Жироду Жан

Эглантина

Это издание осуществлено при поддержке Министерства иностранных дел Франции и французского посольства в Москве.

Жан Жироду

Эглантина

От переводчика

В этом романе описан странный любовный треугольник. Прелестная, но бедная девушка Эглантина, в чьем имени таится намек на ее внешность и характер (Eglantine — шиповник, красивая, но скромная роза), любит все, что сулит спокойную, полную блаженной лености жизнь, — стариков и старину с их вековыми традициями, фамильные реликвии; все это она с рождения видела в замке Фонтранж, где выросла как воспитанница хозяев. Эглантина питает детскую, почти неосознанную любовь к знатному владельцу замка — шестидесятилетнему Фонтранжу, да и сам он, плененный красотой девушки, влюбляется в нее. Но вот Эглантина попадает в Париж и знакомится с богатым пожилым банкиром Моизом. Как разрешится эта коллизия? С кем останется Эглантина — с обожающим ее Моизом или с Фонтранжем, которого любит и чтит с самого детства? Жан Жироду, поэт в душе, рассказывает эту любовную историю в лирических тонах, со свойственной ему теплой и слегка ироничной нежностью не только к своим героям, с их сложными душевными переживаниями, но и ко всем мелочам, из которых складывается их бытие. И, конечно, с огромной любовью к Франции — любовью, которая буквально пронизывает все его романы. А романов за свою не очень долгую жизнь (1882–1944) он написал немало; из них четыре составляют нечто вроде семейной хроники, объединяющей членов семьи Фонтранж, их друзей и соседей: «Белла», «Приключения Жерома Бардини», «Эглантина» и «Лгунья», последний роман уже переведен на русский язык и опубликован издательством «МИК» в 1994 г. Прочтя его, вы узнаете, что случилось с Фонтранжем через несколько лет после событий, описанных в «Эглантине».

Переводчик и издательство «МИК» сердечно благодарят французское посольство в Москве за помощь и поддержку в издании произведений выдающегося французского писателя Жана Жироду.

Произведения Жана Жироду, опубликованные издательством «Грассэ»:

Провинциальные рассказы

Школа равнодушных

Симон-Патетик, роман

Зигфрид и Лимузен роман

Белла, роман

Эглантина, роман

Бой с Ангелом, роман

Сентиментальная Франция

Сюзанна и Тихий океан, роман

Жюльетта в стране мужчин

Чтения для Тени

Очаровательная Клио

Амика Америка

Эльпенор

Приключения Жерома Бардини, роман

Избранные произведения (подготовлено Рене Лалу)

Пять искушений Лафонтена

Литература

Пьесы:

Троянской войны не будет (пьеса в двух действиях)

Зигфрид (пьеса в четырех действиях), Смерть Зигфрида

Амфитрион 38 (пьеса в трех действиях)

Интермеццо (пьеса в четырех действиях)

Юдифь (пьеса в трех действиях)

Тесса (пьеса в трех действиях и шести картинах, инсценировка «Нимфы с преданным сердцем»)

Приложение к путешествию Кука (одноактная пьеса)

Электра (пьеса в двух действиях)

Парижский экспромт (одноактная пьеса)

Содом и Гоморра (пьеса в двух действиях)

Сумасшедшая из Шайо (пьеса в двух действиях)

Аполлон Беллакский (одноактная пьеса)

Киносценарии к фильмам:

Герцогиня де Ланже

Вефания

Глава первая

Фонтранж проснулся.

Он еще не решил, стоит ли считать себя проснувшимся: здоровый сон Фонтранжей давно вошел в поговорку. Их замок, вне всякого сомнения, был единственным обиталищем во Франции, где обслуживание спящего хозяина велось столь же тщательно и усердно, что и хозяина бодрствующего. В соседских домах, где им случалось гостить, они неизменно сообщали свойственную им весомость истаявшему призраку былого величия ленного владения, возрождая все ушедшее вплоть до акустики; в их присутствии кухни и конюшни вновь наполнялись звуками утренних и звуками вечерних дел, а слуги уже не откладывали на послеполуденное время все более или менее бесшумные занятия, такие как ощипывание кур, стрижку газонов или чистку песка во дворе граблями, что так мерно и ласково щекочут пробуждающуюся землю и сердце… В результате, когда они покидали дом своих друзей, то их стараниями ночь снова окрашивалась в черное, и даже сам отец Фонтранжа, которого все дружно считали черствым эгоистом, оставлял после себя отдохнувшие головы, посвежевшие лица, словом, все благодеяния здорового сна. Бессонница внушала им такое же смятение, в какое поверг бы приключившийся днем обморок. И когда им случалось открыть глаза среди ночи, они уже не могли сомкнуть их сами; требовалась чужая рука, которая опустила бы им веки, как опускают их умершим. Именно во время своих четырех бессонниц отец Фонтранжа, выглядевший крепким и здоровым до самой последней минуты, уловил первые сигналы болезни печени, в дневные часы безмятежно спокойной; эта немочь и свела его в могиле; а, впрочем, кончина эта была вполне дремотной и мирной. Казалось, все Фонтранжи, как раз в силу своего жадного, всепоглощающего сна, изнашивались и дряхлели в первую очередь с ночной стороны. Но именно по ночам талант, фантазия, удачные мысли осеняли эти сонные, отяжелевшие головы, когда их владельцам предстояло погибнуть от менее телесной болезни, такой как страсть, такой как неврастения. Пробудившись внезапно, словно от толчка, сотрясенный сновидением, так вскакивают от грохота упавшей мраморной каминной вазы, Фонтранж очнулся в полутьме спальни по вине истины, давным-давно известной любому школьнику, но для него лишь сейчас блеснувшей яркой вспышкой откровения; она гласила, что несчастье в нашем низменном мире всегда одерживает верх над счастьем, что ни одно из наших деяний не свободно, и что причина порождает следствие; что мы покупаем не ту лошадь или собаку, которую хотим сами, но ту, которую чья-то чужая воля избрала для нас тысячу лет назад; что люди рабы. Теперь ему понадобится целый день, чтобы вновь ощутить удовольствие от лицезрения своих породистых псов и лошадей, которых, быть может, собрали для него желания неведомых ему, канувших в Лету предков. Какая жалкая радость держать у себя собаку Сократа, чистокровного скакуна Браммела!.. Но мало этого: нынешней ночью Судьба, как видно, двинула в бой против этого спавшего старика все свои главные резервы, и Фонтранжа пронзила и вырвала из сна та новая для него, но, увы, неумолимая аксиома, что мужчины стоят выше женщин.

Он не шелохнулся. Он давно установил, что во время подобных приступов бессонницы самое разумное не двигаться. В последний раз, когда это случилось, он вот так же недвижно замер при внезапно нахлынувшей мысли о бесконечности и с трудом удержался от конвульсивных всхлипов. И бесконечность, при виде этого недвижимого, как труп, тела, помедлила и отступила. А, впрочем, что ему, которому через полгода исполнится шестьдесят и кого давно уже интересовали лишь четвероногие да пернатые, мысль о том, что женщины принадлежат к низшей или даже к иной расе?! Он не ощущал в себе достаточной привязанности к земле, чтобы радоваться появлению на ней нового вида. Хватит с него той пары бобров, которых три года назад прислал ему один канадский друг; эти зверьки принялись усерднейшим образом строить плотины во всех ручьях парка. Источник жизни в Фонтранже уже поиссяк и не был столь мощным, чтобы он мог позволить себе роскошь борьбы с женщиной, новой сердцем или плотью… Он решил спать дальше, повернулся на бок и тут же понял свою ошибку: в этой постели, где он уже столько времени почивал один, без подруги, безымянное возвышенное видение подле него сменилось другим, донельзя банальным. Призрачные женщины Фонтранжа внезапно низверглись с былых пьедесталов, и не было ему спасения: он не осмеливался даже, из страха впасть в святотатство, помыслить о Жанне д’Арк или о герцогине Ангулемской. Чья-то неведомая рука безжалостно стирала с самых светлых ликов земной фауны сияющие на них благородство, непорочность, честь. Фонтранж, никогда не ощущавший в себе тоски раскаяния, ныне испытывал жгучие угрызения совести за то, что ниспровергал эти существа, которые, разумеется, не открыли Америку, не изобрели паровую машину, но зато умели вести сообща извечную обольстительную борьбу с мужчинами, завлекая их в волшебные тенета хитроумно-скрытой или гордо-победоносной близости. Итак, женщины, значит, ниже мужчин. Ни одна из них не достойна превзойти Фонтранжа! Он встал, инстинктивно, как некогда его предки крались к бойнице, подошел к окну, отворил его и испытал минутное облегчение: против него в атаку двинулись не давешние ночные призраки, а всего лишь пышная зелень парка, тусклая вода канала, дремотная тишь и полумрак. Увы, ему пришлось с грустью констатировать, что краешек горизонта вдруг начал предательски розоветь! Та истина о женщинах, оказывается, не была, как другие, истиною ночи, ее принес рассвет. Фонтранж задернул портьеры и снова улегся в постель, исполненный решимости отгородиться темнотой от сюрпризов разыгравшегося воображения… Но уже солнце, метнув свое первое сверкающее копье в небосвод, вторым клинком пронзило шелковые портьеры Фонтранжа, и, как по команде, дружно запели зяблики. То был первый сигнал тревоги наступающего дня, и он не позволил Фонтранжу вернуться в сон. Внезапно он вздрогнул… В комнату, неся завтрак вместо заболевшей кухарки, вошла юная женщина.

Впервые она вошла в эту комнату, которую знала до мельчайших подробностей, с робким любопытством. Ее звали Эглантина; она приходилась молочной сестрой дочерям Фонтранжа, Белле и Беллите; несколько дней назад окончилось ее пребывание в пансионе Шарлье. Успокоенная притворным сном Фонтранжа, она поставила на стол поднос с завтраком и, медля раздвинуть оконные занавеси, принялась неторопливо бродить по комнате. Фонтранж услышал, как она перебирает безделушки на комоде, те из них, что более всего походили на капканы для портретов. По их звяканью на мраморной доске он угадывал, дотронулась она до серебряной или до золотой рамки, до портрета Беллиты или Жака. Интересно, который из них могла она поднести к губам и поцеловать? Потом неслышно, как будто не шагнув, а перелетев по воздуху от комода к консоли, Эглантина взяла с нее подзорную трубу герцога Ангулемского и приставила ее к глазам, словно мрак, царящий в спальне, позволял ей свободный обзор. Затем, подойдя к стулу, поправила висевшие на спинке пиджак, жилет и смахнула с ним пылинки ласковым движением жены, что провожает уходящего мужа. Она с явным удовольствием длила эту репетицию семейной жизни: застегнула пуговицу на воротничке, поправила запонку, крючок для часовой цепочки. Эдакая фея галстуков и пластронов! Все звуки, какие юность способна вызволить из немотствующего покоя этой комнаты, все они достигли слуха Фонтранжа, явившись ему в хрупкой веренице родительных падежей: позвякивание арабского кинжала, который вкладывают обратно в ножны, невнятный лепет бусинок на абажуре, хрустальный голосок пробки графина с апельсиновой водой. Любовь к игре, ветру, лакомствам бродила по спальне в самой неоспоримой, но и самой изменчивой из форм. Фонтранж вслушивался в голоса давно знакомых вещей вокруг этого нового существа. Он вспоминал друга своего деда, слепого принца Загха-хана, который приказывал танцевать перед ним обнаженным девушкам, увешанным золотыми цепочками и прочими украшениями из своей сокровищницы; он любил слышать звон фамильных драгоценностей. Так он на свой манер мысленно видел и поминал предков. Но тут вдруг стало тихо, и Фонтранж догадался: молодая девушка глядится в зеркало. Она настолько увлеклась этим занятием, что задышала чуть глубже, даже слегка прерывисто. Зачарованная собственным отражением еще сильнее, чем недавно фотографиями, она позабыла обо всем на свете. Молчание этой юной красавицы перед зеркалом было сродни молчанию философа, постигающего самого себя, святого, погруженного в благочестивые размышления. Фонтранж явственно ощущал его поистине божественную сущность. Впрочем, вряд ли Эглантина способна была долго сохранять неподвижность, даже глядясь в зеркало. Наверняка она забавлялась той единственной игрой, какую возможно вести бесшумно, игрою лица; она вращала зрачками, куда более верткими, чем запонки на рубашке, она пыталась пошевелить ушами, изобразить «роковой» взгляд. Густой аромат остывающего шоколада обволакивал Фонтранжа, словно запах смолы, словно запах пряных духов. Все еще не отходя от зеркала, Эглантина безуспешно старалась преобразить свое лицо в чье-то чужое, размышляла о том, какая тайная связь соединяет, несмотря на зеркальное стекло, ее самое и это отражение; попятилась, видно, решив измерить длину этой невидимой нити, задела вазу, успела подхватить ее на лету. Фонтранж вздрогнул. Это была севрская ваза, подарок Наполеона Бонапарта семье Шамонтенов, и преподнесенная Фонтранжу Наполеоном Шамонтеном. Все эти вещи, хотя и презентованные весьма незначительными посредниками, но приобщенные к мировой истории, удостоились прикосновения руки и взглядов Эглантины, один только Фонтранж оказался обойденным, тем не менее, он чувствовал, что его присутствие как раз и сообщало смысл их привлекательности, а, следовательно, и этим невинным забавам. Уже не впервые Эглантина, приезжая на каникулы, входила в эту комнату, выбирая те часы, когда она могла свободно трогать и разглядывать безделушки. Однако нынешним утром, поскольку Фонтранж находился в спальне, она проникла в ее сумрак, еще не потесненный светом зари, чтобы наощупь оценить тяжесть каждой из этих исторических вещиц, прижать к ладони печать Филиппа-Августа, погладить щеку помазком Людовика XVI. На большее она не осмелилась бы даже в присутствии спящего юноши. Фонтранж был тронут, почти угнетен этим; он кашлянул. И тут Эглантина пустилась в бегство: рванулась к окну, распахнула занавески и исчезла за дверью.

Стояло лето. Уже начинался сбор урожая. Жнецы толковали о гадюках, особенно расплодившихся в этом году. Один из них, местный крестьянин, обхвативший сноп, чтобы взвалить его на повозку, был ужален змеей прямо в сердце и час спустя умер. Теперь больше никто не прижимал к себе снопы. В нынешнем году объятия с пшеничными снопами, со сжатым хлебом отменялись, но от этого в кухнях не перестали меньше хлопотать над праздничной стряпней, и Фонтранж, согласно заведенному обычаю, перед Днем урожая обошел их все подряд. Фермерши и служанки суетились и бегали взад-вперед, одна Эглантина оставалась безучастной среди всеобщего ликования. Фонтранж обычно встречал этих женщин поодиночке в коридорах, во дворах; теперь же, казалось ему, они сошлись в замке, как бывало при осаде, резне, побоище. И, хотя чувство долга, а, может быть, и раболепие все еще объединяли поколение, вскормленное легендами, и поколение, вскормленное кинематографом, он не осмелился обратиться к каждой из этих женщин, чтобы ему не пришлось заговорить перед ними с Эглантиной. Там, где резали лук, все плакали в три ручья, и это давало повод для хохота и шуток. Народ потешался, заставляя лить слезы самых суровых из фермерш. Две здоровенные девахи потащили было к столу Эглантину, та отбивалась. Фонтранж велел им отпустить ее. А потом весь день ходил гордый собой, словно спас девушку не от луковых слез, а от страшного несчастья.

И снова именно Эглантина принесла ему завтрак на следующий день. Фонтранжу даже показалось, будто на сей раз и замок щелкнул тише, и туфли Эглантины сменились тапочками, и что она твердо решила повторить весь свой вчерашний балет. Фонтранж приоткрыл один глаз: нет, это были не тапочки, Эглантина пришла босиком, призрак во плоти и в добром здравии избрал для себя подобающий наряд. И снова тот же тихий звон золота, а за ним серебра. И тот же неслышный полет из одного угла в другой. Но нынче призрак решил ублажить другой свой орган чувств, не зрение; сегодня он испробовал распылители ароматов по крайней мере, одного из них, гелиотропа, направляя пульверизатор не на себя, иначе весь пропитался бы неопровержимым доказательством своих проделок, но на самого Фонтранжа, который впервые ощутил любимый запах так явственно, словно тот и впрямь исходил от настоящего, гигантского гелиотропа. И на следующее утро Эглантина опять пожаловала в спальню; словом, привычка закрепилась. Впрочем, и сам Фонтранж не упускал ни малейшей возможности привлечь девушку. Он заботливо расставлял на комоде все новые и новые безделушки. Все фамильные табакерки и миниатюры по очереди прошли парадом перед утренней посетительницей. Он раскрывал книги на самых прелестных гравюрах, пергаменты на самых ярких буквицах. Он пустил слух по замку, будто чистит и приводит в порядок свои коллекции, и под этим предлогом разложил вокруг алькова красивейшие австралийские и азиатские стрелы и великолепные зазубренные дротики, коих был великим знатоком. Он стал носить перстни и прочие драгоценности, носить целый день с тем, чтобы к ночи рассыпать их на столике, точно приманку для неугомонного призрака.

Однажды он подложил туда свой самый крупный бриллиант. На следующее утро визит призрака прошел еще более таинственно, чем предыдущие; тишина становилась либо относительной, либо абсолютной, в зависимости от того, держала ли Эглантина кольцо в ямке ладони или надевала на палец. Фонтранж, крайне довольный своей выдумкой, прислушивался к воздушным — словно увесистая драгоценность окрылила ее, — шажкам феи. Он устроил так, чтобы повидать Эглантину днем; она держалась эдакой примерной скромницей. Ничто в ней не выдавало утреннюю шалунью, которая на несколько минут завладевала чем-то — или кем-то? — сулившим счастье. Фонтранж, тоже по-своему неисправимый, старательно оттачивал свою роль беспробудно спящего, одну за другой извлекал из шкафов пижамы, купленные в виду путешествий — впрочем, тут же и отменяемых, — по Индии и Японии. Его лакей недоумевал: отчего это хозяин взял моду бриться по вечерам, как раз перед тем, как улечься в постель; почему древнему алькову предназначаются все те ухищрения кокетства, что скорее приличествуют ложу актера или молодого новобрачного? Фонтранж проверял на прочность матрас, точно рессоры автомобиля; распорядился заново перетянуть пружины, сшить чехлы. Наконец-то в этой спальне вновь завязалась борьба шелка и шерсти, тонкого полотна и грубого холста, завершенная для предков еще во времена Марии Медичи. Да и со стороны Эглантины игра уже явно утратила прежнюю невинность. Шоколад не всегда бывал готов к назначенному часу, зато Эглантина являлась минута в минуту. День обратился теперь для Фонтранжа в долгую, нудную бессонницу. Все те слова, что годятся для обозначения людского отхода ко сну, Фонтранж мог бы использовать для своего вставания. Ему чудилось, будто он запеленут в одеяла не ночью, а днем, и именно по пробуждении освобождается от тяжелых надоевших одежд. И если до сей поры его встречали по утрам только людской гомон, собачий лай да лошадиное ржанье, то теперь он стал желанным гостем грез. Целые дни проводил он у своих витрин сперва в поисках вещей, которые могли понравиться Эглантине, а затем и таких, какие можно было бы подарить ей. И сколько же драгоценностей, нежности и тканей собиралось к вечеру для этой юной прелестницы, которой никогда не было суждено получить их! Но, по крайней мере, она к ним прикасалась, она их примеряла к себе. Тот утренний час, когда хорошенькие горничные любят нарочно помедлить возле постели молодого хозяина, Эглантина с восторгом отдавала роскоши, мечтам и парче пятнадцатого века. Это приключение могло бы продолжаться целое лето. Фонтранж, в глубине своего алькова, больше не чувствовал себя пристыженным, как вначале, тем, что подглядывает, расставляет силки. Просто он теперь пребывал в легком полусне, который длился ровно до того мгновения, как Эглантина выходила за дверь. Более того, он с удивлением обнаружил, что иногда действительно спит в ее присутствии. Он тщательно избегал всего, что могло бы встревожить Эглантину; отказался от искушения выставить ей напоказ ларчик времен Консулата с цветком на крышке и надписью: Шиповник утренний Цветок[1]. Подобный выпад мог насторожить ее. Сомнамбулы просыпаются, когда чей-то голос, пусть даже из XVIII-го столетия, произносит их имя. Но вот однажды он услышал вскрик и, поднявшись, обнаружил следы крови на скатерти, на шкатулках. Эглантина тронула его бритвы и, конечно, порезалась. Кровь виднелась и на шнуре занавесей, которые она все же сочла своим долгом раздвинуть, и на шпингалете, точно какой-то убийца, свершив преступление, бежал через окно. Вот уж поистине: невозможно жить безнаказанно, приобщаясь к чужой роскоши; Эглантина-призрак поранила Эглантину-красавицу, и та умерла. На другой день поднос с завтраком поставили на стол чужие руки, и этот чужой в спальне не задержался. И во все последующие дни творилось то же самое. Бедняга Фонтранж, свежевыбритый с ночи, в роскошной пижаме, которую не постыдился бы надеть и в Хайдарабаде, тщетно бросался к окну, подстерегая бегство Эглантины. А Эглантина и не подозревала, что этот спящий, в этой постели, был почти полностью одет и ему не хватало разве только пиджака да туфель. Однажды утром, завидев девушку, он поспешил следом и застал ее в часовне, тайком наблюдая в приотворенную дверь. Она ставила свежие цветы в вазы, которые доселе удостаивались лишь искусственных роз; протирала витражи, впускала в помещение ароматы и свет живой природы, но время от времени, бросив работу, подходила к каменному алькову, чтобы склониться к простертому на мраморной плите изваянию Бернара де Фонтранжа. Итак, она заменила живого Фонтранжа его каменным подобием. Она ласково щипала его за нос… Вероятно, превратись сейчас Фонтранж в каменную статую, она с тою же нежностью потеребила бы за нос и его… А потом, в один прекрасный день, Эглантина исчезла совсем. Беллита узнала, что она закончила учение в пансионе, и вызвала ее в Париж. Вместо нее утром в спальню заявилась коренастая деваха лет шестнадцати, пышущая здоровьем и телесными излишествами. Фонтранж приоткрыл один глаз и в ужасе зажмурился: перед ним стоял призрак угасающей старости…

Хлеба уже были обмолочены, но жаворонки распелись еще громче. Эту песенку, единственную, какая льется с небес, а не с ветки дерева, Фонтранж однажды, по внезапному вдохновению, мог бы сравнить со своими мыслями, такими же отдаленными, такими же возвышенными, такими же нескончаемыми. Молотилки трудились теперь над зерном самых прижимистых земледельцев, тех, кто пожалел заплатить по расценкам начала жатвы. Машины пыхтели и свистели, усердствуя вовсю под недоверчивыми взглядами скупцов. Небо упрямо оставалось лазурным, земля золотилась и рдела на солнце. Тень же, точно загнанная дичь, пряталась от него в складках одежды, в морщинах лиц, под юбками. В это благодатное время, когда все добродетели земли щедрость, изобилие, непорочность возрождаются в самих сельских жителях, нечто вроде смирения гнало Фонтранжа прочь из его затихшего дома. Ему чудилось, будто осень стремится воплотить эти достоинства земли именно в нем, ибо он один мог в любое время года рыбачить, охотиться и отдавать приказания в своих бескрайних владениях. Иногда, очутившись на вершине каменистой гряды, знакомой с детства, или в ложбине, где ему примелькалась каждая травка, он неосторожно останавливался, снова и снова упиваясь этим добрым союзом земли и ее хозяина, но тут ему вдруг мерещился прежний победительный образ, и он едва успевал вернуться в замок торной тропинкой или департаментской дорогой. Никогда еще слуги не видели господина барона шагающим так поспешно; он бежал от самого себя, он отвергал тот редкий дар, который уходящее лето, неподражаемые голоса полей, звук собственных шагов, а иногда и лунный свет щедро преподносили ему на каждой прогулке. Он бежал от тех мест, где его могла зачаровать предвечерняя заря, мог одурманить запах вереска; так греческие герои бежали из владений Медузы, обращающей людей в камень. Отныне он прогуливался за пределами своего имения, на землях соседей, подальше от всех этих мелких циклонов красоты и покоя, которые вздымались на его собственной земле, каждую минуту грозя накрыть с головой. После ужина он брал плащ, отвязывал таксу собаку, менее всего склонную превратиться в каменную статую или барельеф, и ускользал из дома, спасаясь от надоевших вечерних законов бытия, которые преследовали его для очередного жертвоприношения. Вот так же, несколько лет назад, он нарочно затерял нужные бумаги, чтобы избавиться от почетного поста президента местного Агрономического общества. Однако присутствие иностранных сезонных рабочих на его полях требовало хозяйского глаза. Впервые слова «господин барон» звучали в имении Фонтранжа по-фламандски, по-польски, и это опасно усугубляло благоволение и сладость сельской жизни. Посреди любой прогулки, на фоне любого пейзажа Фонтранж рисковал угодить в западню своего баронства, словно летчик в воздушную яму. Очевидно, что природа, более проницательная, чем люди, и глубже изучившая сущность Фонтранжа, нарочно расставляла ему эти ловушки из солнца и пустоты, куда истинно благородные души так легко попадаются именно в силу мудрости и гордыни. Но Фонтранж был опытным охотником, стреляной дичью. И, поскольку это душевное смятение, этот призыв застигали его лишь на ходу, он теперь побаивался выпрямляться во весь рост, зная, как опасно быть силуэтом. Отныне, едва только у него возникала мысль постоять, едва у него просто возникала мысль, он ложился наземь; для прогулок он облачался в свой коричневый вельветовый костюм, на войне, как на войне. Но однажды за ним в погоню пустился сторож, принявший его за браконьера. И Фонтранж понял, что смешон. Он уехал в Париж.

Как-то раз Фонтранж, в нарушение обычного распорядка, провел ночь вне дома; вернувшись на рассвете в апартаменты Беллиты, он проходил мимо комнатки на втором этаже, где его дочь поселила Эглантину. Дверь была приоткрыта. Лучик света, протиснувшийся меж портьер, тянулся к тусклой лестничной лампочке. Фонтранж остановился. Он стоял там, в коридоре, облаченный во фрак, разглядывал, стараясь соблюсти приличия хотя бы перед самим собой, картину, висящую над дверью, и удивительно походил на гостиничного портье, разбуженного звонком напуганного постояльца и отыскивающего на табло номер его комнаты. В данном случае Фонтранжа вызвали, если верить данной картине, тринадцать дам, сидящих вокруг клавесина. Он, конечно, устоял бы перед чертовой дюжиной фламандок или англичанок, но то были флорентийские дамы — и он вошел.

Эглантина спала. Она спала на узенькой складной кровати, слегка подогнув ноги, однако ни локоть, ни колено не свешивались за край постели. Казалось, ей назначено исчезнуть тотчас после этого представления через люк в полу или в потолке, чей узкий проем настоятельно требовал именно такой вот собранной позы. Подушка съехала ей под спину, голова запрокинулась: спящая тянулась к Морфею всей грудью. Фонтранж умилился: наконец-то он увидел эту красивую девушку за благородным, не рабским, занятием. Он чувствовал, что играет с нею не в пошлую игру «хозяин и горничная» или, выражаясь изящнее, в «простую девушку и владельца замка», но в прятки юности и старости, нежности и безразличия. Из этого приключения, где один из них в присутствии другого либо спал, либо разыгрывал спящего, из этой встречи на границе двух столь непохожих миров Фонтранж отнюдь не вынес урока смирения, повелевающего, например, обращаться лишь к тем, кто вас не слышит, обнимать тех, кто вас в упор не видит, ласкать только бесчувственных. Нет, он ощутил, что отныне его связывает с Эглантиной новая, тайная истина. И, раз уж теперь наступил его черед утренней магии, он осмелился поглядеть вокруг. Комнатка была достаточно мала и вполне позволяла длинным рукам Фонтранжа совершать то, что делали воздушные прыжки Эглантины из конца в конец господской спальни. Дотянувшись до комода, до стола, он потрогал картонные коробочки, куколку из папье-маше, все прочие Эглантинины безделушки, такие невесомые, такие непрочные в сравнении с бронзовыми и серебряными раритетами Фонтранжей. Он с удовольствием оценил неожиданную легкость гребешка, пилок для ногтей. Потом вернулся к раскладушке. Он не стал нагибаться, зная, что у него обязательно хрустнут колени. Стоя в понурой позе человека, обессиленного ночным бдением, он тешил себя мыслью, что Эглантина спит за него, ради него. И чувство, близкое щедрости, побуждало его — так же, как он оставлял некогда свой десерт Жаку, — оставить, подарить свой сон Эглантине. Ах, как же она омоложала этот сон! Губы шевелились, брови вдруг вопросительно подпрыгивали или, наоборот, сдвигались; казалось, она поочередно попадает то в яркий свет ночи, то в самый глубокий ее мрак. Фонтранж прикрыл глаза, соблазненный этой волшебной слепотой; достиг ее за сомкнутыми веками, в искусственной тьме, в тихой ночи, которая укрепляла то общее, что связывало его с Эглантиной даже сильнее, чем утра в его замке. Стоя с опущенными веками, он приобщался ко сну, наслаждался им на такой высоте, где люди уже не искали покоя со времен бургграфов или воинов, спавших во весь рост в тени собственного копья; и с тем же недвижным напряжением, с каким в своей постели он вслушивался, как Эглантина порхает по его спальне, то и дело натыкаясь на мрамор, серебро или эмаль, он внимательно вслушивался теперь в шелест ее вдохов и выдохов, испуганно вслушивался во внезапную паузу дыхания, ужасную паузу — что это, уж не смерть ли?! — умиленно вслушивался в ее сон.

Разумеется, странно было бы ждать от Фонтранжа, чтобы он глупо упустил возможность следовать призыву своего сердца, подчиниться знаку судьбы. С того дня он начал регулярно уходить вечерами, возвращаясь лишь на заре. Он создал себе ночную жизнь для того, чтобы питать ею драгоценную утреннюю минуту. Никогда еще летние ночи не казались ему такими нескончаемо-долгими, никогда он не поверил бы, что требуется так мало времени, чтобы пешком спуститься с Монмартрского холма до Сен-Жермен-де-Пре, подняться обратно и спуститься вновь. Уже с трех часов ночи он начинал бродить вокруг дома Беллиты, куда мог войти по-настоящему только через приотворенную дверь комнатки на втором этаже. Он обнаружил, что в Париже имеется маршрут полуночников, которые чего-то ждут, совсем непохожий на маршруты ночных гуляк и неизменно ведущий его то вдоль Сены, то мимо Оперы, к вокзалу. Там он смотрел на освещенный циферблат, где поблескивал стрелками, в ожидании всех, какие только есть, ночных поездов, предутренний час. Как мы пошли бы узнать время в соседнюю комнату, так Фонтранж ходил за этим на Северный или Аустерлицкий вокзал, предпочитая второй из них: там циферблат, заслоненный листвою деревьев, можно было разглядеть лишь вблизи. Затем, вырвав у часов правдивое признание, как вырывают из грядки на рассвете пучок раннего салата, он с внезапным проворством, точно пассажир без багажа, бросался к такси и, перегруженный, вместо чемоданов, невинностью, возвращался домой, к великому негодованию консьержа, считавшего, что «господин барон пустился во все тяжкие». Или же он стоял до первого проблеска зари на набережной Сены, облокотясь на каменный парапет и ожидая, когда слабый утренний свет обрисует силуэт Собора Парижской богоматери и отгонит от него мрачную тень реки. Если шел дождь, Фонтранж пережидал непогоду в баре на улице Мира, единственном, какой он знал в Париже; царские чаевые снискали ему благоволение бармена Александра, и тот величал барона «князь». Из скромности Фонтранж принимал этот титул, всего лишь четвертый по значимости в его родовых отличиях. Ему нравилось такое инкогнито. Александр отгонял от него женщин резким взмахом руки или газеты, словно надоедливых мух. А те, в отместку, прозвали Фонтранжа «этот, под колпаком». По закрытии бара, к трем часам ночи, Александр передавал опеку над «этим, под колпаком» телефонистке Регине, которая после некоторых тайных ухищрений, неизбежных при переходе закрытой границы, доставляла его в «Вирджиния-бар», где собирались после работы негры из мюзик-холлов и джаза. На переломе ночи сонливость наконец проходила, и Фонтранж облегченно вздыхал. Он испытывал необыкновенную симпатию ко всем этим заморенным усталостью неграм, роняющим свои трубки жонглерам, спотыкающимся акробатам, для которых неловкость была единственным видом отдыха. Его трогала их тесная связь с ночью, — ведь они являлись ее символом. Долго еще впоследствии любой темнокожий ассоциировался у него с ночными часами. А потом, в то предрассветное время, когда их смуглые лица бледнели и обесцвечивались, он брал такси и спешил домой, спешил к Эглантине-полуобнаженной. Он даже и не старался повидать ее днем; ему хотелось сохранять приятную иллюзию того, что она никогда не просыпается, что он следит за жизнью девушки, вовсе не размыкавшей век, что она и питается-то одним сном. Он воображал себе трапезы, прогулки, туалет этой юной спящей красавицы. Поскольку ненастье затянулось, Александр, видя, что его почтенный клиент является в бар уже к девяти часам вечера, посоветовал ему сходить в театр, в Оперу, например, — ведь она всего в двух шагах отсюда. Фонтранж подчинился и пришел в восхищение. До сих пор он слушал только игру своей матери или обеих дочерей в замке и в церкви. Ощущение близкого родства связывало его с каждым отдельным инструментом. Оркестр же вначале сбил его с толку. Со всех сторон на Фонтранжа яростно изливались потоки музыки, и он испуганно вздрагивал, глядя то направо, то налево, то на тромбон, то на арфу, озираясь, словно начинающий стрелок на голубиной охоте. А вот соло любого инструмента умиляло его, как личный знак внимания, как явственный намек на то, что у нас всего одно сердце, всего одна жизнь… Дуэт убедительно доказывал: музыка вдруг вспомнила, что у нас имеется два уха, два сердца, две души… И Фонтранж был ей за это благодарен вдвойне!.. Что же тогда говорить о септетах!.. Искусственное великолепие театра благотворно действовало на него своей примитивной, но неопровержимой логикой; полунагота героини выглядела искренностью, порывистость героя-любовника — отвагой; да и разве сам он не любил, разве не тянуло его взойти для всеобщего обозрения в эффектной позе на зеленый пригорок — в точности такой, каких он избегал последнее время в своем имении, даром что их не заливал беспощадный свет театральных софитов. Не веря, что теноры с возрастом становятся басами, он, тем не менее, чувствовал, сколько истинного, неоспоримого несет в себе юность всех на свете теноров, старость всех басов. А иногда на его долю выпадали совсем уж замечательные сюрпризы. Однажды вечером на сцену следом за певицей вышла лошадь, да-да, настоящая лошадь, но, конечно, разубранная и взбодренная для этого представления, точно для получения главного приза. С нее сняли подковы, и она передвигалась по ковру с мягким топотом человека в домашних туфлях. В этой бывшей скакунье давно угасла искра божья, и, пока пятидесятилетняя валькирия изо всех сил блистала перед зрителями безграничной свежестью, Фонтранж со своего места отлично разглядел все уловки, долженствующие замаскировать истинный возраст кобылы. Вся эта лошадиная жизнь была открытой книгой для такого знатока как он: первые шесть лет — бега, вторые шесть — английская коляска, и, наконец, третьи шесть — Опера. Валькирия наверняка даже не подозревала, что на этой лошади никто и никогда не ездил верхом. Фонтранж был не прочь потолковать с нею о лошадях, — ее голос, ее глаза были поистине великолепны. Хорошо бы рассказать ей о происхождении англо-арабской породы скакунов, — ее зубы так и сверкали белизной. Он улыбнулся, ибо по прядающим ушам лошади, чей круп скрывала кулиса, догадался, что пока Брунгильда треплет ее по голове, какой-нибудь статист или хорист пинает несчастную животину по задним ногам… Вот так-то и развлекался Фонтранж, но, каков бы ни был спектакль, он никогда не забывал, что за стенами театра царит ночь и что все происходящее в этой ночи и в нем самом зовется озарением.

Две недели продолжалось это приключение Фонтранжа. Невидимый в своей черной накидке, которая отличалась от формы ночного портье разве что камелией в петлице, он тихонько входил в дом и изучал по Эглантине эффект ее вечного сна. Иногда головка девушки принимала иной наклон, — значит, в его отсутствие она пошевелилась! От нее пахло духами Беллиты, только чуть слабее; в углу подушки был вышит герб Фонтранжей: на этой беспричинной, беспородной нежности стояла семейная печать. Течение ее сна, раз и навсегда вписанное в узкое русло постели, казалось нескончаемым, вековым. Понадобились целых четыре ночи, чтобы ее левая рука, неизменно лежащая на бедре, чуточку сдвинулась вниз. Губам, которые более всех прочих черт способны бессознательно выражать чувства, потребовалось еще больше времени, чтобы сложиться во что-то, напоминающее улыбку. Случались у Фонтранжа и минуты паники. Однажды утром он обнаружил, что бутоньерка его пуста, и тщетно разыскивал цветок в передней и по коридорам. О чем подумает Эглантина, найдя подле себя камелию?! Впрочем, ему начинало казаться, что ее комнатка меняется, совсем как некогда его спальня. Целлулоидный гребешок сменился черепаховым, латунный наперсток — серебряным, предметы начали обретать благородную весомость. По стульям больше не висели платья, пояса, подвязки: стало быть, исчезла надобность вставать с постели, одеваться женщиной? Неожиданно из темноты, где они пребывали так же долго, как иголка в теле человека, появились и начали попадаться Фонтранжу под руку самые драгоценные предметы, составляющие жизненный багаж Эглантины, — золотая шляпная булавка, испанский кинжал. Сомнений не было: Эглантина догадалась о его визитах. Он никак не мог определить, спит ли она взаправду или притворяется спящей, и теперь с удвоенной осторожностью крался по этому паркету, по этому сну, чью глубину так трудно было измерить. Вполне вероятно, что она и впрямь спала… Но ее волосы были теперь аккуратно подобраны, губы чуточку тронуты помадой, лицо едва заметно припудрено, а однажды на ночном столике появились цветы. Она на свой манер «брилась на ночь». И тот факт, что днем она избегала встреч с ним, ровно ничего не доказывал. Проделки инкуба или суккуба[2] — вот единственно возможный путь для тех, кого разделяли кастовые, возрастные и сердечные преграды, столь непреодолимые, что, казалось, сама природа безжалостно развела эти два существа по разным видам. И все-таки они могли хотя бы встречаться вне обычной жизни, на нейтральной полосе своих существований, где каждый оборачивался статуей в глазах другого, в руках другого, в неощутимом, бесплотном союзе под названием «сон»… Им этого вполне хватало, лишь бы так длилось вечно.

Но вечно это не продлилось. Однажды Фонтранжу пришлось уехать; он вернулся в Париж неделю спустя, ночным поездом, прибывшим как раз на рассвете, но, увы, та метаморфоза, которой он достигал во фраке и накидке, теперь, в дорожном костюме, ему не удалась. Комната Эглантины была заперта на ключ. Он в полной растерянности улегся спать, встал после полудня и торопливо, не глядя по сторонам, прошел по коридорам, боясь встретить Эглантину, проснувшуюся навсегда. Ужинал он рано, в своем баре, но и бар сделался неузнаваем, ибо хозяин, официанты, завсегдатаи, все они были приверженцами дня, а не ночи. Вот и женщины теперь смело подходили к его столику. Сдержанность Фонтранжа, выглядевшая добродетелью в глазах Александра, показалась дневному бармену обыкновенной порочностью, и он взглядом направил к посетителю женщину в ярко-красном платье. Короче сказать, внешний мир тоже проснулся и ополчился на него. К десяти часам вечера, по возвращении домой, он узнал от дворецкого, что Эглантину в тяжелом состоянии отвезли в клинику Альма. Мадам только что позвонила и сказала, что необходимо переливание крови. Она разыскивает донора, но уже поздно и вдобавок сегодня воскресенье. Доброхоты, в принципе готовые пожертвовать своей кровью, либо уже спят, либо прохлаждаются на природе где-нибудь в окрестностях Марны. Вернее всего, подошел бы некий Монтазо, сделавший из благородного донорского дела почти профессию и уже хорошо знакомый врачам клиники. Но он ушел в музыкальное общество, и никто не может сказать, в какое именно. Сейчас мадам названивает в Центральную справочную филармонических обществ.

Фонтранж, так и не успевший снять накидку, тотчас вышел.

Он шагал медленно, словно прогуливаясь без определенной цели, но прогулка эта, помимо его воли, вела к мосту Альма, впрочем, задержав на полпути у Выставки декоративного искусства. Дворец Выставки сверкал всеми своими огнями, и жены парижан, под руку с любовниками, спешили веселой поступью индийских вдов к этому великолепному костру. Ни сияющие лампионы, ни радостный гомон толпы не способны были удивить Фонтранжа. Объявление войны для Жака, погребение Жореса для Беллы уже научили его тому, что параллельно каждому жизненно важному для него событию всегда течет беззаботная река парижских увеселений. Просто неожиданно яркие ассирийские прилавки и шатры, краски и шумы вселили в него ощущение, что он движется к самому странному и необычному из переживаний. Прохожие толкали его — тусклые, неинтересные люди; среди сотен встреченных лиц он едва ли захотел бы вновь увидеть во сне любое из них, женское или мужское. Но тут он вздрогнул: на одной из четырех временно возведенных эстрад звонко заиграл оркестр охотничьих духовых инструментов. Фонтранж остановился, но, увидев безразличие прохожих, счел неделикатным проявлять к музыке явное внимание. Подойдя к павильону Рульманна, предлагавшему для обзора выставку мебели, он нарочито пристально начал разглядывать комоды, стараясь не показать, что слушает музыку, и так, с терпением ловеласа, поджидающего самую привлекательную из женщин, дождался конца исполнения. Никогда еще трубы не пели столь сладкозвучно и под чахлыми липами Эспланады, и в лесах Фонтранжа. Ни малейшей фальши, ни единого сбоя во вкусе. Оркестр исполнял мелодию для охоты на оленя, делая коротенькие паузы между частями и не пропуская ни одной из них. Он даже не забыл, как это часто и несправедливо делается, проиграть созыв сбившихся со следа гончих. Вся патетика охоты, все мельчайшие нюансы ее волшебства были прочувствованы и великолепно переданы музыкантами. Эти люди наверняка сами повидали, как умирают раненые олени и косули. Там, в середине, прозвучали два таких проникновенных «до», какие могли удасться только истым охотникам, понимающим разницу между гибелью королевского оленя и смертью барсука. Правда, в быстрых частях чуточку не хватало той скачущей чеканности ритма, которая дается лишь особым перехватом губ трубача и напоминает лошадиный галоп. Пол эстрады почти не сотрясался в такт музыке, но именно эта незыблемость сообщала охоте, при всей свойственной ей обыденной весомости, нужную легкость и возвышенность тона. И она становилась охотой в пустоте, охотой в воздухе, той волшебной ловитвой, какую грозовыми ночами крестьяне видят в небесах, призрачной погоней за сияющим, быстрым, как молния, сказочным оленем. Стоя в накидке, запахнутой на руках, которые не собирались убивать зверя, разглядывая деревянные, отделанные серебром стенные часы, вычурные шкафчики и консоли красного дерева в золоченых финтифлюшках с таким восторженно-благоговейным выражением, словно он находился не среди благородных древесных пород, а в лесу, среди буков и елей, Фонтранж до конца прослушал эту мессу по оленям, эти песнопения, прерываемые паузами, каждая из которых оборачивалась для него лугом, долиной, рекой; он испытывал безграничное изумление перед сюрпризом, подстроенным для него лукавой судьбой, и наслаждался, как никогда еще не случалось ему наслаждаться в погоне за собственными оленями, этой ликующей осанной, этим скорбным реквиемом, что несли, чудилось ему, славу не охотнику, но умерщвленному им зверю. Когда музыка затихла, он решился наконец обернуться, сбросил монокль, встал на виду и, дождавшись, когда один из «егерей» взглянет на него, бесшумно зааплодировал. Трубач поклонился, указал на него своим товарищам. Впервые среди пятисот тысяч посетителей Выставки нашелся человек, по-настоящему услышавший их игру; музыканты встали, и дирижер принялся отвешивать поклон за поклоном в сторону Фонтранжа. Оттуда, сверху, сразу было видно, что этот господин держит охотничью псарню; так и чудилось, будто вокруг него витают тени гончих. Наконец-то на территорию Выставки декоративного искусства ступила нога истинного дворянина и помещика!.. Стоя на ониксовом цоколе между четырьмя гигантскими вазами из подновленного порфира, освещенный со спины бенгальскими огнями шведского павильона, Фонтранж повторил свою беззвучную овацию. Прохожие останавливались, угадывая в слушателе и музыкантах родство душ. И верно, то были истинно родственные души, связанные вековым обычаем, взрастившим во Франции, на крови прекрасных, свирепых диких зверей, в безжалостной борьбе против слабого, боязливого противника, неподдельные доброту и отвагу… Но пора было бежать из окружения любопытных зевак. Фонтранж попятился, взошел на дебаркадер, сел за столик, но не успели ему принести заказанный лимонад, как трубы взревели вновь. На сей раз они исполняли не классику; дирижер, воодушевленный успехом и преисполненный почтения к знатному сеньору и человеку, не страдающему глухотой, уже затерявшемуся в толпе, но еще не отошедшему настолько далеко, чтобы не услышать их игру, решил продемонстрировать ему собственное произведение, где всему, что, вообще говоря, противопоказано трубам — томности, излишней громогласности, чрезмерной фантазии, — давалась полная воля, и где все попытки сопротивления — не дичи, но самого инструмента, — едва возникнув, тут же решительно пресекались исполнителем. То была соната Тартини — но для рога[3]. То была охота на фальшивой ноте, под музыку столь опасную, столь исступленную, что посетители дебаркадера даже слегка заволновались, а хозяин кафе, развернув прожектор, направил его на оркестр, который сразу удвоил усилия, сочтя этот жест одобрением знатока. Фонтранж наслаждался своим инкогнито в гуще толпы, с удовольствием принимая и ту наивную безвкусицу и ту искреннюю признательность, с какими музыканты воздавали почести единственной знатной особе на Выставке. И только когда залихватский хор фанфар смолк, повинуясь щелчку языка самого дирижера — знаменитому и роковому для стольких горничных щелчку, — из чащи комичных, напыщенных звуков вырвалась наконец загнанная измученная нежная лань, занимавшая мысли Фонтранжа, и приблизилась к нему, и сдалась на милость охотника. Он спустился к Сене, которую полюбил нынешним вечером, ибо впервые обнаружил родство этого мутного потока с ручейком, который учился перепрыгивать в детстве; почувствовал себя способным на самый высокий прыжок, нанял лодку и велел плыть к мосту Альма.

Лоцман собрался вести суденышко мимо парка аттракционов, Фонтранж хотел следовать вдоль другого, пустынного берега. Сошлись на компромиссе: лодка держалась середины реки — совсем как те пароходы, что отбывают из Берси в долгое плаванье.

* * *

Когда на рассвете Эглантина очнулась, она едва поверила своим глазам. Распростертый на столе Фонтранж лежал рядом с нею, только в обратном направлении, головою к ее ногам, и серебристая трубочка соединяла его левую руку с правой рукою Эглантины. Нужно сказать, что хирург весьма сдержанно отнесся к благородному порыву господина барона. До самой последней минуты он уповал на Монтазо. В клинике были уверены в чистоте его крови. Она подходила всем трем группам, являясь, по выражению специалистов, универсальной. Но, к несчастью, сей универсальный донор оказался еще и универсальным музыкантом, владея искусством игры на корнет-а-пистоне и рожке, а потому музыкальное духовое общество XIII-го округа командировало его этим воскресеньем в оркестр Кормея[4], где ему предстояло вселять чувство бурного патриотизма в сердца паризийских семейств. И, поскольку все прочие доноры-профессионалы где-то загуляли, врачам пришлось ближе к утру согласиться на предложение этого благородного любителя, не взирая на его почтенный возраст; но сперва они сделали анализ крови. Никогда еще Фонтранж так не волновался по поводу крови Фонтранжей. Он выждал двадцать томительных минут в тесной приемной, испытывая все муки претендента на руку девушки, чей отец проверяет его родословную и положение в обществе. Все, что составляло предмет его гордости — брачные союзы с итальянскими князьями и бельгийскими графами, — внезапно сделалось объектом подозрений. И впрямь, было бы глупо ни с чем покинуть площадь Альма из-за какого-нибудь Иоанна XXXVI Спадуанского и его золотухи! Сама его кровь забурлила сильнее, восставая против такой опасности; к счастью, она оказалась годной. Ни Сентрай, ни Беатриса д’Эсте, ни Марта Колиньи с их кровяными шариками не воспрепятствовали спасению Эглантины. Фонтранж, не осознающий всей возвышенности собственного поступка, умиленно думал о благородстве своих предков, всех этих Медичи и Брабантов, и мысленно просил у них прощения за то, что посмел заподозрить их в нечистоте крови; и вот теперь, соединенный с Эглантиной тоненькой серебристой трубочкой и незнакомой доселе нежностью, он ощущал, как переливается в его артерии пустота, сладкое дуновение, легкая кровь Эглантины, счастье. Возлежащие лицом к лицу, на античный манер, вокруг самого современного из пиршественных столов, они неотрывно глядели друг на друга. Взор Эглантины не покидал Фонтранжа, и он, не желая обижать ее, тоже смотрел ей прямо в глаза. Меньше всего каждый из них был знаком с глазами другого, и временами они стыдливо опускали веки под чужим взглядом.

Глава вторая

Пришел октябрь. Одна из тех журавлиных верениц, что так давно не пролетали над Парижем, заструилась наконец в небе над городом, называемая своим именем вслух, к великой потехе молоденьких девчонок[5]. Повинуясь маршруту, который не изменили ни война, ни подагра, таким же прямым и неуклонным, как заасфальтированный променад, рассекающий восточные города, Моиз к шести часам вечера покидал свою контору и улицей Мира, вдоль бульваров, через предместье Сент-Оноре возвращался домой, на авеню Габриэль. Ему были знакомы любые, даже самые мелкие предметы, любая, даже самая ничтожная продавщица в лавках на его стороне улицы и совершенно неизвестно то, что имелось напротив; к первым он испытывал привязанность, какую люди питают в военное время к отечественным магазинам, и пользовался исключительно их мылом, их носками, их картинами, ибо перекличка света и теней в этот предвечерний час давно уже и прочно привязала его к «своему» тротуару. Фруктовые прилавки сообщали ему о смене времен года куда вернее поездок на лоно природы, которую он терпеть не мог; гардероб свой он нехотя обновлял только к равноденствию, когда лиловые галстуки или коричневые подтяжки охапками сбрасывались на пол витрин. Те вещи, что не попадались ему по дороге, велено было покупать лакею; все же остальные носили отпечаток его личного вкуса, с некоторым сакральным налетом, ибо продуктовые и табачные лавки в этом квартале чередовались с ювелирными и антикварными магазинами. Чувство, питаемое Моизом к прохожим «своего» тротуара, существам с такою же, как у него, температурой, с которыми он мог бы водить знакомство, поскольку почти все они обитали рядом с ним, выливалось в настоятельную потребность регулярно встречать, обозревать их каждый вечер, в легкую ностальгию этого привычного незнакомца по незнакомым, но таким привычным лицам; да, пожалуй, то была ностальгия, почти любовь, и Моиз мог ежевечерне, куда точнее статистического бюро, назвать число новоприбывших в Париж иностранцев из Индианополиса или Карачи, при виде которых его сердце отнюдь не билось сильней. Он ни за что на свете не отказался бы от своей вечерней прогулки, которая начиналась у многоэтажного здания, где он сам торговал золотом, и вела мимо росших, как грибы, все более и более аристократических лавок и магазинчиков, включая аптеку; мимо торжища для богов, единственной тропы в мире, куда все магараджи и царьки Востока, все потомки Бернадота наносят визит, не запланированный в их расписании, дабы запутать собственные королевские следы, обманув таким образом каждый своего личного дракона, ожесточенно преследующего свою жертву; мимо знаменитого нищего — самого богатого бедняка в Париже; прогулка эта, в зависимости от колебаний длины юбок и блеска помады на женских губах, давала ему наивернейшую информацию о накале роскоши и увеселений в городе Париже. Однако нынче вечером он спускался по лестнице своего банка в дурном расположении духа. Впервые в жизни он допустил ошибку в размещении греческих капиталов и был крайне уязвлен собственным промахом; это выглядело так, словно Моиз, всегда безошибочно угадывавший самые скрытые замыслы гениального Вениселоса, не смог раскрыть простенький план Пангалоса[6]. Кроме того, из России поступали весьма противоречивые сведения, — ему никак не удавалось в них разобраться. И, в довершение всех бед, личный врач посоветовал Моизу заняться своей селезенкой. Двадцать лет подряд этот злосчастный эскулап понуждал его заняться печенью, добился того, что он ощущал боли именно справа, и свел географию целого мира к Виши и Карлсбаду, а вот теперь, изволите ли видеть, всю эту музыку нужно перенести на левую сторону и, не дай Бог, сменить вокзал, уезжая на отдых. Самое худшее заключалось в том, что ему никак не удавалось ощутить хотя бы маленькое недомогание в левом боку, тогда как все страхи и все рези по-прежнему гнездились как раз в правом, объявленном здоровым. В общем, новости молодого века и его старого организма можно было сегодня оценить как посредственные или просто скверные… Впрочем, он так и знал, что день пройдет неудачно. Когда поутру он видел на крыше своего автомобиля отпечаток жирной пятерни мальчишки из гаража, помогавшего выводить машину, это всегда сулило неприятности и все шло насмарку… Но тут у дверей банка (судьба, видимо, решила прислать ему подкрепление при выходе на улицу) мимо Моиза прошла той плавной поступью, какой танцоры-профессионалы вовлекают вас в танец, юная женщина. Ее шаг равнялся шагу Моиза, и они шли с одинаковой скоростью, так что у него не было никаких шансов наверстать разделявшие их пять метров. Но это совершенно не волновало Моиза, которому в данный момент куда больше хотелось, чтобы кто-нибудь шел следом за ним, а не наоборот.

Иногда появление антилопы счастливо избавляет нас от человеческой сущности. Юное создание, шествующее впереди Моиза, было до такой степени не причастно к трем терзавшим его заботам, что он вдруг почти утешился. Даже отсутствие драгоценностей на этой молоденькой женщине выглядело отсутствием связей с окружающей действительностью, отсутствием греческой политики, отсутствием селезенки. Приятно было думать, что в этом грациозном теле, все члены которого выглядели столь чудесно симметричными, одно только сердце находилось в особом, смещенном положении. Мысль завоевать эту женщину — только не посредством тех радостей, что укрепили бы эту симметрию, — проще говоря, чревоугодием или сладострастием, но, напротив, с помощью того, что нарушило бы эту дивную уравновешенность, а именно, через сердце, через любовь, через привязанность, — такая мысль тотчас явилась бы любому мужчине, более удовлетворенному собой, чем Моиз. Он же скромно ограничился восхищенным созерцанием незнакомки, ибо на этом пути, которым она, может быть, следовала впервые в жизни, ей удалось выказать поистине волшебную проницательность, совершенно недоступную самому Моизу, проживи он хоть сто лет; она удостаивала каждую лавку именно тем взглядом и ровно настолько, насколько та заслуживала, словно безошибочно читала в душе ее хозяина: ускорила шаг перед магазином жуликоватого антиквара, замедлила его перед единственным парфюмером, торгующим натуральными, без химии, кремами, одним лишь ритмом своей походки мстя за Моиза тем, кто сбывал ему бракованные галстуки или сомнительных Рубенсов. Нынче вечером, благодаря этой женщине, Моиз совершал прогулку в высшей душевной сосредоточенности, какую ощутил бы последним утром в жизни, решись он на самоубийство, или накануне разрушения своего квартала мощным землетрясением. Наконец-то ему ясно открылся характер его отношений с ювелирами. Казалось, теперь он научился различать, для кого из них он не просто клиент, а завсегдатай, друг, а вот этому — прямо как брат. Те чувства, что любой мужчина, следуя по пятам за своей первой пассией, испытал по отношению к памятникам, которых она касалась, к фонтану Сен-Сюльпис, к Эйфелевой башне, Моиз питал сегодня к величественным директорам магазинов, ко всем встречным продавщицам, к многочисленным торговкам газетами в киосках, и это была заслуга юного герольда в юбке, шествующего перед ним, словно для оглашения некой, пока еще секретной вести или сделки. Впрочем, на незнакомку заглядывались многие; дистанция между нею и Моизом была недостаточно велика, чтобы прохожие могли перенести вызванный ею интерес на него. Таким образом, друзья не заметили Моиза; даже швейцар из «Вестминстера» не поклонился ему. Трудно было изыскать более сладостный способ сделаться невидимкой. Однако эта женщина вовсе не производила впечатления одинокого существа: ее левая рука выглядела более свободной, более вольной, чем правая; она явно старалась шагать поближе к магазинам и подальше от обочины, словом, неосознанно и, вероятно, по привычке держалась так, будто шла вдвоем со спутником. Моизу стоило большого труда двигаться по срединной линии тротуара; ему чудилось, что слева от него возникла странная, лишенная женщины пустота, и он никак не мог объяснить себе это, ибо давно уже отвык прогуливаться под ручку с представительницами прекрасного пола. Нить, связующая его с молодой женщиной, была настолько незаметна, что какой-то мужчина вдруг пошел следом за нею, обогнал, приостановился, зашагал сбоку, — короче говоря, занял рядом с незнакомкой невидимую нишу, где Моизу, невзирая на все его возмущение, не нашлось места; этому нахалу явно нравилось сопровождать прелестную незнакомку, хвастливо изображая под взглядами прохожих ее верного рыцаря; впрочем, довольно скоро эта ровная, невозмутимая ходьба утомила преследователя больше, чем порывистый бег, и он отстал, разлученный с предметом своих вожделений теми метафизическими и логическими причинами, которые в древности помешали стремительно мчавшемуся Ахиллесу догнать идущую шагом девушку. Однако тут же возник другой, не менее заурядный ловелас. А незнакомка, даже не подозревая об этих эфемерных уличных союзах с нею, по-прежнему шагала вперед той размеренной классической походкой, которая разрешала уверенно выделить среди многочисленных сопутствующих средств передвижения — такси, автобусов, велосипедов — самые человечные; вот и рост ее, в высший степени классический, позволял безошибочно определить, какие памятники, какие дома более всего соразмерны с человеком. Она шла, не посягая на линию, избранную Моизом, который неуклонно держался этого волшебного фарватера; пересекла его же маршрутом площадь Бово, миновала Елисейский дворец, сей заповедник государственной власти, где в этот час властвовали только воздух да птицы, и внезапно (Моизу, в его приподнятом настроении, почудилось даже, будто они вышли к лесу) перед ним встали первые деревья Елисейских полей. Именно там Моиз должен был бы остановиться. Но он прошел еще сто метров — и пошел дальше, однако теперь это уже не походило на мимолетное прикосновение чьей-то чужой жизни к его собственной или на удивление запертого в клетке льва при виде пташки, свободно пролетающей сквозь железные прутья. Там, за японским лаковым деревом-сумах, чьи корни вздыбили почву аллеи, а тень ствола и листвы наметили одну четкую и одну кружевную границы своего ареала, Моиза неминуемо ждало Приключение. Моиз не любил приключений и давно уже не искал их, но подобно тем истертым и поблекшим гобеленам, которые в музеях подкрашивают для большей яркости, также стремился с помощью преходящих, ни к чему не обязывающих дружб расцветить изношенную ткань своей жизни… Он колебался. Конечно, он не мог бы утверждать, что не ощущает сейчас родства, которое обычно в первый же миг встречи объединяет незнакомую пока женщину с теми, кто уже был в прошлом данного мужчины. Юная незнакомка походила на героинь Моиза, может быть, именно тем, чего они никогда не имели, — своей мягкой и, одновременно, энергичной походкой, полным отсутствием — или неприятием? — драгоценностей, которое для Моиза ассоциировалось с девственностью; ни броши, ни колец, даже пуговицы — и те матерчатые, словом, ничто в ее туалете не обещало пережить владелицу. Он все еще колебался. А нужно было спешить, ибо она уже шла мимо Биржи филателистов, где в этот час развернулась оживленная торговля теми балтийскими образцами почтовых эмиссий, которые никогда не украсят собою письма литовцев и эстонцев. Еще двадцать шагов, и маршруту Моиза, составлявшему столь ничтожную часть бесконечного пути неизвестной женщины, приходил конец. Никогда доселе он не терзался подобными сомнениями. Однако за него все решила судьба. Он уже свернул было на боковую аллею, к своему особняку, как вдруг его задел проезжавший мимо автомобиль. Моиз потерял равновесие и начал падать, но тут его кто-то подхватил, приподнял, и он увидел у себя на груди две женские руки с судорожно сжатыми пальцами, с тем невероятным множеством пальцев, какое бывает только на скрещенных руках молящихся непорочных дев со старинных картин. Эти руки, лишенные перстней и колец, в том числе и обручального, эти нагие пальчики заставили сердце Моиза биться сильнее обычного, а его самого — почти благоговейно отстраниться; он быстро оглянулся, боясь увидеть вдали исчезающую незнакомку. О счастье! — горизонт был пуст; стало быть, это она здесь, с ним. Бурное сердцебиение помешало Моизу ощутить спокойный стук прижатого к нему чужого сердца — сердца незнакомки, которая все еще мягко, но вполне уверенно поддерживала его, словно скорбящая мать — Христа, не давая рухнуть на гравий Елисейских полей.

Наконец он высвободился из ее объятий. Она внимательно следила за тем, как он утверждается на ногах, готовая подхватить его в любую минуту с той материнской, наверняка еще не знакомой ей озабоченностью, с какой молодая мать наблюдает за первыми шажками своего ребенка. С тех пор Моиз часто с умилением вспоминал этот миг, размышляя над неожиданным капризом жизни, подарившей ему, старому человеку, такую прелестную юную мать. А незнакомка, даже не подозревая о том, что подобному везению могли бы позавидовать толпы ее алчных сестер, мечтавших спасти тонущего Карнеги или остановить взбесившуюся лошадь Рокфеллера, тем временем отряхивала костюм Моиза — не от пыли, ибо он не успел коснуться земли, но от своей пудры и еще, вероятно, от запаха духов. Моиз по-прежнему был настолько поглощен мысленным созерцанием шедшей впереди женщины, что не нашел слов для стоявшей рядом.

— Вам бы принять сердечное лекарство, — сказала она. — Может, проводить вас до дома?

Особняк Моиза стоял как раз справа от них, слева же находился самый модный в Париже дансинг. Внезапное желание уединиться с новой знакомой, деликатность, боязливая надежда на будущее побудили Моиза выбрать дансинг.

— Войдемте сюда, — предложил он.

Незнакомка заколебалась.

— Ну, не бойтесь же! Посмотрите на меня!

Она улыбнулась, и они вошли в кафе. Впоследствии Моиз частенько спрашивал себя, что же, собственно, крылось в его высказывании и в улыбке молодой женщины. Что он разумел под словами «посмотрите на меня» и почему они убедили юную незнакомку? Неужто он хотел сказать: «Я безобразен!», или: «Я стар!», или: «Я не способен вас обидеть!», или: «У меня больная селезенка!?» Нет, судя по поведению его спутницы, вдруг зардевшейся и явно польщенной, она нашла в этой фразе куда более благородный смысл, чем вышепомянутые, и вступила в зал, держась так же невозмутимо и так же трепетно, как если бы сопровождала молодого, здорового и красивого мужчину.

Свободных мест почти не было. Им пришлось усесться напротив чего-то вроде софита — включенного, поскольку уже темнело, — и в его ярком луче они смогли во всех подробностях разглядеть друг друга. Этот свет внезапно обнажил обоих, показав то, что доселе скрывали вечерний полумрак на улице и разделявшее их расстояние. Никогда еще два человека не сближались, так ясно видя один другого и так ничтожно мало зная каждый о своем визави. Впрочем, это был один из тех странных вечеров, когда лица, руки, тела вдруг обретают редкостную индивидуальность, и кажется, будто на долю души остались только стандартные, готовые детали. Моиз наслаждался этим сияющим противостоянием; с таким же удовольствием в других условиях он выслушал бы самую откровенную исповедь. Питая жгучее любопытство ко всем мужчинам, с которыми он имел дело (для этого он позволял себе роскошь иметь службу информации), Моиз, напротив, обожал ту непостижимую двусмысленную загадочность, которую излучают все, даже самые внятные, женщины, особенно в новой для них атмосфере. Более того, он всегда отдавал предпочтение второй, призрачной ипостаси женщин в ущерб их внешней стороне. Он знал, что этот двойник, взятый отдельно от оригинала, выигрывает в достоинстве и в интересе; он знал, что самая отъявленная эгоистка приберегает, вопреки видимости, сердце, способное сострадать, истинную молодость для того, кому неизвестен ее реальный возраст; что самая черствая, самая лицемерная из них может искренне плакать и хранить верность, если только вам неизвестно ее настоящее имя. Моиз не всегда мог похвастаться удачным выбором, но он давал своим подругам возможность проявить эти их истинные, скрытые качества, и хотя они, случалось, обманывали и надували его по мелочам, все-таки, по большому счету, порядочность и верность торжествовали. Правда, в отличие от сегодняшней знакомой, все они прекрасно знали, что имеют дело с «самим» Моизом. Им были ведомы и его происхождение и огромные размеры его богатства: он входил в тридцатку тех европейцев, чьи нравы и расположение духа, щедрость и старинная мебель занесены в негласный светский альманах. Ни одна из этих дам не позволила ему подменить самого себя тем сентиментальным, безупречным двойником, какого он искал в них; они знать ничего не желали, кроме банальной связи с ним, кроме его подозрительности и роскошных подарков. И сегодня впервые случилось так, что молодая женщина, сидевшая рядом с Моизом, не имела никаких сведений о Моизе, не проявляла никакого желания завлечь его в свои сети. Эта очаровательная незнакомка, явно сейчас не занятая, но, возможно, рабыня пустых нерадостных трудов, отличалась удивительным отсутствием любопытства, невозмутимостью и вежливой отрешенностью женщин, которые всецело посвятили себя либо богоугодным делам, дав обет помогать неимущим, либо иному благородному призванию, например, науке. Во всяком случае, ее безыскусная ровная веселость была сродни святости или спокойной надежде. Позже Моиз подумал — и угадал верно! — что она просто-напросто дала обет любить жизнь. Впрочем, ее нельзя было назвать апатичной или равнодушной, — напротив, казалось, будто она впервые видит негров в оркестре или вообще негров, слушает модную танцевальную музыку или просто музыку; ее живо интересовало все — вплоть до электрического освещения, все — но только не сам Моиз с его аурой, которую она учтиво игнорировала. Она словно не увидела и не услышала директора дансинга, Ноэна, кинувшегося к Моизу с возгласом: «Господин барон!», молодого Бобержа, танцевавшего с самой элегантной из посетительниц, — этот поспешил расшаркаться и подсесть к их столику вместе со своей внезапно заюлившей партнершей, но стоило Моизу допить вино, как оба они почтительно встали и исчезли, словно и впрямь хотели помочь ему принять сердечное лекарство, а теперь торопились покинуть это заведение, как покидают аптеку; незнакомка даже не удостоила вниманием пухлый, набитый фунтами стерлингов бумажник Моиза, который тот специально оставил раскрытым на столе, желая привлечь ее взгляд, как завлекают в ловушку вора-карманника. Она говорила мало и односложно, хотя молчание ее вряд ли объяснялось робостью. Все ее взгляды, улыбки, жесты скорее указывали на то, что их с Моизом отношения больше не нуждаются в пустых банальностях, какими полна долгая совместная жизнь, и что отныне слову отводится скромная роль выразителя насущной необходимости или долгих размышлений. «Пожар!», «Я люблю вас!» — вот две единственные фразы, которые прозвучали бы естественно в этих устах. И тот факт, что они сейчас безмолвствовали, жестоко и неопровержимо говорил об отсутствии в мире тайфунов и землетрясений, об отсутствии любви. Однако явное равнодушие незнакомки к богатству и известности Моиза так поразило его новизной ощущений, что он готов был назвать это непривычное чувство каким угодно приятным именем — быть может, дружбой? Или, более того, рождением привычки?

И он не ошибся: незнакомка согласилась придти завтра; с тех пор они встречались каждый день. Она появлялась в назначенный час, никогда не споря по поводу времени, никогда не торопясь с приходом и уходом, никогда не производя впечатления бездельницы, ленивицы. Она была первой знакомой Моиза, полностью свободной от тех расписанных по минутам обязанностей, в которые другие женщины, едва проснувшись, погружаются с головой; вот почему она и в его сердце жила как бы вне времени. Она была первой женщиной, которая покидала его не для того, чтобы поспешить к каким-нибудь неотложным занятиям, а просто оттого, что в кафе начинали накрывать столы к ужину. И уж она-то наверняка осталась бы с ним до самого конца спектакля, концерта, путешествия, — к примеру, одного из тех кругосветных путешествий, которые он вечно завершал в одиночестве, ибо его дамы то задыхались от жары, едва отплыв из Марселя, то маялись морской болезнью близ Мальты. Но ни одна из них не выглядела настолько неуловимой, как эта. Глядя на нее, казалось, что портнихи могут одеть ее, лишь застав врасплох, на ходу. И так же, как эти руки, эта шея не только не знали драгоценностей, но даже не носили их следов, так и в ней самой ничто, — ни речь, ни поведение — не носило следа рабства, зависимости. И ни малейшего следа происхождения, кроме разве особой заботы, с какой создатели этой женщины наделили ее невозмутимой веселостью, сияющей ровным солнечным светом в глазах, незнакомых со слезами. Моиз, ожидая новую знакомую в баре, совершенно не был готов к тем чувствам, которые испытывали его ливанские предки, шестидесятилетние, как сам он, старцы, поджидавшие у источника безымянную деву, ежевечерне приходящую с Востока; но он явно с той же грустью, что и они, отпускал ее после свидания в сторону Елисейских Полей, в эту современную пустыню. Она исчезала в неведомом квартале, где, наверное, отдыхала от Моиза в тишине, в одиночестве. Казалось, ни одно из ее слов не было почерпнуто из прошлого или классического современного синтаксиса. Правда, она любила употреблять единственное число вместо множественного, и эта милая особенность внушала Моизу стыд за его речь, за его голос, за все его цифры. Иногда он корил себя за собственную сентиментальность. «Не будь меня, — думал он, — на моем месте оказался бы любой другой». Но при этом сам чувствовал, что данная мысль, во-первых, не блистает оригинальностью, а, во-вторых, не точна, более того, несправедлива. Ведь желающих завязать знакомство вилось вокруг нее предостаточно. Ее приглашали танцевать самые красивые, самые элегантные молодые кавалеры. Она соглашалась, вставала, на несколько минут покидала пределы досягаемости Моиза, удаляясь от него по параболе и тем усугубляя муки предстоявшего расставания, затем вновь садилась за столик, так и не ответив своему партнеру — Моиз угадывал это по ее губам — ничего кроме строго чередуемых «да» и «нет». Но ни разу, ни разу не задала она ему никакого вопроса, не выразила взглядом желания узнать жизнь, имя, чувства Моиза. Ее вполне устраивало — нет, даже явно привлекало — то, что сам Моиз сильнее всего ненавидел в себе, его внешность, его возраст.

— Вы счастливы? — спросил он ее однажды.

— Очень счастлива, — ответила она.

Моиз был уязвлен. Он знал, что мог претендовать на любовь женщин лишь в одном случае, — когда мстил за них другим мужчинам. Ему нравилось разрушать неудачные браки, готовые вот-вот порваться связи. За свою жизнь он успел организовать множество таких дерзких удачных спасений; первым и самым скандальным было приключение с Дузе[7], которую он буквально вырвал из рук ее первого мужа-итальянца, аргентинского консула в Лиссабоне. Сама Аргентина — как написал ему брошенный муж, — не устояла перед деньгами[8]. Но Моиз игнорировал подобные выпады. Он давал женщине — с ее согласия, а иногда и без него — все средства борьбы с неудавшейся судьбой: и деньги, и могущество, и друзей в каждой столице мира, надежных, как его банк. На несколько недель его избранница становилась одной из неодолимых стихий земли, которой оробевший супруг не в силах был противостоять и неизбежно сдавался. Однако теперь Моиз чувствовал, что эта женщина не нуждается в нем, не нуждается по самой своей природе. Она была не из тех, кого нужно вооружать, за кого нужно мстить. И он страдал от этого так, словно она принадлежала к иной расе, жила иными чувствами. Разве можно мстить за женщину свободе, отсутствию несчастья? Единственное, что он позволял себе, это жертвовать ради нее важными деловыми встречами, а однажды отложил даже беседу с неким королем. Верный своему слову, он никогда не провожал ее после свидания, не предлагал совместных путешествий или обедов, что могли бы повлечь за собой объяснение и приковать к точным датам нынешнего года этот эфемерный роман, который, как ему казалось, длится всю его жизнь, чуть ли не с детства. Он с опаской вскрывал личную корреспонденцию: вдруг там говорится о его новой знакомой, ведь сыскные агентства всех недругов Моиза наверняка проследили за нею, а, значит, того и жди анонимных писем, отпечатанных на нестандартной машинке без заводского клейма. Словом, наступило время обратиться к Шартье.

Впоследствии нам придется весьма часто иметь дело с Шартье, так что пора представить его читателю. Процветание Моиза объяснялось тем, что в отличие от других банкиров или государственных мужей, почитавших для себя оскорблением держать служащих умнее их самих, он всегда набирал в помощники людей блестящего ума. Шартье появился на свет в Амбуазе, то есть на южной оконечности Иль-де Франс[9], в тех местах бывшего французского королевства, куда наши короли и герцоги в старину добирались каретами за день (как сейчас нужна ночь, чтобы добраться до Ниццы) и где они строили себе загородные домики под названием Шенонсо или Шамбор[10]. Подобно многим своим соотечественникам, Шартье обладал всеми славными качествами южан — пылким воображением, оптимизмом, красноречием, но у него эти черты отличались тонкостью, свойственной жителям не юга Франции, а именно юга Иль-де-Франс. Парижский образ мыслей на Турский или Амбуазский манер, — вот что понравилось Моизу в этом человеке, сочетавшем в себе глубокомыслие с внешним легкомыслием и серьезность с жизнерадостностью. Он ценил в Шартье то удачное сочетание ума и скепсиса, фатализма и человеческого достоинства, которое вполне типично для обитателей Иль-де-Франс, тогда как сияние вечнолазурных небес и обилие овощей на Средиземноморье неизбежно превращают оптимизм провансальцев в нечто совершенно несуразное. Словом, любимой Ривьерой Моиза была та, что соединяет Ансени с Шиноном… Франция — единственная страна в мире, чье будущее всегда точно уравновешено ее прошлым, но вряд ли кто-нибудь, кроме обитателей Иль-де-Франс, способен видеть оба эти горизонта, и минувший и грядущий, на равном от себя расстоянии и вносить во все свои дела это тонкое понимание приятной нескончаемости бытия. Суждения Шартье, именно потому, что над ним не довлели ни самодовольство, ни страхи выскочки, почти всегда облекались в точно подобранные, остроумные и в высшей степени беспристрастные слова, даже когда речь шла о женщинах или о времени. Его обязанности были сугубо конфиденциальными. Если в банке Моиз держал свою знаменитую спецслужбу, где велась картотека на всех представителей делового мира, то в личной жизни он, напротив, любыми средствами избегал доносов и разоблачений, а потому и поручил Шартье ограждать его — не от правды, но от лишней информации. В результате за последние десять лет большинство тайн Моиза так и осталось тайнами для самого Моиза: вместо него Шартье поглощал их, переваривал, стойко выдерживал объяснения и скандалы, где на свет божий всплывали воровство, ненависть и подпольные аборты, завладевал всей поступавшей корреспонденцией и допускал к своему хозяину лишь идеальные подобия его подруг, очищенные от яда, досмотренные сердечной полицией, почти безобидные. И только в конце года, подписывая отчет Шартье о понесенных расходах, Моиз по размерам суммы мог оценить истинные размеры пороков и предательств, скрыто бушевавших вокруг него. Он знал, что доносы на его новую знакомую не замедлят себя ждать, и, предупредив об этом Шартье, стад передавать ему все подозрительные конверты, а сам наконец вздохнул спокойно…

Однако ему пришлось опасаться совсем другого: как бы разоблачение не пришло из уст самой его подруги. Однажды вечером, услышав фразу сидящей рядом посетительницы, в которой та поведала почти всю свою жизнь: «Я родилась в Лангре 29 августа 1890 года…», она с улыбкой взглянула на Моиза и начала:

— А я…

У Моиза тоскливо сжалось сердце. Вот сейчас название города, дата и год рождения заклеймят ее каленым железом, точно преступницу. И она присоединится к сонму обыкновенных женщин… Боже, какой ужас! Но тут она договорила:

— А мне двадцать лет.

Трудно было подобрать более идеальное инкогнито. Моиза до глубины души тронуло это скупое признание, которое по счастливой случайности еще надежнее укрыло ее. На самом же деле вмешался не случай, а инстинкт: Эглантина уже собиралась назвать место своего рождения, сообщив Моизу: «А я родилась в Фонтранже 3 ноября 1900 года», но что-то остановило ее. А ведь она, как никто, была склонна откровенничать, и любой приятель, задавший три-четыре вопроса, уже знал бы всю ее жизнь. Так, пару месяцев назад она поведала ее одной случайной знакомой, молодой женщине, которая поклялась ей в вечной дружбе и тут же бесследно исчезла. Но Эглантина каким-то чутьем угадывала, что залог этого ее романа — в молчании, в неизвестности. Что ж, разве это трудно — ежедневно на два часа становится никем? Та, что узнала все три ее крестных имени, насмеялась над ней. Та, что узнала о смерти ее родителей, не написала ей ни строчки. Та, что узнала, как красиво у них в Шампани, канула в небытие. И раз уж судьба даровала ей — сперва с Фонтранжем, во тьме спальни, а теперь с этим тучным господином в ярком свете прожекторов и под гром двух оркестров — такое убежище вне времени, такой отдых вне привычного общества, такое счастливое состояние свободы, Эглантина с благодарностью принимала этот дар и не требовала большего. Она и не думала анализировать свою привязанность к двум мужчинам, которые, обладая несметными богатствами, удерживали ее в этой безымянной стране. Избалованная благоволением Фонтранжа, Эглантина сейчас даже не понимала, что обманывает его, настолько упрочилась она в тех заповедных владениях, куда он впустил ее. Будучи простого и скромного нрава, она не осознавала, что для подобного образа жизни требуется никак не меньше, чем миллиардер — или последний из нищих, — и приписывала блаженное состояние безопасности, уверенности, приходящее обычно в атмосфере миллиардов или сказки, почтенному возрасту обоих своих друзей. Вера в счастье, желание надежности вполне естественно привлекали ее к тем из людей, кого она с самого своего детства помнила неизменными, — иначе говоря, к старикам. Они и только они казались ей прочнейшей из основ, залогом постоянства окружающего мира. Кто мог избавить ее от глубокого ужаса перед смертью, ей самой еще неведомой, или от жестокостей жизни, — неужто летчики или женщины в родах?! О нет, только Фонтранж, только Моиз, которых не смогли подкосить прожитые ими шестьдесят лет. Молодость в глазах Эглантины выглядела карнавальной маской; она предпочитала честную, неприкрытую старость. Ее пугали черные волосы, розовые щеки; светлые глаза без прожилок, гладкий лоб были для нее предвестием смуты, осложнений, всего, чего она стремилась избежать. Нередко она шла на свидание к Моизу с тайным страхом в душе, с опасением, что плохо разглядела его; что сейчас увидит вместо него более молодого человека, которому еще только предстоит постареть, — словом, такого, каким сам Моиз в этот момент и силился казаться, прибегая по утрам к самым модным бритвам и кремам для лица. Но стоило ей с порога заметить единственные седые волосы в толпе посетителей, морщины, укрывающие единственную тень в этом зале, взгляд, который безошибочно находил ее в толпе (ибо Моиз был дальнозорок), хотя и казался ей близоруким, как ее влекла к нему теплая волна благодарности, озарявшей ее личико, и без того самое молодое из всех, еще более ярким блеском юности.

Так, в полном и безупречном согласии, текли недели. За два часа до прихода Моиза Ноэн приказывал отодвинуть столик знатного клиента от других на несколько сантиметров, которые в подобных собраниях знаменуют собой уединение. Тонкая скатерть сияла снежной белизной. Ноэн, до войны служивший на яхте австрийского императора, теперь возродил в своем дансинге ту же атмосферу царственного благородства и безупречного морского порядка; вот почему он сажал за соседние столики только избранных гостей, а корыстным посетительницам ставил в пример эту молодую женщину, не носившую драгоценностей. И вот однажды, когда Ноэн в очередной раз подошел, чтобы благоговейно взглянуть на пару обнаженных, ничем не украшенных рук — символ юности и для него самого, ибо он судил о возрасте женщин по количеству надетых бриллиантов, и сверкающие камни на их прекрасных телах отталкивали его так же, как ревматические узлы отталкивают рентгеновский луч, — он вдруг узрел на одном из пальчиков, только что девственно свободных, жемчужину. Он мог поклясться, что пять минут назад ее там не было. Она возникла, пока он, отвернувшись, раскупоривал бутылку «Клико». Ноэн бросил разочарованный, полный упрека взгляд на Эглантину и Моиза, которые сидели с притворно равнодушным видом людей, за миг до того обменявшихся поцелуем. Когда он принес им шампанское, он еще величал Эглантину «мадемуазель»; теперь же, наполняя ее бокал, заклеймил ее обращением «мадам». Эглантина краснела, точно застигнутая на месте преступления. Порозовела даже ее виновная рука. Впрочем, Ноэн осмелился изменить свой взгляд, свое отношение только к одной этой руке. Он удвоил почтительность ко всему, что осталось нетронутым в образе Эглантины, зато едва соизволил извиниться, уронив каплю на злосчастную руку, которой теперь предстояло вести независимое существование, да и то крайне невежливо попросил прощения не у ее хозяйки, а у господина барона. Это уж выходило за всякие рамки. Моиз-то как раз с удовольствием констатировал, что жемчужина вовсе не сделала руки Эглантины разными, — напротив, она сыграла роль противовеса, восполнив собою то, что другая рука теряла в своей неопределимой наготе. Вместо того, чтобы создать между ними несхожесть, эта жемчужина торжественно установила их полное равенство. Моиз, разумеется, знал, что женщину можно украсить хоть сотней жемчужин, ни на йоту не изменив притом ее цены; так цифра останется прежней, поставь перед нею хоть сотню нулей. Но ему все-таки приятно было видеть, как органично эта драгоценность слилась с Эглантиной. Все неудобство, причиняемое ей подаренным кольцом, выражалось только в ее глазах, тогда как большинство женщин, не в силах физически свыкнуться с подобным сюрпризом, ухитряются задеть жемчужиной и за графин, и за медные перила, и за дверцу автомобиля. С его предыдущей подругой вечно творились подобные неприятности. Но сегодня… какая божественная тишина! Рука Эглантины неизменно лежала таким образом, что казалось, будто жемчужина удерживается на ней сама по себе, без всякого кольца, и каждый из ее жестов был чудом равновесия. Так держат на пальце божью коровку. Стоило Эглантине поднять палец, и она мигом улетучилась бы. Моиз хвалил себя за то, что выбрал самую обыкновенную, ничем не примечательную жемчужину. Обычно он предпочитал редкие, оригинальные украшения, забавляясь тем, что отыскивал некое сходство между подарком и получавшей его женщиной. Так, в случае со своей предыдущей пассией, ярой националисткой, он приложил немало усилий, чтобы преподносить ей, отчасти с намерением исцелить от этого порока, драгоценные камни, добываемые исключительно во Франции. Ему доставляло удовольствие встречать и узнавать, на балах и скачках, эти легкие, сверкающие в электрическом или солнечном свете, оставленные им метки на давно уже безразличных телах. Как раз вчера он не без радости обнаружил в одном декольте, ставшим для него странно чужим, пару самых крупных альпийских рубинов, а между ними знаменитый алмаз, найденный в Кармо, как говорили, кузеном Жореса. Однако теперь неизведанный доселе страх — боязнь увидеть на Эглантине, по истечении этих счастливых недель, их сияющее напоминание, — заставил его выбрать безупречную, но вполне обыкновенную жемчужину. «Восток не наградил ее никаким особым оттенком», — заметил продавец. — «Совсем, как меня!» с улыбкой откликнулся Моиз и добавил из вежливости: «Или как вас». С самого полудня он носил маленький футлярчик в кармане, доставая и открывая его в каждую свободную минуту, как прежде щелкал зажигалкой и закуривал сигарету. Едва Эглантина уселась, он взял ее левую руку (заранее вычислив, которая из них правая) и мягко, но решительно опрокинул ладонью вверх; так опрокидывают телку, чтобы поставить клеймо. Эглантина попробовала было отказаться, но увидела взволнованное лицо Моиза; оно умоляло, оно говорило: подарок от незнакомца — вовсе и не подарок! В тот вечер он был молчалив, старался выглядеть как можно более чужим. И вот Эглантина собралась уходить, стыдливо натянула перчатку перед тем, как пересечь зал. Моиз взглянул на крошечный бугорок под замшей и взволнованно проводил глазами удалявшуюся Эглантину, почти беременную от него — беременную его жемчужиной.

Наконец-то сбылось! Моиз нашел себе игру. С того дня он повел Эглантину по самой быстрой и самой надежной из дорог в страну драгоценных камней, куда менее осведомленным и менее богатым друзьям приходится добираться долгие-долгие годы. Раз в неделю, а иногда и два дня кряду он приносил какое-нибудь новое украшение. Частая перемена настроений, свойственная его племени, понуждала его, в зависимости от дня недели, выбирать тот или иной камень, как французы выбирают то или иное вино; и только первая жемчужина привлекла его сама по себе, своим безымянным, безразличным мерцанием. Короче говоря, Моиз, по выражению продавца-афганца от «Картье», становился классиком, и никогда еще он не переживал стольких мгновений сверкающего счастья, несравнимого со всеми подаренными им каратами. Эглантина не знала, что и думать; теряясь в догадках, слегка испуганная, она сидела перед Моизом скованно, почти недвижно, словно циркачка, чей партнер издали мечет кинжалы, вонзая их в щит вокруг ее головы. Она боялась каждого нового футляра, как ключа, грозящего открыть ее самое. Но Моиз по-прежнему не задавал никаких вопросов. Однажды вечером к их столику подошел факир-хиромант; Эглантина уже протянула руку, но Моиз отогнал его, он не желал знать даже будущего этой девушки. Тот настаивал, привлеченный блеском украшений и теперь сам заинтригованный незнакомкой; ему хотелось определить, скоро ли она умрет и в какой пещере Али-Бабы черпает свои сокровища. Ноэн приказал вывести его вон. И лишь поздно вечером, обнаружив на ночном столике «Историю драгоценных камней» Розенталя и прочтя ее, Моиз понял, какой длинный путь он уже одолел, если верить этой книжке. Судя по дарам минувшей недели и толкованиям арабского мудреца, он находился на стадии «пылкой и жгучей страсти», за которой сразу же следовала другая — «одолевающая все препятствия, но губительная». Из всей этой восточной премудрости Моиз вывел для своей парижской жизни одну, главную истину: ему предстояло любить.

Эглантина, со своей стороны, сидя под пронизывающим взглядом Моиза, говорила и двигалась едва ли не так же скупо, как некогда перед спящим Фонтранжем. И так же, как ей не хотелось вырывать того, первого, из счастливого сна, она не осмеливалась вырвать Моиза из его счастливого бодрствования. Она боялась признаться даже самой себе, что этот неиссякаемый поток изумрудов и рубинов внушает ей благодатное чувство, почти сравнимое с той сладкой признательностью, какую она испытала в больнице, очнувшись рядом с Фонтранжем, который отдавал ей свою кровь. От Моиза же Эглантина получала кровь Востока, таившуюся в камнях. Она смутно чувствовала, что его баронство прямо противоположно баронству Фонтранжа, так же, как и его благородство, и его мудрость, и его преданность, но ей не удалось бы ощутить чувство вины, если бы однажды вечером она не получила из рук Беллиты следующее письмо:

«Дорогая Беллита, — писал Фонтранж в своем самом длинном послании, когда-либо выходившем из-под его пера, и где, согласно его привычке, каждая фраза увязывалась с соседней нитью, неуловимой для адресата. — Я хотел бы сделать тебе подарок. Не могла бы ты передать Эглантине эту коробочку, которая случайно попалась мне под руку; я хранил в ней бриллиант дядюшки Брюнео. Попроси ее принять от меня этот камень. Сегодня день моего рождения. Рене Бардини родила крупного здорового младенца. Я чувствую себя хорошо».

Фонтранж

В гнездышке из клочка ваты, похищенной в аптечке для собак, в глубине одного из тех ларчиков, которые Эглантина чаще всего трогала на комоде Фонтранжа, бриллиант дядюшки Брюнео покоился в вековом оцепенении, перед которым сон всех сокровищ Али-Бабы показался бы жалкой бессонницей. Бриллиант дядюшки Брюнео был не малых размеров, но он давным-давно потускнел и не переливался, а гладкая огранка даже заставила некогда одного из пап отлучить камень от церковной казны. Некий ювелир из Труа заключил его в золотую оправу — по требованию дядюшки Брюнео особо массивную, так как он любил охотиться верхами на волков, и поводья стирали ему перстни. Выставив бриллиант дядюшки Брюнео в полдень на солнечный свет или проведя им перед яркой электрической лампочкой, можно было с трудом разглядеть внутри камня мутную «воду», но он никак не соглашался сверкнуть хоть слабым лучиком. Какое предчувствие побудило Фонтранжа выбрать из груды почерневших рубинов, застывших опалов, мертвых сапфиров, составлявших его сокровищницу, именно бриллиант? Эглантина поразмыслила над этим, устыдилась, взглянула на свои обнаженные руки с голубыми жилками, в которых пульсировала кровь Фонтранжа, увидела багровые и синие камни Моиза (точно синяки!), сдернула их, надела на палец перстень дядюшки Брюнео и уснула. Временами кольцо, прищемив соседний палец, будило ее. Полная луна щедро заливала светом комнату. Эглантина вытягивала руку. Луна тут же заимствовала у руки несравненную снежную белизну, у бриллианта — мерцание, подобное мерцанию ключа или проглоченного камушка в свете рентгеновских лучей… Потом затеплилась заря… Трудно даже представить себе, какой отвагой мужской перстень способен наделить женщину, отдавшую ему свой палец.

* * *

Стоит ли продолжать историю сего прециозного романа, романа Эглантины между Моизом и Фонтранжем, между Востоком и Западом? Читатель уже, верно, догадался, что Моиз, который, со своей стороны, спал эту ночь с очередным женским украшением, испуганно увидел назавтра в Эглантине нечто новое, свежее, неизвестное… ах, да, теперь он ясно разглядел: она не надела его драгоценностей; он даже удивился тому, что она узнала его; он покорно принял обратно все свои дары. Значит, она желает носить их только в мыслях? Хорошо, пусть будет так; он запрет их в сейф, где они будут храниться вечно, и она сможет мысленно красоваться в них, зная, что они всегда останутся за нею. У него хватило сил сказать Эглантине, как он понимает, как ценит ее решение; впрочем, он тут же уговорил ее оставить себе самый первый подарок — жемчужину, а затем еще и брошь; ну что за прелесть — женщина, которой можно дарить дважды одни и те же камни! Бедняжка Эглантина! Разве она знала, что для этого человека, сумевшего навязать французские военные боны шведам, панамские акции — колумбийцам, и акции алмазных копей — врагам Трансвааля, задача уговорить красивую девушку принять драгоценные безделушки была детской игрой. И мало-помалу все они вернулись к ней, в полном комплекте и превосходных футлярах… Эглантина молчала, глядя, как украшения вновь стягиваются к ней, к божественному магниту ее тела. И каждая новая рана причиняла так ничтожно мало страданий! Она склонила голову на плечо Моиза, а он достал из кармана жемчужное колье и заключил в него Эглантинину шейку… Читатель, вероятно, догадался также, что однажды, когда украшенная таким образом Эглантина открыла дверь своей нарядной комнатки и сбросила манто, она увидела Фонтранжа, который ждал ее, сидя в темном углу, и молча, изумленно созерцал эту юную девушку, искрящуюся, мерцающую, сверкающую — увы! — куда ярче прежней Эглантины.

Глава третья

Моиз старел, но, как ни странно, с возрастом делался все более представительным. К тридцати годам он обогнал других банкиров, своих сверстников, во влиятельности, к сорока — в богатстве, к пятидесяти — в щедрости, и вот теперь, приближаясь к шестидесяти, начал обходить их в красоте. Ну, разумеется, красота эта была весьма относительной. Слава Богу, хоть брови у него не стояли торчком, как у Самуэля, и желтуха, извечная губительница всех финансистов, которую они пытаются отогнать от себя ходьбой, а еще лучше, охотой, выстрелами, поразила Малансона и Энальдо, а отнюдь не его. Но наряду с этими приятными преимуществами над дряхлеющими соперниками, внешность, осанка, даже объемы Моиза подверглись изменениям, позволявшим предположить, что Господь Бог собрался даровать телу Моиза, пока оно еще не умерло (тем хуже, если это произошло в возрасте, близком к смерти!), тот короткий расцвет, в коем до сих пор ему отказывал; короче сказать, Моиз перестал быть пугалом. Усердные массажи, диеты, прочий регулярный уход за телом под наблюдением лучших наставников по красоте произвели наконец свое действие: Моиз вышел у них в первые ученики. Шарообразный живот, скрывающий в себе довольно солидную и весьма чувствительную грыжу (ох, как Моиз ненавидел этот круглый комок!), заметно опадал, принимая достойную овальную форму. Жировые отложения, выступавшие в самых неожиданных местах по вине его природной некрасивости (так в теле чересчур кокетливой американки выступают, по вине ее красоты, парафиновые округлости), начали активно таять под солнцем его шестидесятилетия. Ребенком Моиз полагал, что тело прикрывают одеждой из-за его уродства. И как же торопился он тогда, по вечерам, скинув платье, укрыться ночной темнотой! Между раздеванием и сном он претерпевал всего один неприятный миг и уже в те времена полюбил тень, мрак — самое надежное свое одеяние. Он полюбил ночь, эту половину суток, где все кошки серы, все человечество красиво. Он воображал, будто осужденных казнят на площади Яффы[11] именно затем, чтобы они явились красивыми, в виде одной лишь головы, перед Высшим судией. Летом он выражал свое детское кокетство тем, что заходил в море по самую шею и показывал сидящим на пляже одно только лицо. Но из твердой убежденности во всеобщем безобразии людей ему со временем пришлось вывести печальное убеждение в собственном, личном безобразии, однако вот уже несколько недель как проклятие, тяготевшее над ним всю жизнь, начало рассеиваться. Старость делала его плоть более упругой, подсушивала жирную кожу — былой рассадник фурункулов, расправляла складки, с детства залегшие на лице. Проступающая седина своим благородным голубоватым оттенком победила пегую неразбериху волос, нежданно придав всему облику если и не моложавость, то, по крайней мере, чистоту единообразия. Теперь Моиз, едва встав с постели, уже безбоязненно подходил обнаженным к зеркалу, чтобы полюбоваться благоденственными приметами пожилого возраста. Однажды художник Робер сказал ему — разумеется, о ком-то другом: «У каждого человека именно такая физиономия, какую он заслужил!» И Моиз, пораженный этой максимой, действительно начинал чувствовать, как зарождается и растет в нем неведомая, пока еще неопределимая заслуга. Он упорно добивался, чтобы его руки перестали потеть, и впрямь заслужил награду: впервые чужие пальцы задержались в его собственных, не пытаясь вырваться, словно они коснулись чаши с протухшей святой водой. Он добивался сухости волос — и заслужил награду: впервые под его головной щеткой сверкнула искорка. Он поймал себя на том, что, проходя улицей Мира, остановился между двумя ювелирными магазинами и смотрится в узкое зеркало, которое пару недель назад наверняка не вместило бы его прежнюю бесформенную фигуру. Как бы он удивился, предскажи ему кто-нибудь, что он будет способен торчать здесь, на улице, любуясь самим собой, своим новым обликом, подарком Провидения, а не великолепным рубином в двух метрах справа или прелестной жемчужиной в двух метрах слева. Он сделал все возможное, чтобы эта метаморфоза вошла в историю. Сделал для нового Моиза то, что хозяин делает для проезжего родственника, а спириты — для вызванного ими духа: он показал его обществу, он велел его сфотографировать. Целую неделю он потратил на то, чтобы заменить в домах друзей свои детские или юношеские фотографии — с волосами торчком и одутловатыми щеками — новыми портретами. Эти он с удовольствием подписывал на память. Впервые в жизни ему не нужно было рекламировать собственное тело как часть, причем, часть непривлекательную, акционерного общества под названием Моиз.

То пренебрежение, если не сказать, легкое отвращение, которое Моиз питал к собственному телу, поневоле сменилось чувством, близким к почтительности. Даже бронхит, настигший его в конце осени, принял размеры тяжкой болезни, едва ли не трагедии. А физическое облегчение на несколько граммов, которых не досчитывались каждое утро его весы, воспринималось им как чисто моральное. Теперь он весил только восемьдесят килограммов вместо прежних ста двадцати, — стало быть, он на целую треть приблизился к своему нематериальному телу. Он сходил с весов таким радостным и ликующим, каким покинул бы исповедальню, где все его пороки признали добродетелями. Напольные весы, распространенные в городах, перестали быть в его глазах безменом для взвешивания того животного, что не продается живым весом; они вдруг породнились с соседними автоматами — источниками шоколада и прочих лакомств. Моиз покаялся в своем безобразии, в своей тучности — и ему отпустили эти грехи. А, главное, приходил конец тому, второму греху, довлевшему над ним с самого рождения и влачимому с высокомерным отчаянием. Так что на совести Моиза, как и всех прочих людей, оставался лишь первородный грех; впрочем, с ним он уже давным-давно смирился. Да и разве не приятно, не забавно прямо коснуться человеческого проклятия человеку, который всю жизнь был отлучен от него своим, личным проклятием?! Моиз искренне наслаждался непривычной худобой, гладкой кожей, новой душевной чистотой. Коллеги-банкиры, приписав данные перемены какой-нибудь злокачественной опухоли, избегали разговоров с Моизом на эту тему, ограничиваясь краткими невнятными комплиментами его похудению и обычными для здоровых людей игривыми шуточками, не без задней мысли о том, что их предмет уже флиртует со смертью. А Моиз находился тем временем в полном согласии с самим Моизом. Он водил его в самые укромные рестораны, потчевал самыми тонкими диетическими блюдами. Он все больше уважал своего двойника. Он поздравлял себя с тем, что на самых прекрасных спектаклях, будивших самые благородные эмоции, уже никого не шокирует своей отвратительной внешностью. Слушая Моцарта, он гордился тем, что вместо своего могущества, своих миллионов принес в зал новое, еще непривычное тело, под которым теперь не трещали кресла. И он перестал потеть при звуках музыки своего кумира Моцарта. Присутствие любого великого музыканта исцеляло его от душевной пустоты, от астмы, от урчания в животе. Даже сну он теперь предавался куда более доверчиво, полагая, что, быть может, избавился и от храпа. Безжалостная, ехидная пропасть, прежде разделявшая его и красоту — или, вернее, как он вежливее выражался теперь, красоту и его, — заметно сужалась. Раньше, любуясь Неаполем или Ниагарой, Моиз всегда думал: «Как это было бы прекрасно, не будь здесь меня!» И вот, наконец, он почувствовал себя вполне на месте у подножия Большого Каньона, у египетских пирамид, и мог теперь с полным правом считаться тем типичным безвестным туристом, какого художники всегда изображают — словно подпись в виде человечка — на краю холста с Квадратным домом[12] или с Тиволи. Он больше не отшатывался от памятников в дни особой нервной чувствительности, как отшатываются от опасных электрических трансформаторов. Не спешил, проходя по Вандомской площади, по площади Согласия. Его видели задумчиво стоящим то перед собором Инвалидов, то перед «Танцем» Карпо. Все это подтверждало предположения банковских акул насчет рака, поразившего Моиза, и будило немало надежд.

А как сладостно во время бесед, на концертах, комедиях и даже трагедиях не принимать на свой счет любой намек на безобразие! Великое множество собратьев Моиза по уродству, ставших ему близкими, как истинные родственники — Квазимодо, например, — внезапно отпали, покинули его, словно тот, кто связывал их семейными узами, вдруг умер. Теперь уж сам Моиз, сидя в зале, выискивал взглядом тех, кого верней всего касались намеки на физическое несовершенство. Этот разрыв с безобразием повлиял даже на его отношение к витринам музеев, вплоть до античности: Моиз решительно презрел семейство финикийских гномов, а гротесковые мужские статуэтки Танагры, с которыми прежде сам шутливо сравнивал себя, отталкивали его, отталкивали далеко, хотя и не от всей Танагры в целом, ибо вместо них он отыскал там очаровательных юных кузин. Да и в своем доме, среди груды собранных украшений и безделушек, он произвел чистку, какая нередко сопровождает женитьбу. Исчезли с глаз бюсты Вольтера и Эзопа, видевшие Моиза безобразным. Он воспользовался приходом зимы, чтобы сменить гардероб и свои излюбленные цвета — темно-коричневый и табачный. Купил для загородной виллы статую Венеры. Едва став чуть менее некрасивым, твердо решил быть ослепительным красавцем. Те части тела, которые он раньше полностью игнорировал — лоб, виски, затылок, все эти открытые взорам островки красоты, — нежданно явили ему свою привлекательность; ведь именно сюда ложились поцелуи того клана, к коему он принадлежал отныне. Они позволили ему временно забыть о губах, глазах и ноздрях, не думать об их предназначении для других людей. Однажды он увидел в озерце Тюильри свое колеблемое ветром отражение; живот там, в воде, казался огромным, круглым. Моиз снисходительно улыбнулся водоему, наполненному не водой, но его бесславным прошлым: тот еще не ведал, что живот Моиза давно стал овальным. Счастливый донельзя, он с нежностью относился к вещам, которые никогда не теряли веры в своего владельца и упорно видели в нем обычного, как все, человека, например, к цветам в своем автомобиле, что с первого же дня, когда салоны машин стало модно украшать цветами, каждое утро дарили ему, безобразному, бесформенному существу, нежный аромат, а, главное, да, конечно, главное, к той, что увела его из царства уродливых теней — к Эглантине!

По правде говоря, сама Эглантина вряд ли заметила эту метаморфозу, Для нее разница между Моизом безобразным, но невозмутимым, и Моизом красивым, но взволнованным, была так же неощутима, как между Эглантиной-простушкой и Эглантиной, осыпанной драгоценностями. Моиз же приписывал ее возросшее доверие постигшему его чуду, воображая, будто сам пользуется всего лишь рассеянным сочувствием Эглантины. На самом же деле он был в настоящий момент единственным ее прибежищем. Беллита уже два месяца как обреталась в Риме; она каждый год ездила туда, поскольку исповедовалась только папе. Фонтранж бесследно исчез с того самого вечера, как увидел Эглантину в бриллиантах, и не отвечал на письма. И вот Эглантина, не привыкшая запирать на ночь дверь и заглядывать под диваны, начала, с наступлением утра, испытывать страхи, обычно терзающие людей по ночам. Растерянная, страдающая от тайных ранок в сердце, неведомых окружающим, она переносила на дневную действительность смутные треволнения сна. И любила Моиза именно за то, что он казался ей единственно реальным, единственно живым существом. Когда она свирепо щипала себя за руку, все качалось и плыло перед ее глазами, один Моиз оставался незыблемым, как скала. И хотя доселе Эглантина не получила от жизни ничего, кроме скромного задатка, ее мучили предчувствия тех, кто от рождения обречен на тяжкие несчастья. Она никогда не пугалась по пустякам, не боялась комаров или вывиха ноги, зато испытывала ужас перед молнией, перед бешеными собаками. На ее лице лежала печать безграничного спокойствия тех веков, когда приходилось опасаться лишь чумы да пытки, — вот их-то она и страшилась. Не для нее составлялись правила движения такси или нанимались ночные сторожа, но именно для нее изобрели вакцину и громоотвод. Она была идеальным, чистым — и сколь редкостным! — исключением из великого множества людей, от которых отличалась и высшей неуязвимостью, и высшей прочностью. К тому же Эглантине были чужды и мелкие повседневные заботы, назойливо осаждающие наши сердца; ее не трогали ни дождь, ни безобразие прохожих, она не испытывала внезапных приступов жалости к полицейским или консьержам; одни лишь сильные душевные переживания имели над нею власть. Будучи сама громоотводом в густой парижской толпе для искренней нежности, искренней веселости, она ничего не знала о других опасных страстях, а лишь смутно ощущала, как грозно реют они над Парижем, в синих прорехах озябших небес, и вдруг, на углу какой-нибудь улицы или в сквере, ее охватывал тоскливый страх, словно одинокого путника в лесу. И когда она, вынырнув из глубокого сна, разделенного четко, как дневное время, на периоды, на обычные, спокойные события, оказывалась лицом к лицу с предстоящим днем, ее начинали неотступно терзать беспокойство и неуверенность. Только рядом с Моизом ей нечего было знать, нечего бояться. И она радовалась этой исходившей от него силе, которая защищала ее от законов природы, не говоря уж о законах людей: от громадных авто, спасающих этих бедняжек — слабых женщин — от пространства и ветра; от лакеев с гигантскими зонтами, которые у входа в ресторан так ревностно укрывают посетительниц от града, словно с небес вот-вот посыпятся цветы или фрукты; от услужливого метрдотеля, подменяющего собой нескончаемое меню; весь этот набор привилегий, что так усердно коллекционируют выскочки, Эглантина принимала просто и естественно именно в силу чрезмерной скромности.

Даже тяга Эглантины к роскоши объяснялась ее неодолимым ощущением слабости, а примерная жизнь зависимого от других существа нуждалась в богатстве и знаменитости Моиза как в главной и необходимой опоре. Да, дело обстояло именно так: все деньги Моиза в данный момент имели только одно оправдание — защиту тощего кошелька со ста десятью франками, единственным сокровищем Эглантины. Ни одна женщина не внушала Моизу подобной приятной уверенности в том, что она искренне хочет опереться на его силу, устойчивость, мощь. Прежние связи всегда зиждились на темных сторонах его души. И вот теперь он наконец постиг истинный смысл слова «покровитель», так часто толкуемого превратно. Даря Эглантине меха, он действительно стремился лишь к одному — защитить ее от холода. И какими только изысканными блюдами не защитил бы он ее — навсегда, если она пожелает, — от голода и жажды! Он заказывал огромный лимузин, чтобы защитить ее от длинных расстояний и скользких банановых шкурок на тротуаре. Но особенно умиляло его сознание того, что она была первой женщиной, которую ему не пришлось защищать от самого Моиза…

Однако, Эглантину, которую не отталкивали от Моиза препятствия, столь неодолимые для других женщин, которая не замечала того, что он уродлив, что он левантинец, что он несметно богат, эту Эглантину, каждодневно приходившую в дом, словно специально выстроенный напротив дансинга — места их первой встречи, — завоевать было не так-то легко. Во-первых, выражаясь точным языком инженеров-путейцев, они с Моизом располагались на разных уровнях. Моиз всегда любил женщин приземленных, в буквальном смысле этого слова. И в молодости, на Востоке, и позже, в Европе, он обычно заводил себе подруг среди тех, кто сидел на корточках, а то и возлежал на коврах, прямо на полу, а еще лучше у бассейна или источника, смиренно равняясь на уровень воды; тут для любви всегда требовалось склоняться долу, сокращая расстояние до земли на всю длину ног. К двадцати пяти годам влюбленный Моиз ни разу не поднялся выше самого худородного колоса в Ливане, выше самого низкого табурета в Будапеште. Нежность он мог проявлять и принимать, только лежа на циновке или на диване, подсунув под голову левую руку, рядом с любовницей в той же позе, слегка напоминающей могильные изваяния этрусских или франкских королей, с той лишь разницей, что пес покоился не у ног мужчины, а ближе к лону женщины. Дымок пахитосок Сарры тоже струился снизу, почти от самого пола, точно душистые курения. И клетки с птицами стояли прямо на ковре. Африканские борзые — в тех случаях, когда избраннице Моиза нравились борзые, — глядели на любовников свысока; им приходилось нагибать голову, чтобы лизнуть хозяев в лицо. Глаза же фокстерьеров были вровень с человечьими; вот уж поистине низменная жизнь! Сбросив тяжелые, будто свинцовые, башмаки, Моиз становился легким, легче пушинки, но при этом, странное дело, не взлетал, а погружался в сладостную бездну. Двадцать лет назад, к тому времени, как он овдовел, мода решительно изгнала из апартаментов его подруг обычные кресла и кровати. Наступила эпоха, ныне уже агонизирующая, низких восточных диванов и приземистых столиков, за которыми даже европейцы с куда большим трудом переносили тягу к высоте, нежели эффект тяжести. И Моиз упорно выказывал приверженность нижним уровням цивилизации. Все картины, рисунки и стенные часы, размещенные на уровне глаз прямостоящих парижан, подобно мягкой повязке на голове ребенка (не дай Бог, ушибется обо что-нибудь непривычное, примитивное, неживое!), над Моизом внезапно возносились, взмывали к потолку, превращались, будь то Вюйяр или Боннар[13], в далекие, крошечные окошки. Свет, цвета и оттенки нового века обретали истинную ценность лишь при взгляде снизу. И тем же неуклюжим движением, каким Моиз нырял по утрам в бассейн Автомобильного клуба, он к вечеру погружался в будуары, в этот водоем, где не плавают, не вдыхают воздух порциями, а вкушают пищу, — ибо даже есть он любил на полу, в комнате с неожиданно высокими потолками, где слугам приходилось сгибаться в три погибели просто для того, чтобы подать обедающим хлеб.

Но тщетно пытался он завлечь эту воздушную фею в свои подземелья; Эглантина не умела, не могла существовать в них. У нее на родине, в Фонтранже, все и вся жило на высоте. Во всяком случае, жизнь Эглантины почти всегда уподоблялась игре забравшейся повыше кошки с невидимым ухажером. Ее видели то на самом верху повозки с сеном, то на коньке крыши, то на ветвях тополей. Автомобиль в замке вел свой род от первых крестовых походов в области машиностроения и по высоте кузова вполне мог соперничать с индийским слоном. Все кровати стояли на возвышениях. Эглантине нравилось лежать на коврах, покрывающих пол, так же мало, как крестьянам — на голой земле. Иногда она, забавы ради, пробовала даже спать стоя, прислонившись к дереву. Какое-то смутное чувство достоинства вечно заставляло ее перед сном хоть на несколько минут оттянуть переход в лежачее положение — эту единственную позу смерти; она долго вертелась вокруг постели, нарочито медленно развешивала одежду, поправляла рамки фотографий и отказывалась от стояния во весь рост только вконец сраженная усталостью. Лечь для нее означало признать себя побежденной в борьбе; ведь сон и впрямь мог дальше поступать с нею как угодно, ибо, отдаваясь ему, она чувствовала, что сдается… Во время первых посещений дома Моиза она отыскала одну лишь опору, соразмерную своему росту и характеру, — подоконник. Она беспокойно прохаживалась взад-вперед, среди низких зеркал, отражавших ее колени и лодыжки, шпионивших за ее метаниями. В имении Фонтранжа, во время жатвы, когда крестьяне, согнувшись, вязали снопы или спали на стерне, одна только головка Эглантины вечно торчала над колосьями, над золотистым летним половодьем. Никогда еще Моизу не встречалось существо столь прямое, столь вертикальное, как будто прикрепленное к своему зениту невидимой, но точно отмеренной нитью. Ее ноги почти не касались земли. Моизу чудилось, что, в отличие от нее, все другие человеческие существа приводятся в движение, наподобие марионеток Гиньоля, чьими-то тяжелыми, растущими из-под земли руками, которые, наигравшись, оставляют за собой лишь вялые кучки одежек да обмякшие, недвижные тела. А Эглантина словно вилась вокруг туго натянутой струны. Ее тень всегда выглядела четкой и изящной, как тень шпенька на солнечных часах. Ни одно живое существо так точно не указывало время, погоду, как Эглантина под солнцем. Ни разу еще рука лжи, низости, лицемерия не скользнула под ее платье. Никогда усталость Эглантины не поражала ступни, икры, колени; она всегда завладевала ею, начиная с плеч и затылка, как это бывает с посетителями музеев. Прогулки среди людей, деревьев, домов вселяли в нее то специфическое утомление, какое вселяют в нас Микеланджело, Рембрандт, долгая череда итальянских примитивистов, — свинцовую тяжесть в голове. Едва опустившись на стул, она тут же скрещивала ноги подобно акробатке, висящей на канате или присевшей на трапецию. Впервые за всю свою жизнь Моиз испытывал незнакомое ощущение встречи с женщиной не в привычно-горизонтальном плане, когда судьба, сведя два существа, бросает их наземь, друг на друга, но куда более редкостной встречи по вертикали, с созданием иной плотности, живущим чуть ли не в поднебесье. Дошло до того, что теперь, принимая у себя Эглантину, он не располагался у ее ног, наподобие суфлера или оркестра, а стоял, как она. И оба ходили туда-сюда по комнате, иногда останавливаясь — неизменно на высоте подоконника, вровень с окном, которое приходилось затворять из-за снега или дождя; вровень с самыми рослыми деревьями Елисейских полей, вровень с Пантеоном. Они упрямо оставались на ногах, словно люди, ожидающие развязки важного события в соседней комнате — рождения или смерти. Говорили они большей частью скупо. Эглантина читала какую-нибудь снятую с полки книгу. Моиз бродил взад-вперед по комнате. Это немного походило на клетку со львами, где юная женщина притворно задумалась или зачиталась, в то время как бдительный укротитель настороженно ходит вокруг зверей. А иногда Эглантина становилась разговорчивой, и эта болтовня странным образом зачаровывала Моиза. Все ее речи, неизменно веселые, пронизывала такая чистая правдивость, что они казались прелюдией не то к исповеди, не то к полной наготе. Они внушали слушателю то невинное удовольствие, с каким в летний день глядишь на жизнерадостную купальщицу, что швыряет вверх, вниз, куда попало, свои одежки, сбрасывая их — разумеется, стоя, — за зеленым кружевом ольхи. Моиз показывал Эглантине свои книги. Перед тем, как раскрыть одно из редкостных изданий, он надевал специальные перчатки: его руки всегда бывали чуть влажными. Тронутая этим почтением к книгам, Эглантина завороженно слушала. Сама она читала немного, но книги оказывали на нее необыкновенное воздействие. С детства она жадно интересовалась всем, что говорится о поэтах или романистах, и имя каждого из них, даже если она не читала его произведений, пробуждало в ее душе возвышенный трепет, о котором любой поэт мог бы только мечтать, при том, что это чувство было не наигранным, а глубоко искренним. Каждое имя писателя звучало в ее ушах той же волшебной музыкой, какою для нас звучат не менее загадочные слова Восток, Запад, Север. В наш печатный век Эглантина сохранила верность изустной традиции и, стоило завести разговор о книге, как она готовила не глаза, а уши. Вследствие этого эрудиция ее сильно хромала, но зато душа таила в себе необыкновенное, яркое разнообразие чувств, подобных чувствам моряка, готового пуститься в плаванье по любому из морей. И по той же причине Эглантина относилась ко всему, что не читается, но несет в себе иную магию — к безделушкам, к мебели, — именно как чтица, и старинные стенные часы дарили ей то же интеллектуальное наслаждение, те же эмоции, что дарит книга, с прологом, продолжением и развязкой… Затем они с Моизом, по-прежнему стоя, пили чай, согреваемые улыбками лакеев, благодарных Эглантине за то, что она избавляла их от необходимости рабски гнуть спину. Это напоминало краткую остановку на почтовой станции, пока меняют лошадей. Никогда еще Моиз не чувствовал себя столь отдохнувшим и довольным, как после этих свиданий в комнате, где он не садился ни на минуту… Ему ведь ничего не приходилось делать, разве что изредка брать Эглантину за руку, точно на палубе корабля.

Но не это было главной его заботой. Шартье попросил Моиза о беседе по поводу молодой женщины, с которой тот виделся каждый день. И подобный демарш предвещал нечто серьезное, куда более серьезное, чем все, что Моиз отводил в своей жизни женщинам за последние двадцать лет. Он попытался отложить встречу. Но Шартье настаивал, и пришлось ему уступить. Однако вместо Шартье-доносчика Моиз увидел Шартье приятно удивленным: в прошлом Эглантины не обнаружилось ровно ничего компрометирующего. Шартье, не любивший изменять традициям, тем не менее, вынужден был сообщить своему хозяину именно это: НИЧЕГО. Несколько встреч с Фонтранжем, вот и все. Моиз поблагодарил Шартье, выказав полное удовлетворение, которое, однако, для него самого было не столь уж очевидным. Не подменил ли Шартье прошлое Эглантины, вполне приемлемое при всех отягчающих обстоятельствах, подозрительно банальным прошлым еще не жившей молодой девушки? Как клоун в цирке, думая, будто опирается на партнера, вдруг обнаруживает, что навалился на акробатку, так и Моиз, лишая Эглантину прошлого, нежданно оказывался лицом к лицу со множеством неизвестных персонажей, в чьих благородных качествах он сильно сомневался… Впервые Моиз ощутил себя тем пограничным пунктом, через который юное существо вступает во взрослую жизнь. Эта привязанность Эглантины, эта привычка смотреть на него в упор, как пчела упорно летит в оконное стекло, теперь пугала его. Неужто для выхода из столь чистой молодости годится такая старая заржавленная, пусть и золотая, дверь, как Моиз?! Иногда он пытался найти в собственном прошлом такие же непорочные минуты и чувства, восстановить давно оборванную связь с детством, освещая себе путь тем нежным прозрачным светом, что звался прошлым Эглантины; тщетно, ничего он там не видел. Но главное, чем озаботил его доклад Шартье, заключалось в другом: теперь он отделил Эглантину от целой толпы ее предшественниц, неожиданно для себя сравнив с единственной женщиной, пришедшей к Моизу без прошлого, — с его женой. Те параллели, которые ему нравилось проводить между людьми, чтобы составить о них верное мнение, в данном случае уже звались не Эглантина — Жоржетта, или Лолита, или Регина, но Эглантина — Сарра.

На первый взгляд, никакого сходства между ними не наблюдалось. Моиз женился на Сарре, когда та уже была весьма перезрелой старой девой, «малышкой» из семьи Бернхаймов. Ужасающе худая, она, тем не менее, обещала такую предрасположенность к полноте, что приходилось каждое утро ставить ее на весы, чтобы подобрать нужное дневное меню. Эглантина же, неизменяемая Эглантина, всегда весила одинаково что до еды, что после. У Сарры был иногда землистый, иногда лихорадочно розовый цвет лица, которое бороздили неизвестно откуда взявшиеся скорбные морщины — скорее, морщины всего еврейского племени, чем ее лично, ибо им случалось исчезать на целые недели, словно семейство Бернхаймов брало их на подержание. Эглантина же была гладкой, как мрамор; любая складочка на ее коже выглядела метой достоинства или радости жизни. От Сарры никогда ничем не пахло, — ее любимые собаки не чуяли, а лишь видели ее; стоило закрыть глаза, и вы ощущали подле себя пустоту, принявшую форму женского тела, не желающего знать никаких земных страстей. Эглантина же источала тот нежный, сладкий аромат плоти, который и в аду собрал бы толпы теней вокруг новой пришелицы, еще хранящей свежий запах бытия. Но Моиз не принимал все это во внимание; напротив, именно набор противоположных качеств создавал между этими двумя женщинами нечто вроде равенства. Одна была некрасивой еврейкой, другая — прелестной христианкой. И это были разные отправные точки, но отнюдь не различия. Сарра была бесплодна, Эглантина — девственна. Но бесплодие Сарры — этот постоянный, хотя и нечастый плотский грех без зачатия — принимало в глазах супружеской четы, благодаря добродетельности Сарры и уважению Моиза, оттенок святости, обращалось в зачатие без греха. Нет, Моиза волновало другое — то, что Эглантина постепенно становилась соперницею Сарры в ее собственных владениях, во всем, что некогда возвышало супругу Моиза над остальными женщинами. Сарра никогда не лгала, не преувеличивала, не выдумывала; ни самая острая надобность, ни богатство не заставили ее по-иному выговаривать слово «золото», слово «бриллиант», слово «хлеб». Но и Эглантина, называющая, скажем, время дня, производила то же впечатление искренности. С губ Сарры ни разу не слетело слово осуждения; она объясняла предательства — дороговизной жизни, преступления — плохой погодой, бессилие — опозданием поездов, которые, в свою очередь, задерживались не по вине машинистов, а из-за тех коров, что переходят иногда через рельсы — разумеется, скорее от большого ума, нежели по глупости. Эглантине стоило величайших усилий смолчать по поводу друзей; она краснела от стыда, не имея возможности хорошо отозваться о ком-нибудь из них. И румянец, загоравшийся иногда на ее щеках под удивленным взглядом Моиза, среди их взаимного молчания, отражал невысказанные за день дифирамбы — то ли в адрес пролетевшей пташки, то ли в адрес самого Моиза. Но все добродетели Сарры, взросшие на строгой, как ни у кого в мире, морали, все ее жизненные правила — подставь другую щеку, люби ближнего, как самого себя, — собранные на той же горе, что виноград для вина Мессии, и донесенные до нее надежнейшими посредниками, теперь уже не казались Моизу более стойкими, нежели добродетели Эглантины, порожденные неведомо какой, может, и несуществующей пока моралью или найденные чисто инстинктивно. Все, что обезобразило, иссушило, сгорбило Сарру — душевная щедрость, доверчивость, — у Эглантины превращалось в предмет любования, которое она оживляла с помощью подручных средств элегантности: взять хотя бы прямоту высказываний, вдвойне красившую ее прелестные уста. Все суровые правила Сарры в приложении к Эглантине обретали легкую сладость жизни: «подставить другую щеку» означало «другую щеку Эглантины», «смотреть прямо в глаза» значило для Эглантины «прямо в глаза Моизу». Такая схожесть невольно побуждала Моиза продолжить сравнение Сарры и Эглантины в области библейских преданий, чьим героиням, по его представлениям, всегда было далеко до Сарры, ибо Ребекка, вполне вероятно, отличалась скупостью, а Юдифь — чрезмерной напыщенностью. Но и здесь Эглантина не давала одержать над собою победу. Вызванная из далекого будущего в древние перипетии с их потопами, пустынями и полями, выжженными с помощью лисьих хвостов, она, как истая роза, несла с собою свежесть, о какой просила служанок героиня Песни Песней[14]. Легко себе представить, какою Эглантина, взятая «живьем» с земли Франции, не породившей ни одного бога, перенесенная в Новый и Ветхий Завет и омытая темными водами их легенд, предстала бы перед Моизом — с головой Олоферна в руках или привязывающей к лисьим хвостам пучки соломы[15]. Повсюду и во всем Эглантина оказывалась равной Сарре. Моиз, во время ночных бессонниц, уже начинал размышлять над их похожестью в самый тяжкий миг жизни — в миг их смерти.

Ни одно живое существо не уходило из жизни так просто и тихо, как Сарра. Пораженная редкой болезнью, известной неравномерностью приступов, она тщательно подготовилась к ее развитию, неожиданному и трагическому для других больных, и сумела придать своему несчастью видимость обычного буржуазного недомогания. Никаких перемен к лучшему, никаких тщетных надежд; однажды встав на путь, ведущий к смерти, Сарра неотступно прошла его до конца. Казалось, она привыкла умирать, как будто проделывала это множество раз. Она потребовала, чтобы Моиз по-прежнему ежедневно ходил в банк. Моиз притворялся, будто ушел, а сам тихонько сидел и читал в соседней комнате. Сарра догадывалась об этом. По одному только хрусту жестких страниц «Тан» можно было понять, что у него на душе. Впрочем, Сарра всегда жила так, словно Моиз сидит за чтением «Тан» в соседней комнате, и грозящая ей смерть просто персонифицировала этого невидимого, но неизменно присутствующего мужа. Чуть глуховата, чуть близорука, чуть кособока. Но каждый вечер он видел ее без слухового рожка, без пенсне, без палки. Она избавлялась от этого балласта из смирения, не жалуясь, стремясь лишь к одному: вступить в небытие с полной глухотой и полной слепотой, подобающими этому состоянию. И, также из смирения, она стала больше заниматься своим туалетом, до сих пор крайне простым, дабы не выглядеть перед высшим судией нарочито безобразной, — ведь безобразие было единственной ее бедностью, единственной гордостью. Наделенная способностью различать черные ткани — других она в жизни не носила — с той же зоркостью, с какой другие женщины отличают оранжевый от индиго, Сарра и для своего погребального наряда выбрала бархатисто-черный непроницаемый цвет, который почти не выглядел траурным. Ей было тогда сорок шесть лет; в какой-то газете она вычитала, что средний возраст жизни во Франции равен сорока семи, и радовалась тому, что умрет, ничего не украв у молодых и даже оставив им почти целый сэкономленный год. Ни одного стона, ни одной истерики; Сарра знала, что нельзя обманывать мужа, скрывать от него, что она обречена, но непременно хотела, чтобы он увидел, как достойно, прилично, почти в добром здравии, встречает она смерть. И она была счастлива, что это ей удается. Глядя на жену, Моиз больше не улавливал в ее глазах того пристыженного, извиняющегося выражения, которое с самого дня свадьбы трогало его до слез; теперь в ее взоре светилось удовлетворение и нечто вроде тщеславной радости, ибо впервые ей выпало одно из тех занятий, для коих она и была создана. До сих пор все ее добродетели — героизм, терпение, отвага, безграничная преданность — не находили никакого применения в жизни, но в том была виновата не она, а жизнь. Если бы на долю Моиза, волею судеб, вместо триумфа, роскоши, наслаждений выпали потоп, ров со львами или постыдное разорение, все невостребованные качества Сарры расцвели бы пышным цветом, и Моизу это было хорошо известно. Он часто воздавал хвалу Провидению за то, что оно соединило его с этой женщиной; она сумела бы возвысить и облагородить тот путь несчастья, который, чудилось ему, всегда пролегал параллельно его счастливому пути, уподобляясь загубленному таланту. И Моиз, ощущая в себе этот скрытый талант к проклятию, банкротству, чуме — как Моцарт ощутил бы в себе музыку, будучи в жизни сборщиком налогов, а Галилей разобрался бы в метафизике, служа в армии, — нередко радовался тому, что рядом с ним, слава Богу, существует эта, самая сладкозвучная скрипка, самая неоспоримая гипотеза — его Сарра. Но вот свершилось: наступило первое из тех испытаний, для которых Сарра родилась на свет, и оно оказалось смертью Сарры. По тому, как она держалась, можно было догадаться, как она вела бы себя при всяких других тяготах. Смерть разбудила в этом смиренном существе только одно скрытое доселе качество — достоинство. Вся роскошь их особняка, все службы, прежде подавлявшие ее своим великолепием, теперь, напротив, выглядели слишком убогими; и вот из буфетов стали извлекаться парадные золоченые чашки, а слуги с самого утра натягивали ливреи. И если доселе она общалась только со своей бедной кузиной по имени мадам Блох и компаньонкой по имени мадемуазель Дюран, то теперь целая вереница важных особ, символизирующих в Париже дух возвышенности и человеческого достоинства — главный раввин, архиепископ, герцог д’Омаль, явились и были допущены к больной. Все благотворительные общества, которые она субсидировала, упорно отказываясь от их почетных званий, делегировали к ней своих директоров или президентов, частенько конкурирующих и враждующих меж собой; у ее постели они примирялись. Из скромности Сарра ни перед кем не закрывала дверей, у нее никогда не было своего приемного дня, она принимала в любое время; все эти приемные дни сложились в один нескончаемый прием к концу ее жизни. Моиз сталкивался в коридорах с целыми толпами знаменитых людей в визитках и мундирах, покидающих эту комнату, куда они как будто и не входили, словно каким-то чудом родились прямо там. Самые пылкие страсти затихали у ее изголовья, самые смертельные враги заключали договор о дружбе. Это походило на дело Дрейфуса — только наоборот.

— Ну, с тобой теперь трудно увидеться! — шутил Моиз, оставшись наконец вдвоем с Саррой к восьми часам вечера, в те единственные минуты, когда она могла бы вздремнуть перед бессонной, всегда тяжкой ночью: она скрывала это от Моиза, жертвуя ради него последним своим отдыхом.

— А я тебя вижу все время, — отвечала Сарра. И оба они говорили то, что противоречило их истинным чувствам. Случалось, что Моиз, в силу занятости, не заходил к Сарре, но он постоянно думал о ней; Сарра страстно желала его присутствия, но умела обходиться и без него: ведь благодаря той нежной диагонали, что соединяла уста одного с сердцем другого, им обоим удавалось в полной мере выразить друг другу все тепло супружеской любви. Из Салоник прибыла на пароходе кузина Моиза Ракель, нежно любимая Саррой; впервые попав в Париж, она так и не повидала города из-за болезни своей родственницы и медленной литургии надвигавшейся смерти, зато, будучи крайне любопытной и не говоря ни на одном языке, кроме испанского, неотлучно сидела у изголовья Сарры и требовала сведений о каждом новом визитере, перевода каждого сказанного слова. «Este el grande Tenante General de Negrier… Me gusta agua pura mas que Tokay…»[16].

Моиз все еще хранил в памяти этот трагический перевод последних впечатлений Сарры, ее вкусов. Он и сейчас вздрагивал, услышав в ресторане, как какой-нибудь испанец заказывает на родном языке гусиную печенку и сухое вино, — теперь эта речь ассоциировалась у него с близостью смерти. После кончины Сарры Моиз полюбил Испанию, она виделась ему эдакой нейтральной полосой между жизнью и тем, что за нею следует. Он часто ездил туда, стремясь получше узнать картины, пейзажи, танцы этой страны, стоящей, в силу своего трагического благородства и чистых голосов, на грани бытия и небытия. Пока Сарра еще жила, он со страхом готовился к тому, что вот этот ее французский жест, вот эта французская фраза станут последними, и облегченно воспринимал их испанское воскресение как доказательство ее жизнестойкости, как надежду на исцеление. Но вот пришел день, когда Сарра сказала: «Я умираю» — и вдруг вытянулась, застыла и побелела, уподобившись мадоннам на полотнах Эль-Греко и обратив свою смерть в немой, но безупречно-верный перевод собственных слов.

Так вот, смерть Эглантины в воображении Моиза ничем не уступала реальной кончине Сарры. Это была самая простая смерть, какую Моиз представлял себе во время бессонных ночей. В этих его фантазиях Эглантина, конечно, совсем не страдала, даже не похудела ни на грамм. Просто она с каждым днем делалась все менее розовой и живой. Она шла к последней, высшей недвижности без всяких усилий, из чистого, все возрастающего почтения к небытию. Ее температура ежедневно падала ровно на один градус: 37, 36, 35. Она умирала той смертью, что постигла бы целое человечество, если бы солнце начало постепенно остывать; той мирной смертью, которая, впрочем, постигла бы всех нас, не будь на свете старости и болезней, мешающих ее приходу. Она умирала примерно так, как наступал бы конец света, но реальность Эглантины в глазах Моиза сделала все остальные существа настолько призрачными и вымышленными, что это был бы конец единственно живого создания, какое он знал на земле. Когда он расставался с нею, еще полной того внутреннего жара, которым мы обязаны жизни и который обжигал его сильнее огня, ему казалось, будто все окружающие — друзья, прохожие, даже он сам — перестают дышать, обращаются в тени, в марионеток. Отныне он был способен чувствовать, осязать, ласкать внешний мир только в виде этой лежащей женщины, ускользнувшей из призрачной, неверной вселенной… Впрочем, нет, ей предстояло даже не умирать, а медленно погружаться в небытие, незаметно таять. И тогда по истечении нескольких недель от нее осталась бы одна рука, одна грудь, а потом и вовсе кончик пальца… Последний прощальный взмах — и конец… Эта рука, это одинокое плечо, его плавная округлость, его слегка уже смазанная округлость, его округлость, растаявшая в тумане, — вот что такое была бы смерть Эглантины. Исчезло бы единственное существо, не ставшее заурядным автоматом в этом низменном мире. Моиз пускался на хитроумнейшие уловки, добиваясь, чтобы Эглантина произнесла слова, которые говорят напоследок перед смертью; слова, которые отныне могли быть повторены лишь самым совершенным из фонографов — человеческими устами: «Благодарю… Да, я вас люблю…» Он с тоскливым любопытством следил, как умирающая Эглантина придает истинное обличье вещам, что назавтра, по ее кончине, станут фальшивыми, — воде, которую она пила, свету, на который глядела. Но самое ужасное состояло не в этом…

И тут в дверь его кабинета стучали…

И в одеянии из сорока соболей, впервые подчинившихся ритму человеческого дыхания, в кротовой шапочке, украшенной алмазом-кабошоном из Трансвааля, который надменно свидетельствовал о ее принадлежности к высшей касте головных уборов, с самой сияющей улыбкой, когда-либо раздвигавшей самые прелестные губки в наши праведные времена, входила к Моизу Эглантина и перед его умиленным взором мгновенно возвращала в реальность и кротовый мех и Трансвааль.

Наступила зима, банальная земная зима; она завалила снегом весь город, оледенила воздух, но там, вверху, над холодной пустотой, по-прежнему царило летнее ласковое небо. Никогда еще эти столь разные времена года так долго не шли бок о бок. Яркие солнечные лучи, озябшие на подлете к нашей земле, то и дело скрещивались с лучами автомобильных фонарей, с никелевой рукояткой хлыста в руке кучера фиакра, с замороженным обелиском и, навеки расставшись со своим раскаленным горнилом, почитали за счастье встречу, среди ледяных камней и металлов, с человеческим телом и его тридцатью семью градусами. Дворники разбрасывали по тротуарам соль, добытую в море, которое благодаря ей никогда не замерзает, и все воды, текущие в парижских подземельях, обретали привкус океанской волны. А потом, ночью, опять выпадал снег, заглушая все городские шумы, и жители пригородов уже не слышали гул большого Парижа. Да и сами парижане стали глухи к любым звукам, кроме людских голосов, зато матери могли наконец уследить за озорными детьми по следам на снегу, неохотными зигзагами ведущими к школе. Белая пелена, плотно укрывшая Европу, позволила надзирать за всем и вся: так хозяева ловят вороватых слуг, рассыпая по полу муку или золу. Тяжелая походка беременной женщины, медленный шаг влюбленного мужчины с подругой на руках, неровная поступь инвалида — все это враз запечатлелось на чистом покрове страны, и ребятишки торопливо кидались в снег, чтобы успеть записаться целиком, с ног до головы, на этом безупречном красивом контрольном листе, разложенном у входа в новый год, зная, что едва завершится церемония открытия, как он бесследно растает.

Нынче, после полудня, Моиз отважился пройтись по Булонскому лесу: все утро он разубеждал Председателя Совета, живущего там, неподалеку, в намерении упразднить супрефектуры и окружные суды. Моиза возмущала эта нелепая реформа. Во-первых, по причинам, которые он не стал излагать высокому чиновнику, ибо они касались только одного Моиза. Путешествуя по Франции, он неизменно любовался этими живописными зданиями в самом центре города, среди обширного парка с обязательным гигантским кедром посередине — ибо супрефектуры и суды были учреждены как раз в то время, когда Жюссье привез из Ливана свой кедр[17]. И вот теперь все это будет распродано с молотка, превращено в какие-нибудь заводишки, а царственные кедры пойдут на растопку каминов. Значит, триста или четыреста кедров во Франции обречены на гибель. Мало «им» переводить обыкновенные леса, так «они» замахнулись на священные деревья! Этот злосчастный лес, родом из Ливана, давно исчезнувший в самом Ливане, чисто случайно возрожденный здесь, только что более разреженный, чем на родине; эти могучие древесные Голиафы, превратившие каждый округ в лужайку вокруг себя, были для супрефектов или судей единственным способом взглянуть на небо сквозь призму восточной мудрости, а для наших птиц — единственным вечнозеленым, поистине благоуханным приютом; теперь, значит, все это должно бесследно сгинуть. При Луи-Филиппе вышел специальный закон, охраняющий «деревья свободы», изуродованные Реставрацией, и вот эти служивые кедры, названные в документе «древами мудрости»; на этих последних строго запрещалось вырезать надписи и личные инициалы, а ветви, обломанные бурей, имел право брать в работу только столяр супрефектуры. В 1860 году, особенно обильном грозами, из таких ветвей в Куломье была изготовлена целая кровать, в Провене — детская колыбель, в Роанне — три колонны-пьедестала для бюстов благотворителей из семейства дю Форе. Но даже не эти гонения на кедры, все-таки не вполне законно вторгшиеся на французскую территорию и сменившие заповедный дуб Людовика Святого, больше всего раздражали их земляка Моиза. Он вообще отрицал любые реформы, грозящие обратить правосудие в нечто столь же безликое и единообразное, как, например, электричество, а супрефектов и судей — в одинаковые, как на подбор, лампочки. Он еще не дошел до убеждения, что в мире существует коренное различие между невинными и преступниками. Ему нравилось наблюдать за реакциями любого живого существа, любого сообщества на проступок человека, сломавшего установленный порядок. Великое разнообразие судебных санкций в каждом уголке Франции, в каждой ее долине, на каждом пригорке, внушающее преступнику всякий раз иной, богатый оттенками, почти сладостный страх (уж не запретить ли заодно преступникам и это сладострастие?!), одновременно придавало нашему правосудию то пестрое великолепие, каким славится, например, немецкая музыка. И вот, по вине новой реформы, французское правосудие больше не сможет отправляться в конкретных Сабль-д’Олон, Кюссе, Сен-Флур, то есть, на песке, у источника с сернистой водой, на базальтовом плато. И та центральная площадь, на которой с древности казнили приговоренных к смерти, навеки утратит свое имя, превратится в официозную «Овернь, графство Венессен»; пока Франция убивала своих преступников, полагаясь на милость улиц и площадей, правосудие еще имело человеческое лицо, чем-то напоминало войну или охоту. А теперь конец этому ночному противостоянию суда, церкви и тюрьмы, где томится узник — как правило, всего один, но столь же необходимый каждому провинциальному городку, как праведнику нужен только один грех на душе. Конец великому множеству прокуроров, судебных заседателей и секретарей, которые, благодаря своему пышному облачению, пока еще поддерживают на должном уровне дух благородства в магазинах готового платья и головных уборов; которые в силу брачных связей породняются с богатыми торговцами, с самою торговлей, превращая эту последнюю в почти духовную деятельность. Отныне во всех маленьких городках Франции богатые бакалейщики станут заключать семейные союзы только с богатыми башмачниками, виноторговцами или с другими бакалейщиками, среди монбланов прискорбно-безликих съестных припасов… И не увидишь больше в кафе-клубах и на площадках для игры в шары особых столиков для судейских-пенсионеров, окруженных двойным почтением в этом заповеднике, уготованном для них городскими властями, где их тактично и постепенно переводят из суда людского к божьему суду и где они составляют негласный сенат своего округа. Да, конец этой многоголосой симфонии нашей цивилизации, исполняемой в шестистах тридцати уголках Франции, на Севере — судьями-корсиканцами, в Бордо — уроженцами Лимузена; конец этим на диво слаженным оркестрам. Ну, скажите на милость, зачем нашим ретивым реформаторам вдруг понадобилось проявлять свои таланты в разрушении духовного наследия страны?! Почему они заделались такими превосходными спецами по вскрытию и разгрому тончайших заповедных механизмов прошлого?! Толстый друг Моиза вознамерился низвергнуть своими грубыми лапищами этот чудесный, невидимый глазу памятник Империи, единственный, который Революция и Бонапарт успели возвести в провинциальных городах; он уже приказал развесить объявления о продаже зданий судов и канцелярий, всей собственности этого нового осужденного — Правосудия.

Моиз уже подходил к опушке Леса, как вдруг заметил Эглантину. Она шла вдоль ограды с нарочито безразличным видом, нарочито неспешным шагом контрабандиста, боящегося, что его вот-вот остановят; затем, перейдя с территории Парижа в пределы Булонского леса, словно в свободную зону, где за нею уже не следило бдительное око таможенника[18], она разом обнаружила все, что незаконно вынесла из города, — молодую упругую поступь, сияющее улыбкой лицо. Даже ее платье, ее меха вдруг ожили и заискрились. Моиз последовал за ней. В день их первой встречи он шел за Эглантиной по самым оживленным улицам Парижа; теперь он повторял эту долгую прогулку в самом пустынном из его уголков. Эглантина была не более чем в двадцати шагах от Моиза, и он увидел, что на ней надеты все ее украшения. Солнце освещало ее сбоку; Моиз признал бы среди тысяч эту руку, эту шейку, эту шапочку в чистых сполохах драгоценных камней. Эглантина уловила звук шагов за спиной и, слегка испуганная, заторопилась с той непостижимой логикой, которая побуждает женщину, боящуюся вора, перейти с ходьбы на бег, заставив тем самым свои броши и кольца сверкать еще соблазнительнее. Эглантина не оглядывалась; она то ускоряла, то чуть замедляла шаг, словно приноравливалась к вращению земли; наверное, именно так шествуют богини, — подумал Моиз. Она следовала маршрутом явно столь же знакомым ей, как переход от Вандомской площади до авеню Габриэль. Иногда Моиз замечал на плотном вчерашнем снегу отпечаток ноги, похожий на свежие следы Эглантины, и ему казалось, что это именно она проходила здесь накануне. Утомленный быстрой ходьбой, он приотстал, увеличив расстояние между ними, но зато смог отдышаться и с новым любопытством поглядеть вокруг. Все, что лес так надежно скрывает летом — птичьи гнезда, ланей, — теперь было видно до мельчайших подробностей на нетронутой белизне. Дыхание Эглантины — легкий парок перед ее лицом, издали заметный Моизу, единственный признак тепла в холодной оголенной чаще, — вдруг сделало видимыми лесных зверей, причудливую вязь их следов — роспись природы на белом снегу; они говорили меж собою на том же эфемерном языке выдыхаемого пара. И так же, как в первую их встречу Эглантина показала Моизу истинную суть торговцев бриллиантами, метрдотелей в «Труа Картье», продавцов морских биноклей, так и сегодня она издали повествовала ему о каждой рощице, о каждом дереве в Булонском лесу. Теперь Моиз точно знал — благодаря Эглантине, а, может быть, еще и истории с кедрами, — какое расстояние отделяет людей от акаций, от падубов… И как можно сократить это расстояние, подойдя ближе, погладив их кору. Эглантина направлялась к лощине близ Мадридской аллеи, где некогда лесник демонстрировал Моизу тройное эхо. Лесник как раз стоял на том же месте — настоящий знаток лесов, а не городской садовник, которого, подобно большинству его собратьев, вдруг облекли равной властью и над людьми и над растениями, поставив эдаким жандармом над флорой и фауной. Обычно Моиз обстоятельно беседовал с ним; ему нравилось за этими разговорами, среди кокетливого городского парка, вновь открывать для себя вольные лесные нравы; благодаря ему Моиз знал протоку, по которой лебеди переплывали из малого пруда в большой, пути миграции водяных крыс из Багатель, сроки возвращения куликов и бекасов, болезни коз Поло. Но сегодня нечего было и думать забавляться тройным эхо, которое под ногами Эглантины обратилось в тройную тишину. Впрочем, лесник и сам не настаивал. Ему, конечно, хотелось рассказать знакомому посетителю про охоту на ласок, он был великим мастером ставить капканы, — но он сразу понял, что здесь разворачивается не менее важная охота или, по крайней мере, преследование. А ведь как славно было бы просветить господина барона насчет массового вторжения ворон, которые именно в эту минуту, словно предвидя трагический исход охоты и гибель затравленной добычи, судорожно метались в воздухе между молодой женщиной и старым мужчиной, не в силах пока еще определить, кто же из них станет жертвой, а, впрочем, склоняясь к Эглантине, с ее серебристыми мехами. У Моиза не сложилось впечатления, что она идет на свидание: этот маршрут, явно имевший конечную цель, тем не менее, не побуждал ее торопиться. Она шагала походкой человека, решившего покормить зверей в клетке или полюбоваться какой-нибудь статуей. Она направлялась к чему-то, что не зябнет, не кашляет; в общем, к столь полному — именно сегодня — антиподу Моиза, что ему на миг показалось, будто она бежит от него прочь. Воздух уже заметно посвежел, впереди показалась сосновая роща; горные красоты брали верх над равнинным пейзажем. А вот и синие ели… однако, за ними, там, где в горах обычно располагается обсерватория, внезапно проглянула решетка ограды. Моиз был совсем сбит с толку. Но тут ему пришлось вздрогнуть.

Эглантина остановилась перед висевшим на решетке почтовым ящиком; как правило, им пользовались лесники, садовники да полиция нравов. Ни одно деловое письмо, ни один рекламный проспект еще не осквернили его недра. Эглантина вынула из сумочки письмо. Она долго смотрела на него, гладила конверт и наконец, воспользовавшись мгновением, когда проезжавший лимузин загородил ее от сторожа, покрыла поцелуями и бросила в ящик со смиренным видом посетителя, сделавшего взнос на содержание парка; затем повернулась и пошла обратно в город. А Моиз, словно потеряв пропуск в Париж, так и остался в лесу.

Конец дня показался ему нескончаемо-долгим. Он испытывал одновременно и горечь и облегчение. Увиденное вовсе не говорило о том, что Шартье ошибся, что у Эглантины было-таки прошлое, но этот ее секрет, этот поступок доказывали, что у нее есть будущее — столь определенное, столь неизбежное, что Моиз теперь даже не раскаивался в том, что вошел в ее жизнь. Образ Эглантины, порвавшей с Моизом, еще вчера столь невероятный, нынче обретал вполне реальные очертания. Весь день Моиз изо всех сил пытался раздвинуть сходящиеся стены неведения и обиды, чтобы оставить как можно больше места для своей любви. Когда Эглантина пришла к нему в шесть часов вечера, он осмелился обнять ее, осмелился поцеловать и попросить переселиться к нему, на авеню Габриэль, и она согласилась — согласилась поцеловать Моиза, словно им обоим нужно было спешно забыть нечто случившееся в прошлом. Ночью Моиз проснулся от неожиданной мысли: а вдруг это письмо предназначалось ему самому?! И он пожалел о своем порыве. До самого утра он пролежал без сна. Все накануне сказанные Эглантиной слова были так похожи на учтивые обороты, что используются в письмах: «Дорогой друг… до скорого свидания, дорогой друг…» Один раз она даже промолвила: «Господин Моиз…», как пишут на конвертах. Он разбудил секретаря, приказал, чтобы ему доставили всю корреспонденцию прямо из рук почтальона.

Час спустя он был вознагражден единственным лично ему адресованным посланием, гласившим, что Его Превосходительство Президент республики Гватемала Монсальва-и-Вентура-и-Мильето Гуарреро по представлению начальника протокольного отдела господина Рамона де Уругве Пласентас наградил его, Моиза, почетным орденом Южного Креста с зелено-желтой лентой через плечо и эполетой с сиреневым сутажем для торжественных церемоний и алой розеткой для узкого круга.

Глава четвертая

Спустя несколько недель Фонтранж узнал о связи Моиза и Эглантины и почувствовал глухую боль, которую сначала решил игнорировать из опасения, что она может отвлечь его от главной печали: недавно ему показалось, что он уже меньше любит своих собак. Он продолжал дрессировать и ласкать их, но вскоре вынужден был констатировать, что делает это чисто машинально и что ему безразличны не только сами псы, но даже их потомство. Это уж выглядело так, словно Господь бог проникся отвращением не к отдельным людям, а ко всему человечеству в целом. Он был первым из Фонтранжей, кого постигло подобное несчастье; стыд и сожаления терзали его. Собаки Фонтранжа могли поспорить родословной с самыми знатными семействами Франции. Фонтранж испытывал все муки совести первого из Монморанси, которому опротивели бы ратные дела; Расина, отринувшего поэзию; Лозена, бессильного любить женщин. И так же, как этот последний, желая увериться в своем позоре, не расставался бы ни на миг с любовницей, лишившей его мужского пыла, Фонтранж с удвоенным рвением занялся своей псарней. Если не считать всего нескольких новых такс и кокеров, купленных им на выставках, там содержались собаки, с рождения знакомые Фонтранжу до последнего клыка, до последней шерстинки; он понимал их не хуже самого себя… Но, увы, теперь они его больше не интересовали… Ему было невдомек, что просто он утратил интерес к собственным мыслям… Фонтранж заставлял себя гулять со своими любимцами, но ему трудно было даже окликать их по именам, что передавались в этой псарне из поколения в поколение, — Мармуже, Беккетт, Клиссон, Полто; все эти имена врагов, присвоенные самым преданным из друзей-животных, должны были пережить само их семейство. Иногда он еще разрешал им вечером, у камина, где трещали в огне сухие виноградные лозы, подойти и положить голову ему на колени; но гладя теплый мохнатый загривок сеттер-гордона, одновременно лелеял в себе все мрачные мысли, какие могли бы придти Гамлету с черепом Йорика в руках. Он теребил пса за длинные уши, слышал их мягкие бархатные хлопки, а ему казалось, будто это стучит об купол черепа высохший мозг мертвеца. О нет, он, конечно, не думал буквально: «Быть или не быть?», но он думал: «Быть или не быть сеттером?» Вдруг кто-то утыкался в другое его колено: это голубая легавая, полагая, что требует хозяйской ласки, тоже подставляла себя под гамлетову призму смерти. Слегка пристыженный, Фонтранж опускал ладонь и на эту голову, так же ласково трепал за уши. Собачью голову обхватить и погладить легче, нежели череп Йорика, — она ведь меньше и эже. Легавая вскидывала было морду, радуясь этой собачьей мессе и преданно заглядывая хозяину в глаза, но тот уже отталкивал ее от себя тем мягким, но бесповоротным жестом, каким отталкивают лодку от берега, чтобы остаться в одиночестве на необитаемом острове, и собака покорно и сонно утыкалась носом в нагретый пол… Все те вопросы о смысле существования людей, музеев, еды, коими терзаются обычные неврастеники, Фонтранж теперь задавал себе по поводу собак, бетонных кормушек и, главное, породы. Почему бы, собственно, не свести все собачьи породы в мире к одной-единственной? Скольких проблем можно было бы избежать! И эта большевистская идея равенства всех собак на земле зародилась в мозгу потомка вельмож, на протяжении долгих веков занимавшихся выведением и улучшением собачьих пород! Фонтранж изо всех сил боролся с этим соблазном. Он прекрасно понимал, что стоит уверовать в подобные теории и перестать блюсти чистоту родословной пойнтеров, как общество погибнет. Но теперь он защищал установленный порядок просто по инерции, из чувства долга; и точно так же, без всякого энтузиазма, купил премированную суку на конкурсе в Бар-сюр-Об, приказал изготовить для своего собачьего музея чучело пойнтера — лучшего на псарне охотника за бекасами, — кстати, первого пса, издохшего с начала отчуждения между Фонтранжем и его собаками. Это случилось на закрытии охоты, в тот период, когда обычно умирают собаки, как во время летних каникул умирают учителя. Пес испустил дух прямо на глазах Фонтранжа, вильнув напоследок хвостом в знак того, что узнал хозяина. Вот только хозяин больше его не узнавал… Фонтранж подумал, что это разочарование в собаках, вероятно, сделало его бессердечным и несправедливым ко всему на свете. И все-таки он сердился на своих псов за их пустопорожнее существование в промежуток, установленный префектурой между охотничьим сезоном и зимой. А, кстати, куда прикажете девать их зимой — не в сани же запрягать! Стоило ему провести часок на псарне, как безразличие сменялось откровенным раздражением. Он обнаруживал теперь у своих собак те недостатки, которые другой неврастеник вменил бы в вину людям. Прежде он считал их существами безответственными и был так же терпим к собачьим изъянам, как детерминист — к людским порокам; ныне же его приводили в ужас псы-обманщики, собаки-болтуньи. Ему претила их сексуальность. И его метафизика, его вера в собак не выдержали этой катастрофы… Собака-медалистка из Бар-сюр-Об собралась щениться. Он навещал ее только из уважения к репутации Фонтранжей. На миг ему показалось, будто он, как в старые времена, ожидает рождения крошечных невинных существ, чтобы порадоваться наконец их приходу на землю из собачьего рая, из материнского чрева, с которым они связаны такими тонкими и такими прочными узами. Но вот четверо щенят появились на свет, блистая всеми отличительными признаками доброй породы, а он — он ровно ничего не почувствовал. Ночами, заслышав лай какой-нибудь шавки на ферме, он вновь размышлял о равенстве всех собак, и эта ядовитая мысль не давала ему уснуть. Окрестные сторожевые псы подхватывали одиночное жалкое гавканье, вызванное, скорее всего, шагами какого-нибудь бродяги. Это он еще кое-как переносил. Но стоило собаке из числа его собственных, не обученной пока хранить гордое молчание, тоже подать голос, как он и вовсе терял покой. Злясь на самого себя, он вертелся без сна в постели, потом, отчаявшись, зажигал свет и принимался читать то, что писали о собаках — нет, конечно, не этот презренный Линней, но французские авторы, знавшие и любившие собачий род, — Бюффон, Тусснель… Увы! Чтение принесло ему новое несчастье. Однажды ночью, листая в постели труд Бюффона, он ошибкой, вместо главы о собаках, открыл главу о лошадях и во внезапном озарении понял, что, кажется, стал меньше любить и лошадей.

А лошади были куда любезнее Фонтранжам, чем даже собаки.

Ведь все представители его рода, еще со времен короля Хлодвига, участвовали в войнах — и, разумеется, не пешком, а верхами. Конь служил им пьедесталом человека на земле. Фонтранж похолодел: этого еще не хватало!.. Он накинул халат и подошел к окну. Уже выпала ночная роса, и в его спальню повеяло таким чудным густым ароматом цветов и трав, что он боязливо затаил дыхание, опасаясь за хрупкость своих ощущений; потом наконец решился вдохнуть — робко, точно ему грозила газовая атака. По счастью, две рослые, как ели, цветущие магнолии, стоявшие по углам замка, успели донести до него свой пряный аромат, и, овеянный им, Фонтранж рискнул взглянуть из окна в ночную тьму. Луна светила вовсю, и в ее сиянии на другом берегу Сены явственно виднелись черепичные крыши Дольфоль де Бертеваль, имения животноводов, которые в этот час все, включая жен и дочерей, безмятежно переваривали во сне мудрые заветы своих предков Бертевалей, касающиеся телят, быков и всякой мелкой живности, зная, что, проснувшись, увидят свое поголовье в добром здравии. Он позавидовал им. Неужто Господь бог решил отнять у последнего из Фонгранжей древнюю привилегию въезжать во все церкви христианского мира верхом на лошади, дарованную им еще в 1125 году?! Он вернулся в постель, снова открыл Бюффона. Но то же самое безразличие, которое отвращало его от псарни, та же горечь, что завладевала им при виде чистопородного пса, та же детская обида от сознания всей никчемности собачьего благородства вопреки утверждениям Бюффона, те же большевистские мысли о всеобщем равенстве уже отравили и его отношение к лошадям. Могучие скакуны, на которых первые Фонтранжи под предводительством Карла Великого создавали Францию: Диадумен, их первый конь, побивший в 1781 году коня герцога Орлеанского; Фоблас, в 1848 году вытащивший зубами из воды, как собака, тонущего хозяина, — все они теперь в его представлении ничем не отличались от жалких крестьянских лошаденок. Французское рыцарство внезапно оказалось выбитым из седла. История Франции стала историей ее пехоты. Азенкур, Рейсхоффен, все эти имена, связанные с поражениями людей и, в то же время, с триумфом лошадей, звучали в ушах Фонтранжа так же обыденно, как мещанские имена Бувин или Кульмье. Он захотел проверить себя. Боясь проходить через холл с фамильными портретами, где лунный свет грозил обнаружить перед ним, между двумя незнакомыми предками, пса или коня, чье имя и история, в отличие от их хозяев, были ему досконально известны, он спустился по башенной лестнице, миновал службы и широким решительным жестом шлюзового смотрителя, впускающего в створки реку, чтобы покончить с собой, распахнул двойные двери конюшни.

Фокстерьер, спавший в углу стойла, тихонько заворчал — беззлобно, просто для порядка. Но и с ним и с его чистопородными собратьями было уже покончено, и Фонтранж резко прикрикнул на пса. Луна залила конюшню молочным светом. Фонтранж, в халате, в сандалиях на босу ногу, стоял и смотрел на четверку любимых лошадей, точно пожилой Аполлон на свою квадригу, которую никогда больше не запряжет в солнце. К аромату магнолий теперь присоединилось благоухание жасмина, заполонившего внутренние дворы замка. Как радостно он вдыхал его прежде вместе с крепкими запахами конюшни, когда еще до зари выезжал на псовую охоту! Даже сейчас всепроникающий сладкий аромат волновал его душу, как обещание… Но какое обещание? Неужто магнолии, жасмин — словом, природа — проникли в мысли Фонтранжа? Да, все, что сулило их нежное благоухание, было правдой; вот только обещания эти, по странной, непостижимой для Фонтранжа логике, касались одного лишь прошлого. «У тебя будет счастливое прошлое!» — шептали магнолии, а жасмин добавлял: «Твое будущее было печальным и мрачным, но ты обретешь счастье, бедный Фонтранж, в светлых прошедших днях!»… И бедный Фонтранж с уныло поникшими галльскими усами, впервые стоя перед своими лошадьми без монокля, в конюшне, исполосованной лунным светом и тенями, тщетно пытался отрешиться от дурманящих цветочных ароматов и найти единственно верный путь между тем, что было, и тем, что не сбылось. Лошади безмятежно дремали, лежа на плетеных циновках: две чистокровных, полукровка и коб[19]. Фонтранж разглядывал их со смесью неприязни и жалости, — так мужчина смотрит на спящую постылую любовницу, которую решил бросить. Коб тихонько похрапывал. Подогнув под себя или выбросив набок ноги в позе, какую художники обычно изображают, когда им не хватило места на альбомном листе, лошади лежали на земле, как морские коньки на воде; далекие от своих написанных над стойлами имен, которыми нарекли их люди, далекие от любого языка, любой мысли, они вкушали сон простых, неразумных животных; они пили из черной реки забытья, из первобытного хаоса. Луна совсем выбелила светлые пятна на спине серого в яблоках, которые он унаследовал от своего отца Хеврона. Но ни слава Хеврона, ни эти ярко-белые медали не будили больше воспоминаний и гордости в сердце хозяина. Фонтранж слегка устыдился того, что застиг спящими эти великолепные создания, которые мысленно предал, и невольно кашлянул, как поступил бы при виде друга, застигнутого сном, выдающим его с головой. Три лошади узнали хозяйский голос; серый и коб даже встали, приветливо заржав. Что чистая, что смешанная крови с одинаковой силой подогревали в лошадиных сердцах верность Фонтранжам. Внезапно вырванные из темной бездны сна, они боязливо косились на лунное половодье. Но луна, по крайней мере, навела на них глянец. Никогда еще луна так сильно не тревожила сердца лошадей Фонтранжа и так усердно не наводила глянец на их спины.

Одна только Себа не пожелала встать. Это была чистокровная арабская вороная; образец такой породы неизменно водился у Фонтранжей со времен Людовика Святого. Имя Себа носила любимая лошадь Пророка; правда, иппологи до сих пор не решили, был ли то жеребец или кобыла. Да и здесь, в замке, царила та же неразбериха: суровые Фонтранжи нарекали этим именем жеребцов, мягкосердечные — кобыл… Итак, Себа спала. Она спала почти совсем, как женщины, — изящно подогнув ноги, смежив длинные ресницы, запрокинув голову; а еще она походила на ту газель, которую некий бедуин, отправляясь в путь, поставил впереди чистокровной кобылы, ее матери, и своего племенного жеребца. Невзирая на почтенный возраст, Себа оставалась любимицей Фонтранжа. Она была его фантазией, его знанием: он учился обращению с лошадьми только по специальным арабским трактатам, и книги эти достались ему одновременно с Себой. Не способный запомнить ни одного английского или немецкого термина верховой езды, Фонтранж, тем не менее, знал наизусть словарь Пророка и других великих арабов, касающийся обучения и жизни лошадей. Можно сказать, что он объяснялся с Себой только по-арабски в первый год ее жизни, то есть, в период, необходимый арабской женщине, чтобы научиться понимать, одеваться, есть и любить по-французски. И еще она была его поэзией. Фонтранж, в жизни не читавший французских стихов, знал на память десятка два, если не больше, изумительных арабских поэм, лучших в мире, если верить Абенсеррагам[20]. Он восхищался поэтическими турнирами, где стихотворцы древнего Йемена состязались в воспевании хвостов своих коней или звука их галопа. Он приходил в восторг от традиционной метафоры последнего двустишия, резкой, как удар хлыста перед финишем. Он считал справедливым присуждение главной награды поэту, сравнившему хвост Себы со шлейфом новобрачной, а ее галоп — с треском веток в пламени костра. Себа попала к Фонтранжу в счастливый год его теплых отношений с Жаком. Арабская поэзия — это не что иное, как диалог отцов и детей по поводу их скакунов. И вместо того, чтобы растолковывать Жаку Регенсбургские легенды, Фонтранж научил сына этой живой поэзии, показывая ему Себу со всех сторон и объясняя, точно Пророк — своим ученикам, почему эта лошадь считается безупречной: спереди она выглядит нетерпеливой, сзади — осанистой, а сбоку — могучей; назавтра же, прочтя ему другую поэму, говорил, что Себа идеальна, ибо спереди похожа на ястреба, со спины — на льва, а сбоку — на волка. И именно в тот единственный день, когда Фонтранж прочел описание двумя наблюдательными арабскими девушками коня, принадлежавшего их отцу Амиру, он впервые глубоко задумался о своих собственных дочерях. И, конечно, Себа послужила Жаку первой наставницей в верховой езде. Он тогда привязал мальчика ремнем к седлу. Как он мог забыть в ту минуту, что она вела свой род от знаменитого Даира — «алмаза Палестины», — чья бурная кровь сулила беду седоку, чьи потомки примчали на своих спинах к гибели не одного славного короля, обрекли на изгнание целые народы?! Да, ничего не скажешь, судьба безжалостно насмеялась над отцом, боявшимся, что сын не сможет усидеть в седле на этой пособнице несчастья!.. Бедная Себа!

Он подошел к спящей. Жестокие слова осуждения, с которыми он никогда не обращался к ней, теперь готовы были вырваться наружу. Но он только сухо промолвил: «Ugaf!» — что означало приказ подняться для коней Али. И впервые с начала ее дрессировки он сказал: «Raba!» — слово порицания для лошадей Зобеиды… Удивленная Себа встала, кротко глядя на хозяина, непонимая, чем могла провиниться перед ним в своем глубоком сне. Он подошел ближе; лошадь коротко проржала, склонила голову. Она прошла строгую арабскую дрессировку, и потому каждое ее движение выглядело ритуальным. Даже сейчас в ней, невзнузданной, ощущался тот неподражаемый ритм средневекового аллюра, которым она, к восхищению соседей Фонтранжа, шла на прогулках, под особой сбруей — со старинной уздечкой, добавленной к поводьям, с выгнутой передней лукой седла, как снаряжались кони крестоносцев… Но все тщетно: Фонтранж понимал, что больше не любит ее! До чего же смехотворными считал он теперь полушутливые упреки, которые некогда обращал к Иисусу, не создавшему, как Магомет, языка для лошадей! Да, нынче именно он, Иисус на своем медлительном осле, оказался победителем турнира. Фонтранж вдруг сам испугался своих черных мыслей. То, что он ласкал под видом атласной лошадиной спины и что внезапно, во мгновение ока, покинуло его душу, звалось Востоком, самим Востоком, а он этого не знал. И его утренние выезды — таким легким и таким чеканным шагом Себы, которая, наверное, одна из всех арабских лошадей в мире еще умела ходить, как кони паладинов, — были маленькими путешествиями на Восток, а он и не догадывался об этом. И то ликование в сердце, которое помогало ему взлететь в седло с выгнутой передней лукой, было ликованием отправлявшихся на Восток крестоносцев, — а он и не подозревал этого… Ничто его больше не интересовало. Почему, собственно, он не оставил имя Себа для жеребца, как это сделал его отец?.. Коб, испивший от хмельных вод первозданного хаоса, беспокойно метался у себя в стойле. Фонтранжу не нравилось, когда лошадь просыпается возбужденной, но сегодня и это было ему безразлично. Он горько думал о бесполезности племенных табунов, воспроизведения, вообще жизни. Коб грыз веревку, пытаясь высвободиться, и с призывным ржанием глядел на Себу. Прежде Фонтранж непременно взялся бы за хлыст. Но сегодня его охватила апатия, близкая к отвращению. Ну, пусть коб вырвется из стойла, пусть покроет Себу, — какая разница! Он подошел к жеребцу, сказал ему что-то ласковое, потрепал по холке… Не наказать строптивого коня, — Господи, да он ли это?! Непонятно, тяжело, обидно до слез… но он больше не любил лошадей… И Фонтранж вышел, прикрыв за собою дверь неслышно, точно конокрад.

Отвращение к лошадям и собакам так и не покинуло Фонтранжа. И, загляни он в себя поглубже, он понял бы, что отдалился и от всех прочих животных, от кабанов, зайцев, дроф. Но поскольку доселе его жизнь посвящалась большей частью лошадям и собакам, он страдал лишь из-за них, слабо переживая по поводу перепелов, лесных мышей и полевых птиц. Безрадостно готовился он к открытию охоты. Сам, как обычно, изготовил патроны, но так равнодушно, словно запасался консервами. Часто, прицелившись в куропатку, опускал ружье, не отдавая себе отчета в том, что этот жест означал нелюбовь к куропаткам. Скоро барсуки и лисы в изобилии развелись по всей округе. Прискорбное бездействие сеньора вызвало целое нашествие диких зверей. Но если бы Фонтранжу не застили глаза постылые лошади и собаки, он смог бы заметить и другое: что он разлюбил и людей.

Оценивая их значимость по близости к псарне или конюшне, он думал, что егеря и конюхи разонравились ему просто в силу своего ремесла. В самом деле: одни казались ему чересчур краснолицыми, другие — слишком бледными. Испытывая меньше удовольствия от встреч с Рене Бардини, молоденькой женой контролера ипотек, он полагал, что виноват в этом только ее пес чау-чау, больше не привлекавший его. Когда Рене зевала, что случалось с нею не меньше одного раза в обществе молчаливого Фонтранжа, показывая при этом розовое небо, узкий язычок и ровные, без клыков, зубки — словом, все признаки нечистой собачьей породы, но зато безупречной индо-европейской расы, Фонтранж досадливо отводил взгляд, ибо эта розовая разверстая пещерка напоминала ему пасть зевающего чау-чау. Теперь он и вправду не находил соблазнительными ни ротик Рене, ни прочие женские рты. В «Путешествии по России» ему довелось прочесть, что московских лошадей, с их нарядной упряжью, пестрыми дугами и звонкими колокольчиками, можно сравнить только с женщинами, и был поражен верностью этого наблюдения. В самом деле, наверняка в мире водятся пони, схожие с Рене Бардини. Назавтра, когда молодая соседка нанесла ему визит, он внимательно пригляделся к ней. Сомнений не было: она прямо создана для того, чтобы запрячь ее в тележку с помпонами и поехать на прогулку к озеру; да, именно потому он больше не любил ее. Он так и не уразумел, что без всякой причины разлюбил всех мужчин и женщин, юношей и девушек, начальников вокзалов и кузнецов, баронов и королей; что все они, статисты его жизни, служат ему поводом для ненависти и печали. До времени скрытые за первыми рядами обреченных — лошадьми и собаками, — эти существа ждали своей очереди появиться на сцене, стоило только ветру посильнее раздуть меланхолию Фонтранжа.

В один из вечеров, когда действительно задул ветер, улегшийся только на закате, Фонтранж накинул плащ-палатку, взял ружье и пошел через парк к лесу. Напрасно собаки и лошади, слегка раздобревшие от бездействия — подобно коням Ипполита, влюбленного в Арицию, только по более грустной причине, — рвались с цепей, чтобы кинуться за ним следом. Теперь их хозяин любил гулять только в одиночестве и только пешком. Дождь обнажил колеи, еще с весны затаившиеся на обочинах аллей. Крошечные жабы преважно возглашали свое наследственное право на лужи, которые высохнут через какой-нибудь час. Ливень, не прекращавшийся с самого утра, обратил еще вчера сухую округу в подводное царство, где вместо перепелов теперь галдели утки с гусями. Все это напоминало смену геологических периодов на земле и тешило сердце Фонтранжа. Ему хотелось, чтобы с деревьев на него падала именно вода, а не тень; чтобы почва перестала быть твердью и поглотила его; чтобы трава не вытирала, а размачивала подошвы сапог; чтобы прогулка завершилась не у долмена, а у пруда. Садившееся солнце напоследок обливало пурпуром горизонт и затопленные дороги. Этим унылым вечером люди, менее упрямые, чем Фонтранж, не стали бы дольше скрывать от себя, что невозможно утешиться после гибели сына, после утраты надежд на появление наследника рода, после смерти дочери, после измены подруги, однако Фонтранж, весьма своевременно замечая на обочине лошадиную подкову или собачий след, продолжал упорствовать в этих двух своих единственных горестях. Но вот и пруд. Снова поднялся, загудел ветер, и стоявшие темной стеной ели испуганно затрясли головами. Ах, как хотелось сейчас Фонтранжу полной чашей испить отрешенность, безнадежное опустошение! Пруд, не спросившись, снял с него зыбкую, незавидную копию — правдивую исповедь его души. В таком мрачном месте любой другой признал бы, что больше не любит ни Францию, ни ее королей, ни первых Фонтранжей, которые благодаря отваге и тугодумию завоевали себе право на девиз «Ferreum ubique»[21]. Но тут отдаленное тявканье, как раз во время донесенное ветром, направило его раздумья в иное русло: насколько шумны и несносны таксы; и он громко выругал оставшегося в замке пса. Будь он до конца искренним с самим собой, он признал бы, что Рене Бардини больше не кажется ему хорошенькой, что его дочери Белла и Беллита стали ему безразличны, что Эглантина и все прочее, да-да, именно все на свете больше не существует для него… Но тут раздался треск веток, и он обернулся.

В пяти метрах от Фонтранжа, спиной к пруду и к солнцу, стоял олень; с его губ свисала серебристая нить слюны, уши сторожко напряглись, по мокрой, слегка дымящейся спине волнами пробегала дрожь. Он глядел на Фонтранжа без любопытства, но неотрывно, словно гипнотизируя, временами чуть склоняя голову. «Вот в такой-то миг и понимаешь, — отметил про себя Фонтранж, — всю глупость сказок, в которых на оленьи рога садится дрозд. Что, кроме благоговения, можно ощутить перед этой священной ветвистой короной, самой древней и прекрасной, самой живой в этом лесу и запретной для любой птицы!» Казалось, олень появился здесь с определенной целью. Он сдержанно и бесшумно шагнул вперед и встал так близко к Фонтранжу, что тот уловил свое отражение в его блестящих миндалевидных глазах. Потом испуганно содрогнулся, будто у него вдруг отняли высшую привилегию безбоязненно смотреть на людей, давать им уроки мужества, и одним прыжком скрылся в лесу.

Фонтранж не был суеверен, но он отличался тончайшей восприимчивостью, и все, что поразило бы какую-нибудь простую душу, с тою же силой запечатлевалось и в его сердце. Он не верил в дурные предзнаменования, в зловещий смысл вороньего карканья или криков чаек, в перебегающих дорогу зайцев и черных кошек, но подобные происшествия будили в нем жалость к людскому легковерию, к людским бедам, а заодно и к бедам самих ворон и чаек, чью репутацию авгуров он вовсе не собирался порочить, а потому смиренно склонял голову перед подобными знамениями. Когда ночью выла собака, он, разумеется, не верил, что кто-то умрет, но это наводило его на глубокие размышления — глубокие, ибо он ничего не делал наполовину, — обо всех прошлых и грядущих смертях, включая и смерть собак; в конечном счете заунывный вой смущал его не меньше, чем старух-служанок в замке. Он не увидел в появлении королевского оленя второго чуда Святого Губерта[22], но был глубоко тронут вниманием судьбы, позволившей ему лицезреть следующее, рядовое представление этого чуда и, быть может, истолковать его. Царственный олень, нежданно явившийся Фонтранжу, казалось, не только не винил его в безжалостных убийствах животных, как в случае с покровителем охотников, но, напротив, осуждал за нынешнюю нелюбовь к охоте, защищая перед ним собак и лошадей — смертельных врагов лесного зверья, — и славил в багровом половодье заката, в зыбком мареве дождя, высокое благородство псовой охоты. Умом Фонтранж понимал, что явление оленя — чистая случайность, но как приятно было думать, что и случайность может еще походить на чудо, а красота способна выражаться в таких примитивных, чистых жестах природы. И тот факт, что чудо Святого Губерта повторилось как раз, когда этот последний перестал быть покровителем для Фонтранжа, та мягкая насмешка, с которой судьба заставила оленя просить человека об убийстве куропаток и ланей, не дав ему при этом распятия на рогах и сведя, таким образом, великое чудо к мелкому, семейному, почти светскому, не годному для утехи толпы, все это убеждало Фонтранжа, что природа — или Бог — по забывчивости или, напротив, гордясь тем, первым успехом, решили обновить одно из своих бесчисленных волшебных деяний. Конечно, он мог теперь чуть меньше почитать их, — так подсмеиваются над великим человеком, дважды рассказавшим какой-нибудь славный эпизод из собственной жизни, — но, главное, он опять ощутил тяжкое бремя всех на свете чудес, всех людей и даже (это уже было что-то новое!) собственной грусти. Отрешение от лошадей и собак показалось ему столь же бессмысленным, что и былая любовь к ним. Он, конечно, знал этого оленя, как и всю прочую живность в своем лесу. Знал его точный вес, семейные привычки, число родившихся от него оленят, отвагу, с которой тот защищал своих сородичей, но теперь вынужден был признать еще одно: как все звери, свершившие нечто сверхестественное, навеки соединялись в легенде со святыми или мучениками, так и этот сегодняшний олень вошел в его жизнь, навсегда став верным спутником последнего из Фонтранжей. Это было больше, чем чудо, — это был урок благородства, почти человеческой поддержки, осуждение меланхолии и болезненного, разъедающего душу смятения. Судьба, точно во времена Святого Губерта, столкнула в лесу эти два полных достоинства создания — оленя, во всем похожего на своего сказочного предка, и последнего из Фонтранжей, в сапогах старинного сомюрского покроя и с моноклем (ибо его отвращение пока не затронуло одежды); оленя, с тем же древним пристрастием к молодым побегам, и Фонтранжа, глубоко презирающего радикализм, социализм, снобизм и прочие «измы»; оленя в испуганном прыжке и Фонтранжа, впервые глянувшего зверю прямо в глаза, а не через ружейный прицел, среди непривычной, застылой тишины, когда все живое — кролики и зайцы в лесу, утки и рыбы в пруду, — отдав свою силу и храбрость этому их царственному послу, сами испуганно попрятались в чаще или под водой. И это зрелище воскресило в памяти человека образы минувших времен, а для охотника явилось таким же драгоценным подарком, как цветная литография — наградой первому ученику в классе. Запоздалое, но все же пожалованное благоволение Господне вызвало у него счастливую улыбку, а ведь он уже месяц как не улыбался… Он вспоминал оленью шерсть, такую жесткую наощупь и такую нежную с виду. Он вспоминал его ноздри, еще более бархатистые, чем лошадиные; ему приходилось касаться их только на убитых оленях — в последний раз именно на отце сегодняшнего. И в его душе начали потихоньку оттаивать застывшие было чувства нежности, дружбы, покоя. Над прудом взмыла цапля; Фонтранж радостно вскинул ружье и выстрелил. Упавшая цапля вспугнула зайца; миг спустя его постигла та же участь. Целых пять минут в закатном небе гремели выстрелы, которые крутой склон эхом разносил по всему лесу, возвещая о том, что Фонтранж вернулся к жизни и ему вновь интересны фазаны и зайцы. Он почти неосознанно следовал путем умчавшегося оленя, то и дело поднимая из травы куропаток, птиц-пастушков, кроликов, как будто олень, ради примирения с сеньором, поочередно оборачивался каждой из этих зверюшек или птиц. Впервые за долгое время своей депрессии Фонтранж не чувствовал себя виноватым, весело паля в них, оставляя за спиной десятки мелких смертей, как в прежние счастливые охотничьи дни. Лесники решили, что в чаще орудует браконьер, зато собаки ликующе взлаяли, а лошади, понимающие все только через других, нетерпеливо заржали, загарцевали, услышав собачий гомон. Уже вставала луна, когда Фонтранж вернулся домой, с головы до ног обвешанный дичью; цапля, заяц, ласка, даже скворцы выглядели натурально, как на голландских натюрмортах — этих портретах бытия… Он зашел на псарню, дал собакам понюхать свою добычу. Псы радостно прыгали вокруг хозяина… Заглянув в оконце конюшни, он крикнул Себе слово Пророка, означающее призыв вперед, к бою. Себа пронзительно заржала в ответ… Вот так, благодаря явлению оленя, Фонтранж возродился для охоты, этой забавы богов, и снова обрел привязанность ко всем ее участникам — собакам, лошадям, егерям и браконьерам. Слава Богу, это произошло не слишком поздно. Он так никогда и не заподозрил, что в течение нескольких месяцев ненавидел людей… И в тот день, когда он отправился поездом в Париж, на ежегодную собачью выставку, он не догадывался о том, что примирился не только с собаками, но и со своими двумя дочерьми, и с Рене Бардини, и с Эглантиной; свой траур по Белле и Жаку он ощущал теперь не как сильную, но одолимую боль, а как истинную, ужасную, непреходящую утрату. Ибо собаки и лошади скрыли от него еще одну печальную истину: он чуть было не рассорился также и с мертвыми.

Глава пятая

В конце весны Моиз решился наконец поехать в Константинополь, где его вот уже два года ждали дела; однажды вечером он прибыл на вокзал к семичасовому Восточному экспрессу. Когда Моиз выбирал утренний или дневной поезд, это означало, что в данный момент он не влюблен. Во времена брака с Саррой, а теперь из-за Эглантины он путешествовал только по вечернему расписанию, — оно смягчало горечь отъезда, разрешало сразу погрузиться в дорожный быт: для начала в вагоне-ресторане, утоляя голод, вслед за тем — в купе, проспав ночь, и назавтра, с рассветом, ощутив радость пробуждения. Сегодня Эглантина захотела проводить Моиза на вокзал. Он взял ей перронный билет за двадцать сантимов — монеткой, которую протаскал в кармане целых два года, не находя ей применения; билет давал право выйти на перрон, увидеть первый дымок паровоза и даже лицо машиниста. Засидевшись на административном совете, Моиз не успел переодеться в дорожный костюм и приехал на вокзал в синей пиджачной паре. Эглантина же, руководствуясь той инстинктивной тягой к мимикрии, которая помогала ей верить, будто она способна раствориться в толпе или в чувстве, выбрала, напротив, туалет, в которых дамы обычно путешествуют: на ней был костюм из шотландки. Моиз страдал от этой глупой промашки судьбы, которая перепутала их обличья и поставила обоих в ложное положение перед носильщиком, контролером, продавщицей газет, настойчиво вручавшей Эглантине последний выпуск «Евы», а, главное, перед несколькими попутчиками, на чьих лицах явственно читалось радостное предвкушение совместной четырехдневной поездки в общем домике на колесах с некой очаровательной юной особой. Уже четверо или пятеро из них, выглядывая в окно, поправляли на себе галстуки привычным движением мужчины, завидевшего хорошенькую женщину. Этот трогательный жест раба, пробующего крепость своих уз, или самоубийцы, проверяющего, легко ли скользит узел на шее, растравлял ревность Моиза, и он в отместку еще больше утверждал их в приятном заблуждении, покупая разные мелочи, нужные в пути именно дамам, — лимоны, минеральную воду, — и подталкивая Эглантину все ближе к вагону. Лишь в последний момент разочарованные попутчики убедились, что обнявшаяся на прощанье пара, видимо, решила поменяться ролями: господин в городском костюме бросился в купе, а юная особа в шотландке вдруг утратила нетерпеливую улыбку и равнодушие к провожающим, то есть, все признаки предотъездной лихорадки.

— Не скучайте тут, — сказал Моиз. — Как вы собираетесь проводить время? Я ведь вернусь из Константинополя не раньше, чем через месяц.

— Буду читать. И гулять.

— Вы не собираетесь повидаться с Беллитой?

— Не знаю… Не думаю…

И они смущенно отвернулись друг от друга, машинально взглянув на символы странствий, каждый из которых принадлежал другому: Эглантина смотрела на паровозный дымок, Моиз — на мраморную лестницу вокзального буфета; она вдруг остро ощутила летучую эфемерность дыма, он — незыблемость камня, недвижность вокзалов, но почему-то мысль обоих на миг коснулась Фонтранжа — коснулась и стыдливо растаяла. Моиз с головой выдал себя последним вопросом и теперь раскаивался в этой слабости. Ведь, по сути дела, он косвенно посоветовал Эглантине не видеться с Фонтранжем. А на Эглантине все чужое — что ревность, что драгоценности — выглядело путами, цепями. Как раз сейчас, перед отъездом, Моиз преподнес ей великолепное колье; она приняла подарок с тем же смущенным румянцем, с тою же робостью, с какими там, в дансинге, когда-то смотрела на футляр с жемчужиной. Впрочем, «приняла» — не то слово; она долго колебалась, застегивала перчатку до последней пуговицы, нарочито старательно куталась в лисье боа, словно пряча свои руки, свою шею от этой новой, внезапно овеявшей их ревности. Обоим представилась традиционная картина: вот женщина машет вслед отъезжающему путнику правой рукой, а в левую принимает любовную записку от другого мужчины, и зовется этот другой Фонтранжем. На пороге долгого путешествия, на перроне, мужчины внезапно обнаруживают, что забыли не ключик от сумки или чемодана, как это вечно бывает с женщинами, но ключ к двум последним месяцам любовной связи, к двум последним романам, а то и ко всей предыдущей жизни. За три минуты до свистка Моизу почудилось, что тело Эглантины уже готовится к переменам; все в этой молодой женщине вдруг показалось ему чужим: она на глазах меняла осанку и голос, она, конечно, еще оставалась искренней и преданной, но ее искренность и преданность были уже иного порядка, и для того, чтобы вернуть ее в прежнее состояние, к прежнему образу мыслей и логике, к прежней морали, пришлось бы, верно, произвести над нею целую серию таких же серьезных манипуляций, какие требуются утопленникам или сердечным больным. Но, увы, расписание международных экспрессов не оставляло на это времени. Выйдя за пределы ауры Эглантины, грузное тело Моиза освобождало ее самое от этой ауры так, словно они долго плавали вместе в тесном бассейне и теперь он, выйдя оттуда, выпускал из воды и ее. Ох, не нужно бы ему уезжать; следовало остаться, оживить прежнюю, умирающую в ней Эглантину, тихонько совлечь с нее эту чужую оболочку и бесконечно нежно, с помощью множества даров, множества жертв, рассеять окутавший ее зловредный туман, что прямо на глазах у Моиза преображал ее до неузнаваемости. Но место было выбрано неудачно… И вот уже слова прощания в устах Эглантины звучали словами, годными для любой разлуки, вплоть до разрыва. Моиз хорошо знал силу имен собственных, их магическую власть; он знал, что, произнеся вслух имя Фонтранжа, тем самым пробудит своего соперника от векового сна, от колдовских чар забвения, и однако с трудом удерживался от этого соблазна. Да, он справился с собой, но в миг отправления (недаром же вокзал соседствовал с Ботаническим садом и зверинцем!) ощутил, как злобно терзают его крупные и мелкие хищники, зовущиеся ревностью и завистью; можно ли было гордиться такими чувствами, полагаться на них?! Он взошел по лесенке в вагон и тут же спустился обратно со страхом чародея, утратившего доверие к волшебной палочке, которой предстояло сделать его невидимым и умчать на Восток: а вдруг он не сможет обрести свой прежний вид?! Да и Эглантина, вдвойне переживающая в эту минуту все благие чувства женщины, которая остается одна — привязанность, верность, — так же вдвойне боялась теперь стерегущих ее опасностей, боялась мыслей о Фонтранже. От соседнего перрона как раз уходил поезд на Труа; его путь пролегал и через Фонтранж. Он тронулся — правда, пустым, — за пять минут до отправления константинопольского экспресса, — обыкновенный поезд без спальных мест, без вагона-ресторана, без пассажиров, как будто единственным его назначением была демонстрация табличек на вагонах, знаменующих собой все основные этапы жизни во Франции, — Труа, Барсюр-Сен, Ис-сюр-Тий. Эглантина взглянула на этот поезд без пассажиров, и Моиз это заметил.

— Если она любит меня, — думал он, — так почему бы ей не полюбить и Фонтранжа? Теперь я понимаю, что она неспроста надела дорожный костюм: она меня бросает; и во мне она любила не меня самого, а мой возраст или, скорее, возраст Фонтранжа. Ладно, пусть не беспокоится: в этой поездке я наверняка подхвачу люмбаго и вернусь назад дряхлым стариком; пусть полюбуется, как выглядят старики, когда они стареют! Но если она любит Фонтранжа, то почему же все-таки решила стать моей любовницей, — по-дочернему, но до конца моей, подобно кроткой дочери Лота, исполнившей свой долг?[23] Неужели она не нашла никого получше?

К счастью для Моиза, мимо прошел молодой человек; он был красив и он загляделся на Эглантину. Моиз умер бы на месте, встретив такой безразличный ответный взгляд, каким она удостоила прохожего. Он облегченно вздохнул. Но тут другая забота одолела его: он вспомнил о телефоне Эглантины.

На письменном столе Моиза, в его довольно неуютном кабинете на Вандомской площади, вместо портрета — нет, вместо того неясного, обрамленного серебром изображения, в которое камера могла превратить личико Эглантины, — стоял телефон, напрямую соединенный с ее будуаром. К своему изумлению, Моиз глядел на аппарат с не меньшей нежностью, чем на портрет. Да собственно, это почти и был портрет, связанный с оригиналом длинным проводом, и горе тем людям, что осмеливались звонить Моизу по этому телефону. «Портрет» говорил с ним каждый день… Стоя бок о бок с другими пятью личными аппаратами Моиза, по которым банкир связывался с Министерством финансов, Лондоном и Берлином, этот изящный приборчик, выделявшийся из всех самой ценной породой дерева и настоящим серебром отделки, стал ушами, сердцем кабинета; у него был особый тембр звонка, и отвечал на него только сам Моиз. Он приходил в ярость, когда этим аппаратом пользовался кто-нибудь из клерков. Однажды он с изумлением увидел трубку этого инструмента чревовещания — чревовещания Эглантины! — прижатой к уху Шартье. Тот сидел спиной к двери и не слышал, как вошел Моиз. Он болтал о Рио-де-Жанейро, о Суэце, — разумеется, не с Эглантиной, а с маникюршей Моиза, видимо, назначая ей встречу с патроном, а заодно объясняя разницу между минелитовой взрывчаткой и мелинитовыми частицами, которые она вечно путала. Но Моиз рассердился бы куда меньше, поймав Шартье за флиртом… Ковчег со святыми дарами — вот чем был для Моиза этот телефон, а его подчиненный пользовался им для своей дурацкой болтовни!.. Моиз перенял у Эглантины манеру вешать трубку так, как она учила свою горничную, — наушником к стене, а не наружу. И секретарю Моиза пришлось неукоснительно соблюдать это правило, — разумеется, только в отношении данного аппарата, небрежно, как придется, вешая все другие трубки — лондонские, ротшильдовские, — так что они вольно болтались на крючке, бесстыдно показывая всем, кому не лень смотреть, свое нутро — рупор лицемерия и лжи. Телефон же Эглантины отличался благородной замкнутостью. Глядя на его изящную слуховую трубку, легко было представить себе ушко Эглантины, миниатюрное само по себе, да еще укрытое под волосами. Каждое утро Моиз давал себе клятву звонить ей в разное время, но какой-то неведомый властный закон — из тех, что регулярно пробуждают голод у львов или ведут их на водопой, заставлял его ежедневно набирать этот номер в один и тот же час. Чем бы он ни был занят, кого бы ни принимал, у него всегда находился повод очистить кабинет от посетителей и уступить одному из тех страстных желаний, коим невозможно противиться. Каждая из его предыдущих связей была отмечена каким-нибудь символом — животным или предметом, лошадью или вентилятором, — связанным в первую очередь с подругой Моиза и выполняющим в этом бесплодном союзе роль ребенка. Таким ребенком в романе Эглантины и Моиза стал телефон. Моиз никогда не видел ее у аппарата, поскольку она пользовалась для бесед с ним именно этим волшебным средством, но ему нравилось воображать, как Эглантина снимает трубку и соединяется с ним, разорвав нескончаемый хоровод супруг, непорочных дочерей и вдов телефона. Он растроганно думал об этих милых авансах руки, ушка, губ Эглантины в его адрес. Впрочем, Эглантина, которая очень неохотно писала и редко читала, звонила тоже крайне скупо. Необходимость закончить письмо, дочитать книгу выливалась для нее в целую пантомиму: сначала она подходила к зеркалу и придирчиво изучала свои зубы, губы, цвет лица. Таким образом она настраивалась на мысль, на чтение. Затем оправляла подушки своего кресла, порхая вокруг него с той грацией, теми танцующими шажками, что придавали подготовке любого ее действия видимость подготовки к любви, и, наконец, брала в руки книгу, уносила в кресло, точно в постель, и там лелеяла, любила ее. Вот и около телефона Эглантина исполняла тот же долгий сложный танец и перед тем, как дотронуться до него, непременно пудрилась и досуха вытирала руки, в полной уверенности, что в мокрых людей через аппарат ударяет молния. Она относилась к телефону с тем же почтением, с каким другие относятся к эху, и поверяла ему столько же тайн, сколько обычных банальных фраз. Она обращалась с ним крайне бережно, в противоположность тем, кто отставляет трубку подальше от уха и вертит ее в руках, словно охотник — свой рожок в присутствии слишком болтливого спутника. Сама Эглантина старательно очищала перед телефоном и мысль и язык; ее слова отличались сдержанным аристократическим достоинством, пусть даже речь шла о меню обеда. И в результате Моиз, питавший надежду достигнуть через телефон большей близости с Эглантиной, с ее голосом и телом, беседовал с неким абстрактным существом, произносившим самые что ни на есть приличные, идеальные фразы, очищенные от всех сомнительных наносов, какими изобиловали прочие разговоры в данном кабинете. Когда Эглантина и Моиз сходились вместе, их чувства всегда лежали в одной плоскости и выражались одними словами, как у близких родственников, но в телефонных беседах те же чувства рядились в совершенно разные одежды; у Моиза это были ревность и беспокойство, у Эглантины — такая безоглядная приверженность жизни, что она делала излишними все личные ее пристрастия. Именно по телефону Моиз впервые сказал Эглантине «ты» в одной из тех коротких повелительных фраз, какие обычно сродни сладострастию: «Ты меня слышишь? Говори же!» Тогда как Эглантина вообще избегала личных местоимений. Вот о чем с грустью думал сегодня Моиз, представляя себе, какой длинный телефонный провод понадобится им с завтрашнего дня и как преобразит их обоих эта разлука: чем дальше он уедет, тем скорее обратится в столп ревнивой ярости, она же — в неуловимую тень.

Раздался крик: «По вагонам!» Моиз с торопливым раздражением и стыдом за свой пятнадцатиминутный розыгрыш, покупал и швырял в купе вещи и газеты, которые окончательно сбили с толку венгров и румын, несостоявшихся попутчиков Эглантины, — сигары, «Финансовый вестник». Неужто эта прелестная особа курит сигары и работает в банке? Это было бы слишком хорошо! А, может, все-таки мужчина едет вместе с нею, и то, что они приняли за сцену прощания, было сценой нежности? Но вот уже провожающие отодвинулись от поезда, словно начался отлив; вместе со всеми шагнула назад и Эглантина… Попутчики Моиза разочарованно переглянулись: оказывается, им выпал приз по отъезде, не по прибытии. Молодая женщина не ехала этим поездом, и вся прелесть путешествия тут же поблекла в их глазах перед прелестью Парижа и пребывания в нем. Ей-богу, железнодорожной Компании не следовало бы так коварно обманывать доверчивых пассажиров, дозволяя подобные сцены прощания на перроне! Впрочем, их возмущение рассеется назавтра же утром, когда они обнаружат в коридоре поезда других юных дам, скромно прижавшихся к стенке, чтобы пропустить попутчика; надо же, никто и не видел, как они садились в вагон, а вот теперь, как ни в чем не бывало, стоят у окошка, словно родились за эту ночь в незанятых спальных купе… Итак, нужно было уезжать… Нужно было впервые обнять Эглантину на глазах у публики… Моиз снял шляпу, открыв зрителям лысеющую голову и смятенные глаза — довольно живописное зрелище, но отнюдь не смешное благодаря Эглантине, которая, игнорируя разделявшую их пропасть возраста, ласково коснулась его лица, коснулась не губами, а улыбкой, разом зачеркнув этим нежным, искренним прощанием любые возражения, какие могла бы породить эта сцена в аллегории под названием «Юность, лобзающая старость» или «Прощание невинности с пороком»… И теперь Моиз, впервые вознесшийся над Эглантиной благодаря вагонной подножке, давал свои последние наставления:

— Развлекайся вовсю, ладно? Выходи почаще на люди, не забывай о танцах!

Попутчики Моиза изумленно внимали этим советам, сулящим ему верную гибель. Где им было знать, что его фраза означала: «Танцуй с кем хочешь. Возвращайся домой как угодно поздно. Но только не звони! Если молодые люди будут слишком пылко сжимать тебя в объятиях во время танца, пусть их тешатся, но только забудь номер, который вызовет к тебе Фонтранжа даже из Верхней Бургундии. И если твои воздыхатели, провожая тебя домой в авто, станут чересчур крепко жать тебе руки, потерпи, Бог с ними. Но помни, что молодых девушек, которые звонят, сидя обнаженными в ванне или стоя одетыми в грозу, ждет неминуемая смерть».

— Не звони, Эглантина! Обещай мне!

— Что вы сказали?

Но поезд уже тронулся. Моизу стало стыдно. Он не был уверен, что Эглантина не расслышала. Боже, какое мучение — знать, что телефон, соединяющий нас с врачами, поставщиками, вообще, с внешним миром, может соединить Эглантину с миром подземным, тайным!

Вон она посылает ему воздушный поцелуй, подняв руку жестом, очень близким к тому, который он ей только что запретил на целый месяц… Моиз уселся лицом по ходу поезда, но зато его соседу, обреченному ехать до самой Венеции спиной к локомотиву, удалось еще несколько секунд любоваться Эглантиной… Она все стояла на перроне, словно даже на миг не хотела увеличивать интервал между собою и Моизом, чей поезд уже исчезал за домами Иври, напоминая издали и сзади черный гробик на колесах… Она с улыбкой думала о Моизе, наверняка ревниво думающем сейчас о Фонтранже в своей передвижной тюрьме с окошками… Она думала о Моизе, подозревающем ее в желании звонить Фонтранжу, танцевать с Фонтранжем… Но о самом Фонтранже она не думала.

Покинув вокзал, она отослала свой автомобиль — и тут же пожалела об этом. Телеграфировала из первого же почтового отделения старому Мордехаю, дяде Моиза, отменив свой приход к ужину — но тотчас пожалела и об этом. Однако мысленно она уже развязывалась со всеми прочими обязательствами: завтра она НЕ пойдет мерить вечернее манто, а послезавтра НЕ пойдет в этом не готовом манто на концерт; правда, каждому из этих мелких восстаний сопутствовало чувство болезненной неловкости, странное для нее самой. А ведь она просто-напросто рвала сети, сплетенные для нее Моизом. Вот она уже отодвинула встречу с ним на целую неделю, отменив свое участие в благотворительном базаре; а вот уже и на целый месяц, — отказавшись от охоты на ворон в компании Шартье. Ей и невдомек было, что всего через десять минут после отъезда Моиза она вернулась к тому состоянию, в котором он повстречал ее пять месяцев назад, — без автомобиля, без ужинов с Мордехаем, без классической музыки, без Моцарта. Она не подозревала, что ведет себя так, будто специально дожидалась этого отъезда, чтобы тут же стряхнуть с себя все навязанные Моизом занятия и привычки. Ее новоявленная свобода была свободой, позволившей ей некогда встретить Моиза, а теперь обратившейся в свободу обманывать его. Знай Моиз в своем поезде, что все развлечения, столь тщательно им спланированные, дабы по часам заочно следить за своей подругой, что все это хитроумно составленное расписание визитов, концертов и обедов уже рухнуло, сведя на нет расписание его любовных порывов и чувств, направленных издалека в Париж, он был бы потрясен этим не меньше, чем обычной, вульгарной изменой. А на Эглантине, через минуту после отъезда Моиза, не осталось ни малейшего его отпечатка. Она вовсе не была скрытной или лживой в зависимости от того, находился ли рядом с нею друг или первый встречный, но факт остается фактом: ее жесты, голос, даже лицо мгновенно и разительно изменились. Связь с Моизом подавляла в ней все личные переживания и вкусы; так у более счастливых женщин их убивает любовь. Стоило ее другу войти в комнату, как в ней просыпалась покорная рабыня, и она инстинктивно садилась поближе к нему, ела те же блюда, что он, пила лишь те вина и ту минеральную воду, что предпочитал он. О чем бы она ни собралась поразмыслить — о жизни, о смерти, о музыке, — при виде Моиза душа ее замирала на полушаге и больше не давала о себе знать. Эта связь держала ее в плену, точно морфий — наркомана, диктуя чужое отношение ко всему на свете, к искусству, литературе, спорту. Ей и в голову не пришло бы читать газеты, которые не читал Моиз… Но едва она оказывалась в одиночестве или в толпе, как личный вкус и личные желания тут же просыпались в ней, да притом в еще более изощренной форме, чем прежде. И теперь, когда Моиз скрылся за горизонтом, все чувства прошедшей весны разом увяли, испарились, а давние приятельские отношения с трамваями, бессмертием души и цыпленком под соусом-керри благополучно вернулись на свои места, точно и не покидали их. От рабски-послушного ума, от кокетливо-покорного тела, проводившего Моиза к Восточному экспрессу, не осталось ровно ничего; другое существо, смелое и неукротимое, шло по набережным Сены, наслаждаясь высшей из свобод — возможностью следовать одним-единственным путем, проложенным рекой. Все лавки букинистов с их поэмами Дюсерсо, с их историческими изысканиями Огюстена Тьерри, — этими эфемерными и вечными книжными наносами берегов Сены, — удостоились наконец нового взгляда Эглантины. Явилось на свет Божий ее личное мнение о соборе Парижской Богоматери, ее полное незнание поэзии Дюсерсо. Однако этот нежданный взрыв пробудившихся от долгой спячки помыслов, желаний, настроений несколько утих перед Академией. Члены Академии Надписей[24] как раз в эту минуту покидали сей памятник архитектуры, напоминающий своими башенными часами и каменными львами вокзалы по обе его стороны. Только это был вокзал в далекое прошлое… Выходившие из подъезда люди были очень стары; один занимался ассирийскими барельефами, другой — описанием чашек и тиглей для изготовления бальзамов в Древней Греции. Но вот кто-то из них взглянул на Эглантину, и этот кто-то оказался очень похож на Фонтранжа. Причем, не фигурой, не чертами лица, а возрастом; вдобавок, он носил такой же монокль, как Фонтранж, который, в подражание известной лисице, что заманивала своих блох на кончик носа, а потом совала его в воду и топила всех разом, собирал в это стеклышко все лучи, исходившие от него самого или падавшие ему на лицо извне, а затем одним взмахом брови сбрасывал его, вместе со всей этой светлой добычей. Двойник Фонтранжа приостановился там, сзади, изучая книги на лотке букиниста. И тут Эглантина вздрогнула: кто-то чмокнул ее в руку, лежавшую на парапете. Она испуганно обернулась, но сразу же улыбкой простила того, кто позволил себе эту галантную дерзость, — ничего страшного, совсем молодой человек, почти мальчик.

Так прошло девять дней. Стараясь избежать мыслей о Фонтранже и очиститься перед самой собой от подозрений, столь неуклюже высказанных Моизом, Эглантина встретилась с юношей, поцеловавшим ей руку на мосту Искусств, стала развлекаться в его обществе. Она принимала любые приглашения, любые забавы в компании тех, кто был для нее совсем не опасен, — с молодыми людьми. Зрелые мужчины с завистью смотрели на зеленых юнцов, обнимавших ее в танце. Но они ревновали напрасно. Эглантина терпела эти встречи с молодым человеком, этот Париж с молодым человеком, этого молодого человека, развлекавшего ее по утрам и днем, как терпят наемного танцора или тренера в Ледяном Дворце. Он был для нее кем-то вроде платного профессионала в средоточии роскоши, благоденствия и фантазии под названием Париж. Ее смешила мысль о том, что она может влюбиться в своего юного воздыхателя. Ясно видя все общее, что их связывало — блеск юности, свободу, веселость, — Эглантина не постигала того, что их разделяет. А разделял их не тот пол, что делит людей на мужчин и женщин, а истинный, зовущийся возрастом. Юный воздыхатель коварно пытался подпоить Эглантину, не зная, что шампанское оказывает на нее такое же ничтожное воздействие, как, например, аспирин, а, может быть, и яд. Стремясь во что бы то ни стало соблазнить ее, он выдавал себя за сына того самого академика с моноклем. Эглантина же видела в нем просто дитя нежности, дитя любви; она иногда целовала его, а однажды даже обняла — как подругу, настолько он был похож на нее. Он заменял ей зеркало. Но этим все и ограничивалось. В тот день, когда он повел ее в бассейн «Клэриджа», снятый друзьями, чтобы научить плавать кролем, она, стоя обнаженной среди всей этой обнаженной молодежи, почувствовала себя в полнейшей безопасности. Весна уже подступала к лету. Каждое утро Эглантина просыпалась с безотчетной радостью и тотчас находила общий язык с этим днем-младенцем, как и со всем, что было молодо; она без страха вставала обнаженной ему навстречу и смело гляделась в зеркала, не опасаясь даже самой себя, такой юной. Все утро она тешилась достоинствами и недостатками своей молодости — любовью к целому свету, любовью к лакомствам. Но вот часы звонили полдень. Это был для Эглантины важный миг, почти такой же важный, как для других — полночь. После двенадцатого удара она становилась чуточку серьезнее, чуточку почтительнее к этому дню, который уже начинал потихоньку стареть. Возраст внушал ей то же восхищение, что внушают другим красота или сила. Перед днем, которому скоро исполнится двадцать часов, как и перед человеком, дожившим до шестидесятилетия, она испытывала особое чувство — не любовь, не дружбу, но что-то вроде восторженного трепета. Боязнь перемен, жажда постоянства рождали в ее душе тягу ко всему окончательному и незыблемому — к старости. Ведь это было единственное обещание, которое выполнил Господь бог: люди старели. Хоть тут она могла на него положиться. Ей нравилось все достигшее почтенного возраста, вплоть до растений и животных; она беззаботно рвала цветы-однодневки, зато с жалостью смотрела на срубленный дуб. Посмотрев пьесу в театре, возвращалась домой веселая или растроганная, в зависимости от того, какие актеры играли на сцене — молодые или пожилые. Смерть девушек мало печалила ее, но стоило ей увидеть на венках погребальной процессии тускло-золотые слова прощания с отцом или дедом, как она огорчалась всерьез. А уж кончина какого-нибудь известного старца внушала ей настоящую скорбь. Как раз в то время смерть унесла Фрейсине[25], в возрасте девяноста восьми лет, и это показалось Эглантине верхом несправедливости. Целый день она горевала о покойном в обществе молодых знакомых, которые в конце концов даже почувствовали себя слегка виноватыми. Отец одного ее приятеля устроил костюмированный бал; Эглантина нарядилась старым колдуном. Из всего, что помогает женщине выглядеть юной, она любовно сотворила фальшивые морщины, фальшивые тени. Еще ни один старый колдун не получал столько поцелуев в шею, зато назавтра, встав и подойдя к зеркалу, Эглантина, забывшая накануне снять парик, испытала счастливое изумление: каким-то неведомым чудом ее волосы побелели за одну ночь!

Шли дни. Эглантина мало-помалу разрешила все вопросы, которые ставит перед человеком время, или дождь, или успех французских теннисистов в Соединенных Штатах; перезнакомилась в пяти лучших парижских дансингах со всеми красивыми молодыми танцорами, назначила каждому из них свидание и побеседовала тем спокойным, ровным тоном, каким обычно говорила по телефону; но вот по телефону-то она как раз и не звонила. Два-три раза ей пришлось бежать к аппарату, чтобы ответить на звонок. В одной из Рейнских земель, по описанию Сентина, существовал обычай на три дня привязывать к мертвецу множество колокольчиков, которые непрестанно тревожили живых по вине крыс и летучих мышей; вот так же и звонок невидимого Моиза оказался ложной тревогой: в первый раз какая-то дама потребовала к телефону своего нотариуса, во второй — некий летчик пытался заказать шелковые чулки. Нередко слышались также странные приглушенные звонки, которые тут же обрывались, больше напоминая мысли Моиза, нежели его телефонный вызов; а, может, это доносилось сквозь пол журчание струившихся под городом потоков. Эглантину не удивил бы даже фонтан, брызнувший из-под паркета: она видела в телефоне не просто устройство для сообщения хороших или дурных вестей, но один из тех магических предметов, посредством которых человек узнает свою судьбу. Ей казалось, что он должен зазвонить по-настоящему в тот день, когда в ней что-нибудь — а, может быть, и все — окончательно преобразится. Она хорошо помнила сказку про Агафью: в тот день, когда Агафья увидит в зеркальце, что ее косы сами собой обвились вокруг головы, а за спиной, на морских волнах, пляшет челнок, она из доброй девушки превратится в злую мегеру. Так во что же превратится верность Эглантины в тот день, когда зазвонит телефон? Временами она робко приближалась к нему, робко снимала трубку и, прижав пальцем рычажок, чтобы не тревожить телефонных барышень, вступала в разговор с мертвым молчанием — единственной своей защитой, — сквозь которое внезапно прорывались голоса мужчин и женщин, такие неясные и глухие, словно там и впрямь бормотали гномы, живущие в подземельях Парижа. Стоило теперь присмотреться к Эглантине, и сразу стало бы понятно, что эта кроткая, веселая с виду девушка являет собою идеальный образец силы, зовущейся фатальностью.

И фатальность, под своей обычной маской смирения, весьма преуспела в доме Моиза. Для начала она распорядилась меню Эглантины, и та постепенно отказалась от лангустов, гусиной печенки, тушеного мяса, вернувшись к еде, принятой в имении Фонтранжа; на ее столе появился ненавистный Моизу сливочный сыр в форме сердечка — первая измена! За ним последовали чистая вода, морковный салат и омлет с картошкой; поистине, фатальность питалась тем же, что и святость. Эглантина больше не обедала за низеньким столиком у дивана; теперь она усаживалась в столовой, на возвышении, и трапезы ее проходили торжественно, как на банкете. К ней вернулись прежние увлечения: вместо бегов она вновь начала ходить на конные состязания, ибо всадники интересовали ее больше лошадей; вместо выставок стала посещать музеи, ибо любила картины, а не художников. Моиз покидал дом только в солнечную погоду. Энальдо в шутку говорил, что он выходит лишь для того, чтобы прогулять собственную тень. Эглантина же, в бытность свою в Фонтранже, всегда с нетерпением ожидала дождя, чтобы вынести наружу цветочные горшки, а заодно подставить ему непокрытую голову: дождевая вода одинаково полезна и для волос и для гераней. В один из тех грозовых дней, которые внушали Моизу священный ужас и заставляли отменять прогулку, чтобы научить Эглантину терпению, она, не без угрызений совести, не без сознания, что оскорбляет своей проделкой особняк Моиза — этот храм солнца, — выбежала на улицу, подставила дождевым струям, за отсутствием кос, свою шляпку (каковой поступок принес ей больше радости, чем пользы) и вернулась под крышу из этой свободной стихии такой же мокрой, как выходят из моря. Наступило трехдневное ненастье, тот самый период равноденствия, который Моиз, застигнутый сим триместровым недомоганием, обычно проводил дома на диване. Эглантина потратилась так, будто снаряжалась в экспедицию на Северный полюс, накупила целую кучу прорезиненных плащей и шляп и отправилась бродить по Парижу, перебираясь через лужи, как через полыньи. От Моиза ежедневно приходили письма из Константинополя, где погода стояла великолепная. В них он давал Эглантине поручения, которые, по его представлениям, она должна была выполнять под жарким солнцем, — к примеру, осмотреть в Версале виллу, назначенную к продаже, или пообедать в ресторане отеля Мулен-де-л Андель, чьим совладельцем он был; все это Эглантина проделала либо под дождем, либо под дождевыми тучами. Пообедала в полном одиночестве в Мулен, где вода, хлеставшая через шлюзы, затопила пол ресторана. В результате Моиз получил от нее такое восторженное описание отеля, что немедленно распорядился телеграфной депешей купить ему контрольный пакет акций этого заведения… В общем, Эглантина изменяла Моизу с собою прежней. Но она пошла еще дальше. Однажды вечером, вместо того, чтобы улечься на низенькую китайскую тахту, она приказала поставить в спальне настоящую медную кровать, сразу же после ужина устроилась в ней поуютнее, на той же высоте, где спят офицеры, сборщики налогов и французские академики, и, борясь со стыдом и сознанием того, что изменяет Моизу даже во сне, приготовилась услышать телефонный звонок.

И телефон действительно зазвонил.

Эглантина соскочила с кровати, опрокинув в темноте два предмета, которые неизбежно первыми разбиваются на всех кораблях мира в ночь крушения, возвещая своим грохотом самые страшные катастрофы века, — электрическую лампу и пепельницу; схватилась в темноте за трубку, которую протянула ей холодная, как смерть — или никель — рука аппарата… Звонила Беллита. Беллита приглашала ее на ужин с Фонтранжем, завтра вечером. Эглантина собралась было отказаться, но трубку уже повесили. Она услышала только цифры, торопливо перебиваемые другими цифрами, словно там, в аппарате, боролась с несчастьем сама душа Моиза. С минуту Эглантина постояла, не вешая трубку и вслушиваясь в эту цифровую баталию, прерываемую иногда символами победы — Флерю, Ваграм[26]…

— Вы еще говорите? — раздался вдруг голос телефониста. — Что вы желаете?

Слава Богу, есть еще на свете солидные, строгие голоса мужчин, которые в этот поздний час спрашивают вас, чего вы желаете, чего ждете, чего вам не хватает.

— Почему вы не говорите? — переспросил голос. — Повесьте трубку, иначе у вас перегорит лампочка, — это автоматическая система.

Эглантина повесила трубку. Слабое мерцание привлекло ее к окну. Всходила луна — самая автоматическая из всех систем на свете. Долго, долго еще Эглантина простояла у окна, молча ведя спор с невидимым собеседником. К трем часам ночи она наконец улеглась в постель: они все сказали друг другу…

* * *

Когда наступила очередь салата, Эглантина вся сжалась: Фонтранж готовил его самолично.

Дело в том, что Моиз тоже, на всех званых ужинах и даже в гостях у людей, которые снисходительно или льстиво поощряли эту его безобидную манию, обожал приготовлять салат, объявляя свой метод лучшим в мире. Эта процедура всегда казалась Эглантине дешевой комедией, огорчая донельзя, ибо все яркие качества, коими в ее глазах обладал Моиз — презрение к человечеству, гениальная прозорливость, умение читать в чужой душе, — сменялись в момент приготовления салата каким-то слепым ребяческим тщеславием. С той минуты, как перед ним ставили чашу из цельной глыбы горного хрусталя, позволявшую видеть все стадии операции не хуже, чем в реторте, и вплоть до того мига, как последний салатный листик не без натужного усилия проглатывался гостем, которому были вредны сырые овощи, все присутствующие беззастенчиво изображали независимость мнений и суровую искренность, прекрасно зная неспособность Моиза разглядеть их притворство из-за хрустальной салатницы. Сначала гости дружно выражали сомнение в том, что хозяину удастся превзойти самого себя — по сравнению с предыдущим салатом. Генерал, не солгавший ни разу в жизни и готовый отдать эту жизнь за сорокавосьмиградусную водку, объявлял, что в мире нет ничего лучше умело приготовленного салата. Лангедокский министр, никогда ни на йоту не поступавшийся своими убеждениями, целую минуту спорил с ним, восхваляя перепелок под виноградным соусом, с добрым Нарбоннским винцом, но потом, конечно же, сдавался, уступая первенство салату. А когда Моиз требовал специальное масло, которое торжественно, словно церковный елей, приносили во флаконах времен Людовика XIII, на губах дам обозначалась тень тоскливой улыбки, с какою, верно, обе Изольды встречали смерть Тристана. Самые хитрые из гостей с наигранным чистосердечием ратовали за винный уксус, чтобы минуту спустя согласиться со сторонниками лимона, — ибо Моиз готовил салат только с лимоном, добавляя, правда, еще эстрагон и прочие специи. Затем он перемешивал его золотыми ложками. Тут обычно поднимался спор, такой же нескончаемо-возвышенный, как в прошлый раз, между поклонницами кочанного салата и сторонниками обыкновенного. Звучали кисло-сладкие намеки на талант Колетт, которая любила есть нежные салатные побеги: недаром же она написала своего «Пупсика»[27]. Выяснялись происхождение и наилучший способ употребления соли и перца. Завязывалась ожесточенная битва за первенство между Индией и Кайенной, залежами каменной соли и соляными болотами, в конце концов пресекаемая самим Моизом. Ему всегда была заказана роль вождя племени, главы семьи, пророка в своем отечестве, да он бы и не согласился на нее при других условиях, зато среди гостей охотно брал на себя эту роль в священный миг приготовления салата. И тогда уж вел себя, точно капризный владыка, затыкая рот бестактному гостю, который вознамерился было рассказать о жизни мадемуазель Лавальер в монастыре или о частоте пожаров в вагонах со скаковыми лошадьми; ревниво ловил малейшие проблески интереса к своему кулинарному искусству и жестоко мстил за равнодушие, — словно это ему, а не гостям, предстояло страдать и умереть, если бы салат не удался. И вот наконец готовая смесь торжественно передавалась из рук в руки самими гостями, дабы уберечь ее от низкого прикосновения лакеев, которые, если им все-таки выпадала высокая честь подносить салат обедающим, с изумлением внимали их неумеренным восторгам, каких не удостаивался даже «Шато-Лафит» особого розлива; зеленые листики, точно приворотное зелье, понуждали даже самых неподкупных хвалить все подряд — хвалить перец, хвалить Кайенну, хвалить самого Моиза. Хор славословий звучал в полную силу, прерываясь лишь в тот миг, когда гости — вегетарианцы поневоле — принимались за салат, точно пасущееся стадо, шумно жующее на лугу и вот-вот готовое замычать, если на то будет хозяйская воля, а Моиз, удовлетворив свое смирение и свое тщеславие, глядел на них и чувствовал презрительную жалость к этим существам — овцам в драгоценностях, баранам с толстой мошной; над их прилежно работающими челюстями ему виделись рога и вислые уши. Затем лакеи меняли тарелки, и гости с притворным небрежением отведывали блюда, к коим их хозяин не приложил руку, — понлевекский сыр и шампанское-брют. Одна только Эглантина, сидевшая напротив Моиза прямо, точно аршин проглотила, изо всех сил старалась полюбить эту слабость человека, который не имел права на слабости, и даже найти извинение его способности прикрыть салатным листком свою гордыню, свой неукротимый нрав. Но ей не удавалось произнести ни слова. Она с усилием глотала салатные листики, будто пищу чужой, не ее расы, в душе чувствуя себя вполне плотоядным существом и упорно избегая взгляда Моиза, огорченного этой сдержанностью не меньше акробата на трапеции, вдруг увидевшего свою жену внизу, среди зрителей, с незнакомым мужчиной. Да, сегодня этот незнакомец и впрямь сидел рядом с ней, только Эглантине он был знаком лучше всех на свете.

И Эглантина восхищенно взирала на Фонтранжа, готовившего салат. Он всегда готовил его машинально, даже не думая о том, что делает, просто следуя вековому обычаю Фонтранжей. И здешняя процедура не требовала ни благоговейного молчания, ни шумных похвал гостей, ни особого подобострастия лакеев… Детишки иногда, шутки ради, подбрасывали в блюдо красную шелковую нитку, похожую на салатную гусеницу, — то-то было радости, когда кто-нибудь попадался на эту удочку! Или же совали туда дробинки, что давало повод обедающим поздравить Фонтранжа с удачной охотой… Приготовление салата меньше всего напоминало священнодействие: масло было обыкновенным ореховым маслом и держали его в обычном судке, а не во флаконе эпохи Ришелье. Никаких лимонов; из всех экзотических специй признавался только перец. Кроме того, Фонтранжу было глубоко безразлично, едят его салат или нет. Летом он почти не приправлял его, потому что совал под столом свою порцию любимому псу, предпочитавшему эту травку, даже и с уксусом, пырею. И салатница была обыкновенной салатницей; иногда в нее клали блины с подливкой. А однажды вместо нее на стол подали кухонную миску, правда, новую, с глазком на донышке, и Фонтранж даже не заметил перемены. Эта посвященная салату четверть часа, позволявшая Моизу тиранить своих гостей так, как он не тиранил даже коллег на самых шумных административных советах, здесь обращалась в передышку для дворецкого, который, пока суть да дело, в атмосфере дружеской фамильярности, возникавшей по ходу процедуры, спокойно готовил приборы для десерта. Взгляд Эглантины, утомленный неприкрытым самодовольством и наигранной рассеянностью, с которыми Моиз закладывал свой лимон в специальную американскую соковыжималку, теперь отдыхал на Фонтранже, солившем салат прямо рукой. И ни один салат не был так вкусен, как этот; Эглантина сочла своим долгом сделать комплимент Фонтранжу. Эта похвала по столь мелкому поводу была вообще первой ее похвалой в его адрес, и Фонтранж зарделся. Вместо побелевших от едкого лимонного сока листьев, обращенных рьяным перемешиванием в сугубо восточное крошево, Эглантина с удовольствием лакомилась чуточку недозрелыми, хрусткими листьями, которые можно было держать пальцами, ибо галльская приправа лишь слегка брызнула на них эдакой дневной росой. Подали десерт. Эглантина не испытывала ощущения, как с нею бывало в доме Моиза, что персики и груши — это блюдо, которое хозяин побрезговал готовить сам. Ужин завершился легким белым вином, а не тяжелым и жгучим самосским. Поистине, этот вечер, эту простую трапезу отметили все достоинства Запада. Эглантине вспомнилась поговорка ее родного края: «Как салат ни топчи, все равно вина не выжмешь!..» Рабыня восточного паши, вырвавшаяся к западным сородичам, Эглантина впервые осознала тяжесть своих цепей.

Именно во время разлуки преданный друг способен покинуть другого точно так, как это сделал бы низкий обманщик. Трусость и высшая храбрость избирают для себя один и тот же путь — бегство. Эглантина бежала от Моиза. Никогда еще она не осмеливалась вот так, прямо, глядеть Фонтранжу в лицо. Она бежала к нему от Моиза, не оглядываясь, в панике, которая, несмотря на разделявший их стол, уже на несколько сантиметров сблизила их. Фонтранж был во фраке, Эглантина — в вечернем платье: впервые они встретились под знаком шелка. Ей с трудом верилось, что расстояние меж ними так трудно преодолимо; все законы притяжения, любви, легкого опьянения наперебой спешили укрепить этот порыв, толкавший ее к нему. А Фонтранж и не догадывался, что его атмосферу готов рассечь этот огненный болид. Он мирно занимался тем, что обычно делают за миг до землетрясения или цунами: клал сахар в кофе, раскуривал сигару, подшучивал над скверными государственными спичками. По мере того, как болид с возрастающей скоростью сжигал оставшиеся божественные километры, Эглантина все отчетливее видела Фонтранжа. Он совсем не изменился. Прошедшая зима — снег одинаково действует что на людей, что на волков, — лишь сделала чуть суше его губы и суставы, чуть темнее лицо, но эти перемены Эглантина приписала не возрасту, а древности рода. Ей вернули Фонтранжа покрытым благородной патиной старины. Она заметила на его щеке крошечный порез — ежедневный результат бритья, — заживавший ровно за сутки; ей вдруг померещилось, что эта ранка еще точит кровь, которой он когда-то, в день охотничьей музыки, поделился с нею. Эглантина пронизывала Фонтранжа тем хищным и, вместе, созидательным взглядом, каким умеет смотреть большинство женщин, и видела насквозь все, что ему принадлежало — внешность, скелет, глазные прожилки, — и одновременно доступную любому зрению, но недоступную пониманию, его жизнь. До чего же несправедливо обошлась с ним судьба: в нем таилось столько любви, столько нежности, и все это пропало втуне! Уста этого человека, умевшего так глубоко любить, никогда не произносили слов: «Я люблю тебя!» Эти гибкие, чуткие руки, созданные для ласк, для объятий, держали только хлыст, дротики из Новой Гвинеи или машинку для стрижки лошадиных грив. Эти глаза, с неизменной добротой взиравшие на мир, а, главное, на Верхнюю Шампань, никогда не встречали ответных влюбленных взглядов, и ничьи губы не коснутся его век, чтобы опустить их, даже когда придет смертный час… Как раз в эту минуту Беллита спросила Фонтранжа, нравится ли ему платье ее молочной сестры, и он принялся вслух сравнивать Эглантину с императрицей Евгенией и с мадемуазель Лавальер. Она-то предпочла бы более прямой ответ, но видела, что Фонтранж еще не смеет открыто проявить свою нежность и прячется за историческими именами, отдаленными от нее по крайней мере полувеком. Он избегал смотреть на ее низкое декольте и старался обходить ее не спереди, а сзади; бедняга и не догадывался, что вырез на спине спускается до самой талии. Еще бы: ведь все чувства и все женские плечи, так охотно обнажаемые нынче перед целым светом, Фонтранж доселе встречал стыдливо и надежно укрытыми. Эглантина понимала это и гордилась своим откровенным декольте: ей удалось показать Фонтранжу краешек чувственного, до сих пор неизвестного ему мира. И она смело запрокидывала голову, поднимала руки, давая урок наготы этой глубоко упрятанной нежности. Никогда, никогда еще она до такой степени не попирала собственную скромность. Ах, как страстно хотелось ей открыть этому человеку, исполненному любви, что любовь не должна быть индивидуальной, как талант к выжиганию по дереву или лепке глиняных свистулек, что она творится двумя, существует для двоих!.. Пришло время вставать из-за стола. Эглантина нарочно повернулась к Фонтранжу обнаженной до пояса спиной и спиной же, закурив сигарету, двигалась к нему, стараясь отыскать тот краешек дорогого ей существа, от которого ее отрезали, чьей половинкой она некогда была. Она ощущала невидимый шрам от этого разреза на своей гладкой атласной коже, смущавшей Фонтранжа, точно пергамент с непристойным текстом. Он боялся даже этого скорее мифологического, нежели чувственного союза — спиной к спине — и старался встать так, чтобы видеть самую закрытую часть Эглантины — ее лицо. Беллита меж тем села за пианино, заиграла гавайский танец; Эглантина принялась шутливо пародировать его. Стоя перед Фонтранжем, который взирал на это представление, точно зритель в театре — широко открыв глаза, но при этом мало что видя, — она имитировала своей искусной, грациозной пантомимой тот, прежний, воздушный танец в спальне хозяина, повторяя жестами все, что она там делала: раздвигала портьеры, смотрелась в зеркало, перебирала шкатулки на комоде. Но Фонтранж не понял этого немого признания; он счел ее прихотливые изгибы, томные взгляды, имитацию жеста, которым тянут за шнур занавесей, чисто гавайскими изысками. Эглантина изобразила испуг перед разбитой вазой, боль от пореза бритвой. Фонтранж вежливыми аплодисментами приветствовал эту пантомиму из Гонолулу. Перед ним разыгрывали самое сладостное воспоминание его жизни, а он из скромности не признавал его. Когда он упомянул о Замбелли[28], Эглантина разочарованно остановилась. Каждое смелое проявление ее обнаженности, что души, что тела, оказывалось тщетным перед слепым взглядом Фонтранжа.

Он сам проводил ее до автомобиля. Она на миг прижалась головой к его плечу, которое доселе знало тяжесть одних только голов умерших родных, когда он переносил их тела из спален на парадное смертное ложе… Вот почему он удивился, ощутив живое тепло прильнувшего к нему тела… Голова Эглантины чуть приподнялась и коснулась его щеки, и эта прелестная головка без шляпы, с гладко зачесанными назад и коротко остриженными на затылке волосами была такой пугающе обнаженной, что Фонтранж снял собственную шляпу, точно в лифте отеля… Да ему и впрямь почудилось, будто он возносится куда-то вверх, в заоблачные дали…

Глава шестая

19 июня 1926 года, когда Моиз наконец договорился с турецкими министрами о создании телефонной линии Париж-Стамбул, приложив к этому куда больше изобретательности и усилий, чем Леандр, переплывший Босфор, и даже лично открыл эту линию, ему доложили, что номер 71–12 в Пасси, несмотря на упорные вызовы, не отвечает. А ведь он заранее известил Эглантину сначала письмом, а затем телеграммой о том, что будет звонить в назначенное время; тем не менее, телефон молчал. Напрасно Моиз битый час просидел за аппаратом, пренебрегая своим долгом позвонить в первую очередь французскому министру почтовых служб, или господину Думергу[29], или турецкому послу в Париже, как того требовал протокол. Он вернулся в гостиницу лишь к вечеру, а за его спиной по новому проводу — этому телефонному Симплону[30], обязанному своим появлением крупнейшему из банкиров, уже неслись бурным потоком цифры за цифрами, с парижской Биржы прямо в Галату[31]. В передней толпились посетители, знавшие о его скором отъезде. Он принял всех, за исключением именно тех трех человек, которых особо настойчиво приглашал к себе. Археологу, которого он почти уже нанял для реставрации дворца Феодоры, садовнику-пейзажисту, что стремился украсить кипарисами сады и кладбища в Скутари за смехотворно низкую плату, и дельцу, предлагавшему очистить Босфор от позорящих его нефтяных баков, было объявлено, что на них времени не хватит. Зато архитектор Моиза нежданно получил разрешение надстроить еще на четыре этажа современное здание, и без того заслонявшее фасад Святой Софии со стороны Мраморного моря… Вот так бегство Эглантины обезобразило самый живописный уголок на земле.

Тем же вечером Моиз сел в парижский поезд. Нельзя сказать, что он надеялся вновь завоевать Эглантину или хотя бы увидеть ее. Он и покидал так поспешно Константинополь именно потому, что все вокруг напоминало о ней. Он злился на самого себя: надо же было уехать за тридевять земель, чтобы облечь свои страдания в новую, еще более острую форму! К чему переводить на турецкий язык, столь близкий его родному наречию, в удушливой жаре, знакомой ему с рождения, те слова, которые во Франции причинили бы куда меньше боли?! И он спешил поменять ленивые воды Азии на парк Монсо, острова Мраморного моря на Нейи. Вот, собственно, и все. Ему даже не пришлось объясняться по этому поводу с Шартье, умевшим прятать концы любовных связей патрона ловчее следов преступления; тот по собственному почину распорядился подарками, в обилии прибывавшими на имя Эглантины из Константинополя с каждым курьером, под официальными печатями, словно королевские презенты, ибо Моиз отправлял их с дипломатической почтой шести или семи посольств и миссий, чьи депеши, обычно столь разноречивые, на сей раз дружно сопровождали это их общее сокровище. В результате количество безделушек на квадратный километр в Париже превзошло даже то, что могла бы оставить после себя умершая в изгнании наложница турецкого султана… и этим все было сказано. В один прекрасный день Моиз нашел в ящике комода полупустой флакон духов Эглантины и заячью лапку для стирания пудры, но ничто не дрогнуло в его сердце… Любая разлука была для него окончательной, любая ссора означала верный разрыв. Женщине, причинившей ему горе своим уходом — по своей ли, по его ли вине, с обоюдного согласия или без такового, — уже не было доступа в мысли Моиза; она становилась в его глазах бесплотным призраком, и, случись им встретиться, он посмотрел бы сквозь нее. Чем крепче была прошлая любовь или дружба, тем сильнее становилось потом отчуждение и тем бесполезнее — разговор с бывшей подругой. Моиз не признавал бесед с мертвыми; вот и с этими тенями он мог говорить разве что о погоде и приветствовал их так же скупо, как похоронную процессию. Он даже удивлялся известиям об их смерти: ведь для него они давно уже были мертвы. Его месть также выливалась в мгновенное и прочное забвение. Тот зоологический интерес, который Моиз питал к людям и их делам, пусть даже речь шла о его дворецком, моментально и полностью испарялся в самый миг обиды, когда другой на его месте еще только начинал бы лелеять планы мщения. К примеру, Энальдо мог на его глазах ковырять в носу или коллекционировать дрянные литографии, но со дня их ссоры Энальдо больше не существовал. Он отсек от себя Энальдо со всеми его прикрасами, как гангренозный палец. И с той поры Энальдо был волен делать все, что угодно, хоть ноги класть на стол, — Моиза это абсолютно не трогало. Одна из дам, когда-то зло подшутившая над Моизом, попыталась вернуть себе его расположение, явившись перед ним обнаженной до неприличия; Моиз этого даже не заметил. Все подобные существа — и отныне Эглантина в их числе — навсегда утрачивали жизнь и краски, а с ними и способность запечатлеться на его сетчатке.

Вот и печаль так же, как месть, действовала на Моиза весьма странным образом. Душевная боль словно вытравляла из его организма атомы чувствительности, делая каменно равнодушным. Ни сожаления, ни желания больше не посещали его. Моиз упивался этим состоянием, как особым, идеальным счастьем, как чистым кислородом, настолько одурманиваясь им, что нередко, узнав о чьих-нибудь невзгодах или смерти, довольно потирал руки в предвкушении очередного приступа блаженного бесчувствия. Вот и смерть Сарры, с ее пугающей жертвенностью, напрочь освободила его от необходимости проявлять фальшивый интерес к жизни (ну и мерзкая же штука!) и притворную благодарность судьбе, с целью задобрить ее (а об этой последней вообще слова доброго не скажешь!). Поэтому исчезновение Эглантины вовсе не оставило Моиза у разбитого корыта; напротив, подарило ему добавочную порцию прозорливости в делах, которая, в союзе с датой чужой смерти или другого тяжкого испытания, запечатленной на его календаре, неизменно приводила к новым финансовым успехам. В то время фосфаты и алюминий вдруг начали резко подниматься и так же резко падать в цене, и никто, кроме Моиза, не знал истинных причин этих сумасшедших скачков. Все вокруг разорялись, богател один только Моиз. А объяснялось это просто: удешевление и подорожание напрямую зависели от нужд человечества, и Моиз, которого на сей раз не отвлекали от дела суетные заботы других банкиров — пороки, коллекционирование, семья, — провидел и использовал эти нужды с бесстрастной точностью автомата. Деловой мир по-прежнему хлопотал и шумел, не подозревая о том, что в его рядах впервые действует миллиардер-сверхчеловек. Люди изумлялись его удачливости, следили за ним, подражали во всем, вплоть до манеры вертеть на ходу тростью, словно она-то и была волшебной палочкой, извлекающей для него из-под земли нефть и алмазы. Именно в этот период душевной опустошенности Моиз предугадал, во-первых, наступление ужасного голода в Индии и благодаря своим запасам зерна спас от гибели несколько миллионов индусов; а, во-вторых, самую холодную зиму в Европе, во время которой утвердил свою монополию на шерсть, — разумеется, для блага народов. Он проделывал все это сурово, бесстрастно, не получая никакой радости от своих благодеяний, ибо они творились сверхчеловеком, чуждым всяких эмоций. Будучи прежде умеренно религиозным и соблюдая обряды лишь наполовину, он теперь совершенно избавился от почтения перед будущей жизнью, какою она описана в священных книгах. Нельзя сказать, что он стал атеистом: последние проблески веры пока еще озаряли для него то тут, то там, как светильники в синагогах, уголки вечности, и загробная жизнь также сохранила в его глазах свое пугающее достоинство, но исчезло уважение, которое Моиз питал к роду человеческому. Он презирал его непостоянство. Он сохранил симпатию лишь к его неизменным компонентам — фосфату, костям. Он яснее ощутил собственную физическую связь с природными элементами и только в этом смысле любил природу, ощущал свое родство с ней. Не веря больше в вечный покой для избранных, в награду для праведников, он зато уверенно полагался на покой вод, надежность известняков. Вся душевная сумятица — ненависть, дружбы, мании, — отравлявшая его существование в последние месяцы, бесследно таяла в плавильной печи отрешения, оставляя Моизу идеальный костяк, идеально чистую основу, почти не затронутую мыслью; вот таким он вполне годился для царства минералов. Он больше не снисходил до гнева, до предрассудков. Внезапно обратившись в Вечного Жида с шестью миллиардами, постоянно обновлявшимися в его кармане; интересуясь в этом низменном мире только теми делами, что стоили этих шести миллиардов, то есть, самыми насущными нуждами человечества, он обретал подлинную святость. Именно в этот период его вкус стал поистине безупречным, а суждения — идеально точными, хотя он и забросил своих любимых авторов ради фельетонов в «Пти паризьен». Он ни к кому не испытывал больше ни любви, ни привязанности; люди со знаком плюс и со знаком минус уже не занимали его воображения: симпатия и антипатия к ним сменились в его душе чувствами если и не совсем близкими, то, по крайней мере, параллельными, — конец всем биномам Парижа. Сила человеческих страстей, которые пускаются в разгул в нашем грешном мире по воле любого случая, была для него так же мало достойна внимания, как, например, электричество, а сами люди — не интереснее лампочек. Ему нравилась эта метафора. Люди и впрямь казались лампочками в вечной цепи бытия, чьи элементы — покой и высшее презрение — всего на несколько секунд раскаляются добела от злословия или доброты. Так Моиз прожил несколько недель; его «упавшее напряжение», дьявольская прозорливость и безразличие напугали даже Шартье; тому чудилось, будто он скрыл от патрона прошлое небытия. Слуги, которых трудно обмануть, сразу почуяли, что их хозяин избавился от страстей, привязанностей и веры, и окружили его особой заботой, точно тяжело больного; им было не по себе оттого, что он впервые доволен тем, как ведется дом, и ублажает себя — или пустоту, называемую Моизом, — лишь искусно сваренным шоколадом да самыми изысканными супами. Шартье пытался оживить его, навещая по ночам и беседуя на террасе дома о смерти, что, как правило, давало положительный результат. Сакраментальная цифра 6, означающая в школе оценку за сочинение чуть выше средней, а в жизни — возраст много выше среднего, и в самом деле должна была вскоре увенчать собою возраст Моиза, и Шартье сознательно упоминал об этом. Кому же, как не ему, принадлежали все права на прошлое хозяина?! Прежде Моиз любил порассуждать о мертвых и даже шутил, что недаром его фамилия начинается на ту же букву; он видел в этом совпадении тайный пароль, скрытую благожелательность смерти, так же, как в сочетании Наполеон — Намюр[32]. Но теперь он даже не удостаивал Шартье ответом. Сидя на скамье и устремив глаза к небу, к парижским звездам, он походил на человека, задержавшегося в этом низменном мире лишь по вине транспортных неполадок, и упорно не расставался с той высшей ясностью ума, которая застигала его приступами, как других поражает амнезия или истерический припадок; и уж, конечно, далекие светила, притягивавшие его взгляд, были созданы из такого драгоценного металла, какого не бывает на земле.

А потом, в один прекрасный день, кризис пошел на убыль. Возвращались прежние времена, и Моиз вновь мог приняться за изготовление салата. Но вместо того, чтобы ознаменовать свой возврат к нормальному состоянию приступом слез или невралгии, Моиз вдруг ощутил в себе некую фобию, и фобию очень странную. Она не восстанавливала Моиза против особы, причинившей ему зло, или против какого-нибудь другого человека. Нет, отдельные люди никогда его не задевали. Он мог, конечно, предпочесть кого-то из них другому, но их игра в свободу казалась ему слишком убогой, чтобы они могли нести за себя ответственность. Моиз же достиг той вершины мудрости — или усталости от жизни, — откуда в каждом существе с первого взгляда видны черты сходства, роднящего его с семью или восемью человеческими типами, с одною из семи-восьми почестей, с одною из семи-восьми манер есть хлеб. Зато искусственно созданные институты — так называемые правящие круги общества — теперь неминуемо вызывали на себя его праведный гнев, который, пройдя вверх по ступеням власти — административным органам, Конгрессам, парламентам, — под конец обрушивался на целые народы. Вся сумма предрассудков, ложных идеалов, преступлений — эта смрадная кухня любого народа — по нескольку дней не давала ему покоя. Национальность его не интересовала, — она была просто средством отвоевать себе место под солнцем, удержаться на плаву. Но нация — нация поистине являла собою инструмент несправедливости, эгоизма и наживы. И все, даже самые невинные действия нации, ставшей очередным козлом отпущения вместо женщины, бросившей Моиза, раздражали его донельзя; он злился на нее за неспособность содержать в порядке свои железные дороги, разводить племенной скот. Ночью это раздражение оборачивалось настоящим кошмаром. Моиз приписывал ненавидимому им народу все прошлые и будущие смертные грехи на земле, с еще более кошмарными подробностями, нежели реально имевшие место. Он совершенно точно знал, каким образом бельгийцы убили бы шевалье де ла Бара[33], а голландцы сожгли Жанну д’Арк. Решив возненавидеть Англию, он тотчас избавлял другие страны от всех гнусностей их истории и приписывал смерть Самсона квакерам, а Избиение младенцев — Армии спасения[34]. И наконец, в один прекрасный день, невзирая на то, что между Эглантиной и Соединенными Штатами не существовало ровно никакой связи — кроме той важной роли, которую они играли в жизни Моиза и всего прочего мира, — он пылко возненавидел Америку.

Вот таким был кризис, навсегда отлучивший Эглантину от Моиза… Сначала он не ощутил его всерьез. Просто чувствовал неудовольствие, когда ему в ресторане подавали кукурузу, легкую идиосинкразию к грейпфрутам, раздражение при виде американского мыла; одним словом, его мучила типичная для всех мужчин гадливость — результат несчастной любви. Ему было противно есть и пить из такой же посуды, как в Америке, пользоваться американскими кремами. Он исключил из своих манер все, чему научился у американцев: не снимал больше ни шляпу в лифте, ни перчатки для рукопожатия. Потом, в одно прекрасное утро, когда некий американец, шутки ради, взял на улице Руайяль фиакр и велел свезти себя в Биарриц, его враждебность достигла апогея. Моиз был слишком справедлив, чтобы выражать свою ненависть глупыми попреками на уровне лавочников или газет, возмущенных курсом латиноамериканского песо, невыгодным для США. Ему был безразличен тот факт, что этот народ, со всеми его деньгами, численностью населения и благополучной судьбой, может нарушить устоявшееся равновесие между другими народами мира и умалить таким образом их миссию; что он будет считаться победоносным, не понюхав пороху, и богатым — не хлебнув нищеты; что он заработал на буйволах и саваннах тот патент, который другие избранные народы добывали потом и кровью, на руинах империй; нет, Моиз не унижался до подобной мелочности. Его волновали чисто пророческие мысли, в частности, внутреннее убеждение (которое никогда не возникало в отношении, например, Боснии или Португалии), что в Соединенных Штатах никогда не родится ни один Мессия. Его томила та жажда обличения, которое древние пророки изливали на бесплодных женщин и бесплодные земли. Сон не шел к нему. По ночам он примеривал к этому народу, от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, древние сцены неправедных деяний. В этом мысленном театре участвовали все великие актеры: например, как-то ночью он представил себе смерть Сократа в Чикаго и даже сам испугался разбушевавшейся фантазии; чего только он ни напридумывал для этого назидательного урока, полученного человечеством еще до рождения Христова и перенесенного, силой его воображения, на берега озера Мичиган: негры запрашивали на десять центов дороже за чистку обуви со зрителей, приехавших посмотреть отравление; десять ковбоев гарцевали перед «фордом», в котором преподаватель химии Мичиганского университета вез цикуту, любезно предоставленную ректором; 22-й резервный полк дефилировал по улицам города, выстроив свои роты так, что они образовали слова «SOCRATES DIES» — Сократ умирает. В этот печальный день, разумеется, шел снег. Световые афиши извещали обо всех фазах операции: right toe dead, left leg taken, right knee jut of life[35], пронзая снежную завесу своими раскаленными лучами. Ложно-греческий стиль общественных зданий, включая и тюрьму, еще больше усиливал впечатление общего лицемерия. Валики фонографов — те самые валики, за неимением коих люди прежде покупали Ксенофона и Платона, — к великому разочарованию слушателей, звучали неразборчиво, ибо Сократ говорил слишком тихо, да к тому же гнусавил. Ну, а что касается костюма Сократа в продольную бело-зеленую полоску… о, Боже! Heart attack. Professor Robinson said: Socratesʼ last minute has come[36]… Едва Моиз погружался в дрему, как свисток локомотива с Восточного вокзала заставлял его испуганно вскакивать: это все пароходные сирены Нью-Йоркских причалов дружным ревом возвещали кончину Сократа… Следующая ночь оказалась совсем тяжкой: Моизу привиделось Распятие Христа. Он безжалостно и самозабвенно перебирал все жуткие подробности этой казни на Нью-Йоркский манер: младенческую простоту судилища, доказательство материальности Иисуса с помощью рентгена, который выявил обызвествленные каверны в его легких, незадачливость Рыцарей Колумба и упрямство членов Ротари-клуба, тщательный выбор самых ценных американских древесных пород для креста, золотые гвозди, предоставленные штатом Виргиния. Таможня, разумеется, чинила препятствия ввозу итальянского вина. Информационное агентство за сто тысяч долларов купило права на прямую трансляцию с креста. Полисмен, охранявший Голгофу, строго регулировал доступ посетителей и следил за соблюдением правостороннего движения с холма и обратно. Бора[37] излагал Сенату свое мнение — конечно, отрицательное, — о Христе. Сердобольные актрисы посылали Распятому искусственные терновые венцы с гуттаперчевыми шипами. Всю ночь напролет Моиз упивался отвращением к каждому из этих мерзких эпизодов, отмеченных два тысячелетия назад величавой красотой; заменял каменистый Крестный путь специальной брусчаткой, на которой не поскользнешься даже в грозу, что делало ненужными остановки для отдыха, оливковые деревья — банановыми пальмами, Святую Веронику — модным фотографом-художником Ханфштенгелем. Аббревиатура INRI[38] служила рекламой для «Интернешнл Ньюс Рипорт» штата Иллинойс. Газеты опубликовали фотографию Мэри Пикфорд и ее слова: «If my brother had suffered such a pain, I would die for shame»[39]. Линчевали негра, который сказал при виде идущего на Голгофу Христа: «I am sorry for him»[40]. Среди арестантов проводился конкурс на роли доброго и злого разбойников; победителям гарантировалась отсрочка в исполнении приговора по их делу. Бора в который раз безуспешно требовал проведения распятия на берегу Ниагарского водопада. Иисусу делали обезболивающие уколы (как будто мало он страдал!) в руки, ноги и бок. Дэмпси[41] дал интервью на тему «Гибель богов». Святой Петр, Святая Магдалина и Иуда — все до одного были чистокровными американцами. Эти видения так неотступно терзали Моиза, что он теперь находил в древней казни, свершившейся в Иерусалиме, совершенство, граничащее с высшим умиротворением. Поистине, народ иудейский, если приглядеться к процедуре ТОЙ казни, обладал прирожденным вкусом в устройстве публичных представлений, тонким пониманием величия подобных сцен; он проявил максимум божественной низости и, притом, минимум низости человеческой; он разыграл этот спектакль с тою серьезностью, с тем же подъемом и глубоким проникновением в образ, какими славятся немецкие актеры, посвятившие себя Мистериям[42]. Ни одно преступление в мире не свершалось на такой высоте, с таким жертвенным порывом и смирением перед судьбой; вот почему отсвет невиновности лежал на всех его участниках еще многие века, и праведники последующих времен давали своим детям имена тех, кто в сей знаменательный день обратил свою верность Учителю в предательство и трусость.

Это наваждение длилось несколько дней. Моиза не избавили от него, как можно было бы надеяться, даже поступавшие из Америки новости об аннуляции военного долга, о торнадо, разоривших сомнительные фирмы и очистивших землю вокруг солидных, повсюду от Мэна до Флориды. Напротив, — его воображение, утомленное библейскими сценами, внезапно обратилось к великим, но уже чисто американским неправедным делам. Ему чудился то Рузвельт, штурмующий Кубу, то Вильсон, отрешенный от власти. И вся Америка становилась декорацией для этих двух спектаклей, чья стопроцентная достоверность и необходимость сообщали всей нации ореол святости, какою могла бы, например, похвастаться Англия, сжигающая Жанну д’Арк. Но из этого безграничного непонимания или этой безграничной жестокости рождалась новая форма злополучия или, другими словами, величия нации. Все американские реки — бесполезные, неподвижные, когда дело касалось Христа, — все озера, неуместные рядом с Самсоном и Далилой, все шествия франкмасонов под фиолетовыми зонтиками, нелепые перед Сократом, вновь обретали смысл, движение, жизнь и красоту, как только капитаны пароходиков, от Питтсбурга до Нового Орлеана, выплюнув свою первую за утро жвачку, пускали в аллигатора первую из пуль, предназначенных испанцам. На лицо Бора, отнюдь не одухотворенное близостью Иисуса, в соседстве с Вильсоном нежданно ложился отсвет вечности. Головы тридцати сенаторов, склонившихся над внезапно парализованным Вильсоном, замолкшие репродукторы, единственный из телеграфистов, продолжавший печатать и передавать в эфир сигналы SOS с тонущих кораблей, — все это снова обретало человеческое лицо. Вокруг этого события витали фамилии, которые последующая эпоха превратит в имена и прозвища. Страсти[43] Президента Республики уже благо для такого нового народа. Свершение злого деяния губит племя, но зато служит человечеству; вот и здесь оно дарило этим, вчера еще столь невыразительным, лицам яркую индивидуальность и живой, одухотворенный взгляд.

Но вот прошло время, и подобно тому, как после переодевания или перед отъездом складывают ширму, Америка свернулась, закрылась, Эглантина исчезла, и Моиз вернулся к прежней жизни.

Он вновь начал усердно посещать бассейн в клубе и скоро убедился в том, что беззлобные, а подчас и довольно едкие насмешки, которыми его там раньше привечали, возобновились в прежнем объеме. Это его скорее радовало. Завеса почтительности, которой все эти голые люди отгораживались от него, пока длилась его связь с Эглантиной, наконец упала, позволив французским аристократам снова упражняться в своих водяных шуточках, например, плавая вокруг него кролем или саженками, гасить его сигару и обливать с головой. Моиз был почти благодарен этим резвым пловцам, которые, при всех их светски-хамоватых выходках, проявляли тонкое понимание его сердечных невзгод. Впрочем, они не были исключением. Уже и низшие классы пронюхали об освобождении Моиза. Педикюрщик вновь завел свои нескончаемые сплетни о женщинах. Массажист с удвоенной энергией атаковал его копчик и брюшной пресс. Еще бы: им наконец-то досталась прежняя плоть, прежние кости Моиза, а не та временная оболочка, которой он столько месяцев запугивал весь Париж. Разумеется, возврат к прошлому проходил не безболезненно. Моиз снова вспомнил о своей печени и мозолях, снова ощутил все тяготы слишком человеческого тела, от которого избавился было на какое-то время. Ему стало труднее ходить, он быстро утомлялся. Внезапное подозрение заставило его взвеситься и вздрогнуть: он еще не достиг прошлогоднего веса, но уже был голым тяжелее, чем в одежде — три недели назад. Прибавка в весе оказалась существеннее тяжести фрака или смокинга. Вдобавок он констатировал, что у него снова округляется живот. Итак, она вернулась к нему — та бесплодная беременность, от которой он страдал двадцать лет кряду. В десять часов утра, подходя к банку, он увидел себя в профиль в зеркале магазина, и сердце у него дрогнуло: кажется, он опять становился безобразным.

Моиз никогда не держал зеркала в кабинете и теперь пожалел об этом. Со скрытым нетерпением он уладил неотложные дела, принял посетителей. Утренняя почта не принесла ничего утешительного. Багдад предлагал ему изменить английским финансовым корпорациям: значит, в Багдаде уже прошел слух о его вернувшемся безобразии. Стенографистка, чувствуя нервозность патрона, с удвоенным рвением вперилась в свой блокнот. Моизу не терпелось остаться одному; так человек, страдающий от болей, только и думает, как бы уединиться с медицинским справочником и раскрыть его на главе «Печень» или «Мочевой пузырь». А пока он мог созерцать только свои руки, запястья; зрелище было, и в самом деле, не из приятных. Это отсутствие своего отражения в кабинете вдруг показалось Моизу заговором молчания стен и мебели. Ему пришло в голову посмотреться в зеркало комнаты заседаний Административного совета, где сейчас никого не было; это зеркало, преподнесенное Обществом Сен-Гобен, которым он управлял, считалось одним из самых больших и самых чистых во Франции. В нем мог бы отразиться во весь рост даже четырехметровый Моиз, эдакий Голиаф. Моиз колебался: для того, чтобы пройти в этот зал через комнаты юридического отдела, требовалось либо общее собрание директоров, либо какая-нибудь уж совсем неожиданная катастрофа; в последний раз такое случилось, когда затонула «Гюийенна», застрахованная его банком. От той «прогулки» у него осталось столь же острое воспоминание, как если бы он лично пережил кораблекрушение. Тогда погибли триста пассажиров. На своем сегодняшнем пути он видел те же головы, торчащие над конторками, словно над водой, — лоб бухгалтера, затылок машинистки. Моиз ускорил шаг, в глубине души стыдясь эгоистической цели своего паломничества. Служащие недоумевали: на какое-такое мрачное совещание спешит патрон этим притворно-неторопливым шагом, и что на сей раз сулят новости, доходящие до него на четверть часа раньше, чем до простых смертных, — стихийное бедствие, войну? Где им было догадаться, что Моиз торопится на встречу со своим бывшим отражением, бывшим обликом, поджидающим его в зеркале — подарке Общества Сен-Гобен?! Он хотел срочно забрать его назад — это отражение; оно было нужно ему на всю оставшуюся жизнь, на год, на вечер, на ближайший час. Повскакав с мест, служащие почтительно расступались перед хозяином или, наоборот, становились в две тесные шеренги, как для проезда скорой помощи или пожарных, а нефтяные и золотые досье покорно ждали его ухода, чтобы ими занялись вновь. Моизу сообщили о визите трех старшин адвокатской гильдии. Можно подумать, они нарочно выбрали сегодняшний день, чтобы встать между безобразием и красотою Моиза, как собираются, в день вынесения приговора, между преступлением и невиновностью. Моиз приказал передать, чтобы они подождали. Дверь зала была заперта на ключ. Моиз яростно дергал ручку, спеша освободить томящегося в плену двойника. Он позвал секретаршу, мадемуазель Онорину, которую звали Оно в отделе чеков и Рири в отделе закупок; в ее обязанности входило и отпирание этой цитадели. Она тотчас прибежала, но как истинно добросовестная тюремщица вошла в зал вместе с патроном.

Этой помехи Моиз не предвидел. Ему, разумеется, невозможно было изучать себя перед зеркалом в присутствии красотки Оно, и теперь он стоял и подыскивал удобное объяснение своему приходу, как вдруг заметил в глубине пустого зала, на полках возле окна, «Большую энциклопедию». Обрадованный этим нежданным алиби, он подошел к стеллажам, миновав восемь квадратных метров зеркала и уловив в нем боковым взглядом приземистую тень, — такую может увидеть в сумерках меж кустов охотник на медведей, просидевший целый день в засаде.

— Какой том желает господин барон?

Моиз все еще размышлял о своем безобразии; он назвал букву «Б». Как нарочно, этот том оказался самым толстым. С трудом приподняв Берлиоза, Бисмарка, Бразилию и Бурбонов своими белыми округлыми ручками, на которых даже это тяжкое усилие не выявило наличия мускулов и вен, Оно возложила громоздкую «Б» на конторку, принесла чистую бумагу и карандаш, и Моизу, не хотевшему обижать свою помощницу, пришлось сесть и для вида черкнуть что-то на листке. Секретарша не ушла, она только скромно отступила в сторонку, когда Моиз раскрыл том. Она знала, что подобный словарь, эту самую беспристрастную книгу в мире, листают не те, кто интересуется орфографией, а те, кого снедает какое-нибудь неодолимое желание или опасная болезнь, ибо в ней заключены и жизнь, и смерть, и правда. А еще она знала, что людям нравится приобщаться таким образом к великим чувствам, пусть хотя бы через их обозначение на бумаге; она и сама изучала по словарям подобные чувства, открывая то слово «любовник», то слово «Клеопатра» (у которой, как ей рассказали, был нос!)[44], а в один особенно беспокойный день — слово «Мессалина». Если не считать двоих сотрудников, — замдиректора, который вечно забывал, как пишется город Бон (Алжир) — с одним или с двумя «н», и каждый раз приказывал тащить ему в кабинет для проверки этот грузный том, и юного Пира из отдела текущих счетов, что пользовался самым последним томом для засушивания растений, собранных на воскресных ботанических прогулках, к энциклопедии в основном обращались напуганные служащие, желавшие проверить диагноз внезапной хвори — своей или домашних, — чье название, нарицательное или удостоенное имени собственного, поразило их, как гром с ясного неба. Онорина считала себя чуть ли не жрицей-хранительницей всех этих секретных сведений. Именно у нее начальники отделов после ожесточенных споров узнавали происхождение слов «комар» или «Гольфстрим». Она давно научилась угадывать по лицу входящего, за какой справкой он к ней явился, и, заслышав сухой кашель, сама протягивала том на букву «К»…

В конце концов, она привязалась к «своей» Энциклопедии, как священник к Библии, и даже наведалась в Национальную библиотеку, чтобы сравнить ее с «Ларуссом» и «Литтре», открывая эти словари на самых ходовых словах — «Женщина», «Банк», «Связь», — и всякий раз убеждаясь, что «ее» энциклопедия превосходит другие по емкости комментариев, либеральному духу и целомудренности объяснений. Например, описание собаки по «Литтре» выглядело, по ее мнению, просто непристойно. Она не знала, что «ее» энциклопедия составлена сыновьями нищих ученых, химиками, умевшими синтезировать все, кроме золота, военными, оставшимися не у дел, словом, авторами, угнетенными и морально и материально, и ей чудилось, будто каждая страничка этих книг дышит богатством и вековой мудростью; это убеждение с каждым днем все больше укрепляло в ней гордость Сивиллы… Вот и сейчас она была польщена тем, что сам глава банка, властелин Парижа, вынужден был обратиться к ее помощи и теперь прямо при ней взвешивает смысл нужного слова. Она специально отошла подальше: хватит уж с нее того случая, когда она увидела бледное застывшее лицо адвоката-консультанта и, заглянув через его плечо, поняла, что он читает главу о раке; вот почему она и отступала сейчас назад с профессиональным тактом медсестры. Она отходила, пятясь, но даже спиной чувствовала притяжение чего-то большого, соблазнительного, звавшегося зеркалом, и наконец с удовольствием ощутила мраморный холод подзеркальника.

Статья, трактующая безобразие, была написана тем же бесстрастным слогом, что и статьи о Ренане или о Лойоле. В ней излагались положительные стороны этого феномена. Безобразие отнюдь не считалось антиподом красоты, даже так называемая «дьявольская красота» — и та относилась к разновидностям безобразия. Моиз развлекался вовсю: оказывается, большинство великих людей отнюдь не славились красотой; самые известные части тела у них как раз и были уродливы — нос Клеопатры, правая нога Берты, выпученные глаза Агнессы Сорель. Автор перечислял всех знаменитых людей, отмеченных уродством, — Вильмена, иезуита Мартино, Буриньона… Конечно, этот список звучал не очень-то убедительно, он позволял строить приятные гипотезы по поводу красоты Корнеля, Мольера и Расина. Однако чтение теперь интересовало Моиза гораздо меньше, чем маневры Оно. Зеркало притягивало ее к себе, как мощный магнит. Казалось, она с нетерпением ждет ухода Моиза, чтобы всласть полюбоваться собой. Это желание томило ее, словно предвкушение встречи с возлюбленным, и она упрекала себя в том, что уже целых пять минут заставляет ждать свое отражение, которое, со своей стороны, никогда не опаздывало. Моиз искоса внимательно разглядывал девушку. Эта живая энциклопедия скромной, но милой красоты отличалась изящной фигуркой, но черты ее лица, словно в предчувствии незавидной жизни и уж конечно незавидной любви, носили отпечаток будничной приземленности, хотя несомненно удостоились бы льстивых похвал, будь она королевой или императрицей: вздернутый модный носик, тесные ровные зубки, крошечные ушки, в общем, отнюдь не стандартное личико, явно сотворенное кем-то в приступе вдохновения или веселья. Казалось, стоит ей взглянуть на себя в зеркало, и она тотчас уступит любым дозволенным прикосновениям, единственно возможному прикосновению — поцелую. От ее лица, от всего ее тела исходила невозмутимая уверенность, свойственная красивым девушкам рядом с зеркалом, которое уж их-то никогда не изуродует. Моиз устыдился своего ребячества и вышел.

Больше он не гляделся ни в какие зеркала. Он почувствовал вернувшееся к нему безобразие тем же вечером, в Комической опере, на «Свадьбе Фигаро», — почувствовал по тому, какое стеснение охватило его, едва он уселся в первом ряду партера, лицом к лицу с Моцартом. Но ему уже все стало безразлично. Бреясь по утрам перед узеньким зеркальцем ванной, он упрямо отводил взгляд от головы Моиза, протянутой ему невидимой Юдифью — безжалостной, а, впрочем, весьма заботливо обтиравшей его щеки полотенцем и ругавшей за порезы, — словом, усердной, как санитар, бреющий для похорон мертвеца.

Глава седьмая

Эглантина и Фонтранж оставались в Париже, хотя уже наступило лето. Более того, они и в Париже-то почти не двигались с места, а на прогулках держались раз навсегда выбранного маршрута, не отклоняясь от него ни на шаг. Оба чувствовали, что первое же нарушение установившихся привычек поколеблет самую основу их отношений и заведет Бог знает куда. Они жили сосредоточенные на самих себе, осторожничая в каждом жесте: Эглантина прилаживала свою фетровую шляпку так долго и тщательно, словно это был противогаз; Фонтранж не решался поднять на улице руку, как не решился бы гулять в грозу, держа громоотвод. Больше всего им полюбились разговоры дома, в креслах гостиной, где они надежнее скрывались от реющей над ними судьбы, страх перед которой иногда заставлял их произносить фразу с закрытыми глазами, дабы свалить всю ответственность за нее на мебель и картины. Все средства, к каким прибегают в провинции влюбленные кузен с кузиной, чтобы прожить сорок лет в одном доме, так и не признавшись во взаимной любви, здесь пошли в ход за один месяц: тот, кто оставался бодрствовать, шел желать спокойной ночи тому, кто лег в постель; на прогулках они старательно держались рядом, не давая ни такси, ни пешеходам разделить их, порвать ту связующую цепь, которую, стоило им сблизиться, коснуться друг друга, они переставали ощущать. Днем они сознательно гасили в себе слишком светлые мысли, ночью гнали от себя слишком темные: невозможно было перенести два света, две темноты разом. Каждый из них выдумывал себе какие-то особые занятия, особые переживания и являлся к завтраку якобы погруженным в свою, личную жизнь; на самом же деле они просыпались в один и тот же час, засыпали в один и тот же миг и целый день ровно ничего не делали, ожидая лишь трапез, которые являлись именно в ту минуту, когда оба чувствовали голод и жажду. Во время прогулок они взвешивались на уличных весах, изучали себя в зеркалах витрин и удовлетворенно констатировали разницу во внешности и весе, как будто именно она, эта разница, уберегала их от грозящей разлуки. А в остальном та бурная личная жизнь, которую они изображали друг перед другом, состояла для Эглантины в посещениях глухонемой подруги, где она целый час беззвучно шевелила губами, словно обучалась поцелуям; для Фонтранжа — в сопровождении брата Претендента[45], будущего короля, его дальнего родственника и соученика по пансиону, на ежедневной прогулке. Все занятия, которым предаются в ожидании короны Франции — хинная настойка в «Риголле-баре», «Сен-Рафаэль» с водой в «Гофре», — внушали восторг и Фонтранжу, крайне довольному возможностью за чужой счет приобщиться к сладости несбыточных надежд. И он делал сотню шагов, сто раз по сотне шагов, бок о бок с герцогом, вдоль авеню Мариньи до Рон-Пуэн, — обычный маршрут наследника престола, нечто вроде королевского движущегося тротуара ожидания и ностальгии, избавлявших его высочество от усталости. Фонтранж возвращался домой счастливым. Сама роль Претендента, ввиду всего, чего он ждал от жизни — счастья, любви, — казалась ему не просто почетной, достаточной для человека, но и особо избранной миссией. Тот, кто имел во Франции неоспоримое право на любовь, уподоблялся тому, кто имел неоспоримое право на саму Францию, хотя именно этому последнему и был заказан путь к ней. Впрочем, множество людей угадали это сердцем и, видя отблеск счастья на лице Фонтранжа, почитали его как истинного рыцаря тех чувств, которые сами испили до дна и которые для него так и остались неизведанными. В совершенной свободе, в совершенном согласии он жил с Эглантиной той полной ограничений и запретов жизнью, на какую ненависть родственников, проклятие папы или предыдущие связи неизбежно обрекали самые знаменитые пары в истории. Но, мало этого, — Фонтранжу грозила еще одна опасность: он не видел, насколько соблазнительно хороша Эглантина. По семейной традиции он считал красивыми женщин с орлиным носом и хрупкими лодыжками, в глухих шелковых одеждах. А у Эглантины был маленький прямой носик, и она, в силу летней жары и требований моды, постоянно казалась полуодетой. Бедняга Фонтранж, всю свою жизнь добывавший жалкие крупицы счастья и красоты только через заслоны препятствий и вороха одежд, не умел оценить по достоинству эти руки, эти плечи, эту ликующую наготу, дерзко ворвавшуюся в его жизнь. Изыскателю трудно поверить, что он ступает по золоту. Если бы Фонтранж заподозрил, что Эглантина самая красивая девушка в Париже, он бы тотчас сбежал без оглядки: самоуничижение и голос совести повелели бы ему расстаться с нею, несмотря на теплую жалость, поднимавшуюся в его душе при виде этих длинных, таких живых рук, изящно очерченных губок, высокой груди; он принимал эту хрупкую гармонию и наготу за остатки детства и, по мере того, как юбки Эглантины становились все короче, в нем крепла чисто отцовская нежность и желание защитить это тело, лишенное даже корсета. Он безбоязненно касался ее обнаженного плеча, доверчиво принимал ласки Эглантины и наконец даже позволил ей держать его за руку в машине, тогда как раньше, в течение долгих недель, непрерывно поднимал и опускал стекла, задергивал и отдергивал шторки, дабы избежать этого соблазна. Вот и с душою Эглантины он обращался, как с ее телом: чем больше она обнажала ее, тем подозрительнее Фонтранж глядел на эту наживку. Эглантина начала говорить с ним языком влюбленной женщины; она просила у него соль, точно Джульетта — у Ромео, но Фонтранж, упорно не желая признавать, что эти нежные слова ей диктует любовь, с какой-то инстинктивной хитростью перенимал и сам говорил их по любому банальному поводу. Он поступал так впервые в жизни и не мог надивиться той легкости, с какой они служили ему в самых обыденных ситуациях — в лифте, за завтраком. — «Я тебя люблю!» — говорила Эглантина, протягивая Фонтранжу хлеб. — «Какой чудесный хлеб, моя дорогая!» — отвечал Фонтранж, перенося на хлеб и на прочую земную пищу всю свою нежность. Однако, нельзя сказать, что он совсем уж ничего не понимал. Умиляться по поводу вина или тушеной телятины — блюда малоромантического — означало поощрять в себе некоторую двусмысленность. Беллита все еще отсутствовала; во избежание подобных «телячьих нежностей» он приглашал к обеду ее сына Эмона, и они трапезничали втроем. По возвращении Беллита ужаснулась: Эмон и ее собака явно разжирели; Фонтранж слишком усердно потчевал их, стараясь елико возможно избежать диалогов с Эглантиной. Он пускался на еще более наивные уловки, чтобы сбить с толку одолевающее их обоих чувство. Как-то Эглантина сказала, что обожает его духи. Фонтранж тотчас сменил их на другие. Но он не заметил, что поставщик, обслуживавший всю их семью, продал ему духи Эглантины. А Эглантина, которой уже наскучил этот аромат, тем временем тоже выбрала другой, и этот другой оказался бывшими духами Фонтранжа. Вот так, произведя сию забавную рокировку, они не сдвинулись с места ни на йоту. В другой раз Эглантина стала восхищаться подбородком Эмона — круглым, с ямочкой посередине, — по ее словам, копией подбородка деда. Фонтранж отрастил бородку и подстриг ее клинышком. Но те качества, которые никто и никогда не заподозрил бы у Фонтранжа, вышли наружу вместе с волосами. Все, чем он был обделен — энергия, бесстрашие, воинственный дух, — теперь служило ему надежной маской, удобной, кстати, еще тем, что она заодно скрывала и морщины. Новый человек, храбрый и неукротимый, робко уклонялся от протянутой руки Эглантины — и она этим восторгалась. Фонтранж перестал подстригать брови, сходившиеся над переносицей; Эглантина узнала, что такие брови свидетельствуют о жгуче-ревнивом нраве, но этот Отелло всячески поощрял ее побольше танцевать с другими; она восторгалась и этим. Словом, благодаря множеству перемен, Фонтранж стал в глазах Эглантины живым воплощением всей галереи своих предков, которые прежде нравились ей каждый по отдельности, и она благоговейно взирала на человека, соединившего в себе все их славные добродетели. Впервые она чувствовала, что у нее в груди бьется одно, неделимое сердце. Стоило ему разбиться, и она осталась бы ни с чем. И в этом ей чудилась высшая, божественная определенность. Однажды утром Фонтранж явился к завтраку в таком прекрасном настроении, так непринужденно поцеловал Эглантине руку и похвалил ее платье, весь день был настолько галантен и нежен, что она даже встревожилась. Расспросив в доме, она узнала, что нынче ему исполнилось шестьдесят лет. Эта новость заставила ее решиться. Прежде она любила Фонтранжа за то, что он был самым неизменным существом в мире. Теперь она вдруг полюбила его за то, что он стал самым изменчивым из людей. В годы войны Эглантина была еще слишком молода, чтобы любить солдат, приезжавших с фронта на побывку, но с тех пор смерть в ее глазах носила благородный отблеск сражений, и сейчас она хотела любить этого человека, пока он еще не отбыл на фронт, с которого не возвращаются. Фонтранж не всегда вслушивался в ее слова, часто отвечал невпопад. Нужно было привлечь его внимание до наступления той, необратимой перемены. Она заставила его чаще выходить из дома, чтобы разорвать замкнутый круг их бесплодного существования. Ей хотелось изучить Париж, где она пока знала только центральные улицы. И Фонтранж повторил вместе с нею ту прогулку, которую совершил в 1914 году, во время болезни Жака… Он предпринял ее не без тайного страха, избегая открытых террас и башен, опасаясь, что, увидев с высоты весь город, слишком ясно увидит всего себя. Он остерегался красот Парижа так же, как и в «тот» первый раз; тогда они вели его к невыносимой боли, теперь — к невыразимому счастью. И он решительно отвернулся от сокровищ Парижа и даже скрыл от Эглантины «Регента» — картину в Версале, где один из его предков был изображен верхом на знаменитом Мажордоме. Однако все способствовало Эглантине в ее соблазнительном умысле. В районе Леваллуа встали новые заводы, работавшие на газе, и солнечные закаты в той стороне яростно полыхали багрово-фиолетовым заревом. Вся пыль, носившаяся тем летом над городом, была окрашена в радужные цвета. Когда Претендент трогал лавровые листья на Елисейских полях, его ладонь покрывала пыльца того же оттенка, что его дядя-натуралист, герцог Анри, собирал на крыльях бабочек в Верхнем Менаме. Трокадеро наконец-то удалось показаться во всей своей красе: тени сбежались на пеструю сторону площади, золото осветило темную ее оконечность. Париж выглядел волшебным миражом, только не перевернутым, а реальным. Прежде Фонтранж, чувствительный к малейшим знакам внимания природы, долго благодарил бы ее за эти чудеса — и мысленно и даже вслух. Но теперь, опасаясь выдавать себя и показывать, что он проник в тайный замысел Эглантины, он отвечал на замысел Парижа, на все, чем тот старался тронуть и прельстить его, с тою же рассеянной, отнюдь не горячей благосклонностью. Если Париж и Эглантина вступили в сговор, тем хуже для них! И Фонтранж, взяв в союзники чрезмерную скромность и острую чувствительность, оборонялся от обольщений притворным равнодушием, доходящим порой до невежливости. Учтивейшие люди, прекраснейшие лошади — все это воспринималось им так же невозмутимо, как ветер или хорошая погода. Он созерцал без слов — хуже того, без восхищенного молчания — сияющие триумфы последних летних дней, которые вызывали слезы умиления на глазах его юной спутницы, и с иронической улыбкой глядел даже на эти слезы. Язык Парижа и дозревающего лета звучал для Фонтранжа, как и язык Эглантины, признанием в любви, выражением преданности; он боялся показать, что замечает эту разлитую в воздухе любовь, а, главное, что принимает ее всерьез, — ведь тогда ему пришлось бы принять и любовь Эглантины! И чем громче звучали вокруг него похвалы солнечному свету или людям, ясной погоде или первому медалисту на собачьей выставке, тем бесстрастнее становилось его лицо. Доходило просто до неучтивости: Фонтранж не отвечал тем, кто извинялся, толкнув его на ходу, не благодарил тех, кто поздравлял его с избранием в президенты Аграрного общества, — ибо французская администрация, видимо, также вступившая в сговор, осыпала его почестями. Будущий король преподнес ему золотой портсигар с гравированной надписью «Ferreum ubique» — девизом Фонтранжей, в данном случае намекавшем на их железное тугодумие. Фонтранж поблагодарил так же коротко и скупо, как благодарил Эглантину, разве что не прибег к словам «дорогой» или «милый». Вычеркнув столь решительно из арсенала своих чувств сопереживание и восхищение, он мог вернуться к своей обычной жизни, но нет: даже и без них, именно без них его держала в плену заповедная страна, где были возможны самые фантастические коллизии — и самые фантастические средства для их разрешения. И если прежде визит какого-нибудь близживущего кузена составлял для него целое событие, то теперь он нашел вполне естественным, что один из его дядьев, Жорж де Ламеруз, капитан фрегата, сгинувший в морях лет сорок назад, вдруг нагрянул с Новых Гебрид — повидаться с племянником. Вот и собаки, казалось бы, навсегда изгнанные из его жизни, опять возникли перед ним посреди Кур-ла-Рен. Делать нечего, он принимал все эти чудеса как закономерность, как любовь Эглантины. Еще неделя-другая, и в игру войдут, чего доброго, драконы или единороги. Что ж, он просто скажет: «Красивый единорог!» — и преспокойно сравнит его размеры и пропорции с теми, что значатся в «Наставлении о единорогах», соседствующем в его библиотеке с «Наставлением об арабских скакунах»; нужно сказать, что первое из них всегда обладало в его глазах не меньшей практической ценностью, чем второе: охотясь на единорога, целься не в грудь, а именно в рог; единорога взнуздывают всемером… Все в мире настолько изменилось за последний месяц, что, в конечном счете, не изменилось ни на йоту. Фонтранж, которому, в общем-то, не привыкать было к подобной возвышенной и загадочной атмосфере, где бедняки богаты, а богачи бедны — по своей воле, где атеисты веруют, а боги из скромности проповедуют атеизм, стремился только к одному: сохранить и упрочить свою прирожденную невозмутимость. Но притом усердно изучал все известные способы отвратить от себя любовь с помощью великодушия и той же любви; в наше время эти способы считаются малоэффективными, зато в песнях труверов значились как вполне действенные: можно было, например, покончить жизнь самоубийством или заставить Эглантину влюбиться в другого, помоложе. Двоюродные племянники — седьмая вода на киселе, — которых Фонтранж некогда пристроил кого на первом этаже улицы Прони, кого в автомагазин у Порт-Майо, вдруг удостоились посещения богатого дядюшки, главы их рода, и этот визит немало удивил их. Выставив любовницу или секретаршу в соседнюю комнату, они покорно отвечали на строгие расспросы дяди Фонтранжа: чем занимаются, где прошли военную службу, какой процент получают от продажи автомобиля и какие комиссионные имеют с аксессуаров. Он составлял о них мнение, выспрашивая о лучших марках тормозов и фонарей. Одновременно он внимательно приглядывался к их зубам — мерилу честности, к ногтям — мерилу верности, к цвету лица и глаз — мерилу работоспособности. Неудивительно, что его выбор пал в результате на самого скрытного, самого ненадежного и самого ленивого из них; однажды вечером, в дансинге, он представил Эглантине Мельхиора де Вирмэ. Мельхиор, которому Фонтранж рассказывал об Эглантине как о милой, но вполне заурядной девушке, был ослеплен. Они пошли танцевать.

— Фонтранж ваш любовник? — осведомился Мельхиор. — Да сколько ж ему лет?

Эглантине понравилось, как танцует Мельхиор. Впрочем, его предки даже из крестовых походов возвращались танцуя. Они были аристократами танца; все их фамильные портреты писались на фоне празднеств, все памятные печальные даты связывались с королевскими увеселениями: Эдуар де Вирмэ умер на придворном маскараде в костюме гориллы, правда, успев перед этим спасти от смерти Маго де Фонтранжа; другой Вирмэ при осаде Дамьетты переоделся медведем и, пританцовывая, один прошел в город, где и погиб, свершив перед тем множество славных подвигов; Шарль де Вирмэ подобрал раненого Карла Пятого в битве при лагере Золотого Покрова и тем же вечером был убит на турнире, для которого вырядился Вельзевулом. Презрев эти звериные переодевания предков, Мельхиор выбрал для своего жизненного маскарада белоснежную кожу и большие голубые глаза — весьма привлекательную мужскую маску. Притом он отнюдь не был фатом. Сознание несоответствия своей красоты внутреннему содержанию даже подарило ему толику скромности, правда, вкупе с игривыми повадками ряженого. Он нравился Эглантине, которая тотчас оценила все, что было старого, изношенного в этом молодом человеке, но притом с удовольствием разглядывала и трогала его красивую новенькую оболочку. Ей это было так же отрадно, как думать о Фонтранже, видеть Фонтранжа. Она покорялась его умелым рукам так, словно они принадлежали Фонтранжу. Милый Фонтранж, — он и не подозревал, что воплотился в Эглантининого партнера, что она сейчас танцует с ним.

— Да, — ответила она. — А вам сколько лет?

— Завтра исполнится двадцать семь.

Он выговорил эту цифру с самодовольной гордостью, привыкнув к впечатлению, которое производил его возраст на всех прежних подруг. Впрочем, он слегка покривил душой: назавтра ему должно было исполниться двадцать восемь. Но мелкая ложь по поводу дня заслонила более крупную, по поводу года. Однако Эглантина знала правду, ибо первой заботой Фонтранжа перед обходом племянников было составление их списка с точными датами рождения. Эта наивная ложь тронула ее. То, что этот юный красавец уже боится возраста и прячется от него за мелкими уловками; то, что старость уже проникла в его прекрасное тело под видом утаенного года, которому теперь некуда приткнуться и за которым, по мере увядания этого тела, последуют другие годы, также утаенные и бесплодные, заставило Эглантину отказаться от намерения сурово обойтись с Мельхиором и наказать его, как она собралась было вначале. Значит, вот этот человек, всю свою жизнь трусливо скрывающий под маскарадными одеждами лишний год, словно червоточину, собирается завязать борьбу с Фонтранжем?! Этот новый, якобы исполнявшийся завтра год внушил ей такую жалость к Мельхиору, как будто ему предстояло стареть на год каждое утро. Фонтранж, издали наблюдавший за Эглантиной в объятиях Мельхиора, даже не подозревал, что она танцует с партнером куда старше его. Но даже издали он видел на этом гладком, свежем лице тоненькие, но неистребимые морщинки, которые разбегались к вискам от уголков век, заключая ликующее сияние молодого взгляда в безжалостные кавычки старости. Эглантина была на верху блаженства: танец одурманивал, пьянил ее. В его бешеном вращении, подобном вращению дервишей, она мгновенно, как и они, впадала в транс, достигая высшего озарения. Ее переполняла горделивая радость оттого, что Бог создал ее женщиной, что по его велению она сперва проживет свою короткую жизнь, а потом умрет, разделив судьбу не минералов, не растений, но танцоров, мужчин. Простая девушка, не облеченная никакой особой жизненной миссией, она вдруг остро осознала, что ее тело нравится именно тем единственным существам на земле, которые могут называться привлекательными, и душу ее переполнили та же неистовая надежда, то же высокое тщеславие, что во все века отличали героинь, спасавших свою отчизну, свою религию. Она кружилась в объятиях Мельхиора — чудо телесной прелести и душевного благородства, дыхание самой жизни. Никогда еще она так ясно и блаженно не осознавала своей женской сути. Ах, кажется, это «Валенсия»?… Она ощутила, какой неистовой любовью к человечеству пылают ее губы, грудь, пунцовые уши, все, чем доселе пренебрегали другие мессии.

— Какой очаровательный молодой человек, — сказал Фонтранж, когда Эглантина вернулась к столику.

— Я тебя люблю! — ответила она.

В стране, где ныне пребывал Фонтранж, этот ответ был вполне равнозначен словам «да», «благодарю», «спокойной ночи».

— Ну и ладно, — подумал он.

* * *

К середине сентября у Фонтранжа явилось желание увидеть море.

Эта идея возникла не от воспоминаний о гибели Тристана, а по смерти Жоржа де Ламеруза, того самого родственника, капитана фрегата. Его погребение в соборе Инвалидов произвело на Фонтранжа сильное впечатление. Нельзя сказать, что кончина бравого моряка была для него такой уж неожиданностью, — он давно ее предчувствовал. И предчувствие это выглядело знаком свыше; оно говорило, что скоро, скоро закаты потускнеют, площадь Трокадеро вновь станет безобразной, а Эглантина исчезнет. Летний сезон, благосклонный к волшебным чувствам, клонился к завершению. Но именно эта погребальная церемония и казалась его апофеозом. И она не выглядела бы иначе на том этаже мира, где ныне обитал Фонтранж. На нее собрались все друзья усопшего — те, кто умел хранить дружеские чувства к человеку, пропадавшему сорок лет невесть где, те, кто коллекционировал силикаты, те, кто подтверждал или отрицал, что слоны умирают по одиночке в своем тайном краале, — ибо покойный был специалистом по происхождению силикатов и смерти толстокожих; само собой разумеется, все они были моряками. Итак, церемония проходила в соборе Инвалидов, с соблюдением всех тех деталей обряда, которыми судьба подчеркивает, то насмешливо, то любовно, значение событий, знаменательных, по ее мнению, для человечества; подобных мелочей всегда не хватает при чтении Декларации о правах человека, при составлении Веймарской конституции, зато сегодня они имелись в изобилии: митру епископа венчал точно такой же красный помпон, какие красовались на беретах десяти матросов, несших гроб; катафалк — поскольку Ламеруза хоронили здесь же, в часовне, — отбыл тотчас же, к великому изумлению лошадей, которые впервые покинули площадь перед собором налегке, не прихватив с собою гроб. Среди провожавших ни одного сухопутного горожанина, кроме Фонтранжа, который почтительно созерцал в аквариумном свете витражей толпу адмиралов, океанографов, старших механиков — множество людей, спасшихся от морских бурь, — и ему чудился легендарный Ис, встающий среди города, который никогда не тонет[46]. Здесь находились те из парижан, для кого слово «вода» было синонимом не свежести, а жгучей, иссушающей жажды; те, кто ходил с Монмартра на Монпарнас только с попутным ветром, определяя его направление на Королевском мосту; их лица, с виду гладкие и молодые, выдавали свой возраст лишь по седым волоскам в носу. То было собрание людей, привыкших бороться с жизненными ураганами лишь плавая, и пойти ко дну вместе со своим кораблем было для них так же естественно, как умереть в постели; их острые, зоркие глаза подмечали все и вся, от паперти до алтаря, и видели в молитвеннике каждое слово, пропущенное подслеповатым епископом. Нынешний год это были единственные похороны, где мужчины умели во время и лучше женщин вставать, садиться и преклонять колени, и делали это так же истово, как на первом причастии. Хор и солисты пели на латыни, вполне понятной собравшимся, ибо лишь они да Лейденские академики свободно владели этим языком; акустика, которой в Опере помогали развешанные повсюду микрофоны, здесь торжествовала благодаря множеству знамен, захваченных у неприятеля от Нервиндена до Тананариве и овеянных боевой славой. Никто особенно не горевал: почти для всех кончина человека, сгинувшего чуть ли не пятьдесят лет назад и приехавшего умирать, в противоположность слонам, в крааль, населенный четырьмя миллионами живых, выглядела скорее возвращением, нежели уходом. Что ж, теперь, в смерти, для него вечно будет дуть попутный ветер, — вот и сейчас огоньки вокруг катафалка дружно клонились в одну сторону: счастливого плаванья, капитан! Собравшиеся жалели главным образом о том, что всего один раз успели повидаться с бравым Ламерузом, чье имя звучало вдвойне по-морскому в силу сходства с именем знаменитого мореплавателя. А как жаль, что он не успел прочесть длинную статью о слонах, умирающих в одиночестве, только-только опубликованную журналом «English Review for Liberty»! И еще: сиреневое мерцание, исходившее от могилы Наполеона и озаряющее в этот полуденный час всю церковь, и мрамор и людей, единственным в своем роде светом, общим и для восходов и для закатов, наводило на мысль, что французский флот с 1802 по 1815 год, скорее всего, послужил тому, кто лежал в этом мраморном саркофаге, не так усердно, как мог бы, да и чему дивиться: ведь он не был моряком, а всего лишь родился и умер на островах. Когда гроб Ламеруза поплыл вниз с помоста, точно его пустили с палубы по волнам, и со звонким стуком достиг дна своего океана, Фонтранж, самый близкий родственник покойного, опершись на невысокую решетку Лонгвудского кладбища[47], откуда были видны решительно все дали, вплоть до африканских, начал пожимать руки и в этих рукопожатиях ему чудилась жалость: бедняга, он никогда не видел моря.

Эглантина застала Фонтранжа за укладыванием чемодана: полдюжины носовых платков, кусок мыла и свитер — багаж юнги. Она подвергла его допросу, и он согласился повезти ее в одну из суббот на Ламанш. Эглантина даже сама вызвалась заказать комнаты в отеле.

Фонтранж не двигался с места. Лежа на широкой гостиничной кровати, он даже не смел шелохнуться: у него еще не было полной уверенности, что кровать принадлежит ему одному. Он плохо расслышал переговоры Эглантины с директором отеля; кажется, речь шла о том, что для них оставили только один номер. И боязнь, которой он сам устыдился, побудила его занять в этой огромной комнате как можно меньше места. Он расположился в ней едва ли наполовину: несессер робко лежал на краешке туалетного столика, одежда сиротливо забилась в дальний угол просторного шкафа… Впрочем, если не считать его глупой подозрительности, ничто пока — кроме логического вывода из той ненормальной жизни, которую он вел последние два месяца, — не предвещало появления Эглантины. Поразмыслив, он слегка успокоился. Эглантина не сказала ничего определенного, она просто пожелала ему доброй ночи кивком, даже не пожав руки. Надо думать, это был отель строгих правил, где чрезмерные проявления чувств считались дурным тоном. Ведь они находились не так уж далеко от Англии, где хозяева гостиниц принимали у себя лишь пары, освященные узами брака — менее блестящими, чем узы страсти, зато куда более солидными. Так что, вполне возможно, завтра Эглантина научится сдерживать свои излияния за столом и подыщет для хлеба и приправ иной язык, не окрашенный столь ярко ее нежностью. И тогда на этих берегах, откуда — или почти откуда — некогда отправился в плаванье Тристан, для Фонтранжа снова начнется обычная жизнь со степенными нравами табльдотов. Эта надежда утешила его: значит, есть средство положить конец эфемерной мучительной страсти! И ему не придется вновь окунаться в абсурдные, несбыточные мечты, играть этим вечером самую что ни на есть благородную и нелепую часть роли, которую он неосмотрительно взял на себя и где речь пойдет о раздевании, о наготе. Фонтранж облегченно вздохнул. Слава Богу, он избавлен от опасности спать и просыпаться рядом с Эглантиной! И, стало быть, в течение суток ему снова выпадут, не могут не выпасть, несколько часов прежней одинокой и неудавшейся жизни, ненастоящей жизни — то есть, именно настоящей. И это его радовало, ибо сердце все еще жаждало любви. Ничто не могло помешать мыслям об Эглантине появиться там, где отсутствовала сама Эглантина. Ах, как приятно, как естественно было бы уделить половину этой кровати, этого сна, этой ночи Эглантине… лишь бы только она не пришла! Благодаря этому неприсутствию, этому молчанию, безгласная и невидимая женщина, которую он любил, обретала реальность единственных созданий, которые он умел любить по-настоящему, — обитателей иного мира; пускай теперь раскладывает здесь несуществующий несессер, развешивает несуществующую одежду. Волею случая угодив в пуританскую атмосферу отелей, в ту область, где Эглантина больше не могла ни говорить языком любви, ни ласкать, он вновь обретал свободу отношений с нею — свободу шестидесятилетнего старика, снедаемого страстью… И он с радостью выключил лампу над кроватью, чтобы укрыться во тьме, во снах, чувствуя себя актером, отыгравшим спектакль и знающим, что его ждет вечер в кафе, с любимой подружкой. В этом отрешении, в этих грезах Фонтранж был как у себя дома. Он чувствовал, что сей освободительный порыв приведет его не просто к мечтательному бдению, но вознесет на еще более высокую ступень — ко сну, к настоящим снам… Да, кажется, сон уже близко… Щель между неплотно прикрытыми ставнями ярко вспыхивала каждые четыре секунды, пропуская во тьму комнаты свет маяка. То был самый незатейливый маяк во Франции: четыре секунды мрака, четыре — вспышки; он совсем не походил на замысловатые маяки, которые хотел показать ему дядюшка Дюбардо; впрочем, нынешним вечером Фонтранж предпочел бы как раз эти, новые, четырехсекундным затмениям и багровым вспышкам, провозглашавшим чуму, рифы или Сангинерские острова. Мерные подмигивания маяка, которые он чувствовал даже сквозь сомкнутые веки, убаюкивали его. Впервые в густой ночной тиши его убаюкивал свет… Он уже было задремал, как вдруг отворилась дверь.

Фонтранжу показалось, будто маяк внезапно угас (а ведь как, наверное, красиво море в его постоянном перламутровом мерцании!) — Эглантина зажгла свет. Она вошла на цыпочках, словно опоздавшая неверная супруга. Он услышал, как она тихонько опустила на пол саквояжи, осторожно развернула «Фигаро» и накрыла газетным листом лампу, закрепив его булавкой, — скорее всего, подумал он опасливо, его булавкой, галстучной, золотой. Расхаживая по своей половине комнаты, не тронутой Фонтранжем, старательно соблюдая невидимую границу, Эглантина свободно двигалась «у себя» и боязливо кралась по чужой территории; заполнила пустоты в гардеробе и на туалетном столике своими флаконами, своим ароматом; мешавшую ей занавеску усмирила с помощью часовой цепочки Фонтранжа, заставив, таким образом, все его драгоценности служить операциям первой необходимости. Потом он догадался, что она разбирает чемодан: зашуршала вещами, вдруг прервалась, — наверное, оглянулась, как час назад сделал он сам, на слишком высокую вешалку, — подпрыгнула, чтобы достать до крючка. Как легко различить даже с закрытыми глазами, стоит ли ваша любимая на земле или не касается ее! Потом минутное затишье, а следом вздох: это она, опять-таки, как и Фонтранж, попыталась приподнять с камина раненую львицу, чтобы проверить, из чего та сделана — из позолоченного гипса или бронзы. Львица оказалась бронзовой, напрасно Эглантина усомнилась в ней — как, впрочем, и сам Фонтранж, — и тяжелый цоколь звонко стукнул о мрамор. Затем еще несколько бесконечных минут тишины, как будто Эглантина исчезла, окончательно повисла на высокомерной вешалке, и вдруг кровать… кровать прогнулась под нежданной тяжестью. Эглантина склонилась над Фонтранжем, собираясь заговорить; вот когда он пожалел о тампончиках «Кьес», которыми затыкают уши как раз на морском побережье. И он услышал все. Услышал сердитый рокот морского прибоя, ибо по обычной своей рассеянности выбрал для поездки равноденствие. Услышал все угрозы стихий, направленные против людей, и, хотя ему не в чем было перед ними каяться, он смиренно признал свою часть вины. И наконец он услышал слова — они прозвучали почти вздохом, но все равно заглушили рев моря: «Я вас люблю!» Он вздрогнул от этого «вы»: впервые Эглантина не сказала ему «ты», нарушив привычную игру, забыв условленный лексикон и напугав его этим ужасным множественным числом. Она сказала эту фразу и, устыдившись своей одежды, принялась избавляться от нее. Фонтранжу еще не приходилось слышать, как раздеваются другие женщины, — если не считать Индианы. Он всегда боялся этой долгой процедуры: Индиана приступала к своему туалету, когда ее любовники уже лежали в постели; долго занималась лицом, укладывала косы и, наконец, оставшись голой, вдруг начинала примеривать завтрашние шляпку и ботинки на вчерашнее тело. А вот Эглантина раздевалась, как положено: сперва сняла шляпу, затем туфли, все проделывая методично, словно паж, что готовится ночевать на одном ложе со своим сеньором. Паж? Ах, как удачна была эта простая мысль о паже! Едва она мелькнула в голове Фонтранжа, как Эглантина тотчас обернулась в его представлении пажом, и он, еще не зная — не что делать дальше, о делах речь вообще не шла, — а что ему думать, несказанно обрадовался этой подмоге в данной тягостной ситуации. Коль скоро Эглантина стала пажом, он и будет ждать в постели только пажа, вот так-то! И он торопливо обратил всю свою нежность, все их общее с Эглантиной прошлое в мужскую дружбу, в мужское прошлое. А Эглантина тем временем поправляла лист «Фигаро», затеняющий лампу, и расстегивала платье, не подозревая того, что сменила свой пол, свою роль, что ее ночная близость уже не страшит того, кто ее любит. Еще одна минута молчания потребовалась пажу, чтобы отойти к туалетному столику и прочесть табличку под гравюрой, изображающей кардинала Бембо и его племянницу на раскопках древнеримского селения. Вот там действительно водилось множество пажей; один из них нес плащ прелата, другой — трость девушки. Затем вторая пауза: паж стоял во всей своей прелестной наготе, и молчание волнами хлынуло из каждой поры его юного белоснежного тела. Наконец, Фонтранж почувствовал, что лампа — этот немигающий маяк — погасла, что остался только мигающий, тот, снаружи, и что Эглантина пробирается к кровати по чересполосице света и тени. Она задела коленом медную спинку, но толчок был так легок, что едва покачнул бы шлюпку на якоре, и улеглась на пустую половину кровати, на свое место. Фонтранж, утешенный спасительной выдумкой о паже, больше не страшился опасности, не ждал «события». Он просто размышлял — без особого интереса, почти безотносительно к ситуации, — обменивались ли поцелуем на ночь те пары, что сорок лет беспорочно спали в одной постели… Вот таким образом человек, всегда принимавший обыкновенную любезность, простой дружеский жест как нежданное счастье, которое его душа не могла снести безнаказанно, нашел средство, с помощью легенды о паже, подавить в себе удивление и все прочие сильные чувства, когда любимая женщина легла рядом с ним… Жить обнаженным подле Эглантины, тридцать лет подряд проводить с Эглантиной ночи, десять тысяч бессонных ночей… какая чудесная перспектива и как она облегчила ему существование в эту их первую ночь!

Однако и Эглантина не выказывала никаких признаков волнения. Она дышала очень тихо, и ее мерные вздохи тоже каждые четыре секунды ласкали простыню и кровать в такт маяку, ласкавшему полумрак комнаты. Чувствовалось, что она расположилась в этой темноте свободно, всей тяжестью тела. Вздумай сейчас кто-нибудь приподнять Эглантину, точно каминную львицу, полагая, что она легка, как перышко, он бы сильно удивился ее весомости. Фонтранж догадывался, что она не повернулась к нему спиной из деликатности, не желая придавать им обоим вид поссорившейся или равнодушной пары. Затем каждый повернулся на правый бок; в этой позе, которая не дарит снов, они напоминали две статуи, в присутствии кардинала Бембо извлеченные из земных недр и уложенные рядышком; Эглантина спешила за Фонтранжем в его недвижном шествии к забытью. Стены и дверь временами вздрагивали и кряхтели под тараном налетавшего ветра, и самые осторожные движения и вздохи людей тоже казались ответом на атаки разбушевавшейся стихии. Никогда еще такая тихая пара не противостояла такой яростной буре. Эглантине чудилось, будто она не лежит в постели, а пускается в свое первое плаванье. Она скользнула в эту ладью — их постель, которая оказалась ближе всех других во Франции к морю, — без всяких планов, без всяких сожалений. Еще мгновение, и широкая кровать превратится в ложе, где можно спать только поодиночке, — в матросский гамак. Иногда, в ответ на призыв маяка, она открывала глаза, вторя этому световому ритму морского побережья, который оберегает сбившихся с курса моряков, предупреждая о близости рифов; каждые четыре секунды она видела затылок Фонтранжа и ей приходило на ум все, что может напомнить затылок мужчины, этот символ ожидания, терпения, покорности судьбе: спину индуса, на которого вот-вот прыгнет с дерева пантера, спину Орфея, уводящего из ада Эвридику, спину турецкого гида, что никогда не оборачивается к туристу из особой, утонченной вежливости. Фонтранж тоже не оборачивался; он и так знал, что она здесь. Ночь, уложившая Фонтранжа в эту постель, похитила у него тот невидимый шар, который он держал на плечах при свете дня, точно Атлас, подпирающий землю. И теперь, в постели, он походил на конную статую рыцаря, снятого с седла. Эглантина подумала об этом и вспомнила Себу, любимицу Фонтранжа. Ей вновь привиделись те ранние утра, когда она вставала насыпать зерна птицам во дворе и в саду, всякий раз меняя место, чтобы обмануть кошек; привиделся Фонтранж, влюбленно взирающий на Себу; он говорил с нею только издали, не касаясь, не гладя, как с истинно почитаемой возлюбленной. А Себа тщетно подставляла ему голову с бархатными ноздрями, в которые Эглантина потом украдкой целовала ее, возвращаясь домой, и поднимала точеную ногу, всегда правую, в знак безграничного счастья.

— Вы спите? — спросила Эглантина.

Фонтранж с благодарностью принял ее вопрос, ее деликатность. Он понял, зачем Эглантина нарушила молчание: она не хотела, чтобы эта ночь оставила у них двусмысленное воспоминание.

— Нет, — ответил он. — А ты?

— Давайте спать, — промолвила она.

Ветер все так же свирепо сотрясал дом.

— Ну и погода! — заметил Фонтранж.

Ему хотелось добавить, что дождь придется очень кстати для полей, но он подумал, что здесь его замечание неуместно; кто знает, хорош ли дождь для моря.

А с моря доносилось громкое ржание волн.

— Вы помните то арабское слово, которое говорили Себе по вечерам; оно означало «спокойной ночи»?

Фонтранж порылся в памяти, перебрал жалкие остатки своего арабского лексикона, сильно поредевшего со времени смерти Жака, вспомнил слово «здравствуй», фразу «да будет благословен сей восход, подобный праведнику», но не пожелание на сон грядущий. Однако голос Эглантины развеял все темное, что таилось в уголках его сознания. В самом деле, разве нынешнюю ночь можно счесть двусмысленной? Конечно, лучше бы ни с кем не говорить о ней, — она относилась к иным временам, являла собою давно забытое согласие душ и сердец. А, впрочем, на земле было не так уж мало людей, которые без ухмылки встретили бы слова Фонтранжа, вздумай он пооткровенничать: «В тот вечер, когда мы с Эглантиной легли в постель…» или: «Когда в полночь Эглантина спросила, сплю ли я…»

Но тут ему пришлось прервать мысленные разглагольствования: арабское слово было уже на подходе. Преодолевая грохот нордических волн, резкий, свежий запах йода и размышления Фонтранжа о судьбах человечества и Сомюрской школе, тесня единственное знакомое ему европейское иностранное слово «gute Nacht»[48] (в нем он был полностью уверен, поскольку оно исходило по прямой от дамы из Кельна, свойственницы Фонтранжей), арабское слово уверенно прокладывало себе путь в его памяти. Обычно Фонтранж только на следующее утро вспоминал забытые слова, которые тщетно искал накануне, но это слово — пожелание спокойной ночи, — зная, как оно необходимо именно сейчас, до нескорой еще зари, считало своим долгом подоспеть вовремя. Уже скованные подступавшим сном язык и гортань Фонтранжа все-таки начали перебирать наугад арабские слоги и их сочетания, а за ними арабские пословицы, где могло сыскаться нужное слово. Вот оно уже прислало свой авангард: «Встань на заре, чтобы сорвать розу», «Не гримасничай перед слепым». Медленно, но верно оно приближалось. Вот оно столкнуло на обочину стих Саади, миновало поговорку о лошадиной рыси, подобной движениям пловца, и наконец явилось во всей своей красе, столь же яркое под завалами памяти Фонтранжа, как христианские заповеди под турецкой известкой в церкви Святой Софии…

— Ectab, — сказал он.

— Что-что? — сонно переспросила Эглантина.

— Ectab.

Он говорил, не поворачивая головы, словно всадник, скачущий на бешеном коне, со спутником за спиной.

И Эглантина — там, сзади, в седле — погрузилась в сон.

Среди ночи она проснулась и ей показалось, что Фонтранж спит. Он и в самом деле спал. Тот знаменитый сон, от которого Жан Фонтранж в день битвы при Мариньяне пробудился на десять минут раньше своего, также заспавшегося, короля Франциска I-го, победил его. Это был сон почти без сновидений. Предку Жану в Мариньяне снилось, будто у него расстегнулся набедренник, и он никак не может с ним сладить, а Баярд пробует помочь, но безуспешно. Сам же Фонтранж увидел во сне, что у него лопнул шнурок охотничьего ботинка, а егерь отказывается дать ему другой. И это был совершенно возмутительный поступок со стороны человека, который родился и вырос в замке и называл своих детей и щенков так, как считал нужным хозяин. Надеясь, что егерь противится из минутного каприза, а не из вражды к нему, и желая проверить это, Фонтранж просил у него самые разные предметы — ружейный ремень, подтяжки для бриджей, но тот уперся намертво. Таковы были сонные видения Фонтранжа в этот час, и Эглантина, не зная, что именно ему снится, все же почувствовала, что ее сосед чем-то взволнован. Она тихонько откинула простыню. С той неподражаемой гибкостью, которая позволяла ей принять любую позу, совершить любое усилие, любой прыжок свободным, расслабленным телом, не хрустнув ни единым суставом, не напрягая ни один мускул, она приподнялась на постели, каждые четыре секунды показывая в разрезе на боку своей ночной туники то бесполезную сейчас перламутровую белизну, то тени, впервые в ее жизни озаренные светом маяка, и, встав на колени посреди кровати, в том живописном беспорядке одежды, который на цветных гравюрах обнажает одетую Психею еще откровеннее, чем раздетую, посмотрела сквозь решетчатую ограду ночи на Фонтранжа. Ей чудилось, будто маяк каждые четыре секунды посылает изображение Фонтранжа тонущим морякам, гибнущим шхунам. Он лежал на спине, сложив руки и расставив локти, в позе, рекомендуемой тем, кто собирается пройти сквозь плотную толпу, или же тем, кто умер. Это были вполне крепкие локти, всю жизнь позволявшие ему проходить, ничего не замечая, сквозь толпы живых людей, сквозь нагромождения предрассудков и желаний; скоро, очень скоро они помогут ему пройти сквозь скопище теней, лишенных веры, теней, лишенных души. Никогда еще Эглантине не приходилось видеть Фонтранжа настолько близким тому, каким он жил в ее душе; все, чем он занимался в жизни, могло, в глазах судьбы, служить одной лишь этой цели: быть застигнутым среди ночи спящим. Забота, с которой Фонтранж учился дышать носом, принуждая к этому же егерей и горничных и объясняя, на примере Себы, что даже лошадь гибнет, если у нее заложены ноздри, наконец увенчалась успехом: он лежал с закрытым ртом, он не храпел. Опасливость, с которой он всегда отодвигал от себя книги со слишком мелким шрифтом — как, впрочем, и все остальные тоже, — нынче принесла свои плоды: его веки почти не набухли и не воспалились от чтения. Требовательность, с которой он относился к своему туалету, получила наконец оправдание: пробор в волосах, который все члены семьи делали строго посередине, в память об одном из Фонтранжей, разрубленном сверху донизу при Азенкуре, оставался безукоризненно прямым и действительно отнимал всякое желание разрезать любого Фонтранжа на горизонтальные куски. И, конечно, виден был огромный герб, вышитый на кармашке пижамы и похожий на эмблему футбольной или ватерполистской команды, команды французских королей, где Фонтранж, исполняя скромную роль левого крайнего, в последний миг всегда успевал пресечь коварные выходки противника. И доброта Фонтранжа также была вознаграждена: на его лице лежали только те морщины, что оставляет после себя улыбка, и в данный момент они исчезли все до одной, ибо он улыбался: наконец-то егерь, горько раскаявшись в своей скупости, отдал ему все вплоть до куртки с обвисшими от тяжелой дичи задними карманами. Вот так выглядел сейчас Фонтранж, каждые четыре секунды вызываемый из небытия маяком, и Эглантина смотрела взглядом Психеи на это существо без крыльев, без румяных щек, без пупка, обвитого лавровым листьями, — ибо он был обречен.

И бесполезно было упорствовать, бороться за него с ним самим, силой выталкивать из той волшебной области, где он укрывался, в другую — быть может, в область безумия; он был обречен. Человек, способный сдержать невысказанную клятву, исполнить неведомо кому данный обет, чтить несуществующий брачный союз, человек, воздвигнувший вокруг этой свободной, готовой отдаться юной женщины целые горы выдуманных и неодолимых препятствий, этот человек не хотел, отвергал ее! Ветер снаружи буйствовал вовсю. У Эглантины тоскливо сжималось сердце, словно ее высадили на чужой, враждебный берег, разлучив с волшебным островом, где они с Фонтранжем прожили целое лето наедине. Ей представилось, как завтра вечером Фонтранж привезет ее в Париж поездом, доставлявшим пассажиров с океанских судов, и отдаст любому из четырех миллионов парижских мужчин. И блаженная леность мыслей и чувств, безмятежно-счастливое будущее — единственное, какого она жаждала, — уйдут от нее навсегда, вместе с чистотой. Впервые придется ей тесно соприкоснуться с мужчинами, этой мыслящей плесенью вселенной, от которых привязанность к Фонтранжу до сих пор надежно ограждала ее. Теперь она уже не сможет верить, что на свете есть всего один мужчина. Великое разнообразие оттенков волос, фасонов стрижки и обуви всех этих существ, с которыми она завтра смешается против воли, тяжко удручало ее, — ведь доселе человеческое обличье для нее сводилось к пробору и пиджаку Фонтранжа. Вместо его неизменного роста, выверенного раз и навсегда, точно метровый платиновый эталон земного меридиана, ей нужно будет привыкать к множеству низеньких, средних и высоких фигур. Он отдаст ее горбунам, лысым, больным водянкой. И каждое ее чувство тоже превратится в мрачный, запутанный лабиринт. И всем ее ощущениям придется самостоятельно искать выход из этой необъятной стихии; учиться ориентироваться в ней, как рыба в море. Вот уже и теперь, всякий раз, как спальня погружалась в полумрак и Фонтранж исчезал из вида, ей казалось, будто рядом лежит и спит кто-то чужой — Мельхиор, Жак, Ален? Полчища мужчин, которых она раньше и не замечала, улеглись в эту постель рядом с нею; невидимые в темноте, они каждые четыре секунды чередовались с освещенными неподвижными Фонтранжами… Итак, значит, эта бессонная ночь оказалась ночью накануне ухода в ужасающий людской монастырь. Эглантина вздрогнула, но тут же поняла, что дальше упорствовать и бесполезно и жестоко… Она бросила последний взгляд на тело, послужившее своему хозяину лишь для самых обыденных, банальных дел, хотя оно обладало всеми свойствами тела героя; на слегка вздувшуюся шейную артерию, грозившую разорваться, если он слишком ретиво затрубит в рог; на руку, которую он скорее торжественно сжег бы, чем нарушил данную клятву; потом вытянулась на постели и постаралась заснуть. Теперь Фонтранж лежал к ней лицом. И оба закинули руку за голову, словно поддерживали невидимую тяжесть, — как, впрочем, и все остальные люди в мире, что стоя или лежа, сидя или на коленях, подобно кариатидам несут на себе груз пустоты…

Комментарии переводчика

1. Eglantine (фр.) — шиповник.

2. Инкубы и суккубы — демоны мужского и женского пола.

3. Намек на сонату итальянского композитора Тартини «Дьявольские трели».

4. Кормей-ан-Паризи — городок в округе Аржантей, близ Парижа.

5. Слово «журавль» (la grue) на французском жаргоне означает «проститутка».

6. Вениселос, Пангалос — греческие политические деятели, игравшие заметную роль в общественной жизни Греции в двадцатых годах нашего века.

7. Дузе Элеонора (1858–1924) — известная итальянская актриса.

8. Здесь игра слов: название Argentine и слово argent (серебро, деньги) имеют общий латинский корень.

9. Иль-де-Франс — Парижский регион.

10. Шенонсо, Шамбор — великолепные замки в долине Луары.

11. Яффа — город в Турции.

12. Квадратный дом — античный храм в г. Ним (Франция).

13. Вюйяр Эдуар Жан (1868–1940) и Боннар Пьер (1867–1947) — известные французские художники, графики и декораторы.

14. Счламифь, возлюбленная царя Соломона, просила служанок: «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви!» (Библия, Песнь Песней, гл. 2).

15. Самсон — библейский персонаж. Оскорбленный своим тестем-филистимлянином, он поймал триста лисиц, привязал к их хвостам горящие факелы и, «пустив на жатву Филистимскую», сжег весь урожай. (Книга судеб, гл. 15).

16. «Это генерал-лейтенант де Негрие. Я предпочитаю токайскому чистую воду» (исп.)

17. Здесь неточность: Жюссье Бернар (1699–1777), французский ботаник, привез два кедра из Англии; один из них до сих пор находится в Ботаническом саду Парижа.

18. В то время на границе Парижа действовала таможня.

19. Коб — верховая лошадь-полукровка.

20. Абенсерраги — члены семьи или племени, игравшие основную роль в дворцовых интригах арабского халифата в Гренаде XV века.

21. «Ferreum ubique» (лат.) переводится двояко: «Повсюду мечом» или «Повсюду железным упорством».

22. Св. Губерт (скончался в 727 г.) — епископ, которому на охоте в Галлии явился олень с распятием на рогах. Считается покровителем охотников.

23. Лот — библейский персонаж, единственный, кто спасся, вместе с дочерьми, при уничтожении Содома. Его дочери соединились с отцом во имя продолжения рода и произвели на свет сыновей Аммона и Моава.

24. Академия надписей и беллетристики основана в 1663 г. Ее члены занимаются археологией, историей и филологией.

25. Фрейсине Шарль Луи де Сольс (1828–1923) — французский государственный деятель, министр.

26. Флерю — бельгийский городок, где в 1794 г. французская армия одержала победу над австрийской. Ваграм — австрийский город, где Наполеон также одержал победу в 1809 г. Раньше имена собственные служили индексами телефонных номеров.

27. Французская писательница Колетт Сидони Габриэль (1873–1954) написала роман «Пупсик» (Cheri) о юноше, влюбленном в подругу своей матери, женщину много старше его.

28. Замбелли Шарлотта (1877–1968) — итальянская балерина, с 1901 г. танцевавшая в Парижской Опере.

29. Думерг Гастон — президент Франции с 1924 по 1931 гг.

30. Симплонский туннель, самый длинный в мире, соединяет Швейцарию с Италией.

31. Галата — деловой квартал в Стамбуле.

32. В Намюре в 1815 г., после битвы при Ватерлоо, стоял арьергард наполеоновской армии.

33. Шевалье де ла Барр Жан-Франсуа Лефевр (1747–1766) был казнен по приговору суда г. Аббвилля за неуважение к религиозным святыням.

34. Самсон, взятый в плен филистимлянами, разрушил голыми руками их храм, под развалинами которого погибли и его враги и он сам. Квакеры — члены религиозной христианской общины, основанной в Англии в XVII веке. Избиение младенцев — уничтожение еврейских детей царем Иродом, боявшимся прихода Мессии (Ев. от Матфея, И, гл. 16). Армия спасения — христианское протестантское движение, организованное по типу армии, с центром в Лондоне.

35. «Умирает… Правый палец омертвел… Левая нога парализована… Правое колено омертвело…» (англ.)

36. «Сердечный приступ. Профессор Робинсон сказал: «Настала последняя минута Сократа» (англ).

37. Бора Уильям (1865–1940) — председатель комиссии США по иностранным делам в 1924-33 гг.

38. INRI (лат) — сокращение слов «Иисус из Назарета, царь иудейский», которые Пилат приказал написать на кресте Христа.

39. «Если бы моему брату пришлось так страдать, я бы умерла со стыда» (англ).

40. «Мне его жаль» (англ).

41. Демпси — известный американский боксер.

42. В Германии, в частности, в Баварии, каждый год при большом стечении зрителей разыгрывалось театрализованное представление «Распятие Христа», в котором участвовали целые деревни, чьи жители специализировались на исполнении ролей библейских персонажей.

43. Здесь: страдания.

44. По преданию, у царицы Клеопатры был длинный нос.

45. Претендент (на французский престол) — принц Генрих Робер Орлеанский, граф Парижский. Родился в 1908 г., до 1926 г. жил в Париже, затем в изгнании.

46. Ис — легендарный бретонский город, якобы затонувший посреди бухты Дуарнене (Бретань) в IV или V веке. Город, который не тонет, — Париж; девиз на его гербе гласит: «Его сотрясают бури, но он не тонет».

47. Намек на селение Лонгвуд (о. Святой Елены), где Наполеон находился в изгнании с 1815 г. до самой смерти.

48. Доброй ночи! (нем).

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Eglantine (фр.) — шиповник.

2

Инкубы и суккубы — демоны мужского и женского пола.

3

Намек на сонату итальянского композитора Тартини «Дьявольские трели».

4

Кормей-ан-Паризи — городок в округе Аржантей, близ Парижа.

5

Слово «журавль» (la grue) на французском жаргоне означает «проститутка».

6

Вениселос, Пангалос — греческие политические деятели, игравшие заметную роль в общественной жизни Греции в двадцатых годах нашего века.

7

Дузе Элеонора (1858–1924) — известная итальянская актриса.

8

Здесь игра слов: название Argentine и слово argent (серебро, деньги) имеют общий латинский корень.

9

Иль-де-Франс — Парижский регион.

10

Шенонсо, Шамбор — великолепные замки в долине Луары.

11

Яффа — город в Турции.

12

Квадратный дом — античный храм в г. Ним (Франция).

13

Вюйяр Эдуар Жан (1868–1940) и Боннар Пьер (1867–1947) — известные французские художники, графики и декораторы.

14

Счламифь, возлюбленная царя Соломона, просила служанок: «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви!» (Библия, Песнь Песней, гл. 2).

15

Самсон — библейский персонаж. Оскорбленный своим тестем-филистимлянином, он поймал триста лисиц, привязал к их хвостам горящие факелы и, «пустив на жатву Филистимскую», сжег весь урожай. (Книга судеб, гл. 15).

16

«Это генерал-лейтенант де Негрие. Я предпочитаю токайскому чистую воду» (исп.)

17

Здесь неточность: Жюссье Бернар (1699–1777), французский ботаник, привез два кедра из Англии; один из них до сих пор находится в Ботаническом саду Парижа.

18

В то время на границе Парижа действовала таможня.

19

Коб — верховая лошадь-полукровка.

20

Абенсерраги — члены семьи или племени, игравшие основную роль в дворцовых интригах арабского халифата в Гренаде XV века.

21

«Ferreum ubique» (лат.) переводится двояко: «Повсюду мечом» или «Повсюду железным упорством».

22

Св. Губерт (скончался в 727 г.) — епископ, которому на охоте в Галлии явился олень с распятием на рогах. Считается покровителем охотников.

23

Лот — библейский персонаж, единственный, кто спасся, вместе с дочерьми, при уничтожении Содома. Его дочери соединились с отцом во имя продолжения рода и произвели на свет сыновей Аммона и Моава.

24

Академия надписей и беллетристики основана в 1663 г. Ее члены занимаются археологией, историей и филологией.

25

Фрейсине Шарль Луи де Сольс (1828–1923) — французский государственный деятель, министр.

26

Флерю — бельгийский городок, где в 1794 г. французская армия одержала победу над австрийской. Ваграм — австрийский город, где Наполеон также одержал победу в 1809 г. Раньше имена собственные служили индексами телефонных номеров.

27

Французская писательница Колетт Сидони Габриэль (1873–1954) написала роман «Пупсик» (Cheri) о юноше, влюбленном в подругу своей матери, женщину много старше его.

28

Замбелли Шарлотта (1877–1968) — итальянская балерина, с 1901 г. танцевавшая в Парижской Опере.

29

Думерг Гастон — президент Франции с 1924 по 1931 гг.

30

Симплонский туннель, самый длинный в мире, соединяет Швейцарию с Италией.

31

Галата — деловой квартал в Стамбуле.

32

В Намюре в 1815 г., после битвы при Ватерлоо, стоял арьергард наполеоновской армии.

33

Шевалье де ла Барр Жан-Франсуа Лефевр (1747–1766) был казнен по приговору суда г. Аббвилля за неуважение к религиозным святыням.

34

Самсон, взятый в плен филистимлянами, разрушил голыми руками их храм, под развалинами которого погибли и его враги и он сам. Квакеры — члены религиозной христианской общины, основанной в Англии в XVII веке. Избиение младенцев — уничтожение еврейских детей царем Иродом, боявшимся прихода Мессии (Ев. от Матфея, И, гл. 16). Армия спасения — христианское протестантское движение, организованное по типу армии, с центром в Лондоне.

35

«Умирает… Правый палец омертвел… Левая нога парализована… Правое колено омертвело…» (англ.).

36

«Сердечный приступ. Профессор Робинсон сказал: «Настала последняя минута Сократа» (англ).

37

Бора Уильям (1865–1940) — председатель комиссии США по иностранным делам в 1924-33 гг.

38

INRI (лат) — сокращение слов «Иисус из Назарета, царь иудейский», которые Пилат приказал написать на кресте Христа.

39

«Если бы моему брату пришлось так страдать, я бы умерла со стыда» (англ).

40

«Мне его жаль» (англ).

41

Демпси — известный американский боксер.

42

В Германии, в частности, в Баварии, каждый год при большом стечении зрителей разыгрывалось театрализованное представление «Распятие Христа», в котором участвовали целые деревни, чьи жители специализировались на исполнении ролей библейских персонажей.

43

Здесь: страдания.

44

По преданию, у царицы Клеопатры был длинный нос.

45

Претендент (на французский престол) — принц Генрих Робер Орлеанский, граф Парижский. Родился в 1908 г., до 1926 г. жил в Париже, затем в изгнании.

46

Ис — легендарный бретонский город, якобы затонувший посреди бухты Дуарнене (Бретань) в IV или V веке. Город, который не тонет, — Париж; девиз на его гербе гласит: «Его сотрясают бури, но он не тонет».

47

Намек на селение Лонгвуд (о. Святой Елены), где Наполеон находился в изгнании с 1815 г. до самой смерти.

48

Доброй ночи! (нем).

Content

Жироду Жан Эглантина

Жан Жироду
Эглантина

От переводчика

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Комментарии переводчика

Примечания