раз его не спас даже бронежилет. Малыш и Большой настолько основательно изрешетили его, что на нем живого места не было. Убедившись, что Николай мертв, Большой и Малыш оттащили его в кусты, а сами снова сели в засаду.

Выслушав их, Данко на какое-то время задумался, а потом, вдруг словно что-то вспомнив, быстро проговорил:

— Нам надо действовать быстрей— сюда с минуты на минуту могут нагрянуть покупатели товара. Они наверняка уже узнали обо всем, что произошло в Амазонке, и скорее всего смогли узнать, где находится груз.

— Но у кого? — удивился Малыш.

— У кого угодно. У тех, кто знал и остался жив. — Сказав это, Данко подумал о Наташе и Шраме. Интересно: их уже взяли менты? Или им удалось-таки от них уйти?

Вдруг все трое побледнели. Похватав оружие, они вскочили на ноги, но уже было поздно. Да и все равно бесполезно: вокруг, со всех сторон, из кустов, окружающих дачу, внезапно и бесшумно, как тени повырастали многочисленные фигуры вооруженных, одетых в камуфляжи людей.

Глава 31

Их оружие было нацелено в сторону троих, тоже взявших на изготовку свои автоматы друзей. Хотя исход этой новой схватки был очевиден, сдаваться этим, как они были уверены, покупателям оружия ни Данко, ни Малыш, ни Большой даже не думали.

Обе группы вооруженных людей— маленькая, окруженная со всех сторон, и большая, окружившая их, — напряженно замерли, ожидая каких-либо действий с любой из сторон.

Но в этот момент в воротах дачи показался большой автомобиль— тот самый, который незамеченным следовал за ехавшим к даче Данко.

Въехав во двор, машина остановилась. Из нее медленно и не торопясь вышел высокий, худощавый, лет сорока пяти человек, тоже одетый в защитную форму. Судя по выправке, он был или продолжал быть военным. Он сказал что-то одному из подбежавших к нему людей. Выслушав его, тот послушно кивнул, затем, поднеся к губам рацию, что-то в нее проговорил. Видимо, это была команда бойцам, окружавших дачу и Данко с друзьями. Все эти люди вдруг опустили оружие, перестав нацеливать его на троих друзей.

Между тем высокий военный (видимо, бывший здесь самым главным) неторопливой походкой направился прямо к друзьям.

— Можете опустить свое оружие, рядовой Шагаев! — приближаясь, сказал на ходу этот военный. Данко удивленно переглянулся с друзьями, но оружия все же не опустил.

— Сначала скажите: кто вы?

— Я— подполковник Федеральной службы безопасности Смирнов.

Стараясь справиться с удивлением и еще не исчезнувшими сомнениями, Данко снова сказал:

— Покажите-ка мне документы!

— Хорошо, рядовой. — Подполковник, на полевых погонах которого Данко теперь вблизи рассмотрел две большие звездочки, полез рукой во внутренний карман. Несмотря на то что Данко сразу поверил этому военному, он все же не удивился бы, если тот, вместо документов, вытащил пистолет и пальнул в них: слишком много для Данко за последний час произошло неожиданных событий, поэтому теперь он был готов ожидать все, что угодно. Но невозмутимый подполковник вытащил из кармана самые обыкновенные документы. Подал их Данко и дал время внимательно изучить. Потом, беря свои документы обратно, сказал, обращаясь к троим солдатам: — А теперь, раз уж вы убедились в том, кто я такой, приказываю сдать моим людям свое оружие.

Переглянувшись между собой и еще немного помедлив, Данко, Малыш и Большой, наконец, опустили оружие и положили его к ногам подполковника. Тот удовлетворенно кивнул, а затем снова обратился к друзьям:

— А теперь мне надо с вами поговорить. Об этих самых последних событиях, участниками которых вы стали. Пройдемте туда— в машину… — сделал подполковник приглашающий жест. Все трое послушно зашагали за ним. Вооруженные люди уже подобрали автоматы и рассеялись осматриваться по всей даче.

Когда Данко, Малыш и Большой сели на заднее сиденье машины, подполковник, сидевший впереди, обернулся к ним и снова заговорил:

— Начнем с самого начала. С того самого момента, как наши люди вступили в эту игру…

После такого вступления Данко понял, что сейчас ему предстоит узнать много интересного. Но сейчас его больше всего волновало одно: чем это все закончиться для него самого? Дисбатом или тюрьмой?

— Итак, — продолжал подполковник. — Обо всем по порядку. Свои оперативные разработки в отношении группировки этого Николая мы, то есть наше управление, начала вести с того самого момента, когда в вашей части убили часового и разграбили оружейный склад, на котором временно, до дальнейшей переброски, находились сверхсекретные препараты химического оружия, да и прочие новинки стрелкового оружия и взрывчатых веществ. Несмотря на то что вся эта безмозглая и насквозь продажная войсковая комиссия ничего в полку не обнаружила, мы занялись этим делом вплотную. И в результате нам удалось выяснить многое. Не буду тратить время и перечислять все, просто скажу— нам удалось выйти на главных организаторов— группировку Николая. В результате долгой работы, слежки, прочих оперативных методов нам удалось узнать практически обо всем, чем занималась эта преступная группа: оружием и солдатами, которых продавали боевикам, превращая их в шахидов. Да, постепенно мы узнали почти обо всем. Но— почти. Многое оставалось нам по-прежнему неизвестным. Это сейчас нам практически все известно. Как о группах Николая и Шрама, так и о тебе… — При этих словах фээсбэшник взглянул на Данко. — О том, как старшина посадил тебя на крючок, как был организован побег из зоны скрывавшегося там от нас Николая. Знаем мы теперь и о том, что “кэп” нанял Тайсона, чтобы убрать тебя, Шагаев, и как ты сбежал с оружием из “гарнизонки”. И про то, как тебе пришлось убить старшину, и что ты не убивал “кэпа”— все это нам теперь известно…

— Разрешите перебить вас, товарищ подполковник, — вдруг вспомнив что-то, сказал фээсбешнику Данко. — Я едва не забыл: сейчас сюда должны будут пожаловать вооруженные люди. Покупатели, которым Николай должен продать груз.

Но, к удивлению Данко, подполковник при этих словах лишь снисходительно улыбнулся.

— Можешь успокоиться, Шагаев, — они уже пожаловали…

— Не понял…

— Они— перед тобой. Мы и есть те самые покупатели. Теперь понял? Это тоже была наша оперативная разработка. Мы хотели заманить Николая в ловушку, взять его с поличным, с грузом, на месте. Поэтому и добивались с Николаем сделки. А выйти на Николая нам удалось через этого капитана Блинова, которому пришлось заплатить, но тот о том, кто мы на самом деле, конечно же, не подозревал. В общем, мы решили предложить Николаю эти пятьсот миллионов долларов. И наш расчет оказался верным: несмотря на всю свою осторожность, перед такой большой суммой денег не смог устоять и Николай. Правда, мы несколько опоздали к месту заключения сделки… К бару. — При этих словах глаза фээсбэшника хитро блеснули. — …И к тому времени, когда мы туда приехали, люди Николая и Шрама друг друга почти полностью уничтожили. Ну что ж, зато в городе будет меньше бандитов.

— А что случилось со Шрамом и с Наташей? — снова спросил фээсбэшника Данко.

— Их больше нет. Они погибли. Тяжело раненный Николаем Шрам скончался на руках у Наташи. После этого она— прямо в тот момент, как в бар ворвались наши люди, — застрелилась из пистолета.

Потупив голову, Данко минуту молчал. Затем, взглянув прямо в глаза фээсбэшника, глухо спросил:

— А что теперь будет с нами троими?

Подполковник ответил:

— А ничего. Как только выйдет приказ министра обороны об увольнении в запас, твои друзья еще немного послужат— до первой партии, — а потом их уволят, и они могут спокойно ехать домой. Их действия здесь, на даче, мы признаем правомерными и к суду привлекать не станем.

Оба— Малыш и Большой— при этих словах облегченно вздохнули. Зато Данко стало как-то не по себе.

— А что будет со мной? — снова поднял он глаза на фээсбэшника.

— Ну, с тобой, Шагаев, будет сложнее…

Все-таки ты положил столько народу. Убежал с оружием из “гарнизонки”. Ну и так далее— сам, в общем, знаешь. Но я думаю, для тебя тоже все обойдется. Поскольку в немалой степени благодаря тебе нам удалось взять эту банду. Именно ты заставил их светится, сунув свой нос в их дела, и тем самым заставил их засуетится, побуждая делать неправильные шаги. Но все-таки закон есть закон. И коли есть преступления— неважно, совершенные о какой причине, — значит должен быть и справедливый судебный процесс. Даже если это будет простая формальность. Так что, Шагаев, тебя ждет суд. Но будь спокоен— я, от имени своего управления, обещаю тебе поддержку. Полное содействие и хорошего адвоката. Ну а до суда мы походатайствуем, чтобы тебя не закрывали на гарнизонку, а разрешили, под подписку, находиться на территории части. Надеюсь, ты не дашь деру, Шагаев? Ну а теперь, — сказал фээсбэшник, заканчивая и изучающее оглядывая друзей, — я думаю, вам все стало известно и понятно.

Глава 32

Данко в одиночестве шел по пустынной дороге. Временами останавливался, оглядываясь назад, смотрел: не видно ли попутных машин? Машин не было. Жарко. И сильно хотелось курить. Данко достал из кармана сигареты и зажигалку и закурил. Руки у него не дрожали. А с чего бы им было дрожать? В душе его царили тишина и покой. Больше ему ничего не грозило. Ни дисбат, ни тюрьма.

Состоявшийся над ним через месяц после всех происшедших в баре “Амазонка” и на даче “кэпа” событий суд признал его, рядового Шагаева, полностью невиновным. Действовавшим в результате вынужденных обстоятельств. И, кроме того, своими действиями оказавшим неоценимую помощь государственным силовым органам в задержании опаснейшей преступной группы. Конечно, Данко ясно сознавал, что выпутаться из всей этой истории невредимым— то есть неосужденным, да еще с такими безоговорочно оправдательными вердиктами— ему удалось только благодаря содействию фээсбэшников. Подполковник полностью сдержал свое данное Данко слово. Обеспечил полную поддержку и защиту в зале суда. К тому же и судьи, видя такую опеку со стороны влиятельных фээсбэшников, не очень-то и наседали на подсудимого, хотя он и был всего лишь обыкновенным солдатом.

В общем, теперь Данко полностью был свободен. Оправдан судом, уволен новым командованием полка в запас. Правда, несколько позже, чем были уволены в запас Малыш, Большой и другие его однопризывники-“дембеля”. Но это уже не имело значения. Он был наконец-то абсолютно свободен.

И сейчас он, в гражданской одежде, со спортивной сумкой, шел по пустынной дороге, чтобы добраться до соседнего города на какой-нибудь попутной машине. На автобус он опоздал, а сидеть и ждать следующего несколько часов в душном и тесном автовокзале Данко совсем не хотелось. А денег на такую роскошь, как такси, у него не было. Поэтому он и решил прогуляться по трассе— авось повезет, да кто-нибудь подбросит до соседнего города. В соседнем городе— через который проходит железная дорога— он сядет на поезд. Потом вернется на родину. А может быть, поедет куда глаза глядят. Хочется повидать мир. А дома ему делать нечего— Танька его больше не ждет. А Наташи, к которой он успел все-таки привязаться и которая любила другого, тоже уже нет в живых. Да и не это теперь главное— найти свое место, как-то устроиться в этой, пока еще непривычной гражданской жизни. А все остальное— приложиться само собой.

Внезапно за его спиной раздался визг тормозов. Обернувшись, он увидел, как прямо перед ним остановилась машина— красный, сверкающий на солнце, спортивный “Пежо”. Из опущенного бокового окна на него своими большими темно-карими глазами взглянула красивая девушка, чье прелестное лицо овевала волна густых и темных волос.

— Эй, парень! Не подскажешь, как доехать до ближайшего города? — своим обворожительным голосом звонко проговорила она. — А я бы тебя подвезла.

Взглянув на нее и встретившись с ней глазами, Данко почувствовал, как сердце его бешено застучало. Приветливо кивнув девушке, он улыбнулся ей в ответ: жизнь продолжалась…

КОНЕЦ

Content

Алексей КУДАШЕВ
армейский триллер
«Сила одного»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32