Джеймс Грэм Баллард

Terra Incognita: Затонувший мир. Выжженный мир. Хрустальный мир (сборник)

J. G. Ballard

THE DROWNED WORLD

THE DROUGHT WORLD

THE CRYSTAL WORLD

Перевод с английского А. Грузберга («Затонувший мир»),

Г. Соловьевой («Выжженный мир»),

В. Гольдича и В. Лапицкого («Хрустальный мир»)

Печатается с разрешения J.G. Ballard Estate Ltd. и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

© J.G. Ballard, 1962, 1965, 1966

© Перевод. А. Грузберг, 2017

© Перевод. В. Соловьева, 2017

© Перевод. В. Гольдич, 2017

© Перевод. В. Лапицкий, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Затонувший мир

1. На берегу в отеле «Риц»

Скоро станет слишком жарко. Глядя с балкона отеля в начале девятого часа утра, Керанс следил за солнечным диском, поднимавшимся сквозь густую рощу хвощей над крышами заброшенного универмага к востоку от лагуны. Даже сквозь толщу оливково-зеленых листьев безжалостная сила солнечных лучей вызывала болезненное ощущение. Отраженные лучи ударяли по обнаженной коже груди и плеч, вызывая первый пот; пришлось надеть тяжелые защитные очки. Солнечный диск больше не был очерченной сферой; он превратился в широкий растянутый эллипс, двигавшийся по восточной части горизонта, как огромный огненный мяч, его отражение превратило мертвую свинцовую поверхность лагуны в сверкающее медное поле. К полудню, менее чем через четыре часа, вода будет казаться горячей.

Обычно Керанс вставал в пять и отправлялся сразу на биологическую испытательную станцию, где работал четыре-пять часов, прежде чем жара становилась невыносимой, однако сегодня ему очень не хотелось покидать прохладные, защищенные воздушным занавесом помещения отеля. Он провел несколько часов до завтрака в одиночестве, написав шестистраничное вступление в свой дневник, умышленно откладывая уход, пока полковник Риггс не проедет мимо отеля на своем патрульном катере: тогда будет уже слишком поздно идти на станцию. Полковник всегда готов был поддержать часовую беседу, особенно подогретый несколькими порциями аперитива, и когда он покинет отель, полный мыслями о предстоящем ланче на базе, будет уже не менее одиннадцати тридцати.

Однако сегодня почему-то Риггс задерживался. По-видимому, он предпринял более дальний рейс по соседним лагунам, а может быть, ждал Керанса на испытательной станции. Вначале Керанс подумал, что можно попробовать связаться с Риггсом по радиопередатчику, настроенному на волну отряда, но потом вспомнил, что батареи давно сели, а сам передатчик погребен под грудой книг.

Наклонившись над перилами балкона – стоячая вода десятью этажами ниже отражала его худые угловатые плечи и вытянутый профиль, – Керанс следил за одним из бесчисленных тепловых вихрей, мчавшихся через рощу хвощей, окаймлявшую берег лагуны. Задержанные окружающими зданиями и огражденные от смешивания слоев, «карманы» воздуха внезапно разогревались и устремлялись вверх, на их месте давление резко понижалось. За несколько секунд облака пара, висящие над поверхностью воды, рассеивались, и разражался миниатюрный торнадо, ломавший 60-футовые деревья, как спички. Затем, также внезапно, порыв прекращался, и огромные колоннообразные стволы падали друг на друга в воду, как вялые аллигаторы.

Керанс говорил себе, что разумнее было бы остаться в отеле: порывы происходили все чаще, по мере того как росла температура; но он знал, что главной причиной его нежелания выходить было признание того, что делать особенно нечего. Биологическое картографирование превратилось в бесцельную игру; на линиях, нанесенных двадцать лет назад, неожиданно обнаруживалась совершенно новая флора; и он был уверен, что никто в Кемп Берд, в Северной Гренландии, не побеспокоится зарегистрировать его доклады, тем более прочитать их.

Действительно, однажды старый доктор Бодкин, помощник Керанса по станции, включил в доклад рассказ одного из сержантов полковника Риггса. Тот был свидетелем появления большого ящера со спинным плавником, напоминавшим парус; этот ящер, плававший в одной из лагун, в точности походил на пеликозавра – ископаемое пресмыкающееся из ранних пенсильванских отложений. Если бы его доклад по достоинству оценили – а он означал возвращение эры гигантских рептилий, – то тут немедленно появилась бы армия экологов в сопровождении армейских отрядов с тактическим атомным оружием и приказом не допускать распространения ящеров дальше чем на двадцать узлов. Но кроме обычного подтверждения, что доклад получен, ничего не последовало. Возможно, специалисты в Кемп Берд были слишком уставшими даже для того, чтобы рассмеяться.

В конце месяца Риггс и его небольшой сдерживающий отряд завершит обследование города (Керанс спрашивал себя, какой это город: Париж? Лондон?) и отправится на север, буксируя за собой испытательную станцию. Керансу трудно было представить себе, что придется покинуть эти помещения под крышей отеля, где он жил последние шесть месяцев. Репутация «Рица», как признавал Керанс, была вполне заслуженной: ванная комната, например, с ее черными мраморными бассейнами и позолоченными кранами и зеркалами напоминала алтарь большого собора. Керансу нравилось думать, что он был последним постояльцем отеля; он понимал, что заканчивается определенный период его жизни – одиссея по затопленным городам юга скоро закончится с возвращением в Кемп Берд с его жесткой дисциплиной, и это будет прощанием с долгой и блестящей историей отеля.

Он был прикомандирован к отряду Бриггса в день отъезда и принял это назначение с удовольствием: хотелось сменить свой тесный закуток среди лабораторных столов испытательной станции на простор высоких комнат отеля. Ему нравилась роскошная парчовая обивка стен, нравились бронзовые стилизованные статуи в коридорных нишах – он воспринял их как естественное обрамление своего нового образа жизни; он смаковал утонченную атмосферу меланхолии, пронизывавшую эти останки цивилизации, теперь уже фактически исчезнувшей. Слишком много других зданий вокруг лагуны затянуло илом, и теперь только «Риц» стоял в гордом одиночестве на западном берегу, и его великолепие не портили даже ростки синей плесени на коврах в коридорах, хранивших достоинство XIX столетия.

Помещения были предназначены для известного миланского банкира, богато украшены и великолепно оборудованы. Воздушные занавесы, охранявшие от жары, все еще хорошо функционировали, хотя нижние шесть этажей отеля скрылись под водой, стены начали трескаться, а 250-амперная установка кондиционера работала безостановочно. Хотя помещение пустовало уже десять лет, сравнительно немного пыли собралось на каминах и позолоченных столиках, а три фотографии на покрытом крокодиловой кожей письменном столе – сам банкир, его лоснящаяся, упитанная семья и, наконец, еще более лоснящееся 40-этажное здание конторы – были вполне различимы. К счастью для Керанса, его предшественник покинул отель в спешке, и буфеты и гардеробы были набиты сокровищами: одеждой, украшенными слоновой костью теннисными ракетками, а в коктейль-баре находились достаточные запасы виски и бренди.

Гигантский комар-анофелес, похожий на летающего дракона, пролетел мимо его лица, опустился и скрылся за выступом здания в том месте, где был причален катамаран Керанса. Солнце все еще не вышло из-за деревьев на восточном берегу лагуны, но утренняя жара уже выгоняла огромных отвратительных насекомых из их убежищ в покрытых мхом стенах отеля. Керанс вынужден был укрыться за проволочной сеткой. В свете раннего утра странная траурная красота нависла над лагуной; мрачные зелено-черные листья хвощей, пришельцев из триасовой эпохи, и полузатонувшие белые каркасы зданий XX столетия все еще отражались вместе в темном зеркале воды – два мира, по-видимому, встретившиеся в какой-то точке времени. Эта иллюзия моментально пропадала, как только гигантский водяной паук разбивал маслянистую поверхность воды в ста футах внизу.

В отдалении, где-то за затонувшим остовом большого строения готического стиля в полумиле к югу, взревел мотор и поднял небольшую волну. Керанс ушел с балкона, закрыл за собой проволочную дверь и пошел в ванную бриться. Водопровод давно не действовал, но Керанс расчистил плавательный бассейн на крыше и провел оттуда трубу через окно.

Хотя Керансу было уже около сорока и борода его побелела от радиоактивного фтора, содержащегося в воде, черные волосы и сплошной загар желтовато-коричневого цвета делали его на десять лет моложе. Хроническое отсутствие аппетита и новые разновидности малярии, иссушившие кожу на скулах, придали его лицу аскетическое выражение. Бреясь, он критически осматривал свое лицо, ощупывая пальцами натянутую кожу, массируя мускулы – черты лица его и мускулатура постепенно менялись, как бы проявляя скрывавшегося в нем другого человека. Несмотря на этот самоанализ, он чувствовал себя более спокойно и уравновешенно, чем раньше, а холодные голубые глаза смотрели на него из зеркала с ироническим отчуждением. Полуосознанное погружение в обычный мир, с его ритуалами и обычаями, прошло. Если он и теперь держался в стороне от Риггса и его людей, это вызывалось скорее стремлением к удобствам, чем человеконенавистничеством.

Выйдя из ванны, он выбрал из груды одежды, оставленной банкиром, кремовую шелковую рубашку и брюки с ярлыком Цюриха. Плотно затворив за собой двойные двери – все помещение представляло собой стеклянный ящик внутри другого ящика, кирпичного, – он спустился по лестнице.

Керанс вышел к площадке, где напротив катамарана был причален катер полковника Риггса – переоборудованная наземная машина. Риггс, аккуратный, щегольски одетый человек, стоял на носу, поставив ногу в сапоге на борт катера, и осматривал берега бухты и свисающие в воду джунгли, как африканский первопроходец древних времен.

– Доброе утро, Роберт, – приветствовал он Керанса, спрыгивая на качающуюся платформу – пятидесятигаллоновый барабан, привязанный к деревянной раме. – Рад видеть вас здесь. Есть работа, в которой вы могли бы мне помочь. Сможете на день отлучиться со станции?

Керанс помог ему перебраться на бетонный балкон – выступавший над водой остаток седьмого этажа отеля.

– Конечно, полковник. Вы знаете, я всегда готов вам помочь.

Фактически испытательная станция была в полном подчинении Риггса, и поэтому Керанс не мог отказаться, но отношения между этими двумя людьми были лишены церемонности и официальности. Они работали вместе уже в течение трех лет, по мере того как испытательная станция и ее военный эскорт медленно двигались на север по европейским лагунам, и Риггс предоставил Керансу и Бодкину возможность заниматься своим делом, не вмешиваясь, слишком занятый нанесением на карту движущихся отмелей и гаваней и эвакуацией последних жителей. В последнем случае он часто нуждался в помощи Керанса, так как большинство людей, еще оставшихся в затонувших городах, были либо психопатами, либо страдали от длительного недоедания и радиации.

В дополнение к своей работе на движущейся испытательной станции Керанс исполнял обязанности врача сдерживающего отряда. Большинство людей, которых они эвакуировали, требовали немедленной медицинской помощи, прежде чем их можно было на вертолетах доставить на один из гигантских танкеров, которые должны были перевезти беженцев в Кемп Берд. Остатки военных отрядов, слонявшиеся в покинутых болотах, умирающие отшельники, не способные самостоятельно расстаться с городами, где проходили последние годы их жизни, потерявшие мужество грабители, первоначально стремившиеся поживиться добычей в покинутых городах, – всем этим людям Риггс помогал спастись, а Керанс всегда готов был поддержать их обезболивающими или успокаивающими средствами. Керанс считал Риггса, несмотря на его подчеркнуто военную внешность и манеры, разумным и приятным человеком, наделенным вдобавок сильным чувством своеобразного юмора. Порой ему хотелось проверить свое мнение сообщением о бодкинском пеликозавре, но всякий раз он почему-то отказывался от этого.

Сержант, строгий, добросовестный шотландец, по фамилии Макреди, взобрался на проволочную сетку, покрывавшую палубу катера, и аккуратно очищал ее от тяжелых листьев и лиан. Никто из остальных троих людей, бывших на палубе, не пытался помочь ему; под коричневым загаром лица их были худыми и истощенными, они равнодушно сидели в ряд. Постоянная жара и ежедневные огромные дозы антибиотиков лишили их всей энергии.

Солнце поднялось над лагуной еще выше, превратив облака пара в сплошной золотой занавес, и Керанс почувствовал ужасное зловоние, шедшее от поверхности воды: смешанный запах мертвых растений и разлагавшихся тел животных. Огромные мухи жужжали вокруг, задерживаемые проволочной сетью катера, а над поверхностью воды неслись большие летучие мыши, направляясь к своим жилищам в полузатонувших зданиях. Керанс понял, что лагуна, казавшаяся ему с балкона несколько минут назад прекрасной и безмятежной, на самом деле была огромным болотом, полным гниющего мусора.

– Пойдемте наверх, – предложил он Риггсу, понижая голос, чтобы не услышали остальные, – у меня есть что выпить.

– Хороший вы парень. Рад, что вы сохранили прекрасные манеры. – Риггс крикнул Макреди: – Сержант, я отправлюсь вверх проверять работу дистилляционной установки доктора. – Он подмигнул Керансу, так как Макреди принял его слова со скептическим кивком, но предлог был безупречным. Остальные люди на палубе сняли с поясов фляжки и, получив неохотное одобрение сержанта, собрались спокойно ждать возвращения полковника.

Керанс через подоконник взобрался в спальню, выходившую на выступ:

– В чем ваше затруднение, полковник?

– Это не мое затруднение. В действительности оно ваше.

Они с трудом поднимались по лестнице, Риггс своей полицейской дубинкой время от времени сбивал лианы, оплетавшие перила.

– Вы не застали здесь работающий лифт? Я всегда говорил, что это место переоценивают. – Однако он одобрительно улыбнулся, когда они вступили в прохладные помещения под крышей, и с довольным видом уселся в позолоченное кресло в стиле Людовика XV. – Что ж, тут неплохо. Я всегда считал, что вы умеете извлекать пользу из этих обломков. Хорошо было бы пожить тут. Найдется место?

Керанс покачал головой, нажимая кнопку и выжидая, пока из фальшивого книжного шкафа появится коктейль-бар.

– Попробуйте пожить в Хилтоне. Там лучше обслуживание.

Ответ был шутливым, но хотя Керансу и нравился Риггс, он предпочитал видеться с ним как можно реже. Сейчас они были разделены лагуной, а от постоянного звона оружия и кухонных запахов базы их отделяли джунгли. Хотя Керанс знал всех членов отряда Риггса – их было человек двадцать, – за исключением коротких разговоров в госпитале, он уже шесть месяцев ни с кем не разговаривал. Даже свои контакты с Бодкиным он свел к минимуму. По взаимному согласию биологи отказались от шуток и коротких бесед на посторонние темы, которые случались у них в первые годы работы.

Растущая замкнутость и стремление к одиночеству, которые проявляли все члены отряда, за исключением жизнерадостного Риггса, напоминали Керансу замедленный метаболизм и биологическое одиночество, которое испытывали все животные формы перед большими видовыми изменениями. Иногда он размышлял над тем, в каком переходном периоде он сам находится, ибо был уверен, что его самоизоляция не проявление скрытой шизофрении, а тщательная подготовка к совершенно иной жизненной среде, со своей внутренней логикой, где старые категории будут лишь препятствием.

Он протянул стакан шотландского виски Риггсу, поставил свой стакан на стол, слегка сдвинув при этом груду книг с приемника.

– Слушаете иногда эту штуку? – спросил Риггс с легким намеком на неодобрение в голосе.

– Никогда, – ответил Керанс. – Зачем? Мы знаем новости на следующие три миллиона лет.

– Вряд ли. Вам следует иногда включать приемник. Можно услышать интересные вещи. – Он поставил стакан и наклонился вперед. – Например, сегодня утром вы могли бы услышать, что мы в течение трех дней должны собраться и уйти. – Он кивнул, когда Керанс с удивлением взглянул на него.

– Получили сообщение ночью из Берд. Уровень воды по-прежнему поднимается, и вся наша работа проделана напрасно – как я, кстати, всегда и утверждал. Американские и русские отряды уже отозваны. Температура на экваторе достигла 180 градусов[1] и продолжает расти, а пояса дождей дошли до 20-й параллели. Увеличивается и количество ила…

Он оборвал себя, задумчиво взглянув на Керанса.

– В чем дело? Разве вы не рады уйти?

– Конечно, рад – автоматически ответил Керанс. Он взял стакан и пересек комнату, чтобы поставить его в бар, но неожиданно остановился и тронул каминные часы. Казалось, он что-то искал в комнате. – Через три дня, вы сказали?

– А сколько бы вы хотели – три миллиона? – Риггс широко улыбнулся. – Роберт, мне кажется, вы тайком хотите остаться.

Керанс подошел к бару и вновь наполнил свой стакан. Он привык к монотонности и скуке предыдущих лет, как бы исключив себя из обычного времени и пространства, и внезапное возвращение на землю привело его в замешательство. Вдобавок он знал, что есть и другие мотивы и затруднения.

– Не говорите глупостей, – ответил он. – Просто я не ожидал, что придется так быстро собираться. Конечно, я буду рад уехать, хотя должен признаться, что и тут мне нравится. – Он жестом указал на комнату. – Возможно, это соответствует моему темпераменту, более пригодному для конца века. В Кемп Берд придется жить в банке сардин.

Риггс встал, застегиваясь:

– Роберт, вы странный человек.

Керанс внезапно поставил стакан.

– Послушайте, полковник, я не могу помочь вам сегодня утром. Мне кое-что пришло в голову.

Он заметил, как Риггс медленно покачал головой.

– Да, я понимаю. Это моя забота.

– Верно. Я видел ее вчера вечером и вторично сегодня утром, уже после получения новости. Вам нужно убедить ее, Роберт. Сейчас она решительно отказывается уходить. Она не понимает, что это конец, что больше тут не будет ни одного сдерживающего отряда. Она, возможно, продержится еще шесть месяцев, но в марте, когда пояс ливней придет сюда, мы не сможем даже послать за ней вертолет. В любом случае после нашего ухода никто не будет о ней заботиться. Я говорил ей это, но она отвернулась и не стала слушать.

Керанс мрачно улыбнулся, представив себе этот резкий поворот бедер и надменную походку.

– Иногда Беатрис трудно переносить, – сказал он, надеясь, что она не слишком обидела Риггса.

Вероятно, потребуется гораздо больше трех дней, чтобы убедить ее, и Керанс хотел быть уверенным, что полковник будет ждать.

– Она сложная натура и живет как бы на нескольких уровнях. Пока эти уровни не синхронизованы, она может вести себя как сумасшедшая.

Они вышли из комнаты; предварительно Керанс установил термостат на нужную температуру и тщательно проверил воздушные занавеси. Они медленно спускались к катеру, и Риггс заглядывал в номера и свистом распугивал змей, медленно ползавших на покрытых плесенью диванах. Когда они вступили на палубу катера, Макреди закрыл за ними проволочную дверь.

Через пять минут, таща за собой на буксире катамаран, они поплыли по лагуне, удаляясь от отеля. Золотые волны сверкали в кипящем воздухе, круг огромных растений вокруг них плясал в поднимающихся воздушных струях – джунгли были полны колдовского очарования.

Риггс внимательно смотрел вперед через проволочную сетку.

– Слава богу, этот сигнал из Берд пришел наконец-то. Мы должны были уйти еще год назад. Все это тщательное картографирование гаваней для возможного использования когда-нибудь в будущем – сплошной абсурд. Даже если эти солнечные вспышки утихнут, пройдет не менее десяти лет, прежде чем можно будет попытаться вновь занять города. К тому времени даже самые большие здания утонут под илом. Потребуется несколько дивизий только для того, чтобы расчистить эти джунгли по берегам лагуны. Бодкин говорил утром, что некоторые из этих растений уже превышают сотню футов. Это место не что иное, как смешанный зоопарк.

Он снял за козырек свою фуражку и потер лоб, затем, перекрикивая рев дизелей, сказал:

– Если Беатрис останется здесь, она действительно сумасшедшая. Кстати, это напомнило мне еще об одной причине, почему нам нужно уйти. – Он взглянул на одинокую высокую фигуру сержанта Макреди, стоявшего у румпеля и пристально всматривавшегося в воду, и на истощенные лица остальных. – Скажите, доктор, как вы спите последние дни?

Удивленный Керанс взглянул на полковника, размышляя, имеет ли этот вопрос отношение к его чувствам к Беатрисе Дал. Риггс глядел на него своими умными глазами, машинально помахивая трубкой.

– Очень крепко, – спокойно ответил Керанс. – Никогда не спал лучше. А почему вы спрашиваете?

Но Риггс лишь покачал головой и начал выкрикивать распоряжения Макреди.

2. Приход игуан

Пронзительно крича, как потревоженный дух банши, большая летучая мышь с носом, похожим на молот, вылетела из боковой протоки и устремилась прямо к катеру. Ее сонор был обманут лабиринтом гигантских паутин, натянутых в протоке колонией пауков-волков, и она чуть не наткнулась на проволочную сетку над головой Керанса, а затем полетела над линией затонувших зданий, увертываясь от огромных листьев папоротников, выросших на крышах. Внезапно, когда она пролетала мимо одного из нависавших карнизов, неподвижный, похожий на камень выступ двинулся и мгновенно поймал мышь в воздухе. Раздался короткий пронзительный визг, и Керанс успел заметить, как ломались крылья в пасти ящера. Затем рептилия вновь неподвижно замерла среди листвы.

На всем пути вдоль залива, высовываясь из окон контор и правительственных зданий, за ними следили игуаны, медленно поворачивая свои твердые, покрытые роговыми наростами головы. Они бросались вслед за катером, хватали насекомых, изгнанных волной из гнезд гниющей растительности, вновь карабкались в окна и занимали прежние наблюдательные посты. Без этих рептилий лагуны и заливы с полузатонувшими коробками зданий в нестерпимой жаре были полны сонным очарованием, но игуаны и другие рептилии разрушали эти чары. Как свидетельствовало их появление в окнах контор, рептилии овладели городом. Теперь они были господствующей формой жизни.

Глядя вверх на их древние, лишенные выражения морды, Керанс ощущал ужас, который они вызывали, как наследие ужасных джунглей палеозоя, когда рептилии уступили перед натиском млекопитающих, и чувствовал непримиримую ненависть, которую испытывает один зоологический класс к другому, победившему его.

В конце пролива они оказались в следующей лагуне – широком круге темной зеленой воды с полмили в диаметре. Линия красных пластмассовых бакенов отмечала проход к отверстию в противоположной стороне. Осадка катера была немногим более фута, и когда они двигались по ровной поверхности воды, наклонные лучи солнца сзади освещали глубины. Ясно видны были остовы пяти- и шестиэтажных зданий, колебавшиеся в воде, как привидения. Изредка поросшая мхом крыша высовывалась из воды.

В 60 футах под ними прямой широкий проспект пролегал между зданиями – часть бывшей главной улицы города. Видны были поржавевшие корпуса автомашин, стоявших у обочины. Большинство лагун в центре города было окружено сплошным кольцом зданий, поэтому в них было сравнительно немного ила. Свободные от растительности, защищенные от дрейфующих масс саргассовых водорослей, улицы и магазины сохранились нетронутыми, словно отражение в воде, потерявшее свой оригинал.

Большая часть города была покинута давно, сравнительно долго держались железобетонные здания в центре – в торговом и правительственном районах. Кирпичные дома и одноэтажные фабрики пригородов полностью скрылись под толщей ила. Гигантские тропические леса выросли по берегам, покрыв пшеничные поля умеренной зоны Европы и Северной Америки. Сплошная стена растительности, иногда достигавшая 300 футов высоты, показывала, как в ночном кошмаре, возвращение конкурирующих видов из палеозойской эры, и единственным доступным для отрядов Объединенных Наций проходом оказывалась система лагун, образовавшихся на месте прежних городов. Но даже эти лагуны постепенно затягивались илом и погружались глубже.

Керанс помнил бесконечные зеленые сумерки, смыкавшиеся за отрядом, по мере того как он медленно двигался к северу по Европе, оставляя один город за другим. Растительность очень быстро закрывала протоки, перебрасываясь с крыши на крышу.

Теперь они оставляли еще один город. Несмотря на массивные конструкции зданий центра, он представлял собой теперь три главные лагуны, окруженные сетью небольших озер до 50 ярдов в диаметре, и сложную паутину каналов и протоков, в общих чертах повторявшую план улиц города и переходившую по краям в сплошные джунгли. Кое-где эти каналы совсем исчезли, иногда расширялись, образуя участки чистой воды. Джунгли захватили архипелаг островов и превращались в сплошной массив с южного края города.

Военная база, где размещались Риггс и его отряд, приведшая на буксире и поставившая на якорь биологическую испытательную станцию, находилась в самой южной из трех лагун и скрывалась под защитой нескольких самых высоких зданий города – тридцати-сорокаэтажных коробок бывших правлений фирм и банков.

Когда они пересекали лагуну, желтый плавучий барабан базы находился на солнечной стороне, винты вертолета на крыше базы поднимали волну, на которой покачивался меньший белый корпус биологической станции. Сама станция располагалась в 200 ярдах ниже по берегу и была пришвартована к большому горбатому зданию – когда-то это был концертный зал.

Керанс взглянул на лишенные окон белые прямоугольники, напоминавшие ему залитые солнцем улицы Рио и Майами, – он в детстве читал о них в энциклопедии в Кемп Берд. Любопытно, однако, что, несмотря на красоту и загадочность лагун затонувших городов, он не чувствовал никогда ни малейшего интереса к ним и не заботился узнавать, в каком именно городе сейчас находится станция.

Доктор Бодкин, который был на 25 лет старше Керанса, когда-то жил в нескольких городах Европы и Америки и проводил много времени на окраинных водных протоках, разыскивая прежние библиотеки и музеи. Но в них не было ничего, кроме его воспоминаний.

Вероятно, именно отсутствие личных воспоминаний делало Керанса равнодушным к зрелищу этой затонувшей цивилизации. Он родился и вырос в месте, известном под названием Антарктического круга, – теперь это была субтропическая зона с максимумом годовой температуры в 85 градусов – и южнее бывал только в экологических экспедициях. Обширные болота и джунгли были для него лабораторией, а затонувшие города – всего лишь сложным основанием этой лаборатории.

Кроме нескольких пожилых людей, как Бодкин, никто не помнил жизни в этих городах, да и во времена детства Бодкина города представляли собой осажденные крепости, окруженные огромными дамбами и разделенные паникой и отчаянием. Сейчас их странное очарование и красота заключались в пустоте, в необычном соединении крайностей природы, как корона, оплетенная дикими орхидеями.

Последовательность гигантских геофизических сдвигов, преобразивших климат Земли, началась 60 или 70 лет назад. Серия мощных продолжительных солнечных бурь, вызванных внезапной нестабильностью Солнца, привела к расширению поясов Ван Аллена и тем самым, удалив верхние слои ионосферы, ослабила на них действие земного тяготения. Эти слои рассеялись в космосе, уменьшив земной защитный барьер против солнечной радиации; температура начала постоянно расти, нагретые слои атмосферы поднимались вверх, в ионосферу, и цикл повторялся.

По всей Земле среднегодовая температура росла ежегодно на несколько градусов. Большая часть тропиков вскоре стала необитаемой; население, спасаясь от температуры в 130–140 градусов, устремилось на север и на юг. Умеренные зоны стали тропическими, Европа и Северная Америка изнемогали от зноя, температура тут поднималась до 100 градусов. Под руководством Объединенных Наций началось заселение Антарктиды и северных районов Канады и России.

В начальные 20 лет жизнь постепенно приспособлялась к изменившемуся климату. Не хватало энергии для того, чтобы отбросить надвигавшиеся из экваториальных районов джунгли. Возросший уровень радиации привел к многочисленным мутациям и бурному росту растительности. Появилось множество необычных растительных форм, напоминавших тропические леса Калифорнийского периода; решительно пошли в ход низшие формы растительной и животной жизни.

Наступление этих далеких предков современной жизни было поддержано вторым большим геофизическим сдвигом. Постоянное повышение температуры вызвало таяние полярных ледовых шапок. Огромные ледяные поля Антарктиды треснули и растаяли, десятки тысяч ледников, окружавших Арктический круг в Гренландии, Северной Европе, России и Северной Америке, превратились в моря и гигантские реки.

Вначале уровень воды в Мировом океане повысился лишь на несколько футов, но огромные расширяющиеся потоки несли с собой биллионы тонн ила. У их концов формировались массивные дельты, изменявшие очертания континентов и дававшие дорогу океану в глубь суши. Их интенсивное расширение привело к постепенному затоплению более чем двух третей земной поверхности.

Гоня перед собой валы ила и грязи, новые моря непрерывно меняли контуры континентов. Средиземное море превратилось в систему внутренних озер. Британские острова соединились с Северной Францией. Средний Запад Соединенных Штатов, затопленный Миссисипи, пробившей Скалистые горы, стал огромным заливом и соединился с заливом Гудзона. Карибское море превратилось в болото, полное ила и соленой грязи. Европа покрылась системой огромных лагун, в центре каждой из них лежал город, затопленный илом, который несли с юга расширяющиеся водные потоки.

В продолжение следующих 30 лет совершалась миграция населения на полюса. Несколько укрепленных городов сопротивлялись поднимавшейся воде и наступавшим джунглям, сооружая по своему периметру огромные стены, но они одна за другой прорывались. Только внутри Арктического и Антарктического кругов оказалась возможной жизнь. Значительный наклон солнечных лучей создавал здесь дополнительный заслон от радиации. Города высоко в горах ближе к экватору были оставлены, несмотря на сравнительно невысокую температуру, именно из-за отсутствия атмосферной защиты от солнечной радиации.

Именно этот последний фактор, по-видимому, решил и задачу размещения населения Земли. Постоянное уменьшение жизненной активности млекопитающих и усиление земноводных и рептилий, более приспособленных к водной жизни в лагунах и болотах, изменило экологический балланс, и ко времени рождения Керанса в Кемп Берд, городе с десятью тысячами жителей в Северной Гренландии, в северных районах Земли, по приблизительным оценкам, жило около пяти миллионов человек.

Рождение ребенка стало сравнительной редкостью, и только один брак из десяти давал потомство. Как иногда говорил себе Керанс, генеалогическое дерево человечества постепенно сокращается, двигаясь назад во времени. Когда-нибудь может наступить такой момент, когда вторые Адам и Ева обнаружат себя одинокими в новом Эдеме.

Риггс заметил, что Керанс улыбается своему причудливому образу.

– Что вас развеселило, Роберт? Одна из ваших двусмысленных шуток? Не пытайтесь объяснить ее мне.

– Я представил себя в новой роли, – Керанс взглянул на прямоугольник какого-то здания в двадцати футах от них; волна, поднятая катером, перехлестнула через окна одного из верхних этажей. Резкий запах влажной извести контрастировал с тяжелыми испарениями растительности. Макреди ввел катер в тень здания, здесь было сравнительно прохладно.

Через лагуну Керанс видел дородную, с голой грудью, фигуру доктора Бодкина на правом борту испытательной станции; широкий пояс и зеленый целлулоидный козырек над глазами делали его похожим на морского пирата. Он срывал оранжевые ягоды с папоротника, нависавшего над испытательной станцией, и бросал их в галдящих обезьянок, висевших на ветках над его головой; Бодкин подстрекал их игривыми криками и свистом. В пятидесяти футах, на карнизе здания, три игуаны следили за этой сценой с каменной неподвижностью; только их хвосты время от времени поворачивались из стороны в сторону.

Макреди повернул румпель, и они в облаке брызг приблизились к стене высокого здания с белым фасадом; над водой возвышалось не менее двадцати этажей этого здания. Крыша прилегающего меньшего здания служила пристанью, к ней был пришвартован проржавевший белый корпус небольшого крейсера.

Наклонные обзорные иллюминаторы рулевой рубки были разбиты и выпачканы, выхлопные отверстия пропускали в воду струйки масла.

Пока катер под управлением опытного Макреди качался возле крейсера, они прыгнули на пристань, прошли ее и по узкому металлическому мостику перебрались в большее здание. Стены коридора в нем были влажными, на штукатурке большие пятна плесени, но лифт все еще работал, снабжаемый энергией из запасного двигателя. Они медленно поднялись на крышу и оттуда опустились в двухэтажную квартиру, находившуюся непосредственно под крышей.

Прямо под ними находился небольшой плавательный бассейн с крытым двориком; яркие пляжные кресла скрывались в тени доски для ныряния. С трех сторон бассейна в окнах были вставлены желтые венецианские стекла, но сквозь щели жалюзи можно было видеть прохладную полутьму внутренних помещений, блеск хрусталя и серебра на редких столиках. В тусклом свете под синим полосатым навесом в глубине крытого дворика был длинный хромированный прилавок, такой же соблазнительный, как прохладный бар, разглядываемый с пыльной и жаркой улицы; стаканы и графины отражались в украшенном дорогой рамой зеркале. Все в этих частных богатых покоях казалось таким безмятежным, оно было на тысячи миль удалено от полной насекомых растительности, от тепловатой воды джунглей, находившейся двадцатью этажами ниже.

За дальним краем бассейна, украшенном орнаментальным балконом, открывался широкий вид на лагуну: город, поглощенный надвигающимися джунглями, широкие улицы серебряной воды, расширяющиеся к зеленому пятну южной части горизонта. Массивные отмели ила поднимали свои спины над поверхностью воды, из них торчали светло-зеленые копья – ростки гигантского бамбука.

Вертолет поднялся со своей платформы на крыше базы и по широкой дуге пролетел в воздухе над их головами, пилот выпрямил машину и изменил направление полета, два человека через открытый люк в бинокли внимательно рассматривали крыши.

Беатрис Дал полулежала в одном из кресел, ее длинноногое гладкое тело сверкало в тени, как спящий питон. Розовыми кончиками пальцев одной руки она придерживала полный стакан, стоявший перед ней на столе, другой рукой медленно перелистывала страницы журнала. Широкие черно-синие защитные очки скрывали ее гладкое ровное лицо, но Керанс заметил на нем выражение легкого недовольства. Очевидно, Риггс разозлил ее, убеждая оценить логику его доводов.

Полковник остановился у перил, глядя вниз, на прекрасное гибкое тело, с нескрываемым одобрением. Заметив его, Беатрис сняла очки и поправила лямки своего бикини. Глаза ее были спокойны.

– Эй вы, оба! Убирайтесь! Здесь вам не стриптиз.

Риггс хихикнул и быстро спустился по белой металлической лесенке. Керанс шел за ним, недоумевая, как убедить Беатрис покинуть это прекрасное убежище.

– Моя дорогая мисс Дал, вам должно польстить, что я пришел посмотреть на вас, – сказал ей Риггс, приподнимая тент и садясь рядом с ней в одно из кресел. – Поскольку, как военный губернатор этой территории, – тут он игриво подмигнул Керансу, – я несу определенную ответственность за вас. И наоборот.

Беатрис быстро и неодобрительно взглянула на него, тут же повернулась и включила автоматический проигрыватель.

– О боже… – она добавила про себя что-то похожее на проклятие и посмотрела на Керанса. – А вы, Роберт? Что привело вас сюда так рано?

Керанс дружелюбно улыбнулся:

– Мне не хватало вас.

– Хороший мальчик. А я подумала, что этот гауляйтер напугал вас своими страшными рассказами.

– Да, он пугал меня. – Керанс взял с колен Беатрис журнал и принялся лениво просматривать его. Это был сорокалетней давности выпуск парижского «Вог», страницы его были ледяными: по-видимому, он сохранился где-то в холодильнике. Керанс опустил журнал на крытый зеленым кафелем пол. – Беа, похоже, мы все уйдем через несколько дней. Полковник и его люди уходят. Мы не сможем оставаться здесь после их ухода.

– Мы? – сухо повторила она. – Я не думаю, что у вас есть хоть малейшая возможность остаться.

Керанс невольно взглянул на Риггса.

– Нет, конечно, – кратко ответил он. – Вы понимаете, о чем я говорю. В следующие 48 часов у нас будет очень много дел, постарайтесь не усложнять нашего положения.

Прежде, чем девушка ответила, Риггс спокойно добавил:

– Температура продолжает повышаться, мисс Дал. Вам будет тут нелегко, когда она достигнет 130 градусов, а горючее для вашего генератора кончится. Большой экваториальный пояс дождей движется на север, через несколько месяцев он будет здесь. Когда пройдут дожди и разойдутся облака, вода в этом бассейне, – он указал на резервуар с обеззараженной водой, – закипит. К тому же анофелес типа X, скорпионы и игуаны, ползающие всю ночь, не дадут вам уснуть. – Закрыв глаза, он добавил: – Вот что вас ждет, если вы останетесь.

При его словах рот девушки дернулся. Керанс понял, что вопрос Риггса о том, как он спал последние ночи, не касается его взаимоотношений с Беатрис.

Полковник продолжал:

– Вдобавок от средиземных лагун движется на север всякое отребье: грабители, мародеры, – и вам нелегко будет иметь с ними дело.

Беатрис перебросила свои длинные черные волосы через плечо:

– Я буду держать дверь на замке, полковник.

Керанс раздраженно выпалил:

– Ради бога, Беатрис, что вы пытаетесь доказать? Пока вы можете развлекаться, пугая нас своими самоуничтожительными шутками, но когда мы уйдем, вам будет не до веселья. Полковник старается вам помочь, но вообще-то ему наплевать, останетесь вы или нет.

Риггс коротко рассмеялся.

– Что ж, я ухожу. А если вас очень беспокоят мои заботы о вашей безопасности, мисс Дал, отнесите это к высокоразвитому у меня чувству долга.

– Это интересно, полковник, – саркастически заметила Беатрис. – А я-то всегда считала, что наш долг оставаться здесь до последней возможности. Во всяком случае, – тут в ее глазах промелькнуло знакомое выражение насмешливого юмора, – так говорил мой дед, когда правительство конфисковало большую часть его собственности. – Она заметила, что Риггс через ее плечо смотрит на бар. – В чем дело, полковник? Ищете своего держателя опахала? Я не собираюсь предлагать вам выпить. Ваши люди и так приходят сюда лишь пьянствовать.

Риггс встал:

– Хорошо, мисс Дал. Я ухожу. Увидимся позже, доктор. – Он с улыбкой козырнул Беатрис. – Завтра я пришлю катер за вашими вещами, мисс Дал.

После ухода Риггса Керанс откинулся в кресле и принялся следить за вертолетом, кружившим над соседней лагуной. Иногда вертолет опускался к самой воде, и тогда воздушная волна от винта срывала листья с папоротников и сбрасывала игуан с ветвей и крыш. Беатрис принесла бутылку и села на скамеечку у ног Керанса.

– Я хочу, чтобы вы не думали обо мне так, как этот человек, Роберт. – Она протянула ему напиток, опираясь локтями в его колени. Обычно Беатрис выглядела спокойной и самодовольной, но сегодня она была печальной и усталой.

– Простите, – сказал Керанс. – Возможно, я еще сам себя не понимаю. Ультиматум Риггса был для меня неожиданностью. Я не думал, что придется уходить так скоро.

– Вы останетесь, Роберт?

Керанс помолчал. Автоматический проигрыватель перешел от пасторали к седьмой симфонии Бетховена. Весь день, без перерыва, он проигрывал цикл из девяти симфоний. Керанс задумался в поисках ответа, печальная мелодия седьмой симфонии соответствовала его нерешительности.

– Вероятно, да, хотя и не знаю, почему. Это не может быть объяснено лишь эмоциональным порывом. Должны быть более основательные причины. Возможно, эти затонувшие лагуны напоминают мне затонувший мир моих предков. Все, что Риггс говорит, правда. Будет очень мало шансов выжить при тропических штормах и малярии.

Он положил руку на ее лоб, определяя температуру, как у ребенка:

– Что Риггс имел в виду, когда говорил, что вы не сможете хорошо спать? Он вторично упомянул об этом сегодня.

Беатрис на мгновение отвела взгляд.

– О, ничего… Две прошлые ночи меня мучили кошмары. И то же у большинства людей здесь. Забудьте это. Ответьте мне, Роберт, серьезно – если я решу остаться здесь, останетесь ли вы? Вы сможете поселиться здесь?

Керанс улыбнулся:

– Хотите соблазнить меня, Беа? Что за вопрос. Вспомните, вы не только самая прекрасная женщина здесь, вы вообще единственная женщина. Нет ничего более необходимого, чем база, для сравнения. У Адама не было эстетического чувства, иначе он понял бы, что Ева – прекрасная, но случайная награда за труд.

– Вы откровенны сегодня. – Беатрис встала и подошла к краю бассейна. Она обеими руками перебросила волосы на лоб, ее длинное гибкое тело сверкало в солнечных лучах. – Но разве все действительно так, как заявляет Риггс? У нас останется крейсер.

– Он неисправен. Первый серьезный шторм потопит его, как ржавый бидон.

Ближе к полудню жара на террасе стала невыносимой, они оставили дворик и перешли внутрь. Двойные венецианские стекла пропускали лишь часть солнечного света, воздух внутри был прохладен. Беатрис растянулась на длинной, бледно-голубой, крытой какой-то шкурой софе, рука ее играла мехом. Это помещение принадлежало деду Беатрис и было ее домом, с тех пор как ее родители умерли вскоре после ее появления на свет. Выросла она под присмотром деда, одинокого эксцентричного промышленного магната (Керанс не знал источников его богатства; когда он спросил об этом Беатрис вскоре после того, как они с Риггсом натолкнулись на ее двухэтажную квартиру на крыше небоскреба, она кратко ответила: «Скажем, у него было много денег»). В прежние времена этот магнат был известным меценатом. Вкусы его склонялись ко всему эксцентричному и причудливому, и Керанс часто думал, насколько его личность отразилась в его внучке. Над камином висела большая картина сюрреалиста начала XX века Дельво; на ней женщина с обезьяньим лицом, обнаженная до пояса, танцевала со скелетами в смокингах на фоне многоцветного пейзажа. На другой стене висели фантасмагорические джунгли Макса Эрнста.

Некоторое время Керанс молча смотрел на тусклое желтое солнце, светившее сквозь экзотическую растительность на картине Эрнста; странное чувство воспоминания и узнавания было у него. Вид этого древнего солнца что-то будил в глубинах его подсознания.

– Беатрис.

Она смотрела на него, он подошел к ней.

– В чем дело, Роберт?

Керанс колебался, чувствуя, что наступает решительный момент, который ввергнет его в полосу потрясений и изменений.

– Вы должны понять, что если Риггс уйдет без нас, позже мы сами уйти не сможем. Мы останемся.

3. К новой психологии

Поставив свой катамаран на якорь у причальной площадки, Керанс спрыгнул с него и по трапу поднялся на базу. Подойдя к двери в защитной сетке, он обернулся и сквозь волны жары, заливавшие лагуну, увидел на противоположном берегу у балконных перил фигуру Беатрис. Он помахал ей рукой, однако она, не отвечая, отвернулась.

– Сегодня у нее день плохого настроения, доктор? – сержант Макреди вышел из каюты охраны, его лицо с клювообразным носом исказилось подобием усмешки. – Она необычное существо, не правда ли?

Керанс пожал плечами.

– Вы знаете этих девушек, слишком долго живущих в одиночестве, сержант. Если вы не поостережетесь, они постараются свести вас с ума. Я пытался убедить ее собрать вещи и отправиться с нами. Вряд ли мне это удалось.

Макреди пристально взглянул на крышу далекого небоскреба на противоположном конце лагуны.

– Я рад, что вы так говорите, доктор, – заметил он уклончиво, и Керанс так и не смог решить, относится ли его скептицизм к Беатрис или к нему самому.

Останутся они или нет, но Керанс решил делать вид, что они уходят вместе со всеми: каждую минуту из последующих трех дней следовало потратить на увеличение запасов; нужно было тайком унести со складов базы как можно больше необходимого оборудования. Керанс все еще не принял окончательного решения – вдали от Беатрис его нерешительность вернулась (он уныло размышлял, насколько искренне говорила она с ним – Пандора, с ее смертоносным ртом и с ящиком, полным желаний и разочарований, с легко открывающейся и столь же легко захлопывающейся крышкой), но хотя эта нерешительность ясно отражалась у него на лице и доставляла ему большие мучения, а Риггс и Бодкин легко могли определить ее причины, он тем не менее решил оттягивать решение до последней возможности. Хотя он и не любил эту базу, он знал, что вид уплывающей базы подействует на него как мощный катализатор страха и паники, и тогда любые отвлеченные причины его отказа уехать потеряют всякую силу. Год назад он случайно остался в одиночестве на небольшом рифе. Ему пришлось проводить дополнительное геомагнитное исследование, и он не услышал сирену, так как снимал показания приборов в глубоком подвале. Когда 10 минут спустя он выбрался из подвала и обнаружил, что база находится в 600 ярдах от берега и это расстояние все увеличивается, он почувствовал себя, как ребенок, внезапно лишившийся матери. С огромным трудом подавил он панику и выстрелил из своего сигнального пистолета.

– Доктор Бодкин просил меня направить вас в лазарет, как только вы появитесь, сэр. Лейтенанту Хардману сегодня утром стало хуже.

Керанс кивнул и осмотрел пустую палубу. Он пообедал с Беатрис, зная, что база все равно в эти часы после полудня пустует. Половина экипажа находилась на катере Риггса или в вертолетах, остальные спали в своих каютах, и он надеялся спокойно осмотреть склады и арсенал базы. К сожалению, Макреди, эта сторожевая собака полковника, шел за ним следом, готовый сопровождать его до лазарета на палубе В.

Керанс старательно осматривал пару комаров-анофелесов, пробравшихся через проволочную сетку перед ним.

– Все еще пробираются, – указал он на них Макреди. – А что слышно насчет второго заграждения, которое вы должны были установить?

Сбивая комаров фуражкой, Макреди неуверенно огляделся. Второй ряд экранов из проволочной сетки вокруг всей базы был любимым проектом полковника Риггса. Время от времени он приказывал Макреди выделить для этой работы людей, но так как эта работа означала пребывание на неудобных деревянных козлах под прямыми солнечными лучами в облаке москитов, до сих пор было установлено только несколько секций вокруг каюты Риггса. Теперь, когда они постепенно двигались на север, необходимость во втором ряде ограждений вообще отпадала, но пуританская совесть Макреди не могла успокоиться.

– Сегодня же вечером я вышлю людей, доктор, – заверил он Керанса, доставая из кармана ручку и блокнот.

– Не торопитесь, сержант, но если более важных дел не найдется, полковник будет доволен. – Керанс оставил сержанта, осматривавшего металлические жалюзи, и пошел по палубе. Когда Макреди не мог его видеть, он свернул в первую же дверь.

На палубе С, самой низкой из трех палуб, составлявших базу, находились каюты экипажа и камбуз. Два или три человека были в каютах, но кают-компания была пуста, в углу, на столе для настольного тенниса, тихо звучала музыка из радиоприемника. Керанс подождал, прислушиваясь к редким ритмам гитары, перекрываемым отдаленным гулом вертолета, кружившегося над соседней лагуной, затем по центральному трапу спустился в трюм, где находились мастерские базы и арсенал.

Три четверти трюма были заняты двухтысячесильным дизелем, вращавшим два винта, и резервуарами с маслом и авиационным бензином; мастерские частично переместили на палубу А, так как там пустовало несколько помещений, а механикам, обслуживающим вертолеты, удобнее было находиться наверху.

Когда Керанс вошел в трюм, там было полутемно. Единственная слабая лампа горела в стеклянной будке техника; арсенал был закрыт. Керанс осмотрел ряды тяжелых деревянных стоек и шкафов с карабинами и автоматами. Стальной прут, проходивший через кольца всех карабинов, удерживал их на местах; Керанс трогал тяжелые ложа, раздумывая, мог бы он вынести оружие, даже если б его удалось извлечь из шкафа. В ящике его стола на испытательной станции лежал кольт-45 с пятьюдесятью патронами, полученный три года назад. Раз в год он предъявлял это оружие и получал новые патроны, но ему ни разу так и не пришлось стрелять из пистолета.

Идя обратно, он внимательно разглядывал темно-зеленые ящики с амуницией, сложенные грудой у шкафов; все ящики были закрыты на висячие замки. Проходя мимо будки техника, он увидел, что тусклый свет оттуда осветил ярлыки на ряде металлических сосудов под одним из рабочих столов.

Керанс остановился, просунул пальцы через проволочную сетку и стер пыль с ярлыков, читая написанную на них формулу. «Циклотрайэтиленетринитрамин: скорость расширения газа – восемь тысяч метров в секунду».

Размышляя над возможным использованием взрывчатки – было бы прекрасно отметить уход Риггса взрывом одного из затопленных зданий и тем самым отрезать путь к возвращению, – он оперся локтями на стол, бездумно играя медным трехдюймовым компасом, оставленным для починки. Шкала прибора была чистой и поворачивалась на 180 градусов, острие упиралось в меловую отметку.

Все еще думая о взрывчатке и о необходимости раздобыть детонаторы и бикфордов шнур, Керанс стер меловую отметку, поднял компас и взвесил его в руке. Выйдя из арсенала, он поднялся по лестнице; освобожденная стрелка компаса дрожала. Мимо, по палубе С, прошел моряк, и Керанс быстро спрятал компас в карман.

Представив себе, как одним нажатием рукоятки он перебрасывает Риггса, испытательную станцию и всю базу в далекую лагуну, Керанс заставил себя остановиться у перил. Улыбаясь абсурдности своего вымысла, он удивился, как он это мог себе позволить.

Потом он заметил корпус компаса, высовывавшийся из кармана. Некоторое время он задумчиво глядел на прибор.

– Погоди, Керанс, – пробормотал он. – Пока что ты живешь двумя жизнями.

Пять минут спустя, когда Керанс входил в лазарет, его ждали более срочные проблемы.

Три человека находились в лазарете из-за тепловых ожогов, но большая часть палаты на 12 коек пустовала. Керанс кивнул санитару, накладывавшему пенициллиновые повязки, и прошел к маленькой одиночной палате у правого борта.

Дверь была закрыта, но Керанс слышал безостановочное тяжелое скрипение койки, сопровождаемое раздраженным бормотанием пациента и ровным кратким ответом доктора Бодкина. Некоторое время доктор Бодкин продолжал свой монолог, затем послышалось несколько протестующих возгласов и наступила тишина.

Лейтенант Хардман, старший пилот вертолета (теперь вертолет управлялся помощником Хардмана сержантом Дейли), был вторым по старшинству офицером в отряде и до последних трех месяцев – заместителем Риггса, исполняя его обязанности в отсутствие полковника. Дородный, умный, но, пожалуй, излишне флегматичный человек 30 лет, он держался в стороне от остальных членов экипажа. Будучи натуралистом-любителем, он делал собственное описание изменяющейся фауны и флоры и разрабатывал собственную классификацию изменений. В один из редких моментов добродушного настроения он показал свои записки Керансу, но потом отобрал, когда Керанс тактично заметил, что классификация ошибочна.

Первые два года Хардман служил прекрасным буфером между Риггсом и Керансом. Остальная часть экипажа пользовалась указаниями лейтенанта, и это, с точки зрения Керанса, было большим преимуществом, так как более нетерпимый второй по старшинству человек в отряде мог бы сделать жизнь невыносимой. С легкой руки Хардмана в отряде установились свободные взаимоотношения, при которых новоприбывший через пять минут становился полноправным членом экипажа и никого не волновало, где он был два дня или два года назад. Когда Хардман организовывал баскетбольный матч или регату на лагуне, никто не впадал в неистовость; желание каждого принять участие встречалось с вежливым равнодушием.

Недавно, однако, в характере Хардмана начали преобладать иные элементы. Два месяца назад он пожаловался Керансу на постоянную бессонницу. Часто из окон Беатрис Дал Керанс далеко за полночь видел в лунном свете лейтенанта, стоявшего у вертолета на крыше базы и глядевшего на молчаливую лагуну. Затем Хардман, сославшись на малярию, отказался от своих ежедневных полетов. Запершись на неделю в каюте, он погрузился в странную жизнь, перечитывал свои старые записи или пересчитывал пальцы, как слепой, читающий азбуку Брайля, и перебирал сосуды с чучелами бабочек и гигантских насекомых.

Заболевание нетрудно было распознать. Керанс узнал симптомы, которые наблюдал у себя самого: «ускоренное вступление в зону перехода», – и оставил лейтенанта одного, попросив Бодкина навещать его периодически.

Любопытно, однако, что Бодкин отнесся к болезни Хардмана гораздо серьезнее.

Распахнув дверь, Керанс вошел в затемненную палату и остановился в углу у вентилятора, так как Бодкин предостерегающе протянул к нему руку. Жалюзи на окнах были спущены, и, к удивлению Керанса, кондиционер выключен. Воздух, вырывающийся сквозь лопасти вентилятора, был ненамного прохладнее температуры снаружи – кондиционер никогда не позволял температуре подниматься выше 70 градусов. Но Бодкин не только выключил кондиционер, но и включил небольшой электрический камин. Керанс вспомнил, как Бодкин мастерил этот камин на испытательной станции, устанавливая вокруг зеркала для бритья нить накаливания.

Бодкин, сидевший в легком металлическом кресле спиной к огню, был одет в белый шерстяной жакет, на котором были видны две широкие влажные полосы пота, и в тусклом красном свете Керанс видел, как по его коже скатывались капли, похожие на раскаленный добела свинец.

Хардман лежал, приподнявшись на одном локте, широкая грудь и плечи были обнажены, большие руки сжаты, к ушам прикреплены два наушника. Его узкое лицо с большими тяжелыми челюстями повернулось к Керансу, но глаза не отрывались от электрического пламени. Отраженный параболической чашей, овальный диск красного света трех футов в диаметре освещал стену каюты.

Этот круг обрамлял голову Хардмана, как огромный сверкающий ореол. Слабый скребущийся звук доносился из портативного проигрывателя, стоявшего на полу у ног Бодкина; на диске проигрывателя вертелась пластинка трех дюймов в диаметре. Звуки, доносившиеся из звукоснимателя, напоминали медленные удары далекого барабана. Но вот Бодкин выключил проигрыватель. Он быстро записал что-то в своем блокноте, затем выключил камин и включил лампу у кровати больного.

Медленно качая головой, Хардман снял наушники и протянул их Бодкину:

– Напрасная трата времени, доктор. Эта запись лишена смысла, вы можете истолковать ее, как угодно, – он вытянул свои тяжелые конечности на узкой койке. Несмотря на жару, на его лице и обнаженной груди было совсем мало пота, и он следил за гаснущей спиралью камина с очевидным сожалением.

Бодкин встал и поставил проигрыватель на стул, вложив в него наушники.

– Вы не правы, лейтенант. Это что-то вроде звуковых пятен Роршаха. Вам не кажется, что последняя запись была более ясной?

Хардман неопределенно пожал плечами, очевидно, с неохотой соглашаясь с Бодкиным. Но, несмотря на это, Керанс чувствовал, что лейтенант рад принять участие в этом эксперименте, используя его для собственных целей.

– Возможно, – неохотно сказал Хардман. – Но боюсь, это не имеет никакого смысла.

Бодкин улыбнулся, ожидая встретить сопротивление Хардмана и готовый бороться с ним.

– Не оправдывайтесь, лейтенант; поверьте мне, это время потрачено не напрасно. – Он поманил Керанса. – Идите сюда, Роберт; правда, здесь очень жарко – мы с лейтенантом Хардманом проводили небольшой эксперимент. Я расскажу вам о нем, когда мы вернемся на станцию. Теперь, – он указал на стоявшие на столике у кровати два будильника, прикрепленных тыльными сторонами друг к другу. – Пусть эта штука действует постоянно, для вас это не будет слишком трудно, нужно только заводить оба будильника после каждого двенадцатичасового цикла. Они будут будить вас через каждые десять минут – это время, достаточное для отдыха, хоть вы и не успеете соскользнуть в глубокий сон и подсознательные видения. Надеюсь, кошмаров больше не будет.

Хардман скептически улыбнулся, бросив быстрый взгляд на Керанса.

– Я думаю, вы слишком оптимистичны, доктор. На самом деле вы, вероятно, считаете, что я должен научиться не бояться своих снов, отдавать себе полный отчет в них. – Он взял в руки толстую зеленую папку, свой ботанический дневник, и начал механически переворачивать страницы. – Иногда мне кажется, что я вижу сны постоянно, каждую минуту дня и ночи. Возможно, мы все их видим.

Тон его был смягченным и неторопливым, несмотря на усталость, иссушившую кожу вокруг глаз и рта, отчего его длинные челюсти выдавались еще больше, а лицо казалось худым, щеки запали. Керанс понял, что болезнь, чем бы она ни была, не затронула самой сущности Хардмана. Жесткая независимость Хардмана была столь же сильна, как будто стальное лезвие прорезало какое-то ограждение и высвободило скрытые силы организма.

Бодкин вытирал лицо желтым шелковым носовым платком, задумчиво глядя на Хардмана. Грязный шерстяной жакет и случайный подбор одежды, одутловатая, окрашенная хинином кожа делали его похожим на потрепанного знахаря, маскируя резкий и острый интеллект.

– Возможно, вы правы, лейтенант. Действительно, некоторые утверждают, что сознание есть не что иное, как особая разновидность каталиптического бреда, что способности и возможности центральной нервной системы во время сна столь же обширны, как и в период, который мы называем бодрствованием. Тем не менее мы должны удовлетвориться первым приближением к истине и постараться излечить то, что возможно. Согласны, Керанс?

Керанс кивнул. Температура в каюте начала падать, и он почувствовал, что дышит свободнее.

– Нам поможет изменение климата. – Снаружи послышался глухой звук, как будто одна из лодок, висевших на шлюпбалках, ударилась о борт базы. Он добавил: – Атмосфера лагуны вызывает слишком большое нервное напряжение. Я уверен, через три дня, уйдя отсюда, мы все почувствуем себя лучше.

Он был уверен, что Хардману говорили о скором уходе, однако лейтенант быстро взглянул на него и отложил свою папку. Бодкин громко откашлялся и начал вдруг говорить о вреде сквозняков от вентилятора. Несколько секунд Керанс и Хардман глядели друг другу в глаза, затем лейтенант кивнул сам себе и продолжил свое чтение, предварительно взглянув на будильники.

Сердясь на себя, Керанс отошел к окну, повернувшись к остальным спиною. Он понял, что умышленно сказал об отъезде Хардману, надеясь на вполне определенный ответ и точно зная, почему Бодкин не сообщил больному эту новость. Без тени сомнения он предупредил Хардмана, что если тот что-то задумал, все приготовления к этому должны быть закончены за три дня.

Керанс раздраженно взглянул на будущее приспособление на столе, размышляя над собственным поведением. Вначале бессмысленная кража компаса, теперь этот беспричинный акт саботажа. Ему и раньше случалось совершать ошибки, но в прошлом он всегда верил, что они возмещаются несомненным достоинством – полным и точным пониманием причин и целей его действий. Если он теперь склонен откладывать решение, то это было результатом нерешительности, нежеланием действовать, пока он полностью не осознает, как он относится к Беатрис Дал.

В запоздалой попытке усыпить свою совесть он сказал Хардману:

– Не забудьте часы, лейтенант. На вашем месте я заставил бы их звонить постоянно.

Выйдя из госпиталя, они спустились на пристань и взобрались в катамаран Керанса. Слишком уставший, чтобы заводить мотор, Керанс медленно греб вдоль троса, натянутого между базой и испытательной станцией. Бодкин сидел на носу, держа проигрыватель, похожий на почтовый ящик, между ног, и глядел на вялую зеленую воду, разрываемую носом лодки и испускающую яркие отблески. Его полное лицо, заросшее неопрятной серой щетиной, казалось усталым; он о чем-то задумался, посматривая на кольцо полузатонувших зданий, как усталый корабельный лоцман, в тысячный раз входящий в знакомую гавань. Когда они приблизились к испытательной станции, с ее крыши с ревом поднялся вертолет; корпус станции покачнулся, по воде прошла рябь, каскад брызг обрушился на их плечи. Бодкин выругался, но через несколько секунд они вновь были сухими. Хотя было уже гораздо позже четырех часов дня, солнце заполняло небо, превращая его в пылающий костер и заставляя опускать глаза к поверхности воды. Вновь и вновь в стеклянных стенах окружающих зданий они видели бесчисленные отражения солнца, двигавшиеся вслед за ними, как языки пламени, как сверкающие фасеточные глаза огромного насекомого.

Испытательная станция представляла собой двухэтажный барабан около пятидесяти футов в диаметре и грузоподъемностью в двадцать тонн. На нижней палубе находились лаборатории, на верхней – каюты двух биологов, штурманская рубка и кают-компания. Над крышей станции проходил небольшой мостик, на котором были размещены приборы, измеряющие температуру и влажность воздуха, количество осадков и уровень радиации. Груды сухих воздушных семян и бурых водорослей, сморщенных и сожженных солнцем, покрывали корой асфальтовые плиты понтона, масса водорослей смягчила толчок лодки, причалившей к корпусу станции, медленно расступаясь, как огромный влажный паром.

Они вошли в прохладную полутьму лаборатории и сели за свои столы под полукругом выгоревших таблиц и графиков, которые занимали всю стену до потолка и, покрытые следами водорослей и паром кофе, напоминали древние фрески. Таблицы слева, выполненные в первые годы их работы, были покрыты подробными записями, различными ярлыками и вычерченными стрелами, но на таблицах справа записи быстро редели, а на последних было лишь несколько карандашных набросков, означавших важнейшие экологические коридоры. Многие из таблиц потеряли свои скрепления со стеной и неопрятно свисали вперед и вниз, как плиты обшивки покинутого корабля. Некоторые собрались в беспорядочную груду у стены и были покрыты краткими и бессмысленными надписями.

Бесцельно поглаживая циферблат большого компаса пальцами, Керанс ждал, пока Бодкин объяснит ему свой эксперимент с Хардманом. Но Бодкин удобно уселся у своего стола, посмотрел на беспорядочную груду папок и каталожных ящиков на нем, затем открыл проигрыватель и достал из него диск, осторожно поворачивая его в руках.

Керанс начал:

– Должен извиниться за свой промах. Не следовало говорить об отъезде через три дня. Я не понял, что вы это держите в тайне от Хардмана.

Бодкин пожал плечами, считая, видимо, это происшествие не заслуживающим внимания.

– Положение сложное, Роберт. Сделав несколько шагов к разгадке, я не хотел никаких помех.

– Но почему бы и не сказать ему? – настаивал Керанс, косвенно надеясь освободиться от чувства вины. – Возможно, перспектива близкого отъезда как раз и выведет его из летаргии.

Бодкин опустил очки на самый кончик носа и насмешливо поглядел на Керанса.

– Кажется, для вас эта новость не имела такого эффекта, Роберт. Если я не ошибаюсь, вы выглядите далеко не радостным. Почему же реакция Хардмана должна быть другой?

Керанс улыбнулся.

– Тише, Алан. Я не хочу вмешиваться, полностью предоставив Хардмана вам, но что это вы задумали, для чего этот электрический камин и будильники?

Бодкин поставил пластинку на небольшой стеллаж за собой, где находилось еще множество таких же дисков. Он повернулся к Керансу и некоторое время глядел на него своим кротким, но проницательным взглядом, как ранее смотрел на Хардмана, и Керанс понял, что их отношения теперь не просто взаимоотношения коллег, но и отношения наблюдателя и объекта наблюдений. После паузы Бодкин отвернулся к таблицам, и Керанс невольно улыбнулся. Он сказал себе:

– Проклятый старик, теперь он занес меня в свои схемы наряду с морскими водорослями и моллюсками, в следующий раз он испытает свой проигрыватель на мне.

Бодкин встал и указал на три ряда лабораторных столов, уставленных банками с образцами; к крышке каждой банки был прикреплен ярлык.

– Скажите мне, Роберт, если бы вам предложили суммировать результаты ваших наблюдений за последние три года, как бы вы это сделали?

Некоторое время Керанс колебался, затем небрежно взмахнул рукой.

– Это не слишком трудно. – Он видел, что Бодкин ожидает серьезного ответа, и собрался с мыслями. – Что ж, можно коротко сказать, что под влиянием повышения температуры, влажности и уровня радиации флора и фауна планеты начали возвращаться к тем формам, которые были распространены на Земле при таких же условиях, иначе говоря – в триасовую эру.

– Верно. – Бодкин начал прохаживаться между скамей. – На протяжении последних трех лет мы с вами, Роберт, осмотрели не менее пяти тысяч образцов животных и буквально десятки тысяч новых разновидностей растений. Везде мы наблюдали одно и то же: бесчисленные мутации направлены на то, чтобы организмы выжили в изменившихся условиях. Повсюду мы наблюдали лавинообразное возвращение в прошлое – настолько массовое, что немногие сложные организмы, сохранившиеся на прежнем уровне развития, выглядят странным отклонением от нормы: это немногие земноводные, птицы и – человек. Любопытно, что подробно каталогизируя возвращение в прошлое у многочисленных растений и животных, мы игнорировали наиболее важный организм планеты.

Керанс засмеялся.

– Преклоняюсь перед вами. Алан. Но что ж, вы предполагаете, что Хардман превращается в кроманьонца, яванского человека или даже синантропа? Вряд ли, конечно. Не будет ли это простой противоположностью ламаркизма?

– Согласен. Этого я не предполагаю. – Бодкин наклонился над одним из столов, набрал полную горсть арахиса и бросил маленькой обезьянке, сидевшей в клетке неподалеку. – Хотя очевидно, через две или три сотни миллионов лет homo sapiens вымрет и наша маленькая кузина останется высшей формой жизни на планете. Однако биологический процесс развивается не прямо. – Он извлек из кармана носовой платок и протянул его обезьянке, которая вздрогнула и отскочила. – Если мы вернемся в джунгли, мы превратимся в обед для кого-нибудь.

Он подошел к окну и выглянул сквозь густую проволочную сеть, которая пропускала лишь узкий луч яркого солнечного света. Погруженная в жару, лагуна была неподвижной, завесы пара вздымались над водой, как гигантские привидения.

– В действительности я думаю совсем о другом. Разве меняется только внешность? Как часто многим из нас казалось, что все это мы уже видели когда-то, что мы каким-то образом помним эти болота и лагуны? Однако наше сознание и подсознание хранят эти воспоминания избирательно, большинство из них – это воспоминания об опасности и ужасе. Ничто не сохраняется так долго, как страх. Где-то в глубинах организма имеются древние, миллионолетнего возраста механизмы, которые спали на протяжении тысяч поколений, но сохранили свои возможности нетронутыми. Классический пример такого механизма – отношение полевой мыши к силуэту ястреба. Даже вырезанный из бумаги силуэт ястреба, поднесенный к клетке, заставляет мышь в панике искать спасения. А как иначе можно объяснить всеобщее, но совершенно беспричинное отвращение к паукам, лишь один, сравнительно редкий вид которых теперь опасен для человека? Или не менее удивительную – из-за их сравнительной редкости – ненависть к змеям и ящерицам?

Просто все мы в глубине носим память о тех временах, когда огромные пауки были смертельно опасны, когда ящеры были господствующей формой жизни на планете.

Ощущая тяжесть медного компаса в кармане, Керанс сказал:

– Значит, вы опасаетесь, что увеличение температуры и радиации разбудит эти механизмы в нашем сознании?

– Не в сознании, Роберт. Существуют старейшие воспоминания на Земле, закрепленные в каждой хромосоме и в каждом гене. Каждый шаг, сделанный нами по пути эволюции, – веха, закрепленная в органической памяти – от энзимов, контролирующих углеродно-кислородный цикл, до сплетения нервов спинного мозга и миллиардов клеток головного мозга – везде записаны тысячи решений, принятых в периоды внезапных физико-химических кризисов. Как психоанализ врачует психические травмы, перенесенные человеком в детстве, так и мы теперь заглядываем в археопсихическое прошлое, открывая древнейшие табу, спавшие целые эпохи. Краткий период индивидуальной жизни не может ввести нас в заблуждение. Каждый из нас так же стар, как весь животный мир, а наши кровеносные сосуды – притоки огромного моря всеобщей памяти. Одиссея зародыша в утробе матери воспроизводит всеобщее эволюционное прошлое, а его центральная нервная система – это заполненная временная шкала, где каждый позвонок представляет собой символическую остановку.

Чем ниже по уровням центральной нервной системы будем мы спускаться – от головного мозга через спинной к костному, – тем дальше будем отступать в прошлое. Например, узел между грудной клеткой и поясничным позвонком – между Т-12 и Л-1 – есть великая переходная зона между рыбами, дышащими жабрами, и земноводными, дышащими легкими, по времени примерно соответствующая тому, что мы наблюдаем теперь на берегах лагуны – между палеозойской и триасовой эрой.

Бодкин вернулся к своему столу и провел рукой по ряду записей. Слушая спокойный неторопливый голос Бодкина, Керанс подумал, что ряд черных дисков напоминает модель спинного мозга. Он вспомнил слабый звук барабана, воспроизведенный проигрывателем в каюте Хардмана, и странные ощущения, которые вызывал этот звук.

Бодкин продолжал:

– Если хотите, можете назвать это психологией всеобщего эквивалента, а для краткости – невроникой, или отбросить как метабиологическую фантазию. Однако я убежден, что по мере того, как мы возвращаемся в геофизическое прошлое Земли, мы возвращаемся назад и в подсознании, переходя от одной геологической эпохи к другой, с ее особой флорой и фауной, как путешественник на машине времени Уэллса. Но это не внешнее изменение, а всеобщая переориентация личности. Если мы позволим этим признакам подсознания овладеть нами, они безжалостно потопят нас, как грузила. – Он выбрал один из дисков, затем с неуверенностью отложил его в сторону. – Сегодня в эксперименте с Хардманом я пошел на риск, используя камин для того, чтобы поднять температуру до 120 градусов, но опыт не удался. В течение трех недель он как будто сопротивлялся своим кошмарам, но в последние несколько дней смирился с ними и позволил им увлекать себя в прошлое без всякого контроля со стороны сознания. Для его собственной пользы я хотел бы, чтоб он больше бодрствовал, – для этого и нужны будильники.

– Если он позаботится завести их, – спокойно заметил Керанс.

Снаружи, в лагуне, послышались звуки катера Риггса. Подойдя к окну, Керанс увидел, как катер по уменьшающейся дуге приближается к базе. Когда катер причалил, Риггс некоторое время о чем-то совещался с Макреди. Несколько раз он указывал своей дубинкой на испытательную станцию, и Керанс был уверен, что они готовятся к буксировке станции. Однако он оставался неподвижным. Рассуждения Бодкина и его новая психология – невроника – дали очень ясное объяснение переменам, происходившим в его сознании. Молчаливое признание директоратом Объединенных Наций того факта, что в пределах нового периметра, описанного Арктическим и Антарктическим кругами, жизнь будет продолжаться, как раньше, с прежними социальными и семейными отношениями, было явно ошибочным, и эта ошибочность становилась все яснее по мере того, как повышение уровня воды и температуры заставляло сдаваться один за другим полярные редуты. Чем картографировать новые заливы и лагуны, следовало выполнять более важную задачу – исследовать новую психологию человечества.

– Алан, – бросил он через плечо, все еще глядя на жестикулирующего на пристани Риггса, – почему вы не шлете доклад в Берд, я думаю, их следует поставить в известность? Всегда существует шанс, что…

Но Бодкин уже вышел. Керанс слышал, как его шаги слабо отдавались на лестнице и прекратились в каюте, усталые шаги человека слишком старого и слишком опытного, чтобы заботиться о чем-нибудь, что прямо его не касается.

Керанс подошел к своему столу и сел. Он извлек из кармана компас и положил его перед собой. Вокруг слышались приглушенные звуки лабораторной жизни – бормотание обезьянок, шелест шагов.

Керанс неторопливо осматривал компас, слегка поворачивая шкалу, затем выровнял стрелку. Он пытался понять, зачем взял компас из арсенала. Обычно компас был укреплен на одной из моторных лодок, и его отсутствие скоро будет обнаружено, а затем Керансу придется испытать унижение, признаваясь в краже прибора.

Продолжая задумчиво разглядывать компас, он увидел, что колеблющаяся стрелка неизменно останавливается на точке «Юг», и эта надпись действовала на Керанса с волшебной силой, как опьяняющие пары из какой-то чудесной чаши.

4. Солнечные мостовые

На следующий день по причинам, которые Керанс полностью осознал много позже, исчез лейтенант Хардман.

После глубокого ночного сна Керанс встал рано и позавтракал около семи утра. Затем он провел около часа, откинувшись на балконе в удобном пляжном кресле и подставив свое стройное бронзовое тело лучам утреннего солнца, заливающего темную поверхность воды. Небо над головой было ярким и крапчатым, черная чаша лагуны по контрасту казалась необычно глубокой и неподвижной, как огромный колодец, полный янтаря. Поросшие растениями здания, возвышавшиеся по краям лагуны, казались необыкновенно древними, вырвавшимися из темных глубин благодаря какой-то страшной природной катастрофе, забальзамированными на огромные промежутки времени, пролетевшие с момента их появления.

Перестав поворачивать в пальцах медный компас, сверкавший в полутьме комнаты, Керанс прошел в спальню и надел тренировочный костюм цвета хаки, сделав тем самым некоторую уступку приготовлениям Риггса к отъезду. Он только вызвал бы подозрения Риггса, если бы стал прогуливаться в пляжном ансамбле, украшенном эмблемой отеля «Риц».

Хотя он и соглашался с возможностью остаться здесь после ухода отряда, Керанс чувствовал себя неспособным к каким-либо систематическим предосторожностям. Кроме запасов горючего и пищи, которые за последние шесть месяцев полностью зависели от щедрости полковника Риггса, он нуждался в бесчисленном количестве различных вещей и деталей оборудования, начиная от умывальника и кончая проводкой для электроосвещения в комнатах. Как только база с ее складами исчезнет, он вскоре будет окружен нарастающим количеством мелких неприятностей, и поблизости не будет техников, готовых устранить их.

Для удобства работников склада и для того, чтобы избавить себя от необходимых путешествий на базу и обратно, Керанс держал месячный запас консервированных продуктов у себя в отеле. Они в основном представляли собой сгущенное молоко и сушеное мясо, фактически несъедобное без добавки деликатесов, хранившихся в глубоком холоде у Беатрис. У нее был вместительный ящик с паштетом, филе миньон и другими деликатесами, но и их хватило бы только на три месяца. После этого им придется ограничить свое меню супом из водорослей и мясом.

Топливо составило более серьезную проблему. Резервуары «Рица» содержали немного более 500 галлонов, этого было достаточно для работы кондиционеров в течение нескольких месяцев. Отказавшись от нескольких комнат, перестав использовать моторную лодку и подняв среднюю температуру в помещениях до 90 градусов, он мог вдвое увеличить этот срок, но когда запасы горючего окончательно иссякнут, шансы восстановить их будут ничтожными. Все резервуары и тайники в заброшенных зданиях вокруг лагун были давно уже опустошены волной беженцев, в течение тридцати лет перебиравшихся к северу на моторных лодках и кораблях. На катамаране находился резервуар с тремя галлонами, этого было достаточно для тридцатимильного путешествия или для того, чтобы ежедневно ездить к Беатрис в течение месяца.

Однако, по каким-то причинам, эта робинзонада наоборот – добровольное пребывание в необитаемом районе без помощи корабля, полного запасов и инструментов и потерпевшего крушение на рифах, – мало беспокоила Керанса. Покидая отель, он, как обычно, оставил термостат на уровне 80 градусов, хотя и сознавал, что топливо будет тратиться впустую; он не хотел даже минимально принимать во внимание опасности, которые будут подстерегать после ухода Риггса. Вначале он решил, что это означает уверенность в том, что здравый смысл все равно победит, однако позже, гребя по спокойной маслянистой поверхности к выходу в следующую лагуну, он сообразил, что это его равнодушие также является следствием решения остаться. Используя символический язык схемы Бодкина, можно было сказать, что он отказывается от тех необходимых условий жизни, которые выработало время цивилизации, погружаясь в прошлое, в необозримые дали времен, где каждый временной промежуток означает целую геологическую эпоху. Здесь минимальным промежутком времени становится миллион лет, и пробелы пищи и одежды столь же неуместны, как для буддиста, погрузившегося в созерцание лотоса перед чашкой риса под покровом миллионоглавой кобры вечности.

Войдя в третью лагуну и отводя веслом десятифутовые стреловидные листья хвощей, преграждавшие ему путь, Керанс без особого волнения заметил, что отряд под руководством сержанта Макреди поднял якорь испытательной станции и медленно буксирует ее к базе. Промежуток между корпусами сокращался, как занавес, задергивающийся после окончания представления, а Керанс спокойно смотрел на это, стоя на корме своего катамарана, – наблюдатель из-за кулис, чья роль в этом представлении, сама по себе незначительная, теперь совершенно окончилась.

Чтобы не привлечь внимания звуками мотора, он укрылся под навесом гигантских листьев папоротника и медленно греб вдоль периметра лагуны к отелю Беатрис. Внезапно взревел мотор вертолета, будто натолкнувшись на препятствие, волны, поднятые корпусом станции, достигли катамарана и принялись шлепать в его правый борт. Крейсер Беатрис жалобно заскрипел на своих швартовых. Его штурманская рубка была наполовину затоплена, а корма под тяжестью двух больших дизелей «Крайслера» опустилась до уровня воды. Раньше или позже один из тепловых порывов сорвет крейсер с якоря и отправит его на глубину в 50 футов, на одну из затопленных улиц.

Когда он вышел из лифта, дворик вокруг бассейна был пуст, пустые стаканы, оставшиеся от предыдущего вечера, стояли на подносе между опрокинутых кресел. Солнце начало освещать помещение, стали видны желтые морские коньки и голубые трезубцы, выложенные на полу. Несколько летучих мышей висели в тени водосточного желоба над окном спальни Беатрис, но когда Керанс подошел, они улетели, как вампиры, улетающие при свете дня.

Через стекло Керанс уловил движение Беатрис, через пять минут она вышла во дворик, закутавшись в большое черное полотенце. Частично ее скрывала тень в дальнем конце дворика, она казалась усталой и удрученной. Беатрис приветствовала Керанса взмахом руки. Опираясь локтями о бар, она приготовила себе напиток, посмотрела слепо на одну из картин Дельво и вернулась в спальню.

Поскольку она не торопилась выйти вновь, Керанс отправился на поиски. Толкнув стеклянную дверь, он почувствовал, как ему в лицо ударила волна горячего воздуха. Очевидно, как это уже случалось несколько раз за последние месяцы, испортился термостат, температура немедленно начала повышаться, чем частично объяснялась летаргия и апатия Беатрис.

Когда Керанс вошел, она сидела на кровати, держа бокал с виски на коленях. Жаркий воздух комнаты напомнил Керансу каюту Хардмана во время эксперимента, проводившегося Бодкиным над пилотом. Керанс подошел к термостату и передвинул стрелку с 70 до 60 градусов.

– Он вновь вышел из строя, – равнодушно сказала Беатрис. – Генератор не работает.

Керанс попытался отобрать у нее стакан с виски, но она отвела его руку.

– Оставьте меня, Роберт, – сказала она усталым голосом. – Да, я неряшливая пьяная женщина, но последнюю ночь я провела в марсианских джунглях, и у меня нет сил выслушивать лекцию.

Керанс внимательно посмотрел на нее, улыбнувшись болезненной и отчаянной улыбкой:

– Посмотрю, нельзя ли починить мотор. Спальня пахнет так, будто вы ночевали с целым батальоном солдат. Примите душ, Беа, и постарайтесь взять себя в руки. Риггс уходит завтра, и мы должны кое о чем позаботиться. Что за кошмары вас преследуют?

Беатрис пожала плечами:

– Джунгли, Роберт, – неопределенно бормотала она. – Вновь изучаю азбуку. Этой ночью я была в джунглях на берегу реки. – Она слабо улыбнулась ему, затем добавила с оттенком зловещего юмора: – Не глядите так строго, скоро и у вас будут такие же сны.

– Надеюсь, нет. – Керанс с неприязнью смотрел, как она подносит стакан к губам. – Уберите питье. Может, виски на завтрак и древний шотландский обычай, но это самоубийство.

Беатрис отмахнулась:

– Знаю. Алкоголь убивает медленно, но и я ведь не тороплюсь. Идите, Роберт.

Керанс встал и отправился по лестнице в кухню этажом ниже, там он отыскал факел и ящик с инструментами и начал ремонтировать генератор.

Полчаса спустя, когда он вернулся во дворик, Беатрис уже наполовину очнулась от апатии и тщательно красила ногти синим лаком.

– Привет, Роберт, у вас теперь настроение лучше?

Керанс уселся на кафельный пол, стирая последние остатки смазки с рук. Он шутливо стукнул Беатрис по ноге и проворно увернулся от ее пятки.

– Я исправил генератор, к счастью, поломка была незначительной, и теперь у вас не будет беспокойств.

Он хотел еще что-то сказать, но тут со стороны лагуны послышался громогласный оклик. Со стороны базы доносились звуки внезапного чрезвычайного оживления: скрежетали запускаемые моторы, визжали шлюпбалки под тяжестью двух запасных моторных лодок, опускаемых в воду, слышались многочисленные возгласы и топот ног.

Керанс встал и подошел к перилам на краю бассейна:

– Неужели они решили уйти сегодня? Может, Риггс решил застать нас врасплох?

Стоя рядом с Беатрис, по-прежнему кутавшейся в полотенце, он смотрел на базу. Казалось, были мобилизованы по тревоге все члены отряда, катер и две моторные лодки готовились к отплытию у причала. Медленно вращались лопасти винта вертолета, в который садились Риггс и Макреди. Остальные выстроились на причале, ожидая своей очереди садиться в корабли. Даже Бодкина вытащили из его каюты, он, с голой грудью, стоял у борта испытательной станции и что-то кричал Риггсу.

Вдруг Макреди заметил Керанса у балконных перил. Он сказал что-то Риггсу, тот схватил электрический мегафон и подошел к краю крыши.

– КЕ-РАНС! ДОК-ТОР КЕ-РАНС!!!

Обрывки громогласных фраз катились по крышам, отдаваясь эхом в разбитых окнах. Керанс приставил руки к ушам, стараясь понять, что кричит Риггс, но все поглотил рев мотора вертолета. Риггс и Макреди забрались в кабину, и пилот начал передавать Керансу сигналы через ветровое стекло кабины.

Керанс прочел сообщение, переданное азбукой Морзе, отошел от перил и быстро направился к своей лодке.

– Они подберут меня здесь, – сказал он Беатрис. А вертолет в это время взлетел и по диагонали начал пересекать лагуну. – Лучше оденьтесь. Ветер от винта сорвет с вас это полотенце, как папиросную бумагу. Риггс будет очень торопиться.

Беатрис помогла ему свернуть навес над двориком и ушла в комнаты, когда мелькающие тени от винта вертолета заполнили дворик. Уходя, она бросила через плечо:

– Но что случилось, Роберт? Почему Риггс так возбужден?

Керанс, прикрывая уши от рева и всматриваясь в зеленую лагуну, почувствовал, как внезапный спазм беспокойства искривил углы его рта.

– Он не возбужден, он просто встревожен. Вокруг него все начинает рушиться. Исчез лейтенант Хардман.

Джунгли, как огромная разлагающаяся язва, простирались за открытым люком вертолета. Гигантские рощи водорослей поднимались с крыш затонувших зданий, густо покрывая белые прямоугольники. Тут и там из болота выступали остатки старых крепостных стен, воздвигавшихся, чтобы остановить напор воды; временные причалы все еще плавали у полуразрушенных зданий контор и учреждений, покрытые акациями и цветущими тамарисками. Узкие проливы, которые перебросившаяся с одного берега на другой растительность превратила в тоннели, шириной шесть сотен ярдов каждый, вели из больших центральных лагун. Эти каналы обозначали прежние границы пригородов. Везде были потоки ила, накапливавшегося у железнодорожных насыпей или у полукругов официальных зданий и просачивавшегося сквозь затонувшие арки, как из гигантской клоаки. Большинство маленьких озер уже заполнилось илом, желтые диски плесени и грибов покрывали поверхность тины, а поверх плесени вздымалась изобильная поросль конкурирующих растений – обнесенный стеной сад безумного рая. …Крепко привязанный к стене вертолета нейлоновым шнуром, охватывавшим его талию и плечи, Керанс смотрел вниз, на развертывающийся ландшафт, следуя по водным путям, шедшим из центральной лагуны. Пятью сотнями футов ниже тень вертолета скользила по пестрой зеленой поверхности воды, и он сосредоточил внимание на местности рядом с тенью. Потрясающее изобилие животной жизни заполняло протоки и каналы: водяные змеи скользили среди погруженных в воду бамбуковых стволов, колонии летучих мышей вылетали из зеленых тоннелей, как переносимые ветром облака сажи, в темных углах неподвижно, как каменные сфинксы, сидели игуаны. Часто, как бы потревоженная шумом вертолета, виднелась человеческая фигура среди полузатопленных окон, но затем оказывалось, что это крокодил, поджидающий добычу, или один конец затонувшего ствола, высовывающийся из рощи папоротников.

На расстоянии двадцати миль горизонт все еще был закрыт утренним туманом, огромные завесы золотого пара свешивались с неба, как полупрозрачное покрывало, но воздух над городом был чистым и ясным, выхлопные газы вертолета на расстоянии превращались в странную волнистую подпись. По мере того как они удалялись от центральной лагуны по спирали, Керанс перестал смотреть вниз и загляделся на эту загадочную надпись, оставленную вертолетом.

Шансы обнаружить Хардмана с воздуха были ничтожно малы. Если только он не спрятался в одном из зданий рядом с базой, он мог избрать любой из водных путей, а там имелся максимум возможностей спрятаться от наблюдений с воздуха под огромным папоротником.

В кормовом люке продолжали свою вахту Риггс и Макреди, направляя туда и сюда пару биноклей. Без своей фуражки, с тонкими песчаного цвета волосами, развевающимися вокруг лица, Риггс выглядел, как взъерошенный рассерженный воробей, раскрытым ртом он ловил набегающий воздух.

Он заметил, что Керанс смотрит в небо, и крикнул:

– Ищите его, доктор! Не теряйте зря времени, секрет успешных поисков в концентрации внимания.

Получив замечание, Керанс вновь принялся вглядываться в наклонный диск джунглей внизу, высокие башни центральной лагуны вращались вокруг люка. Исчезновение Хардмана было обнаружено служителем лазарета в восемь часов утра, но постель его была холодна и покинута, несомненно, вечером, вероятно, вскоре после вечернего осмотра в девять тридцать. Ни одна из маленьких лодок, причаленных у базы, не исчезла, но Хардман легко мог связать вместе несколько пустых бочек от горючего, нагроможденных кучей на палубе С, и тихо спустить их в воду. Такой плот, хотя и грубый, легко плавал и мог до рассвета унести его за десять миль, таким образом район поисков составлял около 75 квадратных миль, каждый акр которых был покрыт полузатонувшими зданиями.

Так как он не смог поговорить с Бодкиным перед тем, как его приняли на борт самолета, Керанс мог лишь догадываться о причинах, заставивших Хардмана оставить базу. Он не знал, была ли это часть ранее готовившегося плана или поступок Хардмана был ответом на внезапное сообщение о том, что отряд через два дня уходит. Первоначальное возбуждение Керанса исчезло, он испытывал странное чувство облегчения, как будто одна из цепей, связывавших его, порвалась с исчезновением Хардмана. Однако теперь оставаться после ухода отряда будет еще труднее.

Освободившись от привязи, Риггс встал с жестом раздражения и протянул бинокль одному из солдат, скорчившихся на полу в тылу кабины.

– Открытый поиск на территории такого типа – напрасная трата времени, – крикнул он Керансу. – Мы приземлимся где-нибудь и внимательно изучим карту, а вы поможете нам своим знанием психологии Хардмана.

Они были в десяти милях к северо-западу от центральной лагуны, башни которой по-прежнему возвышались сквозь туман на горизонте. В пяти милях от них, непосредственно между ними и базой, находилась одна из моторных лодок, курсировавшая по открытому каналу, за ней вился белый след, рассекавший поверхность воды. В эту область проникло сравнительно мало ила, так как путь ему преграждали многочисленные здания юга города, растительность тут была реже и среди зданий виднелось много участков открытой воды. Тем не менее зона под ними была пустой и ненаселенной, и Керанс почувствовал, хотя никаких реальных доказательств у него не было, что Хардмана в этом северо-западном секторе они не найдут.

Риггс взобрался в кабину летчика, и через мгновение скорость и направление полета изменились. Они начали пологий спуск, пока не оказались в ста футах от воды и понеслись над нею в поисках подходящей для посадки крыши. В конце концов они обнаружили полузатонувшее здание кинотеатра и медленно опустились на квадратную крышу над неоассирийским портиком.

Несколько минут они разминали ноги, вглядываясь в поверхность сине-зеленой воды. Ближайшим строением от них было изолированное правительственное здание в двухстах ярдах, и открытая перспектива напоминала Керансу Геродотово описание Египта во время наводнения, с его окруженными валами городами, подобными островам Эгейского моря.

Риггс развернул свою карту и расстелил ее на полу у входа в кабину. Локтем упираясь в край люка, он указал пальцем их теперешнюю позицию.

– Что ж, сержант, – сказал он Дейли, – мы, кажется, на полпути к Берд. Но ничего не достигли, только порядком перенапрягли двигатель.

Дейли кивнул, его небольшое серьезное лицо под фиберглассовым щитом шлема оставалось спокойным:

– Сэр, я думаю, единственный шанс для нас – тщательно осмотреть несколько избранных направлений. Тогда есть надежда, что мы что-то обнаружим – плот или масляное пятно.

– Согласен. Но проблема заключается в том, – Риггс стукнул по карте своей дубинкой, – где искать. Хардман, вероятно, не более чем в двух-трех милях от базы. Как вы считаете, доктор?

Керанс пожал плечами.

– Я не знаю, что двигало Хардманом, полковник. Он полностью находился на попечении Бодкина. Возможно…

Он замолчал, и Дейли прервал его другим предположением, привлекшим внимание Риггса. Следующие пять минут полковник, Дейли и Макреди оживленно обсуждали возможное направление, избранное Хардманом, принимая во внимание только широкие открытые водные пути, как будто Хардман плыл на небольшом военном корабле. Керанс смотрел на воду, кружившуюся в водовороте вокруг кинотеатра. Несколько ветвей и клубков водорослей проплыли, подгоняемые течением с севера, яркое солнце освещало расплавленную поверхность воды. Волны били в портик под его ногами, медленно бились в его мозгу, постепенно погружая его в равнодушное созерцание. Он следил, как небольшие волны безуспешно пытаются взобраться на крышу, и хотел расстаться с полковником и направиться прямо вниз, под воду, раствориться в своих бредовых видениях, которые сопровождают его, подобно птицам, погрузиться в светящуюся, темно-зеленую, извивающуюся воду моря.

Внезапно без тени сомнения он понял, где следует искать Хардмана.

Он подождал, пока Дейли кончит: – …я знаю лейтенанта Хардмана, сэр, пролетал с ним около пяти тысяч часов, у него случались припадки душевного смятения. Он хотел вернуться в Берд и не смог ждать даже двух дней. Он направился на север и сейчас отдыхает где-нибудь в открытом канале недалеко от города.

Риггс с сомнением кивнул, не убежденный, но готовый принять совет сержанта, за неимением другого.

– Может, вы и правы. Можно попытаться. А как вы считаете, Керанс?

Керанс покачал головой.

– Полковник, искать к северу от города – напрасная трата времени. Хардмана тут нет, здесь слишком открытое и изолированное место. Я не знаю, пошел ли он пешком или поплыл на плоту, но он определенно направился не на север: Берд – последнее место на Земле, где бы он хотел оказаться. Есть лишь одно направление, в котором следует искать Хардмана, – юг. – Керанс указал на соединение нескольких каналов, ведших из центральной лагуны. Там, в трех милях к югу, начинался за грудами ила большой водный поток. – Хардман где-то там. Вероятно, поиски главного канала заняли у него всю ночь, и я уверен, что сейчас он отдыхает в одном из небольших заливов, прежде чем двинуться дальше ночью.

Он замолчал, и Риггс уставился на карту, с сосредоточенным видом надвинув на глаза свою фуражку.

– Но почему юг? – протестовал Дейли. – Ведь за этим каналом нет ничего, кроме сплошных джунглей и открытого моря. Температура все время повышается – он просто поджарится.

Риггс посмотрел на Керанса:

– Сержант Дейли прав, доктор. Зачем Хардману направляться на юг?

Вновь глядя на воду, Керанс ровным голосом ответил:

– Полковник, любое другое направление исключено.

Полковник задумался, затем взглянул на Макреди, подошедшего к Керансу; высокая сутулая фигура сержанта, подобно ворону, возвышалась над водой. Он незаметно кивнул Риггсу, отвечая на невысказанный вопрос. Даже Дейли сделал шаг к кабине вертолета, как бы признавая правоту Керанса, считая, что только Керанс может понять причины поступков Хардмана.

Через три минуты вертолет на полной скорости летел к южным лагунам.

Как и предсказал Керанс, они нашли Хардмана среди илистых отмелей на юге.

Опустившись до трехсот футов над водой, они принялись тщательно осматривать участок большого канала в пять миль длиной. Огромные груды ила поднимались над поверхностью, как спины гигантских кашалотов. Там, где гидродинамические очертания канала придавали илистым берегам устойчивость, джунгли спрыгивали с крыш и укоренялись в грязи, превращая подвижный ил в неподвижную почву. Из люка Керанс осматривал узкие берега под покровом папоротников, отыскивая признаки замаскированного плота или самодельной хижины.

Через двадцать минут, однако, Риггс с унылым видом отвернулся от люка.

– Возможно, вы правы, Роберт, но это безнадежное занятие. Хардман не дурак, если он захочет спрятаться, мы никогда не найдем его. Даже если он высунется из окна и станет махать нам, десять к одному, что мы его не заметим.

Керанс что-то пробормотал в ответ, глядя на поверхность внизу. Он смотрел на полукруглое здание, стоявшее на углу главного канала и небольшого протока, скрывавшегося в джунглях. Верхние восемь или девять этажей этого здания возвышались над водой, окруженные низкой насыпью грязно-коричневого ила. Поверхность ила покрывала множество мелких луж. Два часа назад отмель представляла собой широкую полосу влажной грязи, но в десять часов, когда над ней пролетел вертолет, грязь начала высыхать и затвердевать. Керансу, прикрывавшему глаза от яркого света, показалось, что на поверхности отмели тянутся на расстоянии в шесть футов друг от друга две полосы, направляясь к балкону полукруглого здания. Когда они подлетели ближе, он постарался заглянуть под бетонную плиту балкона, но она была закрыта мусором и гниющими стволами растений.

Он притронулся к руке Риггса и указал ему на полосы, так занятый их созерцанием, что не заметил между ними отчетливые следы, несомненно принадлежащие высокому сильному человеку, который тянул за собой тяжелый груз.

Когда гул вертолета замер на крыше над ними, Риггс и Макреди наклонились и начали осматривать грубый катамаран, спрятанный среди мусора под балконом. Он был изготовлен из двух пустых бочек, привязанных к углам рамы от кровати. Двойной корпус катамарана был покрыт влажным илом. Следы ног Хардмана вели от катамарана к балкону и скрывались в коридоре.

– Это, несомненно, он. Согласны, сержант? – сказал Риггс, выступая вперед, на солнечный свет, и рассматривая полукруглое здание. На самом деле это был целый комплекс зданий, связанных между собой переходами и лестницами. Большинство окон было разбито, облицовка от кафельных плит кремового цвета покрыта плесенью, и весь комплекс выглядел как кусок перезрелого камамбера.

Макреди наклонился над одной из бочек, расчистил от грязи и прочел кодовое обозначение: – 22-Н-549 – это наш номер, сэр. Бочки опустошены вчера, мы нагромоздили их на палубе С. А раму он прихватил в лазарете после вечернего осмотра.

– Отлично. – Потирая руки с видом удовлетворения, Риггс подошел к Керансу, самодовольно улыбнулся. Его самоуверенность и хорошее настроение полностью восстановились. – Отлично, Роберт. Верх диагностического мастерства, вы, конечно, были совершенно правы. – Он проницательно взглянул на Керанса, как бы размышляя над источниками осведомленности доктора. – Не унывайте, Хардман поблагодарит вас, когда мы отыщем его.

Керанс стоял на краю балкона, под ним находился склон высыхающего ила. Он смотрел на молчащую дугу окон, размышляя, в какой из тысяч комнат нашел себе убежище Хардман.

– Надеюсь, вы правы. Но надо еще отыскать его.

– Не волнуйтесь, отыщем. – Риггс начал кричать двум солдатам, помогавшим Дейли привязывать на крыше вертолет: Уилсон, займитесь поисками в юго-западном углу; Колдуэлл, вы направитесь на север. Будьте внимательны, он может попробовать улизнуть.

Двое отсалютовали и двинулись, держа наготове карабины. Макреди взял в руки ружье Томпсона, а Риггс расстегнул кобуру своего пистолета. Керанс спокойно сказал:

– Полковник, мы ведь выслеживаем не дикую собаку.

Риггс отмахнулся.

– Спокойно, Роберт, просто я не хочу, чтобы мне откусил ногу крокодил. К тому же, если хотите знать, – тут он послал Керансу ослепительную улыбку, – Хардман прихватил с собой кольт-45.

Оставив Керанса переваривать это сообщение, он поднес к губам электрический мегафон.

– ХАРДМАН!! ЗДЕСЬ ПОЛКОВНИК РИГГС!! – он бросил имя Хардмана в молчащий зной и, взглянув на Керанса, добавил: – ДОКТОР КЕРАНС ХОЧЕТ ПОГОВОРИТЬ С ВАМИ, ЛЕЙТЕНАНТ!!

Сфокусированные полукругом зданий, его слова эхом полетели над болотами и протоками, отдаваясь вдали. Вокруг них все сверкало в невыносимом зное, и люди на крыше мучились под своими форменными фуражками. Тяжелое зловоние поднималось от полей ила, корона из миллионов насекомых пульсировала и голодно жужжала над ними, внезапный позыв тошноты ударил Керанса в пищевод, на мгновение вызвав у него головокружение. Сжав голову, он прислонился к столбу, слушая, как вокруг откликается эхо. В четырехстах ярдах из растительности выступали две башни с белыми циферблатами часов, и звуки его имени – Керанс… Керанс… Керанс… отразившиеся от башен, казались Керансу криками ужаса и отчаяния, бессмысленное расположение часовых стрелок заинтересовало его больше, чем все окружающее.

Его имя еще слабо отдавалось эхом в ушах Керанса, когда они начали осмотр здания. Он занял свою позицию в центре каждого коридора и лестницы, в то время как Риггс и Макреди осматривали прилегающие помещения, сохраняя бдительность и настороженность, по мере того как они двигались среди разбитых кафельных инкрустаций, осторожно перебираясь от одной анкерной балки к другой. Большая часть штукатурки отстала от стен и лежала серыми кучами вдоль плинтусов. Там, где проникало солнце, стенная дранка была покрыта вьющимися растениями или мхом, и истинная структура здания, казалось, поддерживалась изобилием растительности, рвущейся через каждый коридор и каждую комнату.

Через щели пола поднимался запах грязной воды, проникавшей через разбитые нижние окна. Потревоженные впервые за много лет, летучие мыши срывались с наклонившихся перил и в панике летели к окнам, с криками испуга и боли исчезая в бриллиантовом сиянии солнца. Ящерицы скользили сквозь щели в полу и ползали по сухим бассейнам и ваннам.

Обостренное жарой, нетерпение Риггса все возрастало по мере того, как они взбирались выше и ничего не обнаруживали. И вот они уже под крышей.

– Ну, где же он? – Риггс, прислонившись к перилам, жестом разрешил всем отдохнуть и вслушался в молчание здания, тяжело дыша сквозь зубы. – Отдых в течение пяти минут, сержант. Будьте внимательны. Он где-то поблизости.

Макреди повесил ружье Томпсона через плечо и взобрался на следующую лестничную площадку, где был слабый ветерок. Керанс прислонился к стене, пот стекал у него по спине и по шее, в висках глухо стучало от напряжения. Было одиннадцать тридцать, температура снаружи достигала 120 градусов. Керанс смотрел на сверкающее розовое лицо Риггса, восхищаясь самообладанием и выдержкой полковника.

– Не смотрите так снисходительно, Роберт. Я знаю, что потею как свинья, но я гораздо меньше вас отдыхал сегодня.

Они с вызовом глядели друг на друга, каждый опасаясь конфликта, и Керанс, стараясь смягчить напряженность, спокойно сказал:

– Теперь мы его обязательно найдем, полковник.

В поисках сиденья он немного спустился по коридору и открыл первую попавшуюся дверь.

От его толчка дверь рухнула, превратившись в груду мусора и источенных червями бревен; перешагнув через эту груду, Керанс подошел к широкому французскому окну, выходившему на балкон. Из окна доносилось легкое дуновение, Керанс предоставил ветерку обдувать его лицо и грудь, пристально рассматривая в это время джунгли внизу. Мыс, на котором находился полукруг зданий, был невысоким холмом, и некоторое количество зданий, расположенных по ту сторону отмели ила, были совсем не затоплены водой. Керанс смотрел на две часовые башни, возвышавшиеся, как обелиски, над зарослями папоротника. Желтый воздух полудня, казалось, давил все, как полупрозрачное одеяло, растительность была неподвижна. Лишь изредка слегка поворачивался какой-нибудь сук, и тут же вспыхивали миллионы пятен света. Классический портик и фасад с колоннадой, различимые под часовыми башнями, свидетельствовали о том, что ранее тут находился муниципальный центр. На одном из циферблатов не было стрелок; другой, волею случая, показывал точное время – одиннадцать тридцать пять. Керанс призадумался, были ли эти часы на самом деле исправны; может, их обслуживал какой-то безумный отшельник, цеплявшийся за последние остатки здравого смысла; впрочем, если механизм действительно исправен, в роли этого отшельника вполне может выступить Риггс. Несколько раз, когда они покидали затонувшие города, он заводил заржавевший двухтонный механизм башенных часов, и они отплывали под звуки последнего перезвона колоколов. В следующие ночи во сне Керанс обычно видел Риггса, одетого в костюм Вильгельма Телля. Полковник шагал по местности, напоминающей картины Дали, и сажал в расплавленный песок растекающиеся, гнущиеся солнечные часы.

Керанс перегнулся через окно, глядя на часы и ожидая, когда сдвинется минутная стрелка. А может, стрелки были неподвижны (ведь и остановившиеся часы дважды в сутки показывают правильное время).

Размышления Керанса приняли другое направление, когда он заметил за грудой развалин небольшое кладбище; верхушки надгробий торчали из воды, как группа купальщиков. Он вспомнил страшное кладбище, над которым они однажды проплывали. Богато украшенные надгробия треснули и раскололись; трупы в своих распустившихся саванах плавали, как зловещая репетиция судного дня.

Отведя глаза, он отвернулся от окна и внезапно заметил, что в противоположной двери неподвижно стоит высокий чернобородый человек. Керанс неуверенно глядел на этого человека, так внезапно прервавшего его размышления. Тот стоял, сутулясь, его тяжелые руки свободно свисали по сторонам. Кора засохшей грязи покрывала его грудь и лоб, башмаки и брюки тоже были в грязи; на мгновение Керанс вновь вспомнил воскресшие трупы. Заросший бородой подбородок мужчины свисал между широких плеч. Впечатление скованности и усталости усиливалось тем, что на нем была форменная голубая куртка медицинского служителя, сделанная из грубой бумажной ткани, на несколько номеров меньше, чем нужно; капральские нашивки на куртке морщились от движений дельтовидной мышцы мужчины. Он глядел на Керанса с угрюмой отчужденностью, глаза его сверкали.

Керанс подождал, пока глаза его свыкнутся с полутьмой комнаты, непроизвольно глядя на вход, через который бородатый человек проник в помещение. Он протянул к нему руку, опасаясь разрушить чары, державшие его в неподвижности, предупреждая того, чтобы он не двигался; своему лицу он постарался придать выражение понимающего сочувствия.

– Хардман! – прошептал Керанс.

Как от электрического удара, Хардман внезапно прыгнул к Керансу; огромным прыжком он преодолел половину разделявшего их расстояния, затем сделал ложный выпад: прежде чем Керанс вновь обрел равновесие, Хардман мимо него проскочил к окну, перебрался на балкон и перелез через перила.

– Хардман! – Это один из людей на крыше поднял тревогу. Керанс подошел к окну. Хардман, как акробат, спускался по водосточной трубе на нижний балкон. Риггс и Макреди вбежали в комнату. Придерживая фуражку, Риггс перегнулся через балкон, глядя, как Хардман исчезает в помещениях нижнего этажа.

– Хорошо, Керанс, мы почти схватили его! – вдвоем они выбежали в коридор и направились вниз по лестнице, глядя, как четырьмя этажами ниже спускается Хардман, одним прыжком перелетая с одной лестничной площадки на другую.

Когда они достигли нижнего этажа, Хардман опережал их на тридцать секунд; с крыши доносились возбужденные возгласы. Но Риггс неподвижно застыл на балконе нижнего этажа.

– Боже, он пытается перетащить свой плот в воду!

В тридцати ярдах от них Хардман тащил свой катамаран по илистой отмели, перебросив через плечо буксирную веревку, дергая ее с демонической энергией.

Риггс застегнул свою кобуру и печально покачал головой. До воды оставалось около пятидесяти ярдов, когда Хардман упал на колени, погрузившись во влажный ил и забыв о людях, наблюдающих за ним с крыши. Он отбросил буксирную веревку и схватил обеими руками кроватную раму, пытаясь тащить ее дальше. От напряжения голубая куртка лопнула у него на спине.

Риггс жестом приказал Уилсону и Колдуэллу спуститься с крыши.

– Бедняга, он совсем спятил. Доктор, вы ближе всех к нему, попробуйте утихомирить его.

Осторожно они приблизились к Хардману. Пятеро человек – Риггс, Макреди, двое солдат с крыши и Керанс – медленно пробирались по корке ила, защищая глаза от яркого солнечного света. Как раненый бизон, Хардман продолжал бороться в тине в десяти ярдах от них. Керанс жестом приказал остальным остановиться и двинулся вперед вместе с Уилсоном, светловолосым юношей, который был ординарцем Хардмана. Размышляя, с чего бы начать разговор с Хардманом, Керанс откашлялся, прочищая горло.

Внезапно с крыши донесся рев запускаемого двигателя вертолета, нарушивший тишину живой картины. Шедший в нескольких шагах за Уилсоном Керанс остановился, глядя, как Риггс в гневе глядит на вертолет. Решив, что их миссия подходит к концу, Дейли включил мотор, и лопасти винта медленно начали вращаться в воздухе.

Прекратив свои попытки дотащить катамаран до воды, Хардман поднял голову, осмотрел окруживших его людей и припал к земле. Уилсон продолжал осторожно продвигаться вперед, идя по краю илистой отмели, отрезая Хардмана от воды и держа карабин наготове перед собой. Вдруг он провалился по пояс, и прежде чем Керанс смог его поддержать, Хардман выхватил свой кольт-45 и выстрелил. Пламя из ствола вонзилось в раскаленный воздух, с коротким криком Уилсон упал на свой карабин, затем повернулся, зажав свой окровавленный локоть, его фуражка, подхваченная взрывной волной, слетела с головы и покатилась по илу.

Остальные начали отступать по склону, а Хардман сунул револьвер за пояс, повернулся и побежал по краю отмели к зданиям, возвышавшимся среди джунглей в ста ярдах от них.

Преследуемые усиливающимся ревом вертолета, они последовали за Хардманом, Риггс и Керанс помогли раненому Уилсону и продолжали двигаться, спотыкаясь в рытвинах, оставленных шедшими впереди. На краю илистой отмели начинались джунгли. Как огромный зеленый утес, ярус за ярусом, возвышались папоротники и свитки мха. Без малейшего колебания Хардман нырнул в узкий проход между древними булыжниковыми стенами и исчез в этом проходе, Макреди и Колдуэлл следовали за ним в двадцати ярдах.

– Держитесь за ним, сержант! – закричал Риггс, когда Макреди заколебался, не решаясь углубляться в проход. – Мы сейчас его схватим, он начал уставать. – Обращаясь к Керансу, он добавил: – Боже, что за бойня! – Он беспомощно указал на высокую фигуру Хардмана, с трудом продвигавшуюся вперед среди густой растительности. – Что нам с ним делать? Он совсем ничего не воспринимает.

Уилсон смог идти без посторонней помощи, Керанс оставил его и побежал.

– Все будет в порядке, полковник. Я постараюсь поговорить с Хардманом, может, мне удастся убедить его.

Проход кончился, и они оказались на небольшой площади, где группа уравновешенных муниципальных зданий XIX века смотрела на богато украшенный фонтан. Дикие орхидеи и магнолии обвивали серые ионические колонны старого здания суда, миниатюрного лже-Парфенона с тяжелым скульптурным портиком; хотя над площадью прошло много десятилетий, ее мостовая была почти не тронута. Рядом со зданием суда с фасадом, обращенным к часовым башням, находилось другое сооружение с колоннадой, библиотека или музей. Его белые колонны сверкали на солнце, как ряд побелевших костей.

Наступил полдень, солнце залило площадь резким горящим светом. Хардман остановился и неопределенно посмотрел на следовавших за ним людей, затем по лестнице поднялся в здание суда. Сигнализируя Керансу и Колдуэллу, Макреди попятился среди статуй площади и занял позицию у фонтана.

– Доктор, идти туда слишком опасно! Он может не узнать вас. Подождем, пока усилившаяся жара не лишит его возможности двигаться. Доктор…

Керанс не обратил внимания на его слова. Он медленно продвигался вперед по треснувшим плитам, ладонями прикрывая глаза, и неуверенно поставил ногу на первую ступень лестницы, ведущей в суд. Он слышал, как где-то впереди, в тени, хрипло дышит Хардман, проталкивая горячий воздух себе в легкие.

Наполнив площадь своим ревом, над ними медленно пролетел вертолет, и Риггс с Уилсоном торопливо ушли с центра площади, следя, как машина развернулась и начала спускаться по сужающейся спирали. Шум и жара вместе били Керанса по голове: впечатление было такое, будто его ударила сразу тысяча дубинок, облака пыли поднялись вокруг. Вертолет начал резко спускаться, машина взревела и повернулась. Увернувшись, Керанс укрылся вместе с Макреди у фонтана, а вертолет скользнул над их головами. Поворачиваясь, он задел хвостовым винтом портик здания суда, в тучах мраморных осколков и пыли он тяжело опустился на булыжники площади, поломанный хвостовой винт медленно вращался. Дейли наклонился над контрольным щитом, полуоглушенный ударом о землю. Он безуспешно пытался привести в порядок свой мундир.

Вторая попытка поймать Хардмана оказалась сорванной. Они собрались в тени у портика музея, ожидая, пока спадет жара. Освещенные ярким светом, здания напомнили Керансу меловые колоннады египетских некрополей. По мере того как солнце поднималось в зенит, камни мостовой начали сверкать отраженным светом. Время от времени поднимаясь, чтобы дать Уилсону несколько гран морфия, Керанс видел остальных, лежавших в ожидании Хардмана и медленно обмахивавшихся своими фуражками.

Через десять минут, вскоре после полудня, он взглянул на площадь. Здания на противоположной стороне площади, за фонтаном, колебались в нагретом воздухе, временами совсем пропадая из виду. В центре площади на краю фонтана, стояла высокая фигура человека, потоки горячего воздуха искажали ее размеры, превращая в великана. Обожженное солнцем лицо и черная борода Хардмана казались белыми, обрывки его одежды сверкали на солнце, как куски золота.

Керанс привстал, ожидая, что Макреди последует за ним, но сержант, а рядом с ним и Риггс беспорядочной кучей съежились у портика, глаза их неподвижно были устремлены вниз, казалось, они ослепли или находились в трансе.

Отойдя от фонтана, Хардман медленно двинулся через площадь, временами исчезая в потоках света. Он прошел в двадцати футах от Керанса, который стоял на коленях за колонной, одной рукой придерживая за плечи Уилсона и успокаивая его стоны. Обойдя вертолет, Хардман дошел до конца здания суда и покинул площадь, направляясь к илистой отмели, находящейся в ста ярдах.

Вслед за его исчезновением резко уменьшилась яркость солнечного света.

– Полковник Риггс!

Макреди спускался по ступеням, прикрывая глаза рукой и указывая Томпсоновым ружьем на отмель. Риггс, без шапки, с опущенными плечами, усталый и раздраженный, следовал за ним.

Он удерживал Макреди за локоть.

– Пусть идет, сержант. Мы не можем схватить его. В этом нет никакого смысла.

В двухстах ярдах от них, в полной безопасности, Хардман продолжал идти, жара будто не трогала его.

Вот Хардман достиг первого перекрестка, временами исчезая в полосах пара, поднимавшихся от ила, как в густом тумане. Перед ним начинались берега бесконечного внутреннего моря, сливаясь на горизонте с небом, так что Керансу показалось, что Хардман идет по раскаленному пеплу к солнцу.

Следующие два часа он спокойно сидел у музея, ожидая прибытия катера, слушая раздраженное ворчание Риггса и неуверенные оправдания Дейли. Измученный жарой, он пытался уснуть, но неожиданный звук спускаемого курка карабина подействовал на него, как удар сапогом. Привлеченные шумом вертолета, приближались игуаны; теперь они скрывались по углам площади, время от времени лая на людей на ступенях музея. Их резкие голоса наполнили Керанса смутным страхом, который не оставил его даже после прибытия катера и во время их возвращения на базу. Сидя в сравнительной прохладе под широким навесом и следя за убегающими назад зелеными берегами, Керанс все еще слышал их хриплые голоса.

На базе он отвел Уилсона в лазарет, затем отправился к доктору Бодкину и описал ему утренние события, все еще прислушиваясь про себя к голосам игуан. Бодкин, к его удивлению, только кивнул и заметил:

– Будьте осторожны, Роберт, вы их снова услышите.

Он никак не прокомментировал бегство Хардмана.

Катамаран Керанса все еще находился на другом берегу лагуны, поэтому он решил переночевать в своей каюте на испытательной станции. Здесь он спокойно провел остаток дня, пытаясь овладеть своим нервным возбуждением, размышляя о странной южной одиссее Хардмана и об илистых отмелях, сверкающих под полуденным солнцем, как расплавленное золото, одновременно отталкивающих и манящих, как утраченные и недосягаемые берега древнего рая.

5. Спуск в глубины времени

Позже, вечером, когда Керанс лег спать в своей каюте на испытательной станции, темные воды лагуны струились через затонувший город, и к нему впервые пришел сон. Он вышел из каюты и пошел по палубе, глядя на черный сверкающий диск лагуны. Плотные столбы непрозрачного пара стояли над его головой, опускаясь почти до двухсот футов над поверхностью воды. Через них едва просвечивали очертания огромного круга солнца. С глухим отдаленным барабанным гулом оно посылало тусклое сверкание, пульсировавшее по всей лагуне, на мгновения освещая известняковые скалы, которые заняли место белофасадных зданий, кольцом обступавших лагуну.

Отражая этот перемежающийся свет, глубокая чаша воды превращалась в рассеянное сверкающее пятно. Множество микроскопических животных в ее глубине образовывали бесконечную последовательность светящихся ореолов. Среди них в воде извивались тысячи змей и угрей, сплетаясь в фантастические узлы, которые разрывали поверхность лагуны.

Барабанный стук огромного солнца послышался ближе, оно заполнило все небо, густая растительность у известняковых скал внезапно раздвинулась, обнаружив черные и серые головы огромных ящеров триасовой эпохи. Неуклюже переваливаясь на края скал, они все вместе начали реветь на солнце, шум все разрастался, пока не стал не отличим от вулканической силы солнечных вспышек. Ощущая этот гул внутри себя, как собственный пульс, Керанс вместе с тем ощутил и месмерическую притягательную силу ревущих ящеров, которые теперь казались продолжением его собственного организма. Рев разрастался, и Керанс чувствовал, как преграды, отделяющие его от клетки окружающего древнего ландшафта, рушатся, и он поплыл вперед, с глухим шумом погрузившись в темную воду…

Он проснулся в душном металлическом ящике своей каюты, голова раскалывалась от боли, он не мог даже открыть глаза. Даже после того, как он сел на кровать, сполоснув теплой водой лицо, он все еще видел огромный пламенеющий диск солнца; все еще слышал биение его собственного сердца. Поразмыслив, он понял, что это было биение его собственного сердца, но каким-то безумным путем звуки его настолько усиливались, что напоминали удары подводных скал о стальные борта подводной лодки.

Эти звуки продолжали преследовать его, когда он открыл дверь каюты и пошел по коридору в камбуз. Было шесть часов утра, испытательная станция была заполнена глухой тишиной, первые отблески рассвета освещали пыльные лабораторные столы и упаковочные корзины, грудой сваленные под веерообразными окнами в коридоре. Несколько раз Керанс останавливался, пытаясь избавиться от эха, звучавшего в его ушах, размышляя про себя, в чем истинная причина этого странного состояния. Его подсознание быстро превращалось в пантеон, тесно заполненный охранительными фобиями и навязчивыми идеями, населявшими его перегруженную психику, как будто он воспринимал их телепатически. Рано или поздно прототипы этих страхов выйдут наружу и начнут бороться друг с другом, зверь против личности, я против них…

Вдруг он припомнил, что Беатрис Дал видела тот же сон, и взял себя в руки. Он вышел на палубу и посмотрел на противоположный берег лагуны, пытаясь решить, стоит ли брать одну из лодок, пришвартованных к базе, и отправиться к Беатрис. Испытав на собственном опыте ночной кошмар, он понял, какую храбрость и самообладание проявила Беатрис, отказываясь от малейшего сочувствия.

Однако Керанс не знал, что по каким-то причинам ему вовсе не хочется сочувствовать Беатрис, и он никогда не будет расспрашивать ее о них и никогда не предложит ей лекарств или успокоительных средств. Не будет он вдумываться в многочисленные замечания Риггса и Бодкина о кошмарах и их опасности. Он как бы заранее знал, что вскоре сам испытает эти сны и воспримет как неизбежный элемент жизни, как представление о собственной неизбежной смерти, которое каждый человек хранит где-то в глубинах своего сознания.

Бодкин сидел за столом в камбузе; когда Керанс вошел, он безмятежно прихлебывал кофе, сваренный на плите в большой треснувший кастрюле. Он ненавязчиво, но внимательно рассматривал Керанса, пока тот усаживался в кресло, потирая лоб слегка дрожащей рукой.

– Итак, отныне вы принадлежите к тем, кто испытывает эти сны, Роберт. Вы испытали на себе миражи лагуны. У вас усталый вид. Это был глубокий сон?

Керанс коротко рассмеялся.

– Вы хотите испугать меня. Алан? Не могу сказать точно, но кажется, сон был довольно глубокий. Боже, как я хотел бы не проводить эту ночь здесь. В «Рице» у меня не было никаких кошмаров. – Он задумчиво отхлебнул горячий кофе. – Так вот о чем говорил тогда Риггс. Многие из членов отряда видят эти сны?

– Сам Риггс не видит, но больше половины остальных – да. И, конечно, Беатрис Дал. Я вижу их уже почти три месяца. По существу это все один и тот же повторяющийся сон. – Бодкин говорил медленным неторопливым голосом, мягко, в отличие от своей обычной резкой и грубоватой манеры, как если бы Керанс стал членом избранной группы, к которой принадлежал и сам Бодкин. – Вы держались очень долго, Роберт, это свидетельствует о прочности фильтров вашего сознания. Мы все уже удивлялись, когда же и вы начнете. – Он улыбнулся Керансу. – В переносном смысле, конечно. Я никогда не обсуждал эти сны с остальными. Кроме Хардмана, конечно. Бедный парень, сны полностью овладели им. – В раздумье он добавил: – Вы обратили внимание на солнечный пульс? Пластинка на проигрыватели в каюте Хардмана была с записью его собственного пульса. Я надеялся таким образом вызвать кризис. Не думайте, что я добровольно отправил его в эти джунгли.

Керанс кивнул и бросил через окно взгляд на полукруглый корпус базы, слегка покачивавшийся неподалеку. На самой верхней палубе у перил неподвижно стоял Дейли, пилот вертолета, и пристально глядел на прохладную утреннюю воду. Возможно, он тоже только что очнулся от того же коллективного сна, его глаза все еще полны видением оливково-зеленой лагуны, залитой светом огромного триасового солнца. Стоило Керансу перевести взгляд в полутьму каюты, как он вновь увидел ту же картину. В ушах его продолжали отдаваться пульсирующие звуки солнечного барабана над водой. Но теперь, пережив первый страх, он уже находил в этих звуках что-то успокаивающее, что-то ободряющее, как собственное сердцебиение. Но огромные ящеры были все же ужасны.

Он вспомнил игуан, лающих и лениво ползающих по ступеням музея. Различие между скрытым и явным содержанием сна переставало иметь значение, так же как и разница между действительностью во сне и наяву. Фантомы из сна незаметно перешли в реальность, воображаемый и истинный ландшафты теперь были неразличимы, как если бы это были Хиросима и Аушвиц, Голгофа и Гоморра.

Скептически подумав о лекарствах, он сказал Бодкину:

– Лучше дайте мне будильник Хардмана, Алан. Или напомните, чтобы я принял на ночь фенобарбитон.

– Не нужно, – коротко ответил Бодкин. – Если только не хотите, чтобы сила впечатления удвоилась. Единственное средство, которое может поставить преграду на пути видений, это остатки вашего сознательного контроля. – Он застегнул на голой, без рубашки, груди свою шерстяную куртку. – Это не был настоящий сон, Роберт, это древняя органическая память, возраст ее – миллионы лет.

Он указал на полукруг солнца, поднимающийся над зарослями хвощей и папоротников.

– Врожденный механизм, проспавший в вашей цитоплазме много миллионов лет, проснулся. Повышение уровня радиации солнца и температуры влечет нас назад, к спинному мозгу, к поясничному нерву, в древние моря, в область психологии – невроники. Это всеобщий биофизический возраст. Мы на самом деле помним эти древние болота и лагуны. После нескольких ночей эти сны не будут пугать вас, ужас от них поверхностен. Именно поэтому Риггс и получил приказ вернуться.

– Пеликозавр?.. – спросил Керанс.

Бодкин кивнул.

– Они не восприняли мой доклад серьезно, так как это было не первое сообщение.

На лестнице, ведущей к камбузу, послышались шаги. Дверь энергично распахнул полковник Риггс, гладко выбритый и позавтракавший.

Он дружелюбно махнул им дубинкой, рассматривая груду немытой посуды и двоих своих подчиненных, раскинувшихся в кресле.

– Боже, что за свинарник! Доброе утро. Нам предстоит занятный день, поэтому давайте посидим, облокотившись на стол. Я назначил отъезд на двенадцать часов завтра, поэтому к десяти утра все должно быть погружено на борт. Я не собираюсь тратить ни капли лишнего горючего, поэтому будьте аккуратны. Как вы, Роберт?

– Превосходно, – коротко, не вставая, ответил Керанс.

– Рад слышать. Выглядите вы несколько вяловато. Хорошо. Если вы хотите взять катер, чтобы привезти свои вещи из «Рица»…

Керанс слушал его автоматически, глядя на величественно поднимающееся солнце. Их теперь разделял тот бесспорный факт, что Риггс не видел сны, не ощущал их притягательную силу. Он все еще подчинялся причинности и логике, все еще жил в прежнем, потерявшем всякое значение мире, вооруженный пачкой никому не нужных инструкций, как рабочая пчела перед возвращением в улей. Через несколько минут Керанс уже совершенно игнорировал слова полковника, прислушиваясь только к непрерывному барабанному бою в ушах, полуприкрыв глаза, так чтобы можно было видеть сверкающую пятнистую поверхность лагуны.

Против него Бодкин, казалось, делал то же самое, скрестив руки на пупе. Сколько раз во время их прежних бесед он в действительности был в миллионах миль отсюда?

Когда полковник направился к выходу, Керанс последовал за ним.

– Конечно, полковник, все будет готово вовремя. Спасибо за напоминание.

Катер с полковником двинулся к лагуне, а Керанс вернулся в свое кресло. В течение нескольких минут двое мужчин смотрели друг на друга через стол; по мере того как поднималось солнце, все больше насекомых начинало жужжать по ту сторону проволочной сетки. Наконец, Керанс заговорил:

– Алан, я не уверен, что захочу уйти вместе со всеми.

Не отвечая, Бодкин извлек сигарету. Он зажег ее и принялся спокойно курить, откинувшись в кресле.

– Знаете ли вы, где мы находимся? – спросил он после паузы. – Название города?

Когда Керанс отрицательно покачал головой, Бодкин сказал:

– Это Лондон. Любопытно, что я здесь родился. Вчера я поплыл к старому зданию университета и нашел лабораторию, в которой работал мой отец. Мне было шесть лет, когда мы уехали отсюда, но я очень хорошо все помню. В нескольких сотнях ярдов отсюда был планетарий, я был в нем на одном сеансе, еще до того, как вышел из строя проектор. Большой купол планетария до сих пор заметен, он в двадцати футах под водой. Похож на огромную раковину. Интересно: когда я смотрю на купол сквозь толщу воды, мое детство мне кажется совсем близким. По правде говоря, я почти совсем забыл его – в моем возрасте и у вас будет множество других воспоминаний. Когда мы уйдем отсюда, наша жизнь станет совсем кочевой, а ведь тут единственный дом, который я когда-либо знал… – он внезапно замолчал и выглядел бесконечно уставшим.

– Продолжайте, – ровно сказал Керанс.

6. Затопленное судно

Два человека быстро двигались по палубе, беззвучно ступая мягкими подошвами по стальным плитам. Белое полуночное небо нависло над темной поверхностью лагуны, в нем, как спящие галеоны, неподвижно стояли группы кучевых облаков. Низкие звуки ночных джунглей стлались над водой; изредка бормотала обезьяна или игуаны вскрикивали в своих гнездах в полузатонувших зданиях. Мириады насекомых роились над водой, моментально исчезая, когда волны бились о скошенные борта понтона, на котором была смонтирована испытательная станция.

Один за другим Керанс освобождал швартовые, пользуясь тем, что качка время от времени ослабляла натянутые тросы. Когда станция начала медленно отодвигаться, он с беспокойством посмотрел на темный корпус базы. Постепенно стали видны лопасти большого винта вертолета, привязанного на верхней палубе базы, затем меньший хвостовой винт. Керанс выжидал, прежде чем сбросить последний трос с ржавой причальной тумбы: он дождался сигнала Бодкина с верхней палубы станции.

Натяжение троса усилилось, и Керансу потребовалось несколько минут, чтобы сбросить последнюю петлю с выступа причальной тумбы; к счастью, волна, поднявшая станцию, дала ему несколько дюймов слабины троса. Над собой он слышал нетерпеливый шепот Бодкина; они медленно направлялись в сторону лагуны, в которой был виден единственный огонек – это светилось окно Беатрис. Наконец Керансу удалось сбросить последний конец – он снял его с тумбы и опустил в темную воду в трех футах под собой. Некоторое время он следил, как трос, разрезая воду, уходит к базе.

Освободившись от дополнительной тяжести – к тому же вертолет, укрепленный не на середине палубы, отягощал один из концов базы, – огромный корпус отклонился от вертикали почти на пять градусов, затем постепенно вновь обрел равновесие. В одной из кают загорелся свет, но через несколько мгновений погас. Керанс схватил багор, лежавший рядом с ним на палубе, и принялся осторожно отталкиваться. Интервал между базой и станцией постепенно увеличивался, вначале он составлял двадцать ярдов, потом пятьдесят. Низкая завеса тумана стояла над лагуной, вскоре они уже с трудом различали место своей прежней стоянки.

Удерживая станцию в стороне от стоявших на берегу зданий, они вскоре покрыли двести ярдов. Станция раздвигала своим корпусом растительность, ветви папоротников прорывались в окна. Вскоре они остановились в небольшом заливе площадью около ста квадратных футов.

Керанс перегнулся через перила, гладя сквозь темную воду на маленький кинотеатр в двадцати футах под поверхностью воды, на плоской крыше кинотеатра не было ни выходов лифта, ни пожарных кранов. Помахав Бодкину, по-прежнему стоявшему на верхней палубе, Керанс пошел в лабораторию, мимо сосудов с образцами и раковин для воды он спустился вниз, к понтону.

В основании понтона был лишь один запорный кран, и когда Керанс с трудом отвернул его, мощная струя холодной пенящейся воды хлынула к его ногам. К тому времени, когда он поднялся в лабораторию, чтобы в последний раз осмотреть ее, вода уже достигла уровня лодыжек Керанса и разливалась среди лабораторных столов и раковин. Керанс открыл клетку и выпустил в окно обезьянку с хвостом, поросшим густой шерстью. Станция, как лифт, медленно опускалась. Керанс, погружаясь в воду по пояс, добрался до сходного трапа и поднялся на верхнюю палубу, где Бодкин возбужденно смотрел на окна ближайшего здания, медленно вырисовывавшегося в тумане.

Спуск прекратился, когда верхняя палуба станции находилась в трех футах над водой, ее плоское дно легло на крышу кинотеатра, с борта было удобно перебираться в здание. Слышно было, как внизу, под водой, булькает воздух, вырываясь из реторт и других сосудов, пенная струя поднималась из затонувшего окна лаборатории, там стоял стол с какими-то реактивами.

Керанс следил, как пятна цвета индиго рассеиваются в воде, и думал о большом полукруге таблиц и схем, скрывшихся под водой в лаборатории. В них были записаны результаты многолетних наблюдений за изменениями животного и растительного мира; уничтожение этих записей символизировало ту неопределенность, в которую они погружались с Бодкиным. Они вступали в новую фазу существования, и для руководства у них было только несколько кустарным образом выработанных правил.

Керанс достал из пишущей машинки в своей каюте лист бумаги и крепко приколол к двери камбуза. Бодкин добавил к этому посланию свою подпись, затем они вдвоем вновь вышли на палубу и спустили на воду катамаран Керанса.

Медленно гребя, они обогнули корпус станции, скользя по темной воде, вскоре исчезли в черных тенях, скрывавших берега лагуны.

Порывы ветра от винта морщили воду в плавательном бассейне, чуть не срывали навес, вертолет нырял и поднимался, как бы отыскивая место для посадки. Керанс с улыбкой следил за ним сквозь пластмассовые стекла гостиной, убежденный, что груда пустых бочек от горючего, нагроможденная им и Бодкиным на крыше, убедит пилота не приземляться. Одна или две бочки скатились с крыши во дворик и с плеском упали в воду, вертолет отлетел и приблизился вновь более осторожно.

Пилот, сержант Дейли, развернул фюзеляж таким образом, что люк вертолета оказался против окна гостиной, в люке показалась фигура Риггса, он был без фуражки, двое солдат удерживали его за руки, не давая вывалиться. Риггс что-то кричал в электрический мегафон.

Беатрис Дал подбежала к Керансу со своего наблюдательного пункта в дальнем конце гостиной, прикрывая уши от рева вертолета.

– Роберт, он старается что-то сказать нам.

Керанс кивнул, но голос полковника совершенно заглушался шумом вертолета. Риггс кончил, вертолет поднялся и полетел над лагуной, унеся с собой шум и вибрацию.

Керанс обнял Беатрис за плечи, ощутив под пальцами ее гладкую кожу.

– Что ж, я догадываюсь, что он хотел нам сказать.

Они вышли во дворик и помахали Бодкину, который вышел из лифта и принялся укреплять груду бочек. Под ними, на противоположном краю лагуны, из воды выступала верхняя палуба затопленной испытательной станции, вокруг которой кружились в водовороте сотни блокнотных листов. Стоя у перил, Керанс указал на желтый корпус базы, пришвартованный к отелю «Риц» в дальнем углу третьей лагуны.

После напрасной попытки поднять затонувшую станцию, Риггс, как и планировалось, отплыл в двенадцать, послав катер к дому Беатрис, где, по его предположению, находились оба биолога. Обнаружив, что лифт не действует, его люди не смогли подняться на двадцать этажей, где на каждой лестничной площадке было множество гнезд игуан. Тогда Риггс попытался добраться до них на вертолете.

– Слава богу, он уходит, – сказала Беатрис. – Почему-то он всегда раздражал меня.

– Вы показывали это очень явно. Удивляюсь, как он вообще не приказал стрелять.

– Но, дорогой мой, он на самом деле несносен. Этот всегда гладко выбритый подбородок, это ежедневное переодевание к ужину – абсолютная неспособность приспосабливаться к обстановке.

– Риггс вполне нормален, – спокойно ответил Керанс. – Он жил так, как привык. – Теперь, когда Риггс уходил, Керанс понял, как много держалось на жизнерадостности и выдержке полковника. Без него моральное состояние отряда быстро упало бы. Это напомнило Керансу, что теперь ему самому придется заботиться о расположении духа своего маленького трио. Очевидно, лидером придется быть ему: Бодкин слишком стар, Беатрис занята собой.

Керанс взглянул на часы с термометром, прикрепленные к запястью. Уже три тридцать, но температура все еще около ста десяти градусов, солнце, как кулак, бьет по коже. Они присоединились к Бодкину и вместе с ним пошли в гостиную.

Резюмируя итоги совещания, прерванного прилетом вертолета, Керанс сказал:

– В резервуаре на крыше у вас около тысячи галлонов, Беа, этого достаточно на три месяца, или, скажем, на два, так как мы ожидаем, что температура повысится, и я рекомендую вам закрыть остальные комнаты и жить здесь. Она находится с северной стороны дворика, а надстройка на крыше защитит вас от ливней, которые начнутся вскоре. Десять к одному, что они сломают ставни и воздушные завесы в спальне. Как насчет еды, Алан? Насколько хватит запасов в холодильнике?

Бодкин повернул лицо к нему с видом отвращения.

– Если не считать деликатесов, типа змеиных языков, там находится главным образом первоклассное пиво. Если вы действительно захотите напиться этими запасами, их хватит на шесть месяцев. Но я предпочитаю игуан.

– Несомненно, игуаны предпочтут вас. Ну что ж, дела не так плохи. Алан сможет жить на станции, пока уровень воды не поднимется, я по-прежнему буду в отеле «Риц». Что еще?

Беатрис встала и направилась к бару.

– Да, дорогой. Кончайте. Вы начали говорить, как Риггс. Военные манеры вам не идут.

Керанс шутливо отдал ей честь и отправился в противоположный конец комнаты, к пейзажу Эрнста, а Бодкин в это время глядел через окно на джунгли. Все более и более эти два пейзажа становились неотличимы друг от друга, а в мозгу у каждого был и третий – из ночного кошмара. Они никогда не обсуждали свои сны – этот призрачный общий мир, в котором они двигались, как привидения с картин Дельво.

Беатрис уселась на диван спиной к нему, и Керанс вдруг отчетливо осознал, что нынешнее единство их маленькой группы продержится недолго. Беатрис была права: военные манеры ему не шли, он был слишком пассивной и погруженной в себя личностью. Более важно, однако, что они вступали в новую жизнь, где прежние привязанности и обязательства не имели никакого смысла. Узы между ними будут слабеть, и первое свидетельство этого – решение жить порознь. Хотя Керанс нуждался в Беатрис, тем не менее ее личность мешала ему ощущать свою полную свободу. Каждый из них пойдет отныне по джунглям времени своим путем. Хотя они и будут видеться время от времени в лагунах или на испытательной станции, подлинные встречи возможны теперь лишь во сне.

7. Карнавал аллигаторов

Разорванная страшным шумом, разлетелась тишина раннего утра, и тяжелый рев послышался за окнами отеля. С усилием Керанс извлек свое вялое тело из постели, спотыкаясь о груду книг, разбросанных по полу. Он успел отбросить проволочную дверь балкона, чтобы увидеть большой белый гидроплан, с большой скоростью скользивший посередине лагуны. Две его плоскости, рассекая воду, оставляли длинные полосы пены. Когда тяжелая волна ударила в стену отеля, сбрасывая колонии водяных пауков и обеспокоив летучих мышей, гнездящихся в гниющих обломках, Керанс успел заметить в кабине гидроплана высокого широкоплечего человека, одетого в белый шлем и короткую куртку. Человек наклонился над приборным щитом.

Он вел гидроплан с небрежным щегольством, включив две мощные турбины в тот момент, когда самолет, казалось, ударит в берег. Самолет отвернул в брызгах, пене и радуге. Человек продолжал вести его с небрежным видом, ноги его были гибкими и расслабленными, он напоминал возницу, управляющего движением горячей тройки.

Прячась за зарослями тростника, которые покрывали весь балкон – многочисленные попытки уничтожить эти заросли ни к чему не привели, – Керанс, незамеченный, наблюдал за пришельцем. Когда самолет делал очередной поворот, Керанс заметил щегольской профиль, яркие глаза и зубы этого человека и выражение веселого победителя на его лице.

Серебряные круги патронташа блестели на его поясе, и когда он достиг дальнего конца лагуны, послышалась серия взрывов. Сигнальные ракеты, как маленькие парашюты, выстроились в ряд в воздухе.

Взревев турбинами, гидроплан вновь свернул и скрылся в проходе, ведущем в следующую лагуну, срезая по пути зеленую листву. Керанс ухватился за балконные перила и смотрел, как постепенно успокаивается взволнованная вода. Деревья на берегу все еще продолжали гнуться и трепетать под ударами воздушной струи. Тонкая полоса красной дымки тянулась на север, постепенно исчезая по мере того, как затихал шум моторов гидроплана. Внезапное вторжение шума и движения, появление незнакомца в белом костюме привели Керанса в замешательство, грубо выведя его из обычного состояния усталости и апатии.

В течение шести недель, что прошли после ухода Риггса, он жил один в своих комнатах под крышей отеля, все более и более погружаясь в безмолвную жизнь джунглей. Продолжающееся повышение температуры – термометр на балконе в полдень показывал сто тридцать градусов – и уменьшение влажности делали невозможным покинуть отель после десяти утра: лагуны и джунгли были полны огня до четырех часов вечера, а к этому времени он обычно так уставал, что с трудом добирался до постели.

Весь день он сидел за закрытыми окнами отеля, слушая из своей полутьмы, как потрескивает расширяющаяся от жары проволочная сетка. Большинство окружающих зданий лагуны уже исчезли за разрастающейся растительностью; огромные клубки мха, заросли тростника закрыли белые прямоугольники фасадов, затенив гнезда игуан в окнах.

За лагунами бесконечные груды ила начали превращаться в огромную сверкающую отмель, тут и там возвышающуюся над береговой линией, как огромная груда породы у заброшенной шахты. Свет бил по мозгу Керанса, увлекая его в глубины подсознания, где реальность времени и пространства переставала существовать. Руководимый своими снами, он спускался в глубины прошлого; каждый раз лагуна представала во сне в ином обрамлении, и каждый ландшафт, как говорил доктор Бодкин, представлял другую геологическую эпоху. Иногда круг воды был ярким и дрожащим, иногда стоячим и темным, берег иногда становился глинистым и блестел, как спина гигантского ящера. Но потом мягкие берега вновь начинали маняще блестеть, небо становилось мягким и прозрачным, пустота длинных песчаных мелей абсолютной и полной, наполняя его утонченной и мягкой болью.

Он стремился к этим спускам в безбрежное прошлое, так как мир вокруг него все более становился чуждым и невыносимым.

Иногда он делал небрежные записи в своем ботаническом дневнике о новых растительных формах; на протяжении первых недель несколько раз навещал доктора Бодкина и Беатрис Дал. Но оба они были совершенно поглощены собственными погружениями в прошлое. Бодкин был погружен в постоянную мечтательность и задумчивость, блуждая без цели по узким протокам в поисках мира своего детства, Керанс видел, как он сидит на корме своей лодки и рассеянно смотрит на окружающие здания. Он смотрел сквозь Керанса и никак не откликался на его зов.

Что же касается Беатрис, то, несмотря на внешнюю отчужденность, между ними оставался не выраженный словами, подразумеваемый союз, основанный на предчувствиях об уготованной им символической роли в будущем.

Множество сигнальных разрывов появилось над лагуной, где находилась испытательная станция и дом Беатрис, и Керанс прикрыл глаза, защищаясь от яркого света, усеявшего небо световых пятен. Через несколько секунд за илистыми отмелями к югу показались ответные сигнальные разрывы, и послышались глухие раскаты, вскоре смолкнувшие.

Итак, незнакомец, прилетевший на гидроплане, был не один. При мысли о неизбежном вторжении Керанс взял себя в руки. Расстояние между сериями ответных разрывов было слишком велико и свидетельствовало о наличии нескольких групп, а также о том, что гидроплан был всего лишь разведчиком.

Плотно прикрыв за собой проволочную дверь, Керанс прошел в комнату, сняв со спинки стула куртку. Вопреки своим привычкам, он прошел в ванную и остановился перед зеркалом, критически осматривая недельную щетину. Волосы его были белыми и отливали перламутром, и это вместе с бронзовым загаром и погруженными в себя глазами придавало ему внешность бродяги, живущего на тихоокеанских островах ловлей жемчуга и случайным заработком. Из разбитого дистиллятора, установленного на крыше, натекло полное ведро мутной воды, он зачерпнул немного этой воды и сполоснул лицо, что также нарушало его установившиеся привычки.

При помощи багра разогнав несколько игуан, устроившихся на причале, он спустил в воду катамаран и медленно поплыл. Под катамараном проплывали груды зарослей, по поверхности воды скользили жуки и водяные пауки. Было несколько минут восьмого, температура около восьмидесяти градусов, сравнительно прохладно и приятно, воздух чист от облаков москитов, которых позже выгонит из гнезд жара.

Когда он плыл по протоку длиной в сто ярдов, ведущему в южную лагуну, над его головой возникло еще множество сигнальных разрывов: слышалось гудение гидроплана, носившегося туда и сюда по лагунам, иногда на мгновение мелькала фигура человека в белом, склонившегося над контрольной доской. Керанс ввел катамаран в лагуну и поплыл спокойно среди свисающих листьев папоротника, следя за водяными змеями, сброшенными со своих мест набегающей волной.

В двадцати пяти ярдах от берега он поставил катамаран на якорь среди свешивавшихся с крыши полузатонувшего здания хвощей, взобрался по бетонному склону к пожарной лестнице и по ней поднялся на плоскую крышу, возвышавшуюся над волной на пять этажей. Там он лег за низким фронтоном и посмотрел в сторону стоявшего недалеко дома Беатрис.

Гидроплан шумно кружил у маленького залива на противоположной стороне лагуны, летчик направлял его туда и сюда, как всадник горячую лошадь. Взлетело еще несколько сигнальных ракет, некоторые – в четверти мили от Керанса. Следя за самолетом, Керанс услышал низкий, но мощный рев – крик животного, но не игуаны. Рев приближался, смешиваясь с шумом моторов, сопровождаемый треском ломаемых растений. Вдоль всего пути самолета в воду падали папоротники и хвощи, их ветви свешивались вниз, как спущенные знамена. Казалось, все джунгли разрываются надвое. Полчища летучих мышей взмывали в воздух и в панике носились над лагуной. Их зловещие крики заглушались ревущими турбинами гидроплана и разрывами сигнальных ракет.

Внезапно вода в горле узкого залива поднялась на несколько футов в воздух; казалось, что-то прорвало затор из бревен и, разрывая береговую растительность, хлынуло в лагуну. Из залива рванулась миниатюрная Ниагара пенящейся воды, на гребне ее появилось несколько моторных лодок, подобных катеру Риггса. На их черных корпусах были нарисованы огромные глаза и зубы дракона. На каждой лодке находилось с дюжину смуглых людей в белых шортах и фуфайках. Лодки понеслись к центру лагуны, с их палубы в общей сумятице поднимались к небу последние сигнальные ракеты.

Полуоглушенный шумом, Керанс смотрел вниз, на множество длинных коричневых тел, плывущих в кипящей воде. Массивные хвосты животных взбивали пену. Таких огромных аллигаторов он никогда не видел, некоторые из них достигали двадцати пяти футов в длину. Прокладывая себе путь в чистую воду, они яростно теснили друг друга, собираясь полчищами вокруг теперь неподвижного гидроплана. Человек в белом костюме стоял у открытого люка, сложив руки на поясе и возбужденно глядя на стаю рептилий. Он лениво махнул экипажам трех катеров, затем жестом указал на лагуну, как бы приказывая встать тут на якорь.

Когда по приказу лейтенанта-негра моторы катеров вновь были выключены и катера поплыли к берегу, человек в самолете осмотрел критическим взглядом окружающие здания, на его строгом лице появилась самодовольная улыбка. Аллигаторы, как стая собак, собрались вокруг своего хозяина, в воздухе с криками реяла стая птиц – ржанок и кроншнепов, – сопровождающих крокодилов. Все больше и больше аллигаторов присоединялось к стае, плывя плечом к плечу в белой пенистой спирали, пока их не собралось не менее двух тысяч – огромная стая, настоящее воплощенное зло.

С криком, от которого из воды высунулось две тысячи крокодильих морд, пилот вновь склонился к приборам. Пропеллеры ожили и подняли гидроплан над водой. Рассекая огромными плоскостями оказавшихся на пути крокодилов, самолет направился в соседнюю лагуну, огромная масса аллигаторов вздымалась ему вслед. Несколько крокодилов отделились от стаи и парами плавали вдоль берегов, шаря в окнах затопленных зданий и прогоняя занявших свои посты игуан. Другие крокодилы вскарабкивались на едва выступающие из воды крыши. В центре лагуны вода продолжала кипеть, изредка там мелькало белое брюхо крокодила, убитого гидропланом.

Когда армада рептилий углубилась в узкий пролив, Керанс спустился по пожарной лестнице и направился по бетонному пандусу к своему катамарану. Прежде чем он достиг его, тяжелая волна, поднятая гидропланом, подхватила катамаран, сорвала его с якоря и бросила вперед, в массу теснящихся аллигаторов. Через несколько секунд он был сжат боками аллигаторов, старающихся пробраться в узкий залив, и разорван на куски их мощными челюстями.

Огромный кайман, прятавшийся в зарослях хвощей, заметил погруженного по пояс в воду Керанса и, не спуская с него немигающих глаз, направился к нему. Его чешуйчатая спина и гребень на хвосте извивались в воде. Керанс быстро отступил по пандусу, окунаясь по плечи, достиг пожарной лестницы, прежде чем кайман достиг мелкого места и побежал на своих коротких лапах.

Отдуваясь, Керанс облокотился на перила, глядя вниз в холодные глаза, которые бесстрастно смотрели на него.

– Ты хорошая сторожевая собака, – сказал он, вытащил шатающийся кирпич и обеими руками швырнул его в морду крокодила. Он улыбнулся, когда крокодил взвыл и отступил, раздраженно кусая хвощи и обломки катамарана.

Через полчаса, выиграв несколько дуэлей с отступавшими игуанами, Керанс преодолел двести ярдов по берегу и достиг дома Беатрис. Когда он вышел из лифта, Беатрис встретила его широко раскрытыми в тревоге глазами.

– Роберт, что случилось? – она положила руки ему на плечи и прижалась головой к его влажной куртке. – Вы видели аллигаторов? Их здесь тысячи!

– Видел их? Меня чуть не съел один у ваших дверей. – Керанс высвободился и торопливо подошел к окну. Гидроплан теперь вошел в центральную лагуну и на большой скорости кружил в ее центре, в его кильватере следовала стая аллигаторов. Множество их собралось вокруг испытательной станции, взбивая своими хвостами пену. Тридцать или сорок крокодилов остались в нижней лагуне и небольшими патрулями плавали по ней, огрызаясь на игуан.

– Эти чертовы звери, должно быть, их охрана, – решил Керанс. – Как стая сторожевых тарантулов. Ничего не может быть лучше.

Беатрис стояла рядом с ним, нервно трогая пальцами высокий воротник желто-зеленой шелковой блузки, которую она надела поверх черного купальника. Хотя помещение постепенно приобретало заброшенный и ветхий вид, Беатрис продолжала заботиться о своей внешности. Несколько раз Керанс заставал ее сидящей перед зеркалом во дворике или в спальне на кровати: она автоматически разглаживала мелкие морщины на лице, как слепой художник ощупывает свою картину, опасаясь, что он может забыть, что нарисовано на ней. Волосы Беатрис всегда были безукоризненно причесаны, краска на веках и губах постоянно возобновлялась, но отвлеченный, погруженный в себя взгляд делал ее похожей на прекрасный восковой манекен. Наконец, однако, она почувствовала возбуждение.

– Но кто они, Роберт? Этот человек в самолете пугает меня. Я хотела бы, чтобы полковник Риггс был здесь.

– Теперь он в тысячах миль отсюда, если вообще не в Берд. Не волнуйтесь, Беа. Они выглядят как пираты, но у нас тут нечем поживиться.

Большой трехпалубный колесный пароход входил в лагуну и медленно приближался к трем катерам, причаленным в нескольких стах ярдах от того места, где была стоянка базы Риггса. Он был набит грузом, палубы покрывали горы укутанных в парусину механизмов, так что на борту с трудом можно было найти свободное место.

Керанс решил, что это корабль-склад и что на нем сосредоточена добыча группы. Подобно большинству других пиратских групп, эта, должно быть, тоже охотилась главным образом за механизмами, типа электрических генераторов, оставленных правительственными отрядами. Номинально за такое похищение полагалось суровое наказание, но фактически власти были слишком слабы, чтобы пытаться навести порядок в оставленных поддерживающими отрядами местах.

– Смотрите!

Беатрис схватила Керанса за локоть. Она указывала вниз, на испытательную станцию, на крыше которой стоял беспорядочно одетый, заросший многодневной щетиной доктор Бодкин и махал руками, привлекая внимание людей на корабле. Один из них, негр с голой грудью, в белых брюках и белой форменной фуражке, что-то крикнул в ответ.

Керанс пожал плечами.

– Алан поступает правильно. Прячась, мы ничего не выиграем. Наоборот, если мы им поможем, они скорее оставят нас одних.

Беатрис колебалась, но Керанс взял ее за руку. Гидроплан, теперь освободившийся от свиты, возвращался в облаке пены.

– Идем, если мы успеем спуститься к причалу, он захватит нас на борт.

8. Человек с невинной улыбкой

Красивое мрачное лицо Стренгмена было окрашено смесью подозрительности и презрения. Он сидел откинувшись под навесом на палубе парохода. Теперь он был одет в жесткий белый костюм, гладкая шелковая поверхность которого отражала позолоту кресла с высокой спинкой эпохи Возрождения, заимствованного из какой-нибудь венецианской или флорентийской лагуны. Кресло подчеркивало магический ореол своего хозяина.

– Ваши мотивы кажутся мне слишком сложными, доктор, – заметил он, обращаясь к Керансу. – Впрочем, возможно, и вы сами не отдаете себе отчет в истинных мотивах. Назовем это тотальным синдромом безделья и покончим на этом.

Он щелкнул пальцами. Подошел стюард, стоявший невдалеке; Стренгмен выбрал с подноса маслину.

Беатрис, Керанс и Бодкин сидели полукругом в маленьких креслах, попеременно впадая то в жар, то в холод, так как портативный кондиционер все время менял радиус своего действия. Было уже полпервого. Лагуна за бортом превратилась в сплошной костер, яркий свет скрыл все здания, возвышавшиеся на ближайшем берегу. Джунгли неподвижно застыли в невыносимой жаре, аллигаторы попрятались в клочки тени, которые они сумели отыскать.

Несмотря на жару, несколько людей Стренгмена на борту одного из катеров работали с ленцой, разгружая какой-то тяжелый груз под руководством огромного горбатого негра в зеленых шерстяных шортах. Огромная гротескная пародия на человека, этот негр время от времени поправлял повязку на глазу и непрерывно выкрикивал команды, смешивая слова благодарности и проклятий, летевшие над горячим воздухом.

– Скажите, доктор, – продолжал настаивать Стренгмен, очевидно, неудовлетворенный ответом Керанса, – когда вы все же предполагаете покинуть лагуну?

Керанс колебался, не решаясь назвать определенную дату. После того как они целый час прождали, пока Стренгмен переоденется, им разрешили поздороваться с ним и объяснить, почему они остались в лагуне после ухода поддерживающего отряда. Однако Стренгмен, по-видимому, не принял их объяснение всерьез, перейдя от удивления их наивностью к подозрительности.

Керанс внимательно следил за ним, не желая пропустить даже малейшей фальшивой ноты. Кем бы он ни был на самом деле, Стренгмен не был заурядным грабителем. Странное угрожающее впечатление производил этот корабль, его экипаж и его хозяин. Стренгмен с его белым улыбающимся лицом, черты которого становились еще более резкими и зловещими, когда он улыбался, казался Керансу особенно опасным.

– Мы, в сущности, и не обсуждали эту возможность, – сказал Керанс. – Я думаю, мы все надеялись остаться здесь неопределенно долго. Правда, у нас не очень велики запасы продовольствия и горючего.

– Но, мой дорогой, – возразил Стренгмен, – температура скоро достигнет двухсот градусов. Вся планета скоро вернется в мезозойский период.

– Совершенно верно, – прервал его доктор Бодкин, внезапно очнувшись от погруженности в свой внутренний мир. – И поскольку мы часть планеты, мы тоже возвращаемся в прошлое. Здесь наша зона перехода, тут мы вновь осваиваем свое биологическое прошлое. Поэтому мы и решили остаться здесь. Никаких тайных причин этого поступка нет, Стренгмен.

– Конечно, нет, доктор, я вполне доверяю вашей искренности. – Выражение лица Стренгмена непрерывно менялось, он становился то раздраженным, то дружелюбным, то скучающим, то погруженным в себя. Он прислушался к шипению воздушного насоса на палубе, потом спросил:

– Доктор Бодкин, ребенком вы жили в Лондоне? У вас должно быть много сентиментальных воспоминаний о дворцах и музеях. Или вас интересуют лишь воспоминания доутробного периода?

Керанс взглянул на него, пораженный легкостью, с которой Стренгмен перенял жаргон Бодкина. Он заметил, что Стренгмен не только ждет ответа Бодкина, но одновременно следит за Беатрис и ним самим.

Но Бодкин сделал неопределенный жест:

– Нет, боюсь, что я ничего не помню. Ближайшее прошлое не интересует меня.

– Жаль, – лукаво ответил Стренгмен. – Вся ваша беда, значит, заключается в том, что вы живете где-то за тридцать миллионов лет отсюда. Вы утратили всякий интерес к жизни. Я же очарован недавним прошлым. Сокровища триасовой эры для меня ничто по сравнению с драгоценностями, оставленными вторым тысячелетием нашей эры.

Он оперся на локоть и улыбнулся Беатрис, сидевшей со сложенными на обнаженных коленях руками с выражением мыши, следящей за сытым котом. – А как насчет вас, мисс Дал? Вы выглядите несколько меланхолично. Может быть, легковременное недомогание? Или и вас тревожат изгибы хроноклазма? – он хихикнул, радуясь своему замечанию, а Беатрис спокойно ответила:

– Мы обычно очень устаем здесь, мистер Стренгмен. К тому же мне не понравились ваши аллигаторы.

– Они вас не тронут. – Стренгмен склонился вперед и осмотрел всё трио. – Все это очень странно. – Через плечо он бросил короткую команду стюарду, затем вновь нахмурился. Керанс вдруг понял, что кожа на его лице и руках была ненормально бела, она была совершенно лишена пигментации. Густой загар Керанса, так же как у Беатрис и Бодкина, делал их почти неотличимыми от негритянского экипажа, вообще под жарким солнцем исчезало всякое различие между мулатами и квартеронами. Стренгмен один сохранял поразительную бледность, и этот эффект еще усиливался его белым костюмом.

Появился гологрудый негр в форменной фуражке. По его мощным мускулам струйкой стекал пот. Он был выше шести футов ростом, но необъятная ширина плеч делала его приземистым и коренастым. Обращение его с Стренгменом было почтительным, и Керанс удивился, каким образом удается поддерживать Стренгмену дисциплину экипажа, тем более что он говорил со своими людьми резким и черствым тоном.

Стренгмен кратко представил негра.

– Это Адмирал, мой помощник. Если я понадоблюсь вам и меня в это время не будет, обращайтесь к нему. – Он встал и спустился с помоста, на котором стояло его кресло. – Прежде чем вы уйдете, позвольте показать вам мой корабль сокровищ. – Он галантно протянул руку Беатрис, та робко приняла ее, глаза Стренгмена жадно сверкнули.

Когда-то, как решил Керанс, этот пароход использовался как игорный притон, пришвартованный где-нибудь вблизи Мессины, или Бейрута, или в устье какой-нибудь тропической реки, под более мягкими и терпимыми небесами. Когда они покидали палубу, взвод людей Стренгмена укреплял старинную разукрашенную лестницу, ее перила были покрыты шелушащейся позолотой, а над ступеньками был установлен навес из белых досок, украшенный кистями и драпри, скрипевший на своих блоках, как древний фуникулер. Внутренние помещения корабля были убраны в той же стилизованной манере барокко. Бар, теперь темный и закрытый, расположенный в дальнем конце палубы, напоминал деревянные замки, которые устанавливались на корме галеонов, обнаженные позолоченные кариатиды поддерживали его портик. Колонны и арки из фальшивого мрамора вели вверх, к частным номерам и обеденным залам, а центр широкого зала напоминал пародию на Версаль – множество пыльных купидонов и канделябров, грязная медь была покрыта плесенью и ярью.

Однако колеса рулетки и столики для шмен-де-фер были убраны, а выщербленный паркет пола уставлен множеством ящиков и больших упаковочных корзин, нагроможденных почти до потолка, так что лишь узкая полоска света проникала через верхнюю часть затянутых проволокой окон. Все было хорошо упаковано и увязано, но на одном столике красного дерева, стоявшем в углу, Керанс заметил коллекцию бронзовых и мраморных фигур и торсов, фрагментов статуй, ждавших упаковки.

На нижней ступеньке лестницы Стренгмен задержался, стирая подтек темперы с фрески.

– К сожалению, все здесь постепенно разрушается. У вас в «Рице» много лучше, доктор. Я одобряю ваш вкус.

Керанс пожал плечами.

– Сейчас все разрушается.

Он подождал, пока Стренгмен откроет дверь, и они вошли в помещение главного склада, большую душную комнату, уставленную деревянными ящиками. Пол этой комнаты был усыпан опилками. Здесь кондиционер не работал, но сопровождавшие их Адмирал и другие матросы попеременно направляли на них струю ледяного воздуха из шланга, подключенного к вентилям в стене. Стренгмен щелкнул пальцами, и Адмирал быстро убрал покрывало в части груза.

В тусклом свете Керанс с трудом разглядел очертания большого богато украшенного церковного образа в дальнем конце комнаты, снабженного искусно сделанным орнаментом из завитков и покрытого неоклассическим просцениумом с канделябрами в виде дельфинов. По своим размерам просцениум вполне мог покрывать небольшой дом. Рядом с ним стоял с десяток статуй, большей частью эпохи Возрождения, покрытых обрывками толстой позолоты. За ними виднелось несколько меньших икон и триптихов, целая кафедра проповедника, выложенная золотом, три большие конные статуи (в гриве коней все еще были видны запутавшиеся водоросли), несколько больших соборных дверей, отделанных золотом и серебром, и большой расположенный ярусами фонтан. Металлические полки по стенам комнаты были уставлены многочисленными меньшими по размеру предметами и безделушками: урнами для голосования, кубками, щитами, подносами, письменными приборами и прочим хламом.

Все еще держа Беатрис за руку, Стренгмен жестикулировал, говоря ей что-то. Керанс слышал «Сикстинская капелла» и «гробница Медичи», но Бодкин пробормотал:

– С эстетической точки зрения, все это хлам, а держит его из-за золота. Но и золота здесь не так уж много. К чему ему все это?

Керанс кивнул, следя за Стренгменом и Беатрис. Внезапно он вспомнил картину Дельво, с одетыми в смокинги скелетами. Мелово-белое лицо Стренгмена напоминало череп, а в его самодовольстве было что-то от скелета. Без особой внешней причины Керанс почувствовал отвращение к Стренгмену.

– Что вы думаете об этом, Керанс? – Стренгмен дошел до конца комнаты и сделал знак Адмиралу вновь накрыть выставку покрывалом. – Впечатляет, доктор?

Керанс взглянул на его жадно горящие при виде добычи глаза.

– Они похожи на кости, – спокойно сказал он.

Возмущенный, Стренгмен покачал головой.

– Кости? О чем это вы говорите? Керанс, вы сошли с ума! Кости!

Но тут Адмирал подхватил последнее слово, вначале повторив его про себя, как бы пробуя на вкус, потом снова и снова все громче и быстрее, как бы в нервном припадке, его широкое лицо исказилось от хохота. Остальные моряки присоединились к нему и начали повторять, извиваясь от хохота, как в конвульсиях:

– Кости! Да, черт возьми, кости, черт возьми, кости, черт возьми кости, черт…

Стренгмен с гневом смотрел на них, мышцы у него на лице дергались. Испытывая отвращение к этому проявлению грубости и дурного характера, Керанс повернулся и направился к выходу. Раздраженный Стренгмен последовал за ним. Прижав ладонь к спине Керанса, он сильно толкнул его вперед.

Через пять минут, когда они отплыли на одном из катеров, Адмирал и с полдюжины остальных членов экипажа повисли на перилах, все еще извиваясь от смеха. Стренгмен взял себя в руки; в своем белом костюме он стоял в стороне, иронически посмеиваясь.

9. Бассейн смерти

В течение двух недель южная часть горизонта все более затенялась дождевыми тучами. Керанс часто виделся с Стренгменом. Тот обычно на большой скорости носился на своем гидроплане по лагунам, одетый в белый костюм, комбинезон и шлем, и следил за работой своих отрядов. В каждой из трех лагун действовал отряд из шести человек, водолазы методично обследовали затонувшие здания.

Временами привычные звуки насосов прерывались ружейными выстрелами: это стреляли в крокодилов, слишком близко подбиравшихся к водолазам.

Отсиживаясь в полутьме своих комнат в отеле, Керанс был далеко от лагун, предоставляя Стренгмену искать свою добычу, сколько тому вздумается. Все чаще и чаще сны вторгались в его жизнь, его бодрствующий мозг все более высыхал и уменьшался. Реальное время, в котором существовал Стренгмен и его люди, казалось прозрачным по сравнению с миром снов. Вновь и вновь, когда к нему обращался Стренгмен, он вынужден был обращать внимание на этот незначительный реальный мир, но его мозг продолжал блуждать далеко.

Любопытно, что после начальных приступов раздражения Стренгмен начал проявлять необъяснимую благожелательность к Керансу. Спокойный нестандартный ум биолога представлял отличную цель для юмора Стренгмена. Иногда он передразнивал Керанса, серьезно беря его за руку во время одной из бесед и говоря благочестивым тоном: «Знаете, Керанс, покинув море два миллиона лет назад, вы можете при переходе получить серьезную травму, скрытую от всех…»

В другой раз он послал двух своих людей на лодке через лагуну; на самом высоком здании на противоположной стороне лагуны буквами размером в тридцать футов они написали:

ЗОНА ПЕРЕХОДА ВО ВРЕМЕНИ

Керанс добродушно переносил это подшучивание, а когда из-за отсутствия успеха в действиях ныряльщиков оно становилось злым, попросту игнорировал его. Погружаясь в прошлое, он терпеливо ждал прихода дождей.

Несколько дней спустя Керанс впервые осознал истинную причину своей боязни Стренгмена. Произошло это на организованном Стренгменом приеме.

Внешне, как объявил об этом Стренгмен, прием был организован для того, чтобы собрать вместе троих отшельников. В своей бесцеремонной манере Стренгмен начал осаждать Беатрис, умышленно используя Керанса как средство, с помощью которого легче проникать в ее помещение. Когда он обнаружил, что члены трио редко видятся друг с другом, он избрал другой подход, решив подкупить Керанса и Бодкина своей обильной кухней и винным погребом. Беатрис, однако, постоянно отвергала эти приглашения на ланчи и полуночные завтраки – Стренгмен и его свита из аллигаторов и одноглазых мулатов по-прежнему пугали ее, и приемы, как правило, откладывались.

Однако истинная причина организуемого празднества была более практичной. Несколько раз Стренгмен замечал, как Бодкин медленно гребет по протокам в районе бывшего университета. Вскоре за стариком начал тайком следовать один из катеров, возглавляемый Адмиралом или другим помощником Стренгмена – Великим Цезарем, разрисованный драконьими глазами и замаскированный листьями папоротника, как карнавальная лодка. Стренгмен считал, что Бодкин разыскивает спрятанные когда-то сокровища. Главные его подозрения сосредоточились в конце концов на затонувшем здании планетария, доступ к которому был сравнительно легким. Стренгмен поставил постоянную охрану в этом небольшом озере, в двухстах ярдах к югу от центральной лагуны, но когда однажды Бодкин появился ночью в ластах и акваланге, Стренгмен потерял терпение и решил опередить его.

– Мы захватим вас завтра в семь утра, – сказал он Керансу. – Шампанское и холодные закуски. Мы определенно найдем завтра то, что запрятал Бодкин.

– Могу сказать вам, Стренгмен, что он запрятал. Только свои воспоминания. Для него они дороже всех сокровищ на земле.

Но Стренгмен скептически рассмеялся и унесся с ревом на своем гидроплане, оставив Керанса беспомощно висеть на бетонном причале отеля, похожем на американские горы.

Точно в семь на следующее утро за ним прибыл Адмирал. Они захватили Беатрис и доктора Бодкина и вернулись на пароход, где Стренгмен завершал приготовления для погружения в воду. Второй катер был полон водолазного оборудования: акваланги, водолазные костюмы, насосы, телефон. С его шлюпбалки свисала клетка для водолазов, но Стренгмен уверял их, что озеро очищено от игуан и аллигаторов и клетка под водой будет не нужна.

Керанс скептически отнесся к его словам, но на этот раз Стренгмен оказался прав. Озеро было полностью очищено. Тяжелые стальные решетки закрывали подводные проходы, а сверху на плавучих бонах сидели вооруженные охранники с гарпунами и ружьями. Когда катер вошел в озеро и пришвартовался к балкону одного из зданий, последняя серия гранат была брошена в воду, и взрывная волна выбросила наружу множество оглушенных угрей, креветок и других морских животных. Их быстро сгребли в противоположную сторону.

Котлообразное углубление, заполненное пеной и илом, постепенно прояснилось, и со своих сидений у перил они увидели под водой куполообразную крышу планетария, всю заросшую водорослями и похожую, как сказал Бодкин, на покинутый дворец из детских волшебных сказок. Круглое вентиляционное окно на вершине купола было закрыто металлическим щитом. Была предпринята попытка разобрать одну из секций щита, но, к сожалению Стренгмена, они все проржавели и слились в один сплошной кусок. Главный вход в купол находился на уровне прежней улицы, слишком глубоко, чтобы сверху можно было что-то различать, но предварительная разведка показала, что войти можно будет без особых трудностей.

Когда солнечные лучи коснулись воды, Керанс, глядя в зеленую непрозрачную глубину, вспомнил теплый доисторический студень, в котором он плавал в своих снах. Он вспомнил также, что несмотря на сверхобилие воды вокруг, он в реальной действительности не погружался в море уже около десяти лет, и в уме начал повторять движения медленного брасса, который нес его во сне.

В трех футах под поверхностью воды проплыл маленький питон-альбинос в поисках выхода. Глядя, как он стремительно увертывался от ударов гарпунов, Керанс почувствовал внезапное нежелание погружаться в воду. На противоположной стороне озера, у стальных решеток, огромный крокодил боролся с группой моряков, пытающихся отогнать его. Великий Цезарь, упираясь огромными ступнями в нижний брус плавучего заграждения, с силой бил крокодила, а тот огрызался, пытаясь ухватить багор. Крокодилу было не меньше девяноста лет, в длину он достигал тридцати футов, а объем его груди был не менее шести или семи футов. Его снежно-белый живот напомнил Керансу, что после прихода Стренгмена, как бы привлеченные его появлением, из джунглей выходило много животных-альбиносов: змей и ящериц. Встретилось даже несколько игуан-альбиносов, одна из таких игуан сидела предыдущим утром на причале отеля, глядя на Керанса, как альбатросовая ящерица, и он подсознательно решил, что это вестник Стренгмена.

Керанс взглянул вверх на Стренгмена, который стоял на носу своего самолета и с нетерпением глядел, как крокодил своими мощными ударами чуть не сбросил огромного негра в воду. Симпатии Стренгмена были полностью на стороне крокодила, но не просто из спортивного интереса, но также из садистского желания увидеть одного из своих помощников разорванным на части и убитым.

В конце концов среди грома ругани и проклятий Великому Цезарю протянули ружье, тот выпрямился и разрядил оба ствола в беспомощного крокодила у своих ног. С криком боли тот отплыл в сторону, взбивая хвостом воду.

Керанс и Беатрис глядели в сторону, ожидая, пока закончится схватка, а Стренгмен выбирал более удобное место для наблюдения.

– Когда они попадают в ловушку или погибают, они бьют воду хвостом, давая тревожный сигнал остальным. – Он протянул указательный палец к Беатрис, как бы призывая ее посмотреть спектакль. – Не смотрите так разочарованно. Керанс! Проявите побольше симпатии к бедному зверю. Они существовали уже много миллионов лет назад, это старейшие обитатели нашей планеты.

Когда с животным было покончено, Стренгмен продолжал стоять у перил, балансируя на кончиках пальцев, как бы надеясь, что крокодил оживет и вернется, чтобы продолжить схватку. Лишь когда отрубленная голова аллигатора повисла на багре, он с раздраженным видом вернулся к подготовке погружения.

Под наблюдением Адмирала два члена экипажа произвели разведывательное погружение в аквалангах. Они спустили в воду узкую металлическую лестницу и скользнули вниз, под нависающий купол. Они осмотрели вентиляционное окно, затем испытали прочность полукруглых ребер зданий, пытаясь через щели купола проникнуть вниз. После их возвращения отправился третий моряк, в водолазном костюме и с веревкой. Он медленно опустился на чуть различимую в облаке ила мостовую улицы, свет прожектора, установленного на шлеме, слабо освещал его плечи. Когда в воду ушла большая часть веревки, он приблизился в главному входу и исчез из видимости, связываясь с Адмиралом по телефону. Адмирал вслух повторял для всех его комментарии неожиданно глубоким мелодичным баритоном:

– В кассе… теперь в главном помещении… капитан Стренгмен, Джомо говорит, что это церковь, сиденья на месте, но алтаря нет.

Все собрались у перил, с нетерпением ожидая сообщений Джомо, лишь один Стренгмен сидел, развалясь в кресле, положив голову на руку.

– Церковь! – презрительно фыркнул он. – Боже! Пошли кого-нибудь другого вниз. Джомо кровавый дурак!

– Есть, капитан!

Еще несколько водолазов погрузились в воду, и стюард разнес первый бокал шампанского. Собираясь погружаться, Керанс лишь слегка пригубил пенящуюся жидкость.

Беатрис, с обеспокоенным лицом, тронула его за локоть.

– Вы хотите опуститься, Роберт?

Керанс улыбнулся.

– К самому основанию, Беа. Не волнуйтесь, я возьму большой водолазный костюм, это совершенно безопасно.

– Я думала не об этом. – Она посмотрела на эллипс восходящего солнца, уже видный над крышей ближайшего здания. Оливково-зеленый свет, пробивавшийся сквозь листья папоротников, заполнил озеро желтыми болотными испарениями, поднимавшимися с поверхности, как пар из цистерн. Совсем недавно вода казалась холодной и манящей, теперь она превратилась в чуждый мир, а поверхность стала пленкой, разделяющей два измерения. Клетку для водолазов опустили в воду, ее красные ребра сверкали и постепенно, по мере погружения, искажались. Даже фигуры людей, плывших по поверхности воды, превратились в сверкающие химеры, похожие на чудовищ доисторического прошлого.

Далеко внизу под ними в желтом свете вздымался огромный купол планетария. Он напомнил Керансу космический корабль, забытый на Земле пришельцами миллионы лет назад и только теперь появившийся из моря. Керанс сказал Бодкину:

– Алан, Стренгмен ищет спрятанные вами сокровища.

Бодкин слегка улыбнулся.

– Надеюсь, он найдет их. Награда подсознательно ждет его, если он сумеет ее взять.

Стренгмен стоял на носу своего самолета и расспрашивал одного из водолазов, которому в это время помогали снять снаряжение. Вода, сбегавшая с медных боков костюма, образовала лужу на палубе. Задавая очередной вопрос, Стренгмен заметил, что Керанс и Бодкин о чем-то шепчутся. Сдвинув брови, он подозрительно посмотрел на них, потом скользнул на палубу с видом охранника, обнаружившего опасный заговор трех пленников.

Приветствуя его поднятым бокалом шампанского, Керанс шутливо сказал:

– Я всего лишь спросил доктора Бодкина, где он спрятал свои сокровища.

Стренгмен помолчал, холодно глядя вначале на него, затем на неуверенно засмеявшуюся Беатрис. Он положил руки на спинку кресла Керанса, лицо его напоминало белый кремень.

– Не беспокойтесь, Керанс, – фыркнул он, – я знаю, где они, и не нуждаюсь в вашей помощи. – Он повернулся к Бодкину: – Не правда ли, доктор?

Прикрывая уши от резкого голоса Стренгмена, Бодкин ответил:

– Вероятно, знаете, Стренгмен. – Он переставил кресло в отодвинувшуюся тень. – Когда начнется прием?

– Прием? – Стренгмен раздраженно оглянулся, очевидно, забыв, что сам же использовал это слово. – Здесь не купальный бассейн, доктор, однако подождите минутку, я не хочу быть невежливым, я не забыл о прекрасной мисс Дал. – Он наклонился над ней с елейной улыбкой. – Идемте, моя дорогая, я сделаю вас королевой моря, со свитой из пятидесяти крокодилов.

Беатрис отвела взгляд:

– Спасибо, не надо, Стренгмен. Море меня пугает.

– Но вы обязаны. Керанс и доктор Бодкин ждут вашего погружения. И я тоже. Вы будете Венерой, спускающейся в море, и станете вдвое прекрасней после возвращения. – Он схватил ее за руку, Беатрис отшатнулась, испытывая отвращение при виде его елейной самодовольной улыбки. Керанс склонился со своего кресла и взял ее за руку.

– Не думаю, чтобы это был день Беатрис, Стренгмен. Мы плаваем только по вечерам, при свете полной луны. Это дело настроения, вы понимаете?

Он улыбнулся Стренгмену, который крепче схватил Беатрис за руку, лицо его напоминало морду рассерженного вампира.

Керанс встал.

– Послушайте, Стренгмен, я займу ее место. Хорошо? Мне хочется спуститься вниз и взглянуть на планетарий. – Он махнул рукой при виде беспокойства Беатрис. – Не волнуйтесь, Стренгмен и Адмирал позаботятся обо мне.

– Конечно, Керанс. – Хорошее настроение вернулось к Стренгмену, он буквально излучал благожелательную готовность нравиться, лишь слабый намек в его взгляде свидетельствовал о том, что удовольствие его происходит от мысли, что Керанс окажется в его лапах. – Мы используем большой водолазный костюм, а с нами вы сможете говорить по телефону. Спокойней, мисс Дал, никакой опасности нет. Адмирал! Костюм для доктора Керанса! Быстрее! Быстрее!

Керанс обменялся коротким взглядом с Бодкиным и отвел глаза, так как увидел явное удивление Бодкина от его готовности погрузиться в воду. Керанс испытывал легкомысленное веселье, он вновь отхлебнул из бокала.

– Не оставайтесь внизу слишком долго, Роберт, – сказал ему Бодкин. – Температура воды высокая, не меньше девяноста пяти градусов, она плохо на вас подействует.

Керанс кивнул, затем последовал за Стренгменом на нижнюю палубу. Несколько человек готовили костюм и шлем, а в это время Адмирал, Великий Цезарь и остальные моряки следили за Керансом с уклончивым интересом.

– Проверьте, можно ли войти в главную аудиторию, – сказал ему Стренгмен. – Один из парней, кажется, нашел проход. – Он критическим взглядом осмотрел Керанса, стоявшего в ожидании, пока ему наденут шлем. Костюм предназначался для использования на глубине не свыше пяти сажен и давал максимальную возможность осмотреться. – В этом костюме, Керанс, вы похожи на космонавта. – Приступ смеха исказил его лицо. – Но не пытайтесь достичь Подсознательного, Керанс, помните, что ваше снаряжение не позволяет оставаться слишком долго.

Тяжело и медленно подойдя к перилам – матросы в это время тащили за ним веревку и шланг, – Керанс остановился, чтобы неуклюже помахать Беатрис и Бодкину, затем ступил на узкую металлическую лестницу и стал медленно погружаться в вязкую зеленую воду. Было начало девятого, солнце горячими лучами освещало липкую виниловую оболочку, окружавшую его, прилипавшую к груди и ногам, и он с удовольствием глядел вниз, ожидая прикосновения своей горящей кожи к прохладной воде. Поверхность озера теперь была совершенно непрозрачной. Клубок листьев и водорослей плыл неподалеку, волнуемый пузырями воздуха, поднимавшимися из затопленного купола.

Справа от себя он видел Беатрис и Бодкина. Они опирались подбородками на перила и выжидательно смотрели на него. Прямо впереди, на крыше катера, стояла высокая худая фигура Стренгмена, полы его куртки развевались, руки он упер в бока, легкий ветерок ласкал его мелово-белое лицо. Он молча чему-то хмурился, затем, когда Керанс ступил в воду, что-то крикнул, но Керанс не расслышал, что именно. Немедленно свист воздуха в вентилях шлема усилился и ожил внутренний микрофон.

Вода была теплее, чем он ожидал. Вместо прохладной освежающей ванны он вступил в цистерну с теплым клейким желе, которое липло к его икрам и бедрам, как зловонные объятия гигантского протозойского чудовища. Он быстро спустился по плечи, затем сошел со ступенек и позволил своему весу медленно утянуть себя в зеленоватую глубину, придерживаясь руками за перила. На глубине в две сажени он остановился.

Здесь вода была прохладней, и он с удовольствием расслабил руки и ноги и дал глазам привыкнуть к бледному свету. Несколько маленьких рыбок промелькнуло мимо, их тела, как серебряные звезды, сверкали на фоне расплывшегося пятна – таким выглядела поверхность с глубины в пять футов. В сорока футах от него вырисовывалась полукруглая громада планетария, она казалась гораздо больше и удивительнее, чем с поверхности, как корма древнего затонувшего лайнера. Полированная алюминиевая крыша стала тусклой, к ее краям прикрепилось множество моллюсков. Ниже, там, где купол опирался на прямоугольную крышу аудитории, медленно колебались в воде гигантские водоросли, некоторые из их листьев достигали десяти футов длины.

В двадцати футах от дна лестница кончилась, но Керанс теперь был в состоянии равновесия в воде. Он медленно опускался, держась руками за последнюю ступеньку лестницы, затем разжал руки и опустился на дно, увлекая за собой сигнальную веревку и воздушный шланг; они уходили вверх, к серебряному прямоугольному днищу катера.

Он был отрезан водой от шума, поэтому свист нагнетаемого насосом воздуха и звук собственного дыхания громко звучали в его ушах, усиливаясь по мере того, как увеличивалось давление воздуха. Звуки, казалось, барабанили вокруг него в темной оливково-зеленоватой воде, глухо стуча, как приливно-отливный ритм его снов.

Из наушника раздался голос.

– Говорит Стренгмен, Керанс, как вам нравится всеобщая серая масть?

– Чувствую себя как дома. Я уже почти на дне. Водолазная клетка висит у входа в планетарий.

Он опустился на колени на мягкую глину, покрывавшую дно, и обрел равновесие у покрытого моллюсками фонарного столба. Свободной походкой, преодолевая сопротивление воды, он побрел медленно сквозь густую тину, которая поднималась от его башмаков, как облачка газа. Справа от него возвышалась смутная линия фасадов, ограниченная тротуаром, ил мягкими дюнами возвышался около них, доходя до окон первого этажа. В промежутках между зданиями илистые склоны достигали двадцати футов высоты, и ограждающие решетки спускались в них, как опускные решетки древних крепостей. Большинство окон было забито обломками досок и мебели, переплетенными водорослями.

Водолазная клетка медленно раскачивалась на тросе в пяти футах над улицей, набор ножовок и гаечных ключей был прикреплен к ее полу. Керанс приблизился к входу в планетарий, таща за собой веревку и шланг и спотыкаясь, когда они сильно натягивались.

Перед ним, как гигантский подводный замок, возвышалась белая громада планетария, освещенная солнечными лучами, доходившими с поверхности. Стальные перегородки у входа были разобраны предыдущими водолазами, и полукруглая дверь, ведущая в фойе, была открыта. Керанс включил лампу на шлеме и прошел в дверь. Он внимательно осмотрел входное помещение и пошел по лестнице, ведущей на антресоли. Металлические перила и хромированные стенные панели заржавели, но в общем интерьер планетария, защищенный баррикадами от растительной и животной жизни лагуны, выглядел совершенно нетронутым, таким же чистым и непотускневшим, как и в тот день, когда была прорвана последняя плотина.

Пройдя киоск, в котором когда-то продавали билеты, Керанс медленно поднялся на антресоли и остановился у перил, чтобы прочесть надписи на дверях гардеробных комнат, светящиеся буквы надписей отражали свет. Круглый коридор вел вокруг аудитории, лампа посылала бледный конус света вниз, в темную воду. В надежде, что когда-нибудь дамбы будут восстановлены, администрация планетария соорудила второй ряд заграждений вокруг аудитории, снабдив их поперечными распорками, закрытыми на висячие замки, которые теперь совершенно проржавели.

Сверху, на крайней правой плите второй перегородки находилось сделанное ломом смотровое отверстие, которое позволяло заглянуть в аудиторию. Слишком утомленный давлением воды на грудь и живот, Керанс ограничился коротким взглядом внутрь при свете, проникавшем через щели в куполе.

Возвращаясь, чтобы взять в водолазной клетке ножовку, он заметил небольшую боковую лесенку, заканчивавшуюся вверху дверью. Там могла быть либо проекционная, либо кабинет администратора. Ухватившись за перила, он начал медленно подниматься по скользкому покрытию лестницы. Дверь была закрыта, он он нажал плечом, и створки разошлись.

Остановившись, чтобы распутать шланг, Керанс прислушался к шуму в ушах. Ритм заметно изменился: очевидно, новая пара операторов принялась за работу на насосах. Они работали медленно, и давление воздуха уменьшилось. Почему-то Керанс ощутил легкую тревогу. Хотя он чувствовал злобу и недоброжелательность Стренгмена, он почему-то был уверен, что тот не будет пытаться покончить с Керансом таким грубым методом, как прекратить снабжать его воздухом. Рядом находились Беатрис и Бодкин, и хотя Риггс и его люди были в тысяче миль, всегда существовала возможность, что какой-нибудь специальный правительственный отряд вновь посетит лагуну. Если только он не убьет Беатрис с Бодкиным, что казалось невероятным по целому ряду причин (Стренгмен подозревал, что они слишком много знают о городе, который он обшаривал), для Стренгмена смерть Керанса будет означать больше беспокойства, чем выгоды.

Когда воздух вновь успокоительно засвистел в шлеме, Керанс двинулся вперед через пустую комнату. Несколько полок свисало со стены, в углу стоял картотечный шкаф. И вдруг, с испугом, Керанс увидел впереди человека в огромном водолазном костюме, стоявшего лицом к нему в десяти футах. Белые пузыри уходили вверх от его лягушкообразной головы, руки застыли в угрожающей позе, луч света шел от лампы на шлеме.

– Стренгмен! – невольно воскликнул Керанс.

– Керанс! Что случилось? – голос Стренгмена, раздавшийся громче, чем шепот его сознания, пресек панику. – Керанс!

– Прошу прощения, Стренгмен. – Керанс взял себя в руки и медленно двинулся навстречу приближающейся фигуре. – Я увидел себя в зеркале. Я наверху, в административном помещении. Точно не могу сказать. Сюда с антресолей ведет особая лестница. Может быть, тут есть вход в аудиторию.

– Хорошо, посмотрите, может, там есть сейф.

Не обращая на него внимания, Керанс положил руки на гладкую поверхность стекла и поводил шлемом слева направо. Он находился в контрольном помещении, выходящем в аудитории, его отражение возникло на стеклянной звуконепроницаемой панели. Рядом находился письменный стол, перед ним кресло. Утомленный давлением воды, Керанс сел в кресло и через панель посмотрел в аудиторию.

Слабо освещенный маленькой нашлемной лампой, перед ним смутно возвышался темный свод, стены его были покрыты тонким слоем ила. Он напоминал огромное бархатное чрево из какого-нибудь сюрреалистического кошмара. Черная непрозрачная вода висела сплошным вертикальным занавесом, скрывая настил в центре аудитории, как бы пряча какую-то священную тайну. По какой-то причине сходство помещения с огромным чревом увеличивалось, а не уменьшалось круглыми рядами сидений, и Керанс, прислушиваясь к шуму в ушах, был уже не уверен, что не слышит смутный подсознательный реквием из своих снов. Он открыл маленькую дверь, которая вела вниз, в аудиторию, и отключил телефонный кабель, чтобы быть свободным от голоса Стренгмена.

Лампа осветила ил, покрывавший ступени лестницы. В центре купола вода была почти на двадцать градусов теплее, чем в контрольном помещении, из-за каких-то причуд конвекции, и он почувствовал себя как в горячей ванне. Прожектор передвинулся с навеса, но теперь в куполе стали видны трещины; они светились, как очертания далеких галактик. Он смотрел вверх, на незнакомые созвездия, как какой-то подводный Кортес, вынырнувший из глубин и впервые взглянувший на безбрежный Тихий океан открытого неба.

Стоя на помосте, он смотрел на слепые ряды сидений, окружавшие его, и размышлял, какой же утробный обряд совершается здесь. Давление воздуха в шлеме резко усилилось, как только люди на палубе утратили с ним телефонную связь. Клапаны по бокам шлема глухо барабанили, серебряные пузыри срывались и улетали прочь, как стремительные привидения.

Постепенно, по мере того как проходили минуты, наблюдение за этими странными созвездиями, возможно, глядевшими на Землю триасового периода, стало казаться Керансу самым важным делом. Он спустился с навеса и отправился обратно в контрольное помещение, таща за собой воздушный шланг. Дойдя до двери, он взял шланг в руки и с внезапным приступом гнева связал его петлей и закрепил на ручке. Немного подождал, затем сделал вторую петлю, обеспечив себе радиус перемещения в двенадцать футов. Он вновь направился вниз и остановился на полпути к помосту, откинув назад голову и решив прочнее запечатлеть очертания созвездий на своей сетчатке. Теперь эти созвездия казались ему более привычными и знакомыми, чем те, что он видел всегда на небе.

Почувствовав резкую боль в евстахиевой трубе, он вынужден был глотнуть. Внезапно он понял, что внутренний клапан, поставлявший в шлем воздух, не действует. Слабый свист раздавался через каждые десять секунд, но давление стремительно падало. Чувствуя головокружение, он взобрался наверх и попытался отвязать воздушный шланг от ручки двери. Он был уверен теперь, что Стренгмен воспользовался случаем, чтобы организовать несчастный случай. Тяжело дыша, он споткнулся на ступеньке, поднялся и неуклюже упал на сиденье в контрольной комнате.

Его прожектор в последний раз осветил потолок аудитории – этот огромный свод кошмарного чрева. Керанс почувствовал приступ тошноты. Он откинулся навзничь, распластался на ступенях, оцепенело вцепившись в петлю на дверной ручке. Внешнее давление воды смяло его водолазный костюм, казалось, перегородки между его кровеносными сосудами и теплой морской водой больше не существует. Глубокая иловая колыбель мягко приняла его, как огромная плацента, мягче, чем любая самая мягкая постель, какую он когда-либо знал. Сознание угасало. Высоко над собой он видел древние туманности и галактики, светящиеся сквозь тьму утробной ночи, но постепенно даже их свет слабел, и теперь он видел лишь слабый отблеск, доходивший из укромнейших уголков мозга. Он спокойно начал приближаться к этому свету, медленно плывя к центру купола, а этот слабый маяк все отступал и удалялся по мере его приближения. И вот он совсем погас, и Керанс плыл в полной темноте, как слепая рыба в бесконечном забытом море, побуждаемый двигаться вперед, причем он никогда не смог понять истоки пробуждения…

Проходили эпохи. Гигантские волны, необыкновенно медлительные, ударялись о бессолнечные берега моря времени и опадали. Он плыл от одного бассейна в другой, из одного лимба вечности в следующий, тысячи его собственных отражений дергались в зеркале поверхности. В его легких, казалось, вспыхнуло гигантское внутреннее озеро, его грудная клетка взорвалась, как у кита, проглотившего целый океан.

– Керанс…

Он увидел ярко освещенную палубу, бриллиантовые доспехи света сомкнулись над ним, на полном ожидания лице Адмирала, сидевшего перед ним на согнутых ногах и сжимавшего его грудь своими огромными руками.

– Стренгмен, он…

Подавившись водой, Керанс откинулся назад на горячую палубу, солнце жгло его глаза. На него внимательно смотрел круг лиц – Беатрис с глазами, широко раскрытыми в тревоге, серьезно нахмурившийся Бодкин, мешанина коричневых лиц под фуражками цвета хаки. Внезапно впереди них появилось единственное белое лицо.

– Стренгмен, вы…

Хмурое выражение сменилось улыбкой.

– Нет, не я, Керанс. Не вините в этом меня. Доктор Бодкин поручится в этом. – Он помахал пальцем перед Керансом. – Я предупреждал вас не погружаться слишком глубоко.

Адмирал встал, удовлетворенный тем, что Керанс пришел в себя. Палуба, казалось, была сделана из раскаленного железа, и Керанс, опираясь на локоть, сел в луже воды. В нескольких футах от него, как смятый труп, лежал водолазный костюм.

Беатрис прорвалась сквозь кольцо зрителей и присела рядом с ним.

– Роберт, расслабьтесь, не думайте об этом сейчас.

Она обняла его руками за плечи и выжидательно взглянула на Стренгмена. Тот стоял рядом с Керансом, улыбаясь и уперев руки в бока.

– Не стало воздуха… – В голове у Керанса прояснилось, но легкие напоминали два сожженных цветка. Он постарался охладить их, глубоко вдыхая воздух. – Прекратилось накачивание. Разве вы не перестали…

Подошел Бодкин с курткой Керанса и набросил ему на плечи.

– Спокойно, Роберт, теперь это не имеет значения. Я убежден, что вины Стренгмена тут нет. Он разговаривал со мной и Беатрис, когда это произошло. Шланг зацепился за какое-то препятствие, похоже, что это просто несчастный случай.

– Но это не так, доктор, – прервал его Стренгмен. – Не увековечивайте миф, Керанс будет вам больше благодарен за правду. Он сам зацепил этот шланг, совершенно добровольно. Почему? – Тут Стренгмен сделал величественный жест. – Потому, что он хотел стать частью этого затонувшего мира. – И он засмеялся и продолжал весело смеяться, пока Керанс слабо ковылял к креслу. – И потеха заключается в том, что он никогда так и не узнает, правду ли я говорю или нет. Понимаете это, Бодкин? Посмотрите на него, он искренне не уверен ни в чем. Боже, какая насмешка!

– Стренгмен! – сердито выкрикнула Беатрис, победив свой страх. – Прекратите! Это был несчастный случай!

Стренгмен театрально пожал плечами.

– Это был несчастный случай! – повторил он. – Согласимся с этим. Тогда становится еще интереснее, особенно для Керанса. Пытался ли я убить себя? – вот вопрос, гораздо более значительный, чем «быть или не быть?» – он покровительски улыбнулся Керансу, сидевшему в кресле и прихлебывавшему шампанское, которое принесла ему Беатрис. – Керанс, желаю вам решить эту задачу – если только вы сумеете.

Керанс слабо улыбнулся. По скорости, с которой он приходил в себя, он понял, что испытывал последствия утопления. Члены экипажа вернулись к своим обязанностям, больше не интересуясь им.

– Спасибо, Стренгмен. Я дам вам знать, когда получу ответ.

На обратном пути в «Риц» Керанс молчаливо сидел на корме катера, вспоминая огромную, похожую на чрево аудитории планетария, связанные с нею причудливые ассоциацию и пытаясь стереть из памяти «Пытался ли я…», навязанное ему Стренгменом. Действительно ли он сам перекрыл доступ воздуха в шланге или это был несчастный случай? А может, и Стренгмен приложил к этому руку? Он должен найти ответ. К тому же для него не совсем ясным оставалось его стремление произвести погружение. Несомненно, им двигало желание положиться на милосердие Стренгмена, своего предполагаемого убийцы.

На протяжении следующих нескольких дней загадка оставалась неразрешенной. Был ли этот затонувший мир и удивительное бегство на юг Хардмана проявлением бессознательной логики вырождения, возвращения в прошлое? Стараясь разрешить эту загадку, выяснить роль, которую сыграл Стренгмен, Керанс напрягал свою память. А Беатрис и Бодкин отказывались говорить об этом случае, как будто их тоже занимали какие-то многочисленные загадки, решению которых он, Керанс, мешал.

10. Прием с сюрпризом

– Керанс!..

Разбуженный громом приближающегося гидроплана, Керанс испуганно вздрогнул, его голова качнулась из стороны в сторону на изношенной подушке. Он остановил взгляд на ярко-зеленых параллелограммах, покрывавших потолок, – отражениях венецианских стекол – слушая, как снаружи усиливается и затихает рев турбин, затем с усилием встал с постели. Было уже семь тридцать, на час позже времени его обычного подъема, и бриллиантовый солнечный свет, отражаясь от поверхности лагуны, уже просунул свои пальцы в затененную комнату, как хищное золотое чудовище.

С внезапным приступом раздражения он заметил, что забыл перед сном выключить стоявший у постели вентилятор. Он теперь засыпал неожиданно в самые неподходящие моменты, например сидя на кровати и снимая башмаки. Стремясь сэкономить горючее, он отказался от особой спальни и переместил тяжелую кровать в гостиную, но там ему так плохо спалось, что вскоре он вынужден был вернуть кровать обратно.

– Керанс!..

В коридоре раздался голос Стренгмена. Керанс лениво направился в ванную, намереваясь сполоснуть лицо, пока Стренгмен будет подниматься наверх.

Бросив шлем на пол, Стренгмен извлек графин с горячим черным кофе и сушеные орешки, позеленевшие от возраста.

– Подарок для вас. – Он с дружелюбной улыбкой посмотрел в тусклые глаза Керанса. – Как дела в далеком прошлом?

Керанс сел на край постели, ожидая, пока утихнет барабанный бой призрачных джунглей в его мозгу. Остатки снов пронизывали реальность вокруг него.

– Что привело вас сюда? – равнодушно спросил он.

Лицо Стренгмена приобрело выражение глубокой иронии.

– Керанс, вы мне нравитесь. Вы все забыли. – Он снял с кондиционера какую-то книгу, улыбаясь Керансу. – Конечно, у меня есть причины – я хочу пригласить вас поужинать со мной сегодня вечером. Не трясите головой. Я пришел к вам, и вы должны ответить мне на визит. Беатрис и старый Бодкин тоже будут, мы отлично проведем время – фейерверк, угощение и – сюрприз.

– Какой сюрприз?

– Увидите. Нечто действительно захватывающее, поверьте мне, я никогда не делаю ничего наполовину. Если мне понадобится, я заставлю крокодилов танцевать на кончиках своих хвостов. – Он торжественно кивнул. – Керанс, вы выглядите подавленным. Для вас будет полезным отвлечься, это остановит вашу безумную машину времени. – Настроение его изменилось, он стал глубокомысленным и рассеянным. – Я не собираюсь подшучивать над вами, Керанс, я не выдержал бы и десятой доли ответственности, которую вы несете на своих плечах. Взять хотя бы это трагическое одиночество в триасовых болотах. – Он раскрыл книгу – это были стихи Донна – и наугад прочел строку: «Мир в мире, каждый человек – это остров в самом себе, плывущий через моря и архипелаги…»

Наполовину убежденный, что его дурачат, Керанс спросил:

– Как идет погружение?

– Не очень хорошо. Город слишком далеко на севере, чтобы в нем оставили что-нибудь ценное. Но несколько интересных вещей мы обнаружили. Посмотрите вечером.

Керанс колебался, сомневаясь, хватит ли у него энергии для разговора с Беатрис и доктором Бодкиным – он не видел их с момента своего неудачного погружения, хотя знал, что каждый вечер Стренгмен на своем гидроплане направляется к дому Беатрис (какого успеха он добился, Керанс мог лишь гадать, но замечания Стренгмена типа «женщины похожи на пауков, они поджидают вас и ткут свою паутину» или «она предпочитает говорить о вас, Роберт» убеждали его, что Стренгмен ничего не достиг).

Однако особое выражение и интонации Стренгмена свидетельствовали о том, что присутствие Керанса было обязательным и что отказаться ему не позволят. Стренгмен следил за ним, ожидая ответа.

– Слишком краткое объяснение, Стренгмен.

– Мне очень жаль, Керанс, но если бы мы знали друг друга лучше, я уверен, вы бы не колебались. А сейчас положитесь на мою маниакально-депрессивную личность. Мне нравятся необычные поступки.

Керанс разыскал две позолоченные фарфоровые кофейные чашки и наполнил их из графина.

– Знали друг друга лучше, – повторил он про себя иронически. – Будь я проклят, если вообще о вас знаю что-нибудь, Стренгмен.

Блуждающий по лагунам, как преступный дух затонувшего города, апофеоз его бессмысленной жестокости и грубости, Стренгмен был полуграбителем, полудьяволом. Однако он играл определенную положительную роль, держа перед Керансом предупреждающее зеркало и сообщая ему, какую жизнь он выбирает. Это и что-то еще привязывало их друг к другу, иначе Керанс давно оставил бы лагуну и отправился куда-нибудь на юг.

– Я думаю, это не прощальный праздник? – спросил он Стренгмена. – Вы не собираетесь покинуть нас?

– Конечно, конечно, нет, – возразил Стренгмен. – Мы еще только прибыли. Ибо, – глубокомысленно добавил он, – куда нам идти? Больше ничего не осталось. Иногда, должен вам признаться, я чувствую себя, как финикийский мореплаватель на краю света. Это ведь настоящая роль, не правда ли? …подводное течение с шепотом подбирало его кости. Когда он вставал, он забывал свой возраст, вспоминал юность и погружался в водоворот…

Он продолжал надоедать Керансу, пока тот не принял приглашения, затем торжествующе удалился. Керанс прикончил кофе в графине и принялся закрывать венецианские стекла, выходящие на яркое солнце.

Снаружи, в его кресле на веранде, сидел белый ворон и смотрел на него каменными глазами, ожидая, что произойдет.

Плывя по лагуне вечером к пароходу, Керанс размышлял над тем, что за сюрприз приготовил Стренгмен. Он надеялся, что не будет искусно подготовленного розыгрыша. Усилия, которые понадобились для бритья и надевания белого обеденного пиджака, очень утомили его.

По всей лагуне были заметны следы приготовления. Пароход стоял на якоре в пятидесяти ярдах от берега. Он был украшен навесами и цветными лампами, два катера методично прочесывали лагуну, выгоняя из нее аллигаторов.

Керанс указал на большого каймана, боровшегося в окружении множества багров, и спросил Великого Цезаря:

– Что в сегодняшнем меню – жареные аллигаторы?

Гигантский горбатый мулат, стоявший на носу катера, неопределенно пожал плечами.

– Стренгмен дает сегодня вечером большое представление, мистер Керанс, действительно большое. Увидите.

Керанс встал со своего сиденья и подошел к борту.

– Великий Цезарь, давно ли вы знаете капитана?

– Очень давно, мистер Керанс. Десять лет, может, двенадцать.

– Он странный человек, – продолжал Керанс. – Его настроение меняется так быстро. Должно быть, вы и сами заметили это. Иногда он пугает меня.

Огромный мулат улыбнулся.

– Вы правы, мистер Керанс, – заметил он с хихиканьем. – Вы совершенно правы.

Но прежде чем Керанс смог задать следующий вопрос, их окликнули в мегафон с борта парохода.

Стренгмен встречал каждого из своих гостей по мере их прибытия на верхних ступеньках трапа. Он был в хорошем настроении и одобрительными восклицаниями встретил появление Беатрис. На ней было длинное парчовое синее бальное платье, лазурная краска вокруг глаз делала ее похожей на необычную райскую птицу. Даже Бодкин сделал уступку, подровнял свою бороду, надев старый полосатый респектабельный жакет и повязав вокруг шеи полоску крепа вместо галстука. Но, как и Керанс, он казался погруженным в себя и участвовал в разговоре за ужином автоматически.

Стренгмен, однако, не заметил этого, или, если и заметил, то никак не отреагировал, ибо был очень занят. Какими бы ни были его мотивы, он пошел на значительные затраты энергии для устройства этого приема. Над палубой был натянут новый белый навес, похожий на парус; он легко поднимался, давая возможность хорошо разглядеть лагуну и берег. Большой круглый обеденный стол стоял у перил, вокруг него разместились низкие диваны в египетском стиле с позолотой и валиками из слоновой кости. Множество непарных, но ярких золотых и серебряных тарелок покрывало стол, среди них были расставлены бокалы из золоченой бронзы.

В припадке расточительности Стренгмен опустошил свой склад – несколько почерневших бронзовых статуй стояли у стола, держа подносы с фруктами и цветами, а к трубе была прислонена огромная картина школы Тинторетто. Называлась картина «Свадьба Эсфирь и короля Ксеркса», но фон венецианской лагуны и дворцов Гран-Канала вместе с украшениями и костюмами шестнадцатого века делал ее более похожей на «Свадьбу Нептуна и Минервы», и было ясно, что хотел Стренгмен сказать этой картиной. Король Ксеркс, хитрый пожилой венецианский дож с клювообразным носом, казался полностью прирученным скромной черноволосой Эсфирью, которая имела отдаленное, но несомненное сходство с Беатрис. Рассматривая картину с сотнями гостей, приглашенных на свадьбу, Керанс внезапно заметил знакомый профиль – резкое жесткое лицо Стренгмена в наряде члена Совета Десяти, – но когда он подошел ближе, сходство исчезло.

Свадебная церемония проходила на борту галеона, пришвартованного к дворцу дожей, и искусно сделанный такелаж старинного корабля казался продолжением стальных тросов парохода. Кроме сходства обстановки, подчеркнутого двумя лагунами и выступающими из воды зданиями, похожи были и персонажи – команда Стренгмена, казалось, только что спустилась с картины с ее негром-капитаном, украшенными драгоценностями рабами и гондольерами.

Прихлебывая коктейль, Керанс сказал Беатрис:

– Видите себя на картине, Беа? Очевидно, Стренгмен надеется, что вы поступите с ним так же, как Эсфирь с Ксерксом.

– Верно, Керанс! – к ним подошел Стренгмен. – Вы угадали точно. – Он поклонился Беатрис. – Я надеюсь, вы принимаете этот комплимент, дорогая?

– Я польщена, Стренгмен. – Беатрис подошла к картине, затем повернулась в облаке парчи и стала у перил, глядя на воду. – Но я не уверена, что хочу видеть себя в этой роли.

– Но вы будете, мисс Дал, неизбежно. – Стренгмен жестом указал стюарду на Бодкина, сидевшего в задумчивости в углу, потом схватил Керанса за плечо. – Верьте, мне, доктор, скоро вы увидите…

– Хорошо. Но хватит ли мне терпения, Стренгмен?

– Неужели после тридцати миллионов лет ожидания вы не сможете подождать пяти минут? Я скоро верну вас в настоящее.

В продолжение ужина Стренгмен наблюдал за последовательностью смены вин, время от времени совещаясь о чем-то с Адмиралом. Когда принесли последнюю порцию бренди, Стренгмен сел за стол и подмигнул Керансу. Два катера в это время отплыли в дальний конец лагуны и там скрылись в узком заливе, а третий занял позицию в центре. С его палубы взлетали огни фейерверка.

Последние солнечные лучи еще лежали на поверхности воды, но их превосходили яркостью огни фейерверка: огненные колеса и ракеты были как бы выгравированы на слегка окрашенном сумеречном небе. Улыбка на лице Стренгмена становилась шире и шире, он откинулся на своем диване и чему-то улыбался. Яркие огни фейерверка подчеркивали его сходство с сатиром.

Керанс наклонился к нему, чтобы узнать, когда материализуется его сюрприз, но Стренгмен предвосхитил его.

– Вы ничего не заметили? – он осмотрел всех за столом. – Беатрис? Доктор Бодкин? Вы трое слишком медлительны. Вынырните из своего глубокого времени хоть на мгновение.

Необычное молчание повисло над кораблем, и Керанс прислонился к перилам, чтобы обезопасить себя на случай какой-нибудь затеи Стренгмена.

Случайно взглянув на нижнюю палубу, он вдруг заметил двадцать или тридцать членов экипажа, неподвижно смотревших на поверхность лагуны. Их эбонитовые лица и белые фуфайки странно мерцали при свете фейерверка, как у команды призрачного корабля.

Удивленный, Керанс осмотрел небо и лагуну. Сумерки наступили скорее, чем он ожидал, стены зданий, окружавших лагуну, исчезли в тени. В то же время небо оставалось ярким, и верхушки растений тоже были ярко освещены.

Низкие звуки послышались откуда-то – это работали насосы. До сих пор их работа заглушалась звуками фейерверка. Вода вокруг парохода стала странно вязкой и неподвижной, низкие волны, которые обычно волновали ее, исчезли. Раздумывая, не решил ли Стренгмен организовать выступление дрессированных крокодилов, Керанс смотрел вниз, на воду.

– Алан! Во имя неба, взгляните! Беатрис, вы видите? – Керанс вскочил со своего кресла и подбежал к перилам, в изумлении указывая на воду. – Уровень понижается!

В темной поверхности воды внизу теперь неясно вырисовывались прямоугольники крыш затонувших зданий, их окна, похожие на глазницы огромного черепа. Они становились все ближе и ближе, возникая из-под воды, как затонувшая Атлантида. Вначале стали видны десять, затем двадцать зданий, их карнизы и пожарные лестницы все яснее вырисовывались сквозь утончавшийся слой прозрачной воды. Большинство из них было всего в пять этажей – часть района небольших магазинов и учреждений, окруженных более высокими зданиями, составлявшими границы лагуны.

В пятидесяти ярдах от них первая крыша прорвала поверхность – притупленный прямоугольник, густо поросший водорослями, в которых билось несколько доведенных до отчаяния рыб. Сразу вслед за этим появилось еще с полдюжины зданий, уже было видно, что они образуют узкую улицу. Из окон потоками лилась вода, водоросли свисали с перепутанных проводов.

Внешность всей лагуны изменилась. Они медленно опускались во что-то похожее на небольшую площадь, а вокруг них из воды выступало все больше крыш с полуразрушенными крышами и шпилями, и ровная поверхность воды превратилась в кубистские джунгли – кубы возникавших из-под воды зданий были густо усажены растительностью. Остатки воды превратились в отдельные каналы, темные и мрачные, в узких улочках.

– Роберт! Прекратите это! Это ужасно! – Керанс почувствовал, как Беатрис схватила его за руку, ее длинные синие ногти впились в него сквозь ткань пиджака. С напряженным лицом она смотрела на возникающий город, резкий острый запах водорослей вызывал ее отвращение. Вуаль пены покрывала перекрестившиеся телеграфные провода и поломанные детали неоновых реклам, тонкий слой тины покрывал фасады зданий, превращая сказочно прекрасный подводный город в высохший и гноящийся канализационный коллектор.

На мгновение Керанс испугался за свой рассудок, не в силах разумно объяснить превращение знакомого и привычного мира. Потом он подумал о внезапном климатическом катаклизме, который привел к быстрому осушению ранее расширяющихся морей и появлению затонувших городов. Если это так, то ему придется приспосабливаться к новой жизни, или он навсегда останется заброшенным в какую-то забытую лагуну триасового периода. Но в глубине его мозга огромное древнее солнце светило с неослабевающей силой, кроме того, он услышал шепот Бодкина:

– Исключительно мощные насосы. Вода убывает на два-три фута в минуту. Мы совсем недалеко от дна. Фантастично!

В темнеющем воздухе прозвучал смех, и Стренгмен весело откинулся на своем диване, вытирая глаза салфеткой. Освободившись от подготовки этого зрелища, он теперь наслаждался видом трех озадаченных лиц над перилами. Над ним на месте рулевого стоял Адмирал и с восторгом смотрел на воду. Его голая грудь сверкала в мерцающем свете, как медный таз. Два или три человека рядом с ним держали причальные концы, ориентируя корабль, чтобы он не задел никаких строений. Два катера, ранее исчезнувшие на краю лагуны, теперь появились вновь; мощные насосы, стоявшие на них, поглощали воду. Вскоре видимость закрыли выступившие из воды здания. Оставалось десять-двенадцать футов воды, а в ста ярдах виднелся на мели третий катер.

Стренгмен овладел собой и подошел к перилам.

– Великолепно, не правда ли, доктор Бодкин? Какая шутка, какой истинно совершенный спектакль! Пойдемте, доктор, не выглядите таким надутым, поблагодарите меня. Организовать это было нелегко.

Бодкин кивнул и все еще с напряженным лицом двинулся вдоль перил. Керанс спросил:

– Но как вы замкнули периметр? Ведь стен у лагуны нет.

– Теперь они есть, доктор. Я думал, вы специалист по морской биологии. Водоросли, растущие в болотной грязи, превратили ее в водонепроницаемую преграду; в последнюю неделю остался лишь один небольшой проход, мы закрыли его за пять минут.

Вокруг них в тусклом свете вырисовывались улицы с проржавевшими корпусами автомобилей и автобусов. Огромные анемоны и морские звезды шевелились в лужах, из окон свешивались водоросли.

Бодкин оцепенело сказал:

– Лейстер-сквер.

С замолкшим смехом Стренгмен повернулся к нему. Его глаза жадно осматривали портики бывших кинозалов и театров.

– Итак, вы знаете, где мы находимся и куда вы хотели попасть, доктор! Жаль, что вы не помогли нам раньше, когда мы только прибыли сюда, – он с проклятием стукнул по перилам и схватил Бодкина за руку. – Клянусь господом, сейчас только у нас пойдут дела! – и с усмешкой он отскочил от них, отодвинув по дороге обеденный стол. Издали послышались его обращенные к Адмиралу слова.

Беатрис, прижав руку к горлу, с тревогой следила, как он исчезает внизу.

– Роберт, он сумасшедший. Что нам делать – он осушит все лагуны.

Керанс кивнул, думая о превращениях Стренгмена, свидетелем которых он был. С появлением затонувших улиц и зданий манеры Стренгмена резко изменились. Все следы вежливой утонченности и лаконичного юмора исчезли, он стал бессердечным и коварным, в него как бы вошел хулиганский дух пригородных улиц.

Было похоже, что вода, затопившая города, анестезировала его истинный характер, придав ему внешний лоск и утонченность.

На палубу упала тень соседнего здания, закрыв часть большой картины темным завесом. Было видно лишь несколько фигур: Эсфирь, негр-гондольер и среди них единственная белая фигура – безбородого члена Совета Десяти. Как и предрекал Стренгмен, Беатрис выполнила свою символическую роль, и Нептун сдался и отступил.

Керанс посмотрел на круглый корпус испытательной станции, лежавшей на крыше кинотеатра, как огромный валун на краю обрыва. Здания, составлявшие периметр лагуны, теперь закрывали полнеба, оставив их на влажном дне каньона.

– Не расстраивайтесь, – сказал Керанс. Он поддержал Беатрис, когда корабль достиг дна и слегка накренился. – Когда они обшарят все магазины и музеи, они уйдут. В любом случае через одну-две недели начнутся дожди.

Беатрис вздрогнула при виде летучих мышей, перелетавших от одного карниза к другому.

– Но все стало так отвратительно. Не могу поверить, что здесь кто-то жил. Похоже на воображаемый город ада. Роберт, мне необходима лагуна.

– Ну что ж, мы можем уйти и двинуться на юг через илистые отмели. Что вы думаете об этом, Алан?

Бодкин медленно покачал головой, все еще слепо глядя на темные здания вокруг площади.

– Вы вдвоем уходите, я должен остаться здесь.

Керанс колебался.

– Алан, – мягко предупредил он, – Стренгмен теперь получит все, в чем нуждается. Мы для него бесполезны. Вскоре мы станем нежеланными гостями.

Но Бодкин не слушал его. Он смотрел вниз, на улицы, вцепившись в перила, как человек за прилавком огромного магазина, торгующий воспоминаниями своего детства.

Вода с улиц исчезла. Ближайший катер застрял на тротуаре. Его экипаж во главе с Великим Цезарем спрыгнул в воду, которая доходила людям до пояса, и побрел к пароходу.

Пароход, последний раз качнувшись, прочно осел на дне. Послышались крики Стренгмена и его подчиненных, отталкивавших баграми путаницу телеграфных проводов. В воду спустили маленькую шлюпку, и под торжествующие возгласы и удары о перила Адмирал через мелеющую воду перевез Стренгмена к фонтану в центре площади. Здесь Стренгмен вытащил из кармана пистолет и с криком начал очередь за очередью пускать в темнеющее небо ракеты.

11. Баллада о Мисте Костлявом

Через полчаса Беатрис, Керанс и доктор Бодкин смогли выйти на улицы. Повсюду были еще большие лужи, вода вытекала из окон и дверей зданий, но все они были не глубже двух-трех футов. Видны были сухие полосы тротуара в сотни ярдов длиной, а большинство маленьких улиц совершенно просохли. Рыбы и водоросли гибли посреди улиц, на тротуаре, и в сточных канавах виднелись горы тины, но, к счастью, убегающая вода проделала в них широкие проходы.

Экипаж во главе со Стренгменом в белом костюме, пускающим разноцветные сигнальные ракеты в полутьму улиц, шел впереди орущей толпы. Некоторые тащили бочонки с ромом, другие размахивали целым ассортиментом бутылок, мачете и гитарами. Несколько насмешливых выкриков «Миста Костлявый» послышалось, когда Керанс помогал Беатрис спускаться с трапа, и вслед за тем трио, отделившись от остальных, углубилось в молчаливые улицы.

Неуверенно взглянув на джунгли, возвышавшиеся со всех сторон, как гигантский конус потухшего вулкана, Керанс направился по тротуару к ближайшему зданию. Они стояли в вестибюле одного из огромных кинотеатров, морские ежи и огурцы вяло ползали по влажному кафельному полу, в помещении кассы валялись долларовые бумажки песчаного цвета.

Беатрис одной рукой подобрала свою длинную юбку, и они медленно двинулись вниз по линии кинотеатров, кафе и дансингов, населенных теперь лишь ракушками и моллюсками. На первом же углу они свернули в сторону от звуков разгула, шедших с противоположной стороны, и пошли на запад по влажному каплющему каньону. Над головой у них продолжали взрываться разноцветные сигнальные ракеты, и тонкие стеклообразные губки отражали голубые и розовые вспышки.

– Ковентри-стрит, Хаймаркет… – Керанс читал заржавевшие названия улиц. Они быстро свернули в одну из дверей, так как Стренгмен и его банда двинулись обратно через площадь в вспышках света и шуме, мачете срезали проржавевшие витрины магазинов.

– Будем надеяться, что они найдут что-нибудь, что удовлетворит их, – пробормотал Бодкин. Он разглядывал потемневшую линию горизонта, как бы ища ушедшую воду, которая скрывала город.

Несколько часов они, как одинокие привидения, бродили по узким улицам, изредка встречая кого-нибудь из членов загулявшего экипажа, пьяно бредущего с остатками награбленного в одной руке и мачете в другой. На нескольких перекрестках разожгли маленькие костры, группки по два-три человека грелись вокруг горящего гнилого дерева. Избегая их, трио двигалось к южному краю бывшей лагуны, где в темноте возвышался дом Беатрис, его навес виден был на фоне звезд, – сказал Керанс Беатрис. Он указал на влажную гору ила, которая достигала окон пятого этажа и являлась частью огромного вала слежавшейся глины, о котором говорил Стренгмен. Этот вал окружал теперь лагуну, образуя на пути моря водонепроницаемую преграду. Вдали поперек улицы они видели ту же вязкую массу.

Тут и там дамба опиралась на поддержку большого здания – церкви или правительственной постройки, – включив его в свою огромную дугу, шедшую вдоль всей лагуны. Одно из таких зданий оказалось у них на пути, и Керанс ускорил шаги, когда они подходили к планетарию. Он с нетерпением ждал остальных, которые задержались у пустых витрин большого универмага или смотрели на черный поток тины, медленно стекающий по лестнице в медлительный бассейн посреди улицы.

Даже небольшие здания были закрыты, прежде чем их покинули, и поломанные и заржавевшие металлические щиты и решетки скрывали их внутренности. Все покрывал тонкий слой тины, и Керансу показалось, что город воскрес из канализации. Когда придет судный день, подумал он, легионы мертвых вынуждены будут выйти из него в грязных саванах.

– Роберт. – Бодкин взял его за руку, указывая вперед. В пятидесяти ярдах от них стоял угрюмый затененный купол планетария, его металлическое покрытие слабо блестело в случайных вспышках ракет. Керанс осмотрелся, узнавая окружающие здания, тротуар и фонарные столбы, затем неуверенно, но с любопытством пошел вперед, к этому пантеону своих ужасов и загадок.

Губки и бурые водоросли усеивали тротуар, по которому они осторожно приближались к входу, выбирая путь среди груд ила, загромождавших улицу. Стебли водорослей, которыми порос купол, теперь безжизненно свисали с портика, их длинные высохшие листья нависали над входом, как гниющий занавес. Керанс раздвинул листья и осторожно заглянул в темное фойе. Везде лежал толстый слой черной грязи, слегка шевелившийся, так как там погибли населявшие его морские животные, и их плавучие мешки разрывались, выпуская пузыри воздуха. Эта грязь была везде: на билетной кассе, на лестнице, ведущей на антресоли, на стенах и дверных панелях. Не было больше магического чрева, которое он помнил по своему погружению, теперь это была свалка гниющих органических останков. Непрозрачное покрывало таинственно исчезло, его заменил вход в канализацию.

Керанс медленно пошел по фойе, вспоминая магический полумрак аудитории и странные очертания созвездий на куполе. Он почувствовал тяжелый запах, шедший отовсюду.

Он быстро взял Беатрис за руку и пошел к выходу на улицу.

– Боюсь, что вся магия исчезла, – спокойно заметил он. Принужденно засмеялся. – Вероятно, Стренгмен сказал бы, что самоубийце никогда не следует приходить на место своего преступления.

Пытаясь найти кратчайший маршрут, они забрели в тупик и вынуждены были отступить, так как на них из небольшой мелкой лужи прыгнул крокодил. Отступая между заржавевшими корпусами автомобилей, они достигли улицы, преследуемые аллигатором. Он остановился у фонарного столба на краю тротуара, его хвост раскачивался, челюсти сжимались и разжимались. Керанс закрыл собой Беатрис. Они побежали и покрыли уже десять ярдов, когда Бодкин споткнулся и тяжело упал в кучу ила.

– Алан! Быстрее! – Керанс побежал обратно к Бодкину, над которым нависла голова крокодила, который, оставшись в осушенной лагуне, был раздражен, испуган и готов напасть на кого угодно.

Вдруг послышались звуки выстрелов и крики. Из-за угла вышла группа людей. Впереди видна была белолицая фигура Стренгмена, сопровождаемая Адмиралом и Великим Цезарем с винтовками через плечо.

Глаза Стренгмена сверкали во вспышках сигнальных ракет. Он слегка поклонился Беатрис и приветствовал Керанса взмахом руки. Аллигатор, с перерубленной спиной, бессильно забился в сточной канаве, а Великий Цезарь выхватил мачете и принялся отрубать ему голову.

Стренгмен со злобным удовольствием следил за этим.

– Отвратительный зверь, – заметил он, затем вытащил из кармана большое ожерелье из фальшивых бриллиантов, перевитых водорослями, и протянул его Беатрис.

– Для вас, дорогая. – Он ловко застегнул ожерелье у нее на шее и с удовольствием посмотрел на результат. Водоросли среди сверкающих камней на белой груди делали Беатрис похожей на глубоководную наяду. – Как и все остальные жемчуга этого мертвого моря.

С этим цветистым выражением он отправился дальше, разрывы ракет и крики постепенно исчезали во тьме. Трио осталось в тишине улицы среди белых жемчужин рядом с обезглавленным аллигатором.

На протяжении следующих нескольких дней события продолжали развиваться в возрастающей глупости и бесцельности. Потеряв всякую ориентировку, Керанс ночами один бродил по темным улицам (днем в лабиринте улиц было невыносимо жарко), неспособный отвлечься от воспоминаний о старой лагуне и в то же время крепко привязанный к пустым улицам и полуразрушенным зданиям.

После первого удивления при виде осушенной лагуны он быстро впал в состояние инертности и апатии, из которого беспомощно старался выбраться. Смутно он понимал, что лагуна означала для него комплекс невротических нужд, которые теперь следовало удовлетворить другим способом. Эта тупая летаргия углублялась, и все больше и больше он чувствовал себя человеком, заброшенным во временное море, окруженным массой предметов миллионолетней давности.

Огромное солнце, бившееся в его мозгу, полностью заглушало звуки грабежа и разгула, взрывов и ружейных выстрелов. Как слепой, блуждал он по площадям и улицам, его белый обеденный пиджак загрязнился, изорвался и вызывал насмешки встречных моряков, которые игриво постукивали его по плечам. В полночь он бродил среди пьяных певцов на площади или сидел рядом со Стренгменом среди его пиратов, скрываясь в тени парохода, глядя на танцующих и прислушиваясь к звукам барабанов и гитар, которые заглушало биение огромного черного солнца.

Он оставил всякие попытки вернуться в отель – канал был закрыт двумя насосными катерами, а соседние лагуны кишели аллигаторами – и днем либо спал в доме Беатрис на диване, либо в полудреме сидел на верхней палубе парохода. Большинство членов экипажа спало среди упаковочных корзин или спорило о своей добыче, с нетерпением ожидая сумерек. Они оставляли его в одиночестве. По искаженной логике было безопаснее оставаться рядом со Стренгменом, чем пытаться продолжать свою прежнюю одинокую жизнь. Бодкин пытался сделать это, вернувшись в состоянии усиливающегося шока на испытательную станцию – теперь ему приходилось взбираться туда по крутой пожарной лестнице, – но во время одного из своих полуночных путешествий по университетскому кварталу за планетарием он был схвачен и сильно избит группой пьяных моряков. Включившись в свиту Стренгмена, Керанс окончательно признал его абсолютную власть над лагуной.

Однажды он заставил себя навестить Бодкина и нашел его на койке в испытательной станции. Работал самодельный кондиционер. Как и Керанс, Бодкин казался изолированным на маленьком островке в безбрежном море времени.

– Роберт, – пробормотал он своими разбитыми губами, – уходите отсюда. Берите ее, эту девушку… – тут он остановился, вспоминая имя, – …Беатрис, и ищите другую лагуну.

Керанс кивнул, стараясь поместиться в узкий конус прохладного воздуха от кондиционера.

– Я знаю. Алан, Стренгмен безумен и опасен, но по какой-то причине я еще не могу уйти. Не знаю почему, но что-то есть здесь, в этих нагих улицах. – Он помолчал задумчиво. – Что это? Какой-то злой дух владеет моим мозгом, вначале я должен разделаться с ним.

Бодкин пытался сесть.

– Керанс, послушайте. Берите ее и уходите. Сегодня же вечером. Время здесь больше не существует.

В лаборатории внизу бледно-коричневая пена покрывала полукруг таблиц и лабораторные столы. Керанс сделал неуверенную попытку подобрать упавшие на пол таблицы, но потом отказался и провел следующий час, стирая свой обеденный пиджак в луже воды.

Возможно, передразнивая его, несколько членов экипажа нарядились в черные смокинги и повязали галстуки. В одном из складов они обнаружили большой запас вечерних нарядов в водонепроницаемой пленке. Подстрекаемые Стренгменом, с полдюжины моряков нарядились и понеслись по улицам в стремительном веселье. Полы смокингов развевались, они были похожи на участников какого-то шутовского карнавала дервишей.

После начальных попыток грабеж был организован более серьезно. Стренгмен почему-то больше всего интересовался предметами искусства. После тщательной разведки был найден главный городской музей. Но, к разочарованию Стренгмена, здание было пусто, единственной находкой была большая мозаика, которую теперь его люди кусок за куском переносили из зала музея на верхнюю палубу парохода.

Это разочарование побудило Керанса предупредить Бодкина, что Стренгмен может распространить свою досаду на него. Но когда на следующий день в начале вечера Керанс взобрался в испытательную станцию, он обнаружил, что доктор Бодкин исчез. Кондиционер истратил все горючее, и, прежде чем покинуть станцию, Бодкин открыл окна. Теперь помещение было проникнуто тяжелым запахом.

Любопытно, что исчезновение Бодкина мало обеспокоило Керанса. Погруженный в себя, он решил, что биолог последовал своему собственному совету и двинулся на юг в поисках другой лагуны.

Беатрис, однако, оставалась здесь. Как и Керанс, она была постоянно погружена в мечтательность. Днем Керанс редко видел ее: она обычно оставалась в постели. Но по вечерам, когда становилось прохладнее, она всегда спускалась из-под своего навеса среди звезд и присоединялась к Стренгмену и его пиратам. Она равнодушно сидела рядом с ним в своем синем вечернем платье, волосы ее были украшены тремя или четырьмя тиарами, которые Стренгмен похитил в одном из ювелирных магазинов, грудь ее скрывалась среди массы сверкающих цепей и полумесяцев, как у безумной королевы в драме ужасов.

Стренгмен обращался с ней со странной почтительностью, не без оттенка враждебной вежливости, как будто она была племенным тотемом, ответственным за удачу и хороший ход дел, власть которого влечет и тяготит. Керанс старался находиться рядом с ней. В тот вечер, когда исчез Бодкин, он наклонился к ней через груду диванных подушек и сказал:

– Алан ушел. Старый Бодкин. Он виделся с вами перед уходом?

Но Беатрис, не глядя на него, смотря на пылавшие на площади костры, ответила:

– Прислушайтесь к барабанному бою, Роберт. Как вы думаете, сколько тут солнц?

Выглядящий более дико, чем когда-либо после пляски среди лагерных костров, Стренгмен растянулся на диване с лицом мелового цвета. Опираясь на локоть, он смотрел на Керанса, сидевшего рядом с ним на диванной подушке.

– Знаете, почему они боятся меня, Керанс? Адмирал, Великий Цезарь и остальные. Я вам раскрою свой секрет. – Потом шепотом: – Они считают меня мертвецом.

В припадке хохота он опрокинулся на диван.

– О боже, Керанс! Что мне делать с вами двумя? Выйдите из своего транса. – Он смотрел на приближающегося Великого Цезаря, который отбросил мертвую голову крокодила, использовавшуюся как капюшон. – Да! Песня для доктора Керанса? Великолепно. Слышали когда-нибудь, доктор? Тогда слушайте, это баллада о Мисте Костлявом.

Прочистив горло, размахивая руками и жестикулируя, огромный негр начал глубоким гортанным голосом:

– Миста Костлявый любил сухощавых людей, Нашел себе банановую девушку, Хитрее трех пророков, она сделала его сумасшедшим, Заставила купаться в змеином вине, Никогда не слышал столько болотных птиц Этот старый хозяин аллигатор. Миста Костлявый отправился рыбачить Вниз по заливу Ангела, где бежал сухощавый человек, Миста вытащил свой черепаховый камень И ждал, пока подплывет лодка. Это была отличная шутка, Такую не выдумают и три хитрых пророка. Миста Костлявый увидел свою девушку И променял черепаховый камень на два банана, Он получил свою банановую девушку, Но пророки сказали ему: «Никогда не будут у тебя сухощавые люди». Миста Костлявый танцевал для своей возлюбленной, Построил банановый дом для постели своей возлюбленной…

С внезапным криком Стренгмен вскочил с дивана и побежал мимо Великого Цезаря к центру площади, указывая на вершину стены, составлявшей часть периметра лагуны. На фоне темнеющего неба была видна маленькая квадратная фигура доктора Бодкина, медленно пробирающегося среди нагромождений упавших стволов к устью потока, соединяющего лагуны. Не зная, что его видят снизу, он держал в руках маленький деревянный ящик, привязанный к ящику шнур горел.

В испуге Стренгмен закричал:

– Адмирал, Великий Цезарь, хватайте его, у него бомба!

В панике все, кроме Беатрис и Керанса, бросились бежать к углам площади. Справа и слева загремели выстрелы. Бодкин неуверенно остановился, огонь запального шнура искрился у его ног. Затем он повернулся и пошел по краю загромождения.

Керанс вскочил на ноги и побежал за остальными. Когда он достиг стены периметра, сигнальные разрывы горели в воздухе. Стренгмен и Адмирал взбирались по пожарной лестнице, над их головами гремело ружье Великого Цезаря. Бодкин оставил бомбу в центре дамбы и уходил по крышам.

Ухватившись за последнюю ступеньку, Стренгмен взлетел на дамбу, в несколько прыжков добежал до бомбы и швырнул ее в наружный залив. Когда замер всплеск, снизу раздались крики одобрения. Переведя дыхание, Стренгмен расстегнул куртку и извлек из кобуры короткоствольный пистолет калибра 0,38. Зловещая улыбка застыла на его лице. Подстегиваемый криками своих последователей, он двинулся за Бодкиным, который в этот момент подходил к испытательной станции.

Керанс оцепенело слышал крики. Он вспомнил предупреждение Бодкина и подумал, что Стренгмен может насильно увлечь его за своим отрядом. Он медленно побрел обратно на площадь, где на груде диванных подушек все еще сидела Беатрис, а рядом с нею на земле валялась голова аллигатора. Когда он подошел к ней, то услышал за собой чьи-то угрожающие шаги. Странная тишина охватила банду грабителей.

Он оглянулся и увидел приближающегося Стренгмена. Губы его по-прежнему были искажены зловещей улыбкой. Великий Цезарь и Адмирал шли за ним, уже сменив ружья на мачете. Остальные члены экипажа развертывались веером, захватывая Керанса в полукруг.

– Со стороны Бодкина это было очень глупо, не правда ли, доктор? И слишком опасно. Этот проклятый старик чуть не потопил нас. – Стренгмен остановился в нескольких шагах от Керанса, угрюмо глядя на него. – Вы хорошо знали Бодкина, я удивлен, что вы не предвидели этого. Не знаю, следует ли мне предоставлять шансы сумасшедшим биологам.

Он жестом дал знак Великому Цезарю, но в этот момент Беатрис вскочила на ноги и подбежала к нему.

– Стренгмен! Ради бога, хватит! Остановитесь, мы не повредим вам! Ведь здесь все ваше!

Сильно дернув, она разорвала свои ожерелья, сорвала с волос тиары и бросила их на землю перед Стренгменом. Оскалившись в гневе, Стренгмен швырнул их в канаву, а Великий Цезарь, став за Беатрис, поднял свой мачете.

– Стренгмен! – Беатрис ухватила его за лацканы и чуть не повалила на землю. – Вы белый дьявол, оставьте нас одних!

Стренгмен вырвался, дыхание его со свистом вырывалось сквозь зубы. Он дико смотрел на растрепанную женщину, стоявшую на коленях среди разбросанных жемчужин, и хотел махнуть Великому Цезарю, но внезапная судорога исказила его правую щеку.

Он схватился за щеку рукой, стараясь поймать ее, как муху, затем, неспособный справиться со спазмом, застыл с искаженным лицом. На мгновение лицо его застыло в гротескном зеве, как у человека, страдающего столбняком. Неуверенный в приказании своего хозяина. Великий Цезарь колебался, и Керанс отступил в тень парохода.

– Отлично! Боже, что за… – Стренгмен что-то пробормотал про себя и поправил одежду. Тик прекратился. Он медленно кивнул Беатрис, как бы предупреждая ее, что всякое дальнейшее заступничество невозможно, затем рявкнул что-то Великому Цезарю. Мачете полетели в сторону, но прежде чем Беатрис могла сказать слово, вся банда обрушилась на Керанса с кулаками под крики и вопли.

Керанс старался увернуться, решив, что это грубое развлечение вызвано необходимостью снять напряжение после убийства Бодкина. Он перескочил через диван Стренгмена, когда банда приблизилась к нему, но обнаружил, что путь к отступлению отрезан Адмиралом, который переступал с ноги на ногу в своих белых теннисных брюках, как танцор. Внезапно он прыгнул вперед и сбил Керанса с ног. Керанс тяжело опустился на диван, дюжина коричневых рук схватила его за шею и плечи и опрокинула на покрытую булыжником мостовую. Он безуспешно пытался освободиться, увидев в просвете между телами нападавших Беатрис и Стренгмена. Крепко схватив Беатрис за руку, Стренгмен тащил ее вверх по трапу.

Большая шелковая подушка закрыла лицо Керанса, и тяжелые кулаки начали выбивать барабанную дробь на его спине и шее.

12. Праздник черепов

– Праздник черепов!

Подняв кубок в мерцающем свете и пролив его янтарное содержимое на одежду, Стренгмен испустил крик и спрыгнул с фонтана, когда телега свернула в сторону по булыжной площади. Толкаемая шестью потными гологрудыми матросами, впрягшимися в нее между оглоблями, она грохотала и тряслась по горячей золе и угольям костров, дюжина рук помогала ей в пути, наконец с заключительным ускорением она стукнулась о край помоста и вывалила свой груз к ногам Керанса. Немедленно вокруг него образовался поющий круг, руки отбивали возбуждающий ритм, белые зубы сверкали в воздухе, как дьявольские игральные кости, бедра вертелись, и пятки отстукивали. Адмирал прыгнул вперед, расчищая путь среди вертящихся торсов, а Великий Цезарь со стальным трезубцем, к которому была привязана груда водорослей, наклонился над помостом и с торжественным поклоном швырнул эту груду в воздух над троном.

Керанс беспомощно качнулся вперед, когда остро пахнущие водоросли охватили его голову и плечи; огни костров отражались в позолоченных ручках его трона. Гул барабанов вокруг него совпал с внутренним барабанным ритмом древнего солнца, он позволил себе повиснуть всем весом на окровавленных ремнях, связывавших его запястья, равнодушный к боли, так как все время терял сознание. У его ног, у основания трона, сверкала белизной груда костей: тонкие берцовые кости и бедра, лопатки, похожие на мастерки, мешанина ребер и грудных клеток и даже два оскаленных черепа. Свет отражался на их голых макушках и мерцал в пустых глазницах, идя из резервуаров с керосином, которые держали статуи, расставленные на площади вокруг трона. Танцоры образовали длинную волнистую линию и во главе со Стренгменом начали извиваться вокруг мраморных нимф, а барабанщики наклонялись со своих мест, чтобы следить за их продвижением.

Получив короткую передышку, пока танцоры двигались по площади, Керанс откинулся на обитую бархатом спинку трона, автоматически попытавшись высвободить свои связанные запястья. Водоросли окутывали его шею и плечи, нависали на глаза с оловянной короны, которую Стренгмен натянул ему на брови. Уже высохшие, водоросли издавали тяжелый запах и закрывали его руки, так что видно было только несколько клочков обеденного пиджака. На краю помоста, возле кучи костей и пустых бутылок из-под рома, виднелась груда раковин, разорванных на куски морских звезд и другого мусора, которым его забрасывали до того, как отыскать мавзолей с костями.

В двадцати футах за ним возвышался темный корпус парохода, на его палубах все еще горело несколько огней. Две ночи продолжалась оргия, темп ее все нарастал с каждым часом, очевидно, Стренгмен решил истощить свой экипаж. Керанс пребывал в состоянии беспомощной полубессознательной задумчивости, его боль смягчалась ромом, насильно вливаемым ему в глотку (очевидно, окончательное унижение, которому подвергался Нептун – владыка враждебного и пугающего моря), затуманенное сознание покрывало сцену перед ним мягким покровом кровавого цвета. Смутно он ощущал свои связанные запястья и измученное тело, но сидел терпеливо, исполняя роль Нептуна, на которую был обречен, принимая мусор и оскорбления, громоздившимся перед ним экипажем, выражавшим тем самым свой страх и ненависть к морю. Какими бы ни были причины этого, Стренгмен все еще не хотел убивать его, и экипаж отражал эту нерешительность своего главаря, облекая оскорбления и пытки в форму гротескной и шумно веселой шутки, делая вид, что когда они укутывали его водорослями и забрасывали мусором, они поклонялись идолу.

Цепь танцоров вновь приблизилась и образовала вокруг него поющий круг. Стренгмен держался в центре круга – он, очевидно, не хотел слишком близко подходить к Керансу, боясь, что окровавленные запястья и разбитое лицо заставят его осознать всю жестокость шутки, – вперед вышел Великий Цезарь, его шишковатое лицо напоминало морду гиппопотама. Неуклюже подпрыгивая в ритме барабанного боя, он выбрал череп и бедро из кучи костей у трона и начал выбивать дробь, используя различную толщину височной и затылочной долей, чтобы извлечь грубую черепную октаву. Несколько моряков присоединилось к нему, и под треск берцовых, лучевых и локтевых костей начался безумный танец. Ослабев, еле различая угрюмые искаженные лица, извивавшиеся в футе или двух от него, Керанс ждал, пока танец прекратится, потом откинулся на спину и постарался защитить глаза от разрывов сигнальных ракет, на мгновение озарявших корабль и фасады окружающих зданий. Это означало конец пиршества и начало новой работы. С криком Стренгмен и Адмирал выбежали из танцующей банды. Телегу оттащили, гремя металлическими ободьями ее колес о булыжники, керосиновые светильники погасили. Через минуту площадь стала темной и пустой, несколько костров, шипя, догорали среди диванных подушек и брошенных барабанов, их угасающий блеск время от времени отражался в позолоченных ручках трона и белых костях, окружавших трон.

Всю ночь, с небольшими промежутками, маленькие группы грабителей появлялись на площади, таща добычу: бронзовую статую, часть портика, – погружали ее в корабль и исчезали вновь, не обращая внимания на неподвижную фигуру, скорчившуюся в тени на троне. Почти все время Керанс спал, невзирая на усталость и боль, проснулся он от прохлады за несколько минут до рассвета и позвал Беатрис. Он не видел ее с момента пленения своего после смерти Бодкина и был уверен, что Стренгмен закрыл ее в пароходе.

Наконец, после взрывающейся ночи, с ее барабанным боем, с разрывами сигнальных ракет над затененной площадью поднялся рассвет, а вслед за ним разостлался огромный золотой ковер солнца. Через час площадь и осушенные улицы замерли в молчании, только отдаленный шум кондиционеров на пароходе напоминал Керансу, что он не один. Каким-то чудом он вынес предыдущий день, выжил, сидя на солнцепеке, в невыносимой жаре, защищенный только плащом из водорослей, спадающих с короны. Как выброшенный на берег Нептун, он смотрел из своего водорослевого шатра на ковер бриллиантового света, покрывший кости и гниющие отбросы. Однажды он услышал, что на палубе корабля открыли люк, и почувствовал, что Стренгмен вышел из своей каюты, чтобы осмотреть его, – через несколько минут на него опрокинули ведро ледяной воды. Он лихорадочно хватал холодные капли, падавшие с водорослей в рот, как замерзшие жемчужины. Медленно вслед за этим он впал в глубокое оцепенение, очнувшись только в сумерки, когда начиналось очередное гулянье.

В своем белом отглаженном костюме подошел Стренгмен и критически осмотрел его, со странным выражением жалости пробормотал:

– Керанс, вы еще живы, как это вам удалось?

Это замечание поддерживало его весь следующий день, когда полог полудня лежал на площади полосами нестерпимо яркого света, как пласты параллельных вселенных, кристаллизовавшиеся в едином континууме под действием невыносимой жары. Воздух обжигал его кожу, как огнем. Он равнодушно смотрел на мраморные статуи и думал о Хардмане, двигавшемся сквозь столбы света на своем пути к солнцу и исчезнувшем в люках сверкающего пепла. Та же сила, которая спасла Хардмана, проявляла себя теперь в Керансе, каким-то непостижимым путем преобразовав его метаболизм так, что он мог выдержать эту жару. За ним по-прежнему наблюдали с палубы. Однажды большая, трех футов длины, саламандра выползла из костей перед ним, ее огромные зубы, похожие на кусок обсидиана, щелкнули, когда она почуяла запах Керанса; с палубы прогремел выстрел, и ящерица превратилась в окровавленную массу у его ног.

Как рептилии, неподвижно сидящие в солнечном свете, он терпеливо ждал конца дня.

И вновь Стренгмен, обнаружив его истощенным и оцепенелым, но, несомненно, живым, казался пораженным. Нервная гримаса исказила его рот, он раздраженно взглянул на Великого Цезаря и экипаж, окруживший трон при свете факелов и не менее пораженный, чем он сам.

Когда Стренгмен закричал, приказывая принести барабаны, ответ на этот раз был значительно менее быстрым.

Решив окончательно покончить с влиянием Керанса, Стренгмен приказал доставить с корабля еще две бочки рома. Он хотел усыпить бессознательный страх своих людей перед Керансом и морем, которое он символизировал и которое ему покровительствовало. Вскоре площадь была полна шумными фигурами, они подносили к губам бутылки и фляжки с ромом, неуклюже плясали под звуки барабанов. В сопровождении Адмирала Стренгмен передвигался от одной группы к другой, побуждая их на еще большие беспутства. Великий Цезарь надел голову аллигатора и кружился посреди площади в сопровождении пляшущих моряков.

Устало Керанс ждал кульминации. По приказу Стренгмена трон был снят с помоста и установлен на телеге. Керанс, расслабившись, лежал на спинке трона, глядя на темные фасады зданий, пока Великий Цезарь нагромождал у его ног кости и сухие водоросли. Во главе со Стренгменом приблизилась пьяная процессия. Десяток моряков ухватились за телегу и потащили ее вдоль площади, роняя на пути статуи. Сопровождаемые криками и приказами Стренгмена и Адмирала, которые бежали за телегой, безуспешно пытаясь выровнять ее ход, они, все ускоряя свой бег, свернули в улицу, телега накренилась и сбила ржавый фонарный столб. Колотя своими огромными кулаками по головам, Великий Цезарь пробился к оглоблям и замедлил ее бег.

Керанс сидел в качающемся троне высоко над их головами, прохладный воздух медленно оживлял его. Он с бессознательной отчужденностью следил за церемонией под ним, чувствуя, как его везут по осушенным улицам бывшей лагуны, как если бы он действительно был похищенным Нептуном, которого против его воли заставляли освящать эти районы затонувшего города, оторванные у морской стихии Стренгменом.

Постепенно, по мере того как усталость отрезвляла головы и заставляла перейти на шаг, люди между оглоблями начали петь что-то, звучавшее как старый гаитянский религиозный гимн: глубокая напевная мелодия подчеркивала их истинное отношение к Керансу. В попытках добиться своей цели Стренгмен начал кричать что-то и стрелять из пистолета, заставляя все время менять направление; когда они проходили мимо планетария, Великий Цезарь взобрался на телегу, вцепившись в трон, как огромная обезьяна, сорвал с себя голову аллигатора и надвинул ее на Керанса по самые плечи.

Ослепленный и почти задохнувшийся от отвратительного запаха, Керанс беспомощно качался из стороны в сторону на вновь увеличившей скорость телеге. Люди у оглобель, не понимая, куда двигаться, метались из стороны в сторону под крики Стренгмена и Адмирала, а Великий Цезарь подгонял их ударами кулаков. Полностью лишившись управления, телега дергалась и качалась, едва вмещаясь в узкую улицу; затем, выбравшись на более широкую дорогу, вновь увеличила скорость. Когда они огибали угол, Стренгмен крикнул что-то Великому Цезарю, тот всей тяжестью навалился на правый борт, телега наклонилась и бортом задела тротуар. В таком положении она прошла еще с пятьдесят ярдов, сбивая с ног моряков, затем с грохотом столкнулась со стенкой и свалилась.

Вырванный из своих креплений, трон вылетел на середину улицы и упал в низкую тинистую отмель. Керанс лежал лицом вниз, удар о землю был смягчен влажным илом, голова аллигатора свалилась, но он все еще был привязан к сиденью. Два или три моряка распластались рядом с ним, в воздухе медленно вращалось колесо телеги.

Задыхаясь от хохота, Стренгмен бил в спины Адмирала и Великого Цезаря. Вскоре весь экипаж вновь собрался вокруг главаря. Они осмотрели разбитую телегу, потом подошли к опрокинутому трону. Стренгмен величественно поставил на него ногу. Постояв так достаточно долго, чтобы убедить своих последователей в полном бессилии Керанса, он вытащил свой сигнальный пистолет и пошел прочь по улице, увлекая за собой остальных. Банда двинулась с криками и шумом.

Крепко привязанный под перевернутым троном, Керанс, испытывая сильную боль, пошевелился. Его голова и правое плечо наполовину были погружены в подсыхающий ил. Он попытался ослабить веревку, связывавшую руки, но она была слишком прочно завязана.

Упираясь плечами, он пытался перевернуть трон и тут заметил, что левая ручка трона выскочила из своего гнезда. Он медленно прижал веревку к острому краю паза и начал волоконце за волоконцем перетирать ее.

Освободив руку, он бессильно опустил ее и подождал, пока восстановится кровообращение, и начал растирать избитые губы и щеки, разминать застывшие мышцы груди и живота. Потом с трудом развязал узел на второй руке, воспользовавшись краткими вспышками сигнальных ракет.

Пять минут он неподвижно лежал под троном, прислушиваясь к отдаленным голосам, удалявшимся в направлении корабля. Постепенно они замолкли, и улица превратилась в молчаливое ущелье, слабо освещенное фосфоресцирующим светом тысяч умиравших микроскопических организмов, которые набросили светящийся покров на здания, превратив улицу в уголок призрачного города.

Выбравшись из-под трона, он уверенно встал на ноги, споткнулся о тротуар и прислонился к стене; в голове у него стучало от напряжения. Он прижался лицом к холодному, все еще влажному камню, глядя вдоль улицы, по которой ушел со своим людьми Стренгмен.

Внезапно, прежде чем его глаза чуть не закрылись от усталости, он увидел две приближающиеся фигуры, одну в знакомом белом костюме, вторую, огромную, горбатую; они приближались к нему.

– Стренгмен… – прошептал Керанс. Он застыл в тени стены. Два человека были еще в ста ярдах от него, но он различал проворную решительную походку Стренгмена. На подходивших упал луч и отразился от предмета, зажатого в руке Великого Цезаря.

В поисках укрытия Керанс двинулся вдоль стены. Через несколько ярдов он обнаружил вход в большую сводчатую галерею, проходившую через здание и выходившую на параллельную улицу в пятидесяти ярдах к западу. Черный ил в фут глубиной покрывал ее пол, и Керанс, согнувшись, продвигался вперед маленькими шагами, потом пробежал по темному туннелю к дальнему концу галереи, а ил заглушал его шаги.

Он ждал у выхода галереи, укрывшись за столбом и следя за Стренгменом и Великим Цезарем, подходившими к трону. Мачете в огромной руке мулата казалось маленьким. Стренгмен предупреждающе поднял руку, когда они достигли трона. Он осторожно осмотрел улицу и окна ближайших зданий, его белое лицо отражало лунный свет. Затем он кивнул Цезарю и толкнул трон ногой.

Когда в воздухе зазвучали их проклятия, Керанс на цыпочках пересек улицу и углубился в лабиринт университетского квартала.

Через полчаса он занял позицию на верхнем этаже пятидесятиэтажного здания, составлявшего часть периметра лагуны. Узкий балкон проходил вдоль всего здания и оканчивался у пожарной лестницы, которая спускалась по ту сторону осушенной лагуны. Последние ступени лестницы были поглощены илом. На пластиковом полу лежали небольшие лужи, конденсировавшиеся из полуденных испарений, и, взобравшись по центральной лестнице, Керанс лег на пол и погрузил лицо и рот в прохладную жидкость, медленно успокаивавшую боль израненных запястий.

Его не искали. Не желая признавать своего поражения – а это единственное истолкование, которое экипаж мог дать исчезновению Керанса, Стренгмен, очевидно, решил принять его исчезновение как совершившийся факт и забыть о нем, будучи уверенным, что Керанс блуждает где-то в южных лагунах. Ночью отряд грабителей продолжал блуждать по улицам, каждый их успех отмечался взрывами ракет.

Керанс отдыхал до рассвета, лежа в луже, позволив воде пропитывать клочья его обеденного пиджака и смывать запах водорослей и ила. За час до рассвета он встал на ноги, сорвал пиджак и шорты и сунул их в трещину стены. Отвинтив от стены стеклянный стакан бра, каким-то чудом сохранившийся неразбитым, он заботливо собрал в него воду из одной чистой лужи. К восходу солнца он набрал около кварты воды. Спустившись на два этажа, он поймал в ванной маленькую ящерицу и убил ее кирпичом. Воспользовавшись осколками стекла как линзой, он разжег костер из сухого прогнившего дерева и поджарил темное волокнистое мясо, пока оно не стало мягким. Маленькие куски теплого мяса исчезли в его иссохшем рту. Восстановив силы, он вновь взобрался на верхний этаж и ушел в небольшое служебное помещение рядом с лифтом. Заклинив изнутри дверь обломком перил, он сел в углу и принялся ждать вечера.

Косые солнечные лучи падали на воду, когда Керанс на маленьком плоту греб под листьями папоротников, выраставших из глубины; кровавые лучи солнца придавали воде в глубине цвет индиго. Небо над головой превратилось в огромную воронку из сапфира и жемчуга, фантастические завитки коралловых облаков обрамляли солнце. Медленные маслянистые волны искажали поверхность лагуны, вода прикасалась к листьям папоротника, как непрозрачный воск. В ста ярдах она лениво плескалась об остатки разрушенного причала у отеля «Риц», подбрасывая несколько кусков дерева. Все еще удерживаемые сетью причальных тросов, пятидесятигаллоновые барабаны покачивались рядом на воде, как спины горбатых аллигаторов. К счастью, настоящие аллигаторы, которых Стренгмен разогнал по соседним лагунам, находились в своих гнездах в зданиях или рассеялись в поисках пищи по окружающим заливам, так как игуаны разбежались при их появлении.

Керанс остановился, прежде чем пересечь открытое водное пространство, примыкающее к «Рицу», внимательно осмотрев береговую линию и ближайшие протоки в поисках часовых Стренгмена. Усилие, необходимое для постройки плота из двух пустых металлических баков для воды, утомило его, и он вынужден был долго отдыхать, прежде чем пуститься в путь. Приблизившись к причалу, он увидел, что причальные тросы перепутаны, а деревянная рама причала разбита каким-то тяжелым судном, скорее всего гидропланом Стренгмена.

Поставив плот между двух барабанов, где его скрывали плавающие обломки, Керанс взобрался на балкон и через окно вошел в отель. Он быстро поднялся по лестнице, следуя по отпечаткам огромных ног, которые видны были на плесени, покрывавшей ковер.

Навес был сорван. Когда он открыл дверь, ведущую в помещения, к его ногам упали остатки рамы воздушного навеса. Кто-то пронесся по комнатам в припадке бешеной ярости, систематически разбивая все, что попадало в поле его зрения. Мебель в стиле Людовика XV была разбита на куски, оторванные ножки и ручки кресел кто-то швырял во внутреннюю стеклянную стену. Ковер, покрывавший пол, разрезан на множество узких полос, перепутанных друг с другом. Письменный стол с отломанными ножками разбит на две части, крокодиловая кожа с его поверхности срезана. Книги разбросаны повсюду, многие из них разорваны на части. Дождь ударов обрушился на камин, какой-то инструмент разрушил его края, на зеркалах следы ударов, как замерзшие взрывы.

Ступая по обломкам, Керанс прошел на террасу: проволочная сетка от насекомых разорвана, пляжные кресла, в которых он провел столько времени, разбиты и измочалены.

Как он и ожидал, ложный сейф возле письменного стола был вскрыт, открытая дверца обнажала пустую внутренность. Керанс прошел в спальню; слабая улыбка тронула его губы, когда он понял, что головорезы Стренгмена не нашли настоящий сейф, спрятанный за секретером у кровати: Мятый корпус медного компаса, бесцельно украденный им на базе, лежал на полу у осколков небольшого зеркала. Осколки сложились в узор, напоминавший снежинку. Стрелка компаса по-прежнему неизменно указывала на юг. Керанс осторожно повернул раму рококо, освободил шарнир и повернул его, открыв нетронутый циферблат сейфа.

Потемнело, длинные тени легли на пол, когда Керанс дотронулся до циферблата. Затаив дыхание, он набрал шифр, открыл дверь и быстро извлек тяжелый кольт-45 и коробку патронов. Он сел на поломанную кровать, наполнил патронник и взвесил тяжелое оружие в руке. Опустошив коробку и наполнив карманы патронами, он надел пояс и вошел в гостиную.

Осматривая комнату, он понял, что не испытывает злобы к Стренгмену за эти разрушения. В определенном смысле эти разрушения вместе с осушением лагуны лишь подчеркнули то, что он молчаливо игнорировал последнее время. Но прибытие Стренгмена и все, что за этим последовало, лишь прояснило то, что подсознательно давно понимал Керанс, – необходимость оставить лагуну и двигаться на юг. Его пребывание здесь изжило себя, и оборудованные кондиционерами помещения с постоянной температурой и влажностью, с запасами горючего и продуктов, стали теперь всего лишь закапсулировавшейся формой его прежнего окружения, из которого он выбрался, как выбирается птенец из яйца. Разрушенная скорлупа означала отброшенные сомнения, означала прояснение его подсознательного стремления к действию, к выходу наружу его яркого внутреннего археофизического солнца. Его прошлое, представленное и Риггсом, и этим разорванным навесом, больше не имело никакой ценности. Сомнения и колебания, измучившие его, кончились, его вручение себя будущему было абсолютным.

В темноте гладкий круглый корпус парохода вырастал в воздухе, как бархатный живот выброшенного на берег кита. Керанс припал к земле в тени бортового колеса, его сухощавое бронзовое тело сливалось с фоном. Он прятался в узком промежутке между двумя лопатками колеса, каждая из клепаной стали в пятнадцать футов длины и четыре – ширины. Только что наступила полночь, и последние партии грабителей подходили к трапу. Матросы, держа в одной руке бутылку, в другой – мачете, брели через площадь. Булыжники площади были усеяны разбросанными диванными подушками и барабанами, кости и различные отбросы смешались в одно месиво.

Керанс выждал, пока последняя группа углубится в улицы, затем встал и высвободил кольт, закрепленный на поясе. Далеко на противоположной стороне лагуны возвышался дом Беатрис, его окна были темны. Вначале Керанс собирался взобраться на верхний этаж этого здания, но потом решил, что Беатрис там нет – скорее всего, она является подневольным гостем Стренгмена на пароходе.

Вверху у перил появилась какая-то фигура, затем исчезла. Прозвучал в отдалении чей-то голос, другой ответил. Люк камбуза открылся, и оттуда на площадь выплеснулось полное ведро грязных помоев. Под кораблем уже накопилась целая лужа отбросов, вскоре они заполнят лагуну, и корабль поплывет в море собственных испражнений.

Наклонившись под якорной цепью, Керанс начал взбираться вверх по колесу. Оно слегка скрипнуло и повернулось на несколько дюймов под его весом. На вершине колеса он подобрался к стальному колпаку, закрывавшему ось. Придерживаясь за винты, он выпрямился, медленно прополз по колпаку шириной в фут и перебрался на лестничную площадку. Узкая лесенка по диагонали вела на наблюдательный мостик. Керанс беззвучно пошел по ней, замирая, когда лестница оказывалась на уровне двух нижних палуб: он боялся, что какой-нибудь матрос, мучаясь похмельем, выберется на палубу глазеть на луну.

Прячась за выкрашенную белой краской лебедку, установленную на верхней палубе, Керанс двигался вперед, перебегая от одного вентилятора к другому, и наконец достиг еще одной лебедки – ржавой. Она стояла рядом с обеденным столом, за которым Стренгмен принимал их. Стол был очищен от посуды, кресла и диваны поставлены в ряд у все еще стоявшей большой картины.

Внизу вновь зазвучали голоса, и трап заскрипел: еще один грабительский отряд выходил на площадь. В отдалении, над крышами, скрываясь за дымовыми трубами, вспыхнул сигнальный огонь. Когда он погас, Керанс встал и пошел к люку, скрывавшемуся за картиной.

Внезапно он остановился, зажав в руке рукоять кольта. Меньше чем в пятнадцати футах от него в темноте вспыхнул кончик горящей сигары. Балансируя на кончиках пальцев, не в состоянии двинуться ни вперед, ни назад, Керанс всматривался в темноту рядом с огоньком и постепенно разглядел белые поля фуражки Адмирала. Мгновением позже, когда Адмирал с наслаждением затянулся, огонек сигары отразился в его глазах.

Когда отряд внизу покинул площадь, Адмирал повернулся и осмотрел палубу, Керанс слышал, как ударился о перила приклад ружья Адмирала. Адмирал сдвинул сигару в угол рта, белый конус дыма рассеивался в воздухе, как серебряная пыль. Две или три секунды он глядел прямо на Керанса, силуэт которого вырисовывался во тьме на фоне многочисленных персонажей картины, но ничем не проявил беспокойства: очевидно, он принял Керанса за часть живописной композиции. Затем медленно ушел.

Ступая осторожно и бесшумно, Керанс прошел к краю картины и нырнул в тень за нею. Полоса света из люка лежала поперек палубы. Согнувшись, держа кольт наготове, он медленно спустился по ступенькам на вторую палубу, внимательно следя за дверьми. Помещения Стренгмена находились прямо под мостиком, в них вела дверь рядом. Он подождал у двери, пока в камбузе хлопнул поднос, затем осторожно нажал на ручку, снял щеколду и молча ступил в темноту. Несколько секунд он стоял у двери, приучая глаза к слабому свету, который проникал в переднюю из-за вышитого бисером занавеса. Его босые ноги мягко ступали по толстому ковру, он подошел и заглянул за занавес.

Комната прямоугольной формы была гостиной Стренгмена. Она была отделана дубом, кожаные кушетки стояли друг против друга у противоположных стен, под иллюминатором стоял большой старый глобус на бронзовом пьедестале. Три люстры свисали с потолка, но горела только одна. Она висела над византийским креслом с высокой спинкой, инкрустированной цветным стеклом, в дальнем конце комнаты.

Беатрис Дал лежала на кресле, откинувшись на спинку и держа одной рукой тонкую ножку позолоченного бокала, стоявшего на столике красного дерева. Ее синее парчовое платье было расстелено, как хвост павлина, несколько жемчужин и сапфиров, выпавших из ее руки, сверкали в складках платья, как электрические огоньки. Керанс колебался, глядя на дверь в противоположной стене, ведущую в каюту Стренгмена, затем откинул занавес. Бисеринки легко зазвенели.

Беатрис не обратила на это внимания, очевидно, привыкнув к звукам звенящего бисера. В сундучках у ее ног лежала масса ювелирных изделий, ножные браслеты, позолоченные пряжки, тиары и цепи из циркона, ожерелья из фальшивых бриллиантов, кулоны, серьги из искусственного жемчуга. Они переполнили сундучки, перебрасывались с одного на другой, падали на пол.

Керанс подумал вначале, что Беатрис находится под воздействием наркотиков: выражение ее лица было безучастным и бессмысленным, как маска воскового манекена, глаза устремлены куда-то вдаль. Потом рука ее зашевелилась, она поднесла к губам бокал с вином.

– Беатрис!

Вздрогнув, она пролила вино и в удивлении посмотрела на него. Распахнув занавес, Керанс быстро вступил в комнату, схватил ее за локоть, когда она начала вставать с кресла.

– Беатрис, подождите! Не двигайтесь! – Он попробовал открыть дверь за креслом, она не поддавалась. – Стренгмен и его люди грабят город, я думаю, на борту только Адмирал!

Беатрис прижалась лицом к его груди, ее холодные пальцы ощупывали черные кровоподтеки, проступавшие сквозь его темный загар.

– Роберт, будьте осторожны! Что с вами случилось, Стренгмен не разрешал мне смотреть? – Облегчение и радость, которые она испытала при виде Керанса, сменились тревогой. Она беспокойно оглядела комнату. – Дорогой, оставьте меня и уходите. Я думаю, Стренгмен не причинит мне зла.

Керанс отрицательно покачал головой, потом помог ей встать на ноги. Он взглянул на изысканный профиль Беатрис, на ее карминовый лоснящийся рот и лакированные ногти, смущенный тяжелым запахом парфюмерии и шелестом ее парчового платья. После насилия и мерзостей последних дней он чувствовал себя, как археолог, покрытый пылью, наступивший в гробнице Нефертити на изящную маску.

– Стренгмен способен на все, Беатрис. Он безумен, они играли со мной подлую игру и чуть не убили меня.

Беатрис подобрала шлейф платья, отбросив драгоценности, приставшие к ткани. Несмотря на обилие украшений вокруг, на ней не было ни одного камня, ни одной нитки жемчуга.

– Но, Роберт, даже если мы сумеем выйти…

– Тихо! – Керанс остановился в нескольких футах от занавеса. Он следил за вздымающимися и опадающими его прядями, стараясь вспомнить, есть ли в передней открытый вентилятор. – Я достроил маленький плот, он выдержит нас двоих. Позже мы отдохнем и построим лучший.

Он двинулся к занавесу, но в этот момент половинки занавеса частично распахнулись, что-то мелькнуло с змеиной скоростью, и сверкающее серебряное лезвие длиной в три фута разрезало воздух, как огромная коса. Сморщившись от боли, Керанс пригнулся: лезвие слегка коснулось его правого плеча, оставив рану длиной в три дюйма, и вонзилось в дубовую обшивку стены. Беатрис, замерев от ужаса, смотрела широко раскрытыми глазами.

Прежде чем Керанс смог пошевелиться, занавес отдернулся, и проем заполнила огромная горбатая фигура, наклонив одноглазую голову, как бык перед препятствием. Пот струился по мускулистой груди негра, пятная его зеленые шорты. В правой руке он держал двенадцатидюймовый нож, готовый ударить им Керанса в живот.

Отступив, Керанс выхватил пистолет. Единственный глаз циклопа-негра следил за ним. Тут Керанс наступил на раскрытую пряжку, лежавшую на полу, и повалился на диван.

Когда он попытался встать, Великий Цезарь прыгнул на него, его нож описал в воздухе дугу, как лопасть пропеллера. Беатрис вскрикнула, но ее голос потонул в громе выстрела. Отброшенный отдачей, Керанс сел на диван, глядя, как негр, согнувшись, с грохотом свалился на пол, нож выпал из его руки. Придушенный пузырящийся звук вырвался из его горла, со страшной силой, в которой выразилась вся его боль и ярость, он сорвал занавес. Мощные мускулы его тела сократились в последний раз. Завернувшись в занавес, он упал вперед на пол, безжизненные конечности в последний раз дернулись, тысячи бисеринок рассыпались вокруг по полу.

– Беатрис, пошли! – Керанс схватил ее за руку и переступил через распростертое тело в переднюю. Они пересекли ее и вышли к пустому бару. Наверху послышался чей-то крик и чьи-то шаги, приближающиеся к лестнице.

Керанс остановился, поглядел на обширные складки платья Беатрис и отказался от первоначального плана спуститься тем же путем, которым он пришел.

– Мы попытаемся пройти через трап, – он указал на неохраняемый выход с палубы. Манящие купидоны из ночного клуба с флейтами у губ танцевали с каждой стороны выхода. – Это для нас теперь единственная возможность.

На полпути вниз они почувствовали, что трап раскачивается на шлюпбалках, и услышали, что Адмирал кричит им что-то с борта. Грянул выстрел, над их головами прошелестела дробь. Керанс наклонился и, оглянувшись, увидел длинный ствол ружья Адмирала, торчавший над бортом.

Керанс прыгнул вниз на площадь, подхватил Беатрис за талию и помог ей спуститься. Вдвоем они примкнули к земле у корпуса парохода, потом побежали через площадь к ближайшей улице.

На полпути туда Керанс через плечо заметил, что в дальнем конце площади появилась группа людей Стренгмена. Обменявшись криками с Адмиралом, они побежали за Керансом и Беатрис в ста ярдах сзади.

Керанс продолжал бежать, по-прежнему сжимая револьвер, но Беатрис вдруг дернула его за руку.

– Нет, Роберт, смотрите!

Прямо перед ними, перегородив всю улицу, появилась еще одна группа, в центре ее шел человек в белом костюме.

Изменив направление, Керанс потащил Беатрис по диагонали через площадь, но первая группа рассыпалась и отрезала им путь. С палубы взлетел сигнальный огонь и озарил всю площадь розовым светом. Беатрис остановилась, задыхаясь; в руке она держала сломанный каблук своей золотой туфли. Она со страхом смотрела на окружавших их людей.

– Дорогой… Роберт… обратно на корабль! Попытайтесь добраться туда!

Керанс взял ее за руку, они побежали к пароходу и спрятались в тени переднего колеса, скрываясь от выстрелов за его стальными лопастями. Напряжение от карабканья на корабль и последующего бега по площади истощило силы Керанса, его легкие раздувались с болезненными спазмами, он едва удерживал револьвер.

– Керанс… – холодный иронический голос Стренгмена прозвучал над площадью. Он приближался свободной легкой походкой, будучи уже в пределах досягаемости револьверного выстрела, но защищенный своими людьми. Все они держали мачете.

– Конец, Керанс… конец. – Стренгмен остановился в двадцати футах от Керанса, его сардонические губы исказились усмешкой. – Очень жаль, Керанс, но вы оказались слишком надоедливым человеком. Бросьте пистолет, иначе мы убьем и мисс Дал.

Керанс овладел своим голосом.

– Стренгмен…

– Керанс, сейчас не время для метафизических дискуссий. – Нотка раздражения прозвучала в его голосе, как будто он имел дело с капризным ребенком. – Поверьте мне, на просьбы и мольбы нет времени, нет времени вообще ни для чего. Приказываю вам бросить оружие. Затем идите вперед. Мои люди считают, что вы силой заставили мисс Дал идти с собой, они ее не тронут. – Он добавил с угрозой: – Идите, Керанс, вы ведь не хотите, чтобы что-нибудь случилось с Беатрис. Подумайте, в какую прекрасную маску мы превратим ее лицо. – Он безумно хихикнул. – Лучше, чем старая голова аллигатора, которую вы носили.

Проглотив комок в горле, Керанс сунул пистолет Беатрис, сжав ее маленькую ладонь вокруг рукоятки. Прежде чем они могли встретиться взглядами, он отвернулся, в последний раз вздохнув мускусный запах ее груди, потом двинулся вперед, как приказал Стренгмен. Последний ждал его с дьявольской усмешкой, потом вдруг побежал навстречу, маня за собой всех остальных.

Увидев перед собой лезвие мачете, пронзающее воздух, Керанс повернулся и побежал вокруг колеса, стараясь добраться до противоположного борта. Но тут ноги его поскользнулись в луже отбросов, и он тяжело упал на землю. Встав на колени, он беспомощно протянул вперед одну руку, пытаясь отвести круг приближавшихся мачете, потом почувствовал, как сзади что-то подхватило его и помогло обрести равновесие.

Встав на скользкие булыжники, он услышал удивленный крик Стренгмена. Группа людей в коричневых мундирах быстро вышла из-за противоположного борта корабля, в тени которого они прятались. Во главе их была аккуратная фигура полковника Риггса. Два солдата несли ручной пулемет, третий – два ящика с патронами. Они быстро установили пулемет на треноге перед Керансом и направили его ствол на смущенную толпу, попятившуюся от них. Остальные солдаты рассыпались широким полукругом, подталкивая людей Стренгмена своими штыками.

Большинство членов экипажа в полном замешательстве отступили к центру площади, но несколько человек с ножами в руках пытались прорваться сквозь цепь. Последовала короткая очередь над их головами, они побросали ножи и присоединились к остальным.

– О’кей, Стренгмен, так будет лучше. – Риггс своей дубинкой заставил Адмирала спуститься с палубы.

Приведенный в совершенное замешательство, Стренгмен озадаченно смотрел на толпившихся вокруг него солдат. Он беспомощно смотрел на свой пароход, как бы ожидая, что на палубе появится осадное оружие и изменит положение. Однако, напротив, там появились два одетых в шлемы солдата с переносным прожектором. Его луч они направили на площадь.

Керанс почувствовал, что кто-то взял его за локоть. Он оглянулся и увидел обеспокоенное, с клювообразным носом, лицо сержанта Макреди, державшего в руках автомат. Вначале он не узнал сержанта и лишь с усилием заставил себя припомнить его орлиное лицо.

– Как вы, сэр? – мягко спросил Макреди. – Печально, что вижу вас таким. Вы выглядите так, будто вами играли в мяч.

13. Слишком быстро, слишком поздно

К восьми часам утра Риггс полностью овладел обстановкой и смог поговорить с Керансом неофициально. Его штаб-квартира расположилась в испытательной станции, которая господствовала над прилегающими улицами. Лишенные оружия, Стренгмен и его люди собрались в тени корпуса парохода под присмотром Макреди с ручным пулеметом и двух солдат.

Керанс и Беатрис провели ночь в лазарете на борту патрульного корабля Риггса – хорошо вооруженного тридцатитонного торпедного катера, который теперь был поставлен на якорь рядом с гидропланом в центральной лагуне. Отряд прибыл вскоре после полуночи, и разведывательный патруль достиг испытательной станции на периметре осушенной лагуны в то время, когда Керанс пробрался в помещения Стренгмена на пароходе. Услышав ружейные выстрелы, разведчики немедленно спустились на площадь.

– Я предполагал, что Стренгмен здесь, – объяснил Риггс. – Один из наших воздушных патрулей доложил, что видел его гидроплан примерно месяц назад, и я решил, что у вас будет немало беспокойств, если вы все еще остались здесь. А необходимость попытаться поднять испытательную станцию была лишь предлогом. – Он сел на край стола, следя за кружащим над улицами вертолетом. – Это заставит их сохранить спокойствие.

– Дейли, кажется, наконец-то обрел крылья, – заметил Керанс.

– У него была большая возможность практиковаться, – Риггс посмотрел своими умными глазами на Керанса и осторожно спросил:

– Кстати, Хардман здесь?

– Хардман? – Керанс медленно покачал головой. – Нет, я не видел его с момента его исчезновения. Вероятно, он далеко отсюда, полковник.

– Очевидно, вы правы. Я-то думал, что он может быть где-нибудь поблизости. – Он приветливо улыбнулся Керансу, по-видимому, простив ему затопление испытательной станции или не желая напоминать об этом так быстро после избавления. Он указал на улицы, сверкавшие внизу под лучами солнца; сухой ил на крышах и стенах напоминал высохший навоз. – Там внизу ужасно. Жаль старика Бодкина. Он должен был уйти с нами на север.

Керанс кивнул, глядя на следы мачете на деревянных перилах станции, – часть повреждений, беспричинно нанесенных станции во время убийства Бодкина. Теперь кают-компания была прибрана, тело Бодкина, лежавшее на окровавленных таблицах в лаборатории внизу, перевезли на патрульный корабль. К своему удивлению, Керанс понял, что почти забыл Бодкина и не испытывал к нему никакой жалости. Упоминание Риггса о Хардмане напомнило ему о чем-то гораздо более важном и значительном: огромное солнце по-прежнему магнетически билось в его мозгу, и видение бесконечных песчаных отмелей и кроваво-красных болот юга встало перед его глазами.

Он подошел к окну, снимая по пути щепку с рукава свежего форменного пиджака, и посмотрел на людей, собравшихся у парохода.

Стренгмен и Адмирал подошли к пулемету и что-то говорили Макреди, который спокойно покачал головой в знак отказа.

– Почему вы не арестовали Стренгмена? – спросил Керанс.

Риггс коротко рассмеялся.

– Потому что я не могу предъявить ему никакого обвинения. По закону, и он это отлично знает, он был вправе защищаться и даже убить Бодкина в случае необходимости. – Когда Керанс удивленно оглянулся через плечо, Риггс добавил: – Вы помните Восстановительные земельные акты и Устав поддерживающих сил Дайка? Они все еще действуют. Я знаю грязные дела Стренгмена – с его белой кожей и аллигаторами, – но, строго говоря, он заслуживает медали за осушение этой лагуны. Если он пожалуется, мне придется давать объяснение по поводу этого пулемета внизу. Поверьте мне, Роберт, если бы я прибыл на пять минут позже и нашел вас разрезанным на куски, Стренгмен заявил бы, что вы сообщник Бодкина, и я не смог бы ничего сделать. Он хитрый тип.

Усталый и невыспавшийся после трехчасового сна, Керанс наклонился над окном, болезненно улыбаясь и пытаясь сравнить терпимое отношение Риггса к Стренгмену со своим собственным восприятием этого человека. Он почувствовал, что пропасть, разделяющая их с Риггсом, расширилась и углубилась. Хотя полковник находился всего лишь в нескольких футах от него, подчеркивая свои аргументы размахиванием дубинки, Керанс не мог серьезно воспринимать реальность Риггса, как будто его изображение проецировалось на испытательную станцию через огромную дистанцию времени и пространства. Керанс заметил, что и людей Риггса он воспринимает как не вполне реальных. Многие из прежних членов отряда были заменены, и среди них все, кто видел сны, в том числе Уилсон и Колдуэлл. По этой причине, а также из-за их болезненно-бледных лиц и безжизненных глаз, что составляло резкий контраст с людьми Стренгмена, солдаты отряда казались безжизненными и нереальными, они выполняли свои задания, как разумные андроиды.

– А как насчет грабежа? – спросил он.

Риггс пожал плечами.

– За исключением нескольких мелочей, похищенных в старом Вулворте, он не взял ничего, что можно было бы использовать для обвинения. Что касается этих статуй и тому подобного, то он делает ценную работу, спасая произведения искусства, забытые здесь. Хотя в истинных мотивах его я не уверен. – Он положил руку Керансу на плечо. – Забудьте о Стренгмене, Роберт. Он спокойно сидит здесь лишь потому, что знает, что имеет на это право. Иначе здесь было бы побоище. – Он прервал себя. – Вы плохо выглядите, Роберт. Все еще видите сны?

– Постоянно. – Керанс пожал плечами. – Последние несколько дней были сплошным безумием. Трудно описать, что делал Стренгмен – он похож на белого дьявола из какого-то языческого культа. Я не могу примириться с тем, что он на свободе. Когда вы собираетесь затоплять лагуну?

– Затоплять лагуну? – повторил Риггс, в изумлении качая головой. – Роберт, вы действительно потеряли связь с реальностью. Чем быстрее вы уберетесь отсюда, тем лучше. Я не собираюсь затоплять лагуну. Больше того. Если кто-нибудь попробует сделать это, я лично прострелю ему голову. Осушенная земля, особенно в городах, как здесь, в центре большого города, является ценностью класса А-1. Если Стренгмен на самом деле собирается осушить соседние лагуны, он не только будет с извинениями освобожден, но и может быть назначен генерал-губернатором города. – Он посмотрел через окно на сверкающие в лучах солнца металлические перила пожарной лестницы. – Хотя не знаю, что он на самом деле предпримет.

Керанс подошел к Риггсу, оторвавшись от зрелища бесконечного лабиринта городских крыш.

– Полковник, вы должны затопить ее вновь, законно это или незаконно. Вы были на этих улицах, они грязные и отвратительные. Это мир ночных кошмаров. Он мертв. С ним покончено. Стренгмен оживляет труп! Через два-три дня вы сможете…

Риггс спрыгнул со стола, прервав Керанса. Нотка раздражения прозвучала в его голосе. – Я не собираюсь оставаться здесь на три дня, – резко сказал он. – Не волнуйтесь, у меня нет одержимости этими лагунами, затопленными или осушенными. Мы все уходим завтра рано утром.

Удивленный, Керанс сказал:

– Но вы не можете уйти, полковник. Стренгмен все еще будет здесь.

– Конечно, будет! Вы думаете, у этого парохода есть крылья? У него нет причин уходить, если он считает, что может выдержать жару и надвигающиеся дожди. Если у него есть несколько этих больших новых рефрижераторов, он вполне может остаться. Если ему удастся закрепиться в этом городе, может, будет даже сделана попытка вновь населить его. Во всяком случае, когда мы вернемся в Берд, я представлю соответствующие рекомендации. Меня же здесь ничего не удерживает – сдвинуть станцию сейчас я не могу. В любом случае вы и мисс Дал нуждаетесь в отдыхе. Понимаете ли вы, каким чудом уцелели? Боже! – Он резко кивнул Керансу и встал при стуке в дверь. – Вы должны быть благодарны, что я пришел вовремя.

Керанс пошел к выходу. Он помолчал, потом сказал:

– Не знаю, полковник. Боюсь, что вы пришли слишком поздно.

14. Большой гром

Припав к земле в маленьком здании, два этажа которого выступали над дамбой, Керанс прислушался к музыке, раздававшейся на палубе парохода. Прием Стренгмена шел полным ходом. Подталкиваемые двумя младшими членами экипажа, колеса парохода медленно вращались, их лопасти отражали свет и отбрасывали его в небо. Издалека видны были белые навесы, похожие на ярмарочные шатры, – яркие центры праздничного шума на темной площади.

В качестве уступки Стренгмену Риггс явился на его прощальный прием. Между двумя главарями было заключено соглашение: охрану и пулемет убрали, а Стренгмен согласился не выходить за периметр лагуны, пока отряд Риггса не уйдет. Ежедневно Стренгмен со своей бандой бродил по улицам, и звуки грабежа и стрельбы раздавались тут и там. Даже теперь, когда последние гости: полковник Риггс и Беатрис Дал – покинули прием и по пожарной лестнице взобрались на испытательную станцию, на палубе парохода началась стрельба, и на площадь полетели пустые бутылки.

Керанс вынужден был явиться на прием и держался подальше от Стренгмена, который не делал попыток поговорить с ним. Лишь однажды, проходя мимо Керанса, он взял его за локоть и поднял свой бокал.

– Надеюсь, вы не очень скучаете, доктор. Вы выглядите усталым. – Он улыбнулся Риггсу, который с осторожным выражением лица сидел, выпрямившись на украшенной кистями диванной подушке, как швейцар при дворе паши. – Мы не раз устраивали приемы вместе с доктором, полковник. И они проходили с успехом.

– Я верю, Стренгмен, – ответил Риггс, но Керанс отвернулся, не способный, как и Беатрис, скрыть свое отвращение к Стренгмену. Беатрис в это время смотрела на площадь, скрывая оцепенение и погруженность в себя, которые вновь овладели ею.

Глядя на Стрегмена издали – тот в этот момент аплодировал какому-то очередному танцору, – Керанс думал, что главарь грабителей прошел свой высший миг и теперь начал опускаться. Он выглядел отвратительно, как гниющий вампир, пресыщенный злом и ужасом.

Внешняя привлекательность его исчезла, уступив место хищному оскалу. Как только представился случай, Керанс сослался на приступ малярии и ушел с приема в темноту, забравшись по пожарной лестнице на испытательную станцию.

Теперь, приняв единственное возможное решение, Керанс почувствовал, что мозг его работает четко и координированно. Мысли устремились далеко за пределы лагуны.

В пятидесяти милях к югу дождевые тучи собирались в плотные пласты, стирая с горизонта очертания болот и архипелагов. Затемненное событиями последних недель, гигантское солнце вновь неумолчно билось в сознании Керанса, и его изображение слилось с обликом настоящего солнца, видимым сквозь тучи. Неумолимое и магнетическое, оно звало на юг, к жаре и лагунам экватора.

С помощью Риггса Беатрис взобралась на палубу испытательной станции, которая служила также посадочной площадкой для вертолетов. Когда сержант Дейли включил мотор и роторы вертолета заревели, Керанс быстро спустился на балкон, проходивший двумя этажами ниже. Отделенный от вертолета сотней ярдов, он находился на уровне дамбы, куда вела небольшая терраса.

За зданием находилась огромная отмель, выступавшая из окружающих болот до перил террасы; на отмели роскошно расплеснулась растительность. Склоняя голову над широкими листьями папоротников, Керанс двинулся по дамбе, придерживаясь промежутка между зданием и соседним строением. Кроме залива на дальней стороне лагуны, где работали насосные катера, это было единственное место в дамбе, где можно было впустить воду в лагуну. Узкий залив в двадцать ярдов ширины и глубины сужался в узкий канал, забитый грязью и водорослями; шестифутовой ширины устье канала было перегорожено валом из тяжелых бревен. Если убрать эту запруду, то вначале проход для воды будет узким, но по мере того как вода будет размывать ил и грязь, приток ее увеличится.

Из маленького углубления в стене, прикрытого каменной плитой, Керанс извлек два квадратных черных ящика, в каждом находилось по шесть прутьев динамита, связанных вместе. Керанс провел время после полудня, обыскивая близлежащие здания: он был уверен, что Бодкин похитил с базы взрывчатку в то самое время, когда он приходил за компасом, и спрятал ее где-то. К тому же в уборной он обнаружил пустой ящик из-под динамита.

Под рев мотора вертолета – его выхлопные газы ярко светились в темноте – он поджег короткий, рассчитанный на тридцать секунд горения, запальный шнур, перепрыгнул через перила и побежал к центру дамбы.

Здесь он наклонился и подвесил ящички к маленькому деревянному колышку, заранее вбитому им между бревнами залива. Динамит повис, недоступный постороннему взгляду в двух футах над поверхностью воды.

– Доктор Керанс! Уходите отсюда, сэр!

Керанс взглянул вверх и увидел сержанта Макреди, стоявшего на дальнем конце соседней крыши. Сержант наклонился вперед, разглядел огонь запального шнура и сорвал с плеча ружье Томпсона.

Наклонив голову, Керанс побежал с дамбы и достиг террасы в тот момент, когда Макреди, снова крикнув, выстрелил. Пуля ударила в стену, полетели осколки цемента, и Керанс почувствовал, как один из них впился ему в правую ногу над лодыжкой. Перегнувшись через перила, он увидел, как Макреди, перебросив ружье через плечо, побежал по дамбе.

– Макреди! Назад! – крикнул он сержанту. – Сейчас взорвется!

Голос его тонул в реве вертолета, он беспомощно смотрел, как Макреди достиг центра дамбы и начал спускаться к заряду. – 28, 29… – продолжал считать автоматически Керанс. Отвернувшись от дамбы, он бросился на пол ничком.

Страшный грохот взрыва взлетел в темное небо, на мгновение осветился огромный фонтан пены и ила. От начального крещендо шум перерос в непрерывный вой, звуковая волна отразилась от окружающих зданий. Комки ила и клочья растений засыпали пол вокруг Керанса, он поднялся и подошел к перилам.

Все более расширяющимся потоком вода рванулась в улицы внизу, неся за собой большие куски слежавшегося ила. Сильный удар обрушился на палубу парохода, дюжина рук указывала на брешь. Вода лилась на площадь, заливала костры и плескалась о борт парохода, все еще раскачивавшегося от взрывного удара.

Вдруг обрушилась нижняя часть дамбы – связка из множества двадцатифутовых бревен. В свою очередь рухнула поддерживавшая ее Y-образная иловая отмель, залив полностью расчистился, и гигантская стена воды высотой в пятьдесят футов нависла над улицами. С глухим рокотом обрушивавшихся зданий море рвалось в лагуну.

– Керанс!

Над его головой просвистела пуля, он обернулся и увидел Риггса, бежавшего к нему с пистолетом в руке от вертолетной стоянки. Моторы вертолета смолкли, сержант Дейли помогал Беатрис выбраться из кабины.

Здание дрожало под напором стремительного потока. Придерживая правую ногу рукой, Керанс захромал под защиту небольшой башни, в которой ранее находился его наблюдательный пункт. Из-за пояса он вытащил кольт и, держа его обеими руками, дважды выстрелил в направлении Риггса. Оба раза он промахнулся, но Риггс остановился и попятился на несколько футов, укрываясь за балюстрадой.

Услышав сзади шаги, Керанс обернулся и увидел Беатрис, бежавшую по террасе. Риггс и Дейли что-то кричали ей, но она подбежала и опустилась рядом с Керансом на колени.

– Роберт, вы должны уйти. Немедленно, прежде чем подойдут остальные люди Риггса. Он хочет убить вас, я знаю.

Керанс кивнул и со стоном попытался встать на ноги.

– Сержант… я не знал, что он патрулирует тут. Скажите Риггсу, что я сожалею… – Он беспомощно махнул рукой и бросил последний взгляд на лагуну.

Черная вода поднималась между зданиями, затопляя их окна. Пароход, разбитый, с оторванными колесами, медленно плыл к дальнему берегу, его корпус выдавался из воды, как живот умирающего кита. Струи пара и пены вырывались из щелей, которые образовались на борту от ударов о подводные карнизы. Керанс следил за ним с выражением спокойного удовлетворения, наслаждаясь резким запахом, который вода принесла с собой в лагуну. Ни Стренгмена, ни членов его экипажа не было видно, несколько обломков борта и пароходной трубы, державшиеся снаружи, исчезли, увлеченные подводным течением.

– Роберт, торопитесь! – Беатрис схватила его за руку, глядя через плечо на темные фигуры Риггса и пилота всего лишь в пятидесяти ярдах. – Дорогой, куда вы пойдете? Мне жаль, но я не могу уйти с вами.

– На юг, – мягко ответил Керанс, слушая рев прибывавшей воды. – К солнцу. Вы будете со мной, Беа.

Он обнял ее, потом вырвался из ее объятий и побежал к тылу террасы, отводя тяжелые листья папоротников. Когда он ступил на отмель, в густую растительность, из-за угла выбежали Риггс и Дейли и принялись стрелять в листву, но Керанс наклонился и побежал дальше, прячась за стволами и погружаясь по колено в мягкий ил.

Край болота все более отступал по мере того, как прибывала вода. Керанс с трудом тащил громоздкий катамаран, изготовленный им из пятидесятигаллоновых бочек, связанных попарно, через месиво ила и водорослей.

Появились Риггс и Дейли, когда он отталкивался от берега.

Керанс лег на дно, над его головой звучали выстрелы Риггса. Промежуток воды медленно расширялся. Вот он достиг ста, потом двухсот ярдов. Катамаран приблизился к первому островку, который вырастал из болота на крыше отдельного изолированного здания. Укрывшись за островком Керанс сел, поставив парус, потом в последний раз оглянулся на периметр лагуны.

Риггса и пилота не было видно, но высоко на крыше он заметил одинокую фигуру Беатрис, которая непрерывно махала в направлении болот, время от времени меняя руку. Хотя различить его среди островов она, конечно, не могла. Справа от нее, возвышаясь над окружающими отмелями, возвышались остальные здания, которые он так хорошо знал. Видна была даже зеленая крыша отеля «Риц», исчезавшая в дымке. Постепенно все это таяло, и наконец он мог различить только отдельные буквы гигантской надписи, сделанной людьми Стренгмена. Теперь она возвышалась над спокойной водой, как заключительная эпитафия:

ЗОНА ПЕРЕХОДА ВО ВРЕМЕНИ

Встречное течение воды замедляло его продвижение, через пятьдесят минут, когда над головой прошумел вертолет, он все еще не достиг края болот. Лежа на верхнем этаже одного из зданий, он поглядывал и спокойно ждал, пока вертолет летал взад и вперед, поливая остров пулеметным огнем.

Когда вертолет улетел, Керанс продолжал путь и через час, пройдя зону болот, вступил во внутреннее море, которое должно было привести его на юг. Большие острова, в несколько сот ярдов длиной, покрывали его поверхность, их растительность сползала в воду, их очертания совершенно изменились с тех пор, как он последний раз был тут в поисках Хардмана. Керанс поставил маленький парус и, подгоняемый легким бризом, делал постоянно две-три мили в час.

Нога ниже колена начала неметь; он открыл небольшую медицинскую сумку, промыл рану пенициллиновым раствором и крепко перевязал. Перед рассветом, когда боль стала нестерпимой, он принял таблетку морфия и впал в тяжелый сон, в котором огромное солнце, расширяясь, поглотило всю вселенную, звезды тряслись от каждого удара этого солнца.

Проснувшись на следующее утро в семь часов, он обнаружил, что лежит навзничь под мачтой с раскрытой медицинской сумкой на коленях. Нос катамарана прочно засел в ветвях большого дерева, растущего на краю маленького острова. В миле от него, в пятидесяти футах над водой, летел вертолет, пулемет из кабины расстреливал острова внизу. Керанс спустил мачту и прижался под деревом, выжидая, пока вертолет улетит. Массируя ногу и опасаясь принимать морфий, он съел плитку шоколада – первую из десяти плиток, которые он сумел припрятать. К счастью, младший офицер, ведавший складами на борту торпедного катера Риггса, получил распоряжение беспрепятственно выдавать доктору Керансу любые медицинские принадлежности и лекарства.

Воздушная атака продолжалась с получасовыми интервалами, один раз вертолет пролетел точно над его головой. Из своего укрытия на острове Керанс ясно видел Риггса, выглядывавшего из открытого люка и что-то кричавшего пилоту. Однако пулеметная стрельба становилась все более и более спорадической, и вскоре после полудня полеты прекратились.

Тем не менее к пяти часам Керанс был совершенно истощен. Полуденная температура в сто пятьдесят градусов высосала из него всю жизнь, он лежал, укрывшись смоченным парусом, горячая вода капала ему на грудь и лицо. Он с нетерпением ждал вечерней прохлады. Поверхность воды превратилась в огонь, и катамаран казался погруженным в облако движущегося пламени. Преследуемый странными видениями, Керанс слабо греб одной рукой.

15. Солнечный рай

К счастью, на следующий день дождевые тучи заслонили от него солнце, воздух стал значительно прохладней, температура в полдень упала до девяноста пяти градусов. Массивные горы темных облаков, висевшие всего в 400–500 футах, затмили день, как при солнечном затмении. Керанс ожил и сумел довести скорость своего продвижения до десяти миль в час. Огибая остров, он двигался на юг, следуя за солнцем, бившимся в его мозгу. Позже к вечеру, когда начал хлестать дождь, Керанс почувствовал себя настолько хорошо, что встал на одну ногу у мачты, позволил проливному дождю литься по груди и сорвал обрывки своего мундира. Когда первый дождевой пояс прошел и видимость прояснилась, он увидел южный берег моря – линию громадных илистых банок в сотню ярдов высотой. В перемежающемся солнечном свете они сверкали на горизонте, как золотые поля, над ними возвышались пышные джунгли.

В полумиле от берега кончилось горючее. Керанс отвинтил мотор и бросил его в воду, следя, как он исчезает под коричневой поверхностью в облаке пузырей. Он опустил парус и медленно начал грести против ветра. Когда он достиг берега, были сумерки, большие тени протянулись по серым склонам. Пробравшись через полосу мелкой воды, он вытащил на берег катамаран и сел спиной к одной из бочек. Глядя на одинокий мертвый берег, он вскоре впал в лихорадочный сон.

На следующее утро он разобрал катамаран и одну за другой потащил его секции по огромным, покрытым грязью склонам, надеясь, что южнее он продолжит путь по воде. Вокруг него на мили потянулись волнистые банки, дугообразные дюны были усеяны каракатицами и моллюсками. Море больше не было видно, и он был один с этими безжизненными предметами; одна дюна сменялась другой, а он тащил тяжелые 50-галлоновые бочки с одной дюны на другую. Небо над головой было тусклым, безоблачным, больше похожим на потолок какого-то фантасмагорического помещения, чем на звездную сферу, которую он видел в предыдущие дни.

В конце концов он отказался от своего груза и пошел вперед с небольшим узелком припасов, оглядываясь назад, на бочки, пока они не исчезли за горизонтом. Избегая зыбучих песков между дюнами, он двигался к видневшимся на расстоянии джунглям, где верхушки хвощей и папоротников на сотни футов вздымались в воздух.

Он отдохнул под деревом на краю леса, тщательно вычистив свой пистолет. Над головой он слышал крики летучих мышей, нырявших среди темных стволов в этом бесконечном сумеречном мире леса. Кричали игуаны. Лодыжка опухла и болела. Срубив ветку с одного из деревьев, он побрел вперед в тенях леса.

Вечером дождь застучал по огромным зонтикам в ста футах над его головой, темнота разрывалась фосфоресцирующей рекой, лившейся на него с небес. В поисках ночлега он пошел быстрее, отгоняя игуан, заглядывая на массивные стволы. Вскоре он обнаружил пробел в сплошной пелене растительности и увидел небольшое пространство: сквозь листву неясно вырисовывался верхний этаж разрушенного и ушедшего под ил здания. Но призраки построенных людьми сооружений встречались все реже: города юга были полностью поглощены илом и растительностью.

Три дня шел он через лес, питаясь огромными плодами, похожими на гроздья яблок, и используя крепкую ветку как костыль. Периодически слева от себя он видел серебряную поверхность реки, но густые мангры, образовавшие ее берега, не давали возможности приблизиться к ней.

Его спуск в фантасмагорический лес продолжался, дождь безостановочно струился по его лицу и плечам. Иногда дождь внезапно прерывался, и тогда клубы пара заполняли промежутки между деревьями, вися над затопленным лесом, как прозрачные облака. Как только начинался дождь, они исчезали.

В один из таких промежутков он взобрался на крутой подъем в центре широкой поляны, надеясь избежать влажного тумана, и оказался в узкой долине между лесистыми склонами. Закрытые растительностью холмы окружали долину, как дюны, которые он недавно преодолел. Случайно, когда туман рассеялся, он увидел среди холмов в полумиле от себя реку. Небо освещалось садящимся солнцем, бледный красноватый туман скрывал отдаленные вершины холмов. Пробираясь по влажной вязкой глине, Керанс наткнулся на развалины, показавшиеся ему остатками церкви. Выложенные кафелем ворота вели к полукруглым ступеням. Там пять полуразрушенных колонн образовывали вход. Крыша обвалилась, и стены возвышались лишь на несколько футов. В глубине нефа разрушенный алтарь смотрел на нетронутую долину, где медленно исчезало солнце, гигантский оранжевый диск которого был задернут вуалью тумана.

Надеясь укрыться на ночь, Керанс прошел в неф и безмолвно остановился; вновь полил дождь. Достигнув алтаря, Керанс оперся руками на мраморный столик, достигавший его груди, и стал смотреть на солнечный диск, который подергивался темным, как расплавленный металл, шлаком.

– Ааа-ах! – Слабый, почти нечеловеческий крик прозвучал во влажном воздухе, похожий на стон раненого животного. Керанс быстро огляделся, думая, что за ним в руины пробралась игуана. Но и джунгли, и долина были молчаливы и неподвижны, сквозь щели в разрушенных стенах струился дождь.

– Ааа-ах! – На этот раз звук донесся спереди, оттуда, где угасало солнце. Как бы в ответ солнечный диск вновь начал пульсировать.

Утирая влагу с лица, Керанс осторожно прошел за алтарь и отступил назад, когда чуть не споткнулся об оборванного человека, сидящего спиной к алтарю и устремившего глаза к солнцу. Голова человека упиралась в камень. Звуки, несомненно, исходили от этой истощенной фигуры, но она была так неподвижна и черна, что Керанс решил, что человек умер.

Длинные ноги человека, как два обугленных бревна, бесполезно лежали перед ним, укутанные в груду тряпок и кусков коры. Руки и впалая грудь были одеты так же и привязаны короткими кусками вьющихся растений. Когда-то пышная, но теперь ставшая тонкой черная борода покрывала большую часть лица, дождь стекал по выдающимся челюстям. Время от времени солнце освещало кожу его лица и рук. Одна рука, похожая на костлявую челюсть, вдруг поднялась, как поднимается рука из могилы, и указала на солнце, потом вновь безжизненно упала на землю. Когда диск солнца начал пульсировать, на лице появилась слабая реакция. Глубокие морщины вокруг рта и носа, щеки, которые впали так глубоко, что, казалось, никакой ротовой полости нет, наполнились на мгновение дыханием жизни, дрожь пробежала по всему телу.

Неспособный подойти, Керанс смотрел на страшную истощенную фигуру, лежавшую на земле перед ним. Человек был похож на оживший труп, выползший из могилы в ожидании судного дня.

Вдруг Керанс понял, почему человек не заметил его. Грязная кожа вокруг глубоких глазниц превратилась в черные воронки, в гноящейся глубине которых тускло отражался солнечный свет. Оба глаза почти полностью закрыты роговыми наростами, образовавшимися на месте бесчисленных волдырей, и Керанс подумал, что этот человек вряд ли может видеть что-нибудь, кроме умирающего солнца. Когда диск опустился за джунгли, и на серый дождь, как занавес, опустились сумерки, голова человека приподнялась, как будто он хотел восстановить исчезающее изображение солнца на своей сетчатке, потом вновь упала на каменную подушку. Множество мух загудело над его лицом.

Керанс наклонился, собираясь заговорить. Человек, казалось, уловил его дыхание. Его впавшие глаза искали смутную фигуру рядом.

– Эй, парень. – Его голос напомнил слабое дребезжание. – Ты, здесь, солдат, иди сюда! Откуда ты пришел? – Его левая рука скользнула по влажной глине. Он вновь повернулся к уходящему солнцу, не обращая внимания на мух, облепивших его лицо и бороду. – Оно опять заходит. Аа-аах! Оно уходит от меня! Помоги мне, солдат, мы пойдем за ним. Пойдем сейчас же, пока оно не ушло.

Он протянул руку к Керансу, как умирающий нищий. Затем голова его вновь упала, и дождь заструился по почерневшему черепу.

Керанс нагнулся. Несмотря на влияние солнца и дождя, остатки одежды человека позволяли увидеть, что это был офицер. Его правая рука, до сих пор сжатая в кулак, внезапно разжалась. На ладони лежал маленький цилиндр с круглым циферблатом – карманный компас, входящий в спасательную сумку летчика.

– Эй, солдат! – человек вновь заговорил, его безглазая голова повернулась к Керансу. – Я приказываю тебе: не оставляй меня! Ты можешь пока отдохнуть, я посторожу. Завтра утром мы двинемся.

Керанс сел рядом с ним, развязал свой маленький узелок и начал стирать дождь и мертвых мух с лица человека. Поглаживая его по щекам, как ребенка, он осторожно сказал:

– Хардман, я Керанс, доктор Керанс. Я буду с вами, но сейчас отдыхайте. – Хардман никак не отозвался.

Пока Хардман лежал у алтаря, Керанс начал своим карманным ножом вынимать плиты и строить грубое каменное убежище вокруг лежащей навзничь фигуры, закрывая щели пучками вьющихся растений, сорванных со стен. Защищенный от дождя, Хардман забеспокоился в убежище, но вскоре уснул, дыхание его было тяжелым и затрудненным. Керанс отправился в джунгли и набрал охапку съедобных ягод, потом вернулся и сидел рядом с Хардманом, пока вершины окружающих холмов не озарил рассвет.

В течение следующих трех дней он оставался с Хардманом, кормя его ягодами и промывая глаза остатками пенициллина. Он увеличил убежище и соорудил грубый тюфяк из листьев, на котором они спали. После полудня и по вечерам Хардман сидел в открытой двери, глядя сквозь туман на отдаленное солнце. В промежутках между ливнями солнце озаряло кожу странным интенсивным сиянием. Он не узнавал Керанса и называл его по-прежнему «солдат», иногда пробуждаясь от апатии и разражаясь серией несвязных приказаний на завтра. Керанс все сильнее чувствовал, что истинная личность Хардмана погребена глубоко в его мозгу, его поведение и реплики являются лишь бледным отражением этой личности. Керанс решил, что он потерял зрение с месяц назад и, инстинктивно взбираясь на возвышенные места, добрел до этих руин. Отсюда он лучше видел солнце – единственное, что воспринимала сетчатка его глаз.

На второй день Хардман начал прожорливо есть, как бы готовясь к длительному путешествию через джунгли, к концу третьего дня он уничтожил несколько огромных гроздьев ягод. Силы, казалось, стремительно возвращались в его огромное угловатое тело, и к концу третьего дня он уже мог встать на ноги. Керанс не был уверен, что Хардман узнал его, но монологи с приказами и инструкциями прекратились.

Керанс не удивился, когда, проснувшись на следующее утро, обнаружил, что Хардман ушел. Он прошел по долине до края леса, где в реку вливался небольшой ручей, рассматривая темные сучья папоротников, свисавших в молчании. Несколько раз он звал Хардмана, слушая, как эхо возвращает его голос. Он принял решение Хардмана уйти без комментариев, думая, что он может встретить его, а может и не встретить в их общей одиссее на юг. Пока глаза его смогут различать сигналы солнца, пока ему удастся избежать нападений игуан, Хардман будет идти на юг, подняв голову к солнцу, пробивающемуся сквозь ветви.

Следующие два дня Керанс провел в убежище на случай, если Хардман решит вернуться, потом выступил сам. Медицинские запасы его истощались, и теперь он нес с собой лишь узелок ягод и кольт с оставшимися двумя патронами. Часы его все еще шли, и он использовал их как компас, продолжая считать дни и делая каждое утро зарубки на своем поясе.

Пройдя долину, он пересек мелкий ручей, собираясь достичь берегов реки. По-прежнему проливные дожди обрушивались на землю, но теперь они происходили лишь в течение нескольких часов после полудня и вечером.

Когда река сменила направление на западное, он оставил ее и двинулся на юг, уйдя из густых джунглей холмов и углубившись в более редкий лес, который, в свою очередь уступил место большим полосам болот.

Идя по краю болот, он неожиданно оказался на берегах большой лагуны, с милю в диаметре, окруженной песчаными пляжами, сквозь которые проступали верхушки нескольких разрушенных зданий, как береговые шале, видимые на расстоянии. В одном из них он отдыхал день, стараясь подлечить лодыжку, которая почернела и распухла. Глядя в окно на диск воды, он ждал, пока вечерний дождь с яростью набросится на него; когда дождь прекращался и вода успокаивалась, в ней, казалось, отражалось все, что он видел в своих бесчисленных снах.

Судя по изменению температуры, он прошел уже около ста пятидесяти миль на юг. Вновь все поглотила невыносимая жара, поднявшаяся до ста сорока градусов, и он чувствовал нежелание покидать лагуну с ее пустыми пляжами и спокойным кольцом джунглей. Почему-то он знал, что Хардман скоро умрет и что его собственная жизнь тоже может вскоре оборваться в этих нетронутых джунглях юга.

Полудремля, лежал он на спине и думал о событиях последних лет, завершившихся их прибытием в центральную лагуну и отправивших его в эту невротическую одиссею, думал о Стренгмене и его сумасшедших аллигаторах и с глубоким чувством сожаления и печали удерживал в своей памяти лицо и спокойную улыбку Беатрис.

Наконец, он вновь привязал к своей ноге костыль и рукоятью пустого кольта вновь нацарапал на стене под окном надпись, которую, он был уверен в этом, никто не прочтет.

«27-й день. Отдохнул и двинулся на юг. Все в порядке.

Керанс».

Он оставил лагуну и вновь двинулся в джунгли. Через несколько дней он растворился в них, следуя на юг среди множества лагун, в усиливающихся дождях и жаре, атакуемый аллигаторами и гигантскими летучими мышами, второй Адам, ищущий забытый рай возрожденного солнца.

Выжженный мир

Часть 1

Глава 1

Пересохшее озеро

В полдень доктор Чарльз Рэнсом причалил свой плавучий дом на выходе в реку. Квилтер, полоумный сын старухи, жившей на старой барже в яхтенной заводи, стоял на скальном мыске дальнего берега, улыбаясь мертвым птицам, проплывавшим у его ног. Вокруг мокрых перьев нимбом колыхалось отражение его большой головы. В запекшийся ил на берегу влипли бумажки и обломки дерева, и Рэнсому подумалось, что фигура Квилтера напоминает безумного фавна, осыпающего себя листьями в трауре по усопшему духу реки.

Закрепляя кормовой и носовой концы на причальной утке, он решил, что сравнение более чем натянутое. Квилтер следил за рекой так же внимательно, как Рэнсом и прочие, но мотивы у него были совершенно безумные. Он радовался непрерывному спаду воды, продолжавшемуся от весны к лету, хотя они с матерью первыми пострадали от засухи. Их ветхая баржа – щедрый дар опекуна, жившего по соседству архитектора Ричарда Фостера Ломакса – уже накренилась под углом тридцать градусов, а если вода спадет еще на фут, корпус у нее лопнет, как тыква.

Рэнсом, прикрыв глаза от солнца, оглядел русло, вившееся на запад, к стоявшему в пяти милях городу Маунт-Роял. Он, пока шла эвакуация города, неделю провел в одиночестве на озере Констант, лавируя между оставшимися от него ручейками и илистыми отмелями. Когда больница в Маунт-Роял закрылась, Рэнсом собрался переехать на побережье, но в последний момент решил, что позволит себе еще пять деньков на озере, пока оно совсем не пропало. Временами он поглядывал на далекие пролеты автомобильного моста, где блестели окна тысяч машин, легковых и грузовиков, проносящихся к югу по прибрежному шоссе, словно разноцветные дротики.

Рэнсом тянул с отъездом, пока движение по мосту совсем не иссякло. К тому времени озеро, не так давно плескавшее чистые воды на тридцать миль в длину, съежилось до цепочки прудиков и проливов, разделенных подсыхающими мелями. По ним растерянно виляли запоздавшие рыбацкие суденышки, команда каждого молчаливо теснилась на носу.

Рэнсома это медлительное преображение скорее восторгало. Широкая гладь воды стекала сперва в мелкие лагуны, потом в лабиринт узких ручьев, и влажное ущелье речного ложа словно проступало из иного измерения. Прошлым утром, проснувшись, он обнаружил, что его лодка-дом уткнулась носом в берег маленькой бухты. Кругом, как равнина из кошмара, протянулась липкая грязь, усеянная телами мертвых птиц и рыб.

Когда он довел лодку до реки, когда пробрался между стоящими на берегу яхтами и рыбацкими лодками, прибрежный Ларчмонт оказался пуст. Опустели и рыбацкие сараи и плавучие дома, только болтались под навесами цепочки вялящихся в тени рыб. В сквериках на набережной еще не потухли костры, в которых сжигали отбросы, их дым проплывал мимо распахнутых окон, створки рам качались в теплом воздухе. На улицах – никакого движения. Рэнсом полагал, что кое-кто наверняка еще остался здесь, пережидая общий исход к побережью, но присутствие Квилтера с его загадочной ухмылкой почему-то представлялось дурной приметой – много их развелось за месяцы засухи.

Ста ярдами правее, за бетонными опорами моста, располагался заправочный причал, его деревянные сваи четко вырисовывались на фоне растрескавшейся грязи. Плавучий мол лег на дно, и рыбацкая флотилия перебралась от него к середине канала. Обычно под конец лета река разливалась в ширину футов на триста, а сейчас съежилась вдвое, если не больше, и виляла между плоскими мелями зловонным ручьем. Ил спекся накрепко, выдерживал человеческий вес, и от прибрежных вилл к воде протянулись мостки.

За заправкой начиналась яхтенная заводь, в устье которой стояла баржа Квилтеров. Переписав на них баржу, Ломакс, в качестве последнего щедрого жеста, оставил ровно галлон топлива – едва хватило, чтобы отвести судно на пятьдесят футов от причала до заводи. Внутрь ее не пустили, и баржа осталась стоять у входа. Миссис Квилтер проводила здесь целые дни, свесив рыжие космы поверх черной шали и ворча на народ, спускающийся к воде с ведрами. Рэнсом и сейчас ее видел – она крутила крючковатым носом, как сердитый попугай, обмахивала потемневшее лицо старым китайским веером и словно не замечала ни зноя, ни вони. На том же месте она сидела, когда он отчаливал несколько дней назад. Ее азартные вопли спугнули тогда компанию дачников, которые обкладывали вход в заводь мешками с цементом. В округлой гавани и в высокую воду волна не захлестывала узких пристаней, а сейчас щегольские яхточки просто завязли в иле. Покинутые хозяевами суденышки остались под бдительным присмотром старухи Квилтер.

Рэнсом любил и уважал эту женщину, вопреки ее уродливой внешности и недоумку-сыну. Зимой он нередко проходил по подгнившим сходням на баржу, спускался в темные внутренности, где на огромной перине, привязанной к штурманскому столу, поскуливая про себя, лежала хозяйка. Единственная каюта, заставленная пыльными медными фонарями, превратилась в лабиринт грязных закутков, разделенных старыми кружевными платками. Угостив женщину джином из припасенной фляжки, Рэнсом погружался в многословное обсуждение всех зол этого мира, а когда отплывал обратно в протекающем челноке ее сына, большие глаза Квилтера подо лбом гидроцефала пялились на него сквозь дождевую завесу подобно бешеным лунам.

Дождь! Рэнсом, припоминая, что значило когда-то это слово, поднял голову к сверкающему небу. Ни облачка, ни дымки, солнце висело над головой, как дыра в ад. Его вездесущий свет заливал растрескавшиеся поля и дороги вдоль реки. Небо застыло раскаленным эмалевым сводом.

Рэнсом перед отплытием повтыкал в воду у причала ряд крашеных жердей, но быстрый спад был очевиден и без них. По оценке Рэнсома, осталось меньше четверти прежнего объема воды. Отступая, вода словно оттягивала все за собой, а берега вырастали над ней двумя утесами. Усиливали впечатление вывернутые тенты над трубами многочисленных плавучих домов. Они задумывались как ловушки для дождя – хотя ни капли дождя в них так и не попало – а теперь превратились в ряды набитых воздухом мусорных мешков, словно люди надеялись умилостивить солнце, принося ему в жертву пыль и отбросы.

Рэнсом перешел по палубе к рулевой шахте. Помахал Квилтеру, таращившемуся на него с блуждающей улыбочкой. За его спиной медленно поворачивались тела развешанных на крючья под навесами рыбин.

– Скажи матери, чтоб отвела баржу, – крикнул через мелкий пролив Рэнсом. – Река все уходит.

Квилтер, словно не расслышав, иронически усмехнулся и указал на расплывчатые белые пятна, медленно проплывающие под поверхностью воды.

– Облака.

– Что?

– Облака, – повторил Квилтер. – Воды полно, доктор.

Рэнсом спустился в каюту плавучего дома, покачал головой, размышляя об оригинальном чувстве юмора Квилтера. Да, череп деформирован, наружность Калибана, но парня нельзя было назвать ни идиотом, ни простаком. Задумчиво-ироничная улыбка, любовный медлительный взгляд, словно проницающий самые потаенные мысли, рыжие кудри на уродливом черепе и искореженное лицо фавна со впалыми скулами и выпученными глазами – все это придавало Квилтеру устрашающий вид. Люди большей частью предпочитали держаться от него подальше, тем более что сумасшедший безошибочно попадал в слабые места и болевые точки и по-инквизиторски ковырялся в них. Пожалуй, подумалось Рэнсому под взглядом Квилтера, возвышающегося над кладбищем птиц, именно это чутье на человеческие слабости и связало их с полоумным юнцом. Квилтер наверняка учуял, что частые визиты Рэнсома на плавучий дом, одинокие дни среди болот у южного берега озера отвлекают того от необходимости взглянуть в лицо пустоте своей жизни. А может, парень угадал и то родственное чувство, которое Рэнсом питал к реке, отчего скрытые узы между обитателями ее берегов становились для него важнее дома и работы в больнице.

Все лето Рэнсом следил, как высыхает река, как ее невидимые связи съеживаются до тонких ниточек воды. Он лучше других понимал, что в нынешние времена роль реки не та, что прежде. Когда-то она была огромным часовым механизмом, и погруженные в нее предметы занимали свои места, как планеты на орбитах. Непрерывное поступательное движение реки, с каждым визитом на плавучий дом все острее ощущавшееся Рэнсомом: подъемы и спады, переменчивое давление на корпус лодки – было для него подобно гигантской эволюционирующей системе. Поступательное движение воды так же бессмысленно и бесцельно, как непрерывное и линейное течение самого времени. Истинное движение – в этих случайных и нестойких связях между объектами внутри – между ним и остальными речными жителями: миссис Квилтер с сыном, мертвыми птицами и рыбами.

Со смертью реки исчезнет все, что было общего между теми, кто заблудился на ее берегах. Пока еще они, занятые простым выживанием, не слишком спешили искать для себя новую меру общности. Тем не менее Рэнсом был уверен, что с исчезновением реки – великого универсального посредника, служившего мостом между всем живым и неживым, положение станет критическим. Каждый из них окажется в буквальном смысле на острове в иссякающем времени.

Сняв полотняный пиджак, Рэнсом присел на лавку у кормового окна каюты. Он собирался сойти на берег, но после недели одиночества на борту не мог еще настроиться на общение, каким бы простым оно ни стало по нынешним временам. У него отросла бородка, но поскольку из Ларчмонта почти все выехали, брить ее не было особого смысла. Правда, черная полоска, обводившая щеки, придавала доктору голодный и неуместно романтический вид, но он смирился с новым своим образом, решив, что соответствует новому облику реки и одиночеству своего плавучего дома.

Он увидел объявление о продаже суденышка прошлой зимой, когда навещал пациента в яхтенной заводи. Пастельно-голубой корпус и окна с частым переплетом придавали ему совершенно немореходный вид, но этот недостаток искупался функциональной строгостью интерьера, не сохранившего отпечатка личности прежнего владельца.

Рэнсом, на удивление яхтсменам, отвел судно на буксире и причалил к открытому берегу ниже автомобильного моста. За плохонький причал взимали символическую арендную плату, по воде сюда долетал запах вяленой рыбы, зато он был один и по дорожке вверх мог быстро добраться до Ларчмонта и до больницы. Огорчали только окурки, летевшие с моста от пробегающих машин. Ночами Рэнсом сидел у штурвала, глядя, как гаснут в воде крошечные бумажные кометы.

Плавучий дом он обставлял куда тщательней, чем обычный, который делил с Джудит. Каюта превратилась в хранилище собранных за жизнь талисманов. На книжных полках стояли учебники анатомии, которыми он пользовался студентом, работая в морге – на страницах остались пятна от формалина, стекавшего, словно жидко разведенная кровь с рассеченных трупов, среди которых мог быть и не узнанный Рэнсомом отец-хирург. Стол украшало пресс-папье, вырезанное им в детстве из куска мелового известняка – окаменелые ракушки, заметные на поверхности, через миллионы лет донесли до него частицу Юрского периода. За пресс-папье его личным ковчегом завета красовались фотографии в складной рамке из черного дерева. На левой он сам в четыре года, еще до развода родителей, сидел с ними на лужайке. На правой, воскрешая давние ужасы, была репродукция маленького полотна Танги «Jours de Lenteur». Гладкие, как галька, предметы, не вызывающие никаких ассоциаций и разбросанные на отмытом волнами фоне помогали отгородиться от утомительной рутины будничной жизни.

Все эти памятки Рэнсом под носом у Джудит месяцами выносил из дому, обставляя для себя собственную зону внутренней реальности. Оглядывая сейчас каюту, он понимал, что речной домик стал капсулой, защищавшей его от давления и вакуума времени, как стальная скорлупа защищает астронавта от враждебного космоса. Здесь спрятались бессознательные воспоминания детства, окаменевшие, как образцы минералов в стеклянных витринах геологического музея.

Предостерегающе взвыл гудок. Старый речной пароходик с белым навесом над рядами сидений подходил к центральному пролету моста. Капитан Туллох, тощий старый задира с носом пьяницы, сидел на крыше рубки над рулевым и близоруко вглядывался в сузившийся фарватер. Малая осадка пароходика позволяла проскользить над отмелями, отстоявшими не более двух футов от поверхности. Рэнсом подозревал, что Туллох почти ослеп, но будет водить свое судно – единственное, еще катавшее пассажиров по озеру, – пока раз и навсегда не засядет с ним в илистой банке.

Когда пароход поравнялся с Квилтером, тот вошел в воду и, ловко подпрыгнув, ухватился за перила, упершись ногой в шпигат.

– Эй, там! Полный вперед!

Пароход чуть качнуло, и капитан Туллох с криком соскочил со своего насеста. Подхватив багор, он захромал по палубе к Квилтеру, который корчил ему рожи, повиснув на кормовых перилах, как шимпанзе на решетке. Взревев, капитан застучал багром по столбикам перил. Они уже прошли под мостом и подплывали к барже Квилтеров. Миссис Квилтер, продолжая обмахиваться веером, выпрямилась и швырнула в капитана горстью ярких эпитетов. Не слушая ее, Туллох гнал Квилтера вдоль перил, размахивая багром, как тяжелым копьем. Рулевой резко развернул пароход, нарочно раскачав баржу. Миссис Квилтер нагнулась и за причальный конец отдернула с дороги свой челнок. Он отскочил от носа парохода и бешено завертелся у борта. Квилтер легко спрыгнул и растянулся плашмя на палубе баржи, а багор капитана просвистел у него над головой и сбил в воду веер миссис Квилтер.

Жаркое солнце играло в кильватерной струе судна, провожаемого хохотом миссис Квилтер. Разгладившись, река выровняла медленное течение, лишь кое-где разбитое маслянистой рябью. Белые берега уже пошли трещинами, как пересохший цемент, а тени погибших деревьев лежали на обрыве резными иероглифами.

Наверху по пустынному мосту прошумела машина – в сторону побережья. Рэнсом, выйдя из каюты, заглянул в свой дождемер. В установленный несколько месяцев назад цилиндр пока не попало ничего, кроме пыли и клочков палой листвы.

Он вытряхивал цилиндр, когда к берегу футах в пятидесяти от него вышла женщина в белом купальном халате. Она двигалась медленной неспешной походкой человека, оправившегося от долгой болезни. Такому кажется, что все время мира теперь принадлежит ему. Растрескавшийся береговой откос пылил облачками костной муки. Женщина озабоченно оглядела узкий поток. Когда она подняла голову к небу, Рэнсом на миг увидел в ней олицетворенный дух непобедимой пыли.

Она обернула волевое лицо к Рэнсому и как будто совсем не удивилась, увидев его на ложе уходящей реки. Рэнсом, хоть и не видел ее несколько недель, не сомневался, что она будет среди тех, кто последним покинет городок. Со смерти отца, отставного директора зоопарка в Маунт-Роял, Катерина Остен одна жила в домике у реки. Рэнсом часто видел, как она вечерами гуляет по берегу, и ее длинные рыжие волосы окрашиваются текучими отблесками закатной воды. Случалось, он махал ей, проплывая мимо, но она ни разу не удостоила его ответом.

Она опустилась на колени у воды, поморщилась на проплывающие мимо трупы птиц и рыб. Поднялась и прошла к причалу Рэнсома, указала на старое ведро, подвешенное к будке дождемера.

– Не одолжите?

Рэнсом протянул ей ведро и посмотрел, как она пытается дотянуться до воды прямо с мостков.

– У вас не осталось воды?

– Только немного питьевой. Такая жара, я хотела искупаться.

Она вытащила наверх ведро и осторожно слила темную жидкость обратно в реку. Ведро изнутри покрылось черной маслянистой пленкой. Женщина, не оборачиваясь, сказала:

– Я думала, вы уехали, доктор. Как все, к морю.

Рэнсом покачал головой.

– Я неделю плавал по озеру. – Он указал на блестящие пятна ила, протянувшиеся за устьем. – Скоро можно будет перейти вброд. Вы решили остаться?

– Может быть. – Она посмотрела, как в реку входит рыбацкая лодка. Мотор неторопливо постукивал. Двое рыбаков стояли на носу, оглядывая безлюдные причалы. Корму затенял грубый черный навес, под которым, вокруг румпеля, сидели еще трое, обернув унылые физиономии к Рэнсому и Катерине.

В лодке лежали пустые сети, а борта ее были разукрашены так, как не украшали свои лодки местные рыбаки. Рядом с уключинами, рылом вниз, в реку, были насажены рассеченные вдоль брюха карпы. Шесть серебристых рыбьих тушек стояли вдоль бортов столбиками, как часовые. Рэнсом решил, что команда добралась сюда от одного из селений на болотах. Смерть озера выгоняла его обитателей к реке, к Маунт-Роял.

Правда, смысл рыбьего орнамента оставался для него темен. Большинство рыбаков с болот жили в тесном слиянии с природой, и эти карпы, возможно, были неким примитивным тотемом, выражавшим веру рыбаков в источник жизни.

Катерина Остен с улыбкой тронула его за плечо.

– Видели их лица, доктор? Они думают, это ваша вина.

– Озеро? – Рэнсом пожал плечами и проводил взглядом скрывшуюся за мостом лодку. – Бедолаги, надеюсь, в море улов у них будет получше.

Катерина покачала головой.

– Они отсюда не уйдут, доктор. Разве вы не видите? Не знаете, что значит эта рыба на бортах? – Она прошла до конца причала, подметая пыльные доски полами халата. – Интересные времена, вы не находите? Ничто не движется, но так многое происходит.

– Даже слишком многое. Пожалуй, не время ловить воду.

– Не будьте таким прозаичным. Вода – не главная наша беда. Как я поняла, вы тоже остаетесь? – добавила она.

– Почему вы так думаете? – Рэнсом проводил взглядом проезжающий через мост грузовик с прицепом. – Собственно, я собирался завтра-послезавтра уехать.

– Право? – Катерина не отрывала взгляда от обнажившегося дна озера. – Почти высохло, – задумчиво проговорила она. – Вам не кажется, доктор, что все высохло и иссякло: и память, и затхлые сантименты?

Почему-то этот вопрос, в котором сквозила явная ирония, поразил Рэнсома. Он обернулся к девушке и встретил жесткий взгляд ее глаз.

– Это надо понимать как предостережение? Может быть, мне лучше отчалить отсюда?

– Ничуть, доктор, – откровенно ответила Катерина. – Вы нужны мне здесь.

Она подала ему ведро.

– Не поделитесь водой?

Рэнсом сунул руки в карманы брюк. За несколько месяцев бесконечные проблемы с водой выработали в нем стойкие рефлексы.

– Лишней нет. Или вы о затхлых сантиментах?

Катерина выждала, пожала плечами и отвернулась. Плотнее запахнув халат, нагнулась за ведром.

Рэнсом подошел и взял ее под руку. Указал на дорожку к берегу. Прямо под мостом остановился трейлер, семейство из четырех-пяти взрослых и полудюжины детей разбило лагерь. Двое мужчин вынесли из трейлера биотуалет. Ребятишки увязались за ними. Мужчины, по колени утопая в белой пыли, добрели до воды, вывернули туалет и тщательно вымыли.

– Ради бога!.. – Катерина возвела глаза к небу, – какие же люди пакостники!

Рэнсом взял у нее полупустое ведро и отпустил в реку. Катерина смотрела, как оно уплывает по маслянистой струе. Ее бледное лицо оставалось равнодушным. Жена профессора Остена, видный зоолог, умерла в Африке, когда Катерина была еще ребенком, и Рэнсом подозревал, что некоторая эксцентричность ее дочери – не столько от характера, сколько от одиночества и беззащитности. Наблюдая за ней, Рэнсом отмечал, что как бы оторван от всех ни был мужчина, для него всегда находится женщина, а вот одинокая женщина одинока абсолютно.

Подобрав полы халата, Катерина стала взбираться на откос.

– Постойте, – окликнул ее Рэнсом, – я одолжу вам воды. – И с натужным юмором добавил: – Вернете, когда дадут напор в трубах.

Он помог ей подняться на палубу и зашел в камбуз. В баке на крыше оставалось немногим больше двадцати пяти галлонов – он слил туда канистры, которые привез к реке на машине. Общественный водопровод, всегда летом превращавшийся в жалкую струйку, уже три недели как вовсе не работал, и с тех пор ему не представилось случая наполнить бак.

Налив канистру до половины, Рэнсом вернулся с ней в каюту. Катерина Остен расхаживала взад-вперед, разглядывая книги и безделушки.

– Хорошо подготовились, доктор, – заметила она. – Вижу, вы создали здесь личный маленький мир. Все, что снаружи, должно быть, кажется из него очень далеким. – Взяв канистру, она собралась уходить. – Я ее верну, вам наверняка понадобится.

Рэнсом поймал ее за локоть.

– Забудьте о воде. Пожалуйста. Вы не подумайте, что я сноб. Если я хорошо подготовился, так это потому, что… – он поискал слова. – …Я всегда смотрел на жизнь как на район катастрофы.

Она критически разглядывала его.

– Возможно, но, по-моему, вы меня не поняли, доктор.

Катерина медленно поднялась на берег и, не оглядываясь, скрылась в доме. Под мостом в тени быков семейство из трейлера развело из мусора большой костер. В языках пламени их лица блестели, как у шаманов Вуду. С реки, из челнока за ними наблюдал Квилтер. Он опирался на шест, вонзив его в стаю дохлых рыбин, как пастушок опирается на посох среди овечьего стада. Возвращаясь в каюту, Рэнсом заметил, как парень нагнулся, зачерпнул горстью воды, выпил и грациозно заработал шестом, выводя лодку из-под моста.

Рэнсом приготовил себе легкий перекус и следующие полчаса провел, запирая люки и окна. Он стоял на коленях у кормового окна, когда снаружи что-то мелькнуло и тишину нарушил резкий голос:

– Доктор, скорей!

Длинный деревянный скиф вел высокий, загорелый дочерна подросток в одних только линялых полотняных шортах. Его челнок ударился о борт плавучего дома, материализовавшись, словно призрак, из бликов, отброшенных черным зеркалом воды. Рэнсом, поднявшись на палубу, застал юношу – его звали Филипп Джордан – крепящим нос и корму скифа к перилам.

– Филипп, бога ради? – Рэнсом сверху заглянул в узкую лодочку. Ее, казалось, занимал тюк матрасной набивки, залитой нефтью и завернутой в мокрые газеты.

Из тюка вдруг поднялась змеиная голова, неуверенно закачалась в воздухе.

Рэнсом, отпрянув, заорал:

– Филипп, брось его в воду! Это что – угорь?

– Лебедь, доктор, – Филипп присел на корточках на корме, поглаживая взъерошенную голову и свалявшиеся перышки на шее. – Он задыхается в нефти. – Паренек поднял лицо к Рэнсому, в его диковатых глазах мелькнула тень смущения. – Я его поймал в дюнах и отнес к реке. Думал, поплывет. Вы можете его спасти, доктор?

– Попробую. – Рэнсом перешагнул через перила и встал на колени рядом с птицей, осмотрел клюв и глаза. Лебедь, уже не в силах поднять голову, уставился на него стеклянным взглядом. Маслянистая пленка склеила перья огромной птицы в толстую корку, забила клюв и дыхательные пути.

Рэнсом, разогнувшись, с сомнением покачал головой.

– Филипп, расправь ему крылья. Я принесу из каюты растворитель, попробуем отмыть.

– Сейчас, доктор!

Филипп Джордан, приемный сын реки и ее последний Ариэль, поднял птицу на руки и развернул большие обвисшие крылья, так что кончики их коснулись воды. Рэнсом несколько лет был знаком с мальчиком, тот у него на глазах вырос из двенадцатилетнего подростка в высокого долговязого парня с быстрым взглядом и нервной грацией аборигена.

Пять лет назад, когда Рэнсом впервые арендовал катер, чтобы провести неделю в одиноком плавании по озеру, отстраивая свой мирок из клочков воды, ветра и солнца, он никого не мог допустить в свое пространство, кроме Филиппа Джордана. Однажды ночью, когда он сидел под фонарем, спустив ноги в кокпит катера, причаленного в пустынной болотистой бухточке, его оторвал от книги плеск воды. Из теплой темноты выплыл тоненький смуглый мальчишка в самодельной долбленке. Осмотрительно оставив между собой и катером несколько футов воды, мальчик, не отвечая на вопросы, взирал на доктора круглыми глазами и тихонько касался воды веслом. На нем была старая рубашка хаки и брюки – выгоревшие добела остатки скаутской формы. Рэнсому гость представился не то туманным призраком, не то озерным эльфом.

Наконец, после нескольких долгих пауз, во время которых Рэнсом возвращался к чтению, а мальчик отплывал футов на двадцать, тревожа веслом жидкое серебро ночной воды, тот снова приблизился и вытащил из-под ног маленькую бурую сову. Подняв в детских ладонях, он показал птицу Рэнсому – или, скорее, подумалось тому, показал Рэнсома совенку, словно божество покровителя водяного мира – и скрылся в темных камышах.

Через ночь или две он появился снова и на этот раз принял от Рэнсома остывшую курятину. И согласился тихо и угрюмо ответить на некоторые вопросы. Только на те, которые касались совы, реки и лодки. Рэнсом заключил, что ребенок принадлежит к одной из семей, обитающих в колонии ветхих плавучих домов дальше по берегу.

За следующий год он там и здесь сталкивался с мальчиком. Тот обедал вместе со взрослым у него в кокпите и даже помогал ему вывести судно из озера в реку. На этом месте он всегда покидал Рэнсома, не желая уходить с открытой воды. У него, кажется, были друзья среди лебедей и диких гусей, и он знал каждую заводь и птичье гнездо на берегах. Он все еще стеснялся рассказывать о себе, а называл себя исключительно по фамилии – верный признак, что парень сбежал из какого-то учреждения и жил теперь сам по себе. Странные перемены в его костюме – он вдруг появлялся в мужском пальто или в старых башмаках, на три размера больше, чем ему было нужно – подтверждали эту догадку. Зимой он часто голодал и по-звериному утаскивал еду, которую предлагал ему Рэнсом, с собой, чтобы съесть в одиночестве. В такие времена Рэнсом задумывался, не сообщить ли о маленьком бродяге соответствующим властям – он боялся после морозных выходных найти в реке замерзшее тело мальчика. Но что-то всегда удерживало: отчасти влияние, которое Рэнсом приобрел на мальчика – он давал ему бумагу и цветные карандаши, помогал с чтением – а отчасти завораживающее зрелище того, как этот юный Робинзон Крузо создает собственный мир из обломков и отбросов, сброшенных в озеро двадцатым веком.

К счастью, чем старше становился Филипп Джордан, тем меньше приходилось опасаться за его жизнь. Из голодающего Робинзона, радующегося каждому гвоздю или рыболовному крючку, мальчик превращался в хитроумного озерного Одиссея. Лицо его стало длиннее и уже, острый нос и узкие скулы делали лицо живым и сильным. Паренек выполнял кое-какую работу для капитана Туллоха и для яхтсменов в заводи, так что зависел теперь не только от улова и плодов охоты. Все же его по-прежнему окружали загадки. Разрешатся ли они с неизбежной смертью реки – предстояло еще увидеть.

Рэнсом взял из шкафчика в камбузе бутылку скипидара и немного хлопковых очесов. Может быть, Филиппу сейчас придется дорого поплатиться за эгоистичное нежелание Рэнсома еще несколько лет назад сообщить о беспризорном ребенке. Несколько лет он продержался, но река для мальчика – не более естественная среда, чем горсть гальки и водоросли в аквариуме. Без нее все умения Филиппа окажутся бесполезны, как умение плавать – для выброшенной на песок рыбы. До сих пор его единственный враг был довольно податлив по природе. Люди же оставляли Филиппа в покое. Тот не был вором – хотя изредка у него появлялись загадочные «подарки» – ножик, зажигалка или старые позолоченные часы – однако приучился тянуть здесь и там по мелочи, и, если не пойдут дожди, его очень скоро пристрелят как собаку.

– Ну же, доктор! – Филипп Джордан помог ему выбраться из люка и перебраться через перила. Лебедь лежал, бессильно раскинув крылья. Пленка на оперении блестела под солнцем.

– Спокойней, Филипп. – Рэнсом встал на колени и начал отчищать клюв. Птица чуть встрепенулась – скорее, отвечая на прикосновения, чем оттого, что ей полегчало. Рэнсому лебедь представлялся полутрупом, раздавленным тяжестью нефти.

Филипп нетерпеливо воскликнул:

– Доктор, это не помогает. Я отнесу его на камбуз и вымою.

Он подхватил большую птицу на руки, крылья повисли обломанными перекладинами креста.

Рэнсом покачал головой.

– Нет, Филипп, извини. Не получится.

– Что? – Филлип вслушался, отводя от уха голову лебедя. – Почему?

– Я не могу тратить на него воду. Он все рано полумертв, – твердо сказал Рэнсом.

– Не так, доктор! – Филипп выровнялся в челноке, лебедь мешком сползал из его загорелых блестящих рук. – Я лебедей знаю – они и полумертвые могут оправиться. – Он мягко уронил птицу к своим ногам. – Послушайте, мне всего-то и надо, что ведро воды и немного мыла.

Рэнсом невольно оглянулся на дом Катерины Остен. Кроме бака на крыше, у него имелся запас в двести галлонов в понтоне плавучего дома. Из непонятной предосторожности он не рассказывал о втором баке Филиппу Джордану и теперь презирал себя.

– Филипп, извини. – Рэнсом указал на небо. – Засуха может затянуться на два, а то и на три месяца. Нам придется выбирать, что важно, а что не очень.

– Понятно, доктор! – с застывшим лицом проговорил Филипп Джордан и выдернул причальный конец, освободив челнок. – Хорошо, я найду воду. В реке ее еще полным-полно.

Рэнсом проводил взглядом мальчика, сильными гребками двигавшего скиф против течения. Тот стоял на корме, расставив ноги и сгибая спину. Распростертые крылья умирающей птицы с каждым гребком окунались в воду. Рэнсому эти двое напомнили покинутого в океане моряка и убитого им альбатроса.

Глава 2

Наступление пустыни

Тушки рыб, развешенных в сушильнях, блестели на солнце и медленно вращались. Плавучие дома опустели, забытые рыбачьи лодки рядами покачивались на отмелях, сети из них расстелились в пыли. Берег за последним причалом был усеян серебристыми телами мелкой рыбешки. Отворачивая лицо от вони, Рэнсом осмотрел бухту. Из тени под кормой крайнего плавучего дома на него смотрели двое – их глаза прятались под козырьками кепок. Остальные рыбаки уехали, а эти, словно так и надо, остались сидеть, отгородившись от высыхающей реки своей лодкой.

Рэнсом, оскальзываясь, прошагал по мертвой рыбе. В пятидесяти ярдах дальше на берегу нашлась старая долбленка, избавившая его от крюка через мост. Оттолкнувшись, он, не взяв в руки весел, добрался до другого берега и повернул в сторону Ларчмонта. Образ двух рыбаков, сидевших над своей лодкой, как две вдовицы над гробом, остался в памяти. На плоскости озера переливались лужицы испаряющейся воды. Вдоль южного края, где водное зеркало, отступив перед засухой, сменилось ручейками и болотинами, привычными Филиппу Джордану, канавки еще влажной грязи серыми пальцами распластались по сухой белизне. Над дюнами торчали колонки и градирни опытной водоочистительной станции, установленной муниципальными властями. Темные дымки загоревшегося камыша отмечали покинутые селения, пачкая синеву неба иероглифами забытых дикарей.

На окраине Ларчмонта Рэнсом поднялся на берег и пошел прочь от реки через пустой сквер на набережной. Улицы, не отмытые дождями, покрывала пыль и клочки бумаги, мостовые были завалены мусором. Бассейны укрыли брезентовыми полотнищами, их продранные квадраты лежали на земле, словно поваленные палатки. Подстриженные газоны в тени ив и платанов, аллеи миниатюрных пальм и рододендронов – все пропало, превратилось в заброшенный сад. Ларчмонт уже превращался в город-призрак в песках между высохшим озером и забытой рекой. Его существование поддерживали лишь несколько скудных скважин-колодцев.

Два-три месяца назад многие жильцы выстроили у себя в садиках деревянные башни, порой в тридцать-сорок футов. С их маленьких наблюдательных площадок открывался вид на южный горизонт. Только с юга ждали облаков, порожденных влажным дыханием моря. Проходя по Колумбиа-драйв, Рэнсом оглядывал эти башни, но ни на одной не увидел человека. Соседи присоединились к общему исходу на побережье.

На полпути по улице его обогнала машина и вильнула, заставив отскочить на тротуар. Остановилась, проехав еще двадцать ярдов. Водитель, открыв дверцу, окликнул:

– Рэнсом, это вы? Подвезти?

Перейдя улицу, Рэнсом узнал коренастого седого мужчину в костюме с воротничком пастора – преподобный Говард Джонстон, священник пресвитерианской церкви.

Джонстон подвинул лежащий поперек сиденья дробовик и остро глянул на Рэнсома.

– Я вас чуть не сбил, – сказал он, знаком предложив закрыть дверь, хотя Рэнсом не успел еще усесться. – Какого черта вы обзавелись бородой? Что за ней скрываете?

– Нечего мне скрывать, Говард, – согласился Рэнсом. – Просто запустил в знак траура. Собственно, я думал, она мне к лицу.

– Позвольте вас уверить – совсем не к лицу!

Пылкий и переменчивый в настроении, преподобный Джонстон принадлежал к тем мускулистым клирикам, что устрашают прихожан не столько небесным правосудием, сколько угрозой физического воздействия здесь и сейчас. Шести с лишним футов ростом, седая голова увенчана буйной порослью седых волос. Стоя на кафедре, он возвышался над паствой, озирая скамьи молящихся взглядом сурового учителя, который, получив на свое попечение младший класс, намерен причинить ему максимум добра.

Манера выражаться многословно и обиняками делала его несколько непредсказуемым, однако за последние месяцы преподобный стал чуть ли не последней опорой приозерной общины. Рэнсом с трудом переносил его воинственную повадку – острый беспощадный взгляд пастора внушал сомнения относительно его мотивов – однако сейчас обрадовался встрече. Именно по инициативе Джонстона пробурили артезианские скважины и набрали городскую милицию – якобы для защиты церкви и имущества прихожан, а по сути – чтобы отгонять направляющихся к югу транзитных гостей. С недавних пор в характере Джонстона открылась любопытная черта. Он выражал жестокое осуждение всем, кто, сдавшись перед засухой, уезжал на побережье. Несколько воинственных проповедей были посвящены греху, который совершают уклоняющиеся от борьбы со стихией. Странная логика заставляла его видеть в войне с засухой войну с самим Злом, в которой обязаны участвовать каждая община и каждый человек, пусть даже ради этой борьбы брат должен будет пойти против брата.

Впрочем, большая часть паствы все же покинула его, но Джонстон остался в своей церкви, превращенной им в поле боя, произнося пылающие адским пламенем проповеди перед полудюжиной верующих. Попытка сохранить статус-кво провалилась, но священник твердо решил остаться в городе.

– Где вы прятались всю неделю? – обратился он к Рэнсому. – Я думал, уехали.

– Нет-нет, Говард, – заверил его Рэнсом. – Как же я мог пропустить вашу воскресную проповедь?

– Рано вы надо мной смеетесь, Чарльз. Лучше покаяться в последнюю минуту, чем вовсе не покаяться, но от вас я ожидаю большего. – Он крепко взял Рэнсома за плечо. – Я рад вас видеть. Нам нужен каждый человек.

Рэнсом оглядел пустынную улицу. Большая часть домов брошены, окна забиты досками, из плавательных бассейнов вычерпали воду до капли. Вдоль аллеи сохнущих платанов выстроились покинутые машины, по проезжей части катаются пустые жестянки и коробки, под прутьями живых изгородей кремневыми искорками блестит пыль. Костры, где сжигали мусор, без присмотра тлели на выгоревших газонах, дым плавал над крышами.

– Рад, что не попал в самую сутолоку, – отметил Рэнсом. – Все прошло спокойно?

– Да и нет. Было несколько неприятных моментов. Я и сейчас ехал разбираться, коли о том речь.

– А что полиция? Тоже уехала?

Вопрос был задан как бы невзначай, но Джонстон, обернувшись к нему, понимающе улыбнулся.

– Уезжают сегодня, Чарльз. Еще есть время попрощаться с Джудит. Но я бы на вашем месте уговорил ее остаться.

– Не сумел бы, даже если бы захотел, – Рэнсом подался вперед, к ветровому стеклу. – Что это? На вид – неприятность.

Они свернули на Амхерст-авеню и остановились у церкви на углу. Человек пять-шесть из приходской милиции Джонстона, окружив пыльный зеленый седан, крикливо спорили с водителем. Ссора разгоралась под горячим солнцем, мужчины уже раскачивали автомобиль, колотя винтовками по крыше. Замелькали кулаки, крепыш с квадратными плечами в грязной панаме бросился на кого-то, как бешеный терьер. Когда он затерялся в свалке, из машины жалобно вскрикнул женский голос.

Схватив с сиденья дробовик, Джонстон бросился к дерущимся. Рэнсом шел за ним. Хозяин седана отбивался от троих, поваливших его на колени. На чей-то крик: «А вот и преподобный!», он вскинул голову, словно гордый еретик, которого принуждают к молитве. С переднего сиденья на происходящее с ужасом смотрела маленькая круглолицая женщина. Сзади виднелись бледные личики троих детей. Один – мальчик лет восьми, втиснутый между тюками и чемоданами, смотрел в боковое окно.

Джонстон растащил драчунов и взмахнул дробовиком.

– Ну-ну, хватит. Я сам с ним разберусь. – Он одной рукой вздернул водителя на ноги. – Кто он? Что натворил?

Эдвард Ганн, владелец местной скобяной лавки, выступил вперед, воздев грязный палец перед своим крючковатым носом.

– Я застал его в церкви, преподобный, с ведром. Он набирал воду из купели.

– Из купели? – Джонстон величественно глянул сверху на низкорослого водителя. – Ты хотел окреститься? Принять крещение, пока в мире еще осталась вода?

Крепыш оттолкнул Ганна.

– Нет, я хотел пить! Мы сегодня проехали триста миль. Видите моих детей? Они так высохли, что даже плакать не могут! – Он вытащил из кармана кожаный бумажник, развернул пачку засаленных купюр. – Я не милостыни прошу, я хорошо заплачу.

Джонстон стволом дробовика отмахнулся от денег.

– Мы здесь водой не торгуем, сын мой. От засухи, охватившей мир, не откупишься, с ней надо сражаться. Тебе следовало остаться на своем месте, в собственном доме.

– Вот это правильно, – вставил Эдвард Ганн. – Вали, откуда приехал.

Крепыш с отвращением сплюнул.

– Дотуда шестьсот миль, и по дороге только пыль да дохлая скотина.

Рэнсом шагнул к нему.

– Успокойтесь, немного воды я вам дам. – Он оторвал листок из тетрадки рецептурных бланков и указал адрес на корешке. – Объезжайте этот квартал, поставьте машину у реки и приходите пешком к моему дому. Договорились?

– Ну… – мужчина подозрительно осмотрел Рэнсома и расслабился. – Спасибо вам большое. Хоть один человек нашелся! – он поднял с земли свою панаму, расправил поля и смахнул пыль. Холодно кивнул Джонстону, сел за руль и отъехал.

Ганн со своими бдительными собратьями рассыпались между мертвыми деревьями, обходя ряды машин.

Втискивая свое крупное тело на водительское место, Джонстон сказал:

– Вы добрый человек, Чарльз, но вряд ли это разумно. Ему надо было остаться дома. В стране не так много мест, где нельзя раздобыть хоть немного воды, если хорошо постараться.

– Знаю, – кивнул Рэнсом, – но взгляните его глазами. В полях умирают тысячи голов скота, а для этих бедных фермеров гибель скотины – все равно что конец света.

– Ничего подобного! – Джонстон ударил кулаком по баранке. – Это не нам решать! Слишком многие сейчас живут фантазиями о смерти и разрушении и видят в засухе их воплощение. Я сам собирался дать им немного воды, Чарльз, но хотел сперва преподать урок отваги.

– Конечно, – с холодком бросил Рэнсом. Он вздохнул с облегчением, когда Джонстон высадил его в конце улицы. Справа, напротив дома пастора, стоял новенький особняк из стекла и бетона, владения Ричарда Фостера Ломакса. На краю садового бассейна радугой сверкал фонтан. Невдалеке лениво развалился коротышка Ломакс. Засунув руки в карманы белого шелкового костюма, он перешучивался с кем-то, плававшим в бассейне.

– Великолепен, а? – заметил Джонстон. – При всем моем отвращении к Ломаксу, он подтверждает мою мысль.

Помахав Джонстону, Рэнсом по безлюдной улице пошел к себе. На дорожке к гаражу, там, где он ее оставил, стояла машина. Почему-то она показалась незнакомой, словно хозяин провел в отлучке не семь дней, а семь лет. Блестящие борта и сиденья внутри покрыл слой пыли, словно автомобиль уже уходил в воспоминания, и время оседало на него каплями росы. Так же смягчился очерк сада, тонкая рама садовых качелей и металлического столика утрачивали привычные черты. Пепел покрыл водосточные трубы и подоконники, размывая образ дома в памяти. Глядя на скопившиеся под стенами сугробы пыли, Рэнсом словно видел, как через несколько лет дом превратится в подобие кургана – пыльный холм, некогда служивший пристанищем забытому кочевнику.

Войдя, он заметил на пыльном ковре отпечатки маленьких ног – уходя в сторону лестницы, они бледнели, словно следы пришельца из будущего. На секунду Рэнсому захотелось открыть окна, впустить ветер, чтобы он занес все, что тут было, стер прошлое без следа, но, к счастью, за последние годы этот дом стал и для него, и для Джудит чуточку бо́льшим, чем просто место, где можно провести ночь.

На полу под щелью для писем он нашел толстый конверт правительственной рассылки и захватил с собой в гостиную. Сев в кресло, сквозь балконные окна уставился на пыльную площадку, бывшую когда-то газоном. За облетевшей живой изгородью поднималась к небу соседская сторожевая башня, а вот вид на реку и озера скрывал дым от костров.

Рэнсом просмотрел циркуляр. В нем красноречиво сулили окончание засухи, успех мероприятий по конденсации дождевых облаков, предупреждали об опасности морской воды и, под конец, оговаривали правила выезда на побережье.

Встав, он обошел дом, не зная, за что приняться. Масло в холодильнике растаяло, стекло на край полки и капало на вялый салат полкой ниже. Пахло прокисшим молоком и протухшим мясом. Рэнсом поспешно закрыл дверцу. На полках кладовой хватало консервов и сухих завтраков, а в баке на крыше осталось немного воды. Все это не столько от предусмотрительности, сколько потому, что Джудит, как и он сам, чаще всего питалась не дома.

Дом отражал отсутствие хозяев и личной заботы. Невыразительная мебель, безликая отделка – словно в номере мотеля. Рэнсом догадывался, что бессознательно они оба руководствовались именно этим правилом – чтобы ничто ни о чем не напоминало. Дом, в некотором смысле, являл идеальную модель пространственно-временного вакуума, дыры́, зиявшей в континууме его жизни и уводившей в отдельную вселенную плавучего дома на реке. Обходя комнаты, он чувствовал себя не хозяином, а забытым гостем, призрачным и все более неуловимым двойником самого себя.

У холодного камина молчал фонограф. Рэнсом включил его, выключил и тогда вспомнил о маленьком транзисторном приемнике, купленном Джудит. Он поднялся наверх, в ее спальню. С туалетного столика исчезла почти вся косметическая мелочь, и в зеркале отражался только строй пустых флаконов. Посреди кровати лежал набитый под завязку голубой саквояж.

Рэнсом уставился на него. Все было ясно, но в голову пришла странная мысль, будто Джудит наконец-то решилась переехать к нему. Такие парадоксальные повороты, даже больше, чем раздраженные пикировки, были характерны для их брака, в котором медленно, как в больших часах, кончался завод. Иногда ему казалось, что некий временной парадокс закрутил стрелки этих часов в обратную сторону.

В кухонную дверь осторожно постучали. Спустившись, Рэнсом увидел владельца зеленого седана. Шляпу тот держал в руках.

– Входите, – позвал Рэнсом. Маленький фермер шагнул в кухню застенчиво, словно не привык к жизни под крышей. – Как ваша семья?

– Ничего. Что это за псих у пруда?

– Бетонный дом с бассейном? Это один местный оригинал. О нем я бы не беспокоился.

– Это ему стоит побеспокоиться, – огрызнулся мужчина. – Такому чокнутому недолго ждать беды.

Он терпеливо ждал, пока Рэнсом наполнял из крана двухгаллонную канистру. Напора в трубах не было, и вода еле текла. Когда Рэнсом протянул ему канистру, мужчина словно включился – кажется, он не верил, что добудет воду, пока не получил ее в руки.

– Спасибо вам, доктор. Грэнди меня зовут, Мэттью Грэнди. С этим я дотяну ребят до побережья.

– И сами попейте немного. Вижу, что вам это необходимо. Осталось всего сто миль.

Грэнди с сомнением покивал.

– Может быть. Но, сдается мне, последние будут самыми трудными. Уйдет два, если не три дня. Морскую-то воду пить нельзя. Добраться до моря – это только начало. – От дверей он добавил, словно решил расплатиться за воду хотя бы добрым советом: – Доктор, скоро будет совсем худо. Уезжайте, пока еще можно.

Рэнсом улыбнулся.

– Я уже собираюсь. Займите для меня местечко на пляже.

Он проводил Грэнди взглядом. Тот завернул канистру в пиджак и, стреляя глазами по сторонам, проворно скрылся за машинами.

Устав от пустоты дома, Рэнсом решил подождать Джудит на дорожке снаружи. В воздухе медленно кружили хлопья пепла от непотушенных костров, поэтому он забрался в машину и стал протирать сиденья и панель. Включил радио, послушал сообщения о засухе по нескольким еще действующим каналам.

Затянувшаяся уже на пять месяцев сушь, охватившая весь мир, стала кульминацией долгих засушливых сезонов, выпадавших по земному шару за последнее десятилетие. Десять лет назад случились перебои с продовольствием, когда несколько важных сельскохозяйственных областей так и не дождались необходимых им сезонных дождей. В пыльную пустыню один за другим превращались такие отдаленные друг от друга районы, как Саскачеван и долина Луары, Казахстан и чайные плантации Мадраса. Следующие месяцы принесли не более нескольких дюймов осадков, и через два года сельское хозяйство этих мест погибло безвозвратно. Их население навсегда перебралось в другие места.

На карте мира появлялось все больше пустынь, все труднее становилось снабжать людей продовольствием, и тогда возникли первые попытки глобального управления погодой. Исследования, проведенные комиссией ООН, показали, что уровень рек и водоемов падает всюду. Два с половиной миллиона квадратных миль, орошаемых Амазонкой, уменьшились вдвое. Многие притоки реки полностью пересохли, съемки с воздуха показали высохшие, окаменевшие участки прежних дождевых лесов. В Нижнем Египте, в Картуме, уровень Белого Нила опустился на двадцать футов в сравнении с показаниями двадцатилетней давности, и слив бетонной плотины Ассуан оскудел.

По всему миру пытались конденсировать дождевые облака, но уровень осадков непрерывно падал. Такие попытки наконец прекратились, когда стало очевидно, что они не дают не только дождей, но и туч. Тогда внимание переключилось на последний источник дождя – на океан, с поверхности которого испарялась влага. И не понадобилось долгих поисков, чтобы обнаружить причину засухи.

Прибрежные воды на расстоянии около тысячи миль от побережья покрывала тонкая, но стойкая мономолекулярная пленка, образованная длинными цепочками насыщенных полимеров, которые генерировались из отходов на морском дне. Уже пятьдесят лет в океан сбрасывали промышленные отходы, и теперь прочная, не пропускающая кислорода мембрана препятствовала водо-воздушному обмену, не давая воде испаряться. Структуру полимеров установили быстро, но средства их удалить не нашли. Насыщенные связи, образующиеся в том чане с органикой, которым стало море, были абсолютно инертны и разрывались только при механическом перемешивании воды. Вдоль тихоокеанского и атлантического побережья Америки, вдоль берегов Западной Европы двинулись флотилии кораблей и траулеров, снабженных вращающимися лопастями, но и они не дали долговременного эффекта. Ненадолго помогало и полное удаление поверхностного слоя – пленка быстро восстанавливалась, расползаясь с соседних участков и подпитываясь из запасов на глубине.

Механизм образования этих полимеров был темен, однако миллионы тонн высокоактивных промышленных отходов – нежелательных фракций нефти, загрязненных катализаторами и растворителями – продолжали сливаться в море, где они смешивались с отходами атомных электростанций и канализации. Океан выделял из этого варева кожуру не толще нескольких атомов, но достаточно крепкую, чтобы погубить породившую его сушу.

Эта месть океана всегда потрясала Рэнсома своей простой и мрачной справедливостью. Пленки из цетилового спирта давно использовались для предотвращения испарения с поверхности водохранилищ, а природа просто усилила этот принцип, немного, почти неуловимо сдвинув равновесие между стихиями. Словно жестокая издевка над человечеством, громады кучевых облаков, полных прохладного дождя, по-прежнему вставали над центральными областями океана и медлительно плыли к обожженным берегам, но неизменно сбрасывали свою драгоценную ношу в пересушенный воздух над прибрежными водами, и никогда – над измученной землей.

Полицейская машина остановилась в пятидесяти ярдах от дома. Выдержав паузу – дань скорее привычке, чем приличиям – из нее вышла Джудит Рэнсом. Наклонилась к окну, что-то сказала водителю, капитану Гендри, сверила с ним часы и заспешила по дорожке. Рэнсома, сидевшего в запыленной машине, она не заметила и прошла мимо, в дом.

Рэнсом дал ей время подняться наверх, а сам вышел из своей машины и подошел к Гендри. Капитан полиции ему всегда нравился, а в последние два года Рэнсом видел в нем самую устойчивую из трех сторон их треугольника, на которой он, по-видимому, и держался. Оставалось посмотреть, долго ли продержатся они с Джудит вдвоем на негостеприимном берегу.

Когда Рэнсом подошел, Гендри оторвался от изучения карты. Выглядел он озабоченным, но приветливо помахал рукой.

– Ты еще здесь, Чарльз? Не думал на несколько дней выбраться к морю?

– Я плавать не умею. – Рэнсом кивнул на походное снаряжение, сложенное на заднем сиденье. – Впечатляет. Эта сторона характера Джудит мне пока незнакома.

– Мне тоже – пока. Может, я просто размечтался. Ты меня благословляешь?

– Конечно. И Джудит тоже, ты же знаешь.

Гендри поднял глаза.

– Тебя это словно вовсе не касается, Чарльз. Ты что думаешь – дожидаться здесь, пока наши места не превратятся в пустыню?

Рэнсом смахнул пыль, собравшуюся за креплением дворников.

– По-моему, здесь уже пустыня. Может, я по натуре пустынник. Подожду несколько дней, проверю.

Он еще немного поговорил с Гендри, распрощался и зашел в дом. Джудит он застал на кухне перед холодильником. В коробке на столе уже собралась пирамидка консервных банок.

– Чарльз. – Она выпрямилась, отбросила с угловатого лица светлые пряди. – Ну и борода!.. я думала, ты на реке.

– Был, – кивнул Рэнсом. – Вернулся посмотреть, не нужен ли я нам. Похоже, опоздал.

Джудит бесстрастно взглянула на него, буднично ответила:

– Да, поздновато.

Она снова склонилась к холодильнику, ухоженными ноготками поковыряла жирный салат. Рэнсом не в первый раз задумался, каково ей будет выживать на побережье, и ощутил приступ острой благодарности к Гендри.

– Я поделила вещи, – сказала Джудит. – Большую часть оставила тебе. И всю воду.

Рэнсом посмотрел, как она заклеивает коробку, как ищет в шкафу бечевку, подметая пол хвостом летнего полотняного плаща. В ее отъезде, как и в его уходе из дома, не было ничего личного. Их отношения уже стали исключительно функциональными, вроде отношений двух рабочих, которые пришли в дом устанавливать новый бытовой прибор и обнаружили, что напряжение в сети для него не подходит.

– Принесу твой чемодан, – предложил он. Джудит не ответила, но проводила его взглядом серых глаз.

Когда он спустился, она уже ждала в прихожей. Взяла в руки коробку, спросила:

– Чарльз, что ты думаешь делать?

Рэнсом невольно улыбнулся. В какой-то мере на этот вопрос провоцировала его бродяжья внешность и черная бородка, но разные люди повторяли его так часто, что Рэнсом почувствовал: упорно оставаясь в пустеющем городе, принимая его молчание и пустоту, он каким-то образом обнажает пустоту в их собственной жизни. Расспрашивая о его планах, люди надеялись определиться сами. Он подумал, не попробовать ли изъяснить Джудит свою вовлеченность в меняющуюся роль реки и города, в их метаморфозу во времени и пространстве. Катерина Остен поняла бы его с его поиском отчужденности, которую Рэнсом до сих пор находил лишь в браке. Она могла допустить, что для Рэнсома единственным спасением от неотступных воспоминаний было совсем затеряться во времени. Но Рэнсом знал, как ненавидит Джудит самое упоминание этой темы – и неспроста. Роль женщины во все времена была зыбкой и неустойчивой.

Бледная Джудит рассматривала тень Рэнсома на стене, словно ища ответа у его темного двойника. Потом она перевела взгляд на свое отражение в зеркале. Рэнсом снова отметил некоторую асимметричность ее лица, запавший левый висок, который она старательно скрывала прической. Словно на ее лице уже проступили следы некой автомобильной катастрофы, предстоявшей в будущем. Иногда Рэнсому казалось, будто Джудит тоже это сознает и движется по жизни с угрюмой целеустремленностью.

Она открыла дверь на пыльную дорожку.

– Счастливо, Чарльз. Позаботься о юном Джордане.

– Он сам обо мне позаботится.

– Знаю. Ты в нем нуждаешься, Чарльз.

Выйдя на дорожку, они увидели тяжелую черную тучу, надвигавшуюся со стороны Маунт-Роял.

– Господи! – Джудит выронила поклажу. – Это дождь?

Рэнсом догнал ее, всмотрелся в густые клубы дыма.

– Не волнуйся. – Он подал ей сумку. – Это город горит.

Джудит с Гендри уже уехали, а ее лицо все стояло у него перед глазами. Она оглянулась на него с таким ужасом, словно у нее отняли все, что было.

Глава 3

Огненный обряд

Пожары в Маунт-Роял продолжались три дня. Под небом, словно подернутым тяжелым занавесом, скрывающим последнее действие спектакля, поднимались вверх черные султаны дымов, уплывали куда-то обрывками невнятных посланий. Вместе с кострами, в которых догорал мусор, они превращали равнину в апокалипсическое зрелище.

Рэнсом со своей крыши наблюдал за автомобильным мостом, ожидая последних беглецов на юг. Ларчмонт уже опустел. Все соседи Рэнсома, кроме преподобного Джонстона и самых верных его прихожан, уехали. Он разгуливал по пустым улицам, поглядывая на дымные столбы. Казалось, горело все. К прибрежному поселку от мусоросжигателей на окраинах приносило легкий светлый пепел, словно над улицами и садами извергался вулкан. От пепла побелели тихие причалы и лодочные сараи.

Рэнсом много времени проводил у реки или гуляя по сухому дну озера. Прибрежные отмели уже превратились в невысокие сухие дюны, желтевшие на фоне знойного неба. Бродя между ними, невидимый из города Рэнсом натыкался на остовы затонувших барж и яхт. Их просевшие корпуса восставали из подводного чистилища в ожидании последнего суда солнца. Рэнсом сооружал из обломков подобие плота и переплывал стоячие лагуны, пробираясь по ним обратно к реке.

Ее сузившееся русло все еще было слишком глубоко, чтобы перейти вброд. Вязкая, маслянистая черная жижа медленно сочилась между белыми берегами. Подобие жизни ей придавала лишь неуловимая фигурка Филиппа Джордана, шнырявшего на узком, как стрелка, скифе по мелководным озерцам. Рэнсом раз или два окликал его, но парень только махал рукой и спешил куда-то по своим делам, стремительно отталкиваясь шестом. На воде стояло несколько судов, отражавшихся в темном тусклом зеркале. Несколько раз в день взревывал гудок, и старый пароходик под командой старого капитана Туллоха пробирался вверх по течению, чудом обходя мели. В другой раз он же, взревев сиреной, скрывался в дымке над озером, среди его узких проливов.

В это время Рэнсом прочувствовал значение каждого дня. Может быть, потому, что знал: так ему не продержаться больше двух-трех недель. После этого, даже если он останется в Ларчмонте, жизнь пойдет по новым правилам – возможно, в ритме охоты и бегства. Но пока что скучная череда дней уступила место ярко очерченным моментам существования. Внешне улицы и дома напоминали обычный мир. Его прежние границы еще сохранились как прерывистая, но нематериальная черта, как отражение в кривом зеркале.

Рэнсому, естественно, временами хотелось навестить свой плавучий дом, смирно ожидавший у причала, словно средоточие его далекой личной вселенной.

В воскресенье, в последний день короткого междуцарствия, Рэнсом зашел в маленькую пресвитерианскую церковь на углу Амхерст-авеню, чтобы послушать прощальную, как он полагал, проповедь преподобного Джонстона. Все это время пастор занимался остатками милиции, разъезжал по городу на джипе, нагруженном мотками колючей проволоки и ящиками с припасами, укреплял дома, превращая их в крепости для противостояния грядущему Армагеддону. Рэнсому любопытно было, как Джонстон реагирует на преображение Ларчмонта и Маунт-Роял. Он подошел к церкви и вступил в проход между скамьями в тот самый момент, когда застонал, предваряя проповедь, маленький орган.

Рэнсом выбрал скамью в нефе. Джонстон отошел от органа и открыл молитвенник. В церкви было почти пусто, и сильный, неизменно воинственный голос проповедника отдавался от пустых скамей. Под кафедрой, в первом ряду, сидела его маленькая жена с волосами цвета голубиного оперении и три незамужних дочери в шляпках с цветами. За ними – еще два или три оставшихся семейства. Мужчины скромно прятали с глаз дробовики.

После гимна Джонстон поднялся на кафедру и начал проповедь на стих восьмой из четвертой главы Книги Ионы: «И когда встало солнце, послал Бог жестокий ветер с востока, и солнце жгло голову Ионе, и он слабел и желал себе смерти и говорил: лучше мне умереть, чем жить». Кратко изложив предшествующую историю Ионы и не скрыв своего одобрения замыслу погубить Ниневию с ее народом, Джонстон перешел к сравнению лозы, которую Господь вырастил для Ионы на восточной стороне Ниневии, с церковью, под защитой которой они теперь сидели, ожидая гибели Маунт-Роял и всего мира.

На этом месте начинавший горячиться Джонстон поднял голову и, скользнув взглядом по нефу, кажется, слегка опешил. Рэнсом оглянулся через плечо. Между скамьями, с шапками в руках, стояли, обратив худые лица к кафедре, человек двадцать рыбаков. Несколько минут они молча слушали Джонстона, который, переведя дыхание, продолжал ораторствовать. Потом тесно сбились на задних скамьях. Сквозь дверной проем за их спинами виднелось небо и клубы дыма над крышами Маунт-Роял.

Удивленный появлением в церкви этих людей в ветхой одежде и старых сапогах, Рэнсом сдвинулся к краю скамьи, откуда мог поглядывать на рыбаков. Лица их были мрачно замкнуты, такие он видел у забастовщиков или безработных, готовых к действию, как только придет время.

Под кафедрой перешептывались, беспокойно шевелились стволы дробовиков, однако преподобный Джонстон принял новых слушателей как своих. Он обвел взглядом их окаменелые лица и, повысив голос, пересказал пропущенную ими часть проповеди. Затем принялся раскрывать тему, сравнивая замысел Ионы уничтожить Ниневию с бессознательной надеждой человечества на конец мира сего. И как червь, пожравший лозу над Ионой, был частью господнего промысла, так и им следует приветствовать гибель их домов и всего, чем они жили, в уверенности, что милость господня снизойдет на них лишь через этот очистительный огонь.

Рыбаки неподвижными взглядами уставились в лицо Джонстону. Кое-кто подался вперед, ухватившись за спинку передней скамьи, но большинство сидели прямо. Перед заключительной частью службы Джонстон выдержал паузу, и по скамье прошел короткий шорох. Все рыбаки дружно поднялись и, не оглянувшись, покинули церковь. Преподобный Джонстон дал им выйти и мановением руки успокоил передние ряды. Он склонил голову к плечу, глянул вслед уходящим, словно силясь понять смысл их прихода. Потом, понизив голос, призвал свою паству к молитве, и сквозь пальцы поднятой руки еще раз кинул взгляд на открытую дверь.

Рэнсом, выждав, тоже выскользнул на солнце. Вдали еще мелькали черные фигуры, лавирующие между машинами. Над их головами через улицу плыл дым.

У него под ногами перед крыльцом был начерчен в пыли маленький значок, изображающий рыбу.

– Доктор!

Он стоял на коленях, разглядывая рисунок, когда на плечо ему легла рука, похожая на птичью лапу. Рэнсом поднял голову к широкому, помятому лицу Квилтера, смотревшего сверху влажными глазами.

– Ломакс, – не поздоровавшись, начал тот. – Вы ему нужны. Сразу.

Отвернувшись, Рэнсом обвел пальцем вычерченную в пыли петельку. Квилтер прислонился к стволу, со скукой прислушиваясь к звукам органа из церкви. Лохмотья на нем были грязными до отвращения, в смоле и винных пятнах.

Поднявшись, Рэнсом задумчиво отряхнул руки.

– Что там с Ломаксом?

Квилтер окинул врача взглядом.

– Вот вы и скажите, – нахально отозвался он. Увидев, что Рэнсом и не думает обижаться, он улыбнулся во всю ширь уродливого лица, так что ухмылка выражала уже не веселье, а злую пародию на него. Постучав себя пальцем по голове, Квилтер тихонько добавил:

– Может… вода в мозгах?

И он с загадочным смешком двинулся прочь по улице, маня за собой Рэнсома и тыча пальцем в площадку одной из башен.

Рэнсом пропустил его далеко вперед и еще завернул домой за докторской сумкой. Туманные объяснения Квилтера могли быть шуткой, но, случалось, парень проявлял проницательность, какой от него мало кто ждал. У Ломакса действительно была склонность к маниям, а засуха наверняка воспламенила его фантазии.

У сторожки Квилтер достал связку ключей и открыл ворота. Отвязал двух немецких овчарок, привязанных к железной решетке, дал каждой по пинку, чтобы успокоить, и пошел вперед по узкому проезду. Дом Ломакса, архитектурный каприз из стекла и бетона, стоял на округлом фундаменте, сверкая на солнце балкончиками и соляриями, словно шкатулка с бижутерией. Поливалки отключили, и по газону протянулись желтые полосы, а вдоль цветной плитки дорожек уже просвечивала охра голой земли. В бассейне никого не было, вода из него через свернутый в кольцо шланг перекачивалась в большую цистерну зеленой водовозки. Монотонно постукивал дизель, водитель устало разглядывал мозаичное дно.

Впрочем, в холле стояла приятная прохлада. По мраморному полу протянулись отпечатки мокрых ног.

Ломакса они нашли в его покоях на втором этаже. Он, в белом шелковом костюме, развалился на золоченой кровати, точь-в-точь паша, ожидающий собрания вельмож. Не поворачивая головы, он помахал Рэнсому тросточкой с серебряным набалдашником.

– Заходите же, Чарльз! – воскликнул он своим отрывистым сливочным голосом. – Вы так добры, что мне уже лучше. – Он постучал тростью по плетеному креслу-качалке. – Садитесь сюда, чтобы я вас видел.

Так и не шевельнув ни головой, ни плечами, он погрозил тростью застывшему в дверях Квилтеру. – А ты, мой мальчик, ступай! Не стой без дела. Если увидишь мою челядь, спусти на них собак.

Когда Квилтер ушел и лапы овчарок шумно процокали по плиткам в холе, Ломакс, склонив голову, прищурился на Рэнсома. Его заносчивое личико было обаятельно озорным.

– Дорогой мой Чарльз, простите, что послал за вами Квилтера, но слуги меня покинули. Невероятная неблагодарность! Но когда начинается бегство из Гадары, остановить его невозможно. – Он драматически вздохнул и, подмигнув Рэнсому, хрипловато зашептал: – Вот чертово дурачье, а? Доберутся они до моря, а дальше куда? Вплавь?

Напоказ, болезненно крякнув, он откинул голову и беспомощно уставился в лепной потолок – словно игрушечный Нерон, сраженный нелепостью и неблагодарностью этого мира. Рэнсом с терпеливой улыбкой наблюдал за спектаклем. Он знал, что позе доверять нельзя. Под наружностью пухлого купидона Ломакс скрывал жесткую натуру хищника, а серые глаза под тяжелыми веками наводили на мысль о рептилиях.

– В чем дело? – спросил его Рэнсом. – Выглядите вы здоровым.

– Но я не здоров, Чарльз! – Ломакс, подняв трость, указал ею на правое ухо. – В него попала капля из проклятого пруда, и я целый день ношу в голове Атлантический океан. Кажется, превращаюсь в устрицу.

Он терпеливо переждал смех Рэнсома, оценившего иронию положения. Глаза его щурились от удовольствия. Рэнсом принадлежал к немногим людям, ценившим этот стиль Фаберже без капли морального осуждения. Большинство людей возмущалось заносчивостью Ломакса (вечный грех человеческого рода, Чарльз – пожаловался тот однажды – судить ближнего своего), другие же предпочитали держаться на безопасном расстоянии. Отчасти эта реакция объяснялась инстинктивным отвращением к чудной внешности Ломакса, и ощущением, что вся его идентичность держится на физическом облике, да еще и эксплуатирует его.

Рэнсом же считал такое мнение ошибкой. Подобно тому, как его собственная многослойная личность отражала его углубленность в пустоту воспоминаний, так и Ломакс отражал сосредоточенность на настоящем, словно кристаллизовался прямо на острие момента. В некотором смысле он являл перенасыщенный раствор самого себя. Изящный вырез ноздрей, напомаженные волны светлых волос напоминали барочные украшения павильона, скрывавшего в себе хрупкость его личного пространства. Казалось, задень его как надо, и он рассыплется брызгами света.

Рэнсом открыл докторский чемоданчик.

– Так-так, давайте посмотрим, не найдется ли там жемчужины.

Он обследовал подставленное ухо и объявил его здоровым.

– Какое облегчение, Чарльз, какая у вас легкая рука! Гиппократ может гордиться вами! – Глянув на Рэнсома, Ломакс многозначительно добавил: – Раз уж вы здесь, мне хотелось обсудить с вами одно дельце. До сих пор все не мог выбрать времени: то одно, то другое…

Опершись на трость, он спустил на пол короткие ножки и с показной благодарностью принял помощь Рэнсома.

Сколько бы Ломакс ни изображал старого инвалида, Рэнсом ощущал под шелковой тканью костюма твердые мускулы и видел, с какой непринужденной ловкостью он двигался по комнате. Что он затеял, Рэнсому оставалось только гадать. Белые туфли и безупречная белизна костюма показывали, что в последние недели Ломакс не вылезал из своей раковины. Может быть, он решил, что теперь самое дело оплатить старые счета. Хотя на его совести был городской концертный зал и часть университета, в которых сквозили следы краткого увлечения японскими пагодами, у местных властей Ломакс давно числился персоной нон грата. И, конечно, затаил злобу, когда они пригласили для окончания второго проекта коммерческую фирму – после того, как возмущенные стеклянными минаретами и фаянсовыми куполами горожане устроили марш к ратуше. Впрочем, все официальные лица давно были на побережье, Ломаксу до них не дотянуться.

– Что у вас на уме? – спросил Рэнсом, когда Ломакс прыснул в воздух цветочными духами из золоченого флакончика.

– Ну, Чарльз… – Ломакс обвел взглядом темный ряд крыш за окнами и все сгущавшийся над ними дым. Справа белело обнажившееся ложе реки, поток посередине был немного шире канавы. – Что там творится? Вы больше меня знаете.

Рэнсом махнул рукой в сторону окна.

– Все налицо. Вы, верно, были очень заняты, если не заметили. Природное равновесие…

Ломакс раздраженно щелкнул пальцами.

– Чарльз, не толкуйте мне о природном равновесии. Если бы не люди, подобные мне, мы бы до сих пор жили в глиняных хижинах. – Он мрачно поморщился, оглядывая город. – Ну, они были не хуже этого уродства. Я спрашиваю, что творится здесь, в Маунт-Роял? Почти все, как я понял, уехали?

– Девять из десяти, если не больше. Здесь им ничего не светит.

– Вот тут вы ошибаетесь. Здесь впереди великое будущее, поверьте!

Подойдя к Рэнсому, Ломакс оглядел его, склонив голову к плечу, взглядом кутюрье, оглядывающего сомнительный манекен, прежде чем, выдернув единственную булавку, обнажить его неприглядные внутренности. – А вы, Чарльз? Почему еще здесь? Не понимаю, почему не отправились к морю вместе с остальными?

– Не понимаете, Ричард? А вы могли бы понять. Возможно, у нас обоих здесь остались незаконченные дела.

Ломакс понимающе кивнул.

– Хорошо сказано, со свойственным вам тактом и сдержанностью. Конечно, я понимаю. Терпеть не могу выспрашивать, но вы меня до странного заботите. Вы начинали жизнь со множеством преимуществ – я имею в виду ваши личные качества – и сознательно отказались ими воспользоваться. Это истинное благородство, доблесть римлянина. Не то, что я – я-то понятия не имею о морали. – Он задумчиво добавил: – То есть до сих пор не имел. Но, кажется, я понемногу прихожу в себя. И все же, что вы намерены делать? Не просто же сидеть на краю лужи в своей лодчонке?

– Собственно, я дня три или четыре на ней не бывал, – заметил Рэнсом. – Дороги забиты, а с некоторыми проблемами мне проще разобраться здесь. Рано или поздно и мне придется уехать.

– Думаете, придется? – протянул Ломакс. – Может быть. Конечно, все здесь сильно изменится, Чарльз.

Рэнсом взял свой чемоданчик.

– Это я заметил. – Он указал на пыльные виллы вдоль реки. – Они уже превратились в глиняные хижины. Мы прямым ходом направляемся в прошлое.

Ломакс покачал головой.

– Вы перепутали направление, мой мальчик. Нам теперь приходится иметь дело с будущим. – Он подтянулся. – Почему бы вам не переселиться сюда?

– Спасибо, Ричард, но нет.

– Почему нет? – настаивал Ломакс. – Скажем начистоту, уезжать вы не собираетесь – это за милю видно по вашему лицу. Слуги скоро вернутся, найдутся к тому причины… – он стрельнул в Рэнсома взглядом. – Они ведь увидят, что в море воды поменьше, чем бывало. Вся ушла к папаше Нептуну. Они о вас позаботятся, да и Квилтер всегда готов помочь, хотя и странноват и бывает утомителен. Вы могли бы оглядеться, разобраться в отношениях с Джудит…

Рэнсом пошел к двери.

– Ричард, я уже разобрался, давным-давно. Вы отстали от времени.

– Постойте, – крикнул ему вслед Ломакс. – Всем, кто останется, надо будет держаться вместе, Ричард. Чтоб мне провалиться, если отправлюсь к морю. Я не перевариваю воду, она только на фонтаны и годится. А вы могли бы помочь мне в одном маленьком предприятии.

– Это в каком же?

– Ну… – Ломакс хитро покосился на город, – я давно задумал небольшое развлечение. Довольно зрелищный спектакль. Я хотел бы вам рассказать, Чарльз, но, пожалуй, лучше подождать, пока мы немного сблизимся.

– Очень благоразумно.

Рэнсом следил взглядом за Ломаксом, который пристукивал белыми туфлями, очевидно не в силах удержать в себе восторг от собственной затеи. Клуб красного дыма, поднимаясь над городом, на минуту окрасил его костюм и бледное пухлое личико, превратив купидона в пухлого Мефистофеля.

– Что вы задумали? – осведомился Рэнсом. – Сжечь город дотла?

– Чарльз! – Улыбка Ломакса протянулась по лицу, как трещина по вазе. – Идею стоит запомнить. Жаль, что здесь нет Квилтера, ему такие нравятся.

– Еще бы. – Рэнсом шагнул к двери.

На этот раз Ломакс не стал его удерживать.

– Знаете, в вашей мысли есть благородный размах, она будит фантазию! Великие пожары всегда предвещали великое будущее. Подобно фениксу!..

Рэнсом оставил его воспевать этот замысел. Он спустился по лестнице, прошел через холл. Последние капли воды, чмокая, вытекали из бака.

– Квилти! Это ты, Квилти? – сонно окликнул женский голос с веранды над бассейном.

Рэнсом придержал шаг, узнав резкую ребяческую интонацию. Стараясь не шуметь, он пошел к двери.

– Квилти, что ты крадешься… ох, а вы кто еще такой?

Рэнсом обернулся. Миранда Ломакс, сестра архитектора, шалью распустив белые волосы поверх халата, босиком стояла у двери в холл и маленькими глазками подозрительно разглядывала Рэнсома. Хотя женщина была двадцатью годами моложе Ломакса – Рэнсом сомневался в степени их родства, подозревая в ней не сестру, а дальнюю родственницу, прибитую сюда загадочной катастрофой, – но эти двое были похожи, как близнецы: те же пухлые щечки, жесткие глаза и ротик избалованного купидона. Длинные волосы цвета пепла, оседавшего сейчас на газон, состарили женщину прежде времени, а по сути она была мудрым злым ребенком. Изредка встречаясь с ней, когда шофер привозил его по вызову, Рэнсом всегда испытывал острое беспокойство, хотя внешне Миранда казалась вполне привлекательной. Может быть, отталкивала именно ее красота, в которой сквозила болезненность увядающей лилии. Чудачества Ломакса были по-своему предсказуемыми, Миранда же, не столь погруженная в себя, смотрела на мир взглядом ведьмы, выжидающей своего часа.

– Доктор Рэнсом… – она заметно сникла и повернулась обратно к веранде. Потом скучающе махнула ему через холл. – У вас усталый вид, доктор. – И она убрела на веранду, волоча по полу испачканные полы халата.

Двойное окно закрыли от пыли. Сквозь него была смутно видна зеленая цистерна на дальнем конце бассейна. Длинная веранда вызывала чувство клаустрофобии, воздух в ней был мертвым и нежилым. В нем висел странный запах, исходящий от листвы тропических растений на стенах, свесивших вялые плети, словно в усилии хоть напоследок зацепить Миранду.

Та присела на плетеный диванчик. На стеклянном столике стояла корзинка с фруктами. Женщина сжевала виноградинку, критически осмотрела косточку и махнула вошедшему Рэнсому:

– Входите, доктор, не стойте с таким загадочным видом. Я вас не скомпрометирую, не бойтесь. Вы не видели Квилтера?

– Он с овчарками выслеживает вашу прислугу, – ответил Рэнсом. – Возможно, я вам еще понадоблюсь. Буду дома.

Миранда бросила на пол кожицу винограда. Рэнсом постучал пальцами по чемоданчику.

– Мне пора.

– Куда? – она презрительно отмахнулась от возражений. – Не глупите, некуда вам идти. Скажите, доктор, что именно вы забыли в Ларчмонте?

– Забыл? – повторил Рэнсом. – Я пытаюсь сохранить остатки практики.

Пока Миранда ковыряла надкушенную виноградину, Рэнсом разглядывал грязные манжеты и ворот халата, потемневшие лямочки видневшегося под ним лифчика. Она уже увядала, заброшенная, как растения в горшках – как только стала не нужна Ломаксу, тот о ней забыл. Но вот кожа у нее была белой, как у альбиноса: без пятнышек, без веснушек.

Заметив его взгляд, женщина злобно усмехнулась и откинула назад волосы до смешного искусственным жестом.

– В чем дело, доктор? Проводите осмотр?

– Только не осмотр, – сдержанно возразил Рэнсом и указал на цистерну, у которой механик наматывал шланг на барабан. – Ломакс торгует водой?

– Черта с два! Я уговаривала его вылить все на землю у шоссе. – Она бросила на врача острый взгляд. – Он вам не рассказал, что задумал? Все хихикает, как маленький, не может сдержаться.

– Вы о пикнике с кострами? Он меня приглашал.

– Приходите, доктор! – Миранда торжественно повернулась, белые волосы упали ей на лицо, подобно змеям Горгоны. – Хотя, смею сказать, у меня свои планы.

– Не сомневаюсь, – кивнул Рэнсом, – но я скоро уезжаю к морю.

Миранда утомленно мотнула головой.

– Море! – с презрением отозвалась она. – Нет уже никакого моря. Есть только «здесь», поймите уже!

Он был уже в дверях, когда она крикнула вслед:

– Доктор, вы когда-нибудь видели, как армия муравьев переправляется через ручей?

Со ступеней Рэнсом оглядел пыльные крыши. Дым балдахином висел над далеким городом, но воздух стал светлее, отражая белизну пепла и речного ложа.

Механик открыл двери водовозки и забрался в кабину. Достал из-за сиденья винтовку и выставил дуло в окно. Единственным глазом подозрительно зыркнул на Рэнсома – маленький, сутулый человечек.

Рэнсом подошел ближе.

– Вы армейский? Что, уже начали реквизировать воду?

– Дар частного лица, – водитель в сомнении оглядел костюм Рэнсома. – Зоопарку Маунта.

Теперь Рэнсом узнал зеленую униформу.

– Кто там теперь заведует, доктор Барнс?

– Он смылся. Улетела птичка. Нас только двое осталось.

– Вы хотите сказать, какие-то животные еще уцелели? – удивился Рэнсом. – Я думал, всех уничтожили?

– Это еще с какой стати? – резко спросил водитель.

Удивленный агрессивным тоном Рэнсом объяснил:

– Да ради них самих, если не ради нас. Вода рано или поздно кончится.

Водитель, высунувшись из окна, нацелил на Рэнсома острый палец. Он явно не привык спорить, но слова Рэнсома вывели его из себя.

– Все целы, – сказал он и махнул рукой на пыльные окрестности. – У нас все в порядке, вот так же, как здесь. Еще несколько недель, и мы, пожалуй, сможем их выпустить!

Единственный глаз на его помятом лице блестел дикой жестокой надеждой.

Глава 4

Затонувший аквариум

Они полчаса ехали к зоопарку, виляя по безлюдным улицам, объезжая завалы по садам и теннисным кортам. Рэнсом, сидя рядом с Уитманом, старался запомнить дорогу в этом лабиринте. Зоопарк располагался в трех милях от городского центра. Когда-то это был приятный район ухоженных домиков, но теперь вся округа превратилась в ветхие заброшенные трущобы. Древесные стволы и решетчатые изгороди разделяли участки, на которых, добавляя дыма в забитое пеплом небо, дымились костры. На обочинах сбились автомобили с открытыми дверцами. Они проехали пустой торговый центр с закрытыми или забитыми досками витринами. В разломанных картонных коробках копошились тощие собаки.

Резкий переход от Ларчмонта, где еще теплилось подобие нормальной жизни, ошеломил Рэнсома. Здесь, в черте города, исход случился внезапно и оставил следы разрухи. Там и здесь между рядами машин пробирались одинокие пешеходы. Раз перед ним на перекресток выскочил древний грузовичок, забитый мебелью и вещами, с втиснувшимися в кабину родителями и детьми – и скрылся во мраке улиц.

За полмили от зоопарка главную улицу перегораживали десяток машин, зажавших пытавшийся выехать задним ходом грузовик. Уитман выругался, быстро огляделся и, не притормозив, свернул в сторону, на проезд к маленькому одноэтажному дому. Цистерна с ревом прокатила под кухонными окнами, сбила мусорный бачок. Рэнсом успел заметить лица с ужасом уставившейся на них седой пары.

– Ты их видел? – крикнул Рэнсом, которому представилось недалекое будущее, когда супруги останутся одни в покинутом городе. – Им кто-нибудь помогает?

Уитман словно не услышал. Рэнсом с трудом уговорил одноглазого водителя отвезти его к зоопарку – под тем предлогом, что в воду надо добавить вакцину против бешенства. Одержимый животными, Уитман ни о ком другом не хотел думать.

Выезд от дома на параллельную улицу перекрывал легкий забор. Сразу за воротами у дороги стояла легковушка. Уитман, почти не сбавив скорости, повалил преграду. Заостренные жердочки расщепились, как спички. Унося на капоте целую секцию забора, машина проехала мимо дома и чуть замедлила ход перед столкновением с другой машиной. Водовозка вышибла легковушку на проезжую часть, смяв ею радиатор какого-то грузовичка и заставив откатиться дальше, до следующей машины. По ветровому стеклу разбежался морозный узор, а потом стекло треснуло и вывалилось наружу.

Где-то жалобно тявкнула собака.

– Смотри, там! – предупредил Рэнсом.

Из-за угла в пятидесяти ярдах дальше по улице за ними молча наблюдали две женщины. Их грубые широкоскулые лица прикрывали черные платки в желтых пятнах пепла. Окаменелые взгляды напомнили Рэнсому древних монахов.

– Рыбачки, – сказал он. – Приехали с озера.

– Нечего о них думать, – бросил Уитман. – Пока в стаи сбиваться не начали.

Рэнсом откинулся назад, впервые осознав, что если это мрачное пророчество и сбудется, его уже здесь не будет. Встреча с Ломаксом и его сестрой что-то стронула в нем, заставила понять, что роли одинокого отшельника, медитирующего о прошлых грехах и упущениях, ему не видать. Обожженная земля силой навязывала другие, жестокие роли.

Ее влияние уже затронуло Ломакса и Миранду. Ломакс, как ни странно, пугал Рэнсома меньше. Миранда же, с ее белыми космами и полной беспощадностью, представлялась ему привидением, неизменно появляющимся во времена бедствий – прокаженной ламией, из тех, что преследовали Древнего Моряка. Быть может, этот фантом воплощал некие архаические воспоминания, то ли прошлого, то ли будущего времени, в котором больше всего ценились боль и страх, и не было другой альтернативы, как эксплуатировать эти эмоции.

Это беспощадное своеволие, эта бесконечная свобода, не ограниченная никакими рамками морали, выражались в фигуре пепельноволосой ведьмы. Глядя на засыпанные пеплом дома и улицы, слыша вопли зверей из-за стены зоопарка, мимо которой проезжала машина, Рэнсом воображал среди горелого мусора Миранду – в измаранной одежде, с лицом испорченного херувима.

Однако отношения Ломакса с будущим, как и собственная затерянность в проступающем все ярче прошлом, терзали Рэнсома. Казалось, Ларчмонт последних дней предоставлял ему возможность выбора пути, но Рэнсом уже сейчас чувствовал, что Ломакс прав. Если будущее, как и его личное время, населено образами смерти, небытием, какое бывает до рождения и за могилой, почему не связать эти химеры с ужасающим обликом Миранды Ломакс? Рэнсом слушал крики животных, рычание – словно за стеной рвали ткань, и думал – они проснутся мертвыми.

Подъехали к воротам зоопарка. Уитман остановил цистерну у металлического барьера, закрывавшего служебный въезд. Рэнсом, выйдя из кабины, поднял шлагбаум, и машина по проезду за клетками двинулась к водокачке.

Рэнсом пошел по главной дорожке. В мелкой лужице на краю пруда сбились в кучку два десятка розовых фламинго. Вода у них под ногами превратилась в тусклую жижу. Проволочную сетку вольера накрыли брезентом, но птицы заметили Рэнсома и забеспокоились, беззвучно приоткрывая клювы.

Над всей территорией звучал монотонный хор воплей и воя, дикие крики отдавались от бетонных стен загонов. Маленькие клетки, где содержались декоративные мартышки и птицы, пустовали. В одном загоне лежал издохший верблюд. По клетке рядом беспокойно метался большой гималайский медведь, задевал решетку головой и лапами. Гиена, не переставая скулить, уставилась на Рэнсома взглядом слепой свиньи. Гепарды из третьей клетки повернули ему вслед маленькие хищные головы.

Животных пытались кормить и поить. На полу лежали куски мяса и стояли миски с водой, но в клетках было сухо, как в пустыне.

У входа в львиный загон Рэнсом задержался. Его встретил рев, словно кулаком ударивший в лоб. Пять белогривых львов – две пары и старый самец – ждали кормления и ревели, как стальная турбина. По узкому проходу между решеткой и перилами расхаживала Катерина Остен. Рэнсому почудилось было, что девушка дразнит зверей, но тут лев, подпрыгнув, поймал зубами кусок мяса.

– Ну, же, Сара, шевелись. Корова ленивая! Гектор, вот тебе!

Старому слепому льву с поредевшей гривой, раскачивавшемуся, словно обезумевший медведь, она сунула кусок чуть ли не в зубы.

Пока звери заглатывали мясо, Катерина прошлась вдоль решетки, позвякивая ведром о прутья. Узнав Рэнсома, она поманила его к себе и принялась выметать клетки шваброй на длинной ручке, игриво задевая львов по ногам.

– Это кто же? – крикнула она через плечо. – Неужто ветеринар?

Рэнсом опустил докторскую сумку на скамью и подошел к ней.

– Меня подвез ваш приятель Уитман. Он привез воду от Ломакса.

Катрина ловко выдернула швабру через решетку.

– Молодец. Я боялась надеяться на Ломакса, пока не увижу воды. Скажите, пусть перекачает в резервный бак.

Рэнсом пошел вдоль клеток. Запах и энергия львов горячили ему кровь. Катерина Остен, казалось, сбросила с себя уныние и сонливость.

– Я рада вас видеть, доктор. Вы приехали помогать?

Рэнсом забрал у нее швабру, прислонил к стене.

– В некотором смысле.

Катерина глянула на солому и осколки костей на полу.

– Беспорядок, конечно, но думаю, отец бы мною гордился.

– Пожалуй. Вы уговорили Барнса оставить вас здесь?

– Он много лет работал у отца. Мы с Уитманом сказали, что останемся и будем усыплять зверей по одному, чтобы не возникло паники.

– И выполняете обещание?

– Что? Конечно, нет! Понимаю, что всех спасти не сумеем, но хоть млекопитающих можно вытянуть. За львов мы будем бороться до конца.

– А потом?

Катерина, сдерживаясь, обернулась к нему.

– Что вы хотите сказать, доктор? Я предпочитаю об этом не думать.

– А надо бы, – Рэнсом шагнул к ней. – Катерина, попробуйте рассуждать здраво. Ломакс не по доброте дал вам воду – он явно задумал использовать животных в собственных целях. А ваш Уитман просто сумасшедший. Возможно, зоопаркам такие люди нужны, но он опасен. Пора кончать, или вы, проснувшись однажды утром, найдете клетки открытыми.

Катерина отстранилась.

– Ради бога, доктор! Как вы не понимаете? Может, вам эта мысль и не нравится, но дождь может начаться в любое время. Я не собираюсь бросать животных и, пока для них есть вода и пища, не стану их губить. – Понизив голос, она добавила: – К тому же не думаю, чтобы Уитман мне позволил.

Отвернувшись, она тронула рукой решетку на клетке слепого льва.

– Пожалуй, он бы не позволил, – кивнул Рэнсом. – Однако вспомните, что здесь, из всех мест в мире, между вами и зверями еще есть решетка.

Катерина тихо проговорила:

– Однажды вы очень удивитесь, доктор. Не будь я так труслива, показала бы вам.

Рэнсом приготовил новый довод, но тут за его спиной что-то шевельнулось. Силуэтом на фоне солнца на них смотрело узкое лицо фавна, уже однажды виденное сегодня.

Рэнсом шагнул к двери, но юнец уже удрал.

– Что у него на уме? Он давно здесь околачивается?

– Кто это был? Я не разглядела.

– Квилтер. Ломакс его приручил.

В нескольких шагах от Рэнсома львы грызли мясо, дробили зубами кость. Появление Квилтера привнесло в туманное будущее зоопарка новое измерение.

Катерина, заложив руки в карманы, прошла с ним на солнце.

– Завтра я переезжаю сюда, так что мы больше не увидимся, доктор. Кстати, судя по вашему плавучему дому, он никуда уже не поплывет.

– Я собирался поставить на него мотор посильнее.

Небо затягивали клубы черного и красного дыма, столбами поднимавшегося над городом. Квилтер мелькнул у входа в птичник. Круглое помещение, затянутое сверху сеткой, выходило задами к водокачке.

Рэнсом слабо улыбнулся.

– Рад был повидать вас напоследок.

Катерина взяла его под руку.

– Почему бы вам не переехать тоже, доктор? Научим львов охотиться стаей.

Потом она махнула рукой и скрылась между клетками.

Рэнсом, взяв чемоданчик под мышку, пошел дальше по центральной аллее. Остановился он за прудом с фламинго. Вокруг под ярким солнцем животные обходили дозором свои клетки. Цистерна стояла у водокачки. Протянув шланг к зданию. Уитман ушел в дом для сотрудников, построенный у ворот.

Небо разорвал птичий крик, закончившийся сухим карканьем. Рэнсом прошел вдоль вольера с прудом, отыскивая свободный проход. Выйдя на открытое место, он быстрым шагом направился к водокачке, держась в тени клеток. Медведь, покачиваясь, двигался за решеткой параллельным курсом и пытался зацепить человека тяжелой лапой. Гепарды хлестали хвостами, впившись в Рэнсома холодными взглядами.

Он подошел ко входу в аквариум. Сквозь крышу из матового стекла просачивался слабый свет, пробившийся в трещину луч освещал уголок одного из баков. Обычное переливчатое сияние потускнело, в воздухе пахло затхлостью. Рэнсом прошел по проходу к служебной двери за бассейном с аллигатором и приостановился, когда глаза привыкли к полумраку.

В сумраке, медленно вращаясь подобно сложным мобилям, висели жемчужные тела сотен рыб. Отравленные собственными испражнениями, они невесомо зависли в мутной воде. Глаза их светились фосфором, рты были разинуты. Тропические рыбки в маленьких аквариумах поблескивали гнилыми самоцветами, их яркие тельца распадались на паутинные нити. Глядя на них, Рэнсом представил вдруг море у берегов – мутное, забитое трупами, как эти аквариумы – и теснящихся в нем утопленников.

Он поспешно пересек помещение и вошел в подсобку. Узкий проход вывел его оттуда на зады водокачки. Моторы молчали, большой маховик неподвижно застыл. Ступая тихо, Рэнсом подошел двойной двери, за приоткрытыми створками которой виднелся зеленый бак.

Спиной к Рэнсому, с любопытством разглядывая влажный шланг, стоял Квилтер. На нем были все те же грязные брюки в пятнах вина и смазки, но рубашку он напялил дорогую, с красно-золотым кашемировым узором. С пояса на грубой бечевке свисала прихваченная за шею тушка павлина с перерезанным горлом. Переливчатый хвост обвис и шлейфом волочился по полу.

Над приплюснутой головой Квилтера кружились мухи, одна села ему на шею. Парень рассеянно поднял правую руку и пришлепнул насекомое. На загривке у него осталась красная клякса, а Квилтер задумчиво поднес к глазам то, что осталась на ладони.

Выйдя на свет, Рэнсом подошел к нему со спины и крепко ухватил Квилтера за локоть.

Квилтер вскинулся, обернулся, закатил водянистые глаза под промятый лоб.

– Доктор!..

– Привет, Квилтер. – Сжимая мощный бицепс, толстый бугор мышцы, Рэнсом заглянул под колеса водовозки, нет ли рядом овчарок. – У тебя выходной? Не знал, что ты любитель зоопарков.

– Доктор… – Квилтер озадаченно опустил взгляд на пальцы, вцепившиеся ему в руку. – Доктор, я не… – он выдернул руку и ребром руки отмахнулся от Рэнсома. Тот был к этому готов и отступил в сторону, локтем сбив парню равновесие. И ударил его по плечам своим чемоданчиком. Квилтер грузно осел на бетон, павлиний хвост торчал у него между ногами. На лице слабо проступила болезненная улыбка.

Рэнсом, показав, что не шутит, прислонился к цистерне, сполоснул руки под струйкой воды из шланга.

– Остерегись, Квилтер. Что тебе здесь надо?

Квилтер, явно не понимая, что происходит, медленно помотал головой. Ткнул пальцем в мокрые руки Рэнсома.

– Доктор, вы когда-нибудь утонете, уж больно воды много.

– Не увиливай. Что тебя занесло так далеко от дома?

Квилтер ответил бесхитростным взглядом. Встал, сдвинул павлиний хвост на бедро и озабоченно осмотрел свою рубаху.

– Ломакс велел за вами следить, рассказывать обо всем, что вы делаете.

– Любопытно. – Рэнсом задумался. Полагаться на такую откровенность он бы не стал. Ломакс – Ломаксом, но в словах Квилтера мог крыться и иной смысл. – Вообще-то, Ломакс приглашал меня пожить у него, – сказал Рэнсом и с нарочитой иронией добавил: – Тогда ты, Квилтер, будешь работать и на меня.

Квилтер, скептически глянув на него, едко огрызнулся:

– Я работаю на мисс Миранду.

– Вот так уже понятнее. – Рэнсом посмотрел, как лицо Квилтера вздрагивает от безрадостного, бешеного смеха. Рваные губы беззвучно дрожали, бородавка на левой щеке плясала в такт. Эта гримасничающая пародия на человека внушала отвращение, и Рэнсом отошел, в надежде увлечь Квилтера за собой, подальше от Катерины и от зоопарка.

– Желаю удачи вам обоим, – крикнул он через плечо. – У вас много общего.

Квилтер смотрел ему вслед стеклянным взглядом, рассеянно теребил окровавленную шею подвешенного к поясу павлина. Потом опомнился и с заразительной энергией бросил вслед врачу:

– А будет еще больше, доктор. Намного больше!

За воротами зоопарка Рэнсом остановился, не спеша пересечь улицу. Прислонившись к столу сухого платана, он разглядывал опустевшие дома. Нелепые слова Квилтера, безумные до непостижимости, отдавались в ушах.

В другой раз он счел бы крывшийся в них смысл злой шуткой, однако в новом мире было возможно все, и Рэнсом заподозрил, что парень, наконец, вывернул душу до дна. Возможно, он обрел разум – ни один псих не додумался бы до столь невероятной фантазии.

Возвращался он той же дорогой, что вез его Уитман. Дома стояли пустые, в садах горел мусор. Город молчал, огромные клубы дыма от горящей нефти проплывали над головой. Качнулась дверная створка, на миг отразила солнце. Слева со звоном покатилась жестянка от консервов – бродячая собака перевернула мусорный бак.

Солнечный свет с трудом просачивался сквозь дым, освещая пыль и остро взблескивая на крупинках кварца. Через четверть часа ходьбы Рэнсом уже жалел, что не захватил фляжку с водой. Пыль забивала рот и горло сухим привкусом горящей помойки. Облокотившись на капот какой-то машины, он помассировал себе шею и подумал, не вломиться ли в один из домов.

Вскоре ему попалась на глаза открытая дверь. Толкнув воротца, Рэнсом подошел к крыльцу. Укрывшись в тени, оглядел в обе стороны пустую улицу. За дверью виднелись гостиная и кухня. В прихожей громоздились коробки, на кресле лежал оказавшийся лишним чемодан.

Он уже собирался переступить порог, когда заметил маленький значок, нарисованный в пыли на дорожке. Одна петелька, так рисуют рыбку дети. Палка, которой чертили каракули, осталась рядом.

Рэнсом осмотрел соседние дома. Знак был нарисован только что, но улица молчала. Он отошел от крыльца. Первой мыслью было, что рисовал Квилтер, но потом вспомнились виденные из кабины рыбачки в черных платках и странные прихожане на утренней проповеди. Перед церковью вычертили такую же петельку – кстати сказать, по такому знаку узнавали друг друга первые христиане. Угрюмые лица рыбаков, слушавших преподобного Джонстона, наверно, не слишком отличались от лиц фанатиков, оставивших свои сети на Галилейском море.

Ярдах в ста от него отступила за угол фигура в черном. Рэнсом остановился, пережидая, не покажется ли спрятавшийся снова, и, ускорив шаг, двинулся дальше, не желая замечать, что где-то за его спиной открылась дверь. Решив выбрать другую дорогу, он свернул налево на первом же перекрестке, а по следующей улице ушел вправо. Пепел присыпал оставленные им следы.

Через пять минут он уловил глухой топот бегущих ног. Преследователи, скрытые домами и изгородями, заходили по дуге с двух сторон – так лодки китобоев обступают дремлющего кита. Когда ноги ступали на чье-нибудь крыльцо, под ними сухо поскрипывали доски. Рэнсом присел отдохнуть, укрывшись между двумя автомобилями. Дымки над оставшимися позади садами прерывались и вздрагивали, потревоженные движением.

Он зашагал дальше, останавливаясь только на перекрестках. Прошел уже немало, но до Ларчмонта, скрывавшегося за силуэтами крыш, кажется, оставались те же две мили – как будто невидимые преследователи гоняли его по кругу. Гадая, какой им смысл за ним гоняться, Рэнсом вспомнил загадочный намек Катерины Остен. Может быть, рыбакам, покинутым рекой и озером, понадобился козел отпущения?

Он замедлил шаг, чтобы восстановить дыхание, а потом сделал последний рывок. Перешел на бег и наугад сворачивал то вправо, то влево, вилял между машинами, в надежде сбить охотников со следа. И с облегчением заметил, что те отстали. Тогда он свернул в переулок и почти сразу обнаружил, что попал в тупик. Вернувшись обратно, Рэнсом увидел две черные фигуры, юркнувшие в пролом забора. Он бросился бежать по белой пыли обочины, но улица уже заполнилась людьми, с цирковой ловкостью огибавшими на бегу автомобили. Поперек тротуара лежала большая сеть. Когда Рэнсом приблизился, она взметнулась вверх, чуть не сбив его с ног. Увернувшись, Рэнсом забился в проход между машинами. С середины улицы к нему приближались шестеро мужчин, удерживающих сеть на растопыренных руках и пристально следивших за его ногами. На их черных саржевых костюмах белели полосы пыли.

Рэнсом, в надежде пробиться, плечом растолкал двоих. Сеть швырнули ему в лицо, он отбил ее чемоданчиком и запнулся о смоленые канаты, со всех сторон полетевшие под ноги. Рыбаки сомкнулись над падающим, и он, еще не долетев до земли, оказался опутанным сетью, завалился назад, словно в огромный гамак. Дюжина рук тут же вздернули его вверх, к солнцу. Растягивая густую ячею, Рэнсом заорал на них и наконец кое-как разглядел тощие острые лица под козырьками кепок. На дороге что-то громко заскрежетало, и он ударился плечами оземь. Его снова дернули вверх, ударив при этом головой о бампер.

Над ним, подсвеченные нечистым небом, поднимались изогнутые балки, сходились наверху, словно ребра выброшенного на берег кита. Рэнсом, лежа навзничь на подстилке из старого тряпья, насчитал десять таких ребер и на минуту вообразил, что попал в чрево дохлого левиафана, в его полусгнившую на берегу тушу.

Между шпангоутами сохранилось несколько досок обшивки. Он лежал ногами к носу корабля – старого сельдевого траулера, какие пригоняли на разборку к берегам у Маунт-Роял. По внешней стороне корпуса шли металлические трапы, а внизу валялись отвалившиеся листы ржавого металла и куски кабины. Гаснущий вечерний свет придавал скорбным останкам мимолетный блеск.

Рэнсом приподнялся на локтях, ощупал исцарапанные щеки и лоб. Он помнил, как сеть опутала его на раскаленной душной улице, как ловцы окликали кого-то, призывая полюбоваться, какая большая рыбина бьется на песке. Он был почти без сознания, когда его поволокли к докам и швырнули в трюм траулера. Сквозь пролом в правом борту виднелась крыша склада и портовые краны над ней. Пахло краской и варом.

Позади него возвышался кормовой мостик траулера, вздымавшийся в небо подобно утесу. С перил по сторонам пустыми глазницами таращились спасательные пояса. Ниже из каюты лился слабый свет. Рыбаков было не слышно, только один стерег палубу с длинным багром в руке.

Рэнсом поднялся на колени, вытер руки клоком набивки. Траулер, когда уровень реки был выше, загнали в открытый док, и у самого киля в трюм просочилась жидкая грязь, застывшая теперь лепешками лавы. Рэнсом с трудом поднялся, в голове после легкого сотрясения стучали барабаны. Медленно, ощупью, он двинулся через трюм, у мачтового гнезда остановился, прислушиваясь к слабому шуму снаружи, свернул к левому борту в надежде найти отогнувшуюся пластину. Часовой на мостике стоял лицом к корме, к дымам над городом.

Шум приблизился, шаги простучали у склада, и десяток рыбаков взошли по мосткам на ют, волоча в большой сети какой-то тюк. Склонившись через перила, они опустили добычу в трюм, подвели к матрасу и вывернули на него оглушенного человека.

Боцман охотничьей партии заглянул вниз, рассматривая новый улов. Низкорослый плечистый мужчина лет тридцати отличался от других светлой копной волос и щекастым лицом. Рэнсом отвесил челюсть, зафиксировал взгляд на шпангоуте. В двух футах от него откашливался и постанывал седой бродяга.

Светловолосый кивнул своим. Те вытащили сети и повесили их через плечо.

Дверь рубки открылась, за ней мелькнул свет фонаря. Высокий мужчина с исхудалым темным лицом медленно шагнул в проем, властным взглядом окинул палубу. Его наглухо застегнутый черный костюм подчеркивал длину рук и туловища.

– Иона!.. – светловолосый шагнул к нему, потянулся к дверной створке.

– Не страшись света, Саул. – Высокий отвел его руку, помедлил и медленно закрыл дверь, после чего прошелся среди своих людей. Он одаривал каждого кивком, словно дозволяя присутствовать на юте, и каждый отвечал ему почтительным взглядом, поправлял сеть на плече в доказательство, что пришел по делу. Только светловолосый Саул, как видно, не подчинялся авторитету. Он топтался за спиной Ионы, постукивал по перилам, будто искал повод для недовольства.

Иона встал у носовых перил юта. В его медлительных движениях виделась обдуманная властность, словно рыбак впервые командовал таким большим судном и опасался, как бы случайная волна не сбросила его с мостика. Солнце и ветер иссушили его лицо, жесткое, как дубленая кожа. Когда он заглядывал в трюм, свесив через перила длинные руки, Рэнсом сразу узнал выпуклый лоб и острые скулы. Взгляд этого человека казался слишком сосредоточенным, словно у полуграмотного мигранта, постоянно озабоченного поисками еды и ночлега.

Иона кивнул на простертые тела Рэнсома и пьяного бродяги.

– Хорошо. Еще двое присоединятся к нашим поискам. Берите сети и возвращайтесь прочесывать улицы. В ближайшие две ночи нас ждет хороший улов.

Люди зашевелились, и тут светловолосый боцман крикнул:

– Иона, нам теперь не нужны старики. – Он презрительно махнул рукой в сторону трюма. – Дохлая наживка, лишний груз.

И он разразился несвязной тирадой. Иона бесстрастно слушал, склонив голову так, словно сдерживал сильный внутренний порыв. Рыбаки опустились на палубу. Одни поддерживали Саула решительными кивками, другие неуверенно ерзали. Мнение группы колебалось, связывала их только неявная сила, которую все чуяли в одинокой фигуре Ионы.

– Саул! – трагическим взмахом большой длинной ладони капитан заставил его замолчать. Рэнсом отметил, что этот человек рассчитывает каждое движение, ступает по мостику, как по помосту сцены. – Саул, мы никого не отвергаем. Им теперь нужна наша помощь. Помни, здесь ничего не осталось.

– Но, Иона…

– Саул!

Светловолосый боцман отступил, согласно мотнув головой. Когда его люди, шаркая, стали спускаться по сходням, он через плечо кинул на Иону злобный взгляд.

Оставшись один, Иона оглядел сверху темнеющие улицы, по которым уходили рыбаки с сетями на плечах. В его взгляде была скудная жалость человека, выросшего в жестоком мире запретов. Он прошелся по мостику корабля-скелета, поднял голову к дымным тучам над городом, словно прикидывая, не закрепить ли паруса перед бурей. Рэнсом встал и побрел через трюм. Иона подошел к перилам и сверху поманил его к себе, улыбаясь так, словно давно ждал, пока пленник очнется. Он окликнул часового, и в трюм спустили трап.

Рэнсом, преодолевая боль, начал взбираться к мостику. На полпути сильные руки Ионы подхватили его под мышки. Подняв Рэнсома на палубу, Иона силой заставил его сесть.

Рэнсом указал на бродягу:

– Он ранен. Нельзя ли вынести его сюда? Я врач, я бы постарался ему помочь.

– Конечно. – Иона махнул часовому: – Спустись, вынеси его. – Придерживая трап, он обратился к Рэнсому: – Врач – это хорошо. Пойдешь с нами, для поисков нам нужен каждый.

Рэнсом откинулся на перила. В голове у него понемногу прояснялось.

– Чего вы ищете?

– Новую реку. – Взмахом длинной руки Иона указал на темнеющий горизонт. – Где-то там. Боцман подучивает их смеяться надо мной, но я видел!

Казалось, он сам не слишком верит своим громким словам.

С улицы отдаленно послышался топот бегущих ног. Он приближался. Рэнсом нашел взглядом часового, который с сетью на плече спускался в трюм. Еще минута, и шансов на побег не останется. До сходней было десять футов. Переулок под стеной склада уводил в переплет улиц.

Иона склонился над перилами, перегнув длинное тело «виселицей». Он медленно поднимал вверх лежащего в сети бродягу – так рыбак вытягивает непомерный улов.

Рэнсом встал, словно хотел помочь, но развернулся и бросился к сходням. Когда доски вздрогнули у него под ногами, Иона предостерегающе крикнул вслед, но Рэнсом уже проскочил причал и углублялся в переулок.

За складом он увидел подходящих по улице рыбаков. Между ними на растянутой сети бился человек. Возглавлял шествие светловолосый боцман. Завидев Рэнсома, он перешел на бег, размахивая короткими руками.

Рэнсом бежал вдоль домов, а в тридцати ярдах за его спиной держался Саул, вслед за беглецом вилявший между машинами.

Внезапно из-за ограды выпрыгнули два стремительных бурых зверя, сверкнув оскалом, набросились на боцмана. Задыхавшийся Рэнсом пробежал еще ярдов пятьдесят и остановился, отгородившись автомобилем от рычащих овчарок и отбивающегося кулаками Саула.

– Доктор, сюда!

Обернувшись, Рэнсом увидел Квилтера. Глаза у парня блестели, павлиний хвост подметал дорогу. Забыв о собаках, Рэнсом захромал вслед за поблескивающим хвостом.

Он не замечал дорогу в лабиринте улиц, следуя за Квилтером через сады и скверы, иногда теряя его из вида, когда уродливый фавн нырял в дым костров. Один раз, обыскивая сад, в котором потерял проводника, он наткнулся на обгоревший труп крупной собаки на углях. Квилтер стоял над телом, разглядывая его с детской серьезностью.

Наконец они вышли на низкий парапет речной набережной, увидели слева пролет далекого моста. Под ними, за белой полосой сухого дня, стоял на корме скифа Филипп Джордан, придерживал челнок шестом. Квилтер сошел с парапета, по колени погрузившись в сухой песок и взметывая павлиньим хвостом пыль в лицо Рэнсому.

Тот спустился за ним, задержавшись у обсохшего на суше лихтера. Солнце уже наполовину ушло за горизонт, дым наверху стал темнее и гуще, зато ложе реки сверкало почти идеальной белизной.

– Рэнсом! Сюда, доктор, потом отдохнете!

Резкий крик заставил Рэнсома опомниться. Он взглянул на Филиппа, встревоженный странным союзом между кошмарным Калибаном и этим невозмутимым речным Ариэлем. Он прошел к челноку, хлюпая ногами по влажной грязи у края воды. В меркнущем свете острое лицо Филиппа Джордана приняло цвет выгоревшей львиной шкуры. Юноша нетерпеливо подгонял Рэнсома взглядом.

Квилтер одиноко восседал на корме, словно водяной Будда в рябых отблесках маслянистой реки. Едва Рэнсом ступил на борт, парень дважды свистнул. Пронзительный звук отразился от бетонного парапета. На нем мелькнула одна из овчарок. Задрав хвост, собака спрыгнула вниз, в вихре пыли понеслась к скифу, перемахнула через плечо Рэнсома и рухнула на дно. Квилтер ждал, не сводя глаз парапета. По его лицу скользнула тень недовольства. Овчарка в челноке тихо заскулила. Тогда Квилтер кивнул Филиппу, и суденышко заскользило по зеркальной воде под расписным парусом вздернутого торчком павлиньего хвоста.

Через три мили неровный силуэт Маунт-Роял превратился в темную тушу дремлющего вулкана под дымным облаком.

Глава 5

Горящий алтарь

На следующее утро после бурной жестокой ночи Рэнсом начал готовиться к отъезду. Незадолго до рассвета выстрелы, наконец, смолкли, и он заснул в кресле в гостиной, слушая, как падают и рассыпаются последние угли выгоревшего дома напротив.

Он добрался домой в семь часов, вымотанный до предела бегством от рыбаков Ионы. Городок у озера был тих, горели несколько факелов – это милиция преподобного Джонстона патрулировала улицы, методично закрывая дверцы брошенных машин и гася костры в садах. Окна светились только в доме Ломакса.

Сняв костюм, Рэнсом наполнил ванну и, встав перед ней на колени, напился из горсти, умыл лицо и шею тепловатой водой. Перед глазами стоял Филипп Джордан, направляющий узкий нос своего скифа между корабельными бортами. Темная вода уносила его отражение вместе с призраками всех иллюзий, питавших Рэнсома в эти недели. Молчаливый союз Филиппа Джордана и загадочного Квилтера, который, перебирая пальцами павлиньи перья, горевал о пропавшей собаке, отталкивал Рэнсома от Ларчмонта еще сильнее, чем ищущие потерянной реки рыбаки. Все это заставляло задуматься о собственной роли в будущем и об истинном смысле пришествия пустыни. Выходя из челнока, Рэнсом попытался заговорить с Филиппом, но юноша отвел глаза, гортанно вскрикнул и налег на шест, уводя скиф в темноту. Напоследок ему белым идолом улыбнулся с кормы Квилтер, и его насмешливый крик поплыл над маслянистой водой.

Рэнсом час пролежал в ванне, решившись уехать, как только придет в себя. Расслабившись в теплой воде, он задремал было, но тут вдали глухо прогремел взрыв и в ночное небо взметнулся огненный гейзер. Столб пламени осветил кафель ванной, отбросил на дверь тень выбирающегося из воды Рэнсома. Тот еще несколько минут рассматривал огонь, жаркий, как пламя забытого горна. Когда пламя опало, в смягчившихся отсветах показались корпуса красильной фабрики в полумиле от зоопарка.

Восстановилась напряженная тишина. Одеваясь в чистый костюм, Рэнсом поглядывал в окно. Дом преподобного Джонстона был тих, а вот в особняке Ломакса поднялась суета. Загорались окна, огоньки метались по верандам. Кто-то вынес на крышу большой канделябр и высоко поднял свечи над собой, словно пересчитывая звезды. На лужайке перед домом вспыхивали факелы, загорались масляные фонари, и наконец дом словно утонул в блеске огней.

Рэнсом был в кухне, готовил себе поесть, когда над садом Ломакса взметнулся ослепительный фейерверк. Десятки ракет взлетали над крышей, распускались цветными зонтиками, бешено раскручивались колесами, рассыпались каскадами искр. Римские свечи, развешанные на деревьях, излили в темноту розовые потоки света – и заодно подожгли секцию ограды. В отблесках салюта на крыше двигались силуэты Ломакса и его сестры.

Зрелище продолжалось еще десять минут после первого аккорда. Ракеты пали на темный город. Что бы ни двигало Ломаксом, своевременность и экстравагантность этого шоу убедили Рэнсома, что архитектор нарочно привлекает к себе внимание, бросая вызов всем, кто еще скрывается на покинутых окраинах большого города.

Слушая, как взлетают ракеты, как они с резкими вздохами падают на крыши, Рэнсом заметил, что грохот усиливается: к резким хлопкам пиротехники примешался звук настоящих взрывов, от которых вздрагивали стекла в окнах. И тогда фейерверк прекратился, огни в доме Ломакса погасли. На газоне догорали несколько гильз.

А грохот и звуки стрельбы продолжались, приближаясь к Ларчмонту после каждого десятисекундного интервала, как будто к городку подходил стрелок с одним стволом. Когда Рэнсом вышел на дорожку, высоко над головой взвизгнула пуля, ушла в реку. По улице, с погашенными фарами, пронесся джип преподобного Джонстона, остановился на углу. Из машины выскочили трое, пробежали между деревьями к церкви.

Через пять минут Рэнсом, который пошел следом, расслышал сквозь стрельбу звуки органа. Прерываемый выстрелами, звучал тягучий гулкий хорал. Укрывшись за деревьями, Рэнсом видел, как двое милиционеров, пригибаясь за перевернутой машиной, открыли стрельбу по церковным дверям. Вскоре их оттеснили назад, и тогда Рэнсом перешел дорогу и спрятался в одном из пустых домов. Орган все играл под редкие выстрелы. Светловолосый Саул с винтовкой в руках нервно озирался, подзывая своих. Остальные рыбаки, пробиравшиеся между машинами, были безоружны и держали в руках жерди, выдернутые из забора.

Рэнсом дождался, когда те скроются, и двинулся дальше под стенами. Он проскакивал в узкие проулки за гаражами, забирался в дома и наружу через окна и наконец добрался до здания напротив церкви.

Отсюда ему видна была открытая дверь и то, что делалось за ней. Музыка оборвалась, высокая фигура Ионы воздвиглась на кафедре. Капитан жестикулировал, обращаясь к троим, сидевшим на передней скамье. В свете масляного фонаря его лицо горело, как в лихорадке, хриплый голос тщился перекрыть звуки выстрелов с улицы.

Один из сидевших встал и вышел. Шпиль церкви светился в ночном небе. Над карнизами поднимался дым, тонкие языки пламени свивались вокруг башни. Иона, прерванный посреди проповеди, поднял голову, вскинул ладони к мелькающим под сводом огонькам. Двое последних слушателей вскочили и выбежали, пригибая головы под дымной завесой.

Когда они скрылись, Рэнсом вышел из дома и перешел улицу. Огонь уже охватил весь неф, балки падали на скамьи для молящихся. Он пробегал по дорожке к двери ризницы, когда с крыльца метнулся светловолосый боцман, остановился посреди улицы в отсветах пожара, оглянулся на церковь. В правой руке он сжимал обломанное древко остроги, потрясал ею в воздухе, словно торжествующий гарпунщик, высмотревший добычу в огненном море. Насмешливо вскрикнув на прощанье, разинув дыру рта, он отвернулся и бежал в темноту.

Рэнсом, прикрывая голову, вошел в алтарь. В нефе от горящих балок уже загорелись молитвенники на скамьях. Горящий бензин заливал алтарь и аналой, лужей собрался у основания кафедры. На кафедре нелепо растопырилась изломанная фигура Ионы. Его виски обхватывал причудливый головной убор: отрубленная голова большого осетра из мертвого аквариума зоопарка. Металлический наконечник остроги, виденной Рэнсомом в руке Саула, торчал из рыбьей головы. Когда Рэнсом потащил Иону с горящей кафедры, рыбья голова подобием серебряной митры упала ему в руки.

Рэнсом через ризницу выволок бесчувственного капитана на погост. Здесь было прохладнее. Уложив его между надгробиями, Рэнсом стер с покрытого синяками лба рыбью кровь. Иона вскинулся, вцепился длинными руками в плечи врача, разинул рот в безмолвном крике, словно продолжая прерванную молитву, уставился в лицо Рэнсому отразившими пламя пожара глазами.

А потом сник в крепком сне, жадно вдыхая воздух. Когда на улице показались его вернувшиеся подчиненные, Рэнсом покинул Иону и вернулся домой.

Еще час он просидел у окна наверху, слушая выстрелы. Временами стрельба удалялась за дома, потом возвращалась к самому его порогу. Один раз на улице закричали, Рэнсом увидел несущегося во весь дух человека с винтовкой и перегораживающие проезд машины перед домом преподобного. Потом снова затихло.

В минуты затишья, когда Рэнсом уже собрался вниз, спать, через дорогу загорелись два дома. Пожар осветил всю улицу, сквозь окна озарил веранду. Когда пламя прорвалось на крыши, подоспели двое людей Джонстона, постояли и отступили от жара.

Рэнсом видел в окно приземистую сутулую тень на фоне ослепительного зарева – между домами, чуть не в самом пламени. Рядом с человеком двигался по-кошачьи легкий зверь на поводке – зверь с маленькой хищной головой и движениями нервного хлыста.

К полудню, когда он проснулся, на улицах стало тихо. Наискосок через улицу торчали из земли обугленные стропила выгоревших домов. Рэнсом прошел на кухню, слегка позавтракал салатом и кофе. Пять минут спустя, выйдя на улицу, он увидел перед проездом к дому преподобного Джонстона большой грузовик.

Рэнсом пошел к нему, заглядывая по пути в пустые дома. Ларчмонт превратился в зону катастрофы, покинутые сторожевые вышки и крыши белели под безоблачным небом. Ряды машин по сторонам дороги покрыты пеплом, у некоторых выбиты стекла. Дым над большим городом стал гуще, в воздух вздымались десятки тяжелых клубов.

Грузовик у дома Джонстона был до отказа нагружен походным снаряжением и продуктовыми коробками, к заднему борту кузова прислонился дробовик. Эдвард Ганн, стоя на коленях у заднего бампера, принайтовливал к нему двухколесный прицеп-цистерну. Кивнув Рэнсому, он подобрал дробовик, сунул в карман ключи и пошел к кабине.

– Еще один.

Ганн указал в дымную завесу над городом. Над крышами вставал белый дымный гриб, за ним прорвалось жадное пламя, почти бесцветное в солнечном сиянии. Звука не было, хотя Рэнсому почудилось, что до загоревшегося дома не больше нескольких сотен ярдов.

– Уезжаете? – спросил Рэнсом.

Ганн кивнул.

– Вам тоже лучше уехать, доктор.

Его носатое лицо было худым и серым – лицо усталой птицы.

– Незачем больше оставаться. Прошлой ночью сожгли церковь.

– Может быть, случайно? – спросил Рэнсом.

– Нет, доктор. Они вчера слушали проповедь. Вот все, что они нам оставили. – Он с горечью кивнул на второй готовый к отъезду грузовик с катером на прицепе, стоявший дальше по дорожке. Посреди катера укрепили кафедру преподобного Джонстона, ее обгоревшие перила мостиком поднимались над бортами. Рядом стояли Френсис и Ванесса Джонстон.

Их отец вышел из дома с чистым стихарем на плече. Одет он был в высокие кожаные сапоги и твидовый пиджак, заплатанный на локтях и плечах – словно собрался на миссионерское сафари. Прокричал через плечо:

– Эй, где вы там? Все на борт!

Старшая из трех дочерей, Джулия, подошла к Рэнсому сзади.

– Отец превращается в старого морского волка, – улыбнулась она, взяв Рэнсома под руку и глядя на него ласковыми серыми глазами. – А вы, Чарльз? Поедете с нами? Отец? – окликнула она.

– Ты не думаешь, что на борту нужен корабельный врач?

Джонстону было не до того. Он вернулся в дом.

– Сибила, пора, милая.

Остановившись в прихожей, он осмотрел дом, закрытую чехлами мебель и сложенные пачками ненужные книги. На миг его сильное лицо оглушенно застыло. Он забормотал что-то про себя.

Рэнсом стоял у катера под руку с Джулией. Ванесса Джонстон рассеянно оглядела их, не вынимая рук из карманов мягких брюк. Вопреки бившему ей в лицо солнцу, кожа девушки оставалась белой, как во время кризиса, когда она тяжело болела четыре года назад. Она, подобно многим жертвам полиомиелита, распускала черные волосы по плечам – ровный пробор подчеркивал симметрию лица. Опорный аппарат на правой ноге был незаметен под брюками, и ростом она была немногим меньше сестер.

Рэнсом помог ей забраться в кабину.

– До свидания, Чарльз, – сказала девушка. – Надеюсь, все у вас будет хорошо.

– Рано вы меня списали. Может, я все-таки поеду с вами.

– Конечно.

Ганн с женой прошли по дорожке, вдвоем таща бельевую корзину. Рэнсом попрощался с Сибилой Джонстон и подошел к входной двери, где преподобный рылся в карманах, отыскивая ключи.

– Пожелайте нам удачи, Чарльз, – он запер дверь и вместе с Рэнсомом двинулся к катеру. – И, пожалуйста, присмотрите за этим психованным Ломаксом.

– Присмотрю. Церковь жаль.

– Ничего подобного. – Джонстон страстно покачал головой, его взгляд снова исполнился силы. – Это больно, Чарльз, но необходимо. Не вините этих людей. Они точно исполнили мое желание. Господь послал червя, и тот пожрал лозу.

Священник бросил взгляд на остатки кафедры в кузове, потом на белое ложе реки, изгибами уходящее к городу под дымными облаками. Ветер переменился и уносил тучи на север, гоня по небу мутные клочья.

– В какую сторону тронетесь? – спросил Рэнсом.

– К морю, – Джонстон похлопал катер по борту. – Знаете, иногда мне думалось, что надо принять вызов и отправиться на север. Возможно, где-то там нас ждет великая река с темной водой и зелеными берегами…

Через несколько минут Рэнсом с середины улицы наблюдал за их отъездом. Женщины помахали ему из кузова. Маленький караван с водой и катером на прицепах медленно двинулся между рядами машин, свернул на первом перекрестке и тяжело протащился мимо порушенной церкви.

Оставшись один, Рэнсом послушал наступающую тишину – шум иногда возвращался, когда грузовики притормаживали на поворотах. Гул пожара долетал издалека, а в остальном Ларчмонт молчал, солнечный свет играл в падающих хлопьях пепла. Оглядев покинутые автомобили. Рэнсом подумал, что он теперь, пожалуй, остался один, как бессознательно намеревался с самого начала.

Он прошелся посередине улицы, наступая в следы, оставленные в пепле до него. Где-то резко зазвенело разбитое окно. Отходя с открытого места, Рэнсом прикинул, что звук слышен за двести-триста ярдов.

Сзади что-то звонко зацокало. Оглянувшись, Рэнсом снова вышел на проезжую часть. В десяти шагах от него, оглядывая человека острым и цепким взглядом разборчивого ювелира, стоял на краю тротуара взрослый гепард. Зверь медленно продвигался вперед, нащупывая дорогу выпущенными когтями.

– Доктор… – полускрытый за деревом Квилтер легко запрыгал на левой ноге, удерживая цепочку, протянувшуюся к ошейнику гепарда. Он взирал на Рэнсома с каким-то дружелюбным терпением и поглаживал овчинный жилет, который напялил поверх рубашки. Равнодушный взгляд и движения намекали, что все время мира теперь принадлежит ему. В некотором смысле, подумалось Рэнсому, это буквально так и есть.

– Чего ты хочешь? – ровным голосом спросил Рэнсом.

Гепард подошел еще ближе и присел, неподвижно уставившись на него. Ему оставался один прыжок. Отвечая на взгляд хищника. Рэнсом гадал, что за игру затеял Квилтер с этим безмолвным убийцей.

– Я занят, Квилтер. У меня нет времени.

Он хотел отвернуться, но при первом же движении гепард стрельнул в него взглядом, словно рефери, отмечающий малейшее нарушение правил.

– Доктор. – Квилтер сухо улыбнулся и, как сбрасывают жемчужину с ладони, выпустил из руки конец цепи.

– Квилтер, чертов дурень!.. – Рэнсом, сдерживаясь, не находил подходящих слов. – Как поживает твоя мать, Квилтер? Я собирался ее навестить.

– Мать? – Квилтер прищурился, тихонько поцокал языком, словно попытка воззвать к прежним чувствам его позабавила. – Доктор, не сейчас…

Он подхватил цепь и резко дернул кошку к себе.

– Идемте, – обратился он к Рэнсому, с готовностью прощая ему оплошность. – Мисс Миранда хочет вас видеть.

Рэнсом вслед за парнем прошел в ворота. Сад был завален выгоревшими гильзами и проволочными скелетами огненных колес. Несколько ракет угодили в стену, на белой краске темнели черные кляксы.

– Милый мой Чарльз!.. – Ломакс встретил Рэнсома на ступенях. Белый костюм архитектор сменил на еще более пышное одеяние, блестящее цветным шелком. Когда он поднял руку, приветствуя гостя, складки потекли жидким серебром. Напомаженные волосы, личико херувима, яркие зажимы галстука под двубортным жилетом придавали ему вид клоуна из галлюцинации, церемониймейстера безумного карнавала. До Рэнсома оставалось еще дюжина шагов, а он уже распахнул объятия.

– Милый мой Чарльз, они вас бросили!

– Джонстоны? – Рэнсом поставил ногу на нижнюю ступеньку. Квилтер, оставшийся за спиной, выпустил гепарда. Тот запрыгал по пепельной лужайке. – Они правильно сделали, что уехали.

– Чушь! – Ломакс согнутым пальцем поманил его к себе. – Чарльз, у вас встревоженный вид. Вы сегодня сам не свой. Вам не понравился мой фейерверк?

– Не очень, Ричард. Я сегодня уезжаю.

– Но, Чарльз… – выразительно пожав плечами, Ломакс отказался от спора и сверкнул победительной улыбкой. – Пусть так, если уж и вас затянуло это безумие. А у нас с Мирандой столько планов! И Квилтер наслаждается жизнью, как никогда.

– Я заметил, – кивнул Рэнсом. – Но я не наделен его талантами.

Ломакс запрокинул голову и восхищенно взвизгнул:

– Да-а! Я вас понимаю. Но не стоит недооценивать старину Квилтера. – Рэнсом пошел прочь, и Ломакс крикнул ему вслед:

– Не забывайте, Чарльз, мы здесь придержим для вас местечко!

Рэнсом поспешно прошел по дорожке. Квилтер с гепардом резвились в дальнем конце сада, играли в пятнашки и в чехарду.

Он обходил декоративный фонтан, уж наполовину забитый грязью и мусором, когда из-за бетонного бортика выступила Миранда Ломакс. Она остановилась у дорожки: белые волосы распущены поверх сероватого халата, полы подметают выжженную землю. Вымазанная грязью и пылью женщина над пустым бассейном напомнила Рэнсому безумную Офелию, лишившуюся своей реки. Бутончик ее губ бессмысленно приоткрылся.

– До свидания доктор, – сказала она. – Вы вернетесь.

Она развернулась и исчезла за пыльными кустами.

Глава 6

Путь к морю

Лента шоссе на юге шрамом вилась по выжженной земле, окаймленная неисправными автомобилями, словно по ней прошла моторизованная армия. Брошенные легковушки и грузовики виднелись и по запорошенным пылью полям. Рэнсому, глядевшему на них с горбатого моста, почудилось, что машины попали под артобстрел. Поперек пешеходных переходов лежали сдвинутые с мест бордюрные камни, а в бетонных бортиках дороги остались проломы – там, где сталкивали в реку неисправные машины. Шоссе блестело стеклянными осколками и хромированными кусками бамперов.

Рэнсом на холостом ходу съехал по дорожке к реке. Он решил двигаться не по шоссе, а проплыть к морю на плавучем доме, а уж потом отыскать на побережье пустынную бухту или островок. Так он надеялся избежать хаоса в пути и жаркой драки за пристанище среди прибрежных дюн. Если повезет, в реке еще достанет воды, чтобы донести его до устья. На заднем сиденье у него лежал большой подвесной мотор, снятый с заброшенного катера на северном берегу. Он рассчитывал добраться до моря за два или три дня.

Рэнсом вышел из машины. В десяти футах от плавучего дома в грязи лежали перевернутые и обгоревшие машины. Дым от взорвавшихся бензобаков закоптил краску на бортах, но в остальном судно, казалось, уцелело. Подняв мотор, Рэнсом потащил его к причалу. Мелкая пыль облачками взлетала из-под ног, и, сделав шагов десять по хрусткой гальке, он остановился, выжидая, пока осядет. Воздух горел в лихорадке, угловатые глыбы бетонной облицовки под мостом сверкали на солнце, словно индуистские янтры. Рэнсом сделал еще несколько шагов, оскальзываясь на мелкой осыпи спуска.

Теперь ему стал лучше виден плавучий дом.

Судно лежало на сухом краю русла, над мелким ручейком, засев одним понтоном в запекшейся грязи. Оно накренилось к обгоревшим машинам и покрылось сдутой с берегов пылью.

Рэнсом выпустил из рук мотор и побрел дальше. Береговой откос был усыпан пустыми жестянками и трупами птиц и рыб. У самой воды футов на двадцать левее лежала дохлая собака.

С минуту Рэнсом смотрел сверху на свой дом, безнадежно застрявший на опаленном берегу. Перед ним лежала его миниатюрная вселенная, капсула, хранящая все будущее, что ему оставалось. Теперь все это ушло вместе с речной водой, отрезав будущее от прошлого.

Наверху, на набережной, взвыл мотор. Рэнсом присел, обводя взглядом ряд домов и провисавших под пылью полотняных навесов. На дальнем берегу никакого движения. Река застыла, обсохшие катера наваливаются друг на друга бортами. Под навесами медленно вращаются белые тела вялящихся рыб.

Снова жалобно взвизгнул автомобильный мотор. Его шум заглушил шаги возвращающегося по мосткам Рэнсома. Тот прошел через пустой сад у дома Катерины Остен и вышел на подъездную дорожку. Катерина сидела за рулем своей машины, нацелив палец на кнопку стартера. При виде Рэнсома рука ее потянулась к лежавшему на сиденье пистолету.

– Доктор Рэнсом? – выпустив оружие, девушка снова занялась стартером. – Что вы здесь делаете?

Рэнсом прислонился к ветровому стеклу, глядя, как она тщетно пытается завести машину. В глубине салона лежали два больших чемодана и полотняная дорожная сумка. Девушка выглядела усталой и рассеянной, на рыжих волосах темнела пыль.

– Собрались к морю? – спросил Рэнсом и придержал окно, не дав ей поднять стекло. – Знаете, что один из ваших гепардов у Квилтера?

– Что? – эта новость ее удивила. – Как? Где он?

– В доме Ломакса. Вы немного припозднились.

– Я совсем не спала от этой стрельбы. – Катерина подняла на него взгляд. – Доктор, мне нужно в зоопарк. После этой ночи животные наверняка вне себя.

– Если они там остались. Очень возможно, что Квилтер с Уитманом утащили с собой весь зверинец. Катерина, пора уезжать.

– Понимаю, но… – она рассеянно постучала по баранке, поглядывая на бородатое лицо Рэнсома так, словно искала на нем стрелку компаса.

Рэнсом оставил девушку и отошел к соседнему дому. В открытом гараже там стояла машина. Подняв капот, он отключил контакты аккумулятора, вынул тяжелый аппарат из гнезда и перенес к машине Катерины. Заменив аккумулятор, жестом предложил: «Давайте, я попробую?»

Она уступила ему руль. Свежий аккумулятор с нескольких попыток запустил мотор. Рэнсом поехал к мосту. На развилке притормозил, подумав, не рвануть ли на юг по шоссе, но почувствовал на своем плече ладонь Катерины. Девушка уставилась на белое речное ложе, на ломкие силуэты деревьев по берегам, пляшущие в жарком мареве.

Переехав мост, он свернул налево, сознавая, что рано или поздно должен будет покинуть спутницу. Ее почти неосознанная решимость остаться напоминала его недавние надежды на одиночество в новой пустыне, которая положит конец времени, несущему в себе разрушение. Но с новым миром пришло и новое время.

– Катерина, я понимаю, как вы…

В тридцати ярдах перед ними на дорогу выкатилась пустая машина. Рэнсом ударил по тормозам, Катерину бросило вперед, на ветровое стекло.

Он оттянул ее на место, а между тем улица вокруг уже заполнилась роем людей в черных костюмах. Поднимая револьвер, Рэнсом узнал пухлое лицо под светлой шевелюрой.

– Вытаскивайте их и освободите дорогу!

Дюжина рук ухватились за капот и откинули крышку. В изрезанной яркими шрамами руке боцмана блеснул нож, рассек шланг радиатора. За спиной Саула мелькнула длинная фигура Ионы, воздевшего руки жестом человека, нащупывающего путь в темноте.

Рэнсом завел мотор и дал задний ход. Рванул машину назад. Крышка капота захлопнулась, ударив кого-то по пальцам, человек взревел от боли.

Поглядывая через плечо, Рэнсом гнал машину задним ходом, задевая припаркованные на обочинах автомобили. Катерина бессильно привалилась к дверце, обхватив ладонью ушибленную голову.

На повороте Рэнсом немного не рассчитал, и машина, ударившись в борт грузовика, встала. Придерживая одной рукой девушку, он наблюдал, как собирается в погоню банда преследователей. Иона взгромоздился на крышу машины, помавая длинной рукой.

Распахнув дверцу, Рэнсом вытащил Катерину на дорогу. Та машинально поправила прическу.

– Идем! – держа ее за руку, Рэнсом бросился по гравийной дорожке, уходившей к реке. Путь шел под уклон, и они быстро добрались до съезда к набережной. Рэнсом махнул рукой в сторону моста. По балюстраде двигались двое.

– Придется вброд через реку.

Когда за их спинами взметнулось облако пыли, с моста закричали.

Катерина схватила Рэнсома за плечо.

– Там! Какой-то мальчик!

– Филипп!

Рэнсом замахал руками. Филипп Джордан стоял на том берегу, разглядывая брошенный им подвесной мотор. Свой скиф он, подперев шестом, оставил у берега. Коротко глянув на машущих с моста людей, он сошел к воде, высвободил шест и вскочил в челнок, своей тяжестью толкнув его поперек русла.

Юноша помог Катерине и Рэнсому забраться в скиф и снова оттолкнулся. Предостерегающе грохнул выстрел. Человек пять, во главе с Ионой, уже бежали к набережной. Боцман двигался в арьергарде, держа в руках длинную винтовку.

Негнущаяся фигура Ионы спускалась к реке, вздымая на каждом шагу тучу пыли. За ним валили другие. Саул, поскользнувшись и упав на четвереньки, выругался. Иона упорно шел вперед.

Челнок остановился. Филипп озирался, не решаясь двинуться ни в ту, ни в другую сторону. Рэнсом склонился с носа через узкую полоску воды, отделявшую его от берега. Пули безумными пчелами жужжали над головой.

– Филипп, брось лодку. Уходим!

Филипп, всем телом опершись на шест, смотрел, как Саул перезаряжает винтовку.

– Доктор, я не могу. Квилтер…

– К черту Квилтера.

Рэнсом махнул пистолетом Катерине, которая, стоя на коленях, вцепилась в борта скифа. – Греби руками! Послушай меня, Филипп…

Люди Ионы уже добрались до воды, были совсем рядом. Саул нацелил ствол на Филиппа, но Иона, выступив вперед, выбил у него винтовку. Темными глазами оглядел людей в челноке. Шагнул на каменный мысок и добрую минуту, не замечая пистолета в руке у Рэнсома, смотрел в лодку. Потом резко выкрикнул:

– Филипп! Сюда, мальчик!

Когда его имя раскатилось над иссохшей рекой, Филипп Джордан обернулся, сжимая шест как последнюю опору, и взглянул в лицо человеку, похожему на яростного коршуна.

– Филипп! – голос Ионы колоколом звенел над маслянистой водой.

Юноша медленно покачал головой, нервно вцепившись в свой шест. С моста на него, подобно враждебно настроенным присяжным, смотрели ряд лиц. Подняв шест горизонтально, Филипп словно отгородился им от Ионы.

– Доктор?.. – напряженно позвал он через плечо.

– К берегу, Филипп!

– Нет! – вскрикнул тот и, бросив последний взгляд в лицо Ионе, погнал челн вверх по течению, к сухому озеру. С берега кто-то бросился вперед, требуя оружия, но скиф, легкий, как стрела, уже юркнул за борт лихтера. Шест в руках Филиппа так и мелькал, по дереву от его ладоней стекала вода.

– Я поеду с вами, доктор. Только прежде… – он поднял шест и снова присел, выводя челнок на заплату чистой воды. – Прежде мне надо захватить отца.

Рэнсом потянулся к руке Катерины. Юноша проворно направлял челнок к озеру. Его лицо было темной маской, снятой с острого лица человека в темном одеянии, оставшегося на берегу.

* * *

Целый час они пробирались по извилистому сузившемуся руслу к озеру. Иногда главный проток сужался до каких-нибудь пятнадцати футов, а боковые тонкими ручейками нащупывали путь между дюнами и илистыми отмелями. На откосах речного ложа лежали обсохшие яхты, на их днищах отступающая вода оставила склизкие полосы. И дно озера почти целиком обнажилось, превратилось в обступившие проток дюны, на которых валялись побелевшие куски топляка. Сухие водоросли топорщились опаленной щетиной.

С основного протока они свернули в приток поменьше. Здесь и там им попадались остатки лодок, иногда от берега далеко протягивались мостки причалов, построенных прошлым летом, когда вода уже отступила на несколько футов. Филипп, неутомимо работая шестом, словно ключ в скважине, вертел челнок в протоках. Юноша прикрывал лицо плечом – прятал взгляд от Рэнсома. Раз они остановились, и Филипп, приказав всем выйти, перенес скиф через узкий перешеек, перегородивший ручей. Дальше им попалась старая дистилляционная станция, ее наклонные башни вздымались стволами безумных пушек, мятежно нацеленных в небеса. Среди сухих водорослей осталось множество трупиков полевок и водяной птицы.

Наконец, обойдя заросшие дюны, они вышли в мелководное озерцо. Посреди его, на самом краю уходящего вдаль потока, стояла древняя парусная баржа, завязшая в сухом иле. Все оставшиеся позади суда были в пятнах и потеках грязи, эта же баржа – безупречно чиста, ее обшивка сверкала на солнце множеством ярких цветных заплат. Медные рамы иллюминаторов начищены с утра, выкрашенная белой краской причальная тумба соединялась с палубой сходнями с аккуратными веревочными перильцами. Мачта – без такелажа, но с поперечной реей, блестела свежей смолой до медного острия на верхушке.

– Филипп, что же это… – начал Рэнсом, но Катерина предостерегающе тронула его за локоть. Филипп остановил челнок в десяти футах от причала и, жестом велев перейти на баржу, сам остановился у сходней.

– Мне нужна помощь, доктор, – произнес он тихо и нерешительно, словно возвращаясь к памятным Рэнсому по давним годам гортанным возгласам. С гордостью указав на каюту и палубу, он добавил: – Понимаете, это старая развалина, я ее собрал из того, что сумел найти.

Он первым прошел в темную каюту.

Посреди обставленного по-спартански помещения в кресле-качалке сидел старый негр, одетый в линялую рубашку хаки и брезентовые брюки в старательно наложенных заплатах. С первого взгляда, увидев широкие плечи и купол головы, Рэнсом принял его за мужчину средних лет, но когда свет упал на тонкие палочки рук и бедер, понял, что тому не меньше семидесяти пяти. Держался он, впрочем, прямо и обратил к вошедшим изрезанное морщинами лицо старого патриция. Слабый свет из закрытых иллюминаторов отразился в бельмах глаз.

Филипп склонился к старику.

– Отец, пора уезжать. Нам надо на юг, к морю.

Старый негр кивнул.

– Может быть, ты представишь меня своим друзьям?

– Они нам помогут. Это доктор Рэнсом и мисс…

– Остен. Катерина Остен. – Она шагнула вперед и коснулась скрюченной руки старика. – Рада познакомиться, мистер Джордан.

Рэнсом осматривал каюту. Он не сомневался, что Филипп не родня по крови этому негру, но тот, по-видимому, был ему приемным отцом, чье существование угадывалось за спиной юноши все эти годы. И сразу разрешилось множество загадок: вот почему Филипп уносил еду с собой, вот почему зимой, даже когда Рэнсом щедро его подкармливал, часто бывал на грани голодной смерти.

– Филипп мне много о вас рассказывал, доктор, – тихо заговорил старик. – Я знаю, что вы ему добрый друг.

– Потому и уговариваю его уехать сейчас же, мистер Джордан, пока земля не полопалась от засухи. Вы выдержите путешествие?

Филипп оскорбленно вскинулся:

– Конечно, выдержит! – юноша встал между Рэнсомом и отцом. – Не бойся, отец, я тебя не брошу!

– Спасибо, Филипп, – так же мягко отозвался старик. – Тебе, наверно, надо собираться. Возьми воду и еду, сколько сможешь унести. – Филипп вышел в камбуз, и тогда старый негр обратился к Рэнсому: – Можно с вами поговорить, доктор?

Когда мужчины остались одни, он поднял на врача невидящие глаза.

– Путь будет долгим, доктор, и для вас, может быть, длиннее, чем для меня. Понимаете, он начнется по-настоящему тогда, когда мы доберемся до побережья.

– Согласен, – признал Рэнсом. – Дорога до берега должна быть свободна.

– Конечно, – негр слабо улыбнулся, на его выпуклом лбу, словно высеченные резцом, вздулись жилы.

– Я буду для вас большой обузой, доктор. И предпочел бы остаться здесь, чем быть выброшенным по пути. Можно вас попросить, чтобы вы были честны с собой?

Рэнсом встал. Он видел стоящую на освещенной палубе Катерину Остен, гомеровским руном распустившую на ветерке рыжие волосы. Почему-то просьба негра разозлила врача. Отчасти их разделял возраст – негр на много лет опередил Рэнсома – но еще сильнее обижала его уверенность, будто врач еще способен выбирать: помочь или оставить человека в беде. Рэнсому же, после событий последних дней, представлялось, что все человеческие заботы в новом мире становятся несущественными.

– Доктор?

– Мистер Джордан, я не смею быть честным с самим собой. Явные мотивы в наше время так сомнительны, что я сомневаюсь, окажутся ли тайные надежнее. Тем не менее я постараюсь довезти вас до моря.

Ближе к вечеру они пустились в обратный путь по реке. Рэнсом с Филиппом стояли на носу и на корме, работая шестами, а Катерина со стариком сидели посреди скифа под сооруженным на скорую руку навесом.

Белое озерное дно протянулось от горизонта до горизонта. Когда они выходили в главное русло в полумиле от городка, в воздухе разнесся вой сирены. По правому борту, в двухстах ярдах от них, засел в маленьком озерке пароходик капитана Туллоха. Развевались вымпелы, над полированными палубными скамьями вздувались полотняные навесы, двигатель работал на «полный вперед», и длинный нос судна зарывался в большую песчаную банку. Винты взбивали черную воду в густую пену. Покинутый командой капитан стоял за штурвалом, оглашая гудком бездушный гребень мели, словно пытался разбудить мертвого кита.

Филипп окликнул Рэнсома, но тот покачал головой. Они проскочили мимо, гудок летел за ними по мутному воздуху.

До Ларчмонта добрались в сумерках, причалили за бортом ржавой землечерпалки. Старый негр мирно спал, сидя в лодке и откинув голову на подпорку навеса. Рядом Катерина, облокотившись на канистру с водой, подпирала голову ладонью.

Когда над рекой стало темно, Рэнсом прошел на мостик землечерпалки, откуда Филипп Джордан смотрел на далекий город. Его силуэт горел пожарами, языки пламени тянулись от крыш к дымному балдахину.

– Они решили сжечь весь Маунт-Роял, – сказал Рэнсом. – Должно быть, это Ломакс.

Отблеск пожара упал сбоку на лицо Филиппа, и Рэнсом увидел в нем клювастый профиль Ионы. Он отвернулся к городу, принялся считать пожары.

Через час они шли по сухому ложу, в порывах жаркого ветра, налетающего от города испепеляющим сирокко. Горизонт пылал, на окраинах города бушевали пожары. На берегу горел Ларчмонт, пламя неслось по улицам. Горели лодочные сараи, сотни рыб корчились под вспыхнувшими навесами. Мириады огненных хлопьев проплывали над головами, словно светляки, ложились в далеких полях на юге, и казалось, что затлела сама земля.

– Львы! – вскрикнула Катерина. – Доктор, я их слышу!

Она бросилась к воде, остановилась, озаренная пламенем.

– Смотрите, мисс Остен, – тронул ее за руку Филипп. На набережной у моста, словно на фоне светящегося экрана, стоял лев-самец. Взобравшись на парапет, он оглядел бушевавший под ним ад и прыжком ушел в темноту. С дорожки к берегу послышался вопль, по горящей бухте метнулась человеческая фигура, бегущая от гривастого зверя.

К тому времени, как они поднялись на откос, человек забежал за стоявший на берегу катер. Карга, закутанная в рваное тряпье, вцепилась в Рэнсома, не дав ему опомниться.

– Доктор, вы же не оставите старую мамашку Квилтер? Сжальтесь, здесь страшный огонь и зверье!

– Миссис Квилтер! – Рэнсом отстранил ее, опасаясь, что вместе со старухой вспыхнет в парах виски. – Что вы здесь делаете?

– Мальчика искала, доктор… – Покинутая сыном ведьма махнула рукой на дальний берег. – Этот Ломакс с поганкой Мирандой украли у меня сына!

Рэнсом развернул ее к откосу. Катерина с Филиппом, поддерживая на себе негра, уже укрылись в одном из садов. Вокруг них тлели падающие искры. Прибрежный городок, словно только их и дожидался, вспыхнул весь разом. Только дом Ломакса уцелел, подобно кораблю, попавшему в окно урагана. Отыскивая взглядом среди рушащихся крыш собственный дом, Рэнсом расслышал новые крики и увидел летящих по огненному тоннелю гепардов.

– Филипп!

Знакомый безумный голос звал их из-за реки. Миссис Квилтер обернулась, подслеповато вгляделась в отсветы и хрипло завопила:

– Там мой мальчик! Старина Квилтер вернулся к мамочке!

– Филипп! – Квилтер по горящей улице выскочил на берег, в руках его билось что-то большое. Снова позвав Филиппа, он распахнул руки и выпустил птицу. Черный лебедь, не до конца отмытый от нефти, бодро вскинул голову на длинной шее – словно копье нацелилось на Филиппа Джордана. Тот смотрел, как птица, мощно взмахивая крыльями, плывет через русло, осыпанная роем искр. Когда лебедь взлетел и скрылся над темной водой, Филипп помахал Квилтеру. Тот провожал взглядом скрывающихся в темноте людей, его задумчивое лицо вздрагивало в отблесках огня, как лицо потерявшегося ребенка.

Глава 7

Горькое море

До рассвета они продвинулись к югу миль на пять. Всю ночь за ними горел город, и Рэнсом как мог торопил маленький отряд, опасаясь, что Иона со своими рыбаками отступят за мост. Но дорога, насколько видел глаз в темноте, осталась пустой.

Они останавливались отдохнуть, рассевшись на сиденьях брошенных машин. Зарево над городом отражалось в зеркалах, а Рэнсом и его спутники чутко дремали. Только миссис Квилтер всю ночь перебегала от машины к машине, упрямо ковыряясь в панелях управления. Раз она случайно нажала на клаксон, и над пустой дорогой разнеслось блеянье гудка.

Ее страсть к автомобилям не унялась и к утру. Рэнсом с Филиппом уже хромали по теплой рассветной дороге, волоча на носилках старого негра, когда старухе посчастливилось завести одну из машин.

– Ну, что бы сказал обо мне Квилтер? – вопросила она, когда Рэнсом отводил ее жадные руки от рычагов. Двигатель ревел и вздрагивал под ее приплясывающими ногами.

Через пять минут они сумели уговорить старуху подвинуться на сиденье и дальше поехали на машине. К удивлению Рэнсома, мотор оказался в полном порядке, и бак был полон. Оглядывая машины на обочинах Рэнсом догадался, что их бросили, когда на прошлой неделе дорога встала в пробках. Застывшая река металла протянулась до самого горизонта – пассажиры, верно, отчаялись пробиться и решили пройти оставшиеся мили пешком.

Город позади скрылся из вида, но еще двадцать пять миль они видели поднимающийся к небу дым. По обе стороны от них за барьером из машин простирались поля, затянутые утренней дымкой. Земля в них спеклась ржавой коркой. Косо торчали столбики изгородей, слепые от пыли окна ферм смотрели на дорогу, а под ними у водопоев лежали трупы скотины.

Они ехали три часа, дважды сменив машину, когда острые осколки металла протыкали шины прежней. Проехали множество одиноких ферм и теперь быстро неслись к прибрежным холмам, еще невидимым за горизонтом.

На подъезде к речной переправе дорога пошла под уклон. Здесь было еще больше брошенных машин. Рэнсом медленно вел свою по свободной полосе. Над кабинами и кузовами грузовиков вздымался стальной пролет моста, переброшенного через русло лентой гигантского конвейера.

В четверти мили от моста пришлось остановиться – слишком тесно здесь стояли машины. Рэнсом прошел вперед и взобрался на парапет. Река, прежде раскидывавшаяся до трехсот ярдов, почти иссякла. Тонкий ручеек усталой змейкой вился по белому ложу. Вдоль берегов лежало несколько лихтеров – словно утесы по краям пустыни. От реки осталось одно название, сухое дно уже почти не отличалось от сухой земли вокруг.

Переведя взгляд на мост, Рэнсом понял, что вызвало жуткую пробку на подъездах. Саперы подорвали центральный пролет – около сотни футов длиной. Под мостом валялись стальные несущие балки. Въезд на мост заблокировали три армейских фургона. Их кузова и водительские кабины почернели, обуглились.

– Зачем это? – спросил Филипп Джордан, когда они по дну переходили реку. – Не хотели, чтобы люди добрались к морю?

– Конечно, хотели, Филипп, – Рэнсом, осторожно пробираясь по каменистому дну, крепко сжимал жерди носилок. – Только не все сразу.

Несколько машин в надежде пересечь реку съехали с набережной. Они наполовину зарылись в пыльные наносы, тонкая пыль покрывала их сиденья. Миссис Квилтер задержалась около, словно ждала, что машины вдруг оживут, потом подобрала юбки и зашаркала дальше, цепляясь за локоть Катерины.

Они добрались до плоского речного ложа и прошли мимо упавшей секции моста. Взрыв отбросил ее ближе к южному берегу. Вслушиваясь в звуки на дороге впереди, Рэнсом запнулся, едва не уронив носилки.

– Доктор Рэнсом, прошу вас, отдохните минутку, – виновато заговорил старый негр. – Мне стыдно так вас обременять.

– Вовсе вы не обременяете, просто я засмотрелся. – Рэнсом, опустив носилки, вытер лицо. На всем протяжении пути в нем нарастало чувство опустошенности – словно он следовал велениям древнего инстинкта, в котором уже не было никакого смысла. Глядя, как Катерина и миссис Квилтер перебираются над водой по зеленой балке, он старался смотреть на них тем же взглядом, что на пыль и песок, на выветренные берега и невнятные тени.

– Доктор, – тронул его за плечо Филипп, – там…

Рэнсом взглянул туда, куда указывал юноша. В сотне ярдов от них по сухому белому руслу медленно тащился одинокий человек. Он удалялся вверх по течению, держась рядом с узким протоком черной воды, на которую, казалось, бросал временами задумчивый взгляд, как поглядывают на реку во время тихой прогулки. На нем был вылинявший полотняный костюм, почти такого же цвета, как земля под ногами, и никакого снаряжения с собой. Человек словно не замечал, что солнце жарит ему голову и плечи.

– Куда он? – спросил Филипп. – Позвать?

– Нет, оставь его в покое. – Рэнсом машинально сделал несколько шагов, словно собирался догнать уходящего. И остановился, почему-то ожидая, что сейчас появится собака, запрыгает у ног гуляющего. Совершенная пустота белой дороги, пустая перспектива, сосредоточивала все внимание на одинокой фигуре. Этот странный человек, не желающий замечать засухи и общего бегства, почему-то показался Рэнсому средоточием всех скрытых побуждений, которые ему удавалось таить в прошлой жизни.

– Доктор, идемте.

– Одну минуту, Филипп.

Ускользающее значение фигуры, тающей в мареве над рекой, все еще мучило Рэнсома, когда он вместе со всеми взошел на южную набережную. Филипп развел костерок, и они поели теплого риса. Рэнсом сунул в рот несколько ложек безвкусной крупы и отдал тарелку Филиппу. Даже Катерина Остен, прислонившаяся к его плечу, не сумела вывести его из задумчивости. Он с трудом заставил себя присоединиться к остальным, когда они, таща за собой мистера Джордана, стали подниматься на берег.

Южнее на дороге не было машин. Вдоль обочины виднелись следы армейских постов: котелки на треножниках у оставленных палаток, опрокинутый на бок грузовик в завале из проволоки и старых покрышек.

Миссис Квилтер недовольно фыркнула.

– Где все машины, доктор? Моим старым ногам, знаете ли, не помешали бы колеса.

– Может, скоро попадется машина, а пока не найдем, двинемся пешком.

Старуха его уже не интересовала. Жерди носилок врезались в плечи. Он медленно тащился по дороге, вспоминая одинокого человека на реке.

Через два часа после того, как нашлась машина, они добрались до подножия прибрежного гребня и медленно поехали вверх, огибая выгоревшие сады и окаменевшие остатки рощ. По холмам вокруг вились дымки костров, белые султаны свисали в долину. Там и тут на вершинах мелькали низкие крыши примитивных укрытий. Ниже лесистые склоны были замусорены скорлупками машин, скувырнувшихся с дороги. Спуск вниз начинался небольшим ущельем, потом выходил на край широкого каньона. Внизу, на ложе высохшего ручья, ярко горел костер. Двое голых до пояса мужчин, возившихся рядом, не взглянули на проезжающих.

Деревья расступились, открыв вид на горизонт, отчасти затянутый отнесенными к суше дымами. Последний поворот – и перед ними простерся серый тусклый диск моря. Машину вдруг наполнил острый запах соли. На краю обрыва стояла машина, с ее крыши двое разглядывали берег. Они обернули к подъехавшим худые иссушенные лица. Еще машины выстроились у поворота и вдоль спуска, люди глазели на море с капотов и крыш.

Рэнсом остановил машину, выключил мотор. Ниже, вдоль всей береговой полосы, он видел тысячи машин и трейлеров, стоявших плотно, как на огромной стоянке. Между ними были вбиты палатки и деревянные навесы, чем ближе к морю, к песчаным дюнам и пляжу – тем теснее. Несколько патрульных катеров стояли в четверти мили от берега. К ним тянулись длинные металлические пирсы, так что между землей и морем не было четкой границы. Вдоль дюн равномерно возвышались металлические строения, большие, как аэродромные ангары. Высокие колонны дистилляторов смешивали пар с дымом костров, горевших на всей восьмисотярдовой полосе пляжа. С утесов доносился шум механизмов, так что на минуту звон насосов и блестящие металлом крыши представились гигантской ярмаркой, в окружении съехавшихся на праздник машин.

Катерина взяла Рэнсома за плечо.

– Чарльз, нам ни за что туда не пробиться. Сколько народу!

Рэнсом открыл дверь со своей стороны. В машине было так же тесно, как на берегу – ему померещилось бессмысленное тождество – раковая опухоль, составленная из бесчисленных двойников его самого. Он всмотрелся сквозь дым, отыскивая хоть одно свободное место. Кое-где, в садах или за неработающими дистилляционными станциями, нашлось бы место для одной машины, но все подъезды к таким местам были перегорожены. Пара машин ползла по угольной полосе шоссе подобием слепых муравьев, потерявших свой муравейник, но в остальном все месиво на берегу плотно застыло. И повсюду люди с крыш своих машин вглядывались сквозь дым в море.

Осмысленное движение он заметил только у самой воды. По дороге между дюнами спешили грузовики, машины, припаркованные за металлическими навесами, стояли в строгом порядке. Ряды палаток группировались вокруг общих кухонь и служебных строений.

– Подождите здесь. – Рэнсом вышел из машины и направился к двоим, сидящим над обрывом, кивнул людям.

– Мы только подъехали. Как нам спуститься к морю?

Старший – лет шестидесяти – даже не обернулся. И смотрел он не на толкотню внизу, а на далекий горизонт, где море растворялось в бледной дымке. Его застывшее лицо напомнило Рэнсому ларчмонтских одержимых, высматривавших облака со своих вышек.

– Нам нужна вода, – терпеливо продолжал он. – Мы сегодня проехали сотню миль. У меня в машине старый калека.

Второй мужчина с любопытством оглядел Рэнсома из-под длинного козырька. Похоже, он расслышал безнадежность в его голосе и слабо улыбнулся. Улыбнулся одобрительно, словно Рэнсом успешно сдал первый экзамен.

Рэнсом вернулся в машину. Дальше шоссе вилось по обрыву, мимо людей, вернувшихся сюда, чтобы сверху смотреть на море. Потом дорога выровнялась и привела их к первому из палаточных лагерей.

Здесь сразу забывалось о близости моря – далекие дюны скрывались за фургонами, за плывущими от мусорных куч дымами. Тысячи людей сидели на ступенях трейлеров и между машинами. Маленькие группки молча переходили с места на место. Дорога здесь разделялась: одна шла параллельно береговой линии вдоль холмов, другая наискосок уходила к морю. Остановившись на развилке, Рэнсом стал искать взглядом полицейский или армейский контрольный пункт. Справа на обочине торчал разбитый указатель, жестяной лист был полосами содран с деревянной основы. Рэнсом выбрал дорогу к морю и въехал в лагерь. Через двадцать ярдов его остановила баррикада. Едва машина встала, из трейлеров вышли несколько мужчин и замахали Рэнсому, приказывая отъехать назад. У одного в руках была дубинка из дорожного столбика. Подойдя к машине, он забарабанил своим оружием по радиатору.

Рэнсом не уступал. Дорога впереди через пятьдесят ярдов терялась в джунглях палаток и автомобилей. Землю взрывали глубокие колеи.

Грязная ладонь легла на ветровое стекло. Небритая рожа сунулась в окно.

– Назад, мистер. Валите к чертям!

Рэнсом собирался заспорить, но передумал и дал задний ход к развилке. Они свернули на дорогу вдоль холмов. Справа от нее тянулся трейлерный парк, слева в расщелинах скал устроились семьи под самодельными навесами, отгородившими их от неба и моря. Люди пустыми глазами таращились на стенки фургонов, перегородивших дорогу к пляжу.

Через полмили, въехав на пригорок, они увидели, что лагерю нет конца, он уходил в дымку над мысом в десяти милях дальше. Рэнсом остановился у дистилляционной станции, заглянул в узкий проезд к трейлерному парку. Маленькие дети, присев на корточки около матерей, наблюдали за спорящими мужчинами. Горящие свалки затягивали небо дымом, в воздухе стоял сладковатый привкус открытой сточной канавы.

Несколько запыленных машин проехали им навстречу. К окнам прижимались лица людей, искавших место для стоянки.

Рэнсом взглянул на их номера.

– Кое-кто из них, похоже, не первый день едет вдоль берега. – Он открыл дверь. – Вряд ли есть смысл двигаться дальше. Пойду осмотрюсь.

Он прошелся по дороге, заглядывая за линию машин. Люди лежали в их тени, кое-где устроили навесы из кусков брезента. Чуть дальше толпа окружила большой трейлер с хромированными бортами и принялась раскачивать его, колотя по дверям и окнам лопатами и кирками.

На краю дороги привалился к бетонному телеграфному столбу старый газетный киоск. Рэнсом сумел закинуть ногу на прилавок и влезть на крышу. Металлические крыши уходили вдаль, сверкая на солнце недостижимым Эльдорадо. Над ними стучали насосы, заглушая ропот людей. Под ногами у Рэнсома, в маленькой нише за обочиной, мужчина средних лет разводил примус. Он устроился под навесом своего маленького трейлера, немногим просторнее салона легковушки. Внутри сидела его жена: спокойная круглолицая женщина в цветастом платье. Примус пылал на жаре, нагревая металлический чайник.

Рэнсом слез с крыши и подошел к ним. У мужчины были умные, внимательные глаза часовщика. Пока Рэнсом шел к нему, он спокойно разливал чай в две чашки.

– Герберт! – предостерегающе окликнула его жена.

– Все нормально, милая.

Рэнсом наклонился, кивнул женщине.

– Позвольте с вами поговорить?

– Извольте, – разрешил мужчина, – но лишней воды у меня нет.

– Это ничего. Мы с друзьями только что подъехали, – сказал Рэнсом. – Собирались выехать к морю, но, похоже, опоздали.

Мужчина задумчиво кивнул.

– Похоже на то, – согласился он. – Но я бы, на вашем месте, не слишком огорчался. Нам немногим лучше. Мы здесь два дня, – добавил он.

– И еще три дня ехали, – вмешалась жена. – Расскажи ему, Герберт.

– Он тоже ехал, милая.

– Есть ли шанс выбраться к берегу? – спросил Рэнсом. – Нам скоро понадобится вода. Здесь где-нибудь есть полиция?

– Давайте, я объясню. – Человек глотнул из своей чашки. – Может, вы сверху не разглядели, но весь пляж отгорожен двойной колючей проволокой. За ней – армия и полиция. Каждый день они пропускают за ограждение несколько человек. В тех ангарах большие опреснительные установки: говорят, скоро воды будет достаточно и всем надо смирно ждать. – Герберт слабо улыбнулся. – Кипятить и перегонять воду – это небыстро, нужны башни-охладители в сотни футов высотой.

– А если перелезть на пляж через проволоку?..

– Если перелезете. Армия еще ничего, а части милиции стреляют в людей, которые пробираются за ограждение. Из пулеметов – в свете прожекторов.

Рэнсом заметил, что Филипп с Катериной вышли из машины. На их лицах был страх: испугались, что он их бросит теперь, когда до моря осталось несколько сотен ярдов.

– А как же план эвакуации? – спросил он. – Карты пляжей и прочее… – не дождавшись ответа, он выпрямился. – Что вы будете делать?

Мужчина спокойно взглянул ему в глаза.

– Сидеть здесь и ждать. – Он жестом указал на лагерь. – Такое не может длиться вечно. Уже сейчас многим не хватает воды. Рано или поздно они прорвутся. Думаю, к тому времени их проредят настолько, что на нашу с Эфель долю тоже хватит.

Жена согласно кивнула, попивая чай.

Они поехали дальше. Холмы постепенно отступали, дорога сворачивала и наконец устремилась прямо в глубь суши. Перед ними была дельта реки, треугольник, окаймленный когда-то болотами и песчаными проплешинами. Низины здесь до сих пор были влажными и сумрачными, вопреки солнечному жару, прорывающемуся сквозь сухую траву. Сотни автомобилей стояли между дюнами и пригорками, по оси увязнув в мягком песке и накренившись в разные стороны. Рэнсом остановился на краю дороги. Рядом с рекой он мимолетно ощутил себя в безопасности. Тремя сотнями ярдов дальше выстроились толстые столбики, поддерживавшие проволочную изгородь по периметру – между ним до земли провисала колючка. Дальше за полосой песка шла еще одна изгородь. Четвертью мили дальше виднелся кусок берега – волны мирно омывали песок. По обе стороны пустого русла стояли десятки бараков-убежищ. Голые по пояс люди торопливо трудились на солнцепеке. Их энергия и близость воды болезненно контрастировали с бесстрастием тысяч других, наблюдавших за ними с дюн по ту сторону ограды.

Рэнсом остановил машину.

– Попробуем здесь. Мы теперь дальше от берега, зато здесь меньше народу. Кажется, им почему-то не нравится река.

– А что с машиной? – спросил Филипп.

– Оставим. Эти люди все привезли с собой; они не хотят уходить от утонувших в песке машин. – Он ждал, что остальные вылезут из салона, но те сидели неподвижно, не желая двинуться с места. – Давайте же. Катерина! Миссис Квилтер, вы сможете поспать на песке?

– Не знаю, доктор. – Она, сморщившись, медленно полезла из машины.

– А вы, мистер Джордан?

– Конечно, доктор, только вытащите меня на песок.

– Мы еще не на песке. – Сдерживая нетерпение, Рэнсом предложил: – Филипп, может быть, мистер Джордан подождет в машине? Устроимся у проволоки, тогда и вернемся за ним?

– Нет, доктор. – Филипп не спускал с Рэнсома взгляда. – Если нельзя положить его на носилки, я сам понесу. – Он легко, как ребенка, вынул старика из машины на сильных руках.

Рэнсом пошел впереди, за ним Катерина и миссис Квилтер, бормотавшая себе под нос, поглядывая на сидящих у машин и трейлеров людей. Филипп Джордан отстал футов на пятьдесят. Он внимательно глядел под ноги, на взрытый песок. Дорога скоро потерялась, а в легкие ворвался запах лагеря. Между автомобилями и сухими дюнами с пучками травы на вершинах вились тропинки. Дети, приметив спрятанную у Рэнсома под полой канистру, кружили перед ним с пустыми чашками. Группки небритых, пропыленных мужчин горячо спорили о чем-то, указывая руками на изгородь. Чем ближе к ограждению, тем более пылкими были споры – как будто прибывшие раньше – некоторые, судя по всему, провели здесь не меньше недели – поняли, что настигающий их людской поток им тоже не даст добраться до моря.

К счастью, изгиб ограждения позволил им подойти к проволоке, не подступая к самому берегу. Раз или два Рэнсом видел молчаливых людей с дробовиками, взмахом руки отгонявших их отряд от своего лагеря.

Через час он нашел место в двадцати ярдах от внешней ограды, в узкой лощине между двумя трейлерными парковками. Пучки жесткой травы на пригорках частично защищали от солнца. Катерина и миссис Квилтер присели отдохнуть, поджидая Филиппа. Вокруг них жужжали мухи и комары, в воздухе стоял густой смрад пересохшей болотины. Трейлеры рядом принадлежали двум цирковым семьям, прихватившим на побережье часть своего ярмарочного оборудования. Позолоченные крыши двух каруселей торчали над дюнами, старомодные лошадки на пружинах вносили в зрелище дух карнавала. Темноглазые жены и дочери ковеном ведьм расселись вокруг нарядной вертушки посередине и следили за далеким берегом, словно ждали появления из воды сказочного чудовища.

– Где же Филипп с мистером Джорданом? – не выдержав, спросила Катерина. – Может, вернуться за ними?

Рэнсом неуклюже возразил:

– Наверное, подойдут позже. Уходить отсюда рискованно, Катерина.

Миссис Квилтер откинулась на неровную землю, стряхнула мух с пыльного шелка юбок и забормотала про себя, словно не понимая, что они делают в этой дыре.

Рэнсом поднялся на пригорок. Измена Филиппу огорчила, но не удивила его. С возвращением к сухой реке к нему вернулось и ощущение отрезанности от своего времени, памятное по плавучему дому. Так он смотрел на обнажившееся дно у бортов. Здесь русло расширялось, и расстояние, отделившее его от других, стало больше. Рано или поздно заносящий дюны песок объединит всех на своих условиях, но пока что каждый образовал собственный, отдельный и самодостаточный мир.

Невдалеке лежал на сухой траве мужчина в соломенной шляпе. Он сквозь проволоку уставился на протянувшееся к морю сухое русло. Между внешней и внутренней оградой протекало среди песчаных отмелей несколько ручейков, а за внутренней заполнялись возведенные только что укрытия. К ним подъехало несколько грузовиков, и пять или шесть десятков человек поспешно тащили чемоданы внутрь.

Тяжелый грузовик, проехав мимо бараков, подкатил к проволоке. Выскочив из него, двое солдат открыли грубо сколоченные ворота. Грузовик проехал за них и дальше по дюнам. Слушая рев двигателя, Рэнсом отметил слаженное движение в лагере. Люди слезали с крыш, отступали подальше от машин, тянули за собой детей. Там, где грузовик остановился у внешней изгороди, собралась толпа в три-четыре сотни. Солдаты достали из кузова пятидесятигаллонную бочку и покатили ее по земле.

Люди вскрикивали, но военные даже не поднимали голов. Они протолкнули бочку за проволоку, и толпа хлынула навстречу – не только к воде, но и к этим двоим. Солдаты снова полезли в кабину, и толпа замолкла, а потом разразилась приветственными криками. Восторг сопровождал грузовик, пока тот не скрылся за воротами. Бочку дружно подняли и отволокли ярдов на двадцать в сторону.

Когда брызнувшая вода радугой встала в воздухе, Рэнсом отвел взгляд и вернулся в лощину. Миссис Квилтер появилась со стороны цирка, за ней шел человек в соломенной шляпе.

– Вы бы с ним поговорили, милок, – прокаркала старуха. – Я ему рассказала, какой вы чудесный доктор.

Мужчина деловито отвел Рэнсома в сторону.

– Старая цыганка сказала, у вас есть пистолет. Правда?

Рэнсом осторожно кивнул.

– А что?

– Выстрелить сможете? Она говорит, вы врач.

– Смогу, – сказал Рэнсом. – Когда?

– Скоро. – Мужчина оглядел потемневший полотняный костюм и ушел к каруселям, запрыгнул в середину через деревянных лошадок.

Около полуночи Рэнсом лежал на гребне дюны. Под ним гулко шумел лагерь, тлели в темноте угли костров. Глухой ропот, доносившийся с берега, прорезали крики и выстрелы. Катерина и миссис Квилтер прикорнули в лощине, закрыв глаза, но не спали. На дюнах кругом было полно наблюдателей. На слух отслеживая медленное неуверенное передвижение, Рэнсом понял, что плана действий не существует, но смутный инстинкт соберет их вместе и одновременно бросит на проволоку.

Свет за ограждением потускнел, и темные силуэты крыш слабо мерцали в отблесках набегавших на берег волн. Равномерно стучал только мотор помпы.

Где-то над ним тихо звякнула проволока. Всмотревшись в темноту, Рэнсом различил скрывшегося за изгородью человека. Тот пополз по сухому руслу.

– Катерина! – Рэнсом носком ботинка сбросил ей на плечо песок. Девушка открыла глаза и затормошила миссис Квилтер. – Приготовьтесь!

Слева, за главным руслом, стрельба усилилась. Трассы пуль большей частью пролегали высоко, дугами вставая над дельтой, но по меньшей мере двое часовых – скорей всего, из местной милиции, палили прямо по трейлерам. На десятке постов вдоль заграждения вспыхнули прожектора. Скорчившись под белым пальцем, Рэнсом ждал, пока луч сдвинется в сторону. Когда между рядами проволоки заорали, он поднял голову.

Через дюны и ручьи, на виду у взвода солдат, валила толпа в полсотни человек. Они перекликались, перепрыгивали промоины, один или двое, задержавшись, открыли огонь по прожекторам. Все добрались до проволоки невредимыми, и тогда по всему лагерю люди стали подниматься на ноги и бросились на свет.

Рэнсом спустился с пригорка, подхватил Катерину под руку.

– Идем!

Они полезли по отлогому склону к изгороди. Большой проем освободили от колючки, и они, нырнув за него, бросились к узкому ручью. Рядом двигались десятки людей. Некоторые держали на руках детей, другие сжимали винтовки.

Они преодолели половину нейтральной полосы, когда с поста у бараков ударил над головами пулемет. Стреляли короткими двухсекундными очередями. В десяти шагах от Рэнсома запрокинулся навзничь убитый. Другого ранило в ногу, и он кричал, лежа под ногами пробегавших людей.

Рэнсом затащил Катерину в сухую заводь. Над ними во все стороны метались мужчины и женщины. Несколько прожекторов погасло, но во вспышках оставшихся он видел, как люди с карабинами отступают к дюнам за постройками. Слева, там, где русло соединялось с морем, блестел серебряным зеркалом пляж.

Снова застучали отдельные выстрелы – солдаты стреляли над головами людей, валивших прямо к морю. Рэнсом за руку потащил Катерину к разрыву во внутреннем ограждении. Позади, нелепо скорчившись в траве, лежали тела.

Они удалялись от бараков, двигаясь по руслу ручья. Когда остановились перевести дыхание перед последним броском к морю, над ними поднялся человек с пистолетом и принялся стрелять прямо в людей, которых оттесняли назад солдаты.

Рэнсом узнал крепкие плечи и круглое лицо.

– Грэди! – выкрикнул он. – Прекрати!

Пока они выбирались из укрытия, Грэди, обернувшись, всматривался в темноту под ногами. Навел на них пистолет, видимо, узнал Рэнсома, но все равно пригрозил стволом.

– Уходите, – хрипло выкрикнул он. – Не лезьте, мы первыми сюда пришли!

По руслу ручья подбегали еще люди. Грэди уставился на них, став на миг похожим на безумного воробья. Подняв ствол, он вслепую выпалил в тень Рэнсома. Катерина упала на колени, и тогда Рэнсом вытащил из-за пояса пистолет. Грэди рванулся вперед, шаря глазами в темной траве. Сзади его маленькую фигуру осветил прожектор. Двумя руками сжав рукоять, Рэнсом встал и выстрелил ему в грудь.

Он стоял на коленях над маленьким телом. Пистолет потерялся в ручье. Из темноты выдвинулся взвод солдат. Припав к земле, они принялись стрелять над головами тех, кто ушел дальше по ручью.

Лейтенант в распахнутой рубахе подполз к Рэнсому. Взглянул на тело, задыхаясь, спросил:

– Из наших?

– Грэди, – ответил Рэнсом. Лейтенант вскочил и приказал своим отходить наверх, к баракам. Напор иссяк, и стрельба стала реже. Многие отступили за проволоку. Другие, прорвавшись, бежали теперь к воде. Солдаты, стоявшие на пляже, пропустили их.

Лейтенант толкнул Катерину за край старого волнолома. Рэнсому он крикнул:

– Бери его пистолет и стреляй. Поверх голов, но если бросятся на тебя, свали одного!

Солдаты оттянулись, и Рэнсом отполз за волнолом, к Катерине. До моря осталось всего несколько шагов, волны лизали влажный песок. Катерина в изнеможении привалилась в стене.

По мелкому руслу к ним бежали еще двое или трое. Рэнсом поднял оружие, но люди неслись прямо на него. Последним оказался Филипп Джордан со старым негром на руках. Он увидел и Рэнсома, и пистолет в его руке, но не замедлил бега. Юноша хромал, сбил босые ноги.

Рэнсом отбросил пистолет. По всему пляжу на мелководье лежали люди – волны плескали на них. Солдаты смотрели сверху. Побежав следом, Рэнсом увидел, как Филипп встал на колени и опустил старика в прибой. Рэнсом ощутил, как брызги жалят ему бедра, и упал ничком на отмели. Отступающая волна промочила костюм. Его всухую рвало в холодную горькую пену.

Часть 2

Глава 8

Песчаное чистилище

Соленые дюны на много миль протянулись под пустым зимним небом. Низкие, немногим больше нескольких футов от подножия до гребня, они влажно блестели в холодном воздухе. Ветер с моря рябил лужицы рассола. Когда наступит весна, вкус которой еще был лишь далеким ожиданием, гребни подернутся белыми потеками кристаллической соли, выпавшей из испарившейся влаги, а к полудню серые бока дюн засияют бледным светом.

Гребень тянулся с запада на восток до горизонта, прерываясь изредка озером зловонного рассола или руслом старицы. На юг, к морю, дюны понижались, переходя в узкую полосу соленого песка. При высоком приливе ее на несколько дюймов заливало прозрачной водой, а сужающиеся протоки густой соли протягивались в море.

Четкой границы между морем и сушей не было нигде – их разделяли только бесконечные отмели, где вода сливалась с землей, образуя серый жидкий лимб. Скелеты полуразрушенных конвейеров, вздымаясь над солончаком, словно указывали пальцем на море, но эти пальцы через сотню-другую ярдов снова тонули в песке. Лужицы понемногу сливались в озера, мелкие ручьи прокладывали постоянные русла, но вода все равно казалась неподвижной. Можно полчаса брести по колено в соляной каше, а до моря все так же далеко, хотя оно всегда здесь: сливается с горизонтом, порождает холодные туманы, уплывающие за гребни дюн.

На севере дюны были плотнее: если между ними и появлялась лужица, то не глубже нескольких дюймов. Дальше от побережья они переходили в большие белые холмы, похожие на промышленные терриконы. То, что прежде было полосой пляжей, покрылось соленой коркой, натекшей с дюн. Из нее торчали шпили старых опреснительных установок и металлические крыши бараков, до половины утонувших в песке. Еще дальше виднелись скорлупки старых водокачек и конвейеров, некогда уносивших выпаренную соль обратно в море.

В сотнях ярдов от берега по палубу ушли в песок корпуса двух или трех кораблей, их серые надстройки отражались в соленых лужах. К бортам и под навесом кормы притулились постройки из обломков металла. Из самодельных печек за двери выплывали дымки.

Рядом с каждым таким жилищем, иногда огороженным частоколами, стоял пруд рассола. Края тщательно утрамбовывали, но вездесущая вода рано или поздно размывала их. Обитатели соленой пустыни не оставляли следов – их за минуты заливала просочившаяся жижа.

Только у самого моря, далеко за дюнами и ручьями, шла работа.

Когда рассвело и прилив медленно надвинулся на плоский солончак, узкие протоки стали заполняться водой. Соленые дюны напитывались влагой, подступившее море приносило с собой редких рыб и моллюсков. Подходя к твердой суше, холодная вода просачивалась в низины и седловины – словно не замеченный никем авангард наступающей армии. Холодный ветер разгонял туман над головой и поднимал в воздух ленивых чаек.

Почти в миле от береговой полосы прилив залил широкий пролом в соленом гребне. Вода образовала круглую лагуну с невысокой дюной посредине. Наполнив искусственный бассейн, она легла зеркалом под безоблачным небом.

Края лагуны были приподняты на несколько футов выше уровня солончака, и влажные кристаллы образовали сплошной барьер полмили в длину. Вода, вливаясь в пролом, относила их к устью, а когда начинался отлив, тихо раскладывала по берегам.

Чайки ныряли за рыбой, плывущей у самой поверхности. В точке равновесия вода застыла, словно вся лагуна и протянувшийся к северу длинный рукав рассола схватило гладким льдом.

В этот момент в воздухе разнесся крик. Десять человек показались из-за искусственного бортика лагуны и длинными лопатками китовой кости принялись забрасывать пролом. Серая жижа заливала их по пояс, но они отчаянно старались, отрезая лагуну от моря кристаллизующейся жижей. Плечи и грудь у каждого были обмотаны тряпками и кусками прорезиненной ткани. Люди подгоняли друг друга резкими криками, сгибали спины, торопясь запереть воду в лагуне до начала отлива.

С берега за ними наблюдал высокий узколицый мужчина в накидке из тюленьей шкуры на левом плече. Правой рукой он опирался на рукоять широкого заступа. В темном лице не было ни капли жира, оно казалось составленным из одних лезвий, а скулы и подбородок грозили прорвать жесткую кожу. Мужчина через плечо поглядывал, как уходит, размывая борт лагуны, вода. Люди окликали его снизу – течение уже валило их с ног, вынуждая спешить к берегу. Мужчина игнорировал призывы, теребил тюленью шкуру на плече и не отрывал глаз от блеска запертого в лагуне куска моря.

В последний момент, когда уже почудилось, что вода прорвется из лагуны сразу в дюжине мест, он поднял заступ и яростно замахал им, указывая на дальний от моря берег. Из его горла вырвался крик чайки. Он помчался по борту лагуны, оставив измученных людей выкарабкиваться из соли. Из-за северного берега выскочили еще люди. Бешено замахав лопатами, они пробили в борту отверстие шириной в двадцать ярдов, потом спустились по грудь в воду и погнали ее в новый проход.

Вода из лагуны под собственной тяжестью начала вытекать в канал. К тому времени, как человек в накидке добрался до нового пролома, половина лагуны успела вылиться в глубокое русло и бешено рвануться к берегу, размывая низкие дюны по пути. Поток, вспенившись, свернул было к северо-западу, но тут же нашел себе узкий путь между двумя возвышенностями и снова потек к берегу. Человек в накидке бежал вровень с первой волной. Изредка он приостанавливался, разглядывая канал впереди – в таких местах берега его были укреплены насыпями сухой соли – затем, обернувшись, кричал своим. Люди спешили следом за ним и за водой, подгоняя ее лопатами.

Вдруг кусок берега обрушился, и вода хлынула в соседние протоки. Предводитель с криком метнулся туда, заступом перегородил проем. Его люди, подоспев, восстановили насыпь и направили воду в прежнее русло.

Покинув их, предводитель побежал дальше, туда, где другие пропускали поток за влажные дюны. Сила течения еще не была исчерпана, но вода растекалась овальной заводью, и сотни рыб выскакивали над поверхностью в водоворотах. На берегу уходящего озерца обсыхали рыбины, и двое мужчин постарше, держась позади остальных, сбрасывали их обратно в воду.

Мужчины обступили озеро, перегоняя воду лопатами. Человек в накидке направлял общие усилия. Вода разливалась по мелким каналам и, пройдя через отмели, собиралась вновь, почти не изменив очертаний.

– Капитан! – прокричал сзади один из стариков. – Капитан Джордан!

Оскальзываясь на мокрой соли, предводитель взмахом заступа погнал людей назад по берегу. В двух сотнях ярдов от озерца пять человек с короткими лопатками взломали западный берег и гнали воду через дюны. К ним по обоим берегам канала бежали люди, но пираты, словно не замечая их, продолжали свою работу. Между дюнами уже собрался немаленький пруд около пятидесяти футов в ширину. Похитители побежали по его берегам, отгоняя воду через отмели дальше к западу.

Они разбрызгивали пятками рассол, в воздухе летала соленая водяная пыль. Ловцы воды, спасая озеро, с такими трудами отвоеванное у моря, направились обратно. Некоторые, впрочем, атаковали пиратов, раскалывая их деревянные лопатки своими, более тяжелыми и прочными. Темнолицый предводитель сбил одного на колени и ногой переломил древко лопаты, а обломком ударил похитителя по лицу, опрокинув того в мелкую лужу. Пираты, загораживаясь от мелькающих в воздухе лопат, скрючившись, прогоняли воду между ногами нападающих. По сигналу главного – пожилого человека с красным пятном на бородатом лице, они рассыпались в стороны, разогнав воду в дюжину отдельных прудиков, и погнали ее дальше лопатками и ладонями.

Между тем главное озеро плавно продвигалось к морю. Защитники, бросив попытки отбить украденную воду, бросились за ним в погоню. Кое-кто орал вслед пиратам, уже скрывшимся за дюнами. Серый утренний свет блестел на склонах, соль уже замывала следы.

Рэнсом, растирая щеку о резиновую накладку на плече, осторожно пробирался по топким дюнам, прогоняя прудик между отмелями. Когда вода самотеком шла вниз, он приостанавливался, оглядывая гребни дюн и вслушиваясь в перекличку людей Джордана. Рано или поздно суровый капитан вышлет за отверженными карательный отряд. Представив себе разломанные хижины и разбитые опреснители, Рэнсом встрепенулся и пошел быстрее, направляя воду между возвышенностями. В прудике шириной не больше двадцати футов осталась полудюжина рыбешек. Когда одна выскочила ему под ноги, Рэнсом нагнулся и, прежде чем бросить обратно в воду, пощупал озябшими пальцами ее пухлое брюшко.

В трехстах ярдах правее Джонатан Грэди гнал свой пруд по руслу к впадине под соляным конвейером. Парню едва исполнилось семнадцать, и он был достаточно силен, чтобы забрать почти половину похищенной воды и управиться с ней в одиночку.

Остальные члены банды затерялись в солончаках. Рэнсом заспешил, чувствуя, как соленый ветер жалит лишай на щеке. Удар Джордана, к счастью, пришелся плашмя, не то его бы без сознания отволокли на общий суд в поселок Джонстона. Не помогла бы и старая дружба с преподобным – за десять лет она давно забылась. Теперь, чтобы устроить ловушку для моря, приходилось уходить на добрую милю в глубь суши – выработанная за прошлые годы соль завалила прибрежную полосу, подняв ее уровень – и похищение воды стало в прибрежных селениях величайшим из преступлений.

Рэнсом поежился под холодным солнцем и попытался выжать влагу из лохмотьев под резиновым костюмом. Сшитая рыбьими кишками из полос резины защита протекала в дюжине мест. Их банда вышла за три часа до рассвета, проследила в серых дюнах Джордана и его людей. Они скрывались в темноте у сухого канала, дожидаясь начала отлива и зная, что на то, чтобы отбить малую долю озера, у них будет лишь несколько минут. Джордан поймал бы их, если бы не торопился отвести воду в свой резервуар. Не приходилось сомневаться: скоро настанет ночь, когда его люди пожертвуют добычей, чтобы навсегда избавиться от Рэнсома.

Направляя свою воду к далекому лихтеру, торчавшему кормой вверх полумилей дальше, Рэнсом машинально подсчитывал и пересчитывал плавающих в ней рыб и гадал, сколько им еще удастся паразитировать на людях Джордана. Море ушло так далеко, берега были так забиты солью, что для поимки и перегонки в резервуар существенного объема воды нужна была большая команда. Три года назад им с юным Грэди удалось пробить в солончаке постоянный канал, в который прилив заносил достаточно воды, чтобы прокормить их рыбой и моллюсками. Но теперь берега стали топкими, и соль быстро замывала прорытую канаву. Чтобы пробить ее заново и продержать до прилива, нужно было много народу.

Над дюнами впереди поднимался конвейер. Вокруг ржавых опор собралась вода, и Рэнсом ускорил шаг, работая лопаткой, словно надеялся разогнать свой ручеек настолько, чтобы он захватил с собой и эти лужицы. Не выдержав быстрой пробежки, упал на колени, вскочил и погнался за прудом, подтекавшим к конвейеру.

Рыба шлепнулась ему на ноги и забилась на соленом откосе. Рэнсом настиг свой пруд, уже завивавшийся вокруг металлических ног. Пригнув голову, он ударил по воде лопаткой, загоняя в следующую промоину. Несмотря на все его усилия, к лихтеру он довел не больше двух третей похищенного. По левую руку солнце зажгло соляные вершины и осветило склоны белых холмов, но Рэнсом не замечал ни тепла, ни света. Он подвел воду к маленькому бассейну под правым бортом судна. Этот узкий – двадцать ярдов длиной и десять шириной – резервуар он сохранял годами, таская для него с берега камни и листы металла, утрамбовывая соль вокруг в твердую корку. Вода в нем стояла всего на три дюйма, но этого хватало для нескольких съедобных водорослей и морских анемонов. Для Рэнсома это был единственный источник растительной пищи. Он пытался разводить в пруду рыбу, но соленость была слишком высока, и рыба неизменно умирала за несколько часов. В резервуаре поселка, где раствор был менее насыщенным, она жила месяцами, а Рэнсому, если он не хотел пять дней из шести питаться сухими водорослями, приходилось чуть не каждое утро выходить на ловлю моря.

Он посмотрел, как вода усталой змейкой вливается в пруд, примял землю вокруг лопаткой, отжимая последнюю влагу. В замирающем потоке стояли рыбины, пощипывали вялые водоросли. Еще раз пересчитав их, Рэнсом прошел вдоль старых труб, отходивших от пруда, к своему перегонному аппарату, установленному рядом с хижиной. Он устроил навес из листов обшивки и кусков мешковины. Открывая дверь, прислушался к привычному бульканью и с мучительной досадой отметил, что кипятильник установлен слишком низко. Напрасная трата топлива, каждую унцию которого приходилось все с большим трудом собирать по захороненным в песке машинам. Жестянка с бензином стояла на полу. Он подлил немного в бак, увеличил огонь и бережно, сдерживая раздражение, поправил, чтобы не перегреть установку. Немало печей взорвалось за эти годы на столь опасном и непредсказуемом топливе, убив или покалечив хозяев.

Проверив, не протекает ли конденсатор, он поднял крышку водоприемника. Дюйм чистой воды на дне. Осторожно слив ее в бутылку из-под виски, он поднес кончик шланга к губам, ловя последнюю пьянящую каплю.

Потом пошел к хижине, ощупывая щеку и понимая, что ссадина заметна и под щетиной. Солнце блестело на изгибе кормы разбитого лихтера, иллюминаторы смотрели тускло, как глаза дохлой рыбы. По правде сказать, этот левиафан, выброшенный морем во власть самым разрушительным стихиям, прогнил за десять лет не меньше дохлого кита. Рэнсом иногда поднимался на палубу в поисках трубок или клапанов, но машинное отделение и сходни проржавели так, что изъеденный металл свисал подобием мертвых зарослей.

Под кормой, частично прикрытая от преобладающих восточных ветров плоским плавником руля, стояла его хижина. Он выстроил ее из ржавых автомобильных кузовов, которые доволок по берегу и взгромоздил друг на друга. Строение, топорщившееся там и тут капотом или багажником, напоминало панцирь больной черепахи.

Главная комната внутри, выстеленная палубными досками, освещалась лампадкой на рыбьем жире. Лампа, подвешенная на тросике к потолку, медленно раскачивалась под проникавшим в трещины сквозняком.

Печурка на бензине, снабженная примитивным поддувалом, горела посреди комнаты. Рядом к столу придвинуты две металлические кровати. На одной из них, прикрыв колени заплатанным одеялом, лежала Джудит Рэнсом. Она взглянула на Рэнсома. Помятый висок отбрасывал легкую тень на кружевной след ожога на щеке. Пережив аварию, она уже не пыталась скрыть вмятину, а связывала седеющие волосы узлом на затылке.

– Поздно ты, – сказала она. – Что-нибудь поймал?

Рэнсом сел и начал медленно стягивать резиновый костюм.

– Пять, – ответил он и, поморщившись, растер щеку, подумав, что у них с Джудит одинаковые клейма на лице. – Три – довольно крупные. Дальше в море, как видно, хватает пищи. Одну пришлось оставить.

– Ради бога, почему? – Лицо Джудит заострилось. – Три мы должны Грэди, а ты знаешь, он маленьких не возьмет. Значит, нам на сегодня останется всего две!

Она с жадным сомнением оглядела полки, словно надеясь, что селедка каким-то чудом материализуется в темном углу.

– Я тебя не понимаю, Чарльз. Завтра снова придется идти.

Оставив попытки стянуть высокие сапоги – сшитые, как и костюм, из старых шин, – Рэнсом откинулся на кровати.

– Джудит, я не могу, я и так вымотался. – Скопировав ее рассудительный тон, он продолжал: – Нельзя же допустить, чтобы я опять заболел, верно? – Ободряюще улыбнувшись ей, он отвернул лицо от лампы, скрыв ссадину. – И все равно они этой ночью не пойдут, захватили целое озеро.

– У них всегда так. – Джудит махнула воспаленной рукой. Она еще не оправилась после болезни, которую перенес Рэнсом. Досталось ей, когда приходилось нянчиться с больным и выпрашивать еду, две недели обходясь без кормильца. – А ты не мог бы выйти в море и половить там? Почему ты только крадешь воду?

Рэнсом пропустил упрек мимо ушей, прижал окоченевшие руки к печурке.

– До моря не добраться, пойми! Всюду одна только соль. Да и сети у меня нет.

– Чарльз, что у тебя с лицом? Кто это сделал?

На миг ее негодование оживило Рэнсома, напомнив прежнюю волевую женщину, решившуюся пять лет назад уйти из поселка Джонстона. Рэнсом жадно цеплялся за каждый проблеск ее былой независимости и почти порадовался ране, воскресившей Джудит.

– Была стычка. Лопатой досталось.

– Господи! Хотела бы я знать, от кого. Это Джордан? – Рэнсом кивнул, и она добавила с холодной злобой: – Когда-нибудь кто-нибудь пустит ему кровь.

– Он делал свою работу.

– Чушь! Он нарочно тебя выбрал. – Критически оглядев его щеку, она натужно улыбнулась. – Бедняжка Чарльз!

Отвернув голенища до щиколоток, Рэнсом обошел очаг и сел рядом, ощутив под шалью ее бледное тепло. Жесткие пальцы Джудит размяли ему плечи и смахнули седую прядь со лба. Притулившись к ней под одеялом, положив ладонь на худое бедро, он оглядел жалкую обстановку хижины. За пять лет, что прожила с ним Джудит, дела шли все хуже, но Рэнсом понимал, что такой же упадок охватил все прибрежные поселения. Ему, правда, приходилось теперь кормить два рта, и Джудит не слишком помогала добывать средства к жизни, зато теперь было кому сторожить скудные запасы воды и рыбы, когда он отлучался. Одиночек в последнее время грабили все чаще.

Однако связывало их не это, а сознание, что только вдвоем они сумеют сохранить слабую тень прежних себя – пусть со всеми недостатками – и сдержать постепенное отупение, которое незаметно охватывало все население дюн. Пляж был чистилищем, бесконечным залом ожидания, и просторы, покрытые соленой кашей, вытягивали из каждого все, кроме самого прочного ядра личности. Эти зернышки индивидуальности слабо взблескивали в сером сумраке лимба, а пустота вокруг только и ждала случая, чтобы растворить и выпарить их, как кристаллы на солнце. В первые годы, когда Джудит еще жила с Гендри в поселке, Рэнсом замечал, что она становится все раздражительнее, резче в словах, и принимал эти признаки за распад личности. Позже, когда Гендри стал правой рукой Джонстона, его связь с Джудит прервалась. Дочери и жены Джонстона не снесли ее острого язычка и непредсказуемости в поступках.

Она ушла из поселка по своей воле. Перебивалась как-то в развалинах между соляными холмами, а потом однажды постучалась в дверь хижины Рэнсома. Тогда-то он и понял, что Джудит, среди немногих из обитателей побережья, сохранила себя. Холод и соль всего лишь стесали с нее все мягкое. Все условности, правила вежливости. Дурной характер, раздражительность были и остались ее сутью.

Но, остановив часы, они ничего не достигли. На берегу не существовало времени, здесь все зависло в текучей неизменности, подобной этому влажному песку. Рэнсому часто припоминалось давно потерянное полотно Танги. Сухой песок, изъеденный временем до потери всяких ассоциаций, даже связи с самим временем – в каком-то смысле фотографический портрет этого соленого мира. Впрочем, сходство было обманчиво. На берегу время не исчезло, а застыло, и что-то новое в жизни и отношениях людей приходилось лепить из остатков прежнего, из ошибок и промахов, сохранившихся от прежнего мира. Так они лепили хижины из обломков машин и кораблей.

Рэнсом посмотрел на Джудит. Та застывшим взглядом уставилась на печурку. Пять лет вместе, пять арктических зим и летнего зноя – а их мало что связывало. Успех – если это можно так назвать – новых отношений, как и давний разрыв, предопределен был совершенно безличными обстоятельствами, прежде всего временной зоной, в которую они попали.

Рэнсом встал.

– Принесу рыбу, позавтракаем.

– Можем себе позволить?

– Нет. Но вдруг ночью случится цунами.

Раз в три-четыре года, в ответ на какие-то мощные подводные сдвиги, на побережье накатывала большая волна. Третья и последняя из таких пришла два года назад, пронеслась по пляжу за час до рассвета и докатила до самых холмов. Вода, поднявшаяся до пояса, разрушила сотни жилищ, в несколько секунд размыла пруды-водохранилища. Барахтаясь в соляной каше, они смотрели, как вода уносит все, что они накопили. Светящаяся пена завихрялась вокруг обломков кораблей, а измученные люди выкарабкивались на соляные холмы и сидели там до рассвета.

А с первым светом им открылось сказочное зрелище. Все пространство соляной равнины было устелено десятками тысяч рыб, каждая лужица наполнилась крабами и креветками. Кровавый пир орущих чаек воспламенил выживших. Три недели они под предводительством Джонстона переходили от лужи к луже, обжираясь, как звери, проводя обряд темного причастия.

Впрочем, выходя за рыбой, Рэнсом вспоминал не об этом, а о первой большой воде, которая пришла через полгода их жизни на берегу. Тогда цунами принесло урожай мертвецов. Тысячи тел, сброшенных в море после кровавых драк за куски берега, вернулись к ним, из каждой лужи к живым обращались пустые глаза и бледные лица. Отмытые раны, очищенные от крови и ненависти, преследовали людей в кошмарах. Они ночами собирали трупы в глубокие ямы под соляными холмами. Порой Рэнсом просыпался, выходил в темноту, и ему мерещилось, что сквозь соляную корку прорастают белые кости.

В последнее время эти воспоминания, подавлявшиеся так много лет, возвращались к нему с новой силой. Лопаткой подцепляя сельдь и выбрасывая ее на песок, Рэнсом подумал, что, возможно, потому и не захотел жить в поселке, что рыба напоминает ему о трупах. Как бы горьки ни были воспоминания о почти невольной роли, сыгранной им в той бойне, он уже смирился с мыслью, что придется оставить одинокую хижину и присоединиться к феодальному мирку преподобного Джонстона. Строгие традиции и табу притупят память, а в одиночку ему с этим не справиться.

Пока рыбина подрумянивалась на сковороде, он сказал Джудит:

– Грэди собирается уйти в поселок.

– Что? Не верю! – Джудит смахнула волосы с виска. – Он всегда был одиноким волком. Он сам тебе сказал?

– Не совсем, но…

– Тогда ты просто выдумываешь. – Она разделила рыбу на равные части, с хирургической точностью провела разрез ровно по средней линии. – Джонатан Грэди – сам себе господин. Он не подчинится чокнутому священнику и его бешеным дочкам.

Рэнсом прожевал безвкусную полоску белого мяса.

– Он говорил об этом, пока мы ждали прилива. Ясно было, что у него на уме: он не так туп, чтобы не понимать – долго мы не продержимся.

– Чепуха, до сих пор справлялись.

– Но… Джудит, мы живем, как звери. Соль наступает, море с каждым днем на несколько ярдов дальше.

– Давай уйдем дальше вдоль берега. Если надо, мы сумеем пройти сто миль.

– Уже нет. Слишком много кровных врагов. Вдоль всего берега маленькие общины ловят кусочки моря и отгоняют чужаков. – Он поковырял обрывки мяса у рыбьего черепа. – По-моему, Грэди меня предупреждал.

– В каком смысле?

– Если он уйдет в поселок, то вступит в команду Джордана. И сразу приведет их сюда. Думаю, он намекал, что с удовольствием отомстит.

– За отца? Но это в далеком прошлом. Тогда было много таких ужасных случайностей.

– Случайность? По правде сказать, чем больше об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что хладнокровно экспериментировал, проверяя, насколько могу стать безразличен к людям. – Рэнсом пожал плечами. – Если уходить в поселок, то хорошо бы опередить Грэди.

Джудит покачала головой.

– Чарльз, ты же знаешь: если уйдешь, тебе конец.

Когда через час Джудит уснула, Рэнсом вышел из хижины в холодный утренний свет. Солнце стояло над головой, но дюны оставались серыми и безжизненными, мелкие лужицы походили на мутные зеркала. Вдоль берега поднимались наполовину утонувшие в песке колонны опреснителей, отбрасывали полосатые тени на белые склоны соляных холмов. Гребень выше был раскрашен в цвета пустыни, но Рэнсому никогда не хотелось туда смотреть.

Он выждал минут пять, убеждаясь, что Джудит не проснется, взял лопатку и принялся вычерпывать воду из бассейна под бортом. Выплеснутая широкой лопастью вода собралась лужицей футов в двадцать шириной, чуть больше, чем он пригнал этим утром. Гоня перед собой пруд, Рэнсом направился через дюны, пользуясь легким уклоном берега к востоку. На ходу он пристально следил за округой. Ради такой маленькой лужицы никто не стал бы его грабить, но какой-нибудь бродяга мог воспользоваться его отсутствием, чтобы вломиться в хижину. Кое-где на более плотных участках виднелись следы, а в остальном пляж выглядел нетронутым. Милей дальше в море собралась на соляной отмели стая чаек, но ни на земле, ни в небе не двигалось ничего, кроме подгоняемой им воды.

Глава 9

Нептун на суше

Заброшенный конвейер, подобно большому ящеру с переломленной спиной, протянулся через дюны к невидимому морю. Подойдя к нему, Рэнсом свернул к скоплению мелких заводей, простиравшихся на восток вдоль берега. Он вилял между отмелями, выбирая дорогу под уклон, чтобы вода шла самотеком. Кроме того, извилистый курс позволял скрыть, откуда он вышел. Через полмили, на подходе к следующему конвейеру, на него взглянул сверху бородатый мужчина с копьем из китовой кости в руке. Рэнсом, не оглядываясь на часового, продолжил путь.

На равнине впереди полукругом стояли старые баржи. Их, подобно предместьям старинной крепости, облепили мелкие хижины и пристройки. Некоторые, как у Рэнсома, собрали из старых автомобилей, но часть была из прочного дерева и металла, с дверями и стеклянными окнами, скрепленными планками из гальванизированной стали. Над трубами поднимались серые дымки, создавая впечатление спокойного тепла и обустроенности. Над десятью большими дистилляторами пар собирался облачком и уплывал к далеким холмам.

Поселок окружала проволочная изгородь. Подходя к западным воротам, Рэнсом видел поверхность воды в огромном резервуаре и баки рыбных садков. Каждый двести футов в длину, они были укреплены песчаными и галечными насыпями. В одном садке, склонив головы под холодным солнцем, молча работали люди. С берега за ними наблюдал надсмотрщик с палкой. В поселке жило триста человек, но вокруг центральных построек не было никакого движения. Рэнсом по прежним визитам помнил, что здесь не занимались ничем, кроме работы.

Он направил свою лужицу к воротам, у которых стояла сторожевая вышка и пара кабинок. В дверях одной две женщины баюкали анемичного ребенка. Вдоль периметра ограждения несколько домиков стояли на отлете. Их обитатели были слишком ленивы или ненадежны, чтобы влиться в общую пуританскую жизнь. Зато каждый из них владел особыми умениями, которыми расплачивался за свое место в общине.

Привратник, Буллен, прищурившийся на Рэнсома от будки у подножия вышки, вырезал лопатку, какими пользовались ловцы моря. У стены хижины сушился ряд рогатин из связанных проволокой обломков кости. Этим ремеслом Буллен обеспечил себе постоянное место привратника. Высокий горбун с бледным заросшим лицом подозрительно оглядел Рэнсома и медленно пошел к воротам вдоль залитой водой впадины.

– Снова ты? – спросил он.

Рэнсом, как ни редко тот сюда заходил, смутно беспокоил его, нарушая привычную обособленность поселка от внешнего мира. Горбун указал лопаткой на лужу под ногами.

– Что это у тебя?

– Я хочу повидать капитана Гендри, – сказал Рэнсом.

Буллен неохотно отворил ворота. Когда Рэнсом погнал воду дальше, привратник перегородил ее лопаткой. Рэнсом, поняв намек, перечерпнул несколько лопат в пруд у вышки. С другого Буллен стребовал бы по меньшей мере пару селедок, но при виде Рэнсома сразу понял, что несколько галлонов воды составляют все его богатство.

Когда ворота закрылись за спиной, Рэнсом зашагал к центру поселка – самой большой барже, зарывшейся носом в соль. Часть обшивки правого борта ободрали и выстроили на палубе несколько двух-трехэтажных домиков, смотревших на море. Кормовая надстройка, взметнувшаяся высоко в небо, была увенчана большим крестом из китовой кости – там помещалась поселковая церковь. Стекла иллюминаторов заменили примитивными витражами из цветных стеклышек. Христос и апостолы на них изображались в окружении рыб и морских коньков.

С первого взгляда становилось ясно, что поселок живет морем. На сушилках и под карнизами каждой хижины вялилась мелкая рыбешка. Морские окуни и акулы, застрявшие на мелководье, свисали с перил фальшборта, а огромная меч-рыба – гордость поселка, избранная Джонстоном воинственным символом, была привязана к костяной мачте ниже креста. Огромный меч указывал в небеса.

На обращенном к морю борту трудилась еще одна команда, склонялась к холодной воде баков, вылавливая съедобные водоросли. Завернутые в резину фигуры напоминали древних ныряльщиков, испытывающих на мелководье примитивные гидрокостюмы.

Прямо под сходнями были пробиты в соленой дюне полдюжины круглых ям – временные бассейны-кладовые для воды, которую люди гоняли по берегу. Рэнсом загнал свою лужицу в один из них, рядом с пришлым рыбаком, торгующимся с кем-то из старшин. Оба, не прерывая спора, склонялись к воде, ощупывали толстых камбал и палтусов.

Рэнсом воткнул лопату в песок. Половина воды пропала по дороге, и оставшейся едва хватило, чтобы закрыть дно бассейна.

Он крикнул часовому на мостике.

– Капитан Гендри на борту? Рэнсом хочет его видеть.

Часовой спустился на палубу и поманил Рэнсома за собой. Они прошли мимо забитых досками иллюминаторов. Не крашенный десять лет корпус превратился в ржавые лохмотья. На палубе и надстройках виднелись обожженные проплешины – загруженную пресной водой и продовольствием баржу брали штурмом инсургенты, прорвавшиеся с суши, а потом обстреляли с эсминца, оставшегося лежать в песке сотней ярдов дальше. Сквозь одну пробоину, прозрачным цветком разворотившую палубу, Рэнсом видел вывешенный на просушку ветхий стихарь.

– Жди здесь. Я найду капитана.

Рэнсом оперся на перила, оглядывая двор под собой. Старуха в черном платке рубила дрова топором, другая расправляла сохнущие на раме водоросли. Атмосфера здесь была суровой и безрадостной, как в древней общине переселенцев на краю какого-нибудь северного материка. Отчасти это объяснялось смутным раскаянием, все еще ощущавшимся теми, кто остался в живых – призраки тысяч убитых и отогнанных умирать в море горчили больше соли. Но еще больше этот угрюмый дух отражал постепенное сокрушение жизни, уход разнообразия и движения, которые вместе с останками былого – единственного оставшегося им материала – тонули в безжизненных дюнах. Отсутствие выбора, эрозия времени и пространства за пределами зыбучих песков и водоотводных канав тупили ум.

– Капитан тебя примет.

Рэнсом пошел за посыльным. Морская терминология – здесь имелась дюжина капитанов, в том числе Гендри, Джордан и преподобный Джонстон, считавшийся почетным адмиралом – осталась от первого года, когда ядро будущего поселка обживало баржу. Севшая на мель баржа здесь и осталась, волны бились об нее, пока горы соли, остававшейся в опреснителях, не оттеснили воду. В те времена тысячи эмигрантов жили в машинах и хижинах, и дистилляционные станции, которые гражданские кооперативы после прорыва отобрали у военных, производили в день тонны соли. Она скоро засыпала борта.

– Ну, Чарльз, с чем пришел?

Гендри, сидевший за столом в каюте корабельного казначея, взглянул на Рэнсома, махнул ему на кресло и снова склонился к бухгалтерской книге, которую использовал как судовой журнал и дневник. Прошедшие годы лишили бывшего полицейского прежнего тихого юмора, остался только добросовестный служака. Умелый и непреклонный, но борьба за обеспечение минимального жизненного уровня поселка отняла у него способность видеть что-нибудь вне узких рамок. Для Рэнсома он воплощал все опасности и стеснения лимба.

– Джудит передает привет, капитан, – начал он. – Как малыш?

Гендри отмахнулся пером.

– Хорошо, насколько это возможно.

– Возьмешь для него немного воды? Я пригнал. Собирался отдать поселку, но с удовольствием предложу вам с Джудит первыми взять свою долю.

Гендри остро взглянул на Рэнсома.

– Откуда вода, Чарльз? Разве у тебя так много, что ты ее раздаешь?

– Она не моя. От улова Джордана сегодня опять отхватили кусок. Я утром нашел лужицу у канала.

Гендри встал.

– Посмотрим. – Он первым вышел на палубу. – Где это? Вон там, внизу? – покачав головой, он вернулся к каюте. – Чарльз, за что ты платишь?

Рэнсом догнал его.

– Мы с Джудит серьезно поговорили, капитан… поселиться отдельно было эгоистично с нашей стороны… и теперь мы готовы присоединиться к вам. Вам скоро понадобятся новые рабочие руки, море уходит все дальше.

– Чарльз… – Гендри запнулся. – Воды у нас хватает.

– Может, прямо сейчас это и так, но через год-другой… надо смотреть в будущее.

– Хороший совет, – кивнул Гендри и повернулся к двери. На миг в его глазах мелькнул прежний Гендри. – Спасибо за предложение, Чарльз. Слушай, тебе не понравится в поселке, здесь слишком от многого приходится отказаться. Тебя здесь высушат.

Он задумчиво похлопал по белой акульей тушке, подвешенной на солнце. Сморщенное рыло слепо уставилось на Рэнсома.

Рэнсом, облокотившись на перила, собирался с мыслями. Отказ Гендри означал, что вопрос уже решен с другими капитанами.

Часовой встал на сходнях, следя глазами за высокой сухой фигурой Рэнсома, прохаживавшегося вдоль перил. Рэнсом подошел к нему.

– Где капитан Джордан? Он здесь?

Часовой покачал головой.

– Он на скалах, до вечера не вернется.

Рэнсом оглянулся на далекие холмы, гадая, стоит ли дожидаться Джордана. Тот почти каждый день уходил в холмы над берегом, терялся среди песчаных дюн, подступавших по лощинам. Рэнсом догадывался, что он навещает могилу приемного отца, мистера Джордана. Старый негр умер через несколько дней после выезда на побережье, и Филипп схоронил его где-то в дюнах.

Он уже отходил от часового, когда тот тихо добавил:

– Вас хотела видеть мисс Ванесса.

Кивнув, Рэнсом оглядел тихий корабль и свернул к левому борту. Подошвы часового негромко звякнули на трапе к мостику, а в остальном все было тихо.

Ржавые мостки вели на шлюпочную палубу. Большую часть шлюпок разбило в щепки при обстреле, но ряд у офицерских кают уцелел до сих пор. В одной из этих каюток за мостиком одиноко жила Ванесса Джонстон.

У мостков Рэнсом остановился и, нагнувшись, заглянул в отверстие поврежденного вентилятора. Под ним было главное помещение корабля – длинный зал с высокими потолками, образовавшийся, когда проржавел насквозь пол, отделявший пассажирскую кают-компанию от столовой. Джонстон превратил этот зал в сочетание ризницы и тронного зала.

Горело несколько подвешенных к стенам масляных ламп. По потолку ходили тени, словно тени волн на морском дне. Пол ради тепла выстелили циновками из сухих водорослей. Посередине, почти прямо под Рэнсомом, сидел на возвышении носовой части шлюпки преподобный Джонстон. На этой самой шлюпке Джонстон возглавил первый штурм баржи. Миска в форме шипастой раковины была укреплена на помосте, на котором когда-то играл оркестр. Дочери сидели на полу рядом с отцом. Джулия, Френсис и еще несколько женщин тихо переговаривались, баюкая завернутого в рваные кружевные пеленки младенца.

Разглядывая сестер, Рэнсом с трудом верил, что с их прибытия на берег прошло всего десять лет. Лица их стали одутловатыми от питания сельдью и рыбьим жиром, скулы отяжелели, круглые подбородки напоминали эскимосских скво. Сидевшие у ног отца, закутанные в платки женщины показались Рэнсому парой бдительных лоснящихся мадонн. Рэнсом почему-то был уверен, что своим изгнанием из поселка он обязан именно этим двум женщинам – хранительницам статус-кво, стражам и пророчицам мертвого времени. Быть может, в Рэнсоме, сохранившем себя среди дюн и солончаков, им померещилась угроза неизменности.

Конечно, не стоило сбрасывать со счетов и их впавшего в старческое слабоумие отца. Тот, сидя, подобно выброшенному на берег Нептуну, в раковине просоленных обломков, пускал слюни и раскачивался на троне из сложенных одеял, цеплялся за плечо дочери. Правая сторона лица, задетая при обстреле, осталась розовой и голой, а на левой топорщилась седая бородка, придавая ему сходство с безумным Лиром, оплакивающим отданную дочерям власть. Голова у него моталась – Рэнсом догадывался, что старик уже два или три года практически слеп. Замкнутый мир поселка еще съежился для него, лишенного зрения, и он погрузился в матриархат, возглавленный двумя дочерьми.

Если Рэнсом еще мог надеяться на спасение, то лишь от третьей дочери. Поднимаясь по мосткам на шлюпочную палубу, он ощутил, что во всех смыслах возносится над скудным миром поселка.

– Чарльз!

Ванесса Джонстон лежала на койке в холодной каюте, разглядывая рассевшихся по фальшборту чаек. Черные волосы прикрывали белое плечо. Некрасивое лицо осталось таким же гладким, как во времена, когда девушка лежала у окна чердачной спальни в Ларчмонте. Рэнсом закрыл за собой дверь и, подсев к ней на койку, осторожно взял за руку. Она крепко ответила на пожатие и медленно улыбнулась.

– Чарльз, ты…

– Я пришел повидать Гендри, Ванесса.

Она обняла его за плечи холодными руками. Кровь у нее всегда казалась холодной, словно в жилах текла ртуть времени, мелькала прозрачными ручейками, подобно пойманной на рассвете рыбешке. Холод в каюте и холод ее белой кожи, как блеск раковины на песке под ярким зимним солнцем, оживили его разум.

– Гендри? Зачем?

– Я… – Рэнсом заколебался, понимая, что отдается на милость Ванессы. Если она откроет ему путь в поселок, он навсегда останется в ее власти. – Я хотел привести сюда Джудит и остаться сам. Гендри не пришел в восторг.

– Но, Чарльз… – Ванесса замотала головой. – Тебе сюда нельзя, даже не думай!

– Почему? – Рэнсом взял ее за руки. – Вы оба так уверены. А это уже вопрос жизни. До моря так далеко…

– Море! Не о море думай! – Ванесса потемневшими глазами взглянула на Рэнсома. – Если придешь сюда, тебе конец, Чарльз. Ты целыми днями будешь отгребать соль от котлов.

Рэнсом отвернулся, бросил взгляд за окно и устало спросил:

– А что еще остается, Ванесса?

Он ждал, а она лежала на белой подушке, и холодный сквозняк разворачивал черные завитки ее волос.

– Ты знаешь, Ванесса?

Она провожала глазами чаек, круживших над кораблем и клевавших тушу меч-рыбы, свисающую с мачты под крестом из китовой кости.

Глава 10

Знак Рака

С надстройки лихтера, высоко поднимавшейся над дюнами, Рэнсом видел, как Филипп Джордан спускается с соляных холмов к берегу. Его черная на белом склоне фигура выглядела сутулой и понурой, он медленно пробирался по каменистой тропке. Вот скрылся за вершиной и стал спускаться по песчаной осыпи, протянувшейся в расщелине между холмами. На плече у него висела полотняная сумка.

Рэнсом, укрытый от ветра потрескавшимися панелями стеклянного купола, на минуту порадовался игре света на песке и на выветренных обрывах скал. Прибрежные холмы теперь отмечали границу пустыни, растянувшейся по всему континенту – владения пыли и руин, – но красок в ней было больше, чем в унылом мире солончаков. Утром кварцевые жилы расплавятся в сиянии, потекут по утесам и песок в расщелинах обратится в замерзшие водопады. К вечеру цвета снова оплавятся, тени обозначат сотни пещер и сквозных гротов, а потом закат, сияющий за скалами на западе, осветит все побережье огромным рубиновым фонарем, словно из устьев пещер пробьется подземное пламя.

Когда Филипп Джордан скрылся, Рэнсом спустился по лестнице на палубу лихтера. За перилами меланхолично кружила в баке единственная селедка – пока Рэнсом был в поселке, Грэди приходил стребовать долг – и мысль о том, какая скудная трапеза получится из этой рыбешки, заставила Рэнсома резко отвернуться. Джудит, измученная торговлей с Грэди, уснула. Палуба уступами спускалась к оплывающему песку. Рэнсом перелез через перила и пошел вверх, обходя потревоженные ветром лужицы рассола.

Песчаная корка стала тверже. Он начал подъем к соляным пикам, белыми пирамидами торчащим на фоне холмов. Из склона торчал обломок старого опреснителя – ржавая труба, украшенная рваным клапаном. Рэнсом перешагнул бурую скорлупу металлического барака, утонул подошвами в ажурных лохмотьях железа и пробрался мимо груды автомобильных кузовов, наполовину похороненных в соли. Добравшись до вершины, он поискал на земле следы Филиппа, но сухая соль была сплошь исполосована полозьями волокуш с карьера.

За соляными холмами начиналось то, что когда-то было прибрежным плоскогорьем. Прежние дюны скрылись под слоем соли, намытой бурями с пляжа, и наносами песка и пыли, сдутых с холмов. Серая песчанистая почва, на которой прозябали редкие пучки травы, едва виднелась из-под металлического мусора. Под ногами Рэнсома скрывались обломки тысяч легковых и грузовых автомобилей. Кое-где над песком проступали их крыши и ветровые стекла, на несколько ярдов тянулись секции ограждения из колючей проволоки. Редкие стропила приморских вилл указывали на остатки прежних жилых очагов.

Примерно в четырехстах ярдах правее лежало устье пересохшего ручья, по которому он впервые спустился к морю десять лет назад. Прорезанные карьерами берега большей частью скрылись под тоннами песка и гравия, сползавшими с возвышенностей в пустое русло. Рэнсом обошел по краю карьера, осторожно выбирая путь между старыми шасси и отброшенными в стороны обломками бамперов. Пологий спуск в карьер начинался левее и вел к прежней полосе пляжа. В песчаной стене десятками проступали полураскопанные корпуса – разбитые стекла и решетки радиаторов блестели жилами ископаемого кварца, вмерзшими в камень тушами бронированных ящеров. Здесь, в карьере, люди из поселка добывали из машин проволоку, сиденья, обрывки материи.

За карьером дюны расступались, образуя ложбину, из которой поблескивала тусклой позолотой крыша карусели. Полосатые навесы спускались к безмолвным лошадкам, замершим на своих пружинах подобно сказочным единорогам. Рядом стоял еще один павильон, под его нарядными карнизами сушилось на веревках белье. Рэнсом ступил на тропу, ведущую от дюн к этой лощинке. Миссис Квилтер жила здесь, укрытая от моря и суши, принимая у себя каменщиков и женщин из поселка, надеявшихся на ее скромное колдовство и предсказания будущего. Вопреки неодобрению преподобного Джонстона и капитанов, эти прогулки за дюны были, по мнению Рэнсома, полезны для людей, вносили в их стерильную жизнь элемент случайности, напоминали о существовании времени и выбора, без которых все они вскоре совсем лишились бы индивидуальности.

Спустившись вниз, он застал миссис Квилтер сидящей на пороге своей будки. Старуха штопала ветхую шаль. Заслышав шаги, она отложила иглу и прикрыла нижнюю половину раскрашенной двери – но тут же снова открыла ее пинком, узнав Рэнсома. Она почти не постарела за эти десять лет в дюнах. Пожалуй, ее клювастое лицо даже смягчилось и напоминало теперь хитрую добродушную сову. Она кутала круглые бока в тряпье, выпрошенное у рабочих в карьере. Сквозь слои шотландского пледа, линялого брезента и черного бархата оборками топорщились полоски расшитого шелка.

Рядом, у двери, стоял большой горшок рыбьего жира. На песчаных откосах раковинами и скорлупками устриц были выложены пентакли и полумесяцы.

Катерина Остен как раз смахивала с них пыль. Обернувшись, она приветствовала Рэнсома кивком. Лощину заливал теплый свет, но женщина подняла кожаный ворот подбитой шерстью куртки, пряча морщинистое лицо. Ее обращенный в себя взгляд напомнил Рэнсому первые годы, которые Катерина провела со старухой, добывая средства к существованию из старых машин. Их нынешний союз – выгоревшие рыжие волосы позволяли счесть Катерину дочерью старухи – держался на абсолютной взаимной зависимости и строгом отчуждении от всех прочих.

Катерина выложила на песке знаки зодиака: прерывистые линии изображали рака, овна и скорпиона.

– Профессионально, – высказался Рэнсом. – Что мне сегодня сулит гороскоп?

– Ты когда родился? В каком месяце?

– Кэти! – миссис Квилтер погрозила ей кулачком. – Это стоит селедки. Никакой милостыни, милая.

Катерина кивнула старухе и с легкой улыбкой обратилась к Рэнсому. Ее сильное, загорелое дотемна лицо было выдублено ветром и брызгами.

– Так в каком месяце? Только не говори, что забыл.

– В июне, – ответил Рэнсом. – Кажется, водолей?

– Рак, – поправила Катерина. – Твой знак – рак, доктор. Знак пустыни. Жаль, что я не знала.

– Сходится, – заметил Рэнсом. Они отошли за карусель. Он тронул глаз лошадки. – Пустыня? Да, я принимаю такое предсказание.

– Но какая пустыня, доктор, вот вопрос?

Рэнсом пожал плечами.

– Есть ли разница? Похоже, мы обладаем способностью обращать в пыль и песок все, к чему прикоснемся. Мы даже море засеяли его собственной солью.

– Какое уныние, доктор! Надеюсь, пациентам вы даете более обнадеживающие прогнозы?

Рэнсом взглянул в ее пронзительные глаза. Катерина прекрасно знала, что у него нет пациентов. В первые годы на берегу он принимал сотни больных и раненых, но почти все они умирали от истощения и недоедания, а теперь у людей из поселка он считался парией. Там исходили из принципа, что человек, которому понадобился врач, скоро умрет.

– Нет у меня пациентов, – тихо сказал он. – Они не хотят моей помощи. Ваши гадания им больше по душе. – Он оглядел холмы над собой. – Для врача это – полный провал. Ты видела Филиппа Джордана? С полчаса назад?

– Он прошел мимо. Понятия не имею, куда.

Рэнсом полчаса лазал по дюнам, забредал между утесами. Их основания испещряло множество отверстий. Устья пещер были кое-как загорожены оконными стеклами, закрыты жестяными дверями, но люди покинули эти жилища много лет назад. Песок еще сохранял тепло, и Рэнсом пролежал на нем минут десять, играя случайным обрывком бумаги. Склон над ним переходил в обрыв, поднимающийся на сто футов – отрог одного из холмов. Рэнсом стал медленно подниматься на него сбоку в надежде увидеть Филиппа Джордана, когда тот станет возвращаться в поселок.

Наверху он сел и оглядел полосу пляжа. Берег уходил к морю бесконечными солеными отмелями. Разбитые корабли поселка теснились, как суда в маленькой гавани. Рэнсом смотрел мимо них, на широкое речное русло. Оно более чем на полмили было завалено дюнами и оползнями. Дальше ложе реки понемногу расчищалось и переходило в твердую белую плоскость, усеянную камнями и булыжниками. Между травяными кочками гуляла пыль.

Изучая береговую линию, Рэнсом заметил уходившую в сторону лощину. Она, как и главное русло, была забита камнями и песком, а на полускрытых дюнами берегах виднелись стены разрушенных домов.

В косых лучах заката Рэнсом отчетливо различил свежие следы ног в пыли. Цепочка их вела прямо к руинам большой виллы, пересекая полураскопанную дорогу вдоль края долины.

Спускаясь с утеса, Рэнсом заметил мелькнувшего за стеной Филиппа Джордана. Тот сбежал по лестнице и скрылся из вида.

Через пять минут, когда Рэнсом взбирался по песчаному откосу в уверенности, что нашел тайную могилу старого негра, мимо его головы просвистел камень. Пригнувшись, он взглянул на зарывшийся в песок булыжник размером с кулак.

– Филипп, – крикнул Рэнсом в солнечный блеск. – Это Рэнсом!

Узкое лицо Филиппа Джордана показалось над откосом дороги.

– Уходи, Рэнсом! – отрывисто выкрикнул он. – Уходи на пляж. Я тебе сегодня уже показал!

Рэнсом, прочно стоя на подающемся под ногами песке, указал на виллу.

– Филипп, не забывай, кто его сюда привез. Если бы не я, он бы вовсе остался без могилы.

Филипп шагнул вперед, на дорогу. Он держал новый камень на ладони и смотрел, как Рэнсом взбирается к нему. Занес камень над головой, предостерегающе произнес:

– Рэнсом…

Тот снова остановился. Филипп превосходил его силой и молодостью, но Рэнсом чувствовал, что готов к решительному столкновению. Поднимаясь по осыпи, вспоминая о спрятанном в правом сапоге ноже, он сознавал, что Филипп Джордан отплачивает наконец за всю помощь, которую получал от Рэнсома беспризорный сын реки пятнадцать лет назад. Такой долг рано или поздно непременно оборачивается другой стороной монеты. А главное, Филипп видел в сухом лице Рэнсома сходство с настоящим отцом, рыбацким капитаном, звавшим его когда-то с берега. Тогда парень сбежал от него во второй раз.

Рэнсом медленно продвигался вверх, чувствуя подошвами острые камни. Булыжник в руке Филиппа блестел в солнечном свете.

На уступе в двадцати футах над дорогой, словно не замечая происходящего внизу, стоял тощий зверь с клочковатой гривой. Его серую шкуру покрывали светлые полосы пыли, худые бока были изорваны шипами, и Рэнсом не сразу понял, что видит перед собой. А потом вскинул руку, указывая на льва, оглядывающего подход к далекому морю.

– Филипп, – хрипло прошептал он. – Там, на уступе!..

Оглянувшись через плечо, Филипп упал на колено и швырнул зажатый в руке камень. Булыжник осколками взорвался под ногами зверя, и тогда лев отскочил, поджав хвост, и, взметнув пыль, скрылся за скалами.

Когда Рэнсом стал выбираться на дорогу, Филипп поддержал его за плечо. Молодой человек все еще провожал взглядом льва, удирающего по сухому руслу. Руки у него дрожали не столько от испуга, сколько от глубинного, неудержимого волнения.

– Кто это был – белая пантера? – глухо спросил он, когда пыльный хвост скрылся за дюнами.

– Лев, – ответил Рэнсом. – Маленький лев. На вид голодный, но не думаю, чтобы он вернулся. – Рэнсом встряхнул Филиппа за плечо. – Филипп, ты понял, что это значит? Помнишь Квилтера и зверей из зоопарка? Лев, должно быть, добрался сюда от Маунт-Роял. А значит…

Он прервался, пыль забила рот и горло. Его заливало бесконечное облегчение, смывало боль и горечь последних десяти лет.

Филипп кивнул, дал Рэнсому перевести дыхание.

– Понимаю, доктор. Значит, между нами и Маунт-Роял есть вода.

От стены к подвальному гаражу вела бетонная эстакада. Ее расчистили от песка и камней, заботливо огородили частоколом от песчаных наносов. У Рэнсома все еще кружилась голова. Он указал на гладкий бетон и на дорогу, расчищенную на пятьдесят ярдов по краю долины.

– Тебе пришлось поработать, Филипп. Старик гордился бы тобой.

Филипп слабо улыбнулся, снял с пояса ключ и отпер дверь.

– Сюда, доктор, – жестом пригласил он. – Что скажете?

Посреди гаража блистал хромированным радиатором огромный черный катафалк. Крыша и борта были отполированы до зеркального блеска, диски колес сверкали начищенными щитами. Рэнсому, много лет видевшему только сырые тряпки и ржавое железо, ютившемуся в жалких хижинах, этот экипаж представился забальзамированными останками забытого прошлого.

– Филипп, – медленно заговорил он, – это, конечно, великолепно, но…

Он осторожно обошел автомобиль сзади. Три колеса были целы, шины накачаны, а вместо четвертого под ось подложили деревянные чурбаки.

В блестящем кожей и черным деревом салоне было темно, и Рэнсом заподозрил, что тело старого негра покоится внутри. Быть может, Филипп, обратившись к самым памятным впечатлениям детства, все эти годы носил в себе причудливый образ богатых катафалков, кативших когда-то к кладбищу?

Рэнсом осторожно заглянул в заднее окошко. Деревянный помост пустовал, блестели отполированные наладки.

– Где он, Филипп? Где старый мистер Джордан?

Филипп отмахнулся.

– Дотуда много миль. Он похоронен в пещере над морем. Я это хотел вам показать, доктор. Что скажете?

Рэнсом, собравшись с духом, ответил:

– Но мне говорили… все думали… Ты столько лет ходил сюда, Филипп? К этому… автомобилю?

Филипп отпер водительскую дверцу.

– Я его пять лет назад нашел. Понимаете, я не умею водить, да и смысла тогда не было, но он навел меня на мысль. Тогда я начал искать, в прошлом году нашел пару целых шин… – Он рассказывал быстро, торопясь ввести Рэнсома в курс дела, словно единственным важным событием за все эти годы была находка и ремонт катафалка.

– Что ты хочешь с ним делать? – спросил Рэнсом и открыл дверцу. – Можно мне?

– Конечно. – Пока Рэнсом садился, Джордан опустил оконное стекло. – Собственно, доктор, я хотел, чтобы вы мне его завели.

Ключ зажигания торчал в гнезде. Рэнсом повернул его и оглянулся. Филипп пристально следил за ним из полумрака, его темное лицо – лицо умного дикаря – исполнилось детской надежды. Гадая, долго ли ему оставаться расходным инструментом, Рэнсом сказал:

– Я бы рад, Филипп. Я понимаю, как ты относишься к этой машине. Десять лет прошло, автомобиль возвращает…

Филипп улыбнулся, показав обломанный зуб и белый шрам под левым глазом.

– Вы постарайтесь, пожалуйста. Бак полон, масло есть, и радиатор залит.

Рэнсом кивнул и нажал стартер. Как он и ожидал, ничего не изменилось. Несколько раз нажав стартер, он снял ручной тормоз и поиграл с рычагом передач. Филипп медленно покачал головой, на его лице отразилось лишь легкое разочарование.

Рэнсом отдал ему ключи и вышел из машины.

– Он не поедет, Филипп. Ты ведь понимаешь, да? Аккумулятор сел, и проводка наверняка проржавела. Его и за сто лет не заведешь. Жаль, это красивая машина…

Филипп с криком ударил ногой по приоткрытой дверце, вбил ее в раму. Мышцы на шее и желваки на скулах у него вздулись, словно все неудачи прошлых лет разрывали лицо на части. Он выкрутил из гнезда дворник, гневно ударил кулаком по крыше, промяв блестящий металл.

– Он должен поехать, доктор. Я буду его толкать, хоть всю дорогу!

Отбросив Рэнсома в сторону, он наклонился, уперся плечом в дверную раму и со звериным напором сдвинул машину вперед. С грохотом разлетелись подпиравшие ось чурбаки, бампер ударился о бетонный пол. Машина покосилась, застонала. Филипп обежал ее кругом, сильными руками дергая дверцы и бамперы.

Рэнсом вышел на солнце и стал ждать. Через десять минут показался Филипп, понурый, с рассаженной в кровь правой рукой.

Рэнсом взял его за плечо.

– Нам не нужна машина, Филипп. До Маунт-Роял всего сто миль, за две или три недели спокойно пройдем. Река приведет нас прямо к городу.

Часть 3

Глава 11

Сияющая река

Белое, как старая кость, ложе реки уходило на север. По берегам, у волноломов из остатков набережной, высокими валами громоздились песчаные дюны, ограничивая плавные изгибы сухого русла. За дюнами начиналась пустыня, камни и скалы, а между ними запекшаяся, как обожженная глина, земля. Кое-где на невидимом с русла гребне торчали обломки стволов или стальные ветряки, сторожившие пустые равнины. В прибрежных холмах верхние части склонов заросли жестким бурьяном, питавшимся занесенными по ветру брызгами, но в десяти милях от моря пустыня становилась совершенно безжизненной, земля рассыпалась под ногами мелкой белой пылью. Только металл, завалявшийся на дюнах, немного расцвечивал их красками – перекрученные остовы кроватей торчали кочками пустынной колючки, насосные станции и сельскохозяйственные машины образовали угловатые скульптурные группы, и над ними на легком ветру завивалась пыль.

Маленький отряд, оживленный солнечным светом, ровным шагом двигался по сухому руслу. За три дня после выхода они, неспешно шагая по плотным песчаным полосам, покрыли двадцать миль. Скорость задавала миссис Квилтер, каждое утро хоть несколько миль проходившая своими ногами. После полудня она дремала под навесом тележки, которую, сменяясь с Филиппом Джорданом, тянули Рэнсом и Катерина Остен. Легкая рама, поставленная на большие деревянные колеса, двигалась легко. На ней в ящиках хранилось самое ценное имущество экспедиции – палатки и одеяла, запас копченой сельди и съедобных водорослей, полдюжины канистр с водой. Рэнсом считал, что этого хватит на три недели. Если по пути к Маунт-Роял они не найдут воды, придется повернуть назад, хотя все, не сговариваясь, подразумевали, что не вернутся на побережье.

Появление льва убедило Рэнсома, что вода – источник или выход подземной реки – есть в двадцати-тридцати милях от моря. Больше лев бы не выдержал, а судя по его поспешному отступлению, к побережью он вышел именно по сухому руслу. Следов им не попадалось, но и их собственные следы вокруг лагеря к утру заглаживал ветер. Тем не менее и Рэнсом, и Филипп настороженно высматривали зверя и не отходили далеко от притороченных к бортам тележки копий.

Рэнсом, выспрашивая миссис Квилтер, понял, что эти трое уже два года собирались в путь. У них не было ни строгого плана, ни маршрута, но каждый остро ощущал потребность вернуться к городу и поселку на берегах высохшего озера. Миссис Квилтер не скрывала, что надеется отыскать сына, и не сомневалась, что он выжил в руинах города.

Мотивы Филиппа Джордана, как и Катерины, оставались темны. Молодой человек, возможно, хотел найти Иону или раскрашенное судно, которое когда-то делил со старым негром. Рэнсом догадывался, что миссис Квилтер, уловив эти глубинные побуждения, осторожно играла на них, пользуясь визитами Филиппа в ее будку и понимая, что им вдвоем с Катериной не осилить пути. Когда Филипп открыл ей тайну катафалка, старуху не пришлось долго уговаривать.

Рухнувшая надежда торжественно въехать в Маунт-Роял на блестящем лимузине по странной иронии судьбы вернула Рэнсому ее приязнь.

– Роскошная была машина, доктор, – в десятый раз сетовала она, пока все четверо завтракали в тени тележки. – Показать бы моему Квилти, а? – Она уставилась в дымку над горизонтом, мысленно рисуя на ней картину возвращения блудной матери. – А теперь я сижу в этой телеге, словно мешок картошки.

– Он и так вам обрадуется, миссис Квилтер. – Рэнсом зарыл объедки в песок. – А машина все равно через десять миль бы сломалась.

– Если бы вы вели, не сломалась бы, доктор. Я же помню, как вы нас сюда доставили. – Миссис Квилтер оперлась спиной на колесо. – Вам стоило пальцем нажать, и машина заводилась.

Филипп, обиженный ее изменой, резко перебил:

– Миссис Квилтер, аккумулятор-то сел. Десять лет пролежал.

Старуха с презрением отмахнулась.

– Аккумулятор! Да что там, скажите, доктор? Ну, пришлось бы немного подтолкнуть? Может, Филипп раздобыл бы для нас старого осла.

Они усадили старуху под навес. Рэнсом впрягся в оглобли рядом с Катериной, а Филипп с копьем в руке нес охранение в пятидесяти ярдах впереди. Катерина пока не заразилась новым почтением миссис Квилтер к доктору. Она упорно налегала на перекладину, обвязав сильные плечи рукавами кожаной куртки. Если колесо на стороне Рэнсома застревало в трещине, подначивала:

– Эй, доктор, не посадить ли тебя рядом с миссис Квилтер?

Рэнсом коротал время, вспоминая, как Катерина кормила взбудораженных львов в клетках зоопарка Маунт-Роял. Покинув животных, она стала унылой и настороженной, но сейчас оживала на глазах, ощущая притяжение саванны и частый пульс пустынных кошек.

Они медленно продвигались по реке. Миссис Квилтер дремала под навесом, ее яркие до рези в глазах шелка вздувались в теплом воздухе приспущенными парусами. Русло впереди змеилось между дюнами, широкое ложе сверкало меловым обрывом. Течение выгладило дно, и оно напоминало морщинистую пыльную шкуру слона-альбиноса. Колеса взламывали корку, их ноги взметывали пыль фонтанчиками, и она стелилась по ветру за отрядом. Песок был перемешан с мелкими рыбьими косточками и белыми хлопьями ракушек.

Рэнсом раз-другой оборачивался на побережье, радуясь, что дымка скрывает полосу холмов. Он понемногу забывал десять лет на солончаках, холодный ночной ветер над лужицами рассола и нескончаемые битвы с людьми из поселка.

Река свернула к северо-востоку. Они проходили мимо разрушенных причалов. Рядом с ними лежали почти утонувшие в песке лихтеры, серевшие пустыми бортами. Вдоль берега выстроились здания складов: гофрированные стены, целые стекла в верхних окнах. Ряд бетонных телеграфных столбов отмечал линию дороги, уходившую в холмы за аллювиальной долиной.

Река в этом месте мельчала и расширялась. Они проходили все новые суда и катера, полускрытые песчаными наносами. Рэнсом остановился, пропустил остальных вперед и оглядел возвышавшиеся над ним борта. Солнце стояло высоко, теней не было, и округлые формы лишь слабо напоминали о прежнем, словно призраки далекой вселенной, где иссохшие образы лежат на отмелях потерянного времени. Неподвижный свет и застывшие предметы навевали чувство, будто он пересекает внутренний ландшафт, где элементы будущего обступают его, как предметы натюрморта – бесформенные и лишенные ассоциаций.

Они подходили к корпусу речного парохода – большого изящного судна с высокой белой трубой, лежавшего прямо посреди фарватера. Палуба его приходилась вровень с песком вокруг. Рэнсом подошел к перилам и, переступив их, направился по палубе к открытой двери салона под мостиком. Столы и пол внутри покрывала пыль, лежала чехлами на сиденьях и на резьбе стен.

Катерина с Филиппом взобрались на мостик и высматривали, нет ли на равнине какого движения. В двух милях от них блестела алюминием башня элеватора.

– Что-нибудь видно? – крикнул им Рэнсом. – Над горячими источниками должен подниматься пар.

Оба покачали головами.

– Ничего, доктор.

Рэнсом перешел на нос, остановился у кабестана. Опустил голову, разглядывая ее тень на своих ладонях. Складывая их чашкой, он изменял очертания черепа, его длину и форму. Снизу, с тележки, на него любопытно взглянула миссис Квилтер.

– Доктор, такие штуки любил мой Квилти. Вы сейчас прямо как он. Он, бедняжка, хотел выправить себе голову, чтобы была как у всех.

Рэнсом перелез через перила и подошел к ней. Что-то толкнуло его взять старуху за руку. Маленькая круглая ладошка, пульс трепещет, как у испуганного воробья. Рэнсом вдруг поймал себя на том, что вопреки всякой логике надеется где-то встретить Квилтера.

– Мы его найдем, миссис Квилтер. Он где-то там.

Река впереди резко сворачивала. Последний ручеек собрал к берегу стадо скота, и теперь на песке лежали рассыпавшиеся скелеты. Большие поломанные черепа скалили зубы, совсем как Квилтер. В пустых глазницах блестели зернышки кварца.

Двумя милями дальше реку пересекал железнодорожный мост. На нем остановился поезд, двери вагонов были открыты. Рэнсом решил, что линия впереди оказалась перекрыта, и пассажиры понадеялись добраться к морю пароходом.

Они сделали привал в тени под мостом, оглядели речное ложе между опорами. В предвечернем свете тысячи теней от обломков испещряли песок каллиграфическим узором.

– Можно переночевать здесь, – предложил Филипп Джордан. – Отправимся пораньше и завтра к этому времени уйдем далеко.

На разбивку лагеря каждый вечер уходило два часа. Они затолкали тележку под одну из опор, воткнули в песок копья и протянули от нее навес. Катерина с Рэнсомом прокопали вокруг палатки глубокий ровик, превращая выброшенный песок в защиту от ветра. Филипп искал в дюнах на берегу металлические столбики. Ночью с пустыни несло холодным ветром, и несколько прихваченных с собой одеял с трудом хранили тепло.

К сумеркам палатку и тележку окружила полукруглая насыпь фута в три высотой, подпертая кусками металла. За этим миниатюрным крепостным валом они готовили ужин на костре из плавника и обломков досок. Дым поднимался между балками моста и уплывал прочь в холодную темноту.

Пока женщины готовили, Рэнсом с Филиппом взобрались на мост. Между косыми балками рассевшиеся крыши пассажирских вагонов сквозили звездами. Филипп принялся обдирать дерево с сидений на дрова. Гнилые чемоданы и саквояжи лежали в пыли под колесами. Рэнсом прошел вдоль вагонов к локомотиву, забрался в кабину и поискал среди ржавых рычагов кран для воды. Облокотился на раму открытого окна и полчаса смотрел на дорогу, которая, пересекая рельсы, вилась по пустыне.

Ночью его разбудил Филипп Джордан.

– Доктор, послушайте!

Рука молодого человека легла ему на плечо. Подняв взгляд, Рэнсом увидел мерцающие угли, отразившиеся в его глазах.

– Что такое?

Далеко на северо-западе, там где сухие деревья и всхолмленная земля сливались с подножием ночи, устало завывал зверь. Его потерянные крики слабо отдавались от стальных опор моста, эхом разносились над белой рекой, словно тщась воскресить от долгой спячки скелет мертвой земли.

Уром, едва рассвело, они разобрали лагерь и погрузили снаряжение на тележку. Тревожная ночь и с каждым утром встававшее чуть раньше солнце задержали выход. Филипп Джордан, дожидаясь, пока соберется миссис Квилтер, расхаживал у тележки, рассеянно постукивая копьем по спицам колес. Темное клювастое лицо, озаренное солнцем, роднило его с кочевниками пустыни, уподобляло потомку благородного, но сошедшего на нет племени.

– Вой слышала? – обратился он к подошедшей Катерине. – Что это было: лев или пантера?

Катерина покачала головой. Она распустила волосы, холодный ветер поднимал над ее головой длинные пряди. Женщину, в отличие от Филиппа, ночные звуки, кажется, успокоили.

– Нет, это кто-то из псовых. Может быть, волк. Далеко, не разобрать.

– Не больше пяти миль. – Филипп взобрался на оставшуюся от лагеря насыпь и прищурился на береговую линию. – Мы к полудню будем там. Держитесь начеку. – Остро глянув на Катерину, он перевел взгляд на присевшего у костра Рэнсома. Тот грел ладони над углями. – Доктор?

– Конечно, Филипп. Но я бы не беспокоился. Десять лет спустя они, наверно, боятся нас больше, чем мы их.

– Вы принимаете желаемое за действительное, доктор. – Катерине, он, спускаясь по насыпи, отрывисто бросил: – На скалах мы видели льва!

Когда миссис Квилтер собралась, он стал уговаривать старуху занять место на телеге. Та, хотя и спала плохо и была утомлена дорогой, настояла, что первый час пойдет сама. Она двигалась, как улитка, передвигая обутые в сапоги крошечные ступни по растрескавшемуся песку – словно шныряли робкие мыши.

Филипп шагал рядом с ней, с трудом сдерживая нетерпение и одной рукой направляя тележку. Катерина иногда брала миссис Квилтер под руку, хотя та твердила, что справится сама. Иногда она приостанавливалась, что-то бубнила про себя и покачивала головой.

Рэнсом, пользуясь медлительным движением отряда, уходил вперед по реке, пробираясь между снесенным с берегов мусором: лопастями ветряков и отломанными дверцами машин. Освеженный холодным утренним воздухом, он радовался, что миссис Квилтер задерживает отряд. Десять минут в одиночестве помогли собрать разбегавшиеся мысли, все больше и больше занимавшие его по мере продвижения вперед. Размышляя об истинных причинах этого путешествия, он начинал ощущать настоящий внутренний компас. Поначалу ему казалось, что его, как и Филиппа Джордана и миссис Квилтер, влечет прошлое, а теперь – что белое речное ложе уводит их в противоположную сторону, вперед, к будущему времени, где неразрешенные остатки прошлого явятся округленными и заглаженными, приглушенными эрозией времени, как картины в мутном зеркале. Быть может, ничего, кроме этих остатков и не было в будущем, и оно станет отрывистым и разломанным, как те обломки, по которым шагал он сейчас, но ведь и они когда-нибудь переплавятся и перемелются в мягкую пыль речного русла.

– Филипп! Доктор Рэнсом! – Катерина Остен, отставшая на двадцать ярдов, указывала назад.

Там, на мосту, ярко пылал под солнцем поезд, в воздух поднимались клубы дыма. Пламя перебегало с вагона на вагон, яркие угли падали между рельсами на оставленный ими лагерь. Через несколько минут горел уже весь состав. Черный дым затянул южный небосклон.

Рэнсом вернулся к остальным.

– Это по меньшей мере сигнал, – тихо сказал он. – Если здесь кто-то есть, они узнают о нас.

Рука Филиппа дрогнула на древке копья.

– Должно быть, это костер. Вы его не потушили, доктор?

– Конечно, потушил. Должно быть, ночью уголек занесло ветром на пути.

Они досмотрели, как выгорают последние вагоны, еще не втянувшиеся на мост. Филипп, подобравшись, обернулся к миссис Квилтер, указал ей на телегу.

Рэнсом впрягся рядом с Катериной. Они двинулись быстрым шагом, подталкивая телегу втроем. От поворота реки Рэнсом оглянулся на горящий мост. Над поездом еще плыл дым, затягивал небо на юге. К полудню они покрыли еще десять миль и остановились, чтобы приготовить обед. Довольный Филипп помог миссис Квилтер слезть на землю и натянул для нее навес, закрепив другой край к борту старого лихтера.

Рэнсом, поев, отошел вдоль берега. За корпусами барж виднелись затянутые песком причалы и молы. Река здесь расширялась, образуя маленькую гавань. Рэнсом взобрался на деревянный причал и мимо покосившихся кранов выбрался на улицу городка. Улицу похоронила пустыня, но фасады домов и складов отмечали ее направление. Он миновал магазин и маленький банк, двери которого были взломаны ударами топора. Рядом от выгоревшего автовокзала остались только разбитые стеклянные панели и потускневшие столбики. Во дворе стоял большой автобус, присыпанный песком по крыше и бортам. Глаза окон темнели, как зеркала иного мира. Рэнсом держался середины дороги, обходя холмики закопавшихся в землю автомобилей. Ряд пригорков, почти утративших подлинный облик, нарушал плавное течение дюн по улице. Ему вспомнились раскопанные в прибрежном карьере машины. Их выкапывали целехонькими, с царапинами на бортах и блестящими бамперами – прямо из десятилетнего прошлого. Эти же захороненные машины выглядели идеализированными образами самих себя, сутью собственной геометрии с плавными обводами, перетекшими в них из некоего платонического будущего.

Так переоценивались все вещи, погребенные песком. Рэнсом остановился у витрины на главной улице. Нанесенный к раме песок превратил стеклянный квадрат в эллипс трех футов шириной. Заглянув внутрь, он увидел в сумраке дюжину застывших лиц пластмассовых манекенов. Они расслабленно позировали, приподняв руки, стеклянно улыбались, иссохшие, как весь мир вокруг.

Вдруг у Рэнсома перехватило дыхание. Среди пустых лиц, сквозь блики в стекле, проступила ухмыляющаяся голова. Отражение сфокусировалось, словно проступающее воспоминание, и Рэнсом уставился на силуэт, придвинувшийся к нему сзади.

– Квилт!..

Он оглядывал пустую улицу, лихорадочно соображая, все ли следы здесь – его. Вдоль улицы пронесся ветер, закачал деревянную вывеску магазинчика напротив. Рэнсом отошел туда, а потом повернулся и заспешил по песчаным сугробам.

Они двинулись дальше вверх по реке. Реже устраивая привалы, толкали телегу по запекшейся белой плоскости. Далеко позади вздымали к небу дымные столбы. Ближе к вечеру, когда от городка было пройдено уже пять миль, они, оглянувшись, увидели поднимающийся над его улицами дым. Пламя бежало по крышам, и через десять минут огромная туча застелила южный горизонт.

– Доктор Рэнсом. – Филипп шагнул к нему. Рэнсом стоял, привалившись к борту тележки. – Вы, когда там были, разводили костер? Вы уходили погулять…

Рэнсом покачал головой.

– Не думаю, Филипп. У меня были с собой спички… наверно, я мог бы…

– Так разводили? Или не помните? – Филипп пристально вглядывался в его лицо.

– Нет. Уверен, что не разводил. Зачем бы мне?

– Пусть так. Но спички я заберу, доктор.

С этого времени – вопреки подозрениям Филиппа, которые по какой-то смутной причине отчасти разделял и сам, – Рэнсом не сомневался, что за ними следят. Вид окрестностей ощутимо изменился. На место плоской равнины у побережья, на которой лишь изредка виднелись силуэты деревьев, пришли руины речных поселков, разбивавших линию горизонта. Вдоль дюн и прибрежных дорог стояли машины. Повсюду поднимались к небу пустые металлические башни и трубы. Даже в русле стало тесно, и им приходилось вилять между десятками затонувших судов.

Они миновали пролет разрушенного автомобильного моста, прервавшего их поездку десять лет назад. За проломанной аркой перед ними открылись знакомые перспективы. Рэнсому припомнилась одинокая фигура, удалявшаяся от них по сухому руслу. Он прошел вперед, отыскивая следы загадочного незнакомца. Свет впереди был смутным, и на миг ему померещилась мелькнувшая тремястами ярдами дальше тень, уходящая за пустые бухты.

Глава 12

Дымовые костры

Это видение преследовало его на последнем этапе пути к Маунт-Роял. Когда они через десять дней достигли западной окраины города, Рэнсом уже не сумел бы отличить его от других призраков, оставшихся позади. Безжизненность равнины, протянувшейся по материку бесконечной пустыней, притупила в нем все чувства. Неподвижный свет, однообразие цвета и ослепительная белизна камней внушали чувство, будто он пересекает бесконечное кладбище. Главное, из-за неподвижности ландшафта малейшее изменение воспринималось с остротой галлюцинации. Ночами, останавливаясь в лощинах прибрежных дюн, они слышали завывания неизвестного зверя. Он держался в нескольких милях, его крики эхом отдавались в пустыне, отражаясь от редких стен, мегалитами возвышавшихся в серых сумерках.

Пускаясь в путь, они видели вспыхивающие позади пожары. Дымные столбы поднимались над пустыней, отмечая продвижение отряда с юга на север. Иногда они выстраивались по шесть-семь в ряд, косо поднимаясь в воздух.

Запас воды был на исходе, а найти источник или выход подземной реки так и не удалось – это положило конец первоначальным планам экспедиции. Однако о возвращении никто не заговаривал и ни разу всерьез не попытался раскопать песок в поисках воды. Они, сгибая спины под грузом телеги, упрямо брели к поднимающемуся над горизонтом силуэту города.

Водяной паек пришлось урезать, и оттого все стали неразговорчивы. Миссис Квилтер большей частью сидела поверх груза на телеге, раскачиваясь и бормоча себе под нос. Филипп Джордан, чье лицо в полосах пыли все сильнее напоминало морду ящерицы, тщательно осматривал берега, выбегая наверх с копьем, пока другие отдыхали. Катерина молча тянула тележку. Она совсем замкнулась в себе, и только звериные крики по ночам вызывали в ней какой-то отклик.

В ночь на подходе к городу Рэнсом проснулся от далекого воя и увидел ее в сотне ярдов от лагеря. Женщина уходила в дюны за береговой линией, темный ночной ветер трепал ее длинные волосы.

Наутро, стоя на коленях у костра, мелкими глотками допивая воду из предпоследней канистры, Рэнсом спросил у нее.

– Катерина, мы почти пришли. Чего вы ищете?

Она зачерпнула горсть пыли, сжала ее в кулаке и просыпала белые кристаллы между пальцами.

* * *

Город, зажатый со всех сторон пустыней, словно натягивал ее на себя. Кирпичные и каменные гребни убегали в дюны. Когда они подошли ближе, над портовыми складами поднялись обгорелые крыши. Рэнсом разглядывал причалы и сбегающие к реке улицы, ловя движение, но дороги были пусты, забиты песком, как дно каньона. Здания опирались на песчаные бастионы. Маунт-Роял преобразился в доисторический пещерный город, мертвую столицу, неприступно взирающую на проходящих.

Приречный городок за окраиной исчез совсем. Большие дюны наползли на рухнувшие стены, куски обгорелых балок торчали из их гладких склонов. Филипп с Рэнсомом выбрались на берег и взглянули через забитый галькой проток, похожий на котлован еще не заложенного города. Здесь и там к стенам прислонялись обломки столбов или покинутым фортом торчала группка домов. Полумилей дальше виднелся изгиб моста, и за ним – неясный ряд насыпей, отмечавших развалины Ларчмонта.

Рэнсом уставился на озеро. Там, где прежде расстилалась вода, теперь протянулось к горизонту море белых дюн, тронутых по гребням солнечными лучами. Рэнсом ждал: вот они покатятся, мягкими волнами лизнут берег. Симметрия дюн, сверкавших меловой белизной, освещала весь ландшафт. Филипп, оглядывая картину опустошения, пробормотал:

– Нет здесь воды, Рэнсом. Огни загорались случайно. Квилтер, и все – умерли.

Рэнсом оглянулся на тянувшиеся к небу дымы. До ближайшего не было и полумили, он горел где-то у главного причала.

– Филипп, их кто-то зажигает. А если есть люди, есть и вода.

Внизу, прислонившись к борту телеги, стояла Катерина Остен. Миссис Квилтер, как ребенок, раскачивалась под навесом. Филипп уже спускался к ним, когда из двухэтажного здания в сотне ярдов от берега донесся резкий лай.

Филипп присел за секцией металлической изгороди, но Рэнсом поманил его к себе.

– Идем, Филипп. Кто-то дает этим собакам воду.

Они прошли вдоль забора, перебегая из укрытия в укрытие. Между разрушенными домами прорывались из-под земли крыши машин и почерневшие остатки сторожевых вышек. Собаки лаяли с дальней стороны здания. Рэнсом с Филиппом опасливо поднялись по ступеням на открытую веранду. Груды пыли, перемешанной с жестянками и обломками мебели, снесло к металлической балюстраде, выходящей во внутренний двор. Филипп ненадолго замялся, словно боясь того, что могло открыться внизу, и Рэнсом потянул его за руку.

Посреди дворика, футах в пятидесяти левее, пять или шесть собак атаковали манекены, вытащенные кем-то из витрин. Худые белые звери с рычанием впивались в кукольные лица, срывали лохмотья одежды с плеч. Манекены опрокидывались один за другим, и сильные челюсти отрывали им руки и ноги.

С дальнего конца здания что-то щелкнуло ударом бича, и стая умчалась, волоча за собой два безголовых манекена. Собаки свернули за угол и скрылись в развалинах улицы. Резкие щелчки подгоняли их бегство.

Рэнсом указал на покачивающуюся в канаве оторванную голову. Изуродованное лицо показалось ему знакомым по витрине из приречного городка.

– Предостережение пришельцам, Филипп, или просто дрессировка собак?

Они вернулись к Катерине и миссис Квилтер. Немного отдохнули в тенистом корпусе разбитой баржи. Напротив, в открытом доке, стоял скелет большого рыболовного траулера. По его юту когда-то расхаживал Иона – словно пустынный Ахав в поисках своего белого кита. Покосившись на Филиппа, Рэнсом заметил, что тот уставился на мостик, шарит глазам по отверстиям иллюминаторов.

Миссис Квилтер устало выпрямилась.

– Вы не видели моего Квилти?

В последние несколько дней на подходах к Маунт-Роял все они щедро делились со старухой своими пайками воды, словно могли задобрить этим устрашающий призрак ее сына. Но теперь, когда осталось всего две канистры, а город оказался пустым на вид, она, как заметил Рэнсом, получила ровно свою долю.

– Он здесь, доктор, – заверила старуха, ощутившая эту перемену в настроении. – Он где-то здесь, я чувствую!

Рэнсом вытряхнул пыль из бороды. Его поредевшие волосы были теперь белыми, как некогда у Миранды Ломакс. Поглядев на далекие столбы дыма, он отозвался:

– Может, и так, миссис Квилтер.

Они оставили траулер позади и через полчаса вышли к мосту. У входа в прежнюю яхтенную гавань лежало на солнце то, что осталось от баржи миссис Квилтер – несколько перегоревших балок очерчивали ее силуэт. Старуха заспешила туда, пошевелила угли палкой и только потом позволила усадить себя на телегу.

Разгребая ногами пыль под рыболовным причалом, Рэнсом отметил, что отсюда до белых дюн озера почва сложена почти целиком из перемолотых скелетов мелкой рыбешки. В пыли под ногами блестели острые косточки и позвонки. Покров из костяной муки зеркальным блеском освещал озеро и окрестные дюны.

Они проходили под уцелевшим пролетом автомобильного моста, когда Рэнсом выпустил оглоблю.

– Филипп, плавучий дом!

Узнав под заносом прямоугольные очертания, он бросился туда, упал на колени в текучем песке, смахнул его с окон и заглянул в потускневшее стекло. Филипп уже был рядом.

Каюту несколько лет назад разграбили. Книги были разбросаны, ящики письменного стола вывернуты на пол – но Рэнсом с первого взгляда увидел, что все памятные вещицы, собранные вместе перед отъездом из Ларчмонта, на месте. Кормовое окно разбилось, и песок насыпался на стол, почти затопив рамку репродукции – пустынного берега кисти Танги. Пресс-папье из обломка юрского известняка лежало рядом с песчаной горкой.

– Доктор, а вода? – Филипп Джордан стоял рядом с ним на коленях, смахивая песок с окон. – У вас в потайном баке была вода.

– Под камбузом. Зайдем с другой стороны.

Филипп перешагнул через крышу и принялся копать песок, а Рэнсом снова склонился к окну.

Заботливо обставленная каюта и собранные в ней, как в духовном ковчеге, памятки словно были приготовлены на будущее и десять лет томились здесь, предвидя его нынешнюю нужду.

– Сюда, доктор! – позвал Филипп. Рэнсом, отойдя от окна, перебрался через присыпанную пылью крышу. Катерина Остен взбиралась по берегу, поглядывая на руины своей виллы.

– Нашел, Филипп?

Тот указал в окно: пол в камбузе был разобран до стен, открыв трап к понтону.

– Нашел кто-то другой, доктор.

Филипп встал, растер себе горло, оставив на шее белые полосы. Отвернулся назад, к траулеру в доке.

Рэнсом оставил его и стал подниматься по откосу набережной к мосту. Песок струился ему на колени. Под ногу попался кусок металла с винтом – навесной мотор, брошенный у плавучего дома. Рэнсому почему-то захотелось уйти от людей. В пути они зависели друг от друга, но с прибытием в Маунт-Роял, к той самой точке, откуда вышли десять лет назад, он счел свои обязательства исчерпанными. Продолжая подъем, он бросал взгляд вниз, на людей, разделенных немеркнущим светом и объединенных лишь пересыпающимся у них под ногами песком.

Рэнсом перелез ограждение и медленно захромал на середину пролета. Здесь все так же валялись куски металла и старые покрышки. Опершись на перила, он обратил взгляд за дюны, к башням разрушенного города. На северо-западе белые песчаные валы озера простирались до горизонта.

Он усталым бродягой присел у пролома в ограждении, среди мусора и пустых банок. Филипп Джордан пробирался к середине русла, держа в одной руке копье, а в другой одну из двух канистр. Катерина Остен удалялась наискосок от него по берегу, искала что-то среди наносов плавника. Только миссис Квилтер все сидела под рваным навесом.

Десять минут он сидел, прислонившись к дорожному ограждению на мосту и следя глазами за удаляющимися фигурами. Миссис Квилтер дряхлым крабом выползала на откос.

Он рассеянно искал глазами свой дом, когда взгляд уловил отблеск света. Среди дюн, обступивших участок Ломакса, лежал маленький голубой пруд с гладкой, разрисованной узорами мелкой ряби поверхностью. Рэнсом принял его за поразительно яркий мираж. Поверхность воды не менее ста футов в поперечнике была окружена узкой полосой гладкого песка – словно бортиками миниатюрного бассейна. Со всех сторон поднимались дюны и руины домов.

Рэнсом ждал, когда мираж погаснет, и тут маленькая белая птица, пролетев над стенами, спикировала к пруду, выгнув крылья, затормозила и заскользила по воде, разбивая гладкий блеск.

Рэнсом разогнул ноги и заспешил дальше через мост. Даже не пытаясь найти остальных, он перелез перила на нижнем конце, съехал по откосу и побежал, через каждые пятьдесят ярдов останавливаясь, чтобы отдышаться. Он бежал вдоль набережной, наступая на крыши захороненных в песке машин.

– Доктор! – Перепрыгивая низкую стену, Рэнсом чуть не рухнул на голову миссис Квилтер, скорчившейся в лощинке. Старуха подняла на него робкий взгляд. Как она умудрилась выбраться из телеги и взобраться по берегу?

– Доктор, – жалобно повторила она, – я не могу сдвинуться с места.

Видя, что Рэнсом готов бежать дальше, она извлекла из-под юбок последнюю канистру.

– Я поделюсь с вами, доктор!

– Ладно, идем.

Рэнсом подхватил ее под руку и поставил на ноги. Вместе они потащились дальше. Раз старуха запнулась о скрытый в песке провод и, отдуваясь, шлепнулась на песок. Рэнсому ожидание было нестерпимо. Он, наконец, встал на колени и взвалил старуху на спину. Ее маленькие сухие ладошки обхватили его за шею.

Она оказалась на удивление легкой, не тяжелее ребенка. На ровных участках удавалось даже пробежать несколько шагов с ней на спине. Время от времени Рэнсом спускал старуху на землю и взбирался на стену, чтобы определиться. Миссис Квилтер, сидя в забитом песком бассейне среди углей давнего пожара, следила за ним глазами доброй ведьмы.

Когда они, наконец, свернули от реки, старуха ущипнула Рэнсома за ухо.

– Оглянитесь-ка, доктор!

В полумиле от них, ниже моста, поднимались над плавучим домом клубы дыма, в тени пролета ярко горело пламя. Через несколько секунд, словно подожженная невидимым факелом, вспыхнула и телега.

– Ничего! – Рэнсом крепче сжал ее ноги и заковылял по гальке, словно безумный Синдбад, несущий старуху через пустыню к морю. Он сворачивал то в одну, то в другую улицу, за его ногами взметалась пыль. Впереди показалось кольцо высоких дюн, окружавших озерцо. В последнем рывке он взбежал на ближайшую.

Он остановился на гребне, и миссис Квилтер съехала по его плечам на землю. Рэнсом медленно зашагал к тихому озерцу голубой воды. Мелкая рябь от ветерка лизала берег – полоску темного песка, укрепленного щебнем. Не озеро, а маленькое водохранилище, песчаные берега опираются на разрушенные стены по периметру. И все же Рэнсому чудилось, что вода упала с неба, что это все невыпавшие дожди последнего десятилетия собрались в единую каплю.

В десяти футах от берега он сорвался на бег и тут же споткнулся о лежащие на плотном песке кирпичи. Белая птица с середины озера опасливо поглядывала на него. Пена, взбитая его ногами, блестела, как ее оперение. Опустившись на колени, Рэнсом окунул лицо и голову, потом намочил рубаху, позволив прохладной хрустальной влаге стекать по рукам. Присыпанная пылью голубизна уходила к дальнему берегу, дюны скрывали от глаз пустыню.

Птица с коротким криком сорвалась в воздух. Рэнсом обвел глазами берег и только потом заметил за своим плечом громоздкую фигуру человека.

Тот был больше шести футов ростом, широкие плечи покрывал плащ из шкуры гепарда, на голове громоздилась мохнатая шапка. Не человек, а гротескный примитивный идол, которому целое племя жертвует ничейное имущество. Золотой шнур подпоясывал пышный синий кафтан, прежде служивший кому-то халатом, а между разошедшимися полами виднелся широкий кожаный ремень, поддерживающий штаны. Эти брюки, похоже, скроили из старого турецкого ковра и заправили неровно обрезанные штанины в тяжелые моряцкие сапоги. К их подошвам металлическими скобами крепились деревянные дощечки ходуль, добавляя владельцу лишних два фута роста.

Рэнсом, стоя на коленях в воде, вглядывался снизу в угрюмое лицо. Оскал его выражал всепоглощающую ярость. Длинные волосы цвета ржавчины падали на плечи, прикрывая щеки подобно занавесу ярмарочного балагана. Мохнатая шапка раздавалась черными крыльями, которые охватывали острые скулы подобием норманнского шлема, а длинный подрагивающий отросток между ними нацелился на Рэнсома.

– Квилтер! – начал тот, узнав в шапке чучело черного лебедя. – Квилтер, я…

Он не успел подняться на ноги, когда фигура вдруг ожила, словно пронзенная разрядом электричества, и с криком обрушилась на Рэнсома сверху. Падая на бок, он почувствовал тяжелые колени на своем загривке. Сильные руки прижимали ему плечи, вдавливая в воду. Кулак молотом ударил в затылок. Задыхающийся Рэнсом успел еще поймать взглядом разметавшиеся лохмотья ковыляющей к берегу миссис Квилтер. Сморщив лицо в окаменелой улыбке, она прокаркала.

– Это же мой маленький Квилти… иди сюда, малыш, мамочка тебя спасет…

Через полчаса немного опомнившийся Рэнсом растянулся на берегу у прохладной воды. В полудреме он отмечал, как хлопотливо устраивается на соседней дюне миссис Квилтер, как ее сын молча присаживается на песок рядом с ней, раскинув меха крыльями гигантской кукушки. Старуха, одуревшая от радости, теперь вываливала на обретенного после долгой разлуки сына все, что случилось с ней за десять лет. Наудачу Рэнсома, она не забыла добавить восторженное описание чудной поездки к побережью, устроенной для нее Рэнсомом. Услышав его имя, Квилтер спустился по песку к Рэнсому и пошевелил его бессильное тело ногой. Его широкое мятое лицо с блуждающими глазами и проваленными щеками мало переменилось за эти годы, только стало как будто вдвое выше, чем прежде, и выглядело более собранным. Слушая мать, он задумчиво косил на нее глазом, словно бы оценивая достоинства этого мешка костей и старческого жирка с кулинарной точки зрения.

Рэнсом нетвердо поднялся на ноги и медленно пошел наверх, к ним. Квилтер едва удостоил его взглядом – можно было подумать, что полузахлебнувшиеся Рэнсомы каждый день вылезали из этого водоема. Большие глаза Квилтера были пестрыми, как речная галька. Загадочная водянистая улыбка пропала, толстые губы были твердо сжаты.

– Доктор?.. – миссис Квилтер прервала свой монолог. Появление Рэнсома ее удивило и обрадовало. – Я ему как раз о вас рассказывала, доктор. Квилти, доктор обращается с машинами как никто!

Рэнсом, отозвавшись невнятным бурчанием, стал смахивать с одежды подсохший песок.

Квилтер ворчливо посоветовал:

– В здешние машины не лезь, в них людей хоронят. – В его следующих словах мелькнул проблеск прежнего юмора. – В двери засунешь, окна поднимешь, вот им и дом, а?

– Недурная идея, – осторожно согласился Рэнсом. О Филиппе и Катерине Остен решил пока не упоминать. Квилтер еще ни слова не сказал о том, как и где живет.

Еще пять минут Квилтер молча просидел на гребне дюны, слушая болтовню матери и поправляя свои меха, которые она то и дело теребила старческими пальцами. Раз он ухватился за шею лебедя, свисавшую к правому глазу, и стянул свой головной убор. Под ними оказалась лысая макушка – все густые пряди, падавшие ему на плечи, брали начало от краев огромной тонзуры.

Потом он, не сказав ни слова, вскочил на ноги и, коротко махнув им, зашагал по песку. Меха гепарда и полы халата плескались за его спиной рваными крыльями.

Глава 13

Оазис

Они с трудом поспевали за Квилтером, который широко шагал по дюнам и гальке на своих растресканных ходулях. Временамм Рэнсом, помогая миссис Квилтер перебраться через обломанные стены, видел берег и костяные холмы озера, но схема разрушенных улиц лишь слабо напоминала прежний план Ларчмонта. Ничто не двигалось среди руин. В пустотах виднелись старые кострища да скелеты птиц и пустынных зверьков, оставшиеся от прежних лет.

У врытых в песок кованых ворот Рэнсом опознал начало своей улицы. Дом напротив, принадлежавший преподобному Джонстону, скрылся под нанесенной с озера пылью.

Квилтер, обогнув ворота, провел их в проем между стенами и свернул на дорожку. Скорлупа особняка Ломакса затерялась среди дюн, его верхние этажи выгорели. Они миновали вход. Растрескавшиеся стеклянные двери стояли настежь, мраморный пол за ними был усеян мусором и пустыми консервными банками.

Обогнув дом, они вышли к плавательному бассейну. Здесь появились первые признаки жилья. Ряд ширм из дубленых шкур окружал бассейн, а на глубоком конце поднимался шатер палатки. От середины бассейна тянулся вверх дымок. Песчаные края были завалены кухонной утварью, силками для птиц и секциями холодильников, перетащенных из соседних руин. Невдалеке между дюнами стояли два автомобиля без колес.

К дну бассейна спускалась деревянная лесенка. Защищенный ширмами пол был чист и гладок, на старом кафеле еще различался узор из тритонов и морских коньков. Спускаясь под уклон с мелкого конца, они подошли к стене из одеял. Квилтер раздвинул их и вступил в главный двор.

На низком диване у огня лежала женщина, в которой Рэнсом с трудом узнал Миранду Ломакс. Ее длинные белые волосы отросли до пят, покрывали тело редкой сетью, но выпученные глаза и пухлые губы остались прежними. Поразил же Рэнсома ее объем. Она растолстела как свинья: жирные руки и бедра, неохватные плечи и талия. Заплывшие жиром глаза уставились на него поверх огромных щек. Она пухлой ладонью смахнула со лба волосы. Черная, можно сказать, стильная ночная рубашка словно нарочно подчеркивала ее объемы.

– Квилти?.. – начала Миранда. – Это кто?

Она смотрела на Квилтера, который, сбросив с ног ходули, усадил мать на табурет у огня. Предоставив Рэнсому искать себе место на полу, сам он устроился в большом плетеном кресле. Бамбуковая спинка веером поднималась над его головой. За лебединую шею стянув шапку, Квилтер уронил ее на пол.

Миранда зашевелилась, на дюйм-другой сдвинув неподъемное тело.

– Квилти, да никак это наш гулящий доктор? Как там его звали?..

Лениво кивнув миссис Квилтер, она обратила все внимание на Рэнсома. По ее лицу расплывалась улыбка, словно появление Рэнсома пробудило какие-то забавные воспоминания.

– Доктор, вам пришлось пройти долгий путь с побережья, чтобы нас навестить. Квилти, и твоя матушка вернулась!

Миссис Квилтер обратила к Миранде пустой от усталости взгляд – то ли не умея, то ли не желая узнать женщину.

Квилтер, восседая на плетеном троне, рассеянно глянул на мать и с намеком на иронию обратился к Миранде:

– Ей нравятся машины.

– Вот как? – оживилась Миранда. – Ну, похоже, пора подыскать ей подходящую. – Она обратила приятную улыбку Рэнсому.

– Ну, а вы, доктор?

Рэнсом погладил бороду.

– Я привык обходиться другими видами транспорта. Рад видеть вас на прежнем месте, Миранда.

– Да… думаю, рады. Вы принесли с собой воду?

– Воду? – повторил Рэнсом. – Боюсь, мы всю истратили по дороге.

Миранда вздохнула и обернулась к Квилтеру.

– Жаль. Воды у нас, знаете ли, большая нехватка.

– А озеро… – Рэнсом махнул в сторону водохранилища. – Мне показалось, у вас ее полно под рукой.

Миранда покачала головой. Ее поспешное внимание к этой теме навело Рэнсома на мысль, что озеро, в конечном счете, может обернуться миражом. Миранда задумчиво разглядывала его.

– В нем все, что у нас есть, правда, Квилтер?

Квилтер медленно кивнул, поедая Рэнсома глазами. Тот задумался, действительно ли этот человек вспомнил его – или хотя бы свою мать. Старуха дремала на табуретке, последняя стадия пути выпила из нее остатки сил.

Миранда улыбнулась Рэнсому.

– Видите ли, мы надеялись, что вы захватили с собой воду. Ну, нет так нет. Скажите, доктор, каким ветром вас сюда занесло?

Рэнсом медлил с ответом, чувствуя на себе острый взгляд Квилтера. Эти люди, кажется, видели в их маленьком отряде авангард официальной экспедиции с побережья и, может быть, предвестье окончания засухи.

– Ну, – отговорился Рэнсом, – понимаю, что это покажется странным, но я просто хотел повидать вас, Миранда, и Квилтера, конечно. Может быть, вы меня понимаете?

Миранда села.

– Я – понимаю. Не знаю, как Ричард, в последнее время не знаешь, чего от него ждать, а Квилтер, если на него поглядеть, уже сыт вами по горло, но я – понимаю.

Она похлопала себя по брюху, с любовной снисходительностью оглядела свою толстую тушу.

– Если вы пришли без воды, это немножко не то, но на несколько дней вы, безусловно, можете остаться. Верно, Квилтер?

Тот не успел ответить, как миссис Квилтер покачнулась на табуретке. Рэнсом придержал ее за плечо.

– Ей нужен отдых, – сказал он. – Можно ей где-нибудь прилечь?

Квилтер перенес мать в огороженную занавеской комнатушку, через несколько минут вернулся и подал Рэнсому чашку тепловатой воды. Желудок еще был полон водой, которой он нахлебался в озере, но Рэнсом изобразил благодарность, увидев в этом знак, что Квилтер его принял.

Миранде он как бы невзначай бросил:

– Как я понимаю, вы за нами следили?

– Мы знали, что кто-то пробирается с берега. Теперь немногие доходят сюда от моря – кому не хватает сил, кто просто исчезает. По-моему, их съедают по дороге – я хочу сказать, львы!

Рэнсом кивнул.

– Кстати, любопытно, что вы едите? Кроме редких путников вроде меня?

Миранда расхохоталась.

– Не волнуйтесь, доктор, уж очень вы нервны! Так или иначе, те дни позади, правда, Квилти? Теперь, когда мы устроились, еды более чем достаточно – вы не поверите, сколько консервов можно откопать под этими руинами – но поначалу было трудно. Вы, я знаю, думаете, будто все ушли к морю, а на самом деле ужас, как много осталось. Со временем поредели… – она задумчиво похлопала себя по животу. – Десять лет – долгий срок.

Сверху, от дюн вокруг бассейна, раздался звонкий щелчок и запыхтели работающие мехи. Начали разгораться палки и промасленные лохмотья, вверх поднялось дымное облако. Рэнсом взглянул на огромный черный столб, начинающийся почти у него под ногами. Такие же поднимались им вслед по пустыне, и Рэнсом вдруг почувствовал, что достиг цели, хотя прием им был оказан двусмысленный: никто не упомянул о Катерине и Филиппе Джордане, но он предполагал, что всякий, кого носит по пустыне без спросу, рискует столкнуться с Квилтером. Одних он топил в пруду, других уводил в свое логово.

Миранда фыркнула, высморкнув из одной ноздри соплю.

– Там Уитман, – обратилась она к Квилтеру, который в щелку ширмы загляделся на лицо спящей матери.

За занавесками застучали деревянные колодки, и из соседней комнатушки выбежали трое детей. Малышей удивил разгоревшийся на краю бассейна костер, и они заковыляли поближе, визгливо призывая мать.

Их раздутые головы и пухлые лица были точными копиями Миранды и Квилтера. У каждого такой же брахицефалический череп, те же обращенные внутрь глаза и впалые щеки. Раскачивающиеся головы едва держались на тонких шейках и маленьких туловищах. Рэнсому они показались урожденными безумцами – пока он не увидел их глаз. Полусонные глаза с огромными зрачками были полны странных грез.

Квилтер не обратил внимания на малышей, которые шмыгали у его ног, разглядывая костер. Его сутулая фигура силуэтом очертилась на фоне ширмы. Рэнсом, не видя смысла разжигать сейчас огонь, решил, что он служит ритуальным целям. Подобно многим утратившим смысл и забытым обрядам, он приобрел пугающую таинственность, какой не было, когда костер служил практической цели.

Миранда взглянула на шныряющих между занавесками детей.

– Мои детки, доктор – те, что выжили. Скажите, что находите их красивыми.

– Так и есть, – поспешно заверил ее Рэнсом, поймал одного ребенка за плечо и ощупал костистый череп. Глаза мальчика освещались изнутри рябью бессвязных мыслей. – Он похож на гения.

Миранда серьезно покивала.

– Так и есть, доктор, они все такие. То, что заперто в бедняжке Квилтере, в них вышло наружу.

Сверху закричали. Одноглазый мужчина, двигавшийся боком, по-крабьи, взглянул на них сверху. Левая рука у него заканчивалась культей, другая почернела от сажи. И лицо, и лохмотья одежды покрывала пыль, словно он несколько месяцев прожил дикарем. Рэнсом узнал водителя цистерны, который возил его в зоопарк. Шрам на правой щеке за эти годы стал глубже, искривив лицо в карикатурно-злобной гримасе, внушавшей скорее жалость, чем страх.

Калека обратился к Квилтеру:

– Мальчишка Ионы и женщина уходят по реке. Ночью львы до них доберутся.

Квилтер уставился на пол. Временами он поднимал руку, чтобы поскрести лысую макушку с таким видом, словно тщился решить неразрешимую дилемму.

– Вода у них есть? – спросила Миранда.

– Ни капли, – с коротким смешком отозвался Уитман. Перекошенное лицо, несколько дней назад мелькнувшее за плечом Рэнсома отражением в витрине, сейчас свирепо таращилось на него. Уитман утер лоб культей, и Рэнсому вспомнились искалеченные собаками манекены. Может быть, так этот человек мстил, ненавидя даже подобие человеческого обличья в приглаженных чертах манекенов, смирно стоящих во дворе усохшими образами горожан, оставленными в будущем. Все, что окружало Рэнсома, представлялось изолированными, идеализированными остатками города и останками людей, чьи примитивные предки давно исчезли с лица земли. Он задумался, что сделал бы Уитман, узнай он, что и Рэнсом когда-то ампутировал умершее. Прошлое и будущее неизменны, меняется только зеркало между ними.

Уитман собирался уже отойти, когда далекий голос эхом разнесся над дюнами. Смятенный рваный вопль, адресованный не столько миру вокруг, сколько самому себе, скреплялся похоронным рыдающим ритмом.

Уитман засуетился.

– Иона! – Калека как будто не знал, нападать или бежать. – На этот раз я его поймаю!

Квилтер поднялся и нахлобучил на голову шапку-лебедя.

– Квилтер, – окликнула его Миранда, – возьми с собой доктора. Пусть поговорит с Ломаксом, узнает, что у него на уме.

Квилтер снова взобрался на дощечки своих ходуль. Выбравшись из бассейна, они вслед за Уитманом прошли по дюнам мимо пожарища. В одной ложбине были привязаны к столбу сгоревшей вышки собаки. Уитман взял их на сворку, сдерживая нетерпеливых тощих зверей, и стал красться вдоль невысокой стены, оглядывая пустыню за ней. В двадцати футах дальше, подобно царственному идолу, возвышался Квилтер. Рэнсом держался последним. Где-то впереди взлетал в воздух монотонный рыдающий клич.

Поднявшись на дюну, они увидели высокую фигуру Ионы, двигающуюся по руинам в сотне ярдов от них, на берегу пересохшего озера. Тот шел, обратив темное лицо к солнцу, все той же походкой лунатика, над залившей пространство до горизонта белой, как кость, пылью. В его голосе звучал то плач, то пророчество, и Рэнсом дважды уловил слово «море». В такт высоким нотам Иона вскидывал руки и снова ронял их – пока не скрылся из вида.

Уитман заспешил за ним, удерживая рвущихся с поводка собак. У подножия разрушенной башни он задержался, дожидаясь, пока Иона покажется на открытом участке береговой дороги. Ухватив конец сворки зубами, он одной рукой принялся отстегивать поводки.

– Иона… – тихо прозвучало с озерных дюн. Тот остановился и огляделся, отыскивая позвавшего – и увидел за спиной высокую фигуру Квилтера и рванувшихся от Уитмана собак.

Едва свора бросилась к нему, Иона ожил, склонил голову, метнулся вперед. Длинные ноги легко несли его по неровной дороге. Собаки настигали, хватали за пятки, и тогда бегущий сорвал с пояса старую рыбачью сеть и швырнул ее им в морды. Запутавшиеся собаки налетели на обломок телеграфного столба и застряли, облаивая друг друга.

Худая фигура пророка медленно растворялась в очертаниях берега. Уитман с бранью пинал собак, Квилтер же невозмутимо смотрел на все это с кучи щебня.

– Иона все ищет пропавшее море? – спросил его Рэнсом.

– Он его нашел, – ответил Квилтер.

– Где?

Квилтер указал на озеро, на белые меловые дюны, из которых ветер вымывал мириады поблескивающих на солнце костей.

– Это – его море? – заговорил Рэнсом, когда они двинулись дальше. – Так почему он не уйдет в него?

Квилтер пожал плечами, бросил: «Там львы», – и зашагал вперед.

Через сто ярдов, за ровной полосой, отделявшей бассейн от восточного края поместья, открылся между дюнами маленький павильон, сверкающий стеклом и металлом. Постройку собрали из хромированных и покрытых эмалью частей – решеток радиаторов, отражателей фар, радиоприемников и тому подобного – с изумительным искусством составив из них миниатюрный нарядный храм. Издалека чудилось, что с дюн скатилось огромное яйцо Фаберже.

Не доходя до него пятидесяти ярдов, Ломакс остановился.

– Ломакс, – проговорил он, словно представляя. – Вы ему скажите, если скоро не найдет воду – утонет!

И, оставив Рэнсома наедине с этим парадоксом, зашагал обратно к пруду.

Рэнсом, приближаясь к павильону, мысленно сравнивал его с грубой хижиной, которую он из тех же материалов соорудил на берегу – только здесь ровный свет пустыни и нейтральный песок возбуждали воображение, а там мокрые солончаки истощали его.

Добравшись до фигурного портика, он заглянул внутрь. Стены тесного преддверия были украшены гнутыми полосами хромированной стали. Искусно вставленные в решетку цветные стеклянные диски из фар составляли сплошную стену, проходя сквозь которую солнце дробилось на десятки своих подобий. Другая стена была сложена из щитков радиоприемников, и ряды золоченых кнопок выстраивались в астрологические символы.

Открылась внутренняя дверь, и надушенный толстяк, метнувшись из тени, ухватил Рэнсома за руку.

– Чарльз, дорогой мой! Мне сказали, что вы на подходе. Как я рад снова вас видеть!

– Ричард. – Рэнсом на минуту онемел, разглядывая Ломакса. Тот кружил вокруг гостя, выпучив на его лохмотья глаза бредовой золотой рыбки. Ломакс совсем облысел и походил теперь на красивую, но безволосую женщину. Гладкую сливочную кожу не тронул ни ветер пустыни, ни солнце. Одет он был в серый шелковый костюм экстравагантного покроя – полосатые брюки напоминали узкую юбку или раздвоенный хвост большой рыбины, вышитую куртку украшали оборки и ряды жемчужных пуговиц. Рэнсому все это напомнило героиню причудливой пантомимы: не то ехидную добрячку, не то травести, заброшенную вместе со своим праздничным павильоном далеко в пустыню.

– Что же это, Чарльз? – Ломакс отступил назад. Его глаза над коротким крючковатым носом были все так же остры. – Вы меня забыли? – Он фыркнул и с готовностью выдал столь же юмористический ответ:

– Нет, беда в том, что вы меня – помните!

Болтая сам с собой, он провел Рэнсома через павильон в маленький задний двор, где вокруг остатков фонтана был разбит декоративный садик, украшенный стеклянными и металлическими цветами.

– Ну, Чарльз, какие новости? Вы воду принесли? – Он силой усадил Рэнсома в кресло, словно когтями вцепился ему в руку. – Видит бог, я долго ждал!

Рэнсом высвободился.

– Боюсь, вам придется еще подождать, Ричард. Может, вам это покажется безвкусной шуткой, но одна из причин, которые привели нас сюда, – поиски воды.

– Как! – Ломакс развернулся на каблуках. – Это что за разговор! Вы, верно, не в себе. Здесь на сотни миль ни капли воды! – он с неожиданной злостью ударил кулачком о кулачок. – Как вы справлялись?

– Никак, – спокойно ответил Рэнсом. – Нам только-только удавалось опреснить столько воды, чтобы выжить.

Ломакс, взяв себя в руки, кивнул.

– Еще бы. Честно говоря, Чарльз, вид у вас ужасный. Лучше бы остались со мной. Но эта засуха… говорили, она кончится через десять лет. Я думал, вы поэтому вернулись.

На последних словах Ломакс вновь гневно повысил голос. Жестяные стены задрожали.

– Ради бога, Ричард, – попытался утешить его Рэнсом. – Вы все словно одержимы водой. А ведь у вас ее довольно. Я, как только пришел, наткнулся на большое водохранилище.

– Там? – Ломакс взмахнул рукавом с рюшами, его белое женственное лицо застыло напудренной маской. Утирая лоб пухлой ладошкой, Ломакс вспомнил о своей лысине, поспешно извлек из кармана паричок и напялил на голову. – Эта вода, Чарльз – как вы не понимаете? – это все, что осталось! Я десять лет их поддерживал, а теперь, если треклятая засуха не кончится, они обратятся против меня.

Ломакс подтянул для себя второе кресло.

– Чарльз, я в невозможном положении. Квилтер безумен – видели, как он расхаживает на своих ходулях? Я знаю, он решил меня погубить!

Рэнсом осторожно вставил:

– Он велел кое-что передать – помнится, грозил, что утонете. Кажется, здесь это не главная опасность?

– Как же нет! – Ломакс щелкнул пальцами. – Утопить – после всего, что я для него сделал! Если бы не я, они бы и недели не прожили.

Он рухнул в кресло. Среди блеска хрома и жести Ломакс напоминал потерянную кем-то брошь в форме рыбки, инкрустированную перламутром и жемчугом.

– Где вы нашли столько воды? – спросил Рэнсом.

– Везде понемногу, Чарльз, – отмахнулся Ломакс. – Я знал о паре старых резервуаров, забытых под парковками и футбольными площадками. Слишком маленькие, чтобы о них вспомнили, но все же воды в них оказалось до черта. Я показал их Квилтеру, и они провели сюда трубы.

– И это озеро – все, что осталось? Но за что же Квилтер винит вас? Им бы благодарить…

– Они – неблагодарные. Вы, верно, не понимаете, что делается у них в головах. Смотрите, что сотворил Квилтер с моей бедной Мирандой. А эти болезненно слабоумные дети? Подумайте, что из них выйдет, если дать им вырасти. Трое Квилтеров! Иногда мне думается, Всемогущий наслал засуху только для того, чтобы они умерли от жажды.

– Почему бы вам не уйти отсюда?

– Не могу! Вы что, не понимаете? Я здесь пленник. Этот жуткий однорукий Уитман рыщет всюду со своими бешеными псами. Предупреждаю, старайтесь никуда не ходить в одиночку. Здесь где-то еще пара львов.

Рэнсом встал.

– Так что мне сказать Квилтеру?

Ломакс сорвал с себя парик, сунул в карман.

– Скажите, пусть уходят. Я устал разыгрывать старого Нептуна. Это моя вода! Я ее нашел, я и буду пить. – Он с усмешкой добавил: – Но с вами, Чарльз, конечно, поделюсь.

– Спасибо, Ричард, но мне пока нужно побыть одному.

– Прекрасно, мой милый. – Ломакс хладнокровно разглядывал его, надув усмешкой пухлые щечки. – Только воды тогда не ждите. Рано или поздно она кончится, и скорее рано, чем поздно.

– Не сомневаюсь. – Рэнсом сверху взглянул на Ломакса, только теперь осознав, как сказались на нем эти десять лет. Змий пыльного Эдема, он стремился теперь вернуть свое яблоко и возвратить, хоть на несколько недель, мир до засухи. Противоположность Рэнсому, для которого долгий путь вверх по реке был дорогой в собственное будущее, в мир созданного усилием воли времени, в котором образы прошлого отразятся свободными от памяти и ностальгии, свободные даже от тяжести жажды и голода.

– Чарльз, постойте! – Ломакс догнал его у выхода из павильона. – Не уходите, я вам одному могу довериться. – Ломакс поймал его за рукав. – Они меня убьют, Чарльз, или превратят в зверя. Посмотрите, что он сделал с бедняжкой Мирандой.

Рэнсом покачал головой.

– Я с вами не соглашусь, Ричард, – сказал он. – По-моему, она прекрасна.

Ломакс в ужасе уставился на него. Рэнсом зашагал по песку. Издали, с дюны над бассейном, рядом с последним дымком сигнального костра, чернел силуэт Квилтера. Шапка-лебедь колыхалась на фоне вечернего неба.

Глава 14

Белые львы

Рэнсом еще неделю провел с Квилтером и Мирандой, наблюдая за распадом Ричарда Ломакса. Он решил как можно скорее продолжить путь через сухое озеро, однако ночами среди белых дюн слышался львиный рев. Высокая фигура двигалась по ночам вдоль прибрежной дороги: Иона громко взывал ко львам, и те отвечали ему ворчанием. То, что они выжили, подтверждало навязчивую идею рыбацкого капитана о потерянной реке или озере и убеждало Рэнсома, что, немного набравшись сил, следует продолжать поиски.

Днем он сидел в тени обрушившейся лоджии у бассейна. В фундамент уходили глубокие шахты, прорытые в песке. Спустившись в эти ямы, они проползали в старую холодильную камеру и выкапывали из слипшегося песка несколько консервных банок. Большая часть консервов пропала, их гнилое содержимое бросали собакам или оставляли валяться на корм редким птицам. Рэнсом не удивился, выяснив, что запас продовольствия у Квилтера – едва ли на один день, причем Квилтер все меньше думал о его пополнении. Он, казалось, смирился с тем, что, исчерпав воду водохранилища, останется на милость пустыни, и тогда высохшая река примет его на своих условиях.

Для матери Квилтер выстроил маленькую хижину в прихожей дома. Старуха проводила дни с Мирандой и детьми, а вечером уходила туда.

Рэнсом спал в разбитой машине из тех, что стояли у бассейна. В соседней обитал Уитман, но после прибытия Рэнсома он забрал своих собак и перебрался в сухой фонтан ярдах в пятидесяти от павильона Ломакса. Он держался сам по себе и отвергал попытки Рэнсома заговорить.

А Квилтер много времени проводил, гуляя по краю бассейна и, похоже, пытаясь завязать какие-то отношения с Рэнсомом, но не зная, как найти контакт. Иногда он присаживался в пыль в нескольких шагах от Рэнсома и позволял детям залезать себе на плечи, теребить меховой плащ и лебединую шапку.

Изредка эту домашнюю сценку нарушало появление Ричарда Ломакса.

Его выходы – Рэнсому виделось в них нечто театральное – всегда были обставлены одинаково. Вскоре после полудня в павильоне начиналось движение, гонгами звенели золоченые шпили. Квилтер бесстрастно слушал, пальцем чертя в пыли загадочные узоры и предоставляя детям со смехом разгадывать их. Затем раздавался крик и треск – Ломакс запускал фейерверк. Ракета взлетала над дюнами, яркий хвост быстро растворялся в теплом воздухе. Наконец являлся и сам Ломакс, наряженный и напомаженный, в своем щегольском шелковом костюме. Сердито нахмурившись, он размахивал руками, осыпал Квилтера оскорблениями, то и дело указывал в сторону водохранилища. Тогда Квилтер, облокотившись, откидывался назад, а Уитман подбирался к Ломаксу со своей сворой.

Тирады Ломакса переходили в горячечное бормотание, лицо морщилось нелепой маской. Наблюдая за этим безмозглым пустынным андрогином, Рэнсом чувствовал, что Ломакс сползает на некий примитивный уровень, где уже нет различия между мужским и женским. Он стал почти бесполым, стерильным не только умственно, но и физически.

Наконец, когда дети начинали беспокоиться, Квилтер делал знак Уитману, и тот спускал на Ломакса собак. Белые звери мохнатыми стрелами кидались на архитектора, и тот, развернувшись, спасался бегством, захлопнув перед оскаленными мордами крепкую блестящую дверь.

Остаток дня проходил в молчании, а наутро представление повторялось. Очевидно, в прошлые годы эти шоу с фейерверком и пантомимой оказывали свое действие, разгоняя пустынных кочевников, случайно наткнувшихся на оазис, но Квилтер, по-видимому, оставался к ним равнодушен. Угрюмо предчувствуя подступающий кризис, он сидел в дюнах у пруда, играя с детьми и с птицами, которые осмеливались сесть ему на ладони, чтобы поклевать гнилое мясо. Квилтер ласкал их с какой-то жалостью, словно знал, что временное благополучие скоро кончится, и надеялся избавить от нужды в пище и воде. Раз или два, когда Квилтер играл с птицами, до Рэнсома доносился резкий треск, и он, обернувшись, видел в его ладонях помятый комок перьев. Глядя на детей, неловко ковылявших под грузом своих огромных голов, Рэнсом готов был увидеть, как Квилтер и им сломает шеи в припадке жестокости.

Становилось все заметнее, что Квилтер относится к Рэнсому так же, как к Уитману – обоих отгоняет с дороги длинным посохом с меховым набалдашником. Поначалу Рэнсом принимал эти удары как узы между собой и новой жизнью, к которой направлял их Квилтер. Тот держался на равных только с Мирандой. Эти двое сидели в бетонном бассейне, словно Адам и Ева, ожидающие конца времен, а между тем вода из водохранилища испарялась, и дюны подступали все ближе.

Ни Катерины, ни Филиппа Рэнсом не видел. Однажды утром, взобравшись на дюну у водохранилища, они застали у воды темноликого человека, наполняющего канистру. Поймав взгляд Квилтера, тот быстро зашагал по мокрому песку на пескоступах-ходулях и к тому времени, как Уитман выпустил собак, уже скрылся.

Катерина Остен вовсе не показывалась, но ночами львиный рев слышался ближе – звери подавали голос с дюн над озером.

– Квилтер, безмозглая ты скотина! Сюда, мой Калибан, покажись хозяину!

Рэнсом, сидевший среди металлических обломков у бассейна, не слушая воплей, играл со старшим ребенком Квилтера. Этот пятилетний мальчик был его любимым компаньоном. Шрам, доставшийся от рождения, уродовал ребенку правую щеку и звездой освещал лицо, а водянистые глаза прятались под нависшим лбом робкими стрекозами. Когда Рэнсом протягивал ему сжатые кулаки, он светло взглядывал в глаза взрослому и безошибочно выбирал ту руку, в которой был спрятан камешек. Иной раз он передумывал и, словно поддаваясь из жалости, выбирал другую руку.

– Калибан! В последний раз!..

Рэнсом взглянул на далекую фигуру Ломакса, который на двадцать шагов отошел от павильона. Солнце играло на шелке его костюма. Ломакс торчал столбом над низкими дюнами, засохшей инжириной морща напудренное личико. Зажатой в руке тросточкой с серебряным набалдашником он размахивал как жезлом.

– Квилтер!.. – Голос Ломакса сорвался на визг. Квилтер куда-то подевался, и ему виден был только Рэнсом, сидящий среди рухнувших опор лоджии, как преступник, приведенный на суд племени.

Рэнсом поощрительно кивнул мальчику.

– Давай еще раз. В какой руке?

Ребенок бегло улыбнулся ему, блестя глазами, словно готовился раскрыть некую радостную тайну. И покачал головой, решительно спрятав руки за спину. Рэнсом нехотя раскрыл пустые ладони, и ребенок довольно кивнул.

– Недурно, – заметил Рэнсом и указал на крикуна. – Кажется, ту же технику использует твой отец. Боюсь, мистер Ломакс не так умен, как ты.

Достав из кармана жестянку, Рэнсом снял с нее крышку. Внутри лежали два засохших кусочка мяса. Вытерев пальцы, он подал один ребенку. Тот крепко схватил подачку и заковылял между руинами.

Рэнсом снова откинулся на колонну. Он уговаривал себя покинуть оазис и рискнуть встречей со львами, когда жгучий удар пришелся ему по левой руке выше локтя.

Подняв голову, Рэнсом взглянул в напудренную гримасничающую маску Ричарда Ломакса, зажавшего в руке трость.

– Рэнсом, – зашипел тот, – убирайся! – Его костюм вздувался пузырями, манжеты мелькали плавниками сердитой рыбешки. – Воду мою крадешь! Убирайся!

– Ричард, ради бога… – Рэнсом встал. Среди камней что-то негромко застучало, снова показался ребенок. Он держал в руках маленькую белую чайку с аккуратно сложенными крыльями – явно мертвую.

Ломакс взглянул на ребенка – безумный Просперо, взирающий на отпрыска своей изнасилованной дочери. Затем оглядел пыльный, замусоренный оазис таким взглядом, словно этот островок являлся ему в кошмарах, и занес трость над ребенком. Мальчик отступил, глянул остановившимися глазами и вдруг раскрыл ладони. Птица, пискнув, поднялась в воздух и мелькнула у самого лица Ломакса.

За дюнами закричали. В сотне ярдов от них поднялась на ходулях фигура Квилтера в развевающихся мехах. Рядом шел Уитман с собаками. Он толкал перед собой изломанную фигуру Ионы. Собаки рвали пленнику штаны.

Ломакс, забыв про Рэнсома, развернулся на каблуках белых туфель и помчался прочь. Собаки сорвались с поводков и кинулись в погоню, Квилтер бежал следом, делая шестифутовые шаги на своих ходулях. Уитман стал подбирать сворку, и тут Иона разогнулся и с размаху ударил его кулаком в затылок, свалив на песок. Когда Уитман чуть приподнялся, Иона сорвал с пояса сеть и ловким взмахом снова сбил противника, а потом, выдернув сеть, заскакал прочь на длинных ногах.

Ломакс на полпути к павильону обернулся навстречу своре, выхватил из кармана горсть петард и бросил под ноги псам. Защелкавшие хлопушки остановили собак, и Квилтер обогнал их.

Он уже протянул руку к Ломаксу, когда в воздухе сверкнула серебряная полоска – из древка трости на фут выдвинулся длинный клинок, метнулся вперед и проткнул Квилтеру плечо. Ломакс, не дав ему опомниться, танцующим шагом направился к себе и скрылся за дверью.

Квилтер, уставившись на стекающую по руке кровь, медленно вернулся к бассейну. За его спиной в павильоне звенели гонги. Мельком глянув на Рэнсома с ребенком на руках, он кликнул Уитмана. Они вдвоем собрали собак и отправились к реке, в погоню за Ионой.

Час прождав их возвращения, Рэнсом понес мальчика вниз.

– Заходите же, доктор, – приветствовала его Миранда, когда он раздвинул занавеси внутреннего дворика. – Я опять пропустила фейерверк?

– Возможно, это был последний, – ответил Рэнсом, – и не забавы ради.

Миранда указала ему на кресло. В комнатушке за занавеской сонно лопотала над детьми старуха. Миранда приподнялась на локте. С гладким лицом, с гигантским телом, обтянутым черной сорочкой, она напоминала отдыхающего на камнях тюленя. Черты лица с каждым днем становились мельче, губки купидона тонули в слоях жира, как тонуло под наволокой песка все, что осталось в русле сухой реки.

– Ваш брат с ума сходит из-за воды в резервуаре, – сказал ей Рэнсом. – Вы можете повлиять на Квилтера? Если Ричард и дальше будет его провоцировать, дело может кончиться кровью.

– Не волнуйтесь, – Миранда принялась обмахиваться пухлой ладонью. – Квилтер кроток, как дитя, он и мухи не обидит.

– Миранда, я видел, как он одной рукой давил чаек.

Миранда отмахнулась.

– Это просто в знак понимания. В некотором смысле, знак любви к птицам.

– Жестокая любовь, – заметил Рэнсом.

– А разве бывает другая?

Подняв взгляд, Рэнсом увидел в ее лице откровенную просьбу. Миранда лежала на диване, внимательно глядя на него кроткими глазами. Она как будто не замечала ни дюн, ни пыли кругом. Рэнсом, встав, подошел к ней, взял за руки и сел на диван.

– Миранда… – начал он. Глядя на ее неохватную тюленью талию, он вспомнил о мертвых рыбаках, чьи тела раздули это чрево, утонув в его теплом море, о безымянных Ионах, возродившихся в странных детях-идиотах. Он вспомнил Квилтера и длинные ножи в перекрестной перевязи под его плащом, но опасность представлялась далекой и неважной. Путь от моря размыл и уравнял все чувства и отношения. Он бы стал сразу и отцом детям, и братом Квилтеру, сыном миссис Квилтер и мужем Миранде. Лишь андрогин Ломакс остался бы в одиночестве.

Глядя, как складывается улыбка на губах Миранды, он ощущал текущую сквозь его сознание реку, чистый поток, дробящийся и сверкающий под солнцем.

– Доктор! – Вскинувшись, он увидел сквозь перегородку испуганное лицо миссис Квилтер. – Вода утекает!

Рэнсом откинул занавесь. На пол бассейна через бетонный бортик ровной струйкой стекала вода. Она разбегалась по дну, пропитывала стопки одеял и собиралась у очага в центре – там, где были сняты плитки облицовки.

– Миссис Квилтер, возьмите детей! – Рэнсом обернулся к Миранде, выпрямившейся на подушках дивана. – Вода течет из-за дома, должно быть, из водохранилища! Попробую вытащить Ломакса.

Он выбирался по лесенке из бассейна, когда мимо прошагали Квилтер и Уитман с собаками. Между дюнами десятком рукавов протянулись серебристые ручьи, бегущие по запекшейся земле со стороны озера. Рэнсом шлепал по ним ногами, ощущая напор течения. За следующей линией дюн пролегал глубокий канал. Поток глубиной в три фута ускользал в лабиринт руин, заполнял трещины и шахты, пропитывал пористую землю.

Вдоль потока бежал на своих ходулях Квилтер. Собаки тащили вперед Уитмана, зажавшего в зубах охотничий кинжал. Они расплескали лапами воду, чуть задержались, чтобы проследить течение, и выбрались на берег. Длинноногий Иона, склонившийся к воде со своей сетью, заслышав вопль Квилтера, вскочил с колен и зайцем помчался по краю водохранилища. Собаки ринулись за ним, взметая лапами мокрый песок.

Рэнсом прислонился к обломку трубы. Озеро почти опустело, из мелкой лужицы посредине лениво утекал последний ручеек. Берега были глубоко прорыты в четырех или пяти местах – сквозь эти проломы и ушла вода. Солнце уже подсушивало влажное дно.

Квилтер, остановившись на берегу, тупо уставился в исчезающее зеркало голубого света. Шапка-лебедь сползла ему на ухо. Он рассеянно стянул ее и уронил на мокрый песок. Рэнсом следил за погоней по дальнему берегу. Иона преодолел полпути вдоль водоема. Взбегая на гребни дюн, он растопыривал руки, удерживая равновесие. Собаки, настигнув беглеца, стали бросаться ему на спину. Раз тот споткнулся, и пес сорвал с его плеч черную рубаху. Отшвырнув зверя, Иона побежал дальше. Собаки метались у него под ногами.

И тогда им наперерез выскочили еще два зверя. Рэнсом услышал рев белых львов.

– Катерина! – крикнул он. Женщина бежала вровень со львами, подгоняя их хлыстом. Рядом с ней был Филипп Джордан – он привязал канистру к спине, а копье сжимал в руке и грозил им Уитману. Собаки при виде львов в панике заметались по обнажившемуся дну озера, но Катерина со своими зверями бежала прямо вперед и скрылась так же внезапно, как появилась. Филипп Джордан на бегу схватил Иону за руку, но старик вырвался и завилял между дюнами.

Одна из собак, поджав хвост, выскочила на берег и прошмыгнула мимо Рэнсома. Вместе с Квилтером, обернувшись ей вслед, тот увидел приплясывающего на берегу Ричарда Ломакса. Шум погони удалился, и в затихающем воздухе прозвучал безудержный хохот Ломакса.

– Квилтер, чертов ты дурень!.. – еле выдавил тот, задохнувшись в пароксизме веселья. Его полосатые шелковые брюки промокли по колено, на пышные манжеты рукавов налип мокрый песок. За спиной Ломакса лежала лопата на длинной ручке.

Рэнсом обернулся к дому. За берегом, там, где всего несколько минут назад бежали глубокие ручьи, теперь темнели пустые влажные канавки. Вода без следа ушла в трещины и ямы, в сухом воздухе не осталось даже брызг.

– Разве я тебя не предупреждал, Квилтер? – крикнул Ломакс.

Тот поглядел на него и шагнул вперед.

– И не думай, Квилтер, – сверкнул улыбкой Ломакс и попятился вверх по склону. Уитман уже спешил с другой стороны ему наперерез.

– Квилтер! – Остановившись, Ломакс принял величественный вид. – Это моя вода, и я делаю с ней, что хочу!

Его загнали в угол в тридцати ярдах от берега. Между дюнами за его спиной появилась Миранда с миссис Квилтер и детьми. Все они уселись на песчаном гребне, наблюдая за происходящим.

Ломакс принялся оправлять рукава, разглаживать складки манжет. Квилтер остановился в десяти шагах от него, а Уитман с кинжалом медленно продвигался дальше, занеся свою культю. Ломакс неловко отшагнул в сторону и перед лицом Уитмана сверкнула трость-клинок.

– Ричард!

Ломакс обернулся на голос сестры, и Уитман, не дав ему опомниться, прыгнул вперед, выбил клинок из руки и ударил кинжалом в брюхо, как мясник, закалывающий свинью. Ломакс вскрикнул от боли и отскочил к низкой стене, а Уитман, выронив кинжал, нагнулся и, ухватив Ломакса за пятки, опрокинул его в забитую пылью шахту. В воздух взвилось облако белого талька, а Ломакс головой вниз застрял в узком отверстии.

Его крики звучали все глуше и глуше. Пять минут вверх взлетали струйки пыли – как дымки из кратера дремлющего вулкана. Потом движение почти прекратилось, лишь иногда взлетали вверх несколько пылинок.

Рэнсом повернул обратно к дому и только тогда заметил, что Миранда с детьми так и остались на гребне. Он обернулся к реке в надежде увидеть Филиппа или Катерину, но те скрылись на берегу. Под солнцем тихо протянулась длинная линия руин. Вдалеке неподвижный горизонт круглился волнами озерных дюн.

Он подождал Уитмана, который отдувался сквозь зубы, склонив голову и держа кинжал, как держат резец. Квилтер смотрел в пустой бассейн водохранилища, уже белеющий под солнцем, и на рукава более темного песка между дюнами.

Уитман занес кинжал и немного опешил, когда Рэнсом и не подумал сопротивляться.

– Квилтер? – крикнул он.

Квилтер развернулся и пошел к дому. Мельком глянув на Уитмана, он коротко махнул рукой, в которой за шею тащил лебединую шапку и сказал:

– Оставь его.

В первый раз на памяти Рэнсома лицо его было совершенно спокойным.

Глава 15

«Jours de Lenteur»

Птицы пропали. Отовсюду медленно наступали свет и тени. Дюны, больше не охлаждаемые испарениями, отражали жар, как горы пепла. Рэнсом тихо отдыхал в разрушенной лоджии у бассейна. Полностью покорившись Квилтеру, он был вознагражден чувством эйфории. Безвременный мир, в котором обитал теперь Квилтер, сложился в отдельную вселенную, и лишь тень проломленной крыши, меняющая протяженность и периметр, напоминала о движении солнца.

На следующий день, когда умерла миссис Квилтер, Рэнсом помогал хоронить ее. Миранда слишком утомилась, чтобы идти с ними, но Уитман с Рэнсомом несли старуху на доске, поднятой над головами. Квилтер отвел их к кладбищенскому участку за городом, порылся в гравии, погружая в него шест, чтобы нащупать крыши машин. Как он и говорил Рэнсому, почти все были уже заняты, но наконец нашлась пустая. Они похоронили миссис Квилтер в большом старом лимузине. Когда его крышу засыпали песком, дети набросали поверх обрывки бумаги с рисунками.

Вскоре после того Филипп Джордан ушел искать отца. Он зашел в оазис попрощаться с Рэнсомом. Встал рядом на колени и прижал к его губам горлышко канистры.

– Это последняя, но где-то там есть река. Квилтер сказал, мой отец ее видел. Я найду его, и мы пойдем к ней вместе. Может быть, еще увидимся, доктор.

Когда Филипп встал, Рэнсом увидел машущую ему с дюны Катерину Остен. Она стояла, подбоченившись, на ее кожаных сапогах белел меловой песок пустыни. Когда Филипп поравнялся с ней, Катерина подняла хлыст, и белые львы заскакали у ее ног.

Той же ночью, когда поднялась песчаная буря, Рэнсом спустился к озеру, стал смотреть на взвивающиеся над дюнами вихри. Вдалеке от берега виднелся корпус старого речного парохода, которым командовал некогда капитан Туллох. О его нос разбивались белые песчаные волны, и над пыльными брызгами возвышалась фигура Ионы.

Наутро буря утихла, и Рэнсом распрощался с Квилтером и Мирандой. Выйдя из дома, он помахал детям, проводившим его до ворот, и прошел по улице к своему прежнему дому. От него осталась лишь обломанная труба, но Рэнсом провел там несколько часов, прежде чем продолжить путь.

Он пересек полосу щебня, спустился к реке и направился к расширяющемуся у озера устью. Заглаженные ветром белые дюны укрыли ложе неподвижными волнами. Пройдя между ними, он свернул в ложбину, и берег скрылся из вида. На гладком песке не было следов, он блестел костями несчетного множества рыб. Дюны поднимались все выше и через час возвышались уже на двадцать футов над головой.

Еще не было и полудня, но солнце как будто тускнело в небе, и воздух становился холоднее. Рэнсом с удивлением заметил, что не отбрасывает больше тени на песок, словно уже пересек границу внутреннего мира, что носил в уме столько лет. Свет гас, воздух темнел. Пыль стала тусклой и матовой, кристаллы на ее поверхности мертво помутнели. Бесконечная тьма легла на дюны, словно внешний мир перестал существовать.

Немного спустя он уже не заметил, что пошел дождь.

Хрустальный мир

Днем в окаменевшем лесу парили фантастические птицы, а на берегах кристальных рек, словно геральдические саламандры, драгоценными самоцветами искрились крокодилы. Ночью среди деревьев проносился озаренный человек, руки его – как золотые колеса, голова – словно радужная корона…

I. Равноденствие

Темная река

Более всего доктора Сандерса, когда он впервые заглянул во вдруг открывшийся зев дельты Матарре, поразил темный цвет реки. После бесчисленных проволочек крохотный пассажирский пароходик приблизился наконец к вытянувшимся в линию причалам; но хотя был уже одиннадцатый час, поверхность воды все еще оставалась серой и мутной, а вдоль берегов ее подкрашивал темный настой падающих в реку растений.

Время от времени, когда небо затягивали тучи, вода становилась почти черной, словно гниющая краска. Своего рода контрастом ей служила беспорядочно разбросанная горстка складов и маленьких гостиниц, собственно и составлявшая Порт-Матарре, которая сияла по ту сторону темной зыби призрачным блеском, словно освещали ее не лучи солнца, а какие-то источники света изнутри. Дома из-за этого обретали сходство с постройками заброшенного некрополя, возведенного на вереницах свай у самой кромки джунглей.

На эту пронизывающую все вокруг рассветную мглу, разрываемую изнутри внезапными сменами освещения, доктор Сандерс обратил внимание, томясь в долгом ожидании у поручней пассажирской палубы. Два часа отстоял пароход на середине эстуария, то и дело взывая к берегу нерешительными гудками. Если бы не смутное ощущение неуверенности, порожденное поднимающейся от реки тьмой, кое-кто из пассажиров просто сошел бы с ума от раздражения. Кроме французского десантного корабля, у причала, похоже, не было судов – ни больших, ни малых. Разглядывая берег, доктор Сандерс почти не сомневался, что пароход задержали преднамеренно, хотя и не понимал почему. Пароход этот являлся пакетботом, еженедельно доставляющим из Либревиля почту, бренди и автомобильные запчасти; отложить его прибытие более чем на несколько минут могла разве что вспышка чумы.

Политически этот заброшенный уголок республики Камерун все еще приходил в себя после попытки переворота десятилетней давности, когда группа заговорщиков захватила изумрудные и алмазные копи в Монт-Ройяле, в пятидесяти милях вверх по реке Матарре. Несмотря на присутствие военного судна – подготовку местных формирований курировала французская военная миссия, – жизнь в этом безликом портовом городишке в устье Матарре текла, казалось, своим чередом. Ватага ребятишек глазела, как разгружают джип. По набережной и по сводчатым галереям главной улицы слонялись люди; несколько груженных неочищенным пальмовым маслом шлюпок продрейфовало по темной глади реки на запад, в сторону местного рынка.

Тем не менее беспокойство не рассеивалось. Озадаченный тусклым светом, доктор Сандерс внимательно всмотрелся в глубь материка, раскинувшегося за поворачивающей по часовой стрелке к юго-востоку рекой. Кое-где просветы в плотной стене леса отмечали проложенную там дорогу, но в остальном оливково-зеленая мантия джунглей без единой складки затягивала всю равнину до возвышавшихся вдалеке холмов. Обычно под лучами солнца верхушки деревьев выцветали и становились бледно-желтыми, но даже милях в пяти от берега доктор Сандерс видел сплетающиеся в бледном, безжизненном воздухе в единый свод темно-зеленые подобия кипарисов, мрачные и неподвижные, лишь чуть тронутые слабыми отблесками света.

Кто-то забарабанил по поручням, и шум разнесся по всему борту; десяток пассажиров, стоявших по обе стороны от доктора Сандерса, встрепенулись и, переговариваясь друг с другом, уставились на рулевую рубку; оттуда на причал безучастно взирал с виду ничуть не обеспокоенный задержкой капитан.

Доктор Сандерс обернулся к стоявшему от него в двух шагах отцу Бальтусу:

– Этот свет… вы заметили? Разве ожидается затмение? Солнце словно в нерешительности…

Священник спокойно курил, после каждой затяжки изящно вынимая изо рта зажатую в длинных пальцах сигарету. Как и Сандерс, разглядывал он не гавань, а лесистые склоны холмов у самого горизонта. В тусклом свете его худое лицо кабинетного ученого казалось осунувшимся и бескровным. Все три дня, пока пароход покрывал расстояние от Либревиля, священник держался особняком, явно озабоченный какими-то личными проблемами. Он разговорился со своим соседом по столу, лишь узнав, что доктор Сандерс работает в Форт-Изабель в госпитале для прокаженных. Сандерс вынес из разговора, что Бальтус после месячного отпуска возвращается в Монт-Ройяль к своей пастве, но слишком уж складным показалось ему это объяснение, почти автоматически повторенное несколько раз, что не вязалось с обычно неуверенной и запинающейся речью священника. Однако Сандерс, конечно же, учитывал свою готовность распространить на окружающих собственные двусмысленные мотивы посещения Порт-Матарре.

И все же поначалу Сандерс заподозрил, что отец Бальтус, быть может, вовсе и не священник. Обращенные внутрь себя глаза и бледные неврастенические руки пастыря делали его похожим на проштрафившегося послушника, все еще надеющегося обрести спасение в позаимствованной сутане. Однако отец Бальтус оказался самым что ни на есть настоящим, что бы это ни означало и чем бы ни ограничивалось. Старший помощник, стюард и несколько пассажиров узнали его, поздравили с возвращением и, похоже, приняли как должное его отчужденность.

– Затмение? – Отец Бальтус бросил окурок в темную воду. Пароход как раз пересекал собственный кильватерный след, и пенные прожилки растворялись в глубине, словно струйки светящейся слюны. – Не думаю, доктор. Уж всяко его длительность не может превысить восьми минут, не так ли?

Внезапно вспыхнувшие над водой всполохи, подчеркнув острые очертания щек и подбородка, на миг показали его истинный, более жесткий профиль. Ощутив на себе оценивающий взгляд Сандерса, отец Бальтус запоздало прибавил, чтобы успокоить доктора:

– В Порт-Матарре всегда такой свет – свинцовый, сумеречный; вы знаете картину Бёклина «Остров мертвых», где кипарисы несут дозор над утесом с зияющим входом в подземную усыпальницу, а над морем нависли грозовые тучи? Она висит в музее моего родного Базеля… – Он сделал паузу, поскольку зарокотали двигатели парохода. – Ну вот, наконец-то мы тронулись.

– Слава богу. Вы могли бы предупредить меня, Бальтус.

Доктор Сандерс вытащил из кармана портсигар, но священник с ловкостью фокусника уже затаил в сложенной раструбом ладони очередную сигарету. Бальтус указал на причал, где прибытия парохода дожидалась солидная комиссия по встрече гостей, состоящая из жандармских чинов и сотрудников таможни.

– Ну, а это что еще за чушь?

Доктор Сандерс разглядывал берег. Какими бы ни были личные проблемы Бальтуса, отсутствие у священника благожелательности раздражало Сандерса. Отчасти для себя он сухо заметил:

– Быть может, дело во въездных документах?

– С моими все нормально, доктор. – Отец Бальтус бросил сверху вниз на Сандерса острый взгляд. – И ваши, я уверен, в полном порядке.

Остальные пассажиры, покинув палубу, разошлись по каютам собирать свой багаж. Улыбнувшись Бальтусу, доктор Сандерс извинился и последовал их примеру. Выбросив из головы мысли о священнике – пройдет всего полчаса, и каждый из них пойдет своей дорогой и затеряется в лесу; кто знает, что их там ждет? – Сандерс нащупал в кармане паспорт, проверяя, не забыл ли его в каюте. Путешествие инкогнито при всех своих преимуществах всегда может повлечь за собой какие-нибудь неожиданности.

От трапа за пароходной трубой доктору Сандерсу открылся вид на кормовую часть палубы, где пассажиры более дешевых классов стаскивали в кучи свои тюки и обшарпанные чемоданы. В самом центре палубы возвышался укрытый брезентовым чехлом большой быстроходный катер с красно-желтым корпусом – часть груза для Порт-Матарре.

В катере, положив руку на хромированную раму ветрового стекла, вольготно восседал невысокий стройный мужчина лет сорока в белом тропическом костюме, на фоне которого особенно выделялась окаймлявшая его лицо темная бородка. Благодаря низко начесанным на костистый лоб черным волосам и бегающим глазкам он казался воплощением нервной напряженности и настороженности. Человек этот три дня делил с доктором каюту, но кроме его фамилии – Вентресс – Сандерс практически ничего не сумел о нем узнать. И все это время тот, как нетерпеливый тигр, бродил по пароходу, перекидываясь колкостями с пассажирами третьего-четвертого классов и с командой. Настроение его менялось: то это была своего рода ироническая веселость, а то – угрюмое равнодушие, и тогда он уединялся в каюте и сидел, уставившись в иллюминатор на маленький кружок пустынного неба.

Доктор Сандерс предпринял было пару попыток сблизиться с ним, но большую часть времени Вентресс просто не обращал на него внимания, оставляя при себе причины, побудившие его отправиться в Порт-Матарре. Доктору, правда, было не привыкать к тому, что его избегают окружающие. Незадолго до отплытия среди пассажиров возникло легкое замешательство, более смутившее окружающих, чем его самого, – пришла пора решать, кто будет соседом Сандерса по каюте. Известность опередила его (широкая известность оборачивается своей неприглядной стороной в личной жизни, подумал Сандерс, и, конечно же, верно и обратное), никто не хотел иметь в качестве соседа заместителя заведующего госпиталем для прокаженных в Форт-Изабель.

Тут-то и объявился Вентресс. С чемоданом в руке он постучал в дверь каюты доктора и, кивнув ему, просто спросил:

– Это заразно?

После паузы, осмотрев фигуру в белом костюме, с бородатым, бледным как мел лицом, – что-то в Вентрессе напоминало Сандерсу, что не перевелись на свете и такие, кто по своим личным причинам хочет подцепить проказу, – доктор ответил:

– Да, болезнь заразна, но, чтобы заразиться, нужны годы и годы контакта с больным. А инкубационный период обычно длится от двадцати до тридцати лет.

– Как у смерти. Хорошо. – Тень улыбки скользнула по лицу Вентресса, и он шагнул внутрь каюты. Он протянул доктору костлявую руку, и его сильные пальцы в поисках ответного пожатия крепко сжали руку Сандерса. – Наши боязливые коллеги-пассажиры не в силах понять, доктор, что вокруг вашей колонии просто-напросто раскинулась другая – побольше.

* * *

Позднее, глядя на Вентресса, с удобством расположившегося в катере, доктор Сандерс задумался об этом таинственном знакомстве. Дельту по-прежнему заливал все тот же ущербный свет, но белоснежный костюм Вентресса собирал, казалось, воедино все скрытое в нем неистовое великолепие, точно так же, как сутана отца Бальтуса отражала его наиболее темные тона. Вокруг катера сновали пассажиры дешевых классов, но Вентресс, казалось, не обращал на них никакого внимания, так же как и на приближающийся пирс с толпящимися на нем полицейскими и таможенниками. Вместо этого он через опустевший правый борт смотрел на устье реки и на далекий, теряющийся в дымке лес. Прикрыв маленькие глаза, он словно пытался мысленно соединить открывающийся перед ним вид с каким-то внутренним ландшафтом своего разума.

Сандерс редко видел Вентресса, пока пароход полз вдоль побережья, но однажды вечером перепутал в темной каюте чемоданы и ощутил под рукой рукоятку крупнокалиберного автоматического пистолета, торчащую из подплечной кобуры. Найденное оружие сразу разрешило некоторые из загадок, окружавших хрупкую фигурку Вентресса.

– Доктор… – Вентресс помахал рукой, отрывая Сандерса от его мечтаний. – Выпьем напоследок, пока не закрылся бар?

Доктор стал было отказываться, но Вентресс, передернув плечом, лег на другой галс:

– Взгляните на солнце, доктор, вон туда. Вы же не сможете разгуливать по лесам, уткнувшись носом в собственные башмаки.

– И пробовать не буду. Вы не собираетесь выгружаться?

– Собираюсь, конечно. Но торопиться здесь некуда, доктор. Этот пейзаж начисто лишен времени.

Покинув своего собеседника, доктор Сандерс спустился в каюту. У дверей маячили три уже собранных чемодана: один – дорогой, из блестящей крокодиловой кожи, – Вентресса, и два его собственных потертых баула. Доктор скинул пиджак, сполоснул руки и чуть промокнул их полотенцем, в надежде, что резкий запах мыла помешает блюстителям порядка отнестись к нему как к изгою.

Однако Сандерс как нельзя лучше понимал, что, проработав в Африке пятнадцать лет, а десять из них прошли в Форт-Изабель, он давным-давно потерял всякие шансы – которые, быть может, когда-то имел – на перемены в собственном облике, в своем образе в глазах окружающих. Хлопчатобумажный костюм с приобретенными в процессе работы пятнами, чуть узковатый для его широких плеч, полосатая голубая рубашка с черным галстуком, крупная голова с нестрижеными седеющими волосами и пробивающейся бородой, – все это столь же безошибочно и непредвзято свидетельствовало о его должности врача в лепрозории, как и строгая линия рта, подчеркнутая шрамом, и скептический взгляд.

Раскрыв паспорт, Сандерс сравнил фотографию восьмилетней давности с отражением в зеркале. С виду эти два человека имели мало общего: первый, с печатью морального обязательства перед больными на открытом и честном лице, очевидно, полностью ушедший в свою работу в госпитале, смотрелся скорее как младший, одержимый брат второго, этакого отстраненного и весьма типичного сельского доктора.

Сандерс посмотрел вниз на свой выгоревший пиджак и мозолистые руки и осознал, сколь ошибочным было подобное впечатление; насколько лучше понимал он если не свои нынешние мотивы, то по крайней мере побуждения того, более молодого, Сандерса и реальные причины, приведшие его в Форт-Изабель. Дата рождения в паспорте ненавязчиво напоминала, что ему уже стукнуло сорок, и Сандерс попытался представить себе, как будет выглядеть через десять лет, но проявившиеся за истекшие годы на его лице скрытые тенденции уже потеряли, похоже, всю свою остроту. Вентресс упомянул о лесах вокруг Матарре как о пейзаже, лишенном времени, и, быть может, его привлекательность для Сандерса отчасти крылась как раз в том, что здесь он наконец-то мог освободиться от проблем осознания себя и мотивов своих поступков, что было неразрывно связано с его восприятием времени и прошлого.

* * *

До пирса уже оставалось не более двадцати футов, и через иллюминатор доктор Сандерс видел брюки цвета хаки на ногах встречающих. Вытащив из кармана захватанный конверт, он вынул из него письмо, написанное светло-синими чернилами, глубоко впитавшимися в мягкую бумагу. И на письме, и на конверте стояла печать цензуры, а часть конверта, где, как предполагал Сандерс, находился адрес, кто-то вырезал.

Когда пароход ткнулся в причал, Сандерс в последний раз на борту перечитывал письмо.

Вторник, 5 января.

Дорогой Эдвард!

Наконец-то мы здесь. Лес тут прекрасней, чем где-либо в Африке, настоящая сокровищница. Мне не хватает слов, чтобы описать наше изумление, когда мы каждое утро окидываем взором еще подернутые туманом, но сверкающие как Святая София склоны, где каждая ветвь – словно усеянный самоцветами полусвод. Макс, по правде, находит, что я излишне овизантинилась – даже в клинике я хожу с распущенными волосами до пояса и выставляю напоказ свою напускную меланхолию, хотя на самом деле впервые за долгие годы мое сердце поет! Мы оба мечтаем, чтобы ты оказался с нами. Клиника здесь невелика – всего десятка два пациентов. По счастью, люди, населяющие эти лесистые склоны, проходят по жизни с каким-то почти сомнамбулическим терпением; на их взгляд, работа наша носит скорее социальный, а не лечебный характер. Они проходят сквозь темный лес со светящимися коронами на головах.

Наилучшие пожелания от Макса – как, естественно, и от меня. Мы часто тебя вспоминаем.

Свет здесь все превращает в алмазы и сапфиры.

С любовью,

Сюзанна.

Когда подкованные башмаки досматривающих пароход застучали по палубе у него над головой, доктор Сандерс как раз перечитывал последнюю строку письма. Несмотря на неофициальные, но твердые заверения со стороны префектуры Либревиля, он никак не мог поверить, что Сюзанна Клэр и ее муж обосновались в Порт-Матарре: так не похож оказался сумеречный свет, разлитый над рекой и джунглями, на ее описание леса вокруг клиники. Никто не мог сказать ему ничего вразумительного об их точном местонахождении, как, впрочем, никто не мог объяснить и внезапное введение цензуры на почтовые отправления из этой провинции. Когда Сандерс стал проявлять излишнюю настойчивость, ему напомнили, что переписка обвиняемых в уголовных преступлениях подлежит цензуре; что касается Сюзанны и Макса Клэр, подобное предположение казалось смехотворным.

Размышляя о приземистом проницательном микробиологе и его статной темноволосой жене с высоким лбом и спокойными глазами, доктор Сандерс не мог не вспомнить неожиданный отъезд этой четы из Форт-Изабель тремя месяцами ранее. Связь Сандерса с Сюзанной длилась уже два года и поддерживалась только потому, что он не мог ни на что решиться. Провал его попытки полностью посвятить себя ей выявил, что Сюзанна стала средоточием всех преследовавших его в Форт-Изабель сомнений. Одно время он подозревал, что выбрал работу в лепрозории не из одного только чистого человеколюбия, что, быть может, его привлекала сама идея проказы и все то, что она могла представлять на подсознательном уровне. Сумрачная красота Сюзанны постепенно отождествилась у него в мозгу как раз с этой темной гранью души, а их связь стала попыткой прийти к соглашению с самим собой и своими двусмысленными побуждениями.

Но, обдумав все это лишний раз, Сандерс признал, что на поверхности лежит и другое, существенно более зловещее объяснение их внезапного отбытия из госпиталя. Получив от Сюзанны письмо с описанием причудливых, экстатических видений леса – когда потемневшие участки кожи прокаженного теряют чувствительность, не обходится без поражения нервных тканей, – он решил последовать за ними. Чтобы не оповещать Сюзанну о своем прибытии, он не стал выяснять, почему письмо подверглось цензуре, а просто взял в госпитале месячный отпуск и отправился в Порт-Матарре.

По описанию лесистых склонов в письме Сюзанны он догадался, что клиника должна находиться неподалеку от Монт-Ройяля и, скорее всего, примыкает к одному из шахтерских поселков; сверхбдительностью французов, владеющих рудниками, и объясняется, должно быть, выходка цензуры. Однако активность на причале – там с десяток солдат суетились вокруг штабной машины – означала, что все не так просто.

Он начал было аккуратно складывать письмо, разглаживая похожую на цветочный лепесток бумагу, как дверь каюты вдруг резко распахнулась, ударив его по локтю. В каюту шагнул Вентресс и, извиняясь, кивнул Сандерсу:

– Прошу прощения, доктор. Мой чемодан. – И добавил: – Таможенники на пароходе.

Недовольный, что Вентресс застал его за чтением старого письма, Сандерс небрежно запихнул листок и конверт к себе в карман. На сей раз Вентресс, похоже, не обратил на это внимания. Взявшись за ручку чемодана, он настороженно прислушивался к происходящему на палубе у них над головой. Без сомнения, он прикидывал, что делать с пистолетом. Уж чего-чего, а тщательного таможенного досмотра багажа никто из них не ожидал.

Решив, что лучше оставить Вентресса одного, дабы он мог выбросить оружие в иллюминатор, доктор Сандерс взялся за свои чемоданы.

– Ну что ж, до свидания, доктор. – Вентресс улыбался. Он придержал дверь, чтобы Сандерсу было легче пройти. – Было так интересно, я получил массу удовольствия, разделив с вами каюту.

Доктор Сандерс кивнул:

– В этом было, наверное, и кое-что от вызова, не так ли, мистер Вентресс? Надеюсь, победа всегда достается вам столь же легко.

– Сдаюсь, доктор! – Вентресс поднял руки, а потом помахал вслед уходящему по коридору Сандерсу. – Я охотно предоставляю вам смеяться последним, ведь ваш инструмент – коса, если я не ошибаюсь?

Не оглядываясь, Сандерс вскарабкался по трапу в салон, чувствуя у себя на спине взгляд оставшегося в дверях каюты Вентресса. Остальные пассажиры расположились на стульях вокруг бара, среди них был и отец Бальтус, а рядом развернулись длительные дебаты между старшим помощником, двумя таможенниками и сержантом полиции. Сверяясь со списком пассажиров, они дотошно изучали каждую фамилию, будто разыскивая какого-то пропавшего пассажира.

Когда доктор Сандерс ставил на пол свои чемоданы, он уловил обрывок фразы:

– …и никаких журналистов.

Тут один из таможенников кивком подозвал его к себе.

– Доктор Сандерс? – спросил он, сделав ударение на его фамилии, будто втайне надеясь, что это всего лишь прозвище. – Из университета Либревиля?.. – И, понизив голос, добавил: – Физический факультет? Можно взглянуть на ваши бумаги?

Доктор Сандерс достал паспорт. Стоя в нескольких шагах от него, отец Бальтус внимательно наблюдал за происходящим.

– Моя фамилия Сандерс, я из Форт-Изабель, из лепрозория.

Извинившись за ошибку, таможенники переглянулись и пропустили доктора Сандерса, не потрудившись взглянуть на его чемоданы. Через несколько мгновений он уже спускался по сходням на причал. Местные солдаты бездельничали вокруг машины. Заднее сиденье оставалось незанятым, вероятно дожидаясь отсутствующего физика из Либревильского университета.

Препоручив свои чемоданы заботам носильщика с выведенной на островерхой шляпе надписью: «Отель Европа», доктор заметил, что куда тщательнее досматривают багаж отбывающих из Порт-Матарре. На дальнем конце причала столпилось человек тридцать – сорок, отправляющихся низшим классом, и полиция при помощи таможенников обыскивала их одного за другим. Местные жители не расставались со своими упакованными в тюки постелями, и полицейские разворачивали их и тщательно прощупывали одеяла и матрасы.

После всей этой суматохи город показался Сандерсу совсем пустынным. Безлюдны были сводчатые галереи с арками по обеим сторонам главной улицы, равнодушно повисли в сумеречном воздухе окна отеля «Европа», узкие ставни казались крышками гробов. Здесь, в самом центре города, блеклые белые фасады домов только подчеркивали скудный свет, царящий над джунглями. Оглянувшись на сворачивающую в лес огромную змею реки, доктор Сандерс почувствовал, что она высосала все, кроме каких-то жалких остатков жизни.

Поднимаясь следом за носильщиком по лестнице в отель, он увидел дальше под сводами галереи черную сутану отца Бальтуса. Священник быстро шагал куда-то со своей маленькой дорожной сумкой в руке. Повернув, он прошел между двух колонн, пересек дорогу и исчез в тени сводчатой галереи с другой стороны улицы. Время от времени Сандерс снова замечал залитую солнечным светом черную фигуру среди белых колонн аркады, словно в затворе испорченного стробоскопического устройства. Затем безо всякой видимой причины Бальтус вновь перешел улицу, поднимая полами сутаны облака пыли на своем пути. Его благородное лицо проплыло мимо Сандерса, подобно бледному полузабытому профилю, привидевшемуся когда-то в кошмарном сне.

– Куда это он отправился? – спросил доктор носильщика. – Этот священник… мы приплыли на одном пароходе.

– В семинарию. Иезуиты все еще здесь.

– Все еще? Как это понимать?

Сандерс направился к вращающейся двери, но в этот момент из нее вынырнула молодая темноволосая француженка. Поймав отражение ее лица во вращающейся стеклянной створке дверей, Сандерс вдруг словно взглянул на Сюзанну Клэр. Хотя молодой женщине было чуть больше двадцати и, стало быть, минимум лет на десять меньше, чем Сюзанне, доктору бросились в глаза такие же широкие бедра и неспешная походка, такие же внимательные серые глаза. Проходя мимо, она пробормотала доктору: «Пардон…» Затем, с едва заметной улыбкой встретившись с ним глазами, она направилась к армейскому грузовику, который разворачивался на боковой улочке. Сандерс посмотрел ей вслед. Ее элегантный белый костюм и явно европейское изящество казались совсем не к месту здесь, в пропитанном тусклым светом воздухе Порт-Матарре.

– Что здесь происходит? – спросил Сандерс. – Они что, нашли новое месторождение алмазов?

Это объяснило бы и цензуру, и таможенный досмотр, но что-то в деланом равнодушии, с которым носильщик пожал плечами, заставило доктора усомниться в своем предположении. А кроме того, в этом случае упоминания об алмазах и сапфирах были бы вымараны из письма Сюзанны как явные призывы поучаствовать в сборе урожая.

Так же уклончив оказался и клерк за регистрационной стойкой. К неудовольствию Сандерса, он настоял, чтобы доктор ознакомился с недельной расценкой гостиничных номеров, хотя тот и подчеркнул, что собирается отправиться в Монт-Ройяль на следующий же день.

– Поймите, доктор, катеров нет, регулярное сообщение прервано. Вам же обойдется дешевле, если я возьму с вас по недельным расценкам. В общем, смотрите.

– Хорошо, – сказал Сандерс, подписывая регистрационную карточку. На всякий случай в качестве своего адреса он указал адрес университета в Либревиле. Он не раз читал там лекции по медицине, и почту, конечно же, перешлют оттуда в Форт-Изабель. Быть может, эта ложь сослужит ему в будущем свою службу.

– Ну а железная дорога? – спросил он клерка. – Или автобусное сообщение? Должен же быть какой-то транспорт в Монт-Ройяль?

– Железной дороги нет. – Клерк щелкнул пальцами. – Алмазы, знаете ли, перевозить несложно. Попробуйте выяснить насчет автобуса.

Сандерс всмотрелся в худое оливковое лицо клерка. Скользнув водянистыми глазами по пожиткам доктора, тот стал разглядывать сквозь арки галереи возвышающийся над крышами домов с другой стороны улицы полог леса. Казалось, он чего-то ждет.

Доктор Сандерс спрятал свою ручку.

– Скажите, почему в Порт-Матарре так темно? Туч вроде бы нет, а солнце едва видно.

Клерк покачал головой. Когда он заговорил, казалось, что обращается он скорее к самому себе:

– Дело не в темноте, доктор, дело в листьях. Они высасывают из почвы минералы, и от этого все кажется темным.

Эта точка зрения, казалось, содержала долю истины. Из окон своей комнаты, расположенных над галереей, доктор Сандерс всмотрелся в лес. Громадные деревья, окружавшие порт, словно старались столкнуть его обратно в реку. Тени, преследующие по пятам рискнувших выбраться на улицу из-под сводов галереи немногочисленных прохожих, сохраняли свою обычную густоту, но зато в лесу отсутствовали всякие контрасты. Выставленные на солнцепек листья оказывались ничуть не светлее своих нижних собратьев, лес чуть ли не выпивал весь свет из солнца – примерно так же, как река опустошала город, лишая его внутренней жизни и движения. Чернота лесного полога вкупе с оливковыми оттенками на плоских листьях наделяла джунгли мрачной тяжеловесностью, которую подчеркивали мерцающие среди их воздушных галерей пятнышки света.

Поглощенный этим зрелищем, доктор Сандерс едва расслышал стук в дверь. Открыв ее, он обнаружил дожидающегося в коридоре Вентресса. Его облаченная в белое фигура и угловатый череп воплощали в себе, казалось, гамму пустынного, цвета слоновой кости города.

– В чем дело?

Вентресс шагнул вперед. В руке он держал конверт.

– Я нашел его в каюте после вашего ухода, доктор. И решил, что стоит его вам вернуть.

Сандерс взял конверт, нащупывая в кармане письмо Сюзанны. Очевидно, в спешке он уронил его на пол. Он засунул письмо в конверт, приглашая Вентресса зайти:

– Спасибо, я и не заметил…

Вентресс оглядел комнату. Теперь, сойдя с парохода, он заметно изменился. Скупые и несколько бесцеремонные манеры уступили место ярко выраженному нетерпению и даже беспокойству, а крепенькая фигура, словно стягиваемая воедино пытающимися побороть друг друга мышцами, несла в себе такой заряд нервной энергии, что Сандерс счел это тревожным симптомом. Глаза Вентресса шарили по комнате, выискивая что-то среди ее убогой обстановки.

– Можно взамен кое-что забрать, доктор?

И прежде чем Сандерс ответил, Вентресс уже стоял у большего из двух чемоданов, водруженного на журнальный столик по соседству с платяным шкафом. Коротко кивнув, он щелкнул замками и приподнял крышку чемодана. Из-под сложенной пижамы он уверенно извлек кобуру со своим автоматическим пистолетом. Прежде чем Сандерс открыл рот, он засунул ее себе под пиджак.

– Какого дьявола?.. – Сандерс пересек комнату и захлопнул крышку чемодана. – Ну и наглец же вы!..

Вентресс слабо улыбнулся и направился к двери. Раздраженный Сандерс схватил его за руку и резко потянул на себя, чуть не повалив на пол. Лицо Вентресса замкнулось, словно упала дверца мышеловки. Быстро отклонившись, он скользнул в сторону и вырвался от Сандерса.

Когда Сандерс вновь шагнул к нему, Вентресс, казалось, на миг призадумался, не воспользоваться ли пистолетом, но тут же поднял руку, стараясь успокоить доктора:

– Сандерс, я, конечно же, виноват и приношу свои извинения, но у меня не было иного выхода. Постарайтесь меня понять. Я всего-навсего надул этих идиотов…

– Чушь! Чтобы их обмануть, вы воспользовались мною!

Вентресс энергично затряс головой:

– Вы ошибаетесь, Сандерс. Уверяю вас, я ничего не имею против именно вашего призвания… ни в малейшей степени. Поверьте, доктор, я понимаю вас, весь ваш…

– Ладно! – Сандерс распахнул дверь. – Давайте отсюда!

Вентресс, однако, остался на месте. Казалось, он пытается что-то из себя выдавить, словно сообразив, что выставил напоказ некую глубоко личную слабость Сандерса, и изо всех сил стремится исправить положение. Затем он чуть передернул плечами и вышел из комнаты, пресытившись раздражением доктора.

После его ухода Сандерс уселся спиной к окну в кресло. Уловка Вентресса вывела его из себя не только из-за уверенности бородача, что таможенники не тронут его багаж из опасения заразиться. Пистолет в его вещах, о котором доктор даже и не подозревал, казалось, символизировал, – причем и в сексуальном плане тоже, – все его скрытые мотивы посещения Порт-Матарре в поисках Сюзанны Клэр. Более всего раздражало, что Вентресс, с его костистым лицом и белым костюмом, умудрился продемонстрировать свою осведомленность в этих доселе замалчиваемых мотивах.

Сандерс перекусил в ресторане отеля. Зал был почти пуст; кроме него лишь молодая темноволосая француженка записывала что-то в блокнот, который положила на свой столик рядом с салатом. Она то и дело поглядывала на Сандерса, вновь пораженного ее явным сходством с Сюзанной Клэр. То ли из-за черных как вороново крыло волос, то ли из-за необычного освещения Порт-Матарре, но Сандерсу показалось, что ее нежное лицо несколько бледнее, чем сохранившийся у него в памяти лик Сюзанны, словно женщины эти были двоюродными сестрами, но в Сюзанне ощущалась еще и толика более темной крови. Глядя на девушку, он почти различал рядом с нею Сюзанну, отраженную в каком-то зашторенном зеркале его мозга.

Она встала из-за стола, кивнула Сандерсу и, взяв блокнот, вышла на улицу, задержавшись ненадолго в холле.

После ланча Сандерс приступил к поискам транспорта, который доставил бы его в Монт-Ройяль. Как и сказал клерк, железная дорога в шахтерском городке отсутствовала. Автобусы ходили туда дважды в день, но по какой-то причине их движение было приостановлено. На восточной окраине города, неподалеку от казарм и складских помещений, Сандерс наткнулся на закрытую билетную кассу. Расписание на доске объявлений покоробилось от солнца, в тени на скамейках спало несколько местных жителей. Минут через десять внутрь забрел вооруженный шваброй кондуктор, посасывающий кусочек сахарного тростника. На вопрос Сандерса, когда возобновится движение, он только пожал плечами:

– Возможно, завтра. Или послезавтра, сэр. Кто может сказать? Рухнул мост.

– Где это?

– Где? В Майанге, это в десяти километрах от Монт-Ройяля. Очень крутое ущелье, и мост просто соскользнул вниз. Опасное место, сэр.

Сандерс указал на огороженные бараки военного лагеря, где солдаты грузили припасы в грузовики. На земле были свалены в кучу клубки колючей проволоки, а рядом с ними виднелись секции металлической ограды.

– Похоже, они весьма заняты. Но как же они туда доберутся?

– Они чинят мост, сэр.

– Колючей проволокой? – Сандерс покачал головой, он устал от уклончивых ответов. – Что же все-таки на самом деле там, в Монт-Ройяле, происходит?

Кондуктор посасывал свое лакомство.

– Происходит? – сонно переспросил он. – А ничего не происходит, сэр.

Доктор Сандерс отправился прочь, но задержался у ворот казарменного городка, пока часовой жестом не велел ему проходить мимо. По ту сторону дороги в воздухе вздымались темные ярусы лесного полога, напоминая готовую обрушиться на пустой город гигантскую волну. Более чем в сотне футов у него над головой, словно наполовину сложенные крылья, нависали громадные сучья, клонились вниз стволы. Сандерса подмывало перебраться через дорогу и подойти вплотную к лесу, но в царившей там тишине было нечто угрожающее и гнетущее. Повернувшись, доктор направился обратно в отель.

Часом позже, после нескольких бесплодных расспросов, он наведался в полицейскую префектуру по соседству с портом. Суета вокруг парохода поутихла, и большинство пассажиров заняли свои места на борту. Быстроходный катер раскачивался над причалом на шлюпбалке.

Сразу перейдя к делу, Сандерс показал письмо Сюзанны дежурному капитану-африканцу.

– Вы не могли бы объяснить, капитан, почему было нужно уничтожать обратный адрес? Это мои близкие друзья, и я собираюсь провести с ними двухнедельный отпуск. И вот оказывается, что нет никакой возможности добраться до Монт-Ройяля, который к тому же окружает некая атмосфера таинственности.

Капитан кивнул, размышляя над лежащим перед ним на столе письмом. Время от времени он тыкал в бумагу стальной линейкой, словно обследуя разглаженные лепестки какого-то редкого и, возможно, ядовитого цветка.

– Понятно, доктор. Вам это неприятно.

– Но почему вообще введена цензура? – настаивал Сандерс. – Какие-то политические осложнения? Группа повстанцев захватила рудники? Меня, естественно, волнует благополучие доктора и мадам Клэр.

Капитан покачал головой:

– Уверяю вас, доктор, в Монт-Ройяле, с точки зрения политики, все спокойно. По правде говоря, там почти никого не осталось. Большинство рабочих покинули город.

– Почему? Я заметил то же и здесь. Город пуст.

Капитан встал и подошел к окну. Он указал на темную бахрому джунглей над крышами жилых домов, начинающихся сразу за складами.

– Вы видите лес, доктор? Он их пугает, он давит на них своей тьмой.

Капитан вернулся за свой стол и принялся вертеть в руках линейку. Сандерс дожидался, пока тот наконец решит, что же сказать.

– Строго между нами, в лесу возле Монт-Ройяля обнаружена неизвестная доселе болезнь растений…

– Что вы имеете в виду? – перебил Сандерс. – Вирусное заболевание, вроде мозаичной болезни табака?

– Ну да… – капитан поощряюще закивал головой, хотя, похоже, едва понимал, о чем идет речь. Тем не менее он не отрывал задумчивого взгляда от кромки джунглей за окном. – Как бы там ни было, это безвредно, но мы должны принимать меры предосторожности. Специалисты осмотрят лес, пошлют образцы в Либревиль – сами понимаете, на это уйдет время… – Он протянул обратно письмо Сюзанны. – Я узнаю адрес ваших друзей. Зайдите ко мне завтра. Хорошо?

– Смогу ли я добраться до Монт-Ройяля? – спросил Сандерс. – Армия не перекрыла все дороги?

– Нет, – подчеркнул капитан, – вы вольны делать что хотите. – Он взмахнул руками, обводя какие-то области, если не точки, пространства. – Просто небольшие участки, понимаете? И опасности нет никакой, с вашими друзьями все в порядке. Мы не хотим, чтобы все ринулись туда, сея панику.

Уже выходя, Сандерс спросил:

– И как давно это продолжается? – Он указал на окно. – Вся эта темнота в лесу…

Капитан поскреб лоб. На миг стали видны его усталость и отрешенность.

– Около года. А может, и больше. Поначалу никто не обращал внимания…

Самоцветная орхидея

Снаружи на ступенях доктор Сандерс увидел все ту же молодую француженку. В руках она держала делового вида сумку, а темные очки не могли замаскировать на ее умном лице испытующий взгляд, которым она проводила Сандерса.

– Никаких новостей?

Сандерс остановился:

– Насчет чего?

– Чрезвычайного положения.

– Они так это называют? Вы удачливее меня. Я еще не слышал этой формулировки.

Молодая женщина не обратила внимания на его слова. Она оглядела Сандерса с головы до ног, словно прикидывая, кем он может быть.

– Называйте происходящее как хотите, – сухо сказала она. – Если это еще не чрезвычайное положение, то скоро оно наверняка наступит. – Она подошла к Сандерсу поближе и понизила голос: – Вы хотите попасть в Монт-Ройяль, доктор?

Сандерс уже уходил прочь, но молодая женщина не отставала.

– Вы что, полицейский агент? – спросил он. – Или содержите подпольную автобусную станцию? Или и то и другое?

– Ни то ни другое. Послушайте, – она остановила его, как только они перешли дорогу и очутились у первой из антикварных лавок, тянувшихся вдоль причала между складами. Она сняла солнечные очки и одарила его искренней улыбкой. – Простите мое любопытство – клерк в отеле сказал, кто вы такой, – но я сама застряла здесь и подумала, что вы можете что-то знать. Я здесь торчу с тех пор, как пришел предыдущий пароход.

– Готов поверить, – Сандерс побрел дальше, разглядывая полки, заполненные дешевыми поделками из слоновой кости, миниатюрными статуэтками в духе искусства Океании, о котором местные резчики узнали из случайно оказавшихся здесь европейских журналов. – Порт-Матарре не случайно напоминает чистилище.

– Скажите, вы здесь по делам? – Молодая женщина коснулась его руки. Она вновь надела очки, словно это сулило ей некое преимущество в разговоре. – Вы дали в качестве своего адреса адрес университета в Либревиле, когда регистрировались в отеле…

– Да, медицинский факультет, – кивнул Сандерс. – Чтобы удовлетворить ваше любопытство, могу признаться: я здесь просто в отпуске. Ну а вы?

Другим, более спокойным голосом, в подтверждение своих слов посмотрев Сандерсу прямо в глаза, она сказала:

– Я журналистка. Работаю внештатным корреспондентом в одном бюро, поставляющем материалы иллюстрированным французским еженедельникам.

– Журналистка? – Сандерс взглянул на свою спутницу с возросшим интересом. На протяжении их короткой беседы он избегал смотреть на нее; отчасти его отпугивали солнечные очки, которые, казалось, еще более подчеркивали странный контраст света и мглы в Порт-Матарре, а отчасти – постоянно возникающие ассоциации с внешностью Сюзанны Клэр. – Я не догадывался… Простите мою бесцеремонность, но сегодня я ничего не добился. Вы можете мне рассказать об этом самом чрезвычайном положении – я готов принять ваше определение.

Молодая женщина указала на бар, видневшийся на следующем углу:

– Пойдемте туда, там спокойнее – всю эту неделю я как могла портила отношения с полицией.

Когда они уселись у окна в одной из кабинок бара, француженка представилась, ее звали Луиза Пере. Она уже была готова счесть Сандерса товарищем по тайному заговору, но все равно не снимала темных очков, словно скрывая за ними какой-то неприкосновенный уголок своей души. Этот камуфляж и холодность казались Сандерсу столь же по-своему естественными для Порт-Матарре, как и странный наряд Вентресса, но по робкому, едва заметному движению ее руки в его сторону он понял, что девушка ищет какую-то точку соприкосновения с ним.

– Они ждут университетского физика, – сказала она. – Вроде бы некий доктор Татлин, хотя толком ничего узнать здесь нельзя. Ну и для начала я решила, что вы, возможно, и есть этот Татлин.

– Физик?.. Но какой в этом смысл? По словам капитана, отдельные участки леса поражены новым вирусным заболеванием. Вы всю неделю пытались пробраться в Монт-Ройяль?

– Не совсем. Я прибыла сюда еще с одним сотрудником нашего бюро, американцем по фамилии Андерсон. Как только мы сошли с парохода, он тут же нанял автомобиль и отправился с фотоаппаратом в Монт-Ройяль. Я должна была дожидаться его здесь, чтобы потом сразу же отправить отсюда готовый репортаж.

– Он что-нибудь увидел?

– Ну, четыре дня тому назад я разговаривала с ним по телефону, связь, правда, была хуже некуда, и я почти ничего не разобрала. Он что-то сказал про лес, где полным-полно драгоценных камней, явно какая-то шутка, не правда ли… – Она сделала рукой неопределенный жест.

– Выразился в переносном смысле…

– Вот именно. Если бы он увидел новое месторождение алмазов, то так бы и сказал. Как бы там ни было, на следующий день связь и вовсе прервалась, они и сейчас все еще пытаются восстановить ее – пробиться не может даже полиция.

Доктор Сандерс заказал два бренди. Взяв предложенную Луизой сигарету, он сквозь окно окинул взором тянущиеся вдоль реки причалы. Погрузка парохода подходила к концу, пассажиры либо томились у поручней, либо уныло сидели на своих пожитках, уставившись себе под ноги.

– Кто знает, насколько все это серьезно, – сказал Сандерс. – Что-то явно происходит, но что именно – можно только гадать.

– Ну а зачем тогда полиция и армейские патрули? И столько таможенников сегодня утром?

Доктор Сандерс пожал плечами:

– Бюрократические инстанции, если телефонная связь действительно прервана, знают, вероятно, не больше нашего. Но что мне непонятно, так это почему вы со своим американцем вообще сюда заявились. Судя по всему, Монт-Ройяль еще безжизненней, чем Порт-Матарре.

– Андерсон пронюхал, что возле рудников что-то не так, – мне он не сказал, что именно, это был его материал, вы понимаете, но мы точно знали, что армия подтянула туда свои резервы. Скажите, доктор, вы все еще собираетесь в Монт-Ройяль? К вашим друзьям?

– Если смогу. Какой-то путь должен найтись. В конце концов, тут всего пятьдесят миль. Если это так уж необходимо, туда можно добраться пешком.

Луиза рассмеялась:

– Это не для меня.

Как раз в этот момент мимо окна проплыла, направляясь в сторону рынка, облаченная во все черное фигура.

– Отец Бальтус, – сказала Луиза. – Его миссия расположена неподалеку от Монт-Ройяля – о нем я тоже навела справки. Вот для вас и попутчик.

– Это вряд ли.

Сандерс наблюдал за быстро удаляющимся священником; переходя через улицу, тот поднял свое аскетическое лицо. Голова и плечи его словно застыли в одном положении, но руки за спиной двигались, шевелились, будто жили собственной, отдельной от тела жизнью.

– Отец Бальтус не из тех, кому легко дается покаяние; я думаю, у него на уме немало других проблем. – Сандерс встал, допивая бренди. – Это, однако, зацепка. Думаю, что стоит перекинуться словом-другим с преподобным отцом. Увидимся в отеле. Может, пообедаем вместе?

– Ну конечно. – Она помахала ему, когда он вышел, и осталась сидеть спиной к окну, с ее застывшего лица исчезло всякое выражение.

* * *

Пройдя сотню метров, доктор Сандерс вновь заметил священника. Бальтус как раз добрался до рыночных прилавков и двинулся меж рядов, оглядываясь налево и направо, словно в поисках кого-то. Сандерс, не приближаясь, шел за ним следом. Рынок был почти пуст, и он решил немного понаблюдать за священником, прежде чем подойти к нему. Раз за разом, когда отец Бальтус оглядывался вокруг, Сандерс видел его тощее лицо; тонкий нос скептически задирался кверху, словно священник всматривался во что-то поверх голов местных женщин.

Доктор Сандерс разглядывал прилавки, время от времени останавливаясь, чтобы оценить резные статуэтки и прочие диковины. Местные умельцы вовсю использовали отходы с рудников в Монт-Ройяле, и резьба по тиковому дереву и слоновой кости была сплошь и рядом изукрашена осколками кальцита и плавикового шпата из отработанных пород; из них были виртуозно сделаны крохотные короны и ожерелья статуэток. Многие фигурки были целиком вырезаны из отбракованных кусков нефрита и янтаря, причем скульпторы отказались от всяких претензий на верность христианским художественным канонам и изготовляли присевших враскорячку идолов с отвисшими животами и гримасничающими физиономиями.

Не выпуская из поля зрения отца Бальтуса, доктор Сандерс осмотрел большую статуэтку местного божества, глаза которой были сделаны из двух светящихся под лучами солнца кристаллов фторида кальция. Кивнув хозяйке прилавка, он похвалил ее товар. Стремясь не упустить свой шанс, та широко улыбнулась в ответ и отбросила в сторону выцветшую ситцевую занавеску, прикрывавшую заднюю часть прилавка.

– Ох, ну и красота! – доктор Сандерс потянулся было вперед, чтобы взять открывшееся его взору украшение, но женщина оттолкнула его руку. Сверкая в солнечных лучах, на низеньком прилавке покоилось нечто похожее на огромную кристаллическую орхидею, вырезанную из какого-то похожего на кварц камня. Досконально воспроизведен, а потом погружен в кристаллическое основание был целиком весь цветок, словно кто-то чудом поместил внутрь громадной хрустальной подвески живое растение. Внутренние грани кварца были обработаны с потрясающим мастерством, благодаря чему изображения орхидеи отражались друг от друга, словно преломленные хитросплетением призм. Стоило доктору Сандерсу качнуть головой, как из драгоценности хлынул настоящий фонтан света.

Сандерс полез в карман за бумажником, но женщина снова улыбнулась и совсем отбросила занавеску, открыв его взору еще несколько украшений. По соседству с орхидеей лежала розетка прикрепленных к веточке листьев, все это было вырезано из прозрачного камня, напоминающего нефрит. Каждый лист был скопирован с изысканнейшим мастерством, а прожилки образовывали внутри кристалла тонкую арабеску. Веточка с семью листьями, правдоподобнейшим образом воспроизведенная со всеми своими нераспустившимися почками и мельчайшими изгибами самого побега, казалась творением какого-нибудь средневекового японского ювелира, а не грубой и тяжеловесной африканской скульптурой.

За веточкой расположилось нечто еще более причудливое – резной древесный гриб, напоминавший огромную губку из самоцветов. И гриб, и розетка листьев сверкали десятками собственных изображений, преломленных в гранях обрамлявших их кристаллов. Наклонившись, доктор Сандерс заслонил собой солнце, но свет в украшениях продолжал искриться по-прежнему, будто из какого-то внутреннего источника.

Не успел он открыть бумажник, как где-то неподалеку раздался крик. Что-то случилось у одного из прилавков. Продавцы разбегались во все стороны, громко вопила какая-то женщина. А над всем этим возвышался отец Бальтус, распахнув, словно крылья, черные полы сутаны и воздев вверх руки, будто он в них что-то держал.

– Подождите меня! – крикнул Сандерс через плечо продавщице, но она уже прикрыла свою выставку, убрав поддон с фигурками с глаз долой, и теперь запихивала его подальше среди наваленных за прилавком кип пальмовых листьев и корзин с молотым какао.

Забыв про нее, Сандерс бросился через толпу к отцу Бальтусу. Священник стоял теперь в гордом одиночестве, окруженный кольцом зевак, и сжимал в воздетых руках большое резное распятие местной работы. Выставив его над головой, словно меч, он размахивал им налево и направо, будто подавая флажками сигналы какой-то далекой горной вершине. И через каждые несколько секунд он останавливался, опуская свое орудие, и осматривал его; его худое в бисеринках пота лицо при этом напрягалось.

Статуэтка, грубое подобие только что увиденной Сандерсом драгоценной орхидеи, была вырезана из бледно-желтого драгоценного камня, схожего с хризолитом, и представляла собой распростертую фигурку Христа, врезанную в обрамление из призматического кварца. Пока священник размахивал статуэткой в воздухе, потрясая ею в припадке гнева, кристаллы, казалось, оплавлялись и таяли, свет изливался из них, как из пылающей свечи.

– Бальтус!..

Доктор Сандерс проталкивался сквозь толпу глазеющих на священника зевак. Люди были лишь отчасти заинтересованы происходящим, не забывая поглядывать, не объявится ли полиция, словно осознавали собственную сопричастность какому-то акту lese-majeste[2], за который и карал сейчас отец Бальтус. Священник не обращал на них внимания и продолжал трясти статуэткой, потом опустил ее и ощупал кристаллическую поверхность.

– Бальтус, в чем дело?.. – начал было Сандерс, но священник оттолкнул его в сторону. Крутя распятие, словно пропеллер, он следил, как изливается наружу его свет, всецело поглощенный изгнанием тех сил, которые, как он считал, в нем находятся.

Предупреждающе вскрикнул один из торговцев, и доктор Сандерс увидел, как издалека к месту происшествия приближается местный сержант полиции. Толпа немедленно начала рассеиваться. Тяжело дыша, отец Бальтус опустил один конец распятия на землю. По-прежнему сжимая его в руках, будто затупившийся меч, он смотрел вниз, на тусклую поверхность креста. Кристаллические ножны будто растаяли в воздухе.

– Непотребство, непотребство… – бормотал священник доктору Сандерсу, когда тот схватил его за руку и потащил за собой мимо прилавков. Приостановившись, Сандерс отбросил распятие на покрывавший прилавок его владельца голубой чехол. Крест, сделанный из какой-то полированной древесины, на ощупь походил на сосульку. Вытащив из бумажника пятифранковую купюру, Сандерс сунул ее продавцу и подтолкнул отца Бальтуса вперед. Священник уставился в небо – и на далекий лес, маячивший за рынком. В глубине, между могучих сучьев, листья мерцали тем же резким светом, которым только что пылал крест.

– Вы что, не понимаете?.. – у причала Сандерс схватил отца Бальтуса за руку. Бледная ладонь священника оказалась столько же ледяной, как и распятие. – Это же своего рода хвала. В этом не было никакого кощунства – вы же в своей жизни видели множество украшенных драгоценностями крестов.

Священник, похоже, наконец узнал Сандерса. Повернув к нему узкое лицо, он пристально уставился на доктора и выдернул свою руку:

– Вы ничего не понимаете, доктор! Этот крест отнюдь не драгоценность!

Доктор Сандерс стоял и смотрел, как он уходит: голова и плечи словно застыли в ярости самодовольной гордыни, изящные кисти рук раздраженно переплелись за спиной, словно потревоженные змеи.

* * *

Ближе к вечеру, когда они с Луизой Пере обедали в безлюдном отеле, доктор Сандерс сказал:

– Не знаю, каковы мотивы преподобного отца, но уверен, что церковное начальство их бы не одобрило.

– Вы думаете, он мог… переметнуться? – спросила Луиза.

– Это, пожалуй, слишком сильно сказано, – рассмеявшись, ответил Сандерс. – Но я подозреваю, что, если говорить в терминах его профессии, он скорее пытался подтвердить свои сомнения, а не умерить их. Этот крест на рынке поверг его в неистовство – он буквально пытался вытрясти из него душу.

– Но почему? Я же видела всю эту местную резьбу – красиво, но достаточно заурядно.

– Нет, Луиза. В этом-то все и дело. Как хорошо известно Бальтусу, она совсем не заурядна. Что-то связано с испускаемым этими фигурками светом – у меня не было возможности присмотреться к ним повнимательнее, но кажется, что исходит он изнутри, а не от солнца. Резкий, насыщенный свет, какой вы можете увидеть в Порт-Матарре повсюду.

– Я знаю, – рука Луизы потянулась к темным очкам, лежавшим рядом с ее тарелкой – в пределах досягаемости, словно некий могущественный талисман. Время от времени она непроизвольно складывала и вновь раскрывала их. – Когда впервые попадаешь сюда, все кажется темным, но потом смотришь на лес и видишь, что среди листьев горят звезды. – Она постучала ногтем по очкам. – Вот почему я ношу их, доктор.

– Серьезно? – Взяв очки, Сандерс покрутил их в воздухе. Он не был уверен, что видел когда-либо такие большие очки: каждое стекло в диаметре около трех дюймов. – Где вы их раздобыли? Они чудовищны; они, Луиза, делят ваше лицо на две половины.

Луиза пожала плечами. Нервно закурила сигарету.

– Сегодня двадцать первое марта, доктор, весеннее равноденствие.

– Равноденствие? Да, конечно, солнце пересекает экватор, и день равен ночи… – Сандерс задумался. Повсюду вокруг них в Порт-Матарре царило, казалось, это разделение на свет и тьму; оно проявлялось и в контрасте между белым костюмом Вентресса и черной сутаной Бальтуса, и в белизне галерей с тенями в нишах, и даже в его мыслях о Сюзанне Клэр, темном двойнике молодой женщины, не спускающей с него своего искреннего взгляда.

– По крайней мере, вы можете, доктор, выбрать что-то одно. Не осталось ничего размытого или серого. – Она наклонилась вперед. – Почему вы приехали в Порт-Матарре? Вы и вправду разыскиваете своих друзей?

Сандерс отвел глаза:

– Слишком сложно объяснить. Я… – Он колебался, не довериться ли ей, затем с трудом взял себя в руки. Выпрямившись, коснулся ее руки: – Послушайте, завтра надо попробовать нанять машину или лодку. Если сделать это в складчину, мы сможем дольше пробыть в Монт-Ройяле.

– Охотно отправлюсь вместе с вами. А вы считаете, это не опасно?

– Сейчас – нет. Что бы там ни думала полиция, уверен, дело тут не в вирусе. – Он ощутил под рукой изумруд в золоченом кольце на пальце у Луизы и добавил: – Я, в некотором роде, почти эксперт в этих вопросах.

Не убирая руки, Луиза спокойно произнесла:

– Не сомневаюсь, доктор. Я переговорила сегодня днем со стюардом на пароходе. – Потом добавила: – Повар моей тетушки сейчас на попечении вашего лепрозория.

Сандерс заколебался:

– Луиза, это не мой лепрозорий. Не думайте, что я не мыслю своей жизни без него. Как вы сказали, у нас теперь, быть может, есть четкий выбор.

Они допили кофе. Сандерс встал и взял Луизу за руку. Видимо, из-за ее сходства с Сюзанной ему казалось, что он понимает язык ее движений, когда она касалась его бедром или плечом, – словно уже начинала возрождаться новая версия привычной близости. Луиза избегала встречаться с ним глазами, но и не отстранялась от него, пока они проходили между столиками.

Они вышли в пустой холл. Клерк, сидя за своей конторкой, спал, свесив голову на крохотный внутренний коммутатор. Слева от них в мутном свете тускло поблескивали латунные перила лестницы, вялые ветви высаженных в кадки пальм свешивали свои листья к стертым мраморным ступенькам. Все еще сжимая полную руку Луизы и чувствуя ее прохладные пальцы у себя на руке, он выглянул из двери наружу. Его глаза скользнули по башмакам и брюкам прислонившегося к колонне в тени галереи мужчины.

– Слишком поздно идти куда-либо, – сказала Луиза. Сандерс перевел на нее взгляд и вдруг осознал, что на этот раз и вся инерция сексуальных условностей, и собственное его нежелание интимной близости с кем бы то ни было ни с того ни с сего рассеялись. Вдобавок он чувствовал, что за прошедший день двойственная атмосфера опустевшего Порт-Матарре неведомо как привела их к ключевой точке, на самую ось равновесия между темными и светлыми тенями равноденствия. В подобные моменты – в мгновения достигнутого равновесия – возможен любой поступок.

Когда они подошли к дверям его номера, Луиза высвободила свою руку и шагнула в полумрак комнаты. Войдя следом, Сандерс закрыл за собой дверь. Луиза повернулась к нему; бледное сияние неоновой вывески, пробивавшееся снаружи, освещало половину ее лица и рот. Очки упали на пол, когда их руки соприкоснулись, и Сандерс обнял ее, освободившись на какое-то время от Сюзанны Клэр и ее темного лика, словно тусклый фонарь маячившего у него перед глазами.

* * *

Вскоре после полуночи раскинувшийся на своей кровати Сандерс внезапно проснулся, почувствовав, как Луиза трогает его за плечо.

– Луиза?.. – Он потянулся и обнял ее за талию, но она высвободилась из его рук. – В чем дело?

– Окно. Подойди, взгляни на юго-восток.

– Что?.. – Сандерс всмотрелся в ее серьезное лицо; освещенное лунным светом, оно указывало ему в сторону окна. – Сейчас, Луиза…

Она ждала у кровати, пока он пройдет по выгоревшему коврику и отодвинет противомоскитную сетку. Взглянув вверх, он всмотрелся в усыпанное звездами небо. Прямо перед собой в сорока пяти градусах над горизонтом он отыскал созвездия Тельца и Ориона. Мимо них двигалось какое-то светило немыслимой величины, отбрасывая перед собой пышную корону света и затмевая на своем пути меньшие звезды. В первый миг Сандерс не узнал в нем спутник серии «Эхо». Яркость его возросла по меньшей мере десятикратно, превратив ничтожную булавочную головку света, столько лет добросовестно бороздившую ночное небо, в сверкающее светило, уступающее яркостью только Луне.

По всей Африке, от Либерийского побережья до берегов Красного моря, теперь был виден этот огромный светильник, горящий тем же самым светом, который сегодня днем поразил Сандерса внутри удивительных кристаллических цветов.

С сомнением подумав, что спутник мог потерять герметичность и обрасти алюминиевым облаком, превратившимся в своего рода зеркало, доктор Сандерс наблюдал, как сверкающая сфера движется на юго-восток. Когда ее свет померк, темный полог леса засверкал миллионами светящихся точек. Рядом с Сандерсом в обрамлении бриллиантов сияло белое тело Луизы; внизу, словно спинка спящей змеи, поблескивала черная поверхность реки.

Мулат на мостках

В темноте истертые колонны галереи, словно бледные призраки, отступали к восточной окраине города, осеняемые сверху безмолвным лесным пологом. Сандерс остановился у самого входа в отель, предоставив ночному ветерку играть своим измятым костюмом. Слабый запах духов Луизы все еще держался у него на лице и руках. Он вышел на дорогу и посмотрел вверх на окно своей комнаты. Встревоженный зрелищем пересекавшего ночное небо спутника, словно предупреждающего о чем-то, Сандерс покинул свой узкий, с высоким потолком, гостиничный номер и решил немного прогуляться. Пока он шагал вдоль по галерее в сторону реки, то и дело минуя очередного аборигена, спящего, свернувшись калачиком, в гнезде из гофрированной бумаги, мысли его кружили вокруг Луизы с ее живой улыбкой, нервными руками и одержимостью темными очками. Впервые он почувствовал себя до конца убежденным в полной реальности самого Порт-Матарре. Уже поблекли его воспоминания о лепрозории и Сюзанне Клэр. Кое в чем лишилось смысла само путешествие в Монт-Ройяль. Уж всяко разумнее было бы вернуться с Луизой в Форт-Изабель и попытаться там заново обустроить свою жизнь, основываясь на отношениях с ней, а не с Сюзанной.

Однако потребность найти Сюзанну Клэр, чье далекое присутствие, словно таящее в себе угрозу светило, нависло над джунглями где-то в районе Монт-Ройяля, не исчезла. Да и у Луизы, как он чувствовал, тоже были другие заботы. Она рассказала ему кое-что о своем неспокойном прошлом, о детстве в одной из французских общин в Конго, об унижении, которое она перенесла позже, во время восстания за независимость против центрального правительства, когда ее и еще нескольких журналистов схватила мятежная жандармерия в восставшей провинции Катанга. Для Луизы, как и для него самого, Порт-Матарре с его выхолощенным светом был нейтральной точкой, мертвой зоной на африканском экваторе, куда занесло их обоих. Тем не менее вовсе не обязательно что-либо свершившееся здесь – между ними или с кем-то еще – должно было иметь далеко идущие последствия.

В конце улицы, напротив освещенных окон почти пустой префектуры, Сандерс повернул направо и зашагал вдоль реки в сторону местного рынка. Пароход уже отбыл в Либревиль, и главный причал опустел, маячили только корпуса четырех десантных катеров, пришвартованных парами. За рынком, ниже по течению, раскинулась гавань для местных суденышек – целый лабиринт крохотных причалов и шатких мостков. Этот плавучий лачужный городок, насчитывающий сотни две лодок и плотов, по ночам служил приютом торговцам с рынка. Кое-где в железных очагах, установленных прямо на палубе, полыхало пламя, освещая спальные кабинки под причудливо изогнутыми крышами из листьев местных пальм. Один, от силы два человека сидели на перекинутых над лодками мостках, да еще в конце первого причала виднелась горстка игроков в кости; в остальном же плавучий лагерь хранил безмолвие, а спрятанные здесь ювелирные изделия скрывала тьма.

Бар, в который они заходили с Луизой днем, был еще открыт. В аллее напротив входа два африканских юноши в голубых джинсах бездельничали у заброшенного автомобиля; один из них оседлал капот и прислонился к ветровому стеклу. С подчеркнутым безразличием они смотрели, как Сандерс входит в бар.

Внутри почти никого не было. В дальнем углу европеец – управляющий на одной из плантаций – и один из его подчиненных, надсмотрщик из африканцев, беседовали с двумя местными торговцами-полукровками. Сандерс отнес свою порцию виски в кабинку у окна и глянул на реку, прикидывая, когда спутник пролетит во второй раз.

Он опять задумался о ювелирных изделиях, которые увидел днем на рынке, когда кто-то коснулся его плеча и пробормотал:

– Доктор Сандерс? Так поздно, а вы еще не спите?

Сандерс обернулся и обнаружил маленькую фигурку, облаченную в неизменный белый костюм. Вентресс смотрел на него сверху вниз со своей обычной иронической улыбкой. Вспомнив их вчерашнюю стычку, Сандерс сказал:

– Нет, Вентресс, для меня это уже утро. Я на день впереди вас.

Вентресс с готовностью кивнул, будто обрадованный, что Сандерс в чем-то добился над ним преимущества, пусть даже только на словах. Хотя Вентресс и стоял, Сандерсу показалось, что в своей тщательно застегнутой на узкой груди куртке он как-то сжался, уменьшился в размерах.

– Это хорошо, Сандерс, это очень хорошо, – Вентресс скользнул взглядом по соседним пустым кабинкам. – Вы разрешите, я посижу минутку с вами?

– Ну… – Сандерс и не пытался казаться любезным. Инцидент с пистолетом напомнил ему, что за каждым поступком Вентресса стоит голый расчет. После нескольких часов, проведенных с Луизой, менее всего ему хотелось находиться в компании Вентресса с его перепадами настроения. – Не могли бы вы…

– Дорогой Сандерс, не вздумайте беспокоиться! Я постою. – Не обращая внимания на то, что Сандерс наполовину отвернулся от него, Вентресс продолжал: – У вас хорошее чутье, доктор. Ночью в Порт-Матарре куда интересней, чем днем. Не так ли?

При этих словах Сандерс оглянулся, не вполне понимая, что имеет в виду Вентресс. Человек, наблюдавший с противоположной галереи, как они с Луизой поднимались по лестнице, вполне мог оказаться Вентрессом.

– В общем-то…

– Астрономия не относится, случайно, к вашим увлечениям? – спросил Вентресс. Он нагнулся над столом с насмешливой улыбкой.

– Спутник я видел, если вы клоните к этому, – сказал Сандерс. – Скажите, вы можете объяснить это неожиданное увеличение размеров?

Вентресс глубокомысленно кивнул:

– Вопрос что надо, доктор. Чтобы на него ответить, мне понадобилось бы – боюсь, буквально – все на свете время…

Прежде чем Сандерс мог его переспросить, отворилась дверь и вошел один из африканских юношей, которых он видел у машины. Обменявшись с Вентрессом быстрым взглядом, он выскользнул обратно за дверь.

Коротко поклонившись Сандерсу, Вентресс повернулся и вытащил из кабинки у доктора за спиной свой чемодан из крокодиловой кожи. Перед тем как выйти из бара, он на миг задержался и шепнул Сандерсу:

– Все на свете время… не забудьте, доктор!

Гадая, на что же Вентресс намекал всеми этими загадками, доктор Сандерс допил виски. Белая фигура Вентресса с чемоданом в руке исчезла в темноте неподалеку от причала, где прежде растворились силуэты быстро вышагивающих африканцев.

Сандерс решил дать ему пять минут форы, заключив, что Вентресс, должно быть, собирается отбыть на лодке – украденной либо нанятой – в Монт-Ройяль. Хотя он и собирался вскоре отправиться туда следом за ним, доктор все же был доволен, что остается в Порт-Матарре один. Каким-то образом присутствие Вентресса добавляло совершенно излишний элемент случайности в и без того запутанный узор из арок и теней; все это походило на шахматную партию, в которой оба игрока подозревают, что на доске имеется еще и какая-то невидимая для них фигура.

Проходя мимо брошенного автомобиля, Сандерс заметил какое-то волнение в центре плавучего городка.

Многие огни к этому времени уже потухли. Другие же как раз сейчас разгорались, и отсветы пламени плясали в потревоженной воде, вторившей движениям лодок. Настеленные сверху доски, крест-накрест пересекавшие весь причал, раскачивались под тяжестью бегущих людей, один за другим перепрыгивавших, хватаясь за перила, с мостка на мосток.

Сандерс подошел поближе к кромке воды и тут заметил белую фигурку Вентресса, мечущуюся в самой голове погони. Вентресс крикнул что-то юноше с его чемоданом в руках – африканец опережал Вентресса метров на десять. Высокий бритоголовый мулат в военного покроя рубахе цвета хаки карабкался им навстречу, зажав в покрытой шрамами руке обрезок тяжелого шланга. За спиной у Вентресса двое мужчин в темных свитерах сбили с ног второго парня. У них в руках сверкали ножи, и юноша, попытавшись их лягнуть, юркнул с мостков вниз, словно рыба, которую собирались потрошить. Он упал в какую-то лодку, одна штанина его джинсов была распорота до самого бедра. Зажимая рукой кровоточащую рану на ноге, он с трудом выбрался через соседнюю лодку на причал и бросился наутек среди тюков с какао.

На мостках снова закричал Вентресс, и второй юноша, успев поднять чемодан, замахнулся им на мулата, целившего своим шлангом ему в голову. Швырнув вперед чемодан, юноша скользнул под перила и спрыгнул во второй, считая от причала, ряд лодок, снеся при этом пальмовую крышу. Рухнул весь навес, и в одной куче оказались одеяла и перевернутые вверх дном канистры и бидоны с бензином. Ярко вспыхнули в свете огней с других лодок припрятанные кристаллы самоцветов.

Пока ряды лодок не спеша соскальзывали с привязи, Сандерс, глядя на отражения сверкающих драгоценностей в потревоженной воде гавани, услышал, как оглушительный грохот пистолетного выстрела перекрыл вдруг весь шум. С пистолетом в руке Вентресс припал к мосткам. Он еще раз выстрелил в мулата с его импровизированной резиновой дубинкой. Стоило мулату податься по сходням назад, к пристани, как Вентресс бросил через плечо взгляд на двоих африканцев позади него: оба замерли, припав к поручням, их темные тела почти растворились в окружающей тьме. Засунув пистолет в кобуру, Вентресс перевалился через край настила и спрыгнул на палубу находившейся внизу лодки.

Не обращая никакого внимания на ее хозяина, крохотного седого африканца, пытающегося собрать разбросанную по всему кокпиту охапку драгоценных листьев, Вентресс поставил на попа козлы, служившие стропилами для кровли-одеяла. Оба его помощника затерялись где-то среди лодок, зажатых между двумя следующими причалами, но Вентресс, казалось, стремился лишь к одному: найти свой чемодан. Перебираясь с лодки на лодку, он решительно опрокидывал ситцевые тенты, отпугивая их владельцев пистолетом. Когда он переходил на следующую лодку, то оставлял за собой кильватерный след из самоцветов. Блистающие камни высвечивали на мостках силуэты троих мужчин.

Отказавшись от поисков чемодана, Вентресс принялся проталкиваться сквозь толпу рыночных торговцев. Взобрался на причал. На дальнем его конце покачивалась небольшая моторная лодка, привязанная к свае веревкой. К ней-то и направился Вентресс; он отвязал веревку и забрался в лодку. Чуть поколдовав над рычагами управления, он запустил мотор, вой которого заглушил остальной шум. Буквально через секунду рундук на носу лодки расколол оглушительный взрыв, и в ночной воздух взметнулся неистовый огненный гейзер. Вентресса отшвырнуло прямо на румпель; подняв глаза, он смотрел, как пламя прожигает себе путь сквозь палубу перед вдребезги разбитым ветровым стеклом. Когда лодку стало сносить обратно вдоль причала, ему удалось собраться и перепрыгнуть на держащийся на плаву остов ящика, используемый в качестве сходней.

Растолкав нескольких наблюдавших за происходящим с берега африканцев, Сандерс взобрался на причал и бросился к Вентрессу. Потрясенный взрывом, человечек в белом костюме так и не заметил смутных очертаний большого прогулочного катера, застывшего метрах в двадцати от пирса. Стоя за штурвалом на капитанском мостике, за развернувшейся среди лодок погоней с него наблюдал высокий, широкоплечий мужчина в темной одежде, его длинное лицо наполовину скрывала радиомачта. Под ним на палубе располагалось нечто напоминающее стартовую пушку яхт-клуба, на свету блестел ее короткий гладкий ствол. Горящую моторку между тем вынесло уже за пирс, пламя постепенно угасало, и катер вместе со своим соглядатаем-хозяином вновь погрузился во тьму.

Вдруг Сандерс увидел, как с мостков на причал свернул бритоголовый мулат. Он выбросил свою дубинку, и в его громадной руке теперь поблескивало тонкое серебристое лезвие. Он крался сзади к Вентрессу, пока тот, оцепенев, сидел на краю причала и глядел, как догорающую моторку сносит на мель.

– Вентресс! – отчаянно бросившись вперед, Сандерс нагнал мулата и с разбегу сшиб его с ног. С быстротой змеи мулат восстановил равновесие, одновременно с разворота ударив Сандерса прямо в грудь своей бритой головой. Он нагнулся, чтобы подобрать нож, и его поблескивавшие белками глаза перебегали с Вентресса на доктора и обратно, не зная, на ком остановиться.

На берегу в ста ярдах от них в небо над гаванью вдруг взвилась сигнальная ракета. Тускло блестя, она сгорела, распространяя вокруг приглушенный свет. Над складами разнесся вой сирены. У следующего пирса остановился полицейский грузовик, и его фары высветили и расцветили остатки кристаллических драгоценностей, еще не спрятанные под навесами. Горящая моторка налетела на одну из опор мостков, и просмоленное дерево тут же вспыхнуло, пламя устремилось на сухую обшивку настила.

Сандерс лягнул мулата, затем отодрал от настила каким-то чудом державшуюся доску. Мулат уставился на полицейский грузовик. Он подхватил нож и бросился мимо Сандерса вдоль по пирсу, чтобы нырнуть с него в воду среди лодок на дальней стороне.

– Вентресс? – Сандерс опустился рядом с ним на колени и стряхнул с ткани его костюма тлеющие угольки. – Вы можете идти? Полиция уже здесь.

Вентресс встал, его глаза прояснились. Скрытое бородкой, лицо его казалось совершенно отрешенным. Он, похоже, не представлял, что произошло, и цеплялся за руку Сандерса, словно подслеповатый старик.

С реки у них за спиной донесся приглушенный рев, и белая вода вскипела за кормой затаившегося катера. Когда катер начал удаляться, Вентресс вдруг очнулся, он бросился бегом по причалу, все еще держа Сандерса за руку, но на сей раз словно ведя его.

– Пригните голову, доктор! Нам нельзя здесь оставаться!

Сам он крутил головой налево и направо, приглядываясь к горящему настилу, который начал рушиться в воду. Когда они добрались до берега и миновали небольшую толпу, собравшуюся на откосе, он обернулся к Сандерсу:

– Благодарю вас, доктор. Я сам почти что выпал там из времени.

Прежде чем Сандерс мог ответить, Вентресс рванулся прочь между рядов цистерн с бензином, стоявших у входа в один из складов. Сандерс бросился следом и успел заметить, как Вентресс исчез за брошенным автомобилем.

Огни в гавани гасли сами собой. Обгоревшие доски тлели и дымились в темном воздухе. Полицейские разошлись по уцелевшим мосткам и обрубали своими мачете дымящиеся участки, скидывая их прямо в воду, снизу что-то кричали рыночные торговцы, спешно отгоняя в сторону свои лодки.

Сандерс отправился обратно в отель, избегая галерей. Потревоженные суматохой нищие, проснувшись, сидели в своих картонных коконах и канючили, когда он проходил мимо, у него денег; их глаза сверкали во тьме среди колонн.

Луиза вернулась в свою комнату. Выключив свет, Сандерс уселся на стул у самого окна. Последние следы запаха духов Луизы растаяли в воздухе, пока он наблюдал, как над далекими холмами Монт-Ройяля занимается заря, освещая серпантин речного русла – словно выдавая тайный путь.

Утопленник

На следующее утро из реки в Порт-Матарре выловили тело утопленника. Вскоре после десяти доктор Сандерс и Луиза Пере отправились в гавань по соседству с рынком, надеясь нанять кого-нибудь из лодочников, чтобы добраться до Монт-Ройяля. Гавань сильно опустела, почти все суденышки перекочевали к противоположному берегу, где были разбросаны какие-то поселения. Обломки мостков лежали в воде, напоминая полузатонувшие скелеты ящериц, пара-другая рыбаков копошились в их чреве.

На рынке все было тихо, то ли из-за ночных событий, то ли потому, что выходка отца Бальтуса с драгоценным распятием отбила у торговцев местными диковинками охоту выставлять свой товар напоказ.

Хотя ночью джунгли сияли мириадами огней, днем они вновь стали мрачными и темными, словно растения в это время аккумулировали энергию солнца. Неотступное ощущение пропитывающей все тревоги убеждало Сандерса в необходимости как можно скорее отправиться с Луизой в Монт-Ройяль. По дороге он высматривал мулата и двух его приспешников. Как бы там ни было, по размаху нападения на Вентресса – вне всякого сомнения, вооруженный прогулочный катер и его бдительный рулевой тоже являлись какой-то частью замышлявшегося убийства – Сандерс склонен был считать, что неудавшиеся убийцы находятся вне досягаемости полиции.

На всем коротком пути из отеля Сандерс невольно ожидал, что вот-вот услышит из затененной галереи знакомый шепоток Вентресса, но того и след простыл. Сколь невероятным бы это ни казалось, но однообразная тяжесть света над Порт-Матарре убеждала Сандерса, что облаченная в белое фигура уже покинула город.

Он показал Луизе груду обломков, оставшуюся от мостков, и обгоревший остов моторной лодки, вынесенный течением на отмель; описал нападение мулата и его подручных.

– Может, он пытался украсть из лодок эти самые драгоценности? – предположила Луиза. – А они, должно быть, просто себя защищали.

– Нет, тут все не так просто: мулат охотился за Вентрессом. Если бы не подоспела полиция, мы бы оба оказались на дне реки.

– Ужас! А ты-то тут при чем? – Луиза взяла его за руку, будто испытывая сомнения в физической подлинности Сандерса на фоне остальных неопределенностей в Порт-Матарре. – Но с чего бы кому-то на него нападать?

– Понятия не имею. А ты ничего про Вентресса не слышала?

– Нет, почти все время я потратила на тебя. Я даже и не видела маленького бородатого человечка. По твоим словам, такая зловещая личность…

Сандерс не удержался от смеха. Обняв ее за плечи, он сказал:

– Милая Луиза, у тебя комплекс Синей Бороды – как, впрочем, и у всех женщин. По правде говоря, в Вентрессе нет ну ничего зловещего. Напротив, он скорее и наивен, и раним…

– Наверное, как и Синяя Борода?

– Ну не совсем. Но то, как он все время говорит загадками… будто боится выдать себя. Мне кажется, он знает что-то об этой кристаллизации.

– Но почему он не сказал тогда тебе все начистоту? Это же не имеет отношения лично к нему?

Сандерс помолчал, глядя на солнечные очки, которые Луиза продолжала держать в руке.

– Разве не так обстоит дело и со всеми нами, Луиза? Мы отбрасываем в Порт-Матарре не только черные, но и белые тени; почему – одному богу известно. И все же в одном я уверен: этот процесс не таит непосредственной физической угрозы, иначе бы Вентресс меня предупредил. А так он, скорее, поддерживал меня в намерении попасть в Монт-Ройяль.

Луиза пожала плечами:

– Быть может, ему выгодно, чтобы ты оказался там.

– Возможно…

Они миновали главный причал туземной гавани, и, остановившись, Сандерс пустился в переговоры с несколькими полукровками, чьи рыбачьи лодки стояли вдоль берега. Стоило ему упомянуть Монт-Ройяль, как они закачали головами, да и сам их вид не внушал никакого доверия.

Он догнал Луизу:

– Без толку. Все равно это не то, что нужно.

– А там что, паром? – Луиза показала туда, где в сотне ярдов от них горстка людей замерла у самой кромки воды рядом со сходнями. Двое мужчин подгоняли к ним шестами длинный челнок.

Подойдя ближе, Луиза и Сандерс увидели, что лодочники пригнали с собой и всплывшее тело утопленника.

Зеваки чуть подались назад, когда тело вытолкнули шестами на отмель. Чуть погодя кто-то шагнул вперед и вытянул его на покрытый влажным илом берег. Несколько мгновений все не отрываясь смотрели на тело, пока мутная вода ручьем сбегала с насквозь промокшей одежды и стекала с побелевших щек и глаз.

– Оох!.. – содрогнувшись, Луиза отвернулась и, спотыкаясь, отошла от кромки воды на несколько шагов. Доктор Сандерс нагнулся, чтобы осмотреть тело. Мускулистый светлокожий европеец лет тридцати, на теле не было заметно никаких следов насилия. Судя по тому, насколько сошла краска с кожаного ремня и ботинок, тело провело в воде четыре-пять дней, и доктор удивился, что оно все еще не окоченело. Суставы и ткани сохранили податливость, кожа казалась прочной и чуть ли не теплой.

Но более всего привлекла его внимание – как, впрочем, и остальных зевак – правая рука мужчины. От локтя и до кончиков пальцев она оказалась заключенной в массу прозрачных кристаллов, сквозь которую в призматическом преломлении можно было рассмотреть с десяток многоцветных отражений руки и пальцев. Эта огромная драгоценная перчатка, словно парадный доспех испанского конкистадора, подсыхала на солнце, и ее кристаллы начинали светиться ярким, резким светом.

Доктор Сандерс оглянулся. Кто-то еще присоединился к горстке зевак. Глядя на них сверху вниз, на берегу замер отец Бальтус. Его высокая фигура в свисающей с сутулых плеч черной сутане напоминала распустившего крылья гигантского стервятника. Глаза его впились в драгоценную руку мертвеца, уголок рта чуть подергивался от нервного тика, словно из подсознания священника выплескивался наружу какой-то богохульный реквием по усопшему. Потом с видимым усилием отец Бальтус повернулся на каблуках и направился вдоль реки по направлению к городу.

Доктор Сандерс выпрямился, когда один из лодочников шагнул вперед. Пробравшись сквозь кольцо зевак, он направился к Луизе Пере:

– Это Андерсон? Тот американец? Ты же узнала его.

Луиза покачала головой:

– Фотограф, Матье. Они уехали вместе. – С перекошенным лицом она взглянула на Сандерса. – А рука? Что случилось с ней?

Сандерс отвел ее в сторонку от людей, глазевших, как из кристаллов наружу изливается свет. В пятидесяти ярдах от них отец Бальтус вышагивал мимо лодочного городка среди расступающихся перед ним рыбаков. Сандерс огляделся вокруг, пытаясь сориентироваться в происходящем.

– Пора, наконец, разобраться. Нужно где-то раздобыть лодку.

Луиза копалась в сумке, выискивая в ней карандаш и блокнот.

– Эдвард, я думаю… я должна выйти из игры. Мне хотелось отправиться с тобой в Монт-Ройяль, но теперь, с появлением этого покойника, дело принимает другой оборот.

– Луиза! – доктор Сандерс схватил ее за руку. Он уже чувствовал, как слабеют связывающие их физические узы. Луиза смотрела только на распростертое на берегу тело, словно понимая, что ей вовсе незачем отправляться с Сандерсом в Монт-Ройяль, а истинные мотивы его стремления подняться вверх по реке, его поиски окончательного расчета со всем тем, что, как ему казалось, воплощает Сюзанна Клэр, касаются его одного. Но Сандерс все равно чувствовал, что не может просто так отпустить ее. При всей хаотичности их отношений, это, по крайней мере, была некая альтернатива Сюзанне.

– Луиза, если нам не удастся уехать сегодня же утром, мы отсюда никогда не выберемся. Как только полиция обнаружит тело, они тут же выставят кордон вокруг всего Монт-Ройяля, а может, и вокруг Порт-Матарре тоже. – Он поколебался, потом добавил: – Этот человек пробыл в воде по меньшей мере дня четыре, его, наверное, несло вниз по течению от самого Монт-Ройяля, и однако, умер он всего полчаса назад.

– Что ты говоришь?

– То, что слышишь. Он был еще теплым. Понимаешь, почему я говорю, что мы должны отправиться в Монт-Ройяль немедленно? Нужные тебе сведения – там, и ты будешь первой…

Сандерс смолк, почувствовав, что кто-то прислушивается к их разговору. Они шли по набережной, а в двадцати футах справа от них по воде медленно двигалась, не обгоняя их и не отставая, моторная лодка. Сандерс узнал красно-желтый катерок, доставленный в Порт-Матарре пароходом. Слегка придерживая рукой штурвал, им управлял бесшабашного вида мужчина с забавным симпатичным лицом. Он разглядывал доктора Сандерса со своего рода дружеским любопытством, словно прикидывая возможные плюсы и минусы от знакомства с ним.

Сандерс остановил Луизу. Рулевой заглушил мотор, и лодку по дуге понесло к берегу. Доктор спустился к воде по направлению к ней, оставив Луизу на набережной.

– Отличная у вас лодка, – сказал Сандерс рулевому. Высокий человек протестующе взмахнул рукой и приятельски улыбнулся Сандерсу.

– Рад, что вы оценили ее, доктор. – И, кивнув в сторону Луизы Пере, добавил: – Как погляжу, у вас хороший вкус.

– Это моя коллега, мадемуазель Пере. А меня сейчас весьма интересуют лодки. Вот ваша приплыла со мною на пароходе из Либревиля.

– Тогда вы и в самом деле знаете, доктор, что это, как вы сказали, отличное судно. Оно способно домчать вас до Монт-Ройяля за четыре-пять часов.

– В самом деле, замечательно. – Доктор Сандерс посмотрел на часы. – И сколько вы запросите за подобное путешествие, капитан…

– Арагон. – Высокий человек вынул из-за уха недокуренную манильскую сигару и показал ею на Луизу: – Для одного? Или для обоих?

– Доктор, – подала сверху голос все еще не уверенная Луиза, – я еще не решила…

– Для нас обоих, – сказал доктор Сандерс, отворачиваясь от молодой женщины. – Мы хотели бы отправиться прямо сегодня, скажем, через полчаса – если это возможно. Ну, так сколько?

Поторговавшись несколько минут, они наконец сговорились. Арагон запустил мотор и прокричал:

– Через час жду вас у следующего причала, доктор. Начнется прилив, половину расстояния нам будет с ним по пути.

* * *

В полдень, сложив свои чемоданы в рундук рядом с мотором, они двинулись вверх по реке на быстроходной лодке. Доктор Сандерс разместился рядом с Арагоном на переднем сиденье, а Луиза Пере, с развевающимися по ветру темными волосами, примостилась на маленьком сиденье сзади. Когда лодка в сопровождении радужных арок водяной пыли за кормой устремилась против течения на коричневой волне прилива, Сандерс почувствовал, как впервые с момента его прибытия отступает наполнившая Порт-Матарре гнетущая тишина. Казалось, что и пустынные галереи, на которые они бросили последний взгляд, сворачивая в главное русло, и сумрачный лес отступают на задний план, становятся фоном, отделенные от них ревом и скоростью моторной лодки. Они миновали полицейский причал. Капрал и его подчиненные лениво смотрели, как они проносятся мимо на гребне пены. Мощный мотор приподнял судно высоко над волной, и Арагон, наклонившись вперед, следил, не попадется ли навстречу полузатонувшее бревно.

Кроме них на реке было всего несколько суденышек. Одна-две местные шлюпки скользили у самого берега, наполовину скрывшись под нависающей листвой. В миле от Порт-Матарре они миновали пристани, принадлежавшие владельцам плантаций какао. Пустые лихтеры застыли без присмотра под бездействующими кранами. Между рельсами узкоколейки пробились сорняки, начавшие уже карабкаться к кранам силосных башен. Сверху неподвижно нависал лес, и скорость и брызги воды казались доктору Сандерсу трюком иллюзиониста, результатом перебоев в работе неисправного затвора кинокамеры.

Спустя полчаса, когда они прошли уже десять миль в глубь материка и им предстояло расстаться с приливной волной, Арагон сбросил скорость, чтобы можно было всматриваться во встречные воды повнимательнее: ему то и дело приходилось огибать сносимые по течению деревья и большие куски коры. Время от времени попадались и секции пристаней, снесенные настойчивым течением. Река казалась пустынной, захламленной отходами обезлюдевших городов и деревень.

– Отличный корабль, капитан, – поздравил Арагона доктор Сандерс, пока тот перераспределял топливо в баках, чтобы сохранить остойчивость судна.

Арагон кивнул, выруливая мимо плывущих остатков какой-то лачуги:

– Быстроходней полицейских катеров, доктор.

– Ну, это наверняка. А зачем он вам? Для контрабанды алмазов?

Повернув голову, Арагон пристально посмотрел на Сандерса. Несмотря на сдержанность доктора, Арагон, похоже, уже составил себе мнение о его характере. Он уныло пожал плечами:

– Так было задумано, но теперь, доктор, уже слишком поздно.

– Почему вы так говорите?

Арагон взглянул на темный лес, высасывающий из воздуха весь свет:

– Увидите, доктор. Скоро доберемся.

* * *

– Когда вы в последний раз были в Монт-Ройяле, капитан? – спросил Сандерс. Он покосился на Луизу; чтобы услышать ответ Арагона, она наклонилась вперед, прижав волосы к щекам.

– Недель пять назад. Мою старую лодку конфисковала полиция.

– Вы не знаете, что там происходит? Они что, нашли новые залежи?

Арагон в ответ на это хмыкнул и пустил лодку прямо на большую белую птицу, сидевшую на плывущем перед ними бревне. С пронзительным криком птица поднялась в воздух прямо над их головами, неуклюже работая огромными крыльями, словно громоздкими веслами.

– Можно сказать и так, доктор. Но не в том смысле, который вы сюда вкладываете. – И прежде, чем Сандерс успел задать ему следующий вопрос, он добавил: – На самом деле я ничего не видел. Я был на реке, а дело было ночью.

– Вы видели сегодня утром в гавани утопленника?

Прежде чем ответить, Арагон с полминуты помолчал.

Наконец он сказал:

– Эльдорадо, человек из золота и самоцветов, в панцире из алмазов. Такому концу многие бы позавидовали, доктор.

– Возможно. Он был другом мадемуазель Пере.

– Мадемуазель?.. – Состроив гримасу, Арагон придвинулся к рулю.

* * *

Около двух часов пополудни, пройдя примерно половину пути до Монт-Ройяля, они встали у старого причала, выдававшегося далеко в реку рядом с заброшенной плантацией. Усевшись на нависающих над водой балках, они перекусили бутербродами с ветчиной, запивая их растворимым кофе. Ни вдоль берегов, ни среди монотонного течения не было видно никакого проблеска движения; Сандерсу начало казаться, что опустела вся округа.

Может быть, поэтому разговор между ними никак не клеился. Арагон уселся особняком, уставившись на бегущую мимо воду. Покатый лоб и худое лицо с выпирающими скулами на фоне плесов Порт-Матарре делали его похожим на пирата, но здесь, окруженный со всех сторон гнетущими джунглями, он казался менее уверенным в себе и более походил на настороженного лесного проводника. Почему он решился взять Сандерса и Луизу в Монт-Ройяль, оставалось неясным, но доктор догадывался, что Арагона влекли туда мотивы столь же неопределенные, как и его самого.

Луиза тоже погрузилась в себя. Закурив после еды сигарету, она избегала взгляда Сандерса. Решив оставить ее наедине с собой, доктор побрел вдоль причала, пробираясь по изломанному настилу, и добрался до берега. Лес осаждал плантацию, и гигантские деревья безмолвно застыли ровными рядами, один темный гребень за другим.

Поодаль виднелась полуразрушенная усадьба, между стропил дворовых построек там и сям проросли ползучие растения. Папоротник заполонил весь садик у дома и добрался уже до самой его двери, захватив даже крыльцо. Стараясь не приближаться к этим мрачным развалинам, Сандерс обошел садик вокруг, ступая по белесому гравию дорожки. Он прошел мимо проволочного заграждения у теннисного корта, ячейки которого заполнили вьющиеся растения и мох, и добрался до высохшего бассейна с причудливо украшенным фонтаном.

Сандерс уселся на балюстраду и вынул пачку сигарет. Он по-прежнему разглядывал усадьбу, когда через пару-другую минут вдруг резко вздрогнул и выпрямился. Из верхнего окна дома на него смотрела высокая бледнокожая женщина в наброшенной на голову и плечи белой накидке, окруженная со всех сторон гирляндами темного плюща.

Отшвырнув сигарету, Сандерс бросился через папоротники к дому. Вскочив на крыльцо, он настежь распахнул покрытый пылью остов двери и устремился к широкой лестнице. Под его ногами то и дело прогибались мягкие, будто сделанные из бальзы, дощечки паркета, но мрамор ступеней оставался, как обычно, твердым. Мебель в доме не сохранилась. Он пересек пустую лестничную площадку и вошел в спальню, в окне которой видел женщину.

– Луиза!

Она со смехом обернулась к нему, и пышные остатки кружевных занавесок вывалились у нее из руки. Чуть тряхнув головой, она улыбнулась Сандерсу:

– Я тебя напугала? Извини.

– Луиза… ну что за глупости… – Он с трудом сдерживал себя, пока шок от узнавания не начал рассеиваться. – Как, черт побери, ты сюда забралась?

Луиза расхаживала по комнате, разглядывая пятна, оставшиеся от снятых картин, словно посетительница некой призрачной галереи.

– Пришла, естественно. – Обернувшись, она пристально посмотрела в лицо Сандерсу. – В чем дело? Я что, напомнила тебе кого-то?

Сандерс подошел к ней:

– Может, и так. Луиза, все это достаточно тяжело и без розыгрышей.

– Я не собиралась тебя разыгрывать. – Она взяла его за руку, ее ироническая улыбка исчезла. – Эдвард, прости меня. Мне не стоило…

– Ничего, ничего. – Сандерс прижал ее лицо к своему плечу, от физического контакта с Луизой он приходил в себя. – Ради бога, Луиза… Все пройдет, как только мы доберемся до Монт-Ройяля, – а до тех пор у меня нет выбора.

– Ну конечно… – Она потянула его от окна. – Арагон… может нас здесь заметить.

У их ног на полу лежала кружевная занавеска, та самая накидка, которую Сандерс увидел, сидя в саду у пересохшего фонтана. Когда Луиза, держась за его руки, начала опускаться на нее, он покачал головой и отбросил ткань ногой в угол.

* * *

Позже, когда они возвращались к моторке, Арагон встретил их посреди причала.

– Пора отчаливать, доктор, – сказал он. – Лодка здесь на виду, а они иногда прочесывают реку.

– Ну конечно. А сколько всего солдат в районе Монт-Ройяля? – спросил Сандерс.

– Четыре-пять сотен. А может, и больше.

– Целый батальон? Да, немало. – Он предложил Арагону сигарету из своей пачки, а Луиза тем временем прошла вперед. – А вы были свидетелем случившегося в гавани Порт-Матарре вчера ночью?

– Нет, я услышал об этом только утром… Эти лодки торговцев с рынка часто загораются.

– Возможно. Там было совершено нападение на человека, которого я знаю, европейца по имени Вентресс. – Он взглянул на Арагона. – И был еще большой прогулочный катер с пушкой на палубе. Вы не видели такого на реке?

На лице у Арагона ничего не отразилось. Он безразлично пожал плечами:

– Он, наверное, принадлежит одной из горнодобывающих компаний. А этого Вентресса я не встречал. – И прежде чем Сандерс успел произнести что-то еще, он добавил: – Запомните, доктор, в Монт-Ройяле многие заинтересованы в том, чтобы не дать людям войти в лес – или выйти из него.

– Догадываюсь. Между прочим, этот утопленник – ну, сегодня утром, в гавани, – когда вы его видели, он, часом, не лежал на плоту?

Арагон медленно затянулся сигаретой, с некоторым уважением наблюдая за Сандерсом:

– Хорошая догадка, доктор.

– А что касается этих светящихся лат, он что, был покрыт кристаллами с головы до ног?

Арагон криво улыбнулся, обнажив золотой зуб. Он постучал по нему ногтем:

– «Покрыт» – разве это слово здесь уместно? Мой зуб из золота целиком, доктор.

– Да, я понял. – Сандерс смотрел вниз, как коричневая вода ласкает балки причала. Луиза помахала ему из лодки, но он был слишком погружен в собственные мысли, чтобы ответить. – Понимаете, капитан, меня интересует, был ли этот человек, Матье, мертв, мертв в полном смысле этого слова, когда вы его видели. Если, скажем, во время волнения в гавани он упал с плота, но все же как-то удерживался, цепляясь за него одной рукой, – это бы кое-что объяснило. И имело бы весьма важные последствия. Вы понимаете, что я имею в виду?

Арагон курил, разглядывая отдыхающих на отмели в тени противоположного берега крокодилов. Потом выбросил в воду недокуренную сигарету.

– Думаю, нам пора отправляться в Монт-Ройяль. Армия здесь не слишком-то понятлива.

– Им и без того есть о чем подумать, но вы, возможно, правы. Мадемуазель Пере слышала, что сюда направляется специалист-физик. Если так, он, может быть, сумеет предотвратить новые трагические случайности.

Перед самым отплытием Арагон повернулся к доктору Сандерсу и сказал:

– Я так и не понял, доктор, почему вы так стремитесь попасть в Монт-Ройяль?

Замечание походило на своего рода извинение за былые подозрения, но Сандерс поймал себя на том, что смеется, чтобы скрыть замешательство. Пожав плечами, он сказал:

– В этом районе оказались двое из моих ближайших друзей, там же и американский коллега Луизы. Естественно, мы беспокоимся о них. Армия, разумеется, не преминет полностью изолировать весь район и посмотреть, что же там происходит. Вчера они грузили со складов в Порт-Матарре колючую проволоку и ограждения. Для любого, кто окажется там, это будет все равно что вмерзнуть в ледник.

Хрустальный лес

Милях в пяти от Монт-Ройяля река заметно сузилась, и берега ее разделяла теперь какая-нибудь сотня ярдов. Арагон сбросил скорость до нескольких узлов, выруливая между плавучими островками мусора и стремясь избежать лиан, низко нависающих над водой повсюду, где к реке подступали высокие стены джунглей. Сидя на носу, доктор Сандерс вглядывался в лес, но огромные деревья оставались все так же темны и неподвижны.

Потом им попалось чуть более открытое место, подлесок на правом берегу был здесь частично вырублен, отчего и образовалась небольшая прогалина. В тот самый миг, когда доктор Сандерс показал на горстку заброшенных построек, прямо у них над головами лесной полог разразился жутким ревом, будто среди верхушек деревьев кто-то запустил чудовищный мотор, – и через мгновение над деревьями пронесся вертолет.

Он тут же исчез из вида, только грохот мотора по-прежнему звучал в листве. Немногочисленные птицы вспорхнули вверх и устремились прочь, в лесную чащу; лениво подремывавшие крокодилы погрузились в темную, настоянную на коре речную воду. Когда вертолет вновь завис в четверти мили у них по курсу, Арагон полностью выключил двигатель и начал править к берегу, но Сандерс покачал головой:

– Нам же ничто не мешает, капитан. Пешком через лес все равно не пробраться, так что чем дальше мы пройдем по реке, тем лучше.

И они поплыли прямо по фарватеру; вертолет же тем временем продолжал кружить у них над головой, то поднимаясь вверх на восемьсот-девятьсот футов, словно для того, чтобы лучше обозреть извивы речного русла, то зависая над самой водой в каких-то пятидесяти ярдах перед ними, едва не касаясь колесами поверхности воды. Потом он внезапно резко взмыл вверх и по широкой дуге скрылся за лесом.

После очередной излучины река вдруг расширилась в небольшую бухточку, а перед ними возникло протянувшееся поперек течения от одного берега до другого понтонное заграждение. Справа вдоль причалов выстроились склады, судя по вывескам, принадлежащие горнодобывающим компаниям. Там же были пришвартованы два плоскодонных десантных судна и несколько военных катеров; вокруг них суетились солдаты, разгружая какое-то оборудование и баки с горючим. Дальше на прогалине оказался разбит весьма внушительный военный лагерь. Ряды палаток терялись среди деревьев, частично скрытые серыми гирляндами мха. Неподалеку большими штабелями были навалены секции металлического ограждения, и бригада солдат размечала их люминесцентной краской.

С середины понтонного заграждения, указывая в сторону причалов, сержант прокричал им в мегафон по-французски:

– Направо? Направо?

У пристани, опершись о свои винтовки, томилась группка солдат.

Арагон в нерешительности стал разворачивать лодку.

– Что теперь, доктор?

Сандерс пожал плечами:

– Нам нужно попасть туда. Поэтому нет никакого смысла удирать. Если я собираюсь разыскать чету Клэров, а Луиза – добыть свои материалы, нам придется пойти на условия военных.

Они подплыли к пристани между двумя десантными судами, и Арагон бросил концы дожидающимся солдатам. Пока они выбирались на дощатый настил, с понтонов к ним подошел сержант с мегафоном:

– Быстро же вы добрались, доктор. Вертолет только-только догнал вас.

Он указал на виднеющуюся между складами маленькую взлетную полосу, примыкавшую к самому лагерю. С оглушительным ревом, вздымая огромные фонтаны пыли, вертолет как раз заходил там на посадку.

– Вы знали, что мы здесь появимся? Но ведь, как я понял, телефонная связь нарушена.

– Вы правы. Но знаете, доктор, у нас же есть и радио.

Сержант дружески улыбнулся. Его спокойное благодушие, столь несвойственное общению военных со штатскими, навело Сандерса на мысль, что случившееся в окрестных лесах вынудило этих солдат радоваться каждому встречному независимо от того, носит он форму или нет.

Сержант приветствовал Луизу и Арагона, сверившись с бумажной карточкой.

– Мадемуазель Пере? Месье Арагон? Прошу сюда. С вами, доктор, хотел бы поговорить капитан Радек.

– Да-да, конечно. Скажите, сержант, если у вас есть радио, то почему же полиция в Порт-Матарре не имеет ни малейшего представления, что здесь происходит?

– А что же здесь, собственно, происходит, доктор? Множество людей как раз сейчас ломает над этим голову. А что касается полиции в Порт-Матарре, мы стараемся сообщать им поменьше – для их же блага. Мы отнюдь не стремимся распространять слухи.

Они направились к обширному металлическому бараку, в котором разместился штаб батальона. Доктор Сандерс оглянулся на реку. По пересекавшей ее плотине взад и вперед расхаживали два молоденьких солдата с большими сачками для бабочек в руках, методично вылавливая ими что-то из текущей через свисавшую с понтонов проволочную сетку воды. Еще несколько десантных судов оказалось пришвартовано к пристани выше плотины по течению, их команды настороженно замерли. Оба плоскодонных судна были до отказа нагружены большущими ящиками и тюками, случайно подобранными домашними пожитками – холодильниками, кондиционерами, а также деталями каких-то механизмов и даже конторскими шкафами.

Когда они добрались до кромки летного поля, доктор Сандерс обнаружил, что основной взлетной полосой служил отрезок шоссе Порт-Матарре – Монт-Ройяль. Уже в полумиле дорога была наглухо перегорожена рядами пятидесятигаллоновых баков, окрашенных в черные и белые полосы. Дальше лес начинал неспешно карабкаться по склону наверх, подступая вплотную к голубым холмам, району рудников. А ниже, вдоль реки, над джунглями сверкали в солнечных лучах белоснежные верхушки городских крыш.

Еще два летательных аппарата – военные монопланы с высоко посаженными крыльями – застыли рядом со взлетной полосой. Винт вертолета постепенно замер, его лопасти повисли над головами четырех или пятерых штатских, нетвердой походкой выбирающихся из кабины. Уже с порога барака доктор Сандерс узнал шествующую через пропыленное поле облаченную в черное фигуру.

– Эдвард! – Луиза схватила его за руку. – Кто это там?

– Священник, Бальтус. – Сандерс обернулся к распахнувшему перед ним дверь сержанту. – Что он здесь делает?

Сержант немного помолчал, вглядываясь в Сандерса.

– Здесь его паства, доктор. У самого города. Мы же должны пропустить его, не так ли?

– Ну конечно.

Сандерс взял себя в руки. Собственная обостренная реакция на появление священника заставила его в полной мере осознать, насколько далеко он уже зашел в отождествлении себя с лесом. Он указал на людей в гражданском, которые еще приходили в себя после полета:

– А остальные?

– Эксперты по сельскому хозяйству. Они сегодня утром прибыли в Порт-Матарре самолетом.

– Похоже, масштабная операция. А вы, сержант, видели лес?

Сержант поднял руку:

– Капитан Радек вам все объяснит, доктор.

Он провел доктора Сандерса по коридору, затем открыл дверь в крохотную приемную и кивнул Луизе и Арагону:

– Мадемуазель… прошу, располагайтесь поудобнее. Я распоряжусь, чтобы всем принесли кофе.

– Но, сержант, я должна… – запротестовала было Луиза, но Сандерс положил руку ей на плечо:

– Луиза, подожди лучше здесь. Я выясню все, что смогу.

Арагон помахал Сандерсу рукой:

– Увидимся позже, доктор. Я пригляжу за вашими чемоданами.

* * *

Капитан Радек ждал доктора Сандерса у себя в кабинете. Он как военный врач явно был рад, что в округе объявился еще один медик.

– Садитесь, доктор, очень рад вас видеть. Прежде всего, чтобы вас несколько успокоить, хочу сообщить, что инспекционная группа отправится на место через полчаса, и я договорился, что мы присоединимся к ней.

– Спасибо, капитан. А мадемуазель Пере? Она…

– Мне очень жаль, доктор, но это невозможно. – Радек оперся ладонями о металлический стол, словно надеясь таким образом обрести недостающую ему решимость. Высокий, хрупкого сложения мужчина с легкой растерянностью в глазах, он, похоже, очень хотел найти общий язык с Сандерсом, а обстоятельства не оставляли ему другого выхода, кроме как поступиться в завязывании дружбы обычной неспешностью. – Увы, сейчас мы не допускаем на территорию никого из журналистов. Это не мое решение, но уверен, что вы понимаете. Возможно, следует добавить, что кое о чем я не могу поставить вас в известность – о наших операциях в этом районе, о планах эвакуации и тому подобном, – но я буду, насколько смогу, откровенен. Сегодня утром сюда прямо из Либревиля прилетел профессор Татлин – сейчас он на наблюдательном посту, – и я уверен, что его заинтересует ваше мнение.

– Буду рад им поделиться, – сказал доктор Сандерс. – Вообще-то говоря, это не моя специальность.

Радек вяло взмахнул рукой, потом уронил ее обратно на стол. Спокойным голосом, полным уважения к возможным чувствам Сандерса, он произнес:

– Кто знает, доктор? Мне кажется, что происходящее тут имеет много общего с вашей специальностью. В известном смысле, одно есть теневая сторона другого. Я думаю о серебристых чешуйках лепры, давших болезни ее имя. – Он выпрямился. – Ну, а теперь скажите, вы уже видели какие-нибудь кристаллизовавшиеся предметы?

– Несколько цветов и листьев. – Сандерс решил не упоминать об утопленнике. Сколь бы откровенным и симпатичным ни казался молодой армейский врач, главным для Сандерса было добраться до джунглей. Если они заподозрят его даже в самой ничтожной причастности к смерти Матье, он, скорее всего, будет вовлечен в бесконечное военное расследование. – Местный рынок ими переполнен. Их продают как диковины.

Радек кивнул:

– Это длится уже некоторое время – примерно год, на самом деле. Началось с дешевой бижутерии, потом в ход пошли резные фигурки и предметы культа. В последнее время здесь процветает настоящая контрабанда – местные жители проносят дешевые поделки в зону активности, оставляют их там на ночь и возвращаются за ними на следующий день утром. К несчастью, отдельные предметы, в частности ювелирные изделия, имеют тенденцию растворяться.

– От быстрого движения? – переспросил доктор Сандерс. – Я заметил это. Такое любопытное явление – истечение света. Обескураживающее кое для кого из владельцев этих предметов.

Радек улыбнулся:

– Для обычной бижутерии это не имеет особого значения, но кое-кто из местных шахтеров надумал поступать так же и с тайно вынесенными с разработок мелкими алмазами. Как вы знаете, в здешних алмазных копях никогда не добывали драгоценных камней, и все, естественно, были удивлены, когда на рынке стали всплывать эти огромные экземпляры. Курс акций подскочил на парижской бирже до немыслимых высот. С этого все и началось. Разобраться, в чем дело, был послан человек, а кончил он свое расследование в реке.

– Не обошлось без крупных корпораций?

– И сейчас не обходится. Не мы одни пытаемся не допустить широкой огласки. Местные копи никогда не приносили особой прибыли… – Казалось, Радек готов был открыть какой-то секрет, но в этот момент передумал, быть может, заметив сдержанность Сандерса. – Ладно, думаю, можно вам сообщить – естественно, конфиденциально, – что эта область – не единственная на Земле. На данный момент в мире существует по крайней мере еще две: одна во Флориде, среди болот Эверглейдс, другая – в топях у реки Припяти, в Советском Союзе. Обе, естественно, интенсивно исследуются.

– Так объяснение этому явлению уже найдено? – спросил доктор Сандерс.

Радек покачал головой:

– Отнюдь. Советскую группу исследователей возглавляет Лысенко. Как вы можете догадаться, русские просто зря теряют время. Лысенко считает, что дело тут в ненаследственных мутациях, и поскольку наблюдается явное увеличение массы тканей, то так можно повысить и урожайность зерновых. – Радек устало усмехнулся. – Хотел бы я посмотреть, как эти непрошибаемые русские попытаются прожевать кусочки стекла.

– А какова теория Татлина?

– В принципе, он согласен с американскими экспертами. Сегодня утром я разговаривал с ним прямо на месте. – Радек выдвинул ящик и бросил оттуда что-то через стол поближе к Сандерсу. Приглушенным светом засветилось нечто напоминающее кристаллизованный обрезок ремня. – Это кусок коры, который я обычно показываю посетителям.

Доктор Сандерс отпихнул его обратно:

– Благодарю, но прошлой ночью я видел спутник.

Радек задумчиво кивнул. Линейкой он сгреб кору обратно в ящик и задвинул его, откровенно радуясь, что может убрать экспонат с глаз долой. Потом соединил кончики пальцев.

– Спутник? Да, впечатляющее зрелище. У Венеры теперь два светила. Да разве только два… Похоже, что астрономы в обсерватории Маунт Хаббл в Соединенных Штатах видели, как кристаллизуются далекие галактики! Радек помолчал, с видимым усилием собираясь с духом.

– Татлин считает, что этот эффект Хаббла, как они его называют, ближе всего к раку – и, вероятно, столь же неизлечим: самое настоящее разрастание – но уже самой материи на субатомном уровне. Появляется набор смещенных в пространстве, но тождественных образов одного и того же предмета, как будто при преломлении через призму, только роль света исполняет здесь стихия времени.

В дверь постучали. Сержант просунул внутрь голову:

– Инспекционная группа готова отправиться, сэр.

– Хорошо. – Радек встал и снял с вешалки свою фуражку. – Посмотрим, доктор. Думаю, это произведет на вас впечатление.

Пятью минутами позже группа инспекторов, насчитывавшая с дюжину человек, начала размещаться на одном из десантных катеров. Отца Бальтуса среди них не было, и Сандерс решил, что он отправился в свою миссию наземным транспортом. Однако когда он спросил Радека, почему бы им не воспользоваться шоссе, капитан объяснил, что оно перекрыто. В ответ на просьбу Сандерса Радеку удалось при помощи полевого телефона связаться, правда не напрямую, с клиникой, где работали Сюзанна и Макс Клэр. Владелец соседней шахты, американец шведского происхождения по фамилии Торенсен, сообщит им о прибытии Сандерса, и, если повезет, Макс встретит его, когда они причалят, прямо у пристани.

О местонахождении Андерсона Радек ничего не знал.

– Однако, – объяснил он перед отплытием Луизе, – мы и сами сталкиваемся с большими трудностями, когда речь заходит о фотографиях – кристаллы выглядят на снимках как влажный снег, поэтому в Париже до сих пор скептически относятся к происходящему. Так что вполне может быть, что он до сих пор шатается где-то поблизости, пытаясь отснять убедительные кадры.

Заняв свое место рядом с рулевым на носу катера, доктор Сандерс помахал рукой Луизе Пере, которая наблюдала за ним со сходней с другой стороны понтонного заграждения. Он пообещал вернуться за ней вместе с Максом сразу после посещения пораженной зоны, но Луиза все равно попыталась его остановить:

– Эдвард, подожди, когда я смогу отправиться вместе с тобой, – там слишком опасно…

– Дорогая, я в надежных руках – капитан присмотрит, чтобы все было в порядке.

– В этом нет ничего опасного, мадемуазель Пере, – заверил ее Радек. – Я доставлю его назад.

– Не в этом дело… – Она торопливо обняла Сандерса и отступила назад, где Арагон, сидя в своей моторке, беседовал с двумя солдатами.

Заграждение, казалось, служило границей между двумя участками леса, той точкой, миновав которую они вступали в мир, где обычные законы материального мира уже не действовали. Все в катере ощущали какую-то подавленность; и официальные лица, и французские эксперты сгрудились на корме, словно стараясь быть как можно дальше от того, что ждет их впереди.

Минут десять они спокойно скользили по реке между двумя зелеными стенами леса. Навстречу им попался конвой баркасов во главе с десантным судном. Все они были битком набиты грузом, их палубы, крыши надстроек завалены всевозможными пожитками и утварью, детскими колясками и матрасами, стиральными машинами и кипами белья, так что их борта лишь на несколько дюймов возвышались над водой. Прямо на поклаже с торжественно мрачными лицами восседали, водрузив к себе на колени баулы, французские и бельгийские детишки. Проплывая мимо, их родители без малейшего выражения разглядывали Сандерса и его спутников.

Тяжело покачиваясь на расходящихся по воде волнах, проплыла последняя из буксируемых лодок. Сандерс обернулся ей вслед.

– Вы эвакуируете весь город? – спросил он Радека.

– Когда мы пришли, он был уже наполовину пуст. Зона все время перемещается, там слишком опасно оставаться.

Пока они огибали очередную излучину на подступах к Монт-Ройялю, река стала шире, а поверхность вод окрасилась розоватым цветом, словно в ней отражался далекий закат или зарево какого-то беззвучного пожарища. Небо, однако, по-прежнему хранило свою нежную, прозрачную голубизну, на нем не было ни единого облачка. Они проплыли под низко нависшим мостом, за которым река превращалась в большой, шириной едва ли не в четверть мили, плес.

От изумления у всех на катере перехватило дыхание, и все, как один, невольно вытянули шеи, уставившись на полосу джунглей напротив белых фасадов городских зданий. Склонившиеся над водой деревья, казалось, источали из себя мириады сверкающих призм, будто зачехляющих их стволы и ветви полосами желтого и карминного света, который, как кровь, растекался вокруг по поверхности воды; создавалось впечатление, что вся сцена воспроизведена с использованием особых киноэффектов. Насколько хватало глаз, противоположный берег сверкал, как затянутый легкой дымкой калейдоскоп, переливающиеся цветные полосы превращали джунгли в совершенно непролазную чащобу: даже взгляд не мог проникнуть в глубь ее больше чем на несколько футов.

С ясного и неподвижного неба на этот завораживающий взгляд берег непрерывно изливалось солнечное сияние, но поверхность воды то и дело покрывалась рябью от пробегающего ветерка, и тогда вся картина взрывалась фейерверком цвета, от которого рябил сам воздух вокруг них. Затем буря стихала, и вновь проступали силуэты отдельных деревьев, каждое в лучезарных доспехах, с листвой, покрытой переливающимися самоцветами.

В полном изумлении, как и все остальные на судне, доктор Сандерс не отрывал взгляда от этого зрелища, вцепившись обеими руками в поручни перед собой. Хрустальный свет покрывал пятнами его лицо и одежду, преображая блеклую ткань в сверкающий палимпсест цветов.

Судно по широкой дуге направлялось к набережной, где на баркасы грузили какое-то оборудование, и прошло всего в каких-нибудь двадцати ярдах от деревьев; перечеркнувшие одежду пассажиров штрихи разноцветных лучей превратили их на миг в арлекинов. За этим последовал взрыв смеха, но веселья в нем было мало, скорее некоторое облегчение. Потом сразу несколько рук указали на поверхность воды: стало видно, что тот же процесс затронул не только растительность.

На два-три ярда от берега выступали длинные осколки будто бы кристаллизовавшейся воды, их остроугольные грани, омываемые поднятой судном волной, испускали голубое или радужное свечение. Осколки эти росли в воде, словно кристаллы в химическом растворе, наращивая на себе все новое и новое вещество, так что вдоль всего берега протянулась, напоминая зазубрины рифа, сплошная масса ромбовидных лезвий, достаточно острых, чтобы распороть корпус их судна.

На катере поднялся гвалт, каждый стремился поделиться своими гипотезами, молчали только Сандерс и Радек. Капитан вглядывался в нависающие сверху инкрустированные прозрачными решетками деревья, от которых солнечный свет отражался многоцветными радугами. Без сомнения, каждое дерево оставалось живым, его ветви и листья переполняли соки. Доктор Сандерс размышлял о письме Сюзанны Клэр. Она написала: «Лес – просто сокровищница». Он вдруг почувствовал, что ему почему-то не столь уж важно найти какое-либо «научное» объяснение увиденному явлению. Красота этого зрелища повернула ключ памяти, и тысячи образов детства, о которых он не вспоминал почти сорок лет, нахлынули на него, воскрешая райское очарование мира, в котором все, казалось, расцвечено радужным светом, так хорошо описанным Вордсвортом в его воспоминаниях о детстве. Как та быстротечная весна, сверкал, казалось, перед ними волшебный берег.

– Доктор Сандерс. – Радек коснулся его рукава. – Пора идти.

– Да-да, – Сандерс постарался взять себя в руки. По сходням на берег уже спускались первые пассажиры.

Проходя назад между сиденьями, доктор Сандерс вдруг в изумлении замер, указав рукой на сошедшего уже на берег бородатого мужчину в белом костюме.

– Вон он! Вентресс!

– Да, доктор? – Радек нагнал его и заботливо всматривался в глаза Сандерса, словно догадываясь о вызванном лесом шоке. – Вам не по себе?

– Да нет, дело не в этом. Я… мне показалось, что я кое-кого узнал. – Он смотрел, как Вентресс прошел мимо экспертов и зашагал прочь по набережной, напряженно неся на плечах свою костистую голову. Костюм его все еще был испещрен неяркими пятнами, словно лесной свет заразил саму ткань и вызвал в ней тот же процесс. Не оглядываясь назад, он шагнул в проход между двух складов и тут же затерялся среди мешков с какао.

Сандерс смотрел ему вслед, сомневаясь, в самом ли деле он видел Вентресса – или же облаченная в белое фигура была своего рода наваждением, насланным радужным лесом. Казалось невозможным, чтобы Вентресс умудрился пробраться на борт судна, пусть даже прикинувшись одним из экспертов по сельскому хозяйству, хотя Сандерс и был столь поглощен перспективой впервые увидеть загадочную зону, что не удосужился присмотреться к своим попутчикам.

– Вы хотите передохнуть, доктор? – спросил Радек. – Мы можем чуть задержаться.

– Как вам угодно…

Они остановились у одного из металлических кнехтов. Сандерс присел на него, все еще размышляя о неуловимо ускользающей фигуре Вентресса и его истинной сути. Вновь он ощутил чувство замешательства, порожденное странным освещением в Порт-Матарре, смятение, некоторым образом символизируемое Вентрессом с его костистым, напоминающим череп лицом. И однако, сколь бы полно, казалось, ни отражал Вентресс удивительный полумрак города, Сандерс был уверен, что именно здесь, в Монт-Ройяле, этот облаченный в белое человечек найдет себя.

– Капитан… – Не думая, о чем говорит, Сандерс продолжал: – Радек, я был с вами не до конца откровенен…

– Доктор? – Радек не отрывал глаз от Сандерса. Он кивнул, будто догадавшись, что именно тот скажет.

– Поймите меня правильно. – Сандерс указал на сверкающий из-за реки лес. – Я рад, что вы здесь, Радек. Раньше я думал только о себе. Нужно было оставить Форт-Изабель…

– Я понимаю вас, доктор. – Радек коснулся его руки. – Нам пора, а то мы отстанем от остальных. – И, пока они шли вдоль по пирсу, он добавил своим негромким голосом: – Вне этого леса все кажется поляризованным, не так ли, разделенным на черное и белое? Подождите, пока не доберетесь до деревьев, доктор, – там, возможно, вы ощутите единство того и другого.

Крушение

Их компанию разделили на несколько меньших групп и к каждой приставили по паре сержантов. Они прошли мимо небольшой очереди из легковых автомобилей и грузовиков, на которых последние остававшиеся в городе европейцы подвозили свои пожитки к пристани. Семьи французских и бельгийских горных инженеров терпеливо дожидались своей очереди, подчиняясь регулировщикам из военной полиции. Улицы Монт-Ройяля выглядели совсем пустынными, похоже было, что все местное население давным-давно покинуло город. Пустые дома отгородились от солнечных лучей закрытыми ставнями, и только солдаты расхаживали взад-вперед мимо закрытых банков и магазинов. Забитые брошенными автомобилями боковые улочки лишний раз подтверждали, что единственным путем для бегства из города оставалась река.

Когда они подходили к контрольно-пропускному пункту, в двухстах метрах слева от которого сверкали джунгли, на улицу вывернул громоздкий «крайслер» с помятым крылом и резко затормозил прямо перед ними. Из него вылез высокий светловолосый мужчина в расстегнутом синем двубортном костюме. Он узнал Радека и помахал ему рукой.

– Это Торенсен, – объяснил Радек. – Один из владельцев копей. Похоже, он не сумел связаться с вашими друзьями. Впрочем, у него могут быть какие-нибудь известия от них.

Опершись одной рукой о крышу своей машины, верзила обшаривал взглядом крыши соседних домов. Воротник его белой рубашки был расстегнут, и он со скучающим видом почесывал себе шею. Несмотря на его атлетическое телосложение, в длинном мясистом лице Торенсена ощущалось нечто безвольное и эгоистическое.

– Радек! – закричал он. – У меня времени в обрез? Это Сандерс? – Он резко вздернул голову в сторону доктора, потом кивнул ему. – Послушайте, я до них добрался – они в госпитале при миссии неподалеку от старого отеля «Бурбон» и собирались подойти сюда. Но минут десять назад он позвонил, что его жена куда-то запропастилась и он должен отыскать ее.

– Куда-то запропастилась? – повторил доктор Сандерс. – Что это значит?

– Откуда мне знать? – Торенсен забрался обратно в машину, втиснув на сиденье свое крупное тело, будто мешок с мукой. – Но в любом случае он сказал, что будет здесь ровно в шесть. О’кей, Радек?

– Спасибо, Торенсен. Мы подойдем.

Кивнув, Торенсен дал задний ход и, подняв тучу пыли, развернул машину. Резко газанув, он умчался прочь, чуть не сбив проходившего мимо солдата.

– Да, твердый орешек, прямо-таки необработанный алмаз, – прокомментировал Сандерс. – Если здесь уместно это выражение. Вы думаете, он и в самом деле добрался до Клэров?

Радек пожал плечами:

– Скорее всего. Он не очень-то заслуживает доверия, но зато кое-чем мне обязан – я помог ему с лекарствами. Трудный человек, всегда ведет какую-то свою игру. Но нам он полезен. Остальные шахтовладельцы давно уже уехали, но Торенсен все еще тут, а при нем большой катер.

Сандерс оглянулся, вспоминая нападение на Вентресса в гавани Порт-Матарре.

– Большой прогулочный катер? С декоративной пушкой?

– Декоративной? Нет, на Торенсена это не похоже. – Радек рассмеялся. – Я что-то не могу припомнить его катер. А почему вы спросили?

– Мне показалось, что я видел его раньше. А что нам делать дальше?

– Ничего. До отеля «Бурбон» отсюда почти три мили – это такая старая развалина. Если мы отправимся туда, то, чего доброго, можем не успеть вовремя вернуться.

– Странно… Сюзанна Клэр вдруг куда-то делась.

– Может, ей надо было навестить пациента. Вы думаете, это как-то связано с вашим приездом сюда?

– Надеюсь, что нет… – Сандерс застегнул пиджак. – Мы ведь вполне можем до прихода Макса осмотреть лес.

Следуя на некотором расстоянии за инспекционной группой, они свернули в один из переулков. Постепенно они приближались к лесу, возвышавшемуся по обе стороны от дороги всего в четверти мили от них. Растительность тут была довольно скудной, кое-где из песчаной почвы торчали островки травы. Здесь, на полпути к лесу, на автоприцепе соорудили передвижную лабораторию; вокруг бродил чуть ли не взвод солдат, они подбирали лесной мусор, срубали с деревьев мелкие сучки и ветки и складывали их, словно осколки витражей, на расставленные в ряд складные столики. С востока по периметру город окружал сплошной лесной массив, перерезая шоссейную дорогу на Порт-Матарре и далее на юг.

Группами по двое и по трое они пересекли опушку леса и углубились в заросли обледеневших папоротников, росших на крошащейся под ногами почве. Песчаная ее поверхность казалась непривычно твердой, словно подвергшейся обжигу, из свежезапекшейся корочки торчали шипы сплавившегося песка.

В нескольких шагах от автофургона два механика крутили в центрифуге охапку покрытых сверкающей коркой ветвей. Вокруг растекалось непрерывное свечение, это осколки отраженного света вылетали из вращающегося резервуара, чтобы тут же раствориться в воздухе. И солдаты, и прибывшие официальные лица, бродившие по огороженному для исследований участку, как один, обернулись, чтобы посмотреть на результат. Когда центрифуга остановилась, механики заглянули в резервуар; там, лишившись своего обрамления, лежала охапка поникших ветвей, их побелевшие листья уныло налипли на металлическое дно. Вместо комментария один из ассистентов показал Сандерсу и Радеку установленный внизу специальный сосуд для сбора выделяющейся жидкости. Сосуд был пуст.

Ярдах в двадцати от леса к взлету готовился вертолет. Тяжелые лопасти его винта вращались, словно слегка изогнутые книзу лезвия, исторгая из потревоженной растительности вспышки света. Резко накренившись, вертолет тяжело поднялся в воздух и, раскачиваясь из стороны в сторону, пополз наискосок над лесной крышей; его лопасти взбивали воздух, чтобы обрести в нем надежную опору. Солдаты, как и вновь прибывшие, замерев на месте, следили за яркими вспышками света, срывающимися с его винта, словно огни святого Эльма. Затем с оглушительным грохотом, напоминающим рев раненого животного, он плавно скользнул назад и нырнул хвостом вниз к раскинувшемуся в сотне футов под ним пологу леса; в кабине отчетливо были видны оба пилота, вцепившиеся в ручки управления. Взвыли сирены припаркованных вокруг обследуемого пятачка штабных машин, и, не сговариваясь, все дружно бросились к лесу, как только вертолет скрылся из виду.

Они еще бежали по дороге, когда доктор Сандерс почувствовал, как земля под ногами дрогнула от удара.

Из-за деревьев волнами накатил свет. Дорога вела прямо к месту крушения, по обеим сторонам от нее неясно вырисовывались дома, к которым вели подъездные аллеи.

– Лопасти превратились в кристаллы, пока он стоял рядом с деревьями! – крикнул Радек, когда они перелезали через ограду. – Вы же видели, как кристаллы тают. Лишь бы с пилотами все было в порядке!

Дорогу им преградил сержант, он оттеснил было назад Сандерса и остальных гражданских лиц, толпящихся у заграждения. Радек крикнул что-то сержанту, и тот пропустил Сандерса, а затем отрядил и часть своих людей. Солдаты бежали перед Радеком и доктором Сандерсом, через каждые двадцать ярдов они останавливались и пытались разглядеть что-либо между деревьями.

* * *

Скоро они очутились уже в самом лесу, вступили в зачарованный мир. Вокруг с кристаллических деревьев свисали космы стеклянного мха. Заметно похолодало, словно повсюду все сковало льдом, но сквозь раскинувшийся над головой полог леса беспрерывно накатывали волны света.

Здесь процесс кристаллизации зашел еще дальше. Заграждение вдоль дороги покрылось мощной коркой, которая превратила его в сплошной частокол, покрытый с обеих сторон шестидюймовым слоем белого инея. Одинокие дома сверкали среди деревьев, словно свадебные торты, а их белые крыши и дымовые трубы превратились в экзотические минареты и барочные купола. На лужайке, ощетинившейся остриями зеленого стекла, сверкал, словно работа Фаберже, детский трехколесный велосипед, его колеса превратились в сверкающие яшмовые короны.

Спины солдат все еще маячили впереди Сандерса, но Радек отстал, прихрамывая и то и дело останавливаясь, чтобы ощупать подошвы своих ботинок. Теперь Сандерсу стало ясно, почему была закрыта дорога на Порт-Матарре. Полотно шоссе превратилось попросту в ковер из стеклянных и кварцевых иголок пяти-шести дюймов высотой, в которых отражались испускаемые листвой цветные лучи света. Шпоры впивались в башмаки Сандерса, вынуждая его кое-как ковылять по обочине.

– Сандерс! Вернитесь, доктор! – До Сандерса, словно слабое эхо в подземной пещере, донеслись отзвуки слов Радека, но спотыкающийся доктор не свернул с дороги, следуя замысловатым узорам, которые, вращаясь, разворачивались у него над головой, словно мандалы из драгоценных камней.

Позади него взревел мотор, и мимо промчался «крайслер» Торенсена; тяжелые покрышки крушили кристаллы, облепившие поверхность. Обогнав доктора ярдов на двадцать, автомобиль, покачнувшись, остановился, мотор тут же замолк, и Торенсен выскочил наружу. Крикнув, он махнул Сандерсу рукой, чтобы тот возвращался назад – по туннелю из желтого и малинового света, в который превратил шоссе полог леса у него над головой.

– Назад! Идет вторая волна! – Дико оглянувшись по сторонам, словно в поисках кого-то, Торенсен припустил бегом за солдатами.

Сандерс остался рядом с машиной. Лес ощутимо менялся, словно на него опускались сумерки. Панцирь, сковавший деревья и другую растительность, потускнел, потерял прозрачность. Хрустальный пол под ногами стал матовым и ощерился зубьями, которые на глазах превращались в базальтовые ножи. Исчезли сверкающие доспехи из цветного света, и на деревья надвигалось тусклое янтарное сияние, затеняющее усеянный блестками пол. Одновременно стало быстро холодать. Оставив автомобиль, Сандерс начал было пробираться по дороге назад (Радек по-прежнему что-то беззвучно кричал ему), но стылый воздух преградил путь, словно замороженная стена. Подняв воротник своего тропического костюма, Сандерс отступил к машине, подумывая, не укрыться ли внутри нее. Мороз крепчал, у доктора начало неметь лицо, руки казались хрупкими и бесплотными. Откуда-то донесся приглушенный крик Торенсена, мелькнула тень солдата, бегущего со всех ног между закованных в серый лед деревьев.

Справа от дороги на лес наползала тьма, скрывая за собой силуэты деревьев, затем она внезапно переметнулась через шоссе. Острая боль пронзила глаза Сандерса, и он смахнул наросшие на глазных яблоках кристаллики льда. Когда зрение прояснилось, он увидел, что все вокруг него покрывает ускоряющий процесс кристаллизации густой слой инея. Острия на шоссе достигали в высоту уже более фута, напоминая собой иглы гигантского дикобраза, а сетка мха между деревьями стала более частой и менее прозрачной, так что стволы, казалось, съежились в пятнистые нити. Листья деревьев сливались в сплошную мозаику.

Окна машины облепил толстый слой изморози. Сандерс взялся было за дверную ручку, но жуткий холод обжег его пальцы.

– Эй вы! Скорее! Сюда!

Голос, подхваченный эхом, доносился с подъезда к одному из домов у него за спиной. Оглянувшись в сгущающейся мгле, Сандерс разглядел массивную фигуру Торенсена, тот махал ему рукой с крыльца соседнего особняка. Казалось, что лужайка между ними относится к другой, менее мрачной зоне; трава сохранила здесь свою яркость и блеск, словно там оказался некий анклав, что-то вроде ока тайфуна.

Сандерс бросился по дороге к дому. Воздух здесь явно был градусов на десять теплее. Добравшись до крыльца, он поискал глазами Торенсена, но шахтовладелец опять умчался в лес. Не решившись последовать за ним, Сандерс наблюдал, как приближающаяся стена мглы медленно пересекает лужайку, как ее пелена окутывает сверкающую над головой листву. На главной дороге «крайслер» уже оброс толстой коркой кристаллов, а его ветровое стекло расцвело тысячью хрустальных геральдических лилий.

В спешке обогнув дом, поскольку безопасная зона двигалась через лес, Сандерс пересек остатки заброшенного огорода, где доходившие ему до пояса растения из зеленого стекла вздымались вокруг, словно изысканнейшие скульптуры. Выжидая, пока застывшая на месте зона снова начнет свое перемещение, он пытался остаться в самом ее центре.

Весь следующий час он, спотыкаясь, брел через лес, не имея ни малейшего представления о направлении, шарахаясь из стороны в сторону от преграждавшей ему путь стены. Сандерс вступил в бесконечное подземелье, где самоцветные скалы смутно проступали сквозь призрачный мрак, словно огромные морские растения, а трава разбрызгивала белые фонтаны. Раз за разом он переходил дорогу. Острия доходили уже почти до пояса, и ему приходилось перебираться через их хрупкие стержни.

Однажды, когда он прислонился, чтобы передохнуть, к раздвоенному стволу векового дуба, с ветки у него над головой вдруг сорвалась огромная разноцветная птица и, зловеще крича, улетела прочь в ореоле света, каскадами изливавшегося из ее красно-желтых крыльев.

Наконец буря улеглась, и сквозь витраж лесного полога просочился бледный свет. Лес снова наполнился радугами, вокруг Сандерса разгорелось насыщенное, переливчатое сияние. Он шел по узкой дороге, которая, петляя, устремлялась к большому, колониального стиля, особняку, венчавшему собой на манер барочного павильона невысокий холм в самом центре леса. Преображенное морозом здание казалось нетронутым фрагментом Версаля или Фонтенбло, его пилястры и фризы сбегали с широкой крыши, словно застывшие потоки воды.

Дорога сузилась, огибая ведущий к дому склон, но ее спекшаяся корка, словно наст из полуоплавленного кварца, являла собой более заманчивую поверхность, нежели хрустальные зубья лужайки. Ярдов через пятьдесят доктор Сандерс наткнулся на усыпанную драгоценными каменьями гребную лодку, накрепко засевшую в полотне дороги; цепью из лазури она была пришвартована к обочине. Он понял, что идет по небольшому притоку реки и что под настом все еще бежит маленький ручеек. Из-за этого движения поверхность и оставалась здесь гладкой, без напоминавших шпоры шипов, сплошь покрывших лесную подстилку.

Пока он стоял рядом с лодкой, ощупывая кристаллы на ее бортах, к нему, пошатываясь, двинулась по насту огромная четвероногая тварь, наполовину вмурованная в землю; куски решетки из кристаллов свисали с ее головы и шеи, подрагивая, словно прозрачная кираса. Ее челюсти безмолвно заглатывали воздух, она изо всех сил передвигала свои скрюченные ноги, но так и не смогла продвинуться дальше нескольких дюймов от запечатлевшей абрис ее тела полыньи, в которую теперь стекала тонкая струйка воды. Окутанный сверкающим светом, истекающим из его собственного тела, крокодил напоминал сказочное геральдическое животное. Его слепые глаза превратились в огромные кристаллы рубина. Когда крокодил вновь потянулся к нему, доктор Сандерс ударил его по морде – и во все стороны разлетелись сковавшие пасть чудища влажные самоцветы.

Оставив крокодила вновь застывать, доктор Сандерс выбрался на берег и захромал прямо через лужайку к дому, сказочные башни которого смутно проступали над деревьями. Хотя доктор едва переводил дух и был на грани изнеможения, у него возникло какое-то странное предчувствие надежды и чаяний, словно он, как какой-то заблудший Адам, случайно наткнулся на забытые врата в запретный рай.

Из одного из верхних окон за ним наблюдал бородатый мужчина в белом костюме; ружье в его руках смотрело прямо Сандерсу в грудь.

II. Озаренный человек

Зеркала и убийцы

Спустя два месяца, описывая события той поры в письме к доктору Полю Дерену, директору госпиталя для больных проказой в Форт-Изабель, Сандерс писал:

…но более всего изумило меня, Поль, до какой степени я был готов к преображению леса – ко всем этим кристаллическим деревьям, развешенным словно иконы в пронизанных светом пещерах, к драгоценному узорочью листвы в витражных створках окон, сливающихся над головой в единую призматическую решетку, сквозь которую тысячью радуг сверкает солнце, к застывшим в гротескных позах птицам и крокодилам, напоминающим вырезанных из нефрита или кварца геральдических животных, – в самом деле впечатляющим оказалось, до какой степени я принял все эти чудеса, включив их в естественный порядок вещей как часть структуры мироздания. По правде говоря, поначалу я был ошарашен, как и всякий, кто впервые поднимается по Матарре до самого Монт-Ройяля, но после первого шока, вызванного лесом, изумления в первую очередь визуального, я очень быстро постиг суть явления, осознав, что все опасности являлись лишь ничтожной ценой, которую следовало заплатить за тот свет, которым он озарил мою жизнь. В самом деле, по контрасту все вне леса казалось мутным и вязким, выцветшим отражением этого блестящего образа, сомкнувшимся в серую сумеречную зону, напоминающую заброшенное чистилище.

Все это, дорогой Поль, само отсутствие истинного изумления, подтверждает мою убежденность, что этот иллюминированный лес каким-то образом отражает некий более ранний период нашей жизни, быть может, наши врожденные архаические воспоминания о некоем рае наших предков, в котором единство пространства и времени было запечатлено в каждом листике или цветке. Теперь уже всякому ясно, что жизнь и смерть означают в этом лесу отнюдь не то же самое, что в нашем обыденном, обделенном сиянием мире. Здесь мы всегда связывали движение с жизнью и течением времени, но из пережитого в лесу у Монт-Ройяля я вынес, что любое движение неотвратимо ведет к смерти, а время – ее слуга.

Быть может, единственным нашим достижением в роли венца творения явилось то, что мы привнесли с собой разделение пространства и времени. Мы и только мы наделили каждое из них независимым значением, своей собственной, не приложимой больше ни к чему меркой, и эти мерки нынче сковывают и ограничивают нас, словно длина и ширина гроба. Вновь слить их воедино – вот величайшая цель естественных наук, как мы с вами, Поль, могли убедиться в нашем совместном изучении вирусов в их полуорганическом, кристаллическом существовании. Они наполовину, только наполовину погружены в наш временной поток, словно пересекают его под углом… Частенько мне приходит в голову, что, исследуя под микроскопом у себя в госпитале ткани больных проказой бедолаг, мы смотрели на миниатюрную версию того самого мира, с которым мне суждено было столкнуться позже на поросших лесом склонах неподалеку от Монт-Ройяля.

Однако все наши усилия уже запоздали. Сейчас, когда я пишу вам в пустоте и покое отеля «Европа» в Порт-Матарре, у меня перед глазами лежит заметка в номере «Пари-Суар» двухнедельной давности (Луиза Пере, молодая француженка, с которой я здесь нахожусь, изо всех сил стараясь угодить переменчивым капризам вашего бывшего помощника, целую неделю прятала от меня этот номер газеты), где сообщается, что весь полуостров Флорида в Соединенных Штатах – за исключением единственно магистрали на Тампу – закрыт и что на сегодняшний день около трех миллионов жителей штата переселено в другие районы страны.

Но помимо ожидаемого снижения цен на недвижимость и сокращения гостиничных доходов («О, Майами, – невольно повторяю я, – о, город тысячи соборов, встречающих под радугою солнце»), новости об этой необыкновенной миграции людей не повлекли за собой особых комментариев. Таков уж присущий роду людскому оптимизм, наша убежденность, что мы сможем пережить любой потоп или катастрофу, и большинство из нас, пожав разве что плечами, бессознательно отвернулось от важнейших событий во Флориде, пребывая в полной уверенности, что когда наступит кризис, найдутся и пути его урегулирования.

И однако, Поль, теперь уже кажется очевидным, что истинный кризис давно позади. На последней странице того же выпуска «Пари-Суар» запрятана крохотная заметка об открытии сотрудниками обсерватории Института Хаббла в Маунт-Паломар новой «двойной галактики». Новость, лишенная всяких комментариев, уместилась в каком-то десятке строк, хотя из нее с неизбежностью следует, что где-то на поверхности Земли возникла еще одна зона – быть может, среди рассеянных по джунглям храмов Камбоджи, а может – среди населенных призраками лесов чилийских плоскогорий. А ведь всего год тому назад астрономы Маунт-Паломар выявили первую двойную галактику в созвездии Андромеды, большую приплюснутую диадему, которая, возможно, является прекраснейшим объектом во всей физической Вселенной, островную галактику М 31. Вне всякого сомнения, эти редкие видоизменения, разбросанные по миру, не что иное, как отражение далеких космических процессов огромного масштаба и размаха, впервые замеченных в спиральной туманности Андромеды.

Мы теперь знаем, что причину этих видоизменений следует искать в структуре времени. («Прикосновение времени – будто прикосновение Мидаса», – говорил Вентресс). Недавнее открытие антиматерии неминуемо предполагает существование антивремени как четвертого измерения отрицательного континуума. При встрече частицы и античастицы разрушаются не только их физические сущности, уничтожают друг друга и их противоположные временные величины, лишая Вселенную еще одного кванта из ее общего запаса времени. Именно случайные разряды подобного типа, вызванные к жизни возникновением в пространстве антигалактик, и привели к истощению временного запаса, находящегося в нашей собственной Солнечной системе.

Точно так же, как перенасыщенный раствор извергает из себя кристаллическую массу, так и перенасыщение материей в нашем континууме ведет к ее проявлению в параллельной пространственной матрице. По мере того как все больше времени «просачивается» прочь, продолжается процесс перенасыщения, в котором исходные атомы и молекулы производят пространственные повторения самих себя, субстанцию без массы, стараясь «закрепить» свое существование. Теоретически процесс этот бесконечен, и может статься, что в конечном счете какой-то один атом сумеет произвести бесконечный ряд своих повторений и наполнить таким образом собой всю Вселенную, из которой одновременно «истечет» все время, и наступит окончательный макрокосмический нуль, который не снился в самых безумных снах ни Платону, ни Демокриту.

В скобках: читая все это у меня через плечо, Луиза комментирует, что я, возможно, дезориентирую Вас, Поль, преуменьшая те опасности, которые все мы пережили в хрустальном лесу. Ну конечно же, тогда они были как нельзя более реальны, свидетельством чему служат многие трагические смерти, да к тому же в тот первый день, когда я заблудился, я ничего не смыслил во всех этих материях, все мои познания ограничивались тем, что в своей двусмысленной и бессвязной манере поведал мне Вентресс. Но даже и тогда, когда я уходил от этого расцвеченного самоцветами крокодила прямиком к наблюдающему за мной из окна мужчине в белом костюме, ружье в руках которого смотрело прямо мне в грудь…

Откинувшись на когда-то мягкую спинку одного из расшитых кристаллами просторных диванов в расположенной наверху спальне, доктор Сандерс отдыхал после своей гонки через лес. Взбираясь по лестнице, он поскользнулся на одной из покрытых кристаллами ступенек, и тут же у него перехватило дыхание. Замерев на верхней площадке лестницы, Вентресс наблюдал, как он поднимается на ноги, как рассыпаются у него под руками кристаллические плитки. Лицо Вентресса, туго натянутую кожу которого теперь испещряли пятна, напоминавшие по цвету вены, абсолютно ничего не выражало. В его устремленных вниз глазах не промелькнуло ни искорки сочувствия, когда Сандерс, пытаясь сохранить равновесие, хватался за перила. Дождавшись, когда доктор наконец добрался до лестничной площадки, Вентресс скупым жестом указал ему на пол, а сам вновь занял позицию у окна, расчистив прикладом начавшие было зарастать разбитые оконные стекла.

Доктор Сандерс стряхнул с одежды наросты инея, чертыхаясь, когда ему в руки, словно иглы, втыкались кристаллические занозы. Воздух в доме был холодным и неподвижным, но по мере того, как буря отступала, пересекая лес, процесс кристаллизации потихоньку шел на убыль. В этой комнате с высоченными потолками мороз преобразил буквально все. Создавалось впечатление, что зеркальные стекла в нескольких окнах рухнули на ковер, каким-то чудом расплавились и потом затвердели, и изысканные узоры персидских орнаментов проплывали под поверхностью стекла, словно дно какого-то благоухающего пруда из «Тысячи и одной ночи». Мебель покрывал все тот же стылый чехол, ножки и подлокотники выстроившихся вдоль стен кресел с прямыми спинками оказались изукрашены изысканными завитушками и гирляндами. Предметы в стиле Людовика XV походили на огромные осколки переливчатых леденцов, многократные отражения которых, как гигантские химеры, сверкали в граненом стекле стен.

Через противоположный дверной проем доктору Сандерсу была видна крохотная гардеробная. По всей видимости, он находился в главной спальне официальной резиденции, предназначенной для посещающих Монт-Ройяль высокопоставленных правительственных лиц или президентов горнодобывающих компаний. Комната, хотя и обставленная с большим изыском – вся мебель, казалось, сошла прямо со страниц каталогов больших универмагов Парижа и Лондона, – была лишена всякого отпечатка личности своего владельца. По какой-то причине широченная двуспальная кровать – с пологом на четырех столбиках, как догадался по пятну на потолке Сандерс, – из спальни исчезла, а всю остальную мебель Вентресс оттащил в одну сторону. Сам он по-прежнему маячил у открытого окна, глядя вниз на ручей, в котором были замурованы лодка из самоцветов и крокодил, и узенькая бородка придавала ему лихорадочный и затравленный вид. Согнувшись в три погибели над своим ружьем, он придвинулся поближе к окну, не обращая внимания на сброшенные им при этом с тяжелых парчовых занавесей куски кристаллического чехла.

Сандерс привстал, но Вентресс махнул в его сторону рукой:

– Отдыхайте, доктор. Мы здесь немного задержимся. – Его голос звучал жестче, иронические нотки, придававшие речи некоторый глянец, теперь исчезли. Он отвел взгляд от ствола своего ружья. – Когда вы в последний раз видели Торенсена?

– Владельца копей? – Сандерс показал в окно. – После того как мы бросились на поиски вертолета. Вы его ищете?

– В некотором роде. И что он делал?

Доктор Сандерс поднял воротник своей куртки, стряхнув покрывавшие ткань тонкие иглы инея.

– Он, заблудившись, как и все мы, носился кругами.

– Заблудившись? – Вентресс насмешливо фыркнул. – Этот тип хитер как лис! Он знает каждую лощину и щель в этом лесу как свои пять пальцев.

Сандерс встал и направился к окну, но Вентресс нетерпеливо отмахнулся от него:

– Держитесь-ка подальше от окна, доктор. – С внезапным проблеском былой иронии он добавил: – Пока я еще не собираюсь использовать вас в качестве подсадной утки.

Не обращая внимания на предупреждение, Сандерс выглянул наружу. Словно следы шагов по покрытой росой траве, искрящуюся поверхность лужайки пересекали темные отпечатки его подошв, постепенно в процессе кристаллизации сливающиеся с бледно-зеленой поверхностью склона. Хотя основная волна уже миновала, лес все еще продолжал стекленеть. Абсолютная тишина окаменевших деревьев, казалось, доказывала, что пораженное пространство увеличилось во много раз. Повсюду, насколько хватало глаз, царил стылый покой, словно они с Вентрессом затерялись где-то в пещерах громадного ледника. Подчеркивая близость солнца, везде сверкала одна и та же лучезарная корона. Лес превратился в бесконечный лабиринт стеклянных пещер, герметически отгороженный от остального мира и освещаемый подземными светильниками.

Вентресс на миг расслабился. Задрав одну ногу на подоконник, он критически оглядел Сандерса.

– Неблизкий путь, доктор, но его стоило пройти, не так ли?

Сандерс пожал плечами:

– Как бы там ни было, для меня его конец еще не настал: мне надо разыскать своих друзей. Тем не менее я с вами согласен – это потрясающий опыт. В этом лесу есть нечто чуть ли не омолаживающее. Вам не кажется…

– Конечно, доктор.

Вентресс повернулся обратно к окну, махнув рукой, чтобы Сандерс замолчал. На плечах его костюма неярким многоцветным палимпсестом переливался иней. Он обшаривал взглядом хрустальную растительность вдоль ручья. После паузы он сказал:

– Дорогой мой Сандерс, позвольте вас уверить, не только вы чувствуете это.

– Вы уже бывали здесь? – спросил Сандерс.

– Вы подразумеваете эффект deja vu? – Вентресс огляделся по сторонам, борода скрадывала мелкие черты его лица. Доктор Сандерс заколебался.

– Нет, в прямом смысле, – сказал он.

Вентресс не обратил на это внимания.

– Все мы бывали здесь, доктор, как вскорости поймет каждый, – если только на это хватит времени. – Последнее слово он произнес с особой, свойственной только ему тягучей интонацией, напоминающей похоронный звон колокола. Вентресс вслушался, как замирают последние отзвуки его голоса – отражаясь от хрустальных стен, словно затихающий реквием. – Но при этом я чувствую, что как раз оно-то у нас всех и иссякает, доктор, – вы не согласны?

Доктор Сандерс пытался растереть свои руки, чтобы вдохнуть в них хоть каплю тепла. Пальцы казались хрупкими и бесплотными, и он невольно оглянулся на пустой камин, раздумывая, снабжена ли дымоходом эта ниша, витиевато украшенная с обеих сторон большущими золочеными дельфинами. И все же, несмотря на морозный воздух, доктора знобило скорее от возбуждения, чем от холода.

– Иссякает время? – повторил он. – Я об этом еще не думал. И как вы это объясните?

– Неужели это не очевидно, доктор? Разве ваша собственная «специальность» не дает ключа к разгадке? Конечно же, проказа, как и рак, прежде всего болезнь времени, результат перенапряжения в попытке превозмочь эту особую среду, разве не так?

Доктор Сандерс кивал в ответ на слова Вентресса, наблюдая, как оживилось его напоминающее череп костистое лицо, стоило ему заговорить об этом предмете, который он, по крайней мере на первый взгляд, казалось, презирал.

– Это все теория, – согласился он, когда Вентресс закончил. – Это не…

– Недостаточно научно? – Вентресс откинул назад голову. Повысив голос, он провозгласил: – Взгляните, доктор, на вирусы: кристаллическая структура свидетельствует, что они не живые, но они и не мертвые, – и однако они невосприимчивы ко времени! – Он провел рукой по подоконнику и сгреб полную горсть хрустальных зерен, а затем разбросал их по полу, словно стеклянные шарики. – Мы с вами скоро им уподобимся, Сандерс, как, впрочем, и все живое. И будем не живы и не мертвы!

Под конец своей тирады Вентресс отвернулся и снова принялся придирчиво оглядывать лес. На левой щеке у него, словно далекая молния, предвещающая конец грозы, подергивался мускул.

– Почему вы ищете Торенсена? – спросил доктор Сандерс. – Из-за его алмазных копей?

– Не будьте идиотом, – грубо бросил через плечо Вентресс. – В этом лесу драгоценные камни повсюду, доктор. – Он презрительно соскреб пригоршню кристаллов с ткани своего костюма. – Если хотите, я насобираю вам алмазов Хоупа на целое ожерелье.

– Что вы здесь делаете? – ровным голосом спросил Сандерс. – В этом доме?

– Здесь живет Торенсен.

– Что? – Сандерс еще раз недоверчиво оглядел претенциозную мебель и зеркала в золоченых рамах, припоминая здоровяка в синем костюме за рулем «крайслера». – Я видел его всего несколько мгновений, но мне кажется, что все это не в его духе.

– Вот именно. Никогда не встречал такого дурного вкуса. – Вентресс кивнул сам себе. – А поверьте, как архитектор чего я только не повидал. Весь этот дом – жалкое посмешище. – Он указал на один из диванов с островерхой инкрустированной спинкой, которая превратилась в сверкающую пародию на картуш в стиле рококо, перевитый напоминающими козлиные рога гирляндами. – Людовик Девятнадцатый, не иначе…

Увлекшись остротами в адрес отсутствующего Торенсена, Вентресс повернулся спиной к окну. Глядя мимо него, Сандерс увидел, как увязший в ручье крокодил пытается приподняться на подгибающихся ногах, будто намереваясь вцепиться в невидимого прохожего. Прервав Вентресса, Сандерс показал на крокодила, но его опередил чужой голос:

– Вентресс!

Сердитый окрик донесся слева, из-за окаймлявших лужайку кристаллических кустов. Секундой позже в стылом воздухе прогремел выстрел. Вентресс, разворачиваясь, отпихнул одной рукой Сандерса в сторону, и пуля угодила в потолок прямо у них над головами, сбив вниз большой кусок кристаллической массы, который разлетелся у самых их ног мириадами одинаковых лезвий. Вентресс отпрянул назад и тут же наугад выпустил пулю в кусты. Отзвуки выстрела разнеслись среди окаменевших деревьев, оживляя их яркие цвета.

– Пригнитесь! – Вентресс, согнувшись, перебежал к соседнему окну и просунул дуло ружья между покрытыми инеем оконными стеклами. На мгновение парализовавшая его паника осталась позади, он был опять во всеоружии и, похоже, даже радовался происходящему. Он всмотрелся в сад и выпрямился, когда донесшийся издалека треск веток выдал путь отступления невидимого противника.

Вентресс пересек комнату и подошел к Сандерсу, который стоял, прижавшись спиной к стене, рядом с окном.

– Все в порядке. Он ушел.

Сандерс поколебался, прежде чем сдвинуться с места. Он оглядел обступившие лужайку деревья, стараясь по возможности остаться незамеченным. На дальнем краю лужайки застывшая в обрамлении двух дубов белая беседка преобразилась в огромную хрустальную корону. Стекла ее мозаичных окон мерцали, будто выложенные самоцветами; казалось, что за ними кто-то движется. Вентресс, однако, в открытую встал перед окном, обозревая пространство внизу.

– Это был Торенсен? – спросил Сандерс.

– Кто ж еще.

Казалось, что эта короткая стычка помогла Вентрессу расслабиться. Небрежно покачивая ружье на сгибе локтя, он расхаживал по комнате, то и дело останавливаясь, чтобы получше изучить оставленную пулей в потолке отметину. По каким-то причинам он, очевидно, решил, что в этой междоусобице Сандерс принял его сторону, – быть может, потому, что Сандерс однажды уже спас его от нападения в туземной гавани Порт-Матарре. Сандерс, правда, действовал чисто инстинктивно, что, конечно же, не составляло для Вентресса тайны. Вентресс, очевидно, принадлежал к категории людей, ни перед кем не чувствующих себя в долгу, в чем бы этот долг ни выражался. Сандерс догадывался, что на самом деле Вентресс ощутил какую-то искорку близости, проскочившую между ними во время путешествия на пароходе из Либревиля, и что он целиком основывается в своих симпатиях и антипатиях на подобных совершенно случайных моментах.

В беседке больше не было заметно никакого движения. Сандерс шагнул вперед из своего укрытия возле окна.

– А нападение на вас в Порт-Матарре – это тоже дело рук Торенсена?

Вентресс пожал плечами:

– Скорее всего, вы правы, доктор. Ну да не беспокойтесь, я за вами присмотрю.

– Вам следует быть поосторожнее – эти головорезы шутить не намерены. Если верить тому, что мне рассказал на базе армейский капитан, алмазные компании не допустят, чтобы кто-то встал у них на пути.

Вентресс затряс головой, выведенный из себя бестолковостью Сандерса:

– Доктор! Ну сколько можно искать тривиальнейшие объяснения – наверняка вы не имеете никакого представления о своих собственных мотивах! Последний раз повторяю, мне нет никакого дела до проклятых бриллиантов Торенсена – как, впрочем, и до него самого! Причина нашей тяжбы… – Он резко смолк, уставившись невидящим взглядом в окно, и на лице у него впервые проступили следы усталости. Немного рассеянно, будто беседуя сам с собой, он продолжал: – Поверьте, я уважаю Торенсена – при всей своей неотесанности он понимает, что у нас с ним одна и та же цель, а вот что касается метода… – Вентресс повернулся на каблуках. – Пора отсюда убираться, – заявил он. – Оставаться здесь нет никакого смысла. Куда вы направляетесь?

– В Монт-Ройяль, если это возможно.

– Вряд ли. – Вентресс показал в окно. – Центр бури лежит как раз между нами и городом. Единственная ваша надежда – выйти к реке и вернуться по ней на армейскую базу. А кого вы разыскиваете?

– Своего бывшего сотрудника и его жену. Вы знаете отель «Бурбон»? Это в стороне от города. Госпиталь миссии, где они работают, расположен по соседству с отелем.

– «Бурбон»? – Вентресс наморщил лоб. – Разве это наш век? Вы опять выпадаете из времени, Сандерс. – Он направился к двери. – Это старая развалина у черта на рогах. Оставайтесь-ка со мной, пока мы не доберемся до опушки леса, а потом пробирайтесь обратно на военную базу.

* * *

Осторожно нащупывая ногой каждую ступеньку, они спускались по наросшим на лестнице кристаллам. На полпути Вентресс, шедший впереди, остановился и уступил дорогу Сандерсу.

– Мой пистолет. – Он похлопал себя по спрятанной под мышкой кобуре. – Я вас догоню. Гляньте из дверей, не видно ли чего.

Пока он возвращался назад, Сандерс пересек пустой холл. Он невольно задержался среди расцвеченных драгоценными камнями колонн. Вопреки инструкциям Вентресса, ему вовсе не улыбалось красоваться в широком дверном проеме окруженного колоннами портика. До середины холла ни из сада, ни от стоявших поодаль деревьев не доносилось ни звука, и он, повернув назад, стал дожидаться Вентресса среди колонн перед красовавшейся слева от него нишей в стене, окруженный десятками своих отражений, сверкающих в стеклянных чехлах мебели и стен.

Сандерс невольно поднял руки, чтобы поймать светящиеся радуги, разбегавшиеся по краям его одежды и по лицу. Сонмы сказочных Эльдорадо, воплощенных в его облике, чередой уходили в даль Зазеркалья – о стольких своих лучезарных отражениях он, человек света, не мог и мечтать. Он изучил профиль собственного отражения и отметил, что цветные полосы смягчили резкие линии рта и глаз, размыв оставленные временем следы, задубившие его кожу не хуже проказы. На миг он показался себе помолодевшим лет на двадцать, яркий слой румян у него на щеках едва ли оказался бы подвластен кисти Рубенса или Тициана.

Переведя взгляд в сторону, Сандерс с изумлением обнаружил, что среди всех этих радужных отражений в преломленных призмами солнечных лучах скрывается и один темный близнец. Его профиль и черты лица оставались неясными, но цвет кожи напоминал эбеновое дерево с сине-фиолетовыми вкраплениями противоположного края спектра. Таящая в себе угрозу, что особенно подчеркивалось ярким фоном, темная фигура застыла, отвернувшись в сторону, словно догадываясь о воплощенной в ее облике злокозненности. В ее опущенной руке, как звезда в чаше с дарами, сиял клин серебристого света.

Сандерс резко отпрыгнул влево, за колонну, когда затаившийся в нише негр ринулся ему наперерез. Нож блеснул в воздухе, не задев лица Сандерса, и его белый луч тут же затерялся среди мечущихся вокруг обоих мужчин отражений, по которым струились разноцветные сверкающие потоки. Сандерс ударил негра ногой по руке, и ему показалось, что это один из головорезов, напавших на Вентресса среди мостков в гавани Порт-Матарре. Присев так низко, что его костлявое, заостренное лицо маячило где-то между колен, негр размахивал перед собой ножом. Сандерс попятился было к лестнице, но тут заметил огромного мулата в рубахе военного образца, который выглядывал из-за книжного шкафа в гостиной, сжимая в покрытой шрамами руке автоматический кольт. На фоне инея его темное лицо, казалось, светилось изнутри.

Прежде чем Сандерс успел крикнуть Вентрессу об опасности, над головой у него прогремел выстрел. Нырнув вниз, он увидел, что негр с ножом корчится на полу, судорожно дергая ногами от нестерпимой боли. Кристаллическая масса соскользнула со стены у него за спиной и разбилась о диван, а негр, с трудом поднявшись на ноги, как раненое животное, бросился наружу. Вслед ему с лестницы прозвучал второй выстрел, и Вентресс начал спускаться вниз, оставив свою столь удобную позицию позади перил. Его напряженное лицо трудно было разглядеть за прикладом ружья, жестом он показал, чтобы Сандерс держался подальше от входа в гостиную. Мулат, прятавшийся за книжным шкафом, бросился к дверному проему и, замерев на секунду под люстрой, выстрелил; в ответ на его бритую голову с хрустальных подвесок пролился целый ливень лучей. Он крикнул что-то высокому белокожему мужчине в короткой кожаной куртке, который, повернувшись к лестнице спиной, колдовал над вмонтированным в стену чуть выше декоративного камина сейфом.

Прикрывая сообщника, мулат выстрелил в дверной проем. Человек у сейфа как раз вытаскивал с верхней полки небольшой металлический ящичек, когда Вентрессу удалось опрокинуть возвышавшуюся в холле стойку красного дерева поперек сводчатого прохода. Ящичек упал на пол, и десятки рубинов и сапфиров раскатились по полу у ног высокого мужчины. Не обращая внимания на Вентресса, который никак не мог прицелиться в мулата, он нагнулся и сгреб своими большими ладонями попавшиеся под руку камни. Потом они с мулатом повернулись и бросились к застекленным створчатым дверям, которые с легкостью распахнулись под ударами их плеч.

Перепрыгнув через свою баррикаду, Вентресс влетел в гостиную и заметался среди пузатых канапе и кресел. Когда он подскочил к окну, беглецы уже скрылись за деревьями, и ему оставалось только, перезарядив ружье оказавшимися в кармане патронами, пальнуть им вслед через лужайку.

Он повел стволом в сторону Сандерса, когда тот, переступив через поваленную стойку, вошел в комнату.

– Ну как, доктор, путь свободен? – Вентресс часто дышал, его узкие плечи подергивались от избытка нервного напряжения. – Что случилось? Он же не задел вас, а?

Сандерс шел прямо на него. Оттолкнув ствол ружья, который Вентресс все еще направлял в его сторону, он пристально посмотрел сверху вниз на костлявое лицо бородача, заглянул в его до крайности возбужденные глаза.

– Вентресс! Вы же с самого начала знали, что они тут, – вы чертовски ловко использовали меня как приманку!

Он смолк. Вентресс, не обращая на него ни малейшего внимания, рассматривал окрестности сквозь стеклянные створки дверей. Сандерс отвернулся, ощущение какого-то вялого спокойствия притупило его усталость. Он заметил поблескивающие на полу драгоценные камни.

– Вы вроде бы говорили, что Торенсена не интересуют драгоценности.

Вентресс оглянулся на Сандерса, потом перевел взгляд на пол у сейфа. Не выпуская из рук ружья, он наклонился и стал ощупывать камни, не сдвигая их с места, словно озадаченный тем, что нашел их здесь. С отсутствующим видом он опустил несколько камней в карман куртки, потом собрал остальные и распихал их по карманам брюк.

Он вернулся к окну.

– Вы, конечно, правы, Сандерс, – сказал он бесцветным голосом. – Но, поверьте, я думал о вашей безопасности. – И он отрывисто бросил: – Давайте отсюда сматываться.

Когда они пробирались через лужайку, Вентресс отстал во второй раз. Сандерс остановился и оглянулся на дом, который возвышался позади них среди деревьев, как гигантский свадебный торт. Вентресс уставился на пригоршню драгоценных камней у себя на ладони. Яркие сапфиры соскальзывали вниз и ложились, расцвечивая его следы, на искрящуюся траву, когда он вступил под темные лесные своды.

Беседка

В течение часа они пробирались по руслу окаменевшего ручья. Настороженно выставив перед собой ружье, впереди ловко и сноровисто пробирался Вентресс, у него за спиной прихрамывал Сандерс. Время от времени они натыкались то на вмурованный в наст катер, то на тщетно пытавшегося встать на ноги остекленевшего крокодила, и тот, пытаясь проломить сплошной монолит цветного стекла, в беззвучной гримасе разевал пасть, которую доверху заполняли драгоценные камни.

Вентресс ни на миг не прекращал высматривать Торенсена. Кто из них за кем охотится, Сандерс так и не смог понять, как, впрочем, и причину их смертельной вражды. Хотя Торенсен уже дважды нападал на него, Вентресс, чего доброго, сам провоцировал его на это, старательно подставляя себя, будто пытаясь заманить противника в ловушку.

– Может, вернемся в Монт-Ройяль? – прокричал доктор Сандерс, и его голос эхом раскатился под сводами. – Мы забираемся все глубже в лес.

– Мы, дорогой Сандерс, отрезаны от города. Не беспокойтесь, рано или поздно я вас туда выведу.

Вентресс ловко перепрыгнул через трещину в поверхности потока. Внизу, под массой подтаивающих кристаллов, тонкая струйка воды текла по погребенному под льдом желобку.

Они шли и шли по лесу, куда вела облаченная в белое фигурка с озабоченным взглядом, описывая иногда замкнутые круги, словно Вентресс по ходу дела знакомился с топографией этого сумеречного царства драгоценностей. Всякий раз, когда Сандерс усаживался отдохнуть на один из остекленевших стволов и стряхивал наросшие, несмотря на ходьбу, кристаллы с подошв, Вентресс нетерпеливо дожидался, не сводя с Сандерса оценивающего взгляда, словно прикидывал, не стоит ли бросить его в лесу. Воздух по-прежнему оставался ледяным, вокруг них то смыкались, то расступались темные тени.

Затем, когда в надежде срезать путь и выйти к реке ниже по течению они оставили ручей и углубились в лес, им попались на глаза обломки разбившегося вертолета.

Поначалу, когда они наткнулись на прикорнувший в крохотной лощинке слева от тропы летательный аппарат, доктор Сандерс даже не узнал его. Вентресс остановился. С мрачным видом он указал на огромную машину, и Сандерс вспомнил, как вертолет нырнул в лес в полумиле от наблюдательного поста. Четыре искореженные лопасти в прожилках инея казались крыльями гигантской стрекозы и уже заросли ползучей порослью кристаллов, свисающих с соседних деревьев. Частично ушедший в землю фюзеляж распустился огромным полупрозрачным драгоценным цветком, в монолитных глубинах которого, словно символические рыцари какой-то средневековой геммы, застыли за пультом управления двое пилотов. Из их серебряных шлемов изливались нескончаемые потоки света.

– Им уже не поможешь. – Гримаса сожаления перекосила рот Вентресса. Отвернувшись, он пошел было дальше. – Пойдемте, Сандерс, или вы вскоре станете таким же, как они. Лес все время меняется.

– Подождите! – Сандерс пробирался через окаменевший подлесок, расшвыривая по сторонам обломки стеклообразной листвы. Он с трудом протиснулся мимо выпуклого купола кабины. – Вентресс! Тут человек!

Вместе они спустились на дно лощины под правым бортом вертолета. Распростершись на извилистых корнях огромного дуба, цепляясь за которые он, вероятно, пытался оттуда выбраться, лежал кристаллизовавшийся человек в военной форме. Его плечи и грудь прикрывала громадная кираса из драгоценных пластин, руки были заточены в рукавицы из сплавленных воедино призм; одну из таких рукавиц Сандерс уже видел у вытащенного из реки в Порт-Матарре человека.

– Вентресс, это же армейский капитан! Радек!

Сандерс всмотрелся в покрывавшее всю голову забрало, огромный сапфир в форме шлема конквистадора. Преломляясь в кристаллических призмах, черты лица, казалось, накладывались друг на друга в десятке различных плоскостей, но доктор Сандерс сумел тем не менее распознать слабовольный подбородок капитана Радека, армейского врача, который, собственно, и взял его на наблюдательный пункт. Он сообразил, что Радек в конце концов вернулся назад, вероятно в поисках Сандерса, когда тому не удалось выбраться из леса, но вместо этого обнаружил вертолет с обоими пилотами.

Теперь в глазах мертвеца переливались радуги.

– Вентресс! – Сандерс вспомнил утопленника в гавани Порт-Матарре. Он прижал руки к хрустальному панцирю на груди капитана, пытаясь уловить хоть какой-то намек на исходящее изнутри тепло. – Внутри всего этого он еще жив, помогите мне вытащить его отсюда! – Когда Вентресс выпрямился, качая головой над сверкающим телом, Сандерс выкрикнул: – Вентресс, я знаю этого человека!

Перехватив поудобнее ружье, Вентресс начал выбираться из лощины.

– Сандерс, вы только зря тратите время. – Он покачал головой, глаза его блуждали между деревьев. – Оставьте его здесь, он как-никак обрел покой.

Но Сандерс, скользнув мимо него, перешагнул одной ногой через покрытое кристаллами тело и попытался вытащить его из лощины. Оно оказалось чудовищно тяжелым, и ему с трудом удалось поднять одну руку. Часть головы и плеча, как и правая рука, были скованы наросшим у корней дуба хрусталем. Увидев, что Сандерс принялся пинать ногами узловатые корни, пытаясь разбить лед, Вентресс предостерегающе вскрикнул. Рванув на себя туловище Радека, Сандерсу удалось высвободить его. С лица и плеч осыпалось несколько кусков кристаллической оболочки.

Вентресс с криком спрыгнул на дно лощины. Он крепко схватил Сандерса за руку.

– Ради всего святого… – начал было он, но когда Сандерс оттолкнул его в сторону, более не настаивал и отступил.

Чуть погодя, не отрывая от Сандерса своих наполненных горечью маленьких глазок, он шагнул вперед и помог ему вытащить тело из лощины.

Ярдов через сто они добрались до берега ручья. Здесь он расширялся, превращаясь в протоку ярдов десяти шириной. Ледяная корка на ее середине казалась никак не толще нескольких дюймов, и было видно, как под ней бежит вода. Оставив искрящегося Радека на берегу, где он покоился, широко разметав руки, пока облепившие его кристаллы едва заметно таяли, Сандерс отломил от одного из деревьев большой сук и принялся бить им по ледовому панцирю. Под его ударами кристаллы легко раскалывались, и всего за несколько минут ему удалось расчистить круглую полынью трех-четырех ярдов в диаметре. Вытащив свое орудие на берег, он нагнулся, приподнял тело и переложил его спиной поперек сука, закрепив на нем плечи Радека ремнем. Если повезет, голова, поддерживаемая деревяшкой, останется над поверхностью достаточно долго, чтобы капитан успел прийти в себя, когда течение растворит все кристаллы.

Вентресс ничего не говорил, но по-прежнему смотрел на Сандерса полными горечи глазами. Прислонив ружье к дереву, он помог доктору перенести тело к пробитой полынье. Держась за концы сука, они ногами вперед спустили Радека в воду. Быстрое течение тут же утянуло тело в белый туннель. Омываемые потоком кристаллы на руках и ногах Радека тускло сияли из-под воды, а его наполовину погруженная в ручей голова покоилась на деревянном изголовье. Доктор Сандерс, прихрамывая, направился к берегу. Опустившись прямо на мрамор речного песка, он принялся, чертыхаясь, возиться с воткнувшимися ему в ладони и пальцы острыми иглами.

– Всего один шанс, но его надо использовать, – сказал он. Вентресс стоял в паре шагов от него. – Они наблюдают за рекой ниже по течению, может быть, они его заметят.

Вентресс подошел к Сандерсу. Его маленькое тело напряглось, подбородок уперся в грудь. Мускулы костистого лица безмолвно двигали губами, словно он тщательно подбирал слова. Он сказал:

– Сандерс, вы опоздали. Придет день, и вы поймете, чего лишили этого человека.

Доктор поднял глаза.

– Что вы имеете в виду? – раздраженно бросил он. – Вентресс, я ему кое-чем обязан.

Вентресс не обратил внимания на его слова.

– Только запомните, доктор: если вы когда-нибудь найдете меня в подобном состоянии, оставьте меня. Вы поняли?

* * *

Они пробирались через лес, не заговаривая друг с другом; иногда Сандерс отставал от Вентресса ярдов на пятьдесят. Подчас он думал, что Вентресс бросил его, но всякий раз перед ним вновь появлялась фигура в белом костюме, волосы и плечи которой покрывал тонкий пушок инея. Хотя и раздраженный бессердечностью Вентресса и отсутствием у него сочувствия в отношении Радека, Сандерс чувствовал, что поведению маленького архитектора могут найтись и другие объяснения.

Наконец они выбрались на опушку небольшой поляны, с трех сторон окруженной испещренной трещинами поверхностью речной бухты. На противоположном берегу сквозь прореху в пологе леса в небо устремлялся шпиль, венчающий крышу беседки с высоким фронтоном. К стоящим вокруг деревьям со шпиля протянулась редкая паутина тусклых прядей, словно прозрачная вуаль, придающая и стеклянному саду, и хрустальному домику приглушенный матовый лоск, свойственный белому мрамору могильных надгробий.

Еще более усиливали это впечатление окна опоясывавшей беседку веранды, изукрашенные тщательно проработанными в подражание узорочью на створках склепа завитками.

Махнув Сандерсу, чтобы тот оставался на месте, Вентресс, выставив перед собой ружье, подобрался ближе к беседке. Впервые за все время их знакомства Вентресс показался Сандерсу неуверенным в себе. Он вглядывался в эту постройку, как отважный путешественник, внезапно наткнувшийся в дебрях джунглей на таинственное и внушающее страх святилище.

Высоко над ним в полуденном свете медленно трепыхалась золотая иволга со спеленатыми стеклянным пологом крыльями. Рябь от ее движений расходилась кругами прозрачного света.

Вентресс взял себя в руки. Не обнаружив в беседке никаких признаков жизни, он, перебегая от дерева к дереву, добрался до реки и, крадучись, как кошка, пересек ее льдистую гладь. В десяти ярдах от беседки он вновь остановился, невольно отвлеченный иволгой, сверкающей в пологе листвы у него прямо над головой.

– Это Вентресс – хватайте его!

На поляне грохнул выстрел, эхом отразился от раскинувшейся окрест хрупкой листвы. Застигнутый врасплох, Вентресс припал к ступеням беседки, вглядываясь в ее окна. На краю поляны, в пятидесяти ярдах позади него, появился высокий светловолосый мужчина в короткой черной кожаной куртке – Торенсен. С револьвером в руке он бросился к беседке. Притормозив на бегу, он еще раз выстрелил в Вентресса; по поляне разнесся многократно отраженный грохот выстрела. За спиной у Сандерса, словно рушащиеся стены зеркального домика, свисавшие с деревьев хрустальные шпалеры мха становились мутными и обваливались.

Открылась задняя дверь беседки. Сжимая в руках винтовку, на веранду выбрался обнаженный африканец, левую ногу и левую же сторону торса которого прикрывал хирургический пластырь. Он неловко оперся о колонну и выстрелил в затаившегося на крыльце Вентресса.

Спрыгнув с веранды, Вентресс, как заяц, припустил через реку, согнувшись почти вдвое и перескакивая через трещины. В последний раз оглянувшись, он с перекошенным от страха лицом помчался к деревьям; грузному Торенсену было за ним не поспеть.

Но тут, когда Вентресс добрался до излучины бухточки, где она расширялась, прежде чем слиться с рекой, над серебристыми веерами торчащей вдоль самой кромки берега болотной травы возникла фигура бритоголового мулата. Его огромное темное тело, четко очерченное на фоне окружающего леса белым инеистым контуром, метнулось вперед, словно бык, намеревающийся поддеть на рога спасающегося от него матадора. Вентресс проскочил от него в считаных футах, и мулат, резко, как бичом, взмахнув рукой, метнул в воздух над самой головой Вентресса стальную сеть. Потеряв от ее удара равновесие, Вентресс упал, проскользив по инерции ярдов десять, сквозь ячейки сети было видно его испуганное лицо.

Удовлетворенно заворчав, мулат вытащил из-за пояса пангу[3] и тяжело шагнул к крохотной фигурке, простертой перед ним, будто связанное животное. Вентресс колотился в сети, пытаясь высвободить свое ружье. В десяти футах от него мулат на пробу рассек воздух мощным ударом и бросился вперед, чтобы добить соперника.

– Торенсен! Остановите его! – закричал Сандерс. Все случилось так быстро, что Сандерс не успел сдвинуться с места, а в ушах у него еще звенели отзвуки выстрелов. Он вновь крикнул что-то Торенсену, который, подбоченясь, дожидался развязки у крыльца беседки, повернув в сторону свое длинное лицо, как бы не желая принимать в происходящем никакого участия.

Елозя спиной по земле, Вентресс сумел частично высвободиться из силков. Выпустив ружье из рук, он стянул сеть себе на пояс. Мулат навис над ним с занесенной пангой.

Дернувшись, как эпилептик, Вентресс смог откатиться на несколько футов. Громкий хохот мулата захлебнулся в злобном вопле. Кристаллическая корка подалась у него под ногами, и он до самых колен провалился сквозь наст. Напрягшись изо всех сил, он сумел перенести вес своего тела на высвобожденную из пролома ногу, но стоило ему попытаться вытянуть и вторую, как первая опять провалилась по колено. Вентресс отпихнул сеть в сторону, и мулат, подавшись вперед, рубанул пангой по льду в каких-то дюймах от его башмаков.

Вентресс, пошатываясь, поднялся на ноги. Ружье по-прежнему опутывала сеть, и он, подхватив и то и другое, бросился по насту прочь. Позади него мулат, словно впавший в неистовство морской лев, прорубался через ломкий наст, круша его налево и направо тяжелыми ударами своей панги.

Вскоре Вентресс был вне пределов досягаемости. Там, где бухточка расширялась, пролегала более глубокая протока, которую прикрывал лишь совсем тонкий слой наста.

С корки под ногами Вентресса осыпался иней, но извилистые дорожки твердого льда выдерживали вес его хрупкого тела. Через двадцать ярдов он добрался до берега и метнулся под прикрытие деревьев. Когда перевязанный пластырем африканец с веранды беседки выпустил ему вслед последнюю пулю, доктор Сандерс находился в самом центре поляны. Он смотрел, как мулат барахтается в заполненной влажными кристаллами яме, с остервенением врубаясь в них и посылая во все стороны сонмы радужных сполохов.

– Эй вы! Идите сюда! – Торенсен поманил Сандерса револьвером к себе. Кожаная куртка, которую он носил поверх синего костюма, выгодно скрадывала его дородность и подчеркивала мускулатуру. На длинном лице под светлыми волосами застыло насупленное выражение. Когда Сандерс подошел поближе, он испытующе вгляделся в него.

– Что вы тут делаете с Вентрессом? Разве вы не из группы экспертов? Я видел вас на набережной вместе с Радеком.

Доктор Сандерс собрался было ответить, но Торенсен поднял руку. Показав на маячившего на веранде с наведенной на Сандерса винтовкой африканца, Торенсен зашагал по направлению к мулату:

– Я сейчас вернусь – не вздумайте убегать.

Неподалеку от беседки мулату наконец удалось выбраться на поверхность потверже. Завидев подходящего Торенсена, он разразился криками и, отчаянно жестикулируя, замахнулся пангой на раздробленную ледяную корку, словно пытаясь оправдаться за то, что упустил Вентресса. Торенсен на это кивнул и отпустил его, со скукой взмахнув рукой. Пройдя чуть дальше по застывшей глади, он принялся пробовать ногой полуоформившиеся кристаллы на прочность. Несколько минут он разгуливал взад-вперед, поглядывая в сторону реки, словно прикидывая расположение и размеры подземных протоков.

Когда он вернулся к Сандерсу, влажные кристаллы с его башмаков рассыпали во все стороны разноцветные блики. Вполуха он выслушал рассказ Сандерса о том, как тот заблудился в лесу после крушения вертолета. Сандерс описал свою случайную встречу с Вентрессом и то, как они потом наткнулись на тело Радека. Припомнив горестные протесты, которыми осыпал его Вентресс, доктор подробно изложил свои соображения, которые побудили его, на первый взгляд, утопить мертвеца.

Торенсен угрюмо кивнул:

– У него, может, и есть шанс. – Словно для того, чтобы приободрить Сандерса, он добавил: – Вы делали то, что надо.

Мулат и обнаженный, наполовину залепленный хирургическим пластырем, африканец расселись на ступеньках, ведущих к веранде. Мулат точил свою пангу, а его напарник, опустив винтовку на голое колено, обшаривал взглядом лес. У него было худощавое смышленое лицо молодого клерка или младшего инженера, и время от времени он бросал на Сандерса взгляды, в которых сквозило признание в докторе собрата, пусть и далекого, по касте людей с образованием. Сандерс вспомнил, что именно его темное отражение, сжимавшее в руке нож, он и перепутал со своим собственным в зеркальном холле дома Торенсена.

А Торенсен поглядывал через плечо на окна беседки, не вполне, казалось, отдавая себе отчет в присутствии Сандерса. Доктор заметил, что, в отличие от костюма Вентресса и его собственной одежды, кожаную куртку Торенсена иней не тронул.

– Вы не можете отвести меня обратно к военному посту? – спросил он шахтовладельца. – Я уже несколько часов пытаюсь выбраться из леса. А где отель «Бурбон», вы знаете?

Вытянутое лицо Торенсена помрачнело.

– Армия отсюда далеко. Стужа расползлась по всему лесу. – Он махнул револьвером в сторону реки. – А что насчет Вентресса? Бородача? Где вы его подцепили?

Сандерс еще раз все ему объяснил. Ни Торенсен, ни мулат не признали в нем человека, защищавшего Вентресса от нападения в Порт-Матарре.

– Он укрывался в доме у реки. В вашем доме, – сказал он. – Почему вы стреляли в него? Он что, преступник? Пытается украсть что-то с ваших копей?

Молодой африканец с винтовкой рассмеялся. Торенсен, не изменившись в лице, кивнул. Отвечал он уклончиво, будто не был уверен в себе и никак не мог решить, что же ему делать с Сандерсом.

– Даже хуже. Он безумец, он совсем свихнулся.

Он повернулся и начал подниматься по ступенькам, махнув рукой Сандерсу, будто поощряя его к самостоятельной вылазке в лес.

– Будьте настороже, никогда не знаешь, что выкинет лес в следующий миг. Не останавливайтесь, лучше уж кружите на одном месте.

– Подождите минутку! – позвал его Сандерс. – Я хочу остаться здесь. Мне нужна карта, я должен разыскать этот самый отель «Бурбон».

– Карта? Какой теперь от нее прок? – Торенсен колебался, поглядывая на беседку, – словно опасался, что Сандерс чем-то осквернит ее светозарную белизну. Когда доктор бессильно уронил руки, Торенсен, пожав плечами, кивнул своим людям, чтобы они от него не отставали.

– Торенсен! – Сандерс шагнул вперед. Он показал на молодого африканца с перевязанной ногой. – Дайте мне осмотреть его и оказать помощь. Я же врач.

Все трое обернулись, даже огромный мулат с интересом воззрился на Сандерса. На дне его злобных глаз промелькнула искорка небескорыстного интереса. Торенсен глядел на Сандерса сверху вниз, как будто видел его в первый раз.

– Врач? Ну да, Радек говорил… помню-помню. Хорошо, доктор?..

– Сандерс. У меня с собой ничего нет, ни медикаментов, ни…

– Все в порядке, доктор, – сказал Торенсен. – Это даже очень хорошо. – Он кивнул сам себе, будто все еще решая, стоит ли приглашать Сандерса в беседку. Потом смягчился: – Ладно, доктор, можете зайти минут на пять. Возможно, я вас кое о чем попрошу.

Доктор Сандерс поднялся на веранду. Вся беседка состояла из одной-единственной круглой комнаты с примыкавшей к ней сзади крохотной кухонькой и кладовкой.

Окна закрывали темные ставни, ныне накрепко скованные с оконными рамами кристаллами, заполнившими промежуток между ними, и свет проникал внутрь только через дверь.

Торенсен окинул взглядом лес и спрятал револьвер. Подождав, пока оба африканца отправятся вокруг беседки к задней двери, он повернул дверную ручку. Сквозь покрытое изморозью стекло Сандерс разглядел смутные очертания большой кровати с высоким пологом, несомненно перенесенной сюда из спальни дома, послужившего им с Вентрессом укрытием от бури. На пологе красного дерева, прижав к губам свирели, резвились позолоченные купидоны, а поддерживали его на вытянутых вверх руках четыре обнаженные кариатиды.

Торенсен прочистил горло.

– Миссис… Вентресс, – наконец объяснил он, понизив голос.

Серена

Взгляд их застыл на покоившейся в постели фигуре; она лежала, откинувшись на валик и выпростав горячечную руку поверх шелкового стеганого покрывала. Поначалу доктору Сандерсу показалось, что перед ним пожилая женщина, возможно, мать Вентресса, но потом он сообразил, что она молода, еще почти ребенок, лет двадцати или чуть больше. Длинные платиновые волосы белой шалью прикрывали ее плечи, тонкое лицо с высокими скулами тянулось к источнику скудного света. Не исключено, что в свое время ее хрупкая фарфоровая красота завораживала взгляд, но теперь полупрозрачная кожа и померкший блеск глаз делали молодую женщину преждевременно состарившейся и напоминали доктору Сандерсу его пациентов из детской палаты соседнего с лепрозорием госпиталя в последние минуты их жизни.

– Торенсен, – расколол янтарный полумрак ее голос. – Опять холодает. Не развести ли огонь?

– Дерево не будет гореть, Серена. Оно все превратилось в стекло. – Торенсен стоял в изножье кровати, глядя сверху вниз на молодую женщину. В своей кожаной куртке он походил на полицейского, неловко переминающегося с ноги на ногу в комнате больного, куда его заставил прийти долг. Он расстегнул молнию на куртке. – Посмотри, что я принес тебе, Серена, они тебе помогут.

Он нагнулся и рассыпал по покрывалу несколько пригоршней красных и синих драгоценных камней. Рубины и сапфиры самых разных размеров засверкали в меркнущем послеполуденном свете с лихорадочной силой.

– Спасибо, Торенсен… – Голая рука девушки скользнула по покрывалу к самоцветам. От алчности в ее полудетском лице появилось что-то лисье. В глазах у нее неожиданно промелькнул отблеск лукавого коварства, и Сандерс смутно начал понимать, почему этот детина относится к ней с таким почтением. Зачерпнув полную горсть драгоценностей, она крепко прижала их к своей шее; на коже в этих местах появились синие пятна, похожие на следы от пальцев. Казалось, прикосновение камней оживило ее, она пошевелила ногами, и несколько камней соскользнуло с покрывала на пол. Она подняла глаза на доктора Сандерса, потом повернулась к Торенсену.

– В кого ты стрелял? – спросила она чуть погодя. – Я слышала выстрелы. От них у меня разболелась голова.

– В крокодила, Серена. В округе немало коварных крокодилов. Приходится держать ухо востро.

Молодая женщина кивнула. Рукой с зажатой в ней пригоршней самоцветов она показала на Сандерса:

– Кто это такой? Что он тут делает?

– Это врач, Серена. Его прислал капитан Радек.

– Но ты говорил, что мне не нужны никакие врачи.

– Ну конечно, Серена, мне ли этого не знать. Доктор Сандерс просто зашел осмотреть одного из африканцев.

Выдавливая из себя вымученные ответы, Торенсен не переставая разглаживал лацканы своей куртки, глядя куда угодно, только не на Серену.

Сочтя, что теперь-то Торенсен даст ему осмотреть молодую женщину, Сандерс подошел поближе к кровати. Затрудненное дыхание свидетельствовало о чахотке, а анемия не вызывала никаких сомнений, но он все же протянул руку, чтобы взять ее за запястье.

– Доктор… – Повинуясь какому-то противоречивому порыву, Торенсен потянул его в сторону от кровати. Сделав рукой невнятный жест, он махнул ею по направлению к кухонной двери.

– Я думаю, позднее, доктор, ладно? – Он быстро обернулся к молодой женщине. – Тебе лучше немного отдохнуть, Серена.

– Но, Торенсен, мне этого мало, ты всего-то и принес сегодня… – Ее рука, словно клешня, обшаривала покрывало в поисках драгоценностей, тех самых камней, которые Торенсен с мулатом забрали совсем недавно из встроенного в стену сейфа.

Сандерс собрался было возразить, но Серена уже отвернулась от них и, казалось, погрузилась в сон, а самоцветы, как скарабеи, остались лежать на белой коже ее груди.

Торенсен слегка подтолкнул Сандерса локтем. Они вышли на кухню. Перед тем как закрыть за собой дверь, Торенсен окинул молодую женщину тоскливым взглядом, словно боясь, что она может обратиться в прах, стоит ему ее покинуть.

Не вполне отдавая себе отчет в присутствии Сандерса, он пробормотал:

– Нам надо бы перекусить.

В дальнем конце кухни, у самой входной двери, на скамейке сидели, подремывая над своим оружием, мулат и обнаженный африканец. Кухня была почти пуста. Отключенный холодильник громоздился на холодной плите. Открыв его дверцу, Торенсен начал опустошать свои карманы, перекладывая оставшиеся драгоценные камни на полки холодильника, где они рассыпались, словно вишни, среди полудюжины банок консервированной говядины и бобов. Как и все остальное в кухне, холодильник снаружи был покрыт легким глянцем изморози, но внутри стенки его камеры оставались чистыми.

– Кто она такая? – спросил доктор Сандерс, когда Торенсен вскрыл банку. – Вам необходимо забрать ее отсюда. Она нуждается в тщательном лечении, здесь не место для…

– Доктор! – Торенсен, чтобы утихомирить Сандерса, поднял руку. Казалось, будто он постоянно что-то скрывает и поэтому отводит глаза в сторону, когда Сандерс смотрит на него в упор. – Она моя… жена, да, – проговорил он, забавно подчеркивая собственные слова, словно все еще не до конца свыкшись с этим фактом. – Серена. Здесь она в безопасности, пока я слежу за Вентрессом.

– Но он только и пытается, что спасти ее! Ради бога, послушайте…

– Он душевнобольной! – с неожиданной силой выкрикнул Торенсен. Оба негра на противоположном конце кухни обернулись и уставились на него. – Он провел шесть месяцев в смирительной рубашке! Он вовсе не пытается помочь Серене, он просто хочет забрать ее обратно в свой безумный дом посреди болота.

* * *

Пока они ели, выуживая вилками холодное мясо прямо из банки, он рассказал Сандерсу кое-что о Вентрессе, об этом странном меланхоличном архитекторе, спроектировавшем множество новых правительственных зданий в Лагосе и Аккре, а затем, два года тому назад, ни с того ни с сего бросившем свою работу. Он женился на Серене, когда той было всего семнадцать (задобрив деньгами ее родителей, бедную французскую чету из Либревиля), всего через несколько часов после того, как впервые встретил ее на улице неподалеку от своего офиса, из которого вышел в тот день в последний раз. Затем он забрал ее в построенный им на заболоченном островке гротескный домик – среди кишащих крокодилами болот в десяти милях к северу от Монт-Ройяля, где река Матарре распадается на цепочку мелких озер. По словам Торенсена, после женитьбы Вентресс почти не разговаривал с Сереной, не отпуская ее при этом из дома, так что общалась она только со служанкой – слепой негритянкой. Похоже, что в своего рода прерафаэлитской грезе он заточил свою юную невесту у себя в доме вместо утраченного им творческого воображения. Там и нашел ее, уже больную туберкулезом, Торенсен во время одной из своих охотничьих вылазок, когда у его катера переломилась ось винта и он вынужден был пристать к острову. Он не раз навещал ее во время долгих отсутствий Вентресса, и в конце концов она сбежала вместе с ним из объятого пламенем дома. Торенсен поместил ее в санаторий в Родезии, а сам тем временем подготовил к ее возвращению свой большой особняк в Монт-Ройяле, в котором собрал множество имитаций старинных предметов. После того как она исчезла и были предприняты первые шаги к расторжению брака, Вентресс совершенно обезумел и даже провел некоторое время в качестве добровольного пациента в клинике для душевнобольных. Теперь он вернулся, снедаемый одной мечтой: выкрасть Серену и возвратиться с ней в свой разоренный дом на болоте. Торенсен, похоже, был убежден в том, что именно жуткой атмосферой безумия, которая вызвана присутствием Вентресса, и обусловлено затянувшееся недомогание Серены.

Однако когда Сандерс в надежде, что ему удастся убедить Торенсена увезти девушку из замерзшего леса, попросил еще раз показать ее ему, владелец рудников стал возражать.

– Здесь ей хорошо, – упрямо заявил он Сандерсу. – Не беспокойтесь.

– Но, Торенсен, как вы думаете, сколько еще она здесь протянет? Весь лес кристаллизуется, вы что, не понимаете?..

– С ней все в порядке! – настаивал на своем Торенсен. Он встал и сверху вниз уставился на стол – ссутулившаяся фигура со светлыми волосами, вырисовывающаяся в полумраке. – Доктор, я в этом лесу уже давно. Здесь у нее единственный шанс выжить.

Озадаченный этим загадочным замечанием и тем смыслом, который в него вкладывал Торенсен, Сандерс уселся рядом с ним на стул. Со стороны реки до них сквозь сумрак долетел звук сирены, его отголоски многократно отразились от хрупкой листвы вокруг беседки.

Торенсен обменялся парой фраз с мулатом и вернулся к Сандерсу:

– Оставляю вас на их попечение, доктор. Я скоро вернусь. – С полки возле плиты он взял рулон перевязочных бинтов и кивнул раненому африканцу: – Кагва, пусть доктор тебя осмотрит.

После ухода Торенсена Сандерс осмотрел огнестрельные ранения на ноге и груди африканца и заменил приложенную к ним корпию. Кожу пробило с десяток дробинок, но раны, казалось, уже наполовину затянулись, остались не слишком заметные отверстия, которые, похоже, не собирались ни кровоточить, ни воспаляться.

– Вам повезло, – сказал он африканцу, закончив свою работу. – Удивляюсь, как вы вообще можете ходить, – и добавил: – Я видел вас сегодня утром – в зеркалах, в доме Торенсена.

Юноша дружелюбно улыбнулся:

– Мы-то высматривали месье Вентресса, доктор. В этом лесу охотничий сезон в разгаре, а?

– Вы правы. Хотя я сомневаюсь, что кто-нибудь из вас на самом деле знает, за чем охотится. – Сандерс заметил, что мулат наблюдает за ним со внезапно пробудившимся интересом. – Скажите, – спросил он Кагву, стремясь выжать как можно больше из общительного юноши, – вы работаете у Торенсена? Я имею в виду – на шахте?

– Работы на шахте прекращены, доктор, но я заведовал там техническим обеспечением, – и он не без гордости кивнул. – Обеспечением всей шахты.

– Ответственный пост. – Сандерс показал на дверь в спальню, за которой лежала молодая женщина. – Миссис Вентресс – Серена, так, по-моему, называл ее Торенсен, – ее нужно отсюда забрать. Вы же образованный человек, мистер Кагва, вы понимаете это. Еще несколько дней здесь – и она уже не жилец на этом свете.

Кагва отвернулся от доктора и про себя улыбнулся. Взглянув на повязки у себя на ноге и груди, он задумчиво их потрогал.

– «Не жилец на этом свете» – здорово сказано, доктор. Я понимаю, что вы хотите сказать, но сейчас для мадам Вентресс лучше остаться здесь.

С трудом не повышая голоса, Сандерс сказал:

– Ради бога, Кагва, но ведь она же умрет! Вы что, этого не понимаете? Не понимаете, с чем играет Торенсен?

Кагва поднял руки, успокаивая Сандерса. Повернувшись на здоровой ноге, он прислонился больной к столу.

– Вы, доктор, говорите на медицинском языке. Послушайте! – настойчиво перебил он, когда Сандерс попытался было возражать. – Я ссылаюсь не на местную магию, я же образованный африканец. Но в этом лесу случается множество странных событий, и вы, доктор, еще…

Он замолк на полуслове – мулат что-то ему рявкнул и вышел на веранду. Было слышно, как к беседке возвращается Торенсен, а с ним еще двое или трое; хрупкая листва хрустела у них под ногами.

Когда Сандерс двинулся к двери, Кагва дотронулся до его руки. Внимание доктора привлекла его предупредительная улыбка.

– Запомните, доктор, в лесу идешь в одну сторону, но смотришь в обе… – И с ружьем в руке он захромал прочь, стараясь не опираться на забинтованную ногу.

* * *

Торенсен приветствовал Сандерса на веранде. Он неуклюже вскарабкался на крыльцо и застегнул молнию на куртке, чтобы спастись от царившего в беседке могильного холода.

– Вы еще здесь, доктор? У меня для вас пара провожатых. – Он указал на двух африканцев, оставшихся у подножия ступенек. Как члены команды его катера, они носили джинсы и голубые хлопчатобумажные рубахи. Один надвинул на лоб островерхую белую каскетку. Оба сжимали в руках карабины и с явным интересом вглядывались в лес.

– Мой катер пришвартован неподалеку, – объяснил Торенсен, – и я бы отправил вас по реке, если бы не заклинило мотор. Как бы там ни было, они быстренько доставят вас прямо в Монт-Ройяль.

И с этими словами он прошагал на кухню; буквально через мгновение Сандерс услышал, как он вошел в спальню.

В окружении четырех африканцев, силуэты которых, покрытые искрящимся инеем, четко вырисовывались на окружающем темном фоне, Сандерс подождал, не вернется ли Торенсен. Потом повернулся и отправился следом за своими проводниками, оставив шахтовладельца и Серену Вентресс запертыми в склепе беседки. Когда они вошли в лес, он оглянулся на веранду, откуда за ним все еще наблюдал молодой африканец. Его темное тело, разделенное из-за белых бинтов на две почти равные половины, напомнило Сандерсу о Луизе Пере и ее словах о равноденствии. Обдумывая свой короткий разговор с Кагвой, он начал понимать, какими мотивами руководствовался Торенсен, удерживая Серену Вентресс внутри пораженной зоны. Опасаясь, что она может умереть, он предпочел частично пожертвовать под этими хрустальными сводами ее жизнью, чем обречь девушку на физическую смерть во внешнем мире. Вероятно, он видел насекомых и птиц, заточенных живьем внутри собственных призм, и по ошибке решил, что здесь кроется единственная возможность спасти свою умирающую невесту.

По тропке, огибающей бухту, они направились к инспекционному лагерю, который, по оценке Сандерса, находился примерно в трех четвертях мили вниз по течению реки. Оставалась надежда, что армейский пост окажется у самой границы зараженной зоны, и солдаты смогут по следам отыскать беседку и спасти шахтовладельца и Серену Вентресс.

Оба проводника шагали очень быстро, практически не останавливаясь, чтобы сориентироваться, один впереди Сандерса, а другой, тот, что носил островерхую каскетку, ярдах в десяти позади. Минут через пятнадцать, когда они прошли уже с милю, а лес даже и не думал редеть, Сандерс вдруг понял, что моряки на самом деле получили совсем другое задание и отнюдь не стремились вывести его в безопасное место. Выпроводив доктора в лес, Торенсен, вне всякого сомнения, использовал его, говоря словами Вентресса, как подсадную утку, будучи уверен, что архитектор попытается добраться до Сандерса, чтобы получить информацию о своей похищенной жене.

Когда они во второй раз вышли на небольшую прогалину, зажатую между двумя дубовыми рощицами, Сандерс остановился и пошел назад к матросу в каскетке. Он начал было с ним препираться, но тот только покачал головой и указал Сандерсу карабином вперед.

Минут через пять Сандерс обнаружил, что остался один. Тропа перед ним опустела. Он вернулся на прогалину, где на лесной подстилке мерцали бесхозные тени. Провожатые исчезли среди подлеска.

Сандерс оглянулся через плечо на окружавшие прогалину темные гроты, вслушиваясь, не раздастся ли звук шагов, но чехлы, окутавшие деревья, пели и потрескивали, пока лес выстывал в темноте. Над головой, сквозь протянувшуюся над поляной сеть из стеклянных волокон, виднелся щербатый шар луны. Вокруг него в стеклянных стенах, словно светлячки, поблескивали отражения звезд.

Он заспешил по тропе дальше. В темноте его одежда постепенно начала светиться, покрывавший ткань иней в свете звезд расшил ее блестками. Циферблат часов ощетинился остриями кристаллов, руку Сандерса будто охватил браслет из лунного камня.

В ста ярдах позади доктора за деревьями громыхнул ружейный выстрел. В ответ дважды огрызнулся карабин, и до скорчившегося за стволом Сандерса донеслась мешанина звуков: топот бегущих ног, крики, ружейная пальба.

Внезапно все стихло. Сандерс ждал, вглядываясь в темноту вокруг себя. С тропинки донеслось несколько отрывочных, не вполне внятных звуков. Кто-то вскрикнул, и тут же последовал ружейный выстрел. Откуда-то донесся жалобный вопль африканца.

Пробираясь между деревьями, Сандерс пустился в обратный путь. В пяти ярдах от тропы, в ложбинке между корней дуба он наткнулся на тело умирающего проводника. Тот привалился к стволу дуба, отброшенный силой выстрела. Невидящими глазами смотрел он на приближающегося Сандерса, одной рукой прикрывая ручеек крови, бегущей из раздробленной груди. В десятке футов от него валялась островерхая каскетка, на которой отпечатался след маленькой ноги.

Сандерс опустился рядом с ним на колени. Африканец смотрел куда-то в сторону. Его влажные глаза неотрывно следили за просвечивающей между деревьев далекой рекой. Ее окаменевшая гладь, словно белоснежный лед, протянулась до самого переливающегося самоцветами леса на противоположном берегу.

Со стороны беседки завыла сирена. Сообразив, что Торенсен и его люди вряд ли станут с ним церемониться, Сандерс поднялся. Африканец молча умирал у его ног. Оставив его, Сандерс пересек тропинку и устремился к реке.

Когда он добрался до берега, в четверти мили от себя он увидел пришвартованный в крохотном озерце незамерзшей воды катер, неподалеку от которого открывалось устье узкого протока, огибающего полуразрушенный причал. С мостика светил прожектор, его лучи играли на белой поверхности, что обрамляла открытую воду.

Пригнувшись, Сандерс пробирался среди растущей по краю берега осоки. Перед ним, расцвеченная блуждающим лучом прожектора, мерцала среди остекленевших деревьев его бегущая тень – темный силуэт, испещренный сверкающими самоцветами.

В полумиле вниз по течению русло расширялось, образуя обширный ледник. По другую его сторону Сандерс увидел верхушки крыш далекого Монт-Ройяля. Словно пешеходная дорожка из застывшего газа, сквозь темноту уходила разрываемая глубокими провалами речная гладь. По дну протоки струилась ледяная вода, остаток былого полноводного потока. Сквозь трещины и расщелины Сандерс пытался заглянуть туда, в надежде отыскать тело капитана Радека, выброшенного на прибрежный лед.

Вынужденный покинуть реку, когда ее гладь вздыбилась чередой огромных наледей, доктор добрался наконец до окраины Монт-Ройяля. Покрытая инеем ограда и оставленное оборудование безошибочно позволяли узнать территорию инспекционного поста. Передвижная лаборатория, расположенные неподалеку столики и оборудование – все покрывал толстый слой инея. Веточки в центрифуге вновь расцвели сверкающими побегами самоцветов. Сандерс подобрал брошенный шлем, превратившийся в стеклянного дикобраза, и закинул его в окно лаборатории.

В темноте белые крыши домов шахтерского городка тускло светились, напоминая собой мрачные храмы какого-то некрополя. Их карнизы украшали бесчисленные шпили и готические химеры, связанные между собой перекинувшимся через дороги переплетением нитей. Стылый ветер разгуливал по пустынным улицам, блуждал по доходящему до пояса окаменевшему лесу ощетинившихся шипов, по вмурованным в него брошенным машинам, увязшим в этой чаще, словно ископаемые ящеры на дне древнего океана.

Превращения повсюду шли все быстрее и быстрее. Ноги Сандерса оказались заточены в огромные хрустальные шлепанцы. Торчащие из них шипы позволяли ему передвигаться по усеянной остриями обочине дороги, но направленные друг против друга иглы угрожали вскоре срастись воедино и приковать его к земле.

С востока доступ в город преграждал лес, а дорога была разворочена. Сандерс поплелся обратно к реке, надеясь перебраться через вереницу наледей и пробиться на юг к военному лагерю. Взбираясь на первую из хрустальных глыб, он услышал, как подземные потоки вливаются из-под морены в свободный речной поток.

Наледь по диагонали пересекала длинная расщелина с низко нависшим над ней козырьком, она привела Сандерса к лабиринту галерей, напоминающих эфемерные колоннады готического собора. Далее ледопады рушились на белый пляж, который, казалось, служил южной границей пораженной зоны. Среди ледопадов открывались жерла погребенных протоков, и прозрачная струя пропитанной лунным светом воды устремлялась между глыбами, чтобы влиться в обмелевшую реку, уровень воды в которой понизился по крайней мере футов на десять. Сандерс брел по замерзшему берегу, вглядываясь в стеклянный лес по обе стороны от реки. Деревья здесь начинали тускнеть, хрустальные оболочки, будто подтаявший лед, лоскутьями облепляли стволы.

В пятидесяти ярдах дальше по ледяному пляжу, который сужался, омываемый потоком воды, Сандерс заметил стоящую под одним из низко нависших деревьев темную человеческую фигуру. Устало взмахнув рукой, доктор бросился к ней.

– Подождите! – позвал он, опасаясь, что человек может отступить в лес. – Я здесь…

В десяти ярдах от него Сандерс перешел на шаг. Человек не шевелясь стоял под деревом. Склонив голову, он держал на плечах большой обломок выловленного из реки дерева. Солдат, решил Сандерс, добывший годные для костра дрова.

Когда Сандерс подошел к нему поближе, человек шагнул вперед – угрожающе и в то же время пугливо. Отраженный от ледопадов свет расцветил его изуродованное тело.

– Радек… О Боже! – Потрясенный, Сандерс отшатнулся назад; споткнувшись о выступающий из-подо льда корень, он чуть не упал. – Радек?..

Человек колебался – как раненое животное, которое никак не может решиться, сдаться ему на милость охотника или напасть. На плечах он по-прежнему нес закрепленную Сандерсом деревянную жердь. Левую половину его тела болезненно перекосило, как будто он пытался сбросить с себя взгромоздившегося ему на плечи инкуба, но не мог поднять руку к ремню на затылке. Правая же, казалось, безвольно свешивалась с деревянной перекладины креста. Плечо было разворочено огромной раной, от локтя до груди зияла обнаженная плоть. Чудовищно ободранное лицо, с которого на Сандерса смотрел единственный глаз, все еще истекало кровью, капавшей вниз на белоснежный лед.

Узнав ремень, которым он приторочил к плечам Радека деревянную поперечину, доктор Сандерс сделал успокаивающий жест и шагнул вперед. Он вспомнил предостережение Вентресса и кристаллы, отломанные им от тела, пока он вытаскивал Радека из-под вертолета. Припомнил он и Арагона, постукивающего себя по клыку со словами: «Покрыт?.. Мой зуб из золота целиком, доктор».

– Радек, дайте я помогу… – Сандерс подступил ближе, видя, что Радек колеблется. – Поверьте, я хотел спасти вас…

Все еще пытаясь избавиться от деревянного груза, Радек уставился сверху вниз на Сандерса. На его лице, казалось, отразились еще не оформившиеся мысли, а мигающий глаз сфокусировался на докторе.

– Радек… – Сандерс поднял руку, чтобы удержать его, не понимая, бросится ли капитан на него или устремится, словно раненый зверь, в лесную чащу.

Волоча ноги, Радек подобрался ближе. В горле у него что-то заурчало. Он попытался шагнуть дальше и чуть не опрокинулся под тяжестью раскачивающейся жерди.

– Заберите меня… – начал он и сделал еще один неверный шаг. Словно скипетр, вытянул перед собой окровавленную руку. – Заберите меня назад!

Он с трудом держался на ногах, под тяжелым ярмом его качало из стороны в сторону, одна нога шлепала по льду, а лицо заливало свечение лесных самоцветов. Сандерс смотрел, как капитан судорожно дернулся вперед, вытянув руку, словно собираясь опереться на плечо доктора. Но он уже, казалось, забыл о Сандерсе, привлеченный играющим на ледопадах светом.

Сандерс отступил с его пути, но Радек, неожиданно шагнув вбок, развернул деревянную поперечину и вновь оказался перед доктором.

– Заберите меня!..

– Радек!.. – От удара у Сандерса перехватило дыхание, он, спотыкаясь, двинулся вперед, словно зевака, гонимый к некой кровавой Голгофе ее грядущей жертвой. Один неуверенный шаг за другим, все быстрее и быстрее, Радек теснил Сандерса, а перекладина на его плечах отрезала доктору все пути к спасению.

Сандерс бросился бегом в сторону ледопадов. В двадцати ярдах от первой из глыб, где выплескивались на поверхность подземные потоки, такие же темные и холодные, как и его воспоминания о внешнем мире, он развернулся и побежал к отмели. В последний раз, словно раненый зверь, закричал Радек, и Сандерс, погрузившись по самые плечи в реку, поплыл прочь по серебристой воде.

Маска

Несколько часов спустя, когда продрогший до костей Сандерс брел по опушке полыхающего всеми цветами радуги леса, он наткнулся на залитую лунным светом широкую и пустынную дорогу. Вдалеке виднелись очертания белого отеля. Со своим длинным фасадом и полуобвалившимися колоннами здание казалось подсвеченными лучом прожектора руинами. Слева от дороги лесистый склон венчали высившиеся над Монт-Ройялем голубые холмы.

На сей раз, когда, подойдя поближе, он помахал рукой застывшему рядом с припаркованным у отеля одиноким «лендровером» человеку, тот с готовностью откликнулся. Второй часовой, охранявший разрушенный отель, перебежал через ведущую к зданию подъездную дорогу. Луч прожектора с крыши автомобиля осветил мостовую прямо у ног доктора. Двое африканцев в форме местной медицинской службы вышли встретить его. В отсветах леса их подернутые влагой глаза не отрывались от Сандерса, когда они подсаживали его в машину, а темные пальцы испытующе ощупывали мокрую ткань его костюма.

Доктор Сандерс откинулся на заднее сиденье, слишком усталый, чтобы назвать себя. Один из мужчин уселся за руль и включил автомобильную рацию. Пока он говорил что-то в микрофон, глаза его не отрывались от продолжающих таять на обуви и часах Сандерса кристаллов. Белый свет слабо искрился в темной кабине. Последние кристаллы на циферблате часов вспыхнули напоследок и померкли, а стрелки неожиданно дрогнули и начали вращаться.

Дорога служила внешней границей зараженной зоны, и доктору Сандерсу темнота вокруг него казалась кромешной, черный воздух – безжизненным и пустым. После нескончаемого мерцания остекленевшего леса стоящие вдоль дороги деревья, разрушенный отель и даже оба спутника Сандерса казались лишь своими собственными сумрачными образами, тусклыми копиями разноцветных, блистающих подлинников в каком-то далеком краю у истоков окаменевшей реки. Несмотря на все облегчение, которое испытывал Сандерс, ускользнув из леса, его не покидало ощущение серости и вторичности окружающего, ощущение того, что он стоит на слякотной отмели отыгравшего свое мира. Он чувствовал неудовлетворенность и разочарование.

К ним по дороге приближалась машина. Водитель просигналил прожектором, установленным на крыше «лендровера», и она, развернувшись, замерла рядом с ними. Из машины выпрыгнул высокий мужчина в полевой военной форме, наброшенной поверх гражданской одежды. Всмотревшись сквозь оконное стекло в Сандерса, он кивнул африканцу-шоферу.

– Доктор Сандерс?.. – спросил он. – С вами все в порядке?

– Арагон! – Сандерс распахнул дверцу машины и начал было вылезать наружу, но Арагон жестом остановил его. – Капитан… я чуть не забыл. Луиза с вами? Мадемуазель Пере?

Арагон покачал головой:

– Она в лагере вместе с остальными приезжими. Мы подумали, что вы можете выйти с этой стороны, вот я и наблюдаю за дорогой. – Арагон чуть отодвинулся, чтобы лучше разглядеть лицо Сандерса в лучах фар. Он всматривался в глаза Сандерса, словно пытаясь оценить, какое воздействие оказал на него лес. – Вам повезло, что вы здесь, доктор. Боюсь, что многие из солдат заблудились в лесу – и они считают, что капитан Радек мертв. Пораженная зона стремительно разрастается во всех направлениях. Она уже увеличилась во много раз.

Водитель в машине Арагона заглушил двигатель. Когда свет от фар померк, Сандерс наклонился вперед:

– Луиза… она в безопасности, капитан? Я бы хотел ее повидать.

– Завтра, доктор. Она приедет в клинику ваших друзей. Вам сначала нужно повидать их, и она это понимает. Доктор Клэр и его жена находятся сейчас в клинике. Они о вас позаботятся.

Он вернулся в свою машину. Развернувшись, она умчалась по теряющейся во тьме дороге.

* * *

Через пять минут, после недолгого пути по ведущей к заброшенному руднику проселочной дороге, «лендровер» въехал на территорию принадлежащего миссии госпиталя. Кое-где в окнах теснящихся во дворе построек горели керосиновые лампы, и несколько семей аборигенов сгрудилось у своих тележек посреди двора, не выказывая никакого желания укрыться под крышей. В самом центре, у пересохшего фонтана, расположилась группа мужчин, в темноте белел дымок от их манильских сигар.

– Здесь ли доктор Клэр? – спросил Сандерс у шофера. – И миссис Клэр?

– Они оба здесь, сэр. – Шофер все еще искоса поглядывал на Сандерса, по-прежнему опасаясь этого материализовавшегося из хрустального леса призрака. – Вы доктор Сандерс, сэр? – отважился он спросить.

– Ну да. Они ждут меня?

– Да, сэр. Доктор Клэр вчера в Монт-Ройяль из-за вас, сэр, но в городе тревога, он уезжать.

– Знаю. Все пошло кувырком, – жаль, что я с ним разминулся.

Когда Сандерс вылез из машины, навстречу ему со ступенек лестницы устремилась знакомая фигура – одетый в белую хлопчатобумажную куртку полный мужчина с близорукими глазами под высоким выпуклым лбом.

– Эдвард?.. Старина, бог мой!.. – он взял Сандерса за руку. – И где тебя только черт носил?

Сандерс почувствовал, как его впервые с момента прибытия в Порт-Матарре, а на самом деле даже с самого отъезда из лепрозория в Форт-Изабель, оставило напряжение.

– Макс, я сам хотел бы знать, как я рад вновь тебя увидеть. – Он крепко пожал руку приятеля и какое-то время не выпускал ее. – Здесь все словно сошло с ума… а как ты, Макс? И Сюзанна – как?..

– В порядке, с ней все в порядке. Подожди минутку. – Оставив Сандерса на ступеньках, Клэр подошел к двум доставившим его африканцам и потрепал каждого из них по плечу. Он оглядел остальных собравшихся во дворе аборигенов, в тусклых вспышках света пытающихся примоститься на своих пожитках, и помахал им рукой. В полумиле от них, за крышами госпитальных построек, в ночном небе над лесом сверкала грандиозная мантия серебристого света.

– Сюзанна будет так рада тебя увидеть, – сказал, вновь присоединяясь к Сандерсу, Макс. Он казался гораздо более озабоченным, чем был раньше. – Мы много говорили о тебе, – жаль, что вчера все так обернулось. Сюзанна договорилась посетить одну из бесплатных амбулаторий для шахтеров, и когда Торенсен со мной связался, отменить поездку было уже нельзя. – Оправдания звучали не слишком убедительно, и Макс, словно извиняясь, улыбнулся.

Они прошли во внутренний двор и направились к продолговатому коттеджу в его глубине. Сандерс остановился заглянуть в окна пустых больничных палат. Где-то гудел генератор, и в коридорах там и сям горели электрические лампочки, но казалось, что в здании никого нет.

– Макс… Я совершил ужасную ошибку. – Сандерс говорил взахлеб, надеясь, что Сюзанна не появится и не прервет его. Через каких-нибудь полчаса, когда они втроем расслабятся со стаканами виски, удобно рассевшись в гостиной Клэров, образ Радека перестанет казаться реальным. – Этот человек, Радек – капитан медицинской службы, – я нашел его в самом центре леса совершенно кристаллизовавшимся. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Макс кивнул, окинув Сандерса с ног до головы более пристальным, чем обычно, взглядом. Тот продолжал:

– Я подумал, что единственный шанс спасти его – это погрузить тело в реку. Но мне пришлось буквально отрывать его… Часть кристаллов отвалилась, я не понимал…

– Эдвард! – Макс взял его за руку и потянул за собой по тропинке. – Ничего не…

Сандерс оттолкнул его руку:

– Макс, я наткнулся на него позже, у него были вырваны половина лица и груди!..

– Ради бога! – Макс сжал пальцы в кулак. – Не ты первый так ошибся, не казни себя!

– Макс, я не… пойми меня правильно, это еще не все! – Сандерс заколебался. – Дело в том, что… он хотел вернуться! Он хотел вернуться в лес и снова кристаллизоваться. Он знал, Макс, он знал об этом!

Опустив голову, Клэр отступил на несколько шагов. Он посмотрел на темные, доходящие до пола окна коттеджа, за которыми, наблюдая за ними через приотворенную дверь, маячила высокая фигура его жены.

– А вон и Сюзанна, – сказал он. – Она, конечно, страшно рада тебя видеть, но, Эдвард… – Как-то рассеянно, будто голова его была занята совсем не тем, о чем рассказывал Сандерс, он добавил: – Тебе надо бы переодеться. У меня найдется для тебя подходящий костюм – одного из моих умерших пациентов, европейца, – если тебя это не смущает. Да и поесть тебе не помешает. В лесу чертовски холодно.

Сандерс смотрел на Сюзанну Клэр. Вместо того чтобы выйти ему навстречу, она отступила в сумрак гостиной, и поначалу Сандерс засомневался, не сохранилась ли все еще между ними какая-то неясность. Сандерс чувствовал, что былые его отношения с Сюзанной, если на то пошло, скорее связывают его с Максом, нежели разъединяют. Клэр выглядел отстраненным и беспокойным, можно было подумать, что приезд Сандерса его обидел.

Но на лице его жены Сандерс увидел приветливую улыбку. Сюзанна была в капоте из черного шелка, из-за которого ее высокая фигура становилась почти неразличимой среди густых теней гостиной; а выше, словно бледное пятно, парило ее лицо.

– Сюзанна… до чего я рад тебя видеть. – Засмеявшись, Сандерс взял ее за руку. – Я боялся, что вас обоих уже поглотил этот лес. У тебя все в порядке?

– Я так счастлива, Эдвард. – Не выпуская руки Сандерса, Сюзанна обернулась к мужу. – И рада, что ты здесь появился; теперь мы сможем разделить этот лес с тобой.

– Дорогая, я думаю, наш бедолага уже сыт им по горло. – Макс наклонился позади дивана над книжной полкой и зажег стоявшую прямо на полу настольную лампу. Тусклый свет озарил золотые буквы, вытисненные на кожаных корешках книг, остальная же часть комнаты по-прежнему тонула в темноте. – Ты отдаешь себе отчет, что лес держал его в плену со вчерашнего полудня?

– В плену? – Отвернувшись от Сандерса, Сюзанна подошла к застекленным дверям и затворила их. Всмотревшись в ослепительно сверкающее ночное небо над лесом, она уселась в кресло неподалеку от стоящего у дальней стены комода черного дерева. – Подходящее ли это слово? Я завидую тебе, Эдвард, должно быть, это незабываемое, чудесное переживание…

– Ну… – Прислонившись к камину, Сандерс принял из рук Макса стакан с виски, и тот плеснул полпорции себе. Скрытая падающей от комода тенью, Сюзанна по-прежнему улыбалась Сандерсу, но на этот отзвук ее доселе хорошего настроения, казалось, накладывалась двусмысленная атмосфера гостиной. Быть может, виной всему была его усталость, но в их встрече что-то, казалось, было не так, словно в комнате исподволь возникло некое невидимое измерение. На нем все еще была одежда, в которой он плыл по реке, но Макс больше не предлагал ему переодеться.

Сандерс поднял стакан, обращаясь к Сюзанне.

– Думаю, что его действительно можно назвать чудесным, – сказал он. – Все дело в степени… я не был подготовлен ко всему, что увидел здесь.

– Это просто чудо… ты никогда этого не забудешь. – Сюзанна подалась вперед. Ее длинные черные волосы были зачесаны на необычный манер и, почти полностью прикрывая лицо, спадали спереди ей на щеки. – Расскажи мне все об этом, Эдвард, я…

– Дорогая. – Макс поднял вверх руку. – Дай человеку перевести дух. Ему, в общем-то, сейчас надо перекусить и отправляться в постель. Мы сможем обсудить все это за завтраком. – И он добавил для Сандерса: – Сюзанна проводит уйму времени, скитаясь по лесу.

– Скитаясь?.. – переспросил Сандерс. – Что ты имеешь в виду?

– Только у опушки, Эдвард, – сказала Сюзанна. – Мы здесь на краю леса, но хватает и этого – я видела покрытые самоцветами своды. – Оживившись, она добавила: – Несколько дней назад я вышла еще до рассвета – и мои банальнейшие туфли оказались украшены кристаллами, мои ноги чуть не превратились в алмазы и изумруды!

Макс с улыбкой сказал:

– Дорогая, ты – принцесса в зачарованном лесу.

– Макс, я была ею… – кивнула Сюзанна, пристально глядя на мужа, не поднимавшего глаз от ковра. Она повернулась к Сандерсу. – Эдвард, теперь мы никогда не сможем отсюда уехать.

Сандерс пожал плечами:

– Понятно, Сюзанна, но не исключено, что придется так поступить. Затронутая зона продолжает разрастаться. Одному Богу ведомо, каковы причины всего этого, но с виду непохоже, что этот процесс удастся остановить.

– А зачем пытаться? – Сюзанна снизу вверх посмотрела на Сандерса. – Разве не должны мы быть благодарны лесу за столь щедрый дар?

Макс допил виски.

– Сюзанна, ты как заправский миссионер. Но в данный момент Эдвард больше всего нуждается в том, чтобы поесть и сменить одежду. – Он направился к двери. – Я сейчас вернусь, Эдвард. Комната для тебя уже приготовлена. Выпей пока еще виски.

Когда он вышел, Сандерс сказал Сюзанне, наливая себе в стакан содовую:

– Ты, должно быть, устала. Извини, что не даю тебе лечь.

– Пустяки. Я теперь сплю днем – мы с Максом решили, что должны быть наготове круглые сутки. – Чувствуя, что это объяснение недостаточно убедительно, она добавила: – Если честно, я предпочитаю ночь. Ночью лучше виден лес.

– Да, это так. Ты не боишься его, Сюзанна?

– А с чего мне его бояться? Легче легкого пугаться собственных чувств, а не обстоятельств, их вызывающих. К лесу все это не относится – я приняла его со всеми сопутствующими страхами. – И она добавила более спокойным голосом: – Я рада, что ты здесь, Эдвард. Боюсь, Макс не понимает, что происходит в лесу. Я имею в виду, в широком смысле – со всеми нашими представлениями о времени и смерти. Как бы мне это выразить? «Жизнь, свод из многоцветного стекла, сиянье вечности прозрачное пятнает». Уверена, ты понимаешь.

Со стаканом в руке Сандерс пересек затемненную комнату. Хотя его глаза уже привыкли к скудному освещению, лицо Сюзанны по-прежнему тонуло в отбрасываемой черным комодом тени. На губах у нее продолжал играть слабый отблеск лукавой, почти манящей улыбки, которую он заметил с первого взгляда.

Но, подойдя ближе, он понял, что этот легкий изгиб губ не имел ничего общего с улыбкой, а вызван узелковым набуханием, утолщением тканей верхней губы. Кожа у нее на лице приобрела характерный оттенок, который Сюзанна пыталась скрыть под своими длинными волосами и толстым слоем пудры. Несмотря на этот камуфляж, Сандерс отчетливо видел узелковые припухлости, разбросанные по всему ее лицу, а когда она, вскинув плечо, откинулась на спинку кресла, он заметил еще одну из них на мочке левого уха. Проработав столько лет в лепрозории, он не мог не узнать начальной стадии развития так называемой львиной маски.

Смущенный своим открытием, хотя он подспудно и догадывался об этом с момента получения первого письма Сюзанны из Монт-Ройяля, Сандерс прошел обратно через комнату, надеясь, что Сюзанна не заметила предательскую дрожь в его руке, из-за чего на ковер выплеснулось немного виски. На смену импульсивному возмущению, с которым он воспринял это преступление природы против той, кто потратила большую часть своей жизни, пытаясь вылечить от страшной болезни других, пришло чувство облегчения, словно как раз к этой-то болезни оба они и были психологически вполне подготовлены. Он понял, что все это время ждал, когда Сюзанна заразится, что, возможно, только этим она и была ему дорога. Даже их связь являлась не более чем попыткой приблизить эту развязку. Именно он, а отнюдь не бедолаги из лепрозория, был для Сюзанны истинным виновником болезни.

Сандерс допил виски и отставил стакан, потом повернулся к Сюзанне. Несмотря на их былую близость, ему казалось почти невозможным объяснить ей свои чувства. Помолчав, он с запинкой проговорил:

– Я так жалел, когда ты уехала из Форт-Изабель. На самом деле я едва удержался, чтобы не последовать за тобой. Тем не менее я рад за тебя. Кое-кто сочтет, что ты сделала странный выбор, но я все понимаю. Да и кто мог бы упрекнуть тебя за попытку ускользнуть от темной стороны солнца?

Сюзанна покачала головой, то ли озадаченная таинственным намеком, то ли предпочтя его не понимать.

– Что ты имеешь в виду?

Сандерс колебался. Хотя внешне казалось, что она улыбается, на самом деле Сюзанна всячески старалась обуздать непроизвольное подергивание своего рта. Ее некогда благородное лицо искажала едва скрываемая гримаса. Он сделал рукой неопределенный жест:

– Я подумал о наших пациентах в Форт-Изабель. Для них…

– Это не имеет к ним никакого отношения. Эдвард, ты устал, а мне пора в амбулаторию. Да и хватит морить тебя голодом. – Сюзанна проворно выпрямилась, ее стройная фигура возвышалась теперь над Сандерсом, напудренное лицо смотрело на него сверху вниз с напряженностью, чем-то напоминавшей доктору Вентресса. Затем еще раз по губам скользнула странная улыбка.

– Спокойной ночи, Эдвард. Увидимся за завтраком, тебе есть что нам рассказать.

Сандерс остановил ее у дверей:

– Сюзанна…

– В чем дело, Эдвард? – Она наполовину прикрыла дверь, отсекая свет, падавший ей на лицо из коридора.

Сандерс с неловкостью принялся подбирать слова и по полузабытой привычке потянулся, чтобы обнять ее. Затем, в равной степени и влекомый, и отталкиваемый ее обезображенным лицом, он понял, что должен сначала разобраться в своих собственных побуждениях, и отвернулся.

– Что я могу тебе рассказать, Сюзанна, – пробормотал он. – Ты сама все видела здесь в лесу.

– Не все, Эдвард, – ответила ему Сюзанна. – Когда-нибудь ты должен взять меня туда.

Белый отель

Луизу Пере на следующее утро Сандерс встречал, облачившись в одежду умершего. Ночь он провел в одном из четырех пустовавших коттеджей, отгораживавших небольшой внутренний дворик позади бунгало Клэров. Остальные европейцы из медицинского персонала уже покинули госпиталь, и перед завтраком Сандерс бродил по опустевшим коттеджам, пытаясь как-то подготовиться к предстоящей встрече с Сюзанной. Немногочисленные книги и журналы, оставшиеся на полках, нетронутые консервные банки на кухне казались предметами из какого-то иного, очень далекого мира.

Надетый Сандерсом костюм принадлежал ранее инженеру-бельгийцу с одной из шахт. Этот человек, приходившийся ему, как заключил Сандерс по покрою его брюк и пиджака, в общем-то ровесником, несколько недель назад умер от воспаления легких. В карманах доктор обнаружил раскрошенную кору и несколько высохших листочков. Он призадумался, уж не подцепил ли бельгиец ставшую для него гибельной простуду, собирая в лесу эти, искрившиеся тогда кристаллами, кусочки.

Сюзанна Клэр к завтраку не вышла. Когда Сандерс появился у бунгало Клэров, слуга проводил его в столовую, где Макс Клэр приветствовал его, предупреждающе подняв указательный палец.

– Сюзанна спит, – объяснил он Сандерсу. – У нее, бедняжки, выдалась непростая ночь – множество местных околачивается здесь под открытым небом, надеясь, как я понимаю, снять хороший урожай алмазов. С собой они привели и своих больных – по большей части безнадежных. Ну а ты, Эдвард? Как ты с утра себя чувствуешь?

– Вполне сносно, – сказал Сандерс. – Кстати, спасибо за костюм.

– Твой собственный уже высох, – сказал Макс. – Кто-то из слуг рано утром его выгладил. Ты, может, хочешь переодеться?..

– Этот вполне сгодится. Он к тому же и теплее.

Сандерс пощупал синюю саржу костюма. Темный материал казался в общем-то более подходящим для встречи с Сюзанной, чем его хлопчатобумажный тропический костюм, – подходящая маскировка для этой преисподней, где она спала днем и появлялась только по ночам.

Макс поглощал завтрак с большим аппетитом, обеими руками обрабатывая свой грейпфрут. Со времени их ночной встречи он совершенно расслабился, словно в отсутствие Сюзанны у него наконец-то появился шанс спокойно пообщаться с Сандерсом. В то же время Сандерс догадывался, что накануне его оставили на несколько минут наедине с Сюзанной умышленно, чтобы он мог самостоятельно сообразить, почему супруги Клэр перебрались в Монт-Ройяль.

– Эдвард, ты так ничего и не рассказал мне о своей вчерашней вылазке. Что на самом деле произошло?

Сандерс покосился на него через стол, озадаченный очевидным равнодушием Макса.

– Ты, наверное, видел ничуть не меньше меня, – весь лес остекленел. Кстати, ты хорошо знаешь Торенсена?

– Наша телефонная линия подключена к его конторской. Я несколько раз с ним встречался, да и костюм этот принадлежал одному из его инженеров. Он всегда играет в какие-то свои личные игры.

– А что за женщина живет с ним – Серена Вентресс? Как я понимаю, вокруг них здесь немало сплетен?

– Отнюдь. Ты сказал, ее зовут Вентресс? Наверное, какая-то кокотка, которую он подцепил на танцульках в Либревиле.

– Не совсем. – Сандерс решил больше не распространяться на эту тему. Пока они заканчивали завтрак, он описал Максу свое прибытие в Порт-Матарре и путешествие до Монт-Ройяля, рассказал о посещении исследовательского полигона. Под конец, когда они не спеша прошлись мимо пустых больничных палат, обрамлявших внутренний двор, он заговорил о том, как объясняет эффект Хаббла профессор Татлин, и о своих собственных представлениях касательно его истинной сути.

Макса, однако, все это, похоже, вовсе не интересовало. Он явно считал кристаллизующийся лес капризом природы, который скоро исчерпает себя и не будет впредь мешать ему ухаживать за Сюзанной. В разговоре с Сандерсом он всячески обходил стороной все, что касалось ее. С известной гордостью он показал Сандерсу госпиталь, особо задержавшись на дополнительных палатах и рентгеновской аппаратуре, установленной им с Сюзанной за время недолгого пребывания здесь.

– Поверь мне, Эдвард, мы поработали на славу, хотя, конечно, заслуга здесь не только наша. Большую часть пациентов поставляют нам горнодобывающие компании, и, следовательно, они же в основном и дали деньги.

Они не спеша шли вдоль ограды, окружавшей госпиталь с востока. Вдалеке, за одноэтажными постройками, был виден раскинувшийся во все стороны лес, мягко, словно покрытый витражами свод, сиявший в лучах утреннего солнца. Хотя дорога, проходящая мимо отеля «Бурбон», по-прежнему была чем-то вроде границы, зараженная зона, похоже, продвинулась еще на несколько миль вниз по течению, захватив лесистые берега реки. В паре сотен футов над джунглями воздух, казалось, непрерывно переливался, словно кристаллизующиеся атомы истаивали на ветру и им на смену из леса поднимались все новые и новые рекруты.

Крики и грохот бамбуковых палок отвлекли внимание Сандерса. Ярдах в пятидесяти от них, по ту сторону ограды, группа госпитальной прислуги вступила под сень леса. Они пытались отогнать поглубже заполонивших – Сандерс разглядел сидящие в тени ветвей силуэты – всю опушку аборигенов. В качестве демонстрации своей силы загонщики свистели в свистки и лупили палками по земле у самых ног аборигенов.

Заглянув под деревья, Сандерс прикинул, что там нашло приют по меньшей мере сотни две пришельцев, сгрудившихся стайками вокруг своих связанных в узлы пожитков и не отрывающих безжизненных взглядов от далекого леса. Все они, похоже, были либо калеками, либо больными – с обезображенными лицами, со скелетоподобными руками и плечами. Некоторые отступили в глубь леса на несколько ярдов, захватив за собой больных, но остальные продолжали сидеть где сидели. Казалось, что они не замечают ни палок, ни свиста. Сандерс догадался, что к госпиталю их влекла не надежда на помощь и участие, нет, они воспринимали его просто как временный щит, прикрывающий их от леса.

– Макс, кто это, черт возьми?.. – Сандерс перешагнул через проволочную ограду. До ближайшей группки было каких-то двадцать ярдов, но на фоне мусора, разбросанного по подлеску, их темные тела оставались почти невидимыми.

– Какое-то нищенствующее племя, – объяснил Макс, выйдя вместе с Сандерсом за ограду. Он кивнул в ответ на приветствие одного из своих подчиненных. – Не беспокойся за них, они постоянно бродят по округе. Поверь, на самом деле они не хотят, чтобы им оказывали помощь.

– Но Макс… – Сандерс зашагал было через поляну. Аборигены, до тех пор глядевшие на него безучастно, теперь, когда он приблизился к ним, наконец хоть как-то среагировали. Какой-то старик с опухшей головой, скорчившись под взглядом Сандерса, припал к земле. Еще один спрятал между колен свои покрытые коростой руки. Казалось, что среди них не было детей, но взгляд Сандерса то и дело натыкался на сверток, притороченный за спиной искалеченной женщины. Повсюду прокатилась волна беспокойства, они медленно съеживались на своих местах, втягивали головы в ссутулившиеся плечи, будто отдавая себе отчет, что спрятаться от него у них нет никакой возможности.

– Макс, они же…

Клэр взял его за руку, потянул обратно к изгороди.

– Да, Эдвард, да. Они прокаженные. Они ведь повсюду преследуют тебя? Увы, но мы ничего не можем для них сделать.

– Но Макс!.. – Сандерс резко повернулся. Он показал на пустые палаты во дворе. – Госпиталь пуст! Почему вы прогнали их?

– Мы их не прогоняли. – Клэр отвел глаза от деревьев. – Они все из небольшого лагеря – вряд ли его можно назвать лепрозорием, – который устроил один из католических священников. Когда он уехал, они просто разбрелись по округе. Все равно никакой особой помощи они там не получали, разве что он иногда за них молился – не слишком часто, если верить тому, что я слышал. А теперь они возвращаются – я думаю, их привлекает свет, исходящий от леса…

– Но почему не позаботиться кое о ком из них? У вас хватит места для нескольких десятков.

– Эдвард, мы не подготовлены, мы не в состоянии иметь с ними дело. Даже если бы мы захотели, из этого ничего бы не вышло. Поверь мне, я же должен подумать и о Сюзанне. У всех, знаешь ли, свои сложности.

– Конечно. – Сандерс взял себя в руки. – Я понимаю, Макс. Вы и так взяли на себя больше, чем могли.

Макс перебрался через ограду обратно во двор. Служки уже прочесали всю территорию между деревьями и теперь отгоняли последних прокаженных, постукивая палками по ногам медлительных стариков и калек.

– Я буду у себя в приемной, Эдвард. Часов в одиннадцать мы, может быть, чего-нибудь хлебнем. Если ты надумаешь куда-то выбираться, предупреди кого-нибудь из персонала.

Сандерс помахал ему рукой и отправился вдоль опушки леса. Служители, закончив свое дело, возвращались к проходной, положив палки на плечи. Прокаженные отступили в густую тень, почти скрывшись из виду, но Сандерс ощущал, как их глаза смотрят сквозь него на раскинувшийся вдали лес, единственное связующее звено между этими едва узнаваемыми человеческими существами и окружающим его миром.

– Доктор! Доктор Сандерс!

Обернувшись, Сандерс увидел Луизу Пере, направляющуюся к нему от припаркованной у входа штабной машины. Она помахала рукой глядящему на нее сквозь ветровое стекло французскому лейтенанту. Тот широким жестом отсалютовал ей и уехал.

– Луиза… Арагон сказал, что ты приедешь сегодня утром.

Луиза подошла к нему и, широко улыбаясь, взяла за руку:

– Я с трудом тебя узнала, Эдвард. Прямо-таки маскировочный костюм.

– Такое ощущение, что он мне сейчас нужен. – Усмехнувшись, Сандерс показал на деревья в каких-нибудь двадцати ярдах от них, но Луиза не заметила сидящих в тени прокаженных.

– Арагон сказал, что ты застрял в лесу, – продолжала она, критически оглядывая Сандерса. – Но ты, кажется, цел и невредим. Я разговаривала с доктором Татлиным, этим физиком, и он объяснил свои теории относительно леса – очень сложные, поверь мне, все про звезды и время, ты будешь поражен, когда я тебе их расскажу.

– Не сомневаюсь.

С удовольствием прислушиваясь к ее беспечной болтовне, Сандерс взял ее под руку и увлек по направлению к теснящимся позади госпиталя коттеджам. После запаха антисептиков и пропитывающего все вокруг ощущения болезни и компромисса с жизнью быстрая походка Луизы и ее свежее тело явились, казалось, из какого-то позабытого мира. Ее белые юбка и блузка сияли на фоне пыли и мрачных деревьев со скрытыми за ними соглядатаями. Ощутив, как соприкасаются их бедра, Сандерс на миг почти поверил, что навсегда уходит с нею из Монт-Ройяля, госпиталя и леса.

– Луиза! – Он со смехом прервал ее краткий отчет о проведенном на армейской базе вечере. – Ради бога, помолчи. Зачем перечислять мне всех офицеров в лагере?

– Да я не про то! Эй, куда ты меня ведешь?

– Угостить тебя кофе. Выпить что-нибудь покрепче самому. Пойдем в мой коттедж, слуга Макса принесет нам туда все, что нужно.

Луиза заколебалась.

– Ну хорошо. Вот только…

– Сюзанна? – Сандерс пожал плечами. – Она спит.

– Что? Сейчас?

– Она спит все дни напролет – ночью ей нужно дежурить в амбулатории. По правде говоря, я ее почти не видел. – И он быстро добавил, понимая, что совсем не обязательно Луиза хотела услышать от него именно этот ответ: – Зря я сюда ехал – все само собой сошло на нет.

Луиза кивнула.

– Хорошо, – сказала она, вряд ли убежденная до конца. – Возможно, все к тому и шло. Ну а твой друг – ее муж?

Прежде чем Сандерс успел ответить, Луиза остановилась и схватила его за руку, встревоженно указывая в сторону деревьев. Здесь, в стороне от дороги и проходной, прокаженных отогнали всего на несколько ярдов, и их лишенные выражения лица отчетливо виднелись под деревьями.

– Эдвард, вон там, что это за люди?

– Человеческие существа, – ровным голосом ответил Сандерс. И с еле заметным сарказмом добавил: – Не пугайся.

– Я и не пугаюсь. Но что они делают? О Боже, там их сотни! И пока мы с тобой разговаривали, они все время были здесь.

– Вряд ли им пришло в голову нас слушать. – Сандерс подтолкнул Луизу к пролому в ограде. – Бедолаги, они просто-напросто сидят там как заколдованные.

– Кем же это? Мною?

На это Сандерс громко рассмеялся. Вновь взяв Луизу за руку, он крепко сжал ее.

– Дорогая, что с тобой сделали эти французы? Это я околдован тобою, а этих людей, боюсь, влечет только лес.

Они пересекли тесный двор и вошли в коттедж Сандерса. Позвонив в колокольчик, он вызвал слугу Клэров и заказал ему кофе для Луизы и виски с содовой для себя. Получив заказанное, они расположились в гостиной. Сандерс включил вентилятор на потолке и снял пиджак.

– Ну что, маскировку долой? – спросила Луиза.

– Ты права. – Придвинув скамеечку для ног, Сандерс уселся на нее у самого диванчика. – Я рад, что ты здесь, Луиза. Теперь это место не так похоже на могилу.

Подавшись вперед, он забрал у нее из рук чашечку и блюдце. Потом поднялся, чтобы сесть с ней рядом, но передумал и, подойдя к окну, выходящему на бунгало Клэров, опустил пластиковое жалюзи.

– Для человека, столь не уверенного в себе, ты, Эдвард, иногда бываешь потрясающе расчетливым. – Луиза с улыбкой наблюдала, как он усаживается рядом с ней. Оттолкнув для вида его руку, она спросила: – Ты что, все еще испытываешь себя, мой дорогой? Женщина всегда предпочитает знать, какая ей отводится роль, в особенности – в такие моменты. – Сандерс на это промолчал, и она указала на жалюзи: – Мне показалось, ты сказал, что она спит. Или нетопыри-вампиры вылетают здесь и днем?

Когда она рассмеялась, Сандерс крепко взял ее рукой за подбородок:

– День или ночь – какая теперь разница?

* * *

На ланч они остались в коттедже Сандерса, а потом он рассказал о том, что пережил в лесу:

– Я помню, Луиза, когда я только-только появился в Порт-Матарре, ты сказала мне, что это – день весеннего равноденствия. Раньше мне, конечно же, не приходило в голову, но теперь я отчетливо осознал, до какой степени все вне леса разделялось на светлое и темное, – это было отлично видно в Порт-Матарре с его странным освещением в галереях и джунглях вокруг города – даже в его людях, сплошь и рядом оказывавшихся темными и светлыми двойниками друг друга. Если оглянуться назад, все они словно разобьются на пары – Вентресс в своем белом костюме и шахтовладелец Торенсен с его чернокожей бандой. Теперь они сражаются где-то в лесу над телом умирающей женщины. Далее, Сюзанна и ты сама – ты с ней не встречалась, но она твоя полная противоположность, неуловимая и сумеречная. При твоем же появлении сегодня утром мне показалось, что ты сошла прямо с солнца. Опять же, есть еще и Бальтус, священник с лицом как посмертная маска, хотя одному только Богу известно, кто его двойник.

– Быть может, ты, Эдвард.

– Может, ты и права; мне кажется, он пытается освободиться от своей веры – точно так же, как я пытаюсь ускользнуть от Форт-Изабель и лепрозория, – на это мне указал бедняга Радек.

– Но откуда, Эдвард, это деление на черное и белое? Люди становятся теми или другими в зависимости от твоего взгляда на них.

– Ты думаешь? Я подозреваю, что все это гораздо сложнее. Вполне возможно, что существует некое коренное отличие между светом и тьмой, унаследованное нами от всех предшествующих форм жизни. В конце концов, отклик на свет – это отклик на возможность жизни как таковой. Насколько нам известно, это существеннейшее разграничение – чего доброго, вообще единственное – утверждалось в человеке буквально каждый день на протяжении сотен миллионов лет. Грубо говоря, само течение времени поддерживает в нас это убеждение, а теперь, когда время отступает, мы начинаем отчетливее видеть контрасты буквально во всем. Дело не в том, чтобы соотносить те или иные морально-этические представления со светом или тьмой, – я не принимаю ни сторону Вентресса, ни сторону Торенсена. Если смотреть на них по отдельности, они кажутся нелепыми, но, возможно, лес сделает их самодостаточными. Там, в этой радужной обители, трудно отличить одно от другого.

– А Сюзанна – твоя темная леди, – что она для тебя значит?

– Я не вполне уверен – очевидно, она в каком-то смысле представляет лепрозорий и все, что за ним стоит, – темную сторону равноденствия. Поверь, я наконец понял, что руководствовался, работая в лепрозории, отнюдь не только гуманистическими соображениями; но одного осознания этого факта мало, чтобы мне помочь. Конечно, у души имеется темная сторона, и, полагаю, все, что можно сделать, – это отыскать другую ее грань и попытаться примирить их между собой – это и происходит в лесу.

– Долго ли ты собираешься здесь оставаться? – спросила Луиза. – Я имею в виду в Монт-Ройяле?

– Еще несколько дней. Я не могу тут же развернуться и уехать. С моей точки зрения, эта поездка обернулась полной неудачей, но я же их обоих почти не видел, а им, может быть, нужна моя помощь.

– Эдвард… – Луиза подошла к окну. Потянув за шнур, она подняла пластинки жалюзи так, что между ними хлынул полуденный свет. На фоне солнца белая одежда и бледная кожа внезапно превратились в темный силуэт. Пока она играла со шнуром, то открывая, то вновь закрывая жалюзи, ее стройную фигуру то заливал свет, то она уходила в тень, словно изображение, пропущенное сквозь шторный затвор фотоаппарата. – Эдвард, завтра в Порт-Матарре возвращается военный катер. Сразу после обеда. Я решила на нем уехать.

– Но Луиза…

– Мне пора возвращаться. – Выставив вперед подбородок, она посмотрела ему прямо в лицо. – Нет никакой надежды отыскать Андерсона – он наверняка уже мертв, и мой долг – добраться до своего бюро, чтобы они опубликовали мой репортаж.

– Репортаж? Дорогая, не следует уделять внимание таким мелочам. – Сандерс отошел за графином с виски, одиноко стоявшим на буфете. – Луиза, я надеялся, что ты сможешь остаться со мной… – Он смолк, осознав, что Луиза просто испытывает его, и не захотел ее огорчать. Как бы он ни относился к Сюзанне, он знал, что должен будет на какое-то время остаться с ней и Максом. Проказа Сюзанны разве что сделала более насущной его потребность остаться с ней. Несмотря на ее отчужденность прошлой ночью, Сандерс знал, что кроме него некому понять истинную природу ее недуга и его значение для них обоих.

Луизе, когда она взяла свою сумочку, он сказал:

– Я попрошу Макса позвонить на базу, чтобы за тобой прислали машину.

* * *

Оставшуюся часть дня Сандерс провел в коттедже, разглядывая возложенную на далекий лес корону света. Позади него, за внешней оградой, прокаженные вновь расположились под прикрытием деревьев. Когда дневной свет начал понемногу меркнуть, в хрустальном лесу по-прежнему сияло солнце, и старики со старухами подобрались к самой кромке деревьев и стояли там, как боязливые призраки.

Когда сгустились сумерки, вновь появилась Сюзанна. То ли она и в самом деле спала, то ли, как и Сандерс, просидела весь день в своей комнате за опущенными шторами, – узнать этого он не мог, но за обедом она казалась даже более отстраненной, чем во время их предыдущей встречи; ела она нервозно, будто через силу заставляя себя глотать лишенную всякого вкуса пищу. Она успела разделаться со всеми блюдами, пока Сандерс и Макс продолжали беседовать, потягивая свое вино. Ее темное платье сливалось в неверном освещении с бархатной занавеской на единственном окне, повешенной, разумеется, исключительно для Сандерса, а с дальнего конца стола, куда его усадила Сюзанна, даже напудренная белая маска ее лица казалась расплывшимся в дымке пятном.

– Показывал ли Макс тебе наш госпиталь? – спросила она. – Надеюсь, он произвел на тебя впечатление?

– И большое, – сказал Сандерс. – В нем нет пациентов. – И добавил: – Странно, зачем тебе вообще нужно тратить время на амбулаторию?

– По ночам сюда стекается немало аборигенов, – объяснил Макс. – Днем они толкутся вокруг леса. Один из шоферов рассказал мне, что они начинают переправлять своих больных или умирающих в зараженную зону. Чтобы они тут же стали мумиями, я полагаю.

– Но до чего же это великолепно, – сказала Сюзанна. – Словно мушка в янтаре своих собственных слез или же окаменелость, насчитывающая не один миллион лет. Надеюсь, армия не станет их задерживать.

– Им их не остановить, – вмешался Макс. – Если эти люди хотят совершить самоубийство, это их право. Впрочем, армия едва успевает со своей собственной эвакуацией. – Он повернулся к Сандерсу. – Все это выглядит комично. Стоит им разбить где-то лагерь, как тут же приходится сниматься с места и отступать на очередную четверть мили.

– Как быстро расширяется зона?

– На сотню футов в день, если не больше. По сообщениям военного радио, во Флориде началась паника. Половина штата уже эвакуирована, а зона протянулась нынче от Эверглейдских топей до самого Майами.

Тут подняла свой бокал и Сюзанна:

– Ты можешь себе это представить, Эдвард? Целый город! Все эти сотни белоснежных отелей превратились в витражи – это должно выглядеть как Венеция во времена Тициана и Веронезе или Рим с десятками соборов Святого Петра.

Макс рассмеялся:

– Тебя послушать, Сюзанна, так это новый Иерусалим. Смотри, не успеешь оглянуться, как окажешься ангелом посреди этого готического великолепия.

Сандерс ожидал, что после обеда Клэр покинет их и даст ему побыть несколько минут с Сюзанной наедине, но Макс вместо этого достал из комода черного дерева шахматную доску и стал расставлять на ней фигуры. Стоило им начать игру, как Сюзанна извинилась и выскользнула из комнаты.

Пока Сандерс ждал, что она вернется, прошел час. В десять он сдался и, пожелав Максу спокойной ночи, предоставил ему разбирать возможные варианты эндшпиля.

Не в силах заснуть, Сандерс слонялся по своему коттеджу, допивая остатки виски из графина. В одной из пустых комнат он обнаружил кипу французских иллюстрированных журналов и принялся было их пролистывать, надеясь, что под какой-нибудь статьей его глаз наткнется на фамилию Луизы.

Повинуясь неясному импульсу, он вышел из коттеджа в темноту и отправился к внешней ограде. В двадцати ярдах от проволоки он различил сидящих в лунном свете прокаженных. Они выбрались на открытое пространство – прямо под лунный свет, словно собрались загорать под полуночным солнцем. То один, то другой, волоча ноги, пробирался через ряды застывших в полусне людей, примостившихся прямо на земле или восседающих на своих узлах.

Таясь в отбрасываемой коттеджем тени, Сандерс обернулся и проследил за направлением их взглядов. Над лесом разливалось обширное озеро света, чью гладь нарушали только смутные очертания отеля «Бурбон».

Сандерс вернулся на территорию госпиталя, пересек внутренний двор и отправился к внешней ограде, туда, где она, повернув, устремлялась к полуразрушенному отелю, сейчас скрытому от него за деревьями, между которыми, огибая заброшенные копи, бежала тропинка. Сандерс перешагнул через ограду и двинулся сквозь наполнявшую воздух темноту к отелю.

* * *

Через десять минут, стоя на верхней из широких ступеней, сбегавших среди обвалившихся колонн вниз, он увидел, как внизу, омываемая лунным светом, идет Сюзанна Клэр. В нескольких местах зараженная зона затронула шоссе и небольшие клочки кустарника по обочинам уже начали стекленеть, посеревшие листья испускали там слабое свечение. Между этими кустами и шла Сюзанна, ее длинный халат волочился по хрупкой земле. Сандерс видел, что туфли и подол ее одеяния начали кристаллизоваться, в лунном свете поблескивали крохотные призмы.

Сандерс начал спускаться по ступеням вниз, рассеянные среди колонн осколки мрамора врезались ему в ноги. Обернувшись, Сюзанна заметила его. В первый момент она отшатнулась к дороге, но, тут же его узнав, поспешила по заросшему травой подъезду, ведущему к отелю.

– Эдвард!..

Опасаясь, что она споткнется, Сандерс потянулся, чтобы взять ее за руки, но Сюзанна проскользнула вперед и прижалась к его груди. Сандерс обнял ее, ощущая щекой прикосновение темных волос. Ее талия и плечи были как лед, шелковая материя холодила руки.

– Сюзанна, я подумал, что ты можешь оказаться здесь. – Он попытался отстраниться, чтобы заглянуть ей в лицо, но она крепко вцепилась в него, будто в партнера по танцу во время замысловатого па. Она смотрела куда-то в сторону, и потому казалось, что голос ее доносится из развалин, возвышавшихся у нее за левым плечом.

– Эдвард, я прихожу сюда каждую ночь. – Она показала на верхние этажи отеля. – Я была здесь вчера, я видела, как ты вышел из леса! Ты знаешь, Эдвард, твоя одежда сияла!

Сандерс кивнул, и они вдвоем направились к ступеням. Словно для того, чтобы пригладить волосы, Сюзанна поднесла одну руку ко лбу и так и оставила ее – отгораживая их друг от друга; второй же рукой она крепко прижимала его ладонь к своей ледяной талии.

– А Макс знает, что ты здесь? – спросил Сандерс. – Он может прислать кого-либо из слуг за тобой присмотреть.

– Мой дорогой Эдвард! – Сюзанна в первый раз рассмеялась. – Макс ни о чем не подозревает, он спит себе, бедняга, – он понимает, что живет в преддверии кошмара… – Она смолкла, опасаясь, как бы Сандерс не догадался, что она имела в виду свое собственное положение. – То есть леса. Ему никогда не понять, что это такое. А ты, Эдвард, понимаешь, я сразу же это заметила.

– Может быть…

Они поднялись по ступеням, миновав капители обрушившихся колонн, и вступили в просторную залу. Высоко над головой сквозь венчавший лестницу полуобвалившийся купол Сандерсу были видны россыпи звезд, но свет, исходящий от леса вокруг, оставлял залу почти в полной темноте. И сразу он почувствовал, как Сюзанна расслабилась. Взяв его за руку, она обошла разбитую люстру у подножия лестницы.

Они поднялись на следующий этаж и свернули по коридору налево. Сквозь разломанные дверные панели Сандерс видел источенные червями громады платяных шкафов и повалившиеся спинки кроватей, все это напоминало заброшенные памятники в некоем мавзолее, воздвигнутом в честь позабытого прошлого этого отеля.

– Вот мы и пришли. – Сюзанна шагнула сквозь запертую дверь с вывалившейся центральной панелью. В этой комнате сохранилась нетронутой ампирная мебель, в углу у окна возвышался письменный стол, а туалетный столик без зеркала служил рамой для раскинувшегося внизу пейзажа. Пол покрывала пыль, по которой вились дорожкой следы маленьких ног.

Сюзанна присела на край кровати и безмятежно, как жена, вернувшаяся с мужем домой, распахнула халат.

– Как ты считаешь, Эдвард, мое пристанище ближе к земле или к облакам?

Сандерс оглядел пыльную комнату, пытаясь обнаружить что-либо, несущее на себе отпечаток ее личности. Кроме следов на полу, в комнате не оказалось ничего хоть как-то напоминающего о ней, будто в пустых комнатах белого отеля обрел приют бесплотный призрак.

– Комната мне нравится, – сказал он. – Отсюда великолепный вид на лес.

– Я прихожу сюда только по вечерам, и тогда пыль становится похожа на лунный свет.

Сандерс сел на кровать рядом с ней. Он с опаской покосился на потолок, побаиваясь, что в любой момент отель может рухнуть и, превратившись в гору мусора, погрести их с Сюзанной в своей утробе. Он ждал, чтобы темнота рассеялась, в полной мере осознавая контраст между Сюзанной с ее комнатой в заброшенном отеле, заставленной залитой лунным светом ампирной мебелью, и освещенной лучами солнца комнатой в коттедже, где они с Луизой занимались сегодня утром любовью. Тело Луизы покоилось рядом с ним, словно кусочек солнца, золотая одалиска, заточенная в гробнице фараона. Когда теперь он в свою очередь обнимал холодное тело Сюзанны, стараясь не коснуться руками ее лица, тускло, словно луна в облаках, светившегося рядом с ним во тьме, ему вспомнились слова Вентресса: «У нас иссякает время, Сандерс…» Время иссякало, и его отношения с Сюзанной, из которых ушло все, кроме образа проказы и того, что она символизировала для Сандерса, тоже начали рассыпаться в пыль, лежащую повсюду, стоит лишь выйти из леса.

– Сюзанна… – он приподнялся и сел рядом с ней, пытаясь растереть свои руки, чтобы вернуть в них хоть немного тепла. Ее груди показались ему наполненными льдом чашами. – Завтра я отправляюсь обратно в Порт-Матарре. Мне пора возвращаться.

– Что? – Сюзанна рывком натянула на себя халат, замуровав во мраке белые очертания своего тела. – Но, Эдвард, я думала, что ты…

Сандерс взял ее за руку.

– Дорогая, помимо моих обязательств перед Максом у меня ведь еще есть и пациенты в Форт-Изабель. Я не могу бросить их.

– Они были и моими пациентами. Лес распространяется повсюду, ни я, ни ты ничего больше не можем для них сделать.

– Возможно… чего доброго, я опять думаю только о себе… и тебе, Сюзанна…

Пока он говорил, она поднялась с кровати и теперь стояла перед ним, сметая подолом темного халата пыль с пола.

– Останься с нами на неделю, Эдвард. Дерен не будет бить тревогу, он же знает, что ты здесь. Через неделю…

– Через неделю, чего доброго, нам всем придется отсюда уехать. Поверь мне, Сюзанна, я же был у леса в плену.

Она подошла к нему, запрокинув лицо в дорожке лунного света, словно собираясь поцеловать его в губы. И тут он понял, что это был отнюдь не романтический жест, – Сюзанна наконец показывала ему свое лицо.

– Эдвард, вот только что… Знаешь, с кем… с кем ты занимался любовью?

Пытаясь ее успокоить, Сандерс коснулся рукой ее плеча:

– Знаю, Сюзанна. Прошлой ночью…

– Что? – Она отшатнулась от него, снова спрятав лицо. – Что ты имеешь в виду?

Сандерс шел за нею через комнату.

– Прости, Сюзанна. Это может звучать как лицемерное утешение, но я поражен этим не меньше.

Прежде чем он мог до нее дотронуться, она выскользнула за дверь. Подхватив свой пиджак, он устремился следом и увидел, как она спешит по коридору к лестнице. Когда он добрался до вестибюля, она уже бежала среди рухнувших колонн – на добрых пятьдесят ярдов впереди него, и ее темное одеяние показалось огромной вуалью, когда она устремилась прочь от отеля по тропинке, заросшей кристаллами.

Дуэль с крокодилом

В полночь, когда Сандерс дремал в своей комнате, до него донесся шум далекой суматохи. Он так устал, что почти не мог спать, но переутомление мешало ему и вслушаться внимательнее, поэтому он просто не обратил внимания на громкие голоса и блуждающий над крышами и отражающийся от окрестных деревьев прерывистый луч установленного на «лендровере» прожектора.

Позднее шум поднялся вновь. Кто-то во дворе госпиталя заводил вручную мотор допотопного грузовика. Пока мотор чихал и кашлял, а вокруг грузовика шли оживленные переговоры, Сандерс слышал по звуку шагов, как в шале вбегают и выбегают все новые люди. Похоже, что подняты на ноги были все слуги, и теперь они перебегали через двор из комнаты в комнату и громко хлопали дверцами шкафов.

Заметив наконец, что кто-то с факелом в руках обследует растительность у него под окном, Сандерс вылез из постели и оделся.

В столовой своего шале он наткнулся на одного из слуг, глядящего через открытое окно на лес.

– Что происходит? – спросил доктор Сандерс. – Что, черт побери, вы здесь делаете? Где доктор Клэр?

Слуга показал на двор:

– Доктор Клэр у грузовика, сэр. В лесу неприятности, он идти смотреть.

– Что за неприятности? – Сандерс подошел к окну. – Лес что, наступает?

– Нет, сэр, не наступает. Доктор Клэр говорить вы спать, сэр.

– А где миссис Клэр? Где-то тут?

– Нет, сэр. Миссис Клэр занят сейчас.

– Что это значит? – настаивал доктор Сандерс. – Я думал, она на ночном дежурстве. Ну, так в чем дело?

Слуга колебался, его губы беззвучно шевелились, подбирая вежливые слова, оставленные Максом, чтобы успокоить Сандерса. Он уже совсем было собрался промямлить что-то, когда во внутреннем дворе послышался звук шагов. Сандерс направился к двери, навстречу ему шел Макс в сопровождении двух помощников.

– Макс! Что происходит – начинается эвакуация?

Клэр остановился прямо перед ним. Его рот был плотно сжат, подбородок прижат к груди, на нависающем куполе лба в свете факелов поблескивали капельки пота.

– Эдвард… Сюзанна не у тебя?

– Что? – Сандерс отступил от двери, приглашая Клэра зайти внутрь. – Дорогой мой… Она ушла? Куда?

– Хотел бы я знать. – Клэр подошел к двери, заглянул внутрь коттеджа, не в состоянии решить, стоит ли воспользоваться приглашением Сандерса. – Она ушла пару часов назад одному богу ведомо куда. Ты ее не видел?

– Нет, с самого вечера. – Сандерс начал застегивать рукава рубашки. – Ну что, Макс, пошли ее искать!

Клэр поднял руку:

– Только без тебя, Эдвард. У меня и так хватает проблем. На холмах есть одно или два поселения, – привел он ни для кого не убедительный довод. – Она могла отправиться туда навестить больных в лазарете. Оставайся здесь вместо меня, а я возьму «лендровер» и пару людей. Остальные могут воспользоваться грузовиком – пусть проверят отель «Бурбон».

Сандерс начал было возражать, но Клэр повернулся и зашагал прочь. Сандерс проводил его до стоянки и остановился, глядя, как Макс садится в машину.

Потом он повернулся к слуге:

– Значит, она вернулась в лес… бедная женщина!

Слуга уставился на него:

– Вы знаете, сэр?

– Нет, но я тем не менее уверен. У каждого из нас есть нечто, упоминания о чем мы не переносим. Скажите водителю грузовика, чтобы он подождал: он сможет подбросить меня до отеля.

Слуга схватил его за руку:

– Вы уходить, сэр… в лес?

– Конечно. Она где-то там… и я должен убедиться в своей правоте.

Допотопный движок грузовика наконец-то ожил, его назойливое урчание заполонило весь двор. Сандерс забрался через откидной борт в кузов, и грузовик, тут же двинувшись с места, медленно обогнул фонтан. Позади шофера сидели шесть санитаров.

Через пять минут они добрались до шоссе и с грохотом покатили сквозь кромешную темноту в сторону белой громадины отеля «Бурбон». Грузовик остановился на заросшей травой проселочной дороге, его фары осветили лес. Когда лучи света наткнулись на кристаллические деревья, вся масса леса вспыхнула вплоть до самой реки в полумиле к югу.

Спрыгнув через борт, доктор Сандерс подошел к шоферу. Никто не видел, как уходила Сюзанна, но по тому, сколь внимательно они вглядывались в лес, было ясно – все они считают, что туда-то она и направилась. Но их нерешительное топтание возле машины свидетельствовало, что никто из них не собирался за ней последовать. Когда Сандерс попробовал поднажать на шофера, тот пробубнил что-то невнятное о «белых призраках», обходящих дозором лесной массив, – порожденных, вероятно, мимолетными видениями преследующих друг друга Вентресса и Торенсена – или Радека, ковыляющего к своей утраченной могиле.

Через пять минут, когда он понял, что никакого прогресса в организации поисковой партии не предвидится – водитель заявил, что не оставит свои фары без присмотра, а остальные потянулись к отелю «Бурбон» и, рассевшись на корточках среди упавших колонн, устроили перекур, – доктор Сандерс зашагал по шоссе один. Слева от него лесное сияние отбрасывало холодный лунный свет на ложащуюся ему под ноги щебенку и высветило поворот на узкую проселочную дорогу, уходившую к реке. Сандерс заглянул в глубь этого ущелья, уводившего в лучезарный мир. С минуту он колебался, вслушиваясь в затихающие голоса африканцев. Затем, засунув руки в карманы, двинулся по обочине дороги, прокладывая себе путь между становящимися все гуще и гуще стеклянными шипами.

* * *

Минут через пятнадцать он добрался до реки и перешел ее по разрушенному мосту, повисшему на отороченных серебром балках над замерзшей речной гладью наподобие изукрашенной самоцветами паутины. Извиваясь среди заиндевевших деревьев, белая лента реки уходила вдаль. Немногочисленные речные суденышки у ее берегов так заросли инеем и настом, что их едва можно было узнать. Исходящий от них свет казался более темным и насыщенным, словно они затаивали свой блеск внутри себя.

К этому времени его костюм вновь начал сиять в темноте; сквозь тонкий слой инея, покрывавший ткань, пробились хрустальные наросты. Процесс кристаллизации здесь шел быстро, а его башмаки вскоре оказались заточенными в призматические чаши.

Монт-Ройяль обезлюдел. Прихрамывая, Сандерс пробирался по пустынным улочкам города среди возвышающихся, как надгробия, белых зданий и наконец добрался до гавани. Стоя на причале, он разглядел вдалеке по ту сторону замерзшей речной глади когда-то бывшую водопадом наледь. Она стала теперь еще выше и являла собой непреодолимый барьер между ним и отступившими куда-то на юг военными.

Перед самым рассветом он поплелся через город обратно в надежде отыскать беседку, где укрывался со своей умирающей невестой Торенсен. По дороге он наткнулся на свободный от всяких наростов участок тротуара прямо под разбитым окном склада, где хранилось добытое в местных копях. По тротуару кто-то разбросал пригоршни камней; кольца с рубинами и изумрудами, брошки и подвески с топазами лежали вперемешку с бесчисленными мелкими камнями и промышленными алмазами. Весь этот брошенный впопыхах урожай холодно поблескивал в лунном свете.

Стоя среди камней, Сандерс заметил, что кристаллические наросты на его обуви потихоньку растворяются, тают, словно сосульки, на которые откуда-то повеяло жаром. Куски кристаллов отпадали, а затем таяли, исчезая в воздухе.

Тут он понял, почему Торенсен принес молодой женщине самоцветы и почему она так хищно на них набросилась. По какому-то прихотливому капризу – то ли оптической, то ли электромагнитной природы – собранный внутри камней в ослепительный фокус свет параллельно порождал и уплотнение, сгущение времени, и тем самым истечение света с их граней поворачивало вспять процесс кристаллизации. Возможно, именно этот дар – дар времени – и объяснял извечную притягательность драгоценных камней, так же как и очарование всей барочной живописи и архитектуры. Замысловатые гребни и картуши, занимающие гораздо больше места, чем того требует их объем, тем самым, кажется, содержат некое объемлющее, всеохватывающее время, навязывая непреодолимое ощущение бессмертия, которое невольно испытываешь и в соборе Святого Петра, и в Нимфенбургском дворце. Явный контраст с этим представляет архитектура двадцатого века с ее типичными прямоугольными фасадами, лишенными любых украшений, с ее канонически евклидовым пространством. Она по сути является архитектурой Нового Света, уверенного, что и в будущем будет прочно стоять на ногах, и равнодушного к неотступно преследующим разум старушки Европы острым приступам ощущения собственной бренности.

Встав на колени, доктор Сандерс набил самоцветами карманы, насыпал их за пазуху, запихнул под манжеты. Потом он уселся, привалившись спиной к фасаду склада, внутри полукруга гладкой мостовой, словно в крохотном патио, окаймленном кристаллической порослью, которая сверкала, словно призрачный сад. Прижатые к холодной коже твердые грани самоцветов, казалось, согревали его, и через пару-другую секунд он отдался усталости и провалился в сон.

* * *

Проснулся он среди ослепительного солнечного света на улице храмов, где в иззолоченном воздухе во всем великолепии красок поблескивали радуги. Прикрыв глаза, он откинулся назад и посмотрел ввысь на верхушки крыш, на их золотую черепицу, инкрустированную ряд за рядом цветными драгоценными камнями, наподобие павильонов в храмовом квартале Бангкока.

Рука потянула его за плечо. Попытавшись сесть, Сандерс обнаружил, что полукруг чистого тротуара исчез, а его тело распростерто на ложе из проросших из земли игл. Быстрее всего они отросли у входа на склад, и его правая рука оказалась заключенной в футляр из множества кристаллических шипов трех-четырех дюймов длиной, который доходил почти до плеча. Внутри этой примороженной рукавицы, которую он едва мог поднять, пальцы его окружал настоящий лабиринт радуг.

Сандерс с трудом сумел встать на колени, отломав часть кристаллов. Оказалось, что позади него, сжимая в руках ружье, на корточках сидит бородатый мужчина в белом костюме.

– Вентресс! – Сандерс с криком поднял свою превратившуюся в самоцвет руку. В солнечных лучах крохотные узелки драгоценных камней, выпавших из-под манжет, светились среди кристаллизовавшихся тканей его руки, словно врезанные в нее звезды. – Вентресс, ради бога!

Его крик отвлек Вентресса от дотошного осмотра наполненной светом улицы. Небольшое лицо и блестящие глаза архитектора были преображены странными цветными пятнами, испещрившими кожу и заштриховавшими бледно-голубым и лиловым бороду. Его костюм источал тысячи цветных полос.

Он встал на колени рядом с Сандерсом, пытаясь приставить на место оторванную от руки доктора полоску кристаллов. Прежде чем он успел что-либо сказать, прогремели выстрелы, и стеклянная шпалера, застывшая в дверном проеме, разлетелась ливнем осколков. Вентресс скорчился позади Сандерса, потом метнулся к окну. Когда по улице разнеслось эхо нового выстрела, они, миновав разграбленные прилавки, вбежали в кладовую для хранения драгоценностей, где за распахнутой настежь дверцей сейфа виднелась груда в беспорядке побросанных металлических коробок. Вентресс походя захлопнул крышки пустых поддонов и принялся сгребать в кучу рассыпанные по полу мелкие самоцветы.

Рассовав их Сандерсу по пустым карманам, он потащил его через окно, и они оказались на аллее позади дома, откуда выбрались на примыкающую улицу, преображенную нависшей над головой сетью решеток в туннель пунцового света. Они остановились у первого же поворота, и Вентресс повелительно махнул рукой в сторону маячившего в каких-то пятидесяти ярдах от них леса.

– Бегите, бегите! Через лес, куда угодно! Это все, что вам остается!

Он подтолкнул Сандерса прикладом ружья, казенную часть которого усеивала теперь россыпь серебряных кристаллов, превративших его в подобие средневекового кремневого ружья. Сандерс поднял руку. Грани самоцветов плясали в солнечном луче, словно рой светляков.

– Моя рука, Вентресс! Уже по самое плечо!

– Бегите! Больше ничто вам не поможет! – Расцвеченное лицо Вентресса озарилось гневом, будто от возмущения, что Сандерс никак не может примириться с лесом. – Не тратьте попусту самоцветы, они не могут спасать вас вечно!

Превозмогая себя, Сандерс бегом бросился к лесу и очутился в первой из череды светозарных пещер. Он вращал рукой, как неуклюжим пропеллером, и ощущал, как кристаллы начинают понемногу таять. Ему повезло, и он вскоре наткнулся на узкий приток заворачивающей сюда от гавани реки; он помчался, словно дикарь, по ее окаменевшей поверхности.

Часами он несся сквозь лес, полностью утратив всякое чувство времени. Стоило ему остановиться более чем на минуту, хрустальные ленты тут же охватывали его шею и плечо, и он заставлял себя двигаться дальше, останавливаясь, только чтобы обессиленно рухнуть на стеклянный пляж. Тогда он прижимал самоцветы к лицу, в надежде спасти его от ледяной глазури. Но камни выдыхались, грани их постоянно притуплялись – от них оставались крупицы матового кремния. В то же время самоцветы, погруженные в кристаллические ткани его руки, сияли с неослабевающей силой.

Наконец, когда он, вращая перед собой рукой, бежал между деревьями по берегу реки, впереди возник золоченый шпиль беседки. Спотыкаясь на спекшемся песке, он направился к ней. Теперь уже не прекращающийся процесс кристаллизации спаял крохотный павильон с окружающими деревьями, пощадив лишь крыльцо и дверь, но Сандерс еще сохранял слабую надежду найти здесь приют. Створчатые переплеты окон и стыки балкона сплошь изукрасили геральдические композиции в духе какой-то причудливой барочной архитектуры.

Сандерс остановился в нескольких ярдах от крыльца и посмотрел на запечатанную дверь. Потом повернулся и взглянул назад, на противоположную сторону широко раскинувшегося здесь русла реки. Ее сверкающая поверхность переливалась под лучами солнца, напоминая своим мраморным узором розоватую корку соленого озера.

В двухстах ярдах от беседки, в полынье чистой воды, где сливались струи нескольких подземных потоков, по-прежнему стоял на приколе катер Торенсена.

У него на виду в носовой части катера копошились двое. Их частично загораживала пушка, установленная прямо перед мачтой, но в одном из них, поскольку полосы повязок делили его обнаженное тело на две половины, белую и черную, Сандерс узнал помощника Торенсена Кагву.

Сандерс сделал несколько шагов в сторону катера, прикидывая, не стоит ли добраться до кромки окаменевшей речной глади и переплыть полынью. Хотя в воде кристаллы, скорее всего, начали бы растворяться, его пугало, что тяжесть нароста на руке может сразу же утащить его на дно.

Из дула пушки вырвалась вспышка света. Через мгновение земля дрогнула, и Сандерс успел заметить след летящего по воздуху в его направлении трехдюймового снаряда. С пронзительным свистом он пронесся над головой доктора и врезался в окаменевшие деревья ярдах в двадцати от беседки. Теперь до него с катера донесся и оглушительный грохот выстрела. Отразившись от речной тверди, эхо заметалось между стенами леса, барабанной дробью отзываясь у Сандерса в голове.

Не зная, на что решиться, он бросился к заросшему кустами клочку земли у самого крыльца. Упав на колени, он попытался замаскировать свою руку среди кристаллических листьев папоротника. Оба африканца на борту катера перезаряжали пушку; громадный мулат, стоя на одном колене, шуровал в ее стволе шомполом.

– Сандерс!.. – тихий, чуть громче обычного хриплого шепота голос донесся откуда-то слева, с расстояния буквально в пару ярдов. Сандерс огляделся по сторонам, потом уставился на дверь беседки. Тут из-под крыльца высунулась рука и поманила его;

– Сюда! Под дом!

Сандерс бросился к крыльцу. В тесном углублении за одной из свай, поддерживавших фундамент беседки, с ружьем в руках скорчился Вентресс.

– Вниз! Пока они еще раз в вас не выстрелили!

Сандерс начал протискиваться сквозь узкую щель, и Вентресс, тут же вцепившись ему в башмак, раздраженно дернул его за ногу на себя.

– Ложитесь! Ей-богу, Сандерс, вы испытываете судьбу!

Его пятнистое лицо прижалось на миг к Сандерсу, когда тот скатился к краю подпола. Тут же Вентресс вновь выглянул наружу, не теряя из виду реку и далекий катер. Перед ним лежало его «кремневое» ружье, разукрашенное дуло которого реагировало на каждую смену узоров света снаружи.

Сандерс оглядел подпол, раздумывая, не забрал ли Торенсен Серену с собой, оставив беседку в качестве приманки для Вентресса, или же после утреннего нападения на улицах Монт-Ройяля тот успел добраться сюда первым.

Деревянные доски у них над головой остекленели и походили теперь на камень, но в самом центре все еще можно было различить контуры люка. На земле под ним среди нескольких с трудом отколотых от краев люка осколков валялся стальной штык.

Вентресс коротко кивнул в сторону люка:

– Можете потом попробовать. Чертовски трудная работа.

Сандерс подсел поближе. Приподняв руку, он разместился так, чтобы видеть реку.

– Серена… ваша жена… еще здесь?

Вентресс посмотрел на балки у них над головами.

– Скоро я буду с ней. Долгими же оказались поиски. – Сдержавшись, он осмотрел через прицел своего ружья покрывавшие берега заросли заиндевевшей травы и только после этого заговорил снова – Так вы видели ее, Сандерс?

– Всего одну минуту. Я сказал Торенсену, чтобы он забрал ее отсюда.

Забыв о ружье, Вентресс перебрался поближе к Сандерсу. Словно светящийся крот в своей норе, он, стоя на коленях, всматривался Сандерсу в глаза:

– Сандерс, скажите мне… я же до сих пор ее не видел! Боже мой! – Он забарабанил по деревянным балкам, разбудив в подполе глухое эхо.

– С ней… с ней все в порядке, – сказал Сандерс. – Большую часть времени она спит. А как вы здесь очутились?

Вентресс смотрел прямо на него, но мысли его блуждали где-то далеко. Потом он отполз к своему ружью и поманил к себе Сандерса. Тот послушно посмотрел на берег, куда указывал Вентресс. В каких-то пятидесяти футах от них среди травы лежал навзничь один из людей Торенсена, инеистые отростки уже спаивали его кристаллизовавшееся тело с заиндевевшей растительностью.

– Бедный Торенсен, – пробормотал Вентресс. – Один за другим они от него уходят. Скоро он останется совсем один.

Из жерла пушки в очередной раз полыхнуло пламя. Суденышко чуть подалось назад, а стальной снаряд, прочертив в воздухе дугу, разнес деревья ярдах в ста от беседки. Когда грохочущие раскаты барабанной дробью прокатились по реке, встряхнув перила галереи у них над головой, Сандерс заметил, что из его руки, пульсируя короткими толчками, излился свет. Речная гладь на миг словно сместилась и тут же, пронзив воздух лезвиями пунцового света, осела обратно.

Кагва с мулатом вновь склонились к пушке, в очередной раз ее перезаряжая. Сандерс сказал:

– Плохо целятся. Но как же Серена – если она здесь, то почему они пытаются разнести беседку?

– Да нет, беседка тут ни при чем. – Вентресс продолжал наблюдать за покрывающей берега растительностью, по-видимому не желая рисковать и опасаясь, что Торенсен может воспользоваться артиллерийским огнем как отвлекающим маневром и попытается незаметно проникнуть в беседку. Спустя мгновение, вроде бы удовлетворившись, он расслабился. – Он вынашивает другие планы. Он рассчитывает расчистить шумом реку и подвести катер прямо к беседке, чтобы выбить меня отсюда.

И действительно, на протяжении следующего часа застывший в неподвижности воздух то и дело вспарывали глуховатые взрывы. Двое негров не оставляли пушку в покое, и каждые пять минут вслед за огненной вспышкой через реку летел очередной снаряд. Когда снаряды рикошетировали от берега или деревьев, отголоски выстрела разводьями среди льдин прокладывали через окаменевшую гладь алые тропки.

И всякий раз превратившаяся в самоцвет рука Сандерса и костюм Вентресса откликались на выстрел, испуская радужное свечение.

– Что вы здесь делаете, Сандерс? – спросил Вентресс во время очередного затишья. Торенсена нигде на было видно, Кагва с мулатом явно работали сами по себе. Вентресс вновь подполз к люку и начал долбить его штыком, время от времени прерываясь, чтобы, прильнув ухом к потолку, вслушаться, что происходит наверху. – Я думал, вы уже убрались восвояси.

– Жена моего коллеги по Форт-Изабель – Сюзанна Клэр – прошлой ночью сбежала в лес. Отчасти по моей вине. – Сандерс посмотрел вниз, на хрустальные латы своей руки. Теперь, когда ему не нужно было бороться с таким чудовищным грузом, его уже не так пугал и ее внешний вид. Хотя кристаллические ткани были холодны как лед и он не мог пошевелить кистью или пальцами, нервы и сухожилия, казалось, обрели какую-то новую – свою собственную – жизнь, пылая жестким, интенсивным светом. Только вдоль предплечья, там, где он отломил полоску кристаллов, сохранились какие-то ощущения, но даже и это была скорее не боль, а ощущение тепла, исходящего от сплавляющихся друг с другом кристаллов.

Над рекой прогремел очередной выстрел. Вентресс отбросил штык и поспешил на свой пост у крыльца.

Сандерс наблюдал за катером. Суденышко по-прежнему находилось в устье притока, но Кагва с мулатом бросили пушку и спустились вниз. Очевидно, это был последний выстрел. Вентресс показал костлявым пальцем на стелющийся за кормой дымок. Катер начал разворачиваться. Когда он чуть повернулся и иллюминаторы рубки стали видны под другим углом, оба они тут же заметили внутри высокого светловолосого мужчину, стоящего за рулем.

– Торенсен! – Вентресс подался вперед и, прижав колени к груди, припал всем своим маленьким телом к земле.

Сандерс подхватил левой рукой штык.

Дымок выхлопа расползся вдоль корпуса, когда катер дал задний ход. Потом катер остановился и выровнялся.

Полный вперед – катер рванулся с места, его нос приподнялся над безмятежной водой. От ближайшей кромки окаменевшей корки его отделяло ярдов пятьдесят. Когда катер чуть изменил курс, устремляясь в одну из трещин, появившихся из-за стрельбы, Сандерс вспомнил, как Торенсен обследовал русла потоков под крошащейся поверхностью реки, после того как Вентресс ускользнул от мулата.

На скорости в двадцать узлов катер обрушился на кромку хрустального поля и стал ломать ее, словно ледокол. Через тридцать ярдов скорость упала. Перед носом катера взгромоздилось несколько огромных льдин, его развернуло боком, и он остановился. В рубке поднялась суматоха, люди хватались за ручки управления, и Вентресс навел на иллюминаторы ружье. Катер, находящийся в трехстах футах, был явно вне пределов досягаемости выстрела. На поверхности реки появились огромные разломы, из которых на окружающий лед сочилось яркое карминное зарево. Прибрежные деревья все еще дрожали от удара, с их ветвей прозрачными цветками изливался свет.

Потом катер подался на несколько футов назад и отступил по только что проложенному проходу. Добравшись до открытой заводи, он встал, готовясь к следующему заходу.

Когда катер вновь ринулся вперед, задрав вверх носовую часть, Вентресс полез под пиджак и извлек из кобуры тот самый автоматический пистолет, который Сандерс пронес через таможню.

– Держите! – прокричал Сандерсу Вентресс, глядя на приближающийся катер в прицел своего ружья. – Следите за берегом с вашей стороны! А я присмотрю за Торенсеном!

На сей раз равномерное продвижение катера прервалось куда резче. Налетев на льдины потяжелее, он раскидал с полдюжины огромных кристаллических блоков и, до половины погрузившись в ледяное поле, замер с продолжающим работать двигателем, накренившись градусов на пятнадцать. Люди попадали на пол рубки, и прошло несколько минут, прежде чем катер выровнялся и неспешно вернулся назад.

В следующий раз он двигался медленнее, сначала проламывая носом блистающую поверхность, а потом отодвигая глыбы кристаллов со своего пути.

Сандерс, скорчившись за одной из деревянных свай, ждал, что мулат выстрелит из пушки раньше, чем окажется в пределах досягаемости ружья Вентресса. До беседки катеру оставалось каких-то семьдесят пять ярдов, и его мостик маячил теперь в воздухе высоко над ними. Вентресс тем не менее казался спокойным и сосредоточенным, наблюдая за берегом в ожидании внезапной вылазки.

Земля дрожала под беседкой, пока катер снова и снова вгрызался в хрусталь пакового льда. Отравляя свежий воздух, вокруг клубились выхлопы мотора. Каждый раз он придвигался еще на несколько ярдов, но его нос был раздроблен и наружу торчали белые брусья. Весь катер уже покрылся тонким слоем инея, и мулат прикладом ружья высадил закристаллизовавшиеся окна рубки. Поручни на палубе обросли тонкими остриями. Вентресс искал удобное положение для стрельбы, но за разбитыми окнами ему никак не удавалось разглядеть в рубке людей. Выброшенные на речную гладь влажные глыбы кристаллов разлетались во все стороны, и некоторые из них уже докатывались до крыльца беседки.

– Сандерс! – Вентресс привстал, опустив свое ружье. – Они сели на мель!

Катер покачивался с борта на борт в тридцати ярдах от них, зарывшись разбитым носом между двумя торосами. Его двигатель взревел, потом сбросил обороты, взвизгнул и заглох. Застыв в неподвижности, катер возвышался прямо перед ними, уже преображенный легким инеем в причудливый свадебный торт. Раз или два он чуть покачнулся, словно через кормовой иллюминатор кто-то пытался работать веслом или забросить на торосы «кошку».

Вентресс не отводил свое ружье от рубки. В десяти футах справа от него с автоматическим пистолетом в одной руке замер Сандерс; вторая его рука покоилась рядом с ним на земле, в ней пульсировала ее собственная кристаллическая жизнь. Они дожидались, когда свой ход сделает Торенсен. Около получаса на катере царила тишина, и только слой инея на его палубе становился все толще и толще. Скрученные спиралями гребни украсили собой поручни на палубе и бортовые иллюминаторы. Разодранный нос походил на зубастую пасть замерзшего кашалота. Пушка превратилась рядом с мостиком в средневековое огнестрельное орудие, казенную часть которого изукрасили изысканные рога и завитки.

Дневной свет угасал. Сандерс смотрел на берег справа от себя, яркие краски заметно потускнели, когда солнце утонуло на западе за деревьями.

И тут среди белых стеблей травы он увидел, как вдоль берега пробирается длинная серебристая тварь. Привалившись рядом, вглядывался в залитую тусклым светом картину и Вентресс. Они смотрели на морду-самоцвет и кривые передние лапы в кристаллической броне. Крокодил подползал медленно, украдкой, волоча свое брюхо, как издревле все рептилии. Добрых пятнадцати футов в длину, он, казалось, продвигался скорее при помощи хвоста, а не раскоряченных ног. Левая передняя лапа свисала, не касаясь земли, охваченная хрустальными доспехами. Когда он двигался, из его глазированных глаз и забитой драгоценными камнями полуоткрытой пасти сочился свет.

Рептилия замерла, словно почуяв двух схоронившихся под беседкой людей, и тут же скользнула вперед. В пяти футах от них она остановилась во второй раз, пошевелила челюстями над обломанными ее грузным телом остриями травы. Чувствуя какую-то отдаленную симпатию к этому монстру в броне из света, неспособному понять происходящие с ним превращения, Сандерс смотрел прямо в бессмысленные глаза над разинутой пастью.

Затем блеснули зубы-самоцветы, и Сандерс обнаружил, что заглядывает в ружейное дуло.

Подавившись невольным вскриком, Сандерс пригнулся и отполз на несколько футов от сваи. Когда он вновь поднял голову и выглянул наружу, пасть крокодила была открыта. Из-под верхних зубов выдвинулось ружейное дуло, оно целилось в тень за деревянной сваей; раздался выстрел.

Под рев вырвавшегося из дула ружья пламени Сандерс, положив тяжелый пистолет на шипастую поверхность своей хрустальной руки, выстрелил крокодилу в голову. Тот изогнулся, пытаясь направить ствол на Сандерса. Сквозь покрытую самоцветами шкуру доктор разглядел упирающиеся в землю человеческие локти и колени. Сандерс выстрелил еще раз, целясь теперь в грудь и живот драгоценного панциря. Одним спазматическим рывком огромное животное встало на дыбы и нависло над ним, словно расцвеченный ископаемый ящер. Потом оно повалилось на бок, выставив напоказ разошедшийся шов, протянувшийся от нижней челюсти до брюшины. Тело мулата, прикрепленное изнутри к панцирю пластырями, осталось лежать в полумраке лицом вверх, и его черную кожу озаряли отблески хрустального корабля, возвышающегося позади него, словно призрак.

Кто-то пробежал по другому берегу. Закричав, Вентресс привстал на колени и выстрелил из ружья. Раздался пронзительный вопль, и в десяти ярдах от беседки на траву повалилась забинтованная фигура Кагвы. Он тут же поднялся на ноги и, как сомнамбула, заковылял мимо дома. На мгновение упавшие на его темную кожу последние лучи уходящего дня выбелили ее почти так же, как и маленькую фигурку Вентресса. Следующая пуля угодила африканцу прямо в грудь и отбросила его тело на прибрежную траву. Он остался лежать ничком, наполовину погруженный в тень.

Сандерс ждал под беседкой, пока Вентресс перезарядит ружье. Тот торопливо обошел тела, бегло оглядел их. Несколько минут длилось молчание, потом он коснулся дулом ружья плеча Сандерса.

– Да, доктор.

Сандерс взглянул в ничего не выражающее лицо Вентресса:

– Что вы имеете в виду?

– Вам пора идти, доктор. Мы с Торенсеном теперь одни.

Когда Сандерс поднялся на ноги, не решаясь показаться на виду, Вентресс добавил:

– Торенсен поймет. Выбирайтесь из леса, Сандерс, вы еще не готовы прийти сюда.

Пока он говорил, на его костюме поблескивали наросшие на нем чешуйки драгоценных кристаллов.

Так Сандерс расстался с Вентрессом. Снаружи белоснежный корабль понемногу срастался с развороченной речной гладью. Когда он уходил по берегу, оставив у беседки три мертвых тела, одно из которых так и осталось в шкуре крокодила, Сандерс не заметил никаких следов Торенсена. У излучины реки в сотне ярдов от беседки он обернулся, но Вентресса, спрятавшегося под крыльцом, не разглядел. А выше сквозь изукрашенные глазурью окна тускло светили лампы.

* * *

В конце концов к вечеру того же дня, когда на лес опустился густеющий рубиновый свет сумерек, Сандерс выбрался на крохотную прогалину, наполненную отражающимися от деревьев низкими звуками органа. В центре поляны высилась миниатюрная церковь, стройный шпиль которой слился ажурным хрустальным узорочьем с ветвями соседних деревьев.

Подняв свою окаменевшую руку, чтобы осветить дубовые двери, Сандерс вступил в неф. Над ним, преломляясь в стеклах витражей, на алтарь изливалось ослепительное сияние. Вслушиваясь в звуки органа, Сандерс прислонился к алтарной ограде и протянул руку к усеянному рубинами и изумрудами золотому кресту. Хрустальная оболочка тут же подалась и начала растворяться, как тающий ледяной рукав. По мере испарения кристаллов из его руки щедрым фонтаном лился свет.

Обернувшись, чтобы взглянуть на доктора Сандерса, отец Бальтус продолжал играть на органе, своими тонкими пальцами извлекая из его труб неподвластную переменам музыку, которая взмывала сквозь стекла витражей к далекому, разъятому на множество частей солнцу.

Сарабанда для прокаженных

Все три следующих дня Сандерс оставался с отцом Бальтусом, пока в тканях его руки растворялись последние хрустальные шипы. Днями напролет он, стоя рядом с органом на коленях, своей скованной рукой приводил в движение ножной привод органных мехов. По мере того как растворялись кристаллы, рана вновь начала кровоточить, омывая бледные призмы его обнажившейся плоти.

В сумерки, когда солнце тысячами осколков погружалось на западе в ночь, отец Бальтус оставлял орган и выходил на паперть взглянуть на призрачные деревья. Его спокойные глаза на аскетичном лице интеллектуала, никак не вязавшиеся с нервными движениями рук, – хладнокровие его казалось сродни напускному самообладанию только-только оправившегося от приступа горячки больного, – пристально вглядывались в Сандерса, когда они ужинали, притулившись у алтаря, защищенные от бальзамирующего воздействия воздуха россыпью драгоценных камней на кресте.

Святыня эта являлась совместным даром горнодобывающих компаний, и ее простирающаяся на пять, а то и на шесть футов поперечина была обременена драгоценными камнями, как сучья хрустальных деревьев в лесу. С одного ее конца на другой тянулись вереницы изумрудов и рубинов, между которыми звездчатыми узорами сверкали более мелкие алмазы из Монт-Ройяля. Из самоцветов непрерывным потоком изливался свет, столь резкий и интенсивный, что отдельные камни, казалось, спаивались воедино – в некий крестообразный призрак.

Поначалу у Сандерса мелькнула мысль, что Бальтус счел его спасение примером вмешательства Всемогущего и чисто символически изъявил свою благодарность. Бальтус на это лишь двусмысленно улыбнулся. Почему он вернулся в церковь – Сандерсу оставалось лишь догадываться. Хрустальные шпалеры окружили ее уже со всех сторон, словно она очутилась в пасти огромного глетчера.

От алтарных врат Сандерсу были видны постройки – школа для аборигенов и общежитие, о котором говорил Макс Клэр. Вероятно, здесь и ютилось то самое племя прокаженных, покинутое своим священником. Сандерс упомянул о своей встрече с прокаженными, но Бальтуса, похоже, не интересовала судьба его бывших прихожан. Даже присутствие Сандерса не могло, казалось, поколебать редуты его одиночества. Поглощенный собственными мыслями, священник часами не вставал из-за органа или бродил между церковными скамьями.

Но однажды утром Бальтус обнаружил на паперти у самых дверей слепого питона. Голову змеи короновали огромные самоцветы, в которые обратились ее глаза. Бальтус встал на колени и, приподняв змею, обмотал ее длинное тело вокруг своих рук. Через боковой придел он пронес питона к алтарю и поднял поближе к распятию. На губах у него играла кривая ухмылка, когда змея, стоило ей вновь обрести зрение, лавируя между скамьями, уползла прочь.

На третий день утренний свет рано пробудил Сандерса, и тот, едва открыв глаза, увидел Бальтуса, вершащего в одиночку святое таинство евхаристии. Не шевелясь на своей приткнувшейся к алтарному ограждению скамье, Сандерс уставился на него, но священнослужитель тут же прервал таинство и удалился, снимая на ходу свое облачение.

За завтраком он сознался:

– Вы, должно быть, не поняли, что я делал, но мне просто-напросто показалось, что пришла пора удостовериться в действенности этого таинства.

Он показал на льющийся из оконных витражей свет, окрашенный всеми цветами радуги. Изначальные библейские сюжеты преобразились в картины, исполненные обескураживающей абстрактной красоты, на которых разъятые на части лица Иосифа и Иисуса, Марии и апостолов парили в прозрачном ультрамарине многократно преломленного неба.

– Это может показаться ересью, но здесь тело Христово повсюду вокруг нас… – он коснулся хрупкой корки кристаллов на руке Сандерса, – в каждой призме и радуге, в каждой из десяти тысяч граней солнца. – Он поднял свои тонкие руки, сверкающие на свету, как драгоценности. – И я, знаете ли, боюсь, что Церковь, как и ее символ, – он указал на крест, – чего доброго, пережила самое себя.

Сандерс замялся в поисках ответа:

– Простите… Возможно, если вы отсюда уедете…

– Нет! – упорствовал раздраженный недомыслием Сандерса Бальтус. – Как вы не понимаете? Раньше я был самым настоящим отступником – я знал, что Бог существует, но не мог в него уверовать. – Он горько усмехнулся. – Теперешние события застали меня врасплох. Для священника не может быть более тяжелого кризиса – отрицать Бога, когда его существование видно в каждом листке и цветке!

Он поманил Сандерса за собой и через неф прошел на паперть. Там он показал вверх, на сводчатую решетку хрустальных балок, которые вздымались над кромкой леса, словно контрфорсы огромного купола из стекла и бриллиантов. То тут, то там в него были вмурованы почти неподвижные силуэты распростерших крылья птиц: золотые иволги и алые ары щедро изливали сверкающие озера света. Сквозь лес проплывали разноцветные волны, и отражения оплывающего оперения украшали их расходящимися во все стороны узорами. В воздухе повисли перекрывающие друг друга арки, будто окна в городе храмов. Повсюду вокруг себя Сандерс видел мелких птах, бабочек, других насекомых, короновавших лес своими крестообразными ореолами.

Отец Бальтус взял Сандерса за руку:

– В этом лесу мы сподобляемся последнему причащению тела Господня. Здесь все преображено и озарено, собрано воедино в последнем бракосочетании пространства и времени.

* * *

Ближе к концу, когда они бок о бок стояли спиной к алтарю, его убежденность, казалось, изменила ему. Проникшая в церковь стужа превратила придел в кончающийся тупиком туннель из стеклянных столбов. На лице у Бальтуса был написан панический страх, когда он наблюдал, как сплавляются, сливаясь в единое целое, клавиши органного мануала, и Сандерс понял, что он пытается отыскать путь к спасению.

Потом он наконец овладел собой. Схватив алтарный крест, Бальтус выдернул его из крепежного гнезда и с внезапно родившимся из абсолютной убежденности раздражением сунул в руки Сандерсу. Затем он увлек доктора за собой на паперть и подтолкнул его в сторону одного из постепенно сужающихся сводов, сквозь который им была видна далекая гладь реки.

– Ступайте! Уходите отсюда! Ищите реку!

Когда Сандерс заколебался, пытаясь одновременно уравновесить крест в забинтованной руке, Бальтус яростно выкрикнул:

– Скажите им, что я велел вам его взять!

Таким он и запомнился Сандерсу – стоящим, замерев, словно озаренная птица, с распростертыми к надвигающимся стенам руками; и глаза Бальтуса наполнились облегчением, когда первые круги света чудодейственно восстали из его воздетых кверху ладоней.

* * *

Кристаллизация леса уже почти завершилась. Если бы не драгоценности с креста, Сандерсу никогда не удалось бы пройти сквозь раскинувшиеся между деревьями своды. Сжимая в руках основание креста, он размахивал перекрестьем вдоль шпалер, свисавших отовсюду ледяной паутиной, выискивая слабые места, которые могли бы раствориться от его света. Когда ему под ноги соскальзывали осколки, он перешагивал через них и, волоча за собой крест, устремлялся в открывшийся проход.

Добравшись до реки, Сандерс попытался отыскать мост, который обнаружил, когда во второй раз ушел в лес, но уже всю ширь речной излучины покрыла радугой призматическая поверхность, и блики от нее стирали те немногочисленные приметы, которыми он мог бы воспользоваться. По берегам, словно раскрашенный снег, сверкала листва, и только медленное перемещение солнца порождало какое-то движение. То тут, то там расплывчатые пятна у берегов оказывались на деле изукрашенными призраками баржи или баркаса, но все остальное, казалось, не сохранило и следа своей былой сути.

Сандерс шагал по берегу, избегая трещин в поверхности и доходящих до пояса игл, которыми сплошь заросли сверху прибрежные откосы. Он набрел на устье небольшого ручья и двинулся вдоль него, слишком усталый, чтобы перебираться через попадающиеся на пути пороги и наледи. Хотя за три дня, проведенные с отцом Бальтусом, он достаточно пришел в себя, чтобы понять, что из леса все еще оставался какой-то выход, абсолютная тишина, царившая среди прибрежной растительности, и насыщенность распавшегося на отдельные цвета сияния почти убедили его, что преобразилась вся земля и любое продвижение по этому хрустальному миру совершенно бессмысленно.

Но тут обнаружилось, что в лесу он уже не один. Всюду, где в нависающем пологе деревьев оставался доступ к открытому небу, будь то русло ручья или же маленькая полянка, он натыкался на полукристаллизовавшиеся тела мужчин и женщин, слитые воедино со стволами деревьев и глядящие на преломленное солнце. По большей части это были пожилые пары, сидящие рядышком, так что тела их слились друг с другом, как сплавились они и с деревьями, и с усыпанным самоцветами подлеском. Только раз попался ему молодой человек – солдат в камуфляжной форме, сидевший на упавшем дереве у самого ручья. Его каска разрослась в огромный хрустальный шлем, солнечный зонтик, закрывший ему лицо и плечи.

Чуть дальше по течению поверхность ручья пересекала глубокая расщелина. По ее дну все еще бежал узенький ручеек воды, омывая торчащие наружу ноги троих солдат, которые, видимо, собирались перейти здесь ручей вброд, но оказались замурованными в хрустальные стены. Время от времени ноги неспешно и плавно шевелились, словно люди эти навсегда были обречены шагать через хрустальный ледник с затерявшимися в окружавших их пятнах света лицами.

Вдалеке в лесу возникло какое-то движение, послышался шум голосов. Сандерс ускорил шаг, прижимая тяжелый крест к груди. В пятидесяти ярдах от него по прогалине между двумя купами деревьев через лес, приплясывая и обмениваясь криками, двигалась бродячая труппа разодетых, как клоуны, людей. Сандерс поравнялся с ними и замер на краю поляны, пытаясь пересчитать десятки темнокожих мужчин и женщин всех возрастов – некоторые из них даже с маленькими детьми, – принимавших участие в этой полной своеобразной грации сарабанде. В их процессии царил дух вольницы, и маленькие группки то и дело отбегали в сторону, чтобы сплясать вокруг особо приглянувшихся деревьев или кустов. Их было больше ста, людей, бредущих по лесу не разбирая дороги, без всякой определенной цели. Их руки и лица преобразила хрустальная растительность, иней и самоцветы уже поблескивали в ветхих набедренных повязках и платьях.

Пока Сандерс стоял со своим крестом, к нему вприпрыжку приблизилась одна из крохотных компаний и стала резвиться вокруг него, словно вступившие под сень райских кущ праведники, ублажающие приставленного присматривать за ними архангела. Старик с переполненным светом обезображенным лицом прошел мимо Сандерса, размахивая беспалыми руками, из жутких суставов которых лился драгоценный свет. Сандерс вспомнил прокаженных, сидевших под деревьями рядом с госпиталем при миссии. За прошедшие дни племя вошло в лес. Они удалялись, приплясывая на своих изуродованных ногах, таща за собой за руку детишек, и на лицах у них нелепо изгибались ослепительные радуги.

Когда прокаженные прошли, Сандерс поплелся вслед за ними, обеими руками волоча за собой крест. Между деревьями мелькал хвост процессии, казалось, они исчезали так же стремительно, как и появились, словно им не терпелось познакомиться с каждым деревом и рощицей в их новообретенном раю. Однако безо всякой видимой причины вся труппа внезапно повернула и прошла еще разок вокруг него, словно желая насладиться в последний раз видом Сандерса и его креста. Когда они проходили мимо, глаз Сандерса вдруг выхватил из толпы силуэт идущей впереди высокой женщины в темном одеянии, звонким голосом призывающей остальных за собой. Ее бледные руки и лицо уже сверкали хрустальным лесным светом. Она обернулась, чтобы взглянуть назад, и Сандерс прокричал поверх подпрыгивающих голов:

– Сюзанна! Сюзанна, тут…

Но женщина вместе с остатками труппы уже вновь затерялась среди деревьев. Ковыляя за ними вслед, Сандерс наткнулся на валяющиеся на земле остатки их жалкого багажа – стоптанную обувь и прохудившиеся корзины, нищенские чаши для подаяния с несколькими зернышками риса, – уже наполовину спаявшиеся с остекленевшей почвой.

Еще Сандерс набрел на частично кристаллизовавшееся тельце маленького ребенка, который отстал и не смог догнать остальных. Он прилег отдохнуть и примерз к почве. Сандерс прислушался к затихающим среди деревьев голосам, где-то там были и родители ребенка. Потом он опустил над детским тельцем крест и подождал, пока кристаллы не сойдут с его рук и ног. Вновь оказавшись на свободе, изуродованные руки ребенка бесцельно хватали воздух. Вдруг он рывком вскочил на ноги и побежал прочь, рассеивающийся свет лился из его головы и плеч.

* * *

Сандерс, далеко отстав, по-прежнему брел за процессией, когда вдруг перед ним возникла беседка, в которой когда-то укрывались Торенсен и Серена Вентресс. Сгустились сумерки, и самоцветы мягко сияли с креста в померкшем свете. Крест уже потерял большую часть своей силы, и почти все камни помельче – бриллианты и рубины – выцвели и превратились в округлые кусочки угля или корунда. Только крупные изумруды продолжали ярко гореть, освещая белый корпус застрявшего в расщелине перед беседкой катера Торенсена.

Сандерс шел вдоль берега и наткнулся на хрустальные останки мулата в крокодиловой шкуре. Они сплавились воедино – человек, сам по себе наполовину белый и наполовину черный, слился с темным животным в драгоценном панцире. Их собственные черты не исчезли, а наложились, пропечатавшись сквозь ткани друг друга. Лицо мулата сияло сквозь челюсти и глаза огромного крокодила.

Дверь беседки была распахнута настежь. Сандерс вскарабкался по ступенькам на крыльцо и вошел в комнату. Он взглянул на кровать, в заиндевелых глубинах которой, словно пловцы, заснувшие на дне заколдованного бассейна, лежали рядом Серена и владелец рудников. Глаза Торенсена были закрыты, а из дыры у него в груди, как изысканнейшее морское растение, распустила свои нежные лепестки кроваво-красная роза. Рядом с ним спокойно спала Серена, невидимые биения сердца окутывали ее тело едва заметным янтарным сиянием – истончающимся проблеском жизни. Хотя Торенсен умер, пытаясь спасти ее, она продолжала жить в своей полусмерти.

Что-то сверкнуло в полумраке за спиной Сандерса. Он обернулся и увидел, как под деревьями, оставляя за собой потоки рассеивающихся в воздухе частиц, пронеслась сверкающая химера, человек с пылающими руками и грудью. Он отступил за крест, но человек уже исчез, унесся прочь, затерявшись под хрустальными сводами. Пока исчезал оставшийся от него светящийся след, Сандерс слышал, как в выстуженном воздухе эхом отдается его голос, жалобные слова в оправе самоцветов – как и все в этом преображенном мире.

– Серена!.. Серена!..

Призматическое солнце

Спустя два месяца, заканчивая свое письмо директору госпиталя для прокаженных в Форт-Изабель, доктору Полю Дерену, в тишине спальни отеля в Порт-Матарре, Сандерс писал:

…здесь, в пустом отеле, кажется трудным поверить, Поль, что вообще имели место странные события, связанные с этим фантасмагорическим лесом. И однако в действительности я нахожусь от него милях в сорока, может чуть больше, – если ворону (или, скорее, грифону?) взбредет в голову прилететь сюда из зоны эпицентра, находящейся в десяти милях к югу от Монт-Ройяля. Если какое-либо напоминание понадобится мне самому, так рана у меня на руке зажила еще не до конца. Если верить бармену из ресторана внизу – хорошо, что хотя бы он все еще на своем посту (почти все остальные уже уехали), – сейчас лес продвигается за день в среднем на четыреста ярдов. Один из приехавших сюда журналистов в беседе с Луизой заявил, что при такой скорости продвижения к концу следующего десятилетия окажется кристаллизованной по меньшей мере треть земной поверхности, а десяток-другой столиц станут напластованиями хрустальных призм, как это уже случилось с Майами, – вы, без сомнения, сталкивались с упоминаниями о покинутом курорте как о городе тысячи церковных шпилей, материализовавшемся видении Иоанна Богослова.

По правде говоря, меня, однако, мало беспокоят виды на будущее. Как я уже говорил, Поль, теперь очевидно, что истоки всего этого выходят далеко за рамки физики. Когда я, выходя из леса с золотым крестом в руках, набрел в пяти милях от Монт-Ройяля на армейскую заставу (всего через два дня после того, как видел беспомощное привидение, которое было когда-то Вентрессом), то был полон решимости никогда больше в лес не входить. Все оказалось перевернутым с ног на голову, меня отнюдь не стали прославлять как героя, а отдали под военно-полевой суд – по обвинению в грабеже. На первый взгляд, с золотого креста исчезли все драгоценные камни – щедрый дар горнодобывающих компаний, и тщетно я пытался возражать, доказывая, что эти камни стали платой за мою жизнь. Меня спасло лишь вмешательство Макса Клэра и Луизы Пере. По нашему предложению в лес на поиски Сюзанны и Вентресса был направлен экипированный крестами с самоцветами военный патруль, но он был вынужден отступить ни с чем.

Как бы ни менялись мои чувства, теперь я, однако, уверен, что рано или поздно вернусь в лес у Монт-Ройяля. Каждую ночь раздробленный диск спутника «Эхо» пролетает над нами, озаряя полуночное небо, как серебряная люстра. И я убежден, Поль, что уже начало кристаллизоваться и само солнце. На закате, когда его окутывает пелена пунцовой пыли, солнечный диск кажется перечеркнутым четко различимой решетчатой структурой, огромной опускной решеткой, которая однажды рухнет на планеты и звезды, прервав их бег.

Как показывает пример мужественного священника-отступника, отдавшего мне крест, в этом замерзшем лесу нам предстоит обрести безмерную награду. Там прямо у нас на глазах свершается преображение всех одушевленных и неодушевленных форм, дар бессмертия оказывается прямым следствием отказа любого из нас от своей собственной физической и временной тождественности.

Какими бы апостолами мы ни были в этом мире, там мы волей-неволей становимся апостолами призматического солнца.

Стало быть, окончательно поправившись, я вернусь в Монт-Ройяль, примкнув к одной из отправляющихся отсюда научных экспедиций. Не составит особого труда ускользнуть от людей, и тогда я вернусь в заброшенную церковь в этом зачарованном мире, где днем в окаменевшем лесу парят фантастические птицы, а на берегах кристальных рек, словно геральдические саламандры, драгоценными самоцветами искрятся крокодилы; и где ночью среди деревьев проносится озаренный человек, руки его – как золотые колеса, голова – словно радужная корона.

* * *

Отложив ручку, когда в комнату вошла Луиза Пере, доктор Сандерс аккуратно согнул исписанный лист и засунул его в старый конверт от письма Дерена, в котором тот спрашивал о дальнейших планах Сандерса.

Луиза подошла к стоящему у окна письменному столу и положила руку на плечо Сандерсу. На ней было опрятное белое платье, подчеркивавшее тусклую серость всего в Порт-Матарре, – несмотря на преображение леса всего в нескольких милях отсюда, в дельте реки растительность по-прежнему сохраняла свой мрачный облик, хотя мерцающие среди листвы пятнышки света свидетельствовали, что ждать кристаллизации осталось недолго.

– Ты все еще пишешь Дерену? – спросила Луиза. – Длинное у тебя получится письмо.

– Мне многое нужно объяснить.

Сандерс откинулся назад и сжал ее руку, глядя вниз на пустынную галерею. К полицейскому причалу было пришвартовано несколько десантных судов, а дальше темная река уходила в глубь континента. Главная военная база разместилась теперь на одной из обширных государственных плантаций в десяти милях вверх по реке. Там оснастили летное поле, и сотни ученых и техников, не говоря уже о журналистах, по-прежнему пытающихся разобраться с наступающим лесом, прибывали прямо туда, минуя Порт-Матарре. И прибрежный городок вновь наполовину опустел. Закрылся местный рынок. Владельцы лавок с их кристаллическими украшениями не могли тягаться с поточным производством, которое находилось неподалеку. Правда, время от времени прогуливающемуся по Порт-Матарре Сандерсу на глаза попадался какой-нибудь одинокий попрошайка, болтающийся возле казарм или полицейской префектуры, и под старым одеялом у него в корзинке обычно лежали причудливые дары леса – кристаллизовавшийся попугай или карп, а однажды доктор увидел даже голову и грудную клетку ребенка.

– Так ты увольняешься? – спросила Луиза. – Я думаю, тебе надо еще раз все взвесить – мы же говорили…

– Дорогая, нельзя же все вычислить до сотого знака после запятой. Рано или поздно все равно приходится принимать решение. – Сандерс вынул письмо из кармана и бросил его на стол. Чтобы не тревожить Луизу, которая оставалась с ним в отеле после того, как его освободили, он сказал: – На самом деле я еще не принял окончательного решения. Я просто пользуюсь поводом – этим письмом, – чтобы лишний раз отдать себе во всем отчет.

Луиза, глядя на него, кивнула. Сандерс заметил, что она вновь стала носить темные очки, бессознательно объявляя о принятом ею сугубо личном решении относительно Сандерса и его будущего – их неизбежного расставания. Как бы там ни было, подобные мелкие обманы являлись просто ценой, которую приходилось платить за проявляемую ими друг к другу доброжелательность.

– Нет ли у полиции каких-либо новостей об Андерсоне? – спросил Сандерс. В первый месяц их пребывания в Порт-Матарре Луиза каждое утро ходила в префектуру в надежде узнать что-либо о своем пропавшем коллеге – отчасти, как догадался Сандерс, чтобы оправдать свое затянувшееся пребывание с ним. То, что теперь ей не нужны были эти мелкие обывательские объяснения, означало, что она настроена по-другому. – Может, они что-то узнали – кто его знает. Ты сегодня не выходила?

– Нет. Теперь мало кто ходит в зону. – Луиза пожала плечами. – Хотя, наверное, стоит к ним зайти.

– Конечно. – Сандерс встал, опираясь на раненую руку, и надел пиджак.

– Ну как? – спросила Луиза. – Как твоя рука? С виду с ней все в порядке.

Сандерс похлопал себя по локтю:

– Думаю, что все прошло. Луиза, я так признателен тебе за твою заботу… Ты же знаешь.

Луиза взглянула на него сквозь свои темные очки. Мимолетная, не лишенная теплоты улыбка тронула ее губы.

– А что еще могла я сделать? – И, усмехнувшись своим словам, она направилась к двери. – Мне нужно зайти к себе и переодеться. Наслаждайся прогулкой.

Сандерс проводил Луизу до дверей и на миг задержал ее руку в своей. Когда она ушла, он постоял еще немного у порога, вслушиваясь в редкие звуки почти пустого отеля.

Вновь усевшись за стол, он перечитал свое письмо к Полю Дерену. Размышляя в то же время о Луизе, он понял, что вряд ли может винить ее за решение его оставить. Сандерс на самом деле ее к этому вынудил – не столько своим поведением в Порт-Матарре, сколько своим неполным присутствием здесь. Его истинное «я» все еще блуждало в лесах Монт-Ройяля. Пока он спускался с Луизой и Максом Клэром на санитарно-транспортном судне вниз по реке, пока выздоравливал в Порт-Матарре, – он все время ощущал себя лишь пустой проекцией своего истинного «я», которое по-прежнему скиталось в лесу с драгоценным крестом в руках, оживляя заблудившихся детей, проходило там, словно божество в первый день творения. Луиза ничего об этом не знала и считала, что он ждет Сюзанну.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошел Макс Клэр. Помахав Сандерсу рукой, он поставил на стул свой саквояж с инструментами. Прибыв в Порт-Матарре, он сразу же приступил к работе в местной клинике, которую содержали отцы-иезуиты. Уже несколько раз они пытались встретиться с Сандерсом – с целью, как он догадывался, расспросить его о самопожертвовании отца Бальтуса. Очевидно, они подозревали, что продиктовано оно было отнюдь не заботой о пастве.

– Доброе утро, Эдвард, надеюсь, я не отвлек тебя от размышлений о дне насущном?

– Да нет, с этим покончено. – Когда Макс покосился на приоткрытую дверь ванной, Сандерс добавил: – Луиза наверху. Ну-с, что сегодня новенького?

– Понятия не имею – у меня нет времени болтаться около полицейского участка. Слишком много работы в клинике. Больные появляются из-под каждого забора, с каждой проселочной дороги.

– А чего ты ждал – теперь здесь есть врач. – Сандерс покачал головой. – Помести врача в такое место, как Порт-Матарре, – и ты немедленно создашь немалые проблемы со здоровьем.

– Ну… – Макс покосился поверх очков на Сандерса, до конца не уверенный, шутит тот или нет. – Мне об этом ничего не известно. А вот мы и в самом деле очень заняты, Эдвард. По правде говоря, теперь, когда с рукой у тебя получше, нам кажется – особенно иезуитам, – что ты мог бы немного и помочь. Для начала раза два в неделю. Отцы были бы тебе благодарны.

– Ну да. – Сандерс посмотрел на далекий лес. – Я бы, конечно, с охотой помог тебе, Макс. Но так получилось, что я сейчас в общем-то занят.

– Но это же совсем не так. Ты просто просиживаешь здесь целыми днями. Послушай, по большей части это рутинная работа, она не будет отвлекать тебя от высоких материй – несколько рожениц, пеллагра, – и он спокойно прибавил: – Вчера к нам явилось двое прокаженных – возможно, тебя это заинтересует.

Сандерс обернулся и вгляделся в лицо Макса с его светлыми близорукими глазами под нависающим куполом лба. В какой степени его последняя фраза диктовалась расчетом, да и был ли в этом вообще какой-то расчет, оценить было не так просто. Какое-то время Сандерс подозревал, что Макс с самого начала знал: Сюзанна после встречи с Сандерсом сбежит в лес; а его собственные бесцельные поиски среди горных поселений имели целью лишь сбить остальных со следа. За время их пребывания в Порт-Матарре Макс редко вспоминал о Сюзанне, хотя к этому моменту его жена наверняка уже стояла, застыв как статуя, где-то в хрустальном лесу. И все же последнее упоминание Макса о прокаженных, если только оно не диктовалось желанием подтолкнуть Сандерса обратно в лес, свидетельствовало, что в действительности Макс не имел ни малейшего представления о значении леса для Сюзанны и Сандерса, о том, что для них обоих только внутри хрустального мира могло быть найдено окончательное разрешение неуравновешенности их рассудка, их склонности к темной стороне равноденствия.

– Два случая проказы? Меня это совершенно не интересует, – и прежде, чем Макс мог вымолвить слово, Сандерс продолжил: – Честно говоря, Макс, я не уверен, что гожусь теперь тебе в помощники.

– Что? Конечно, годишься.

– В высшем смысле, мне кажется, Макс, что, может быть, уже устарела сама профессия врача. Не думаю, что простое разграничение между жизнью и смертью наполнено сейчас большим смыслом. Вместо того чтобы пытаться вылечить своих пациентов, ты лучше посади их на корабль и отправь вверх по реке в Монт-Ройяль.

Макс встал. Он беспомощно развел руками и сказал:

– Я завтра вернусь. Будь осторожен.

Когда он ушел, Сандерс дописал письмо, добавив последний абзац и попрощавшись с Полем. Вложив листки в чистый конверт, он надписал на нем адрес Дерена и прислонил его к чернильнице. Затем он вынул чековую книжку и выписал чек, который вложил в другой конверт, написав на нем имя Луизы.

Потом он встал и, застегивая пиджак, заметил Луизу и Макса, разговаривающих на улице возле отеля. В последнее время он частенько видел их вместе – и в вестибюле, и у дверей ресторана. Дождавшись, пока они закончат свой разговор, он спустился в вестибюль.

У стойки он оплатил счета за предыдущую неделю за себя и за Луизу, потом снял номера еще на пару недель. Обменявшись парой шуток с хозяином-португальцем, Сандерс вышел на свою обычную утреннюю прогулку.

Обычно он забредал к реке. Он шагал пустынными галереями, как всегда по утрам отмечая странный контраст между светом и тенью, несмотря на кажущееся отсутствие в Порт-Матарре прямого солнечного света. На углу напротив полицейской префектуры он в последний раз отжался своей раненой рукой от одного из столбов. Где-то на хрустальных улицах Монт-Ройяля осталась его недостающая часть, продолжающая жить в своей собственной призматической среде.

Размышляя о капитане Радеке и Сюзанне Клэр, Сандерс добрался до береговой линии и пошел вдоль опустевших причалов. Лодок местных жителей здесь почти не осталось, заброшенными стояли и поселения на другом берегу реки.

Лишь одна лодка, как обычно, патрулировала пустынную береговую линию. В трехстах ярдах от себя Сандерс видел красно-желтый катер, на котором они с Луизой когда-то отправились в Монт-Ройяль. Высокая фигура Арагона замерла у руля, предоставив катеру спокойно дрейфовать по течению. Каждое утро он наблюдал за прогуливающимся Сандерсом, но они никогда не заговаривали друг с другом.

Нащупывая в кармане пиджака бумажник, Сандерс направился в его сторону. Когда он подошел поближе, Арагон помахал ему рукой и, заведя мотор, отплыл прочь. Удивленный этим, Сандерс двинулся дальше и вскоре обнаружил, что Арагон приплыл к тому месту, где два месяца тому назад обнаружили кристаллизовавшееся тело Матье.

Сандерс поравнялся с лодкой и начал спускаться по берегу к воде. Какой-то миг мужчины разглядывали друг друга.

– Отличная у вас лодка, капитан, – произнес наконец Сандерс, повторяя фразу, с которой когда-то впервые обратился к Арагону.

* * *

Спустя полчаса, когда они, взяв курс вверх по течению, миновали центральный причал, Сандерс откинулся на спинку сиденья. В беспокойно плещущей воде дробились струи и брызги, падающие радуги которых уносил прочь темный кильватерный след. На улице, в пыли между галереями замер, дожидаясь, пока проплывет лодка, старый негр с белым щитом в руке. На полицейском причале рядом с Максом Клэром стояла Луиза Пере. Глаза ее скрывали темные очки, она смотрела на Сандерса, но не помахала ему рукой, когда лодка, набирая скорость, устремилась вверх по пустынной реке.

Сноски

1

По Фаренгейту, т. е. около 80 °C.

2

Оскорбление величества (франц.).

3

Панга – длинный нож для резки и рубки лиан, кустарников и т. п.; африканская разновидность мачете.

Content

Джеймс Грэм Баллард
Terra Incognita: Затонувший мир. Выжженный мир. Хрустальный мир (сборник)

Затонувший мир

1. На берегу в отеле «Риц»

2. Приход игуан

3. К новой психологии

4. Солнечные мостовые

5. Спуск в глубины времени

6. Затопленное судно

7. Карнавал аллигаторов

8. Человек с невинной улыбкой

9. Бассейн смерти

10. Прием с сюрпризом

11. Баллада о Мисте Костлявом

12. Праздник черепов

13. Слишком быстро, слишком поздно

14. Большой гром

15. Солнечный рай

Выжженный мир

Часть 1

Глава 1 Пересохшее озеро

Глава 2 Наступление пустыни

Глава 3 Огненный обряд

Глава 4 Затонувший аквариум

Глава 5 Горящий алтарь

Глава 6 Путь к морю

Глава 7 Горькое море

Часть 2

Глава 8 Песчаное чистилище

Глава 9 Нептун на суше

Глава 10 Знак Рака

Часть 3

Глава 11 Сияющая река

Глава 12 Дымовые костры

Глава 13 Оазис

Глава 14 Белые львы

Глава 15 «Jours de Lenteur»

Хрустальный мир

I. Равноденствие

Темная река

Самоцветная орхидея

Мулат на мостках

Утопленник

Хрустальный лес

Крушение

II. Озаренный человек

Зеркала и убийцы

Беседка

Серена

Маска

Белый отель

Дуэль с крокодилом

Сарабанда для прокаженных

Призматическое солнце

Сноски