Филип Жисе

Океан: Белые крылья надежды

Если ты не готов совершать безумства ради женщины,

значит это не твоя женщина. Ищи свою.

Сила твоего безумства пропорциональна силе твоей любви

Филип Жисе

Глава 1

Ангелика

Ангелика сидела на берегу, спрятавшись в тени большой кокосовой пальмы, и наблюдала за Алессандро. Тот поднял с земли сверток – завернутый в одеяло труп дочери, захватил нож-мачете и направился вдоль берега, оставляя за собой ровную цепочку следов на песке.

– Куда этот ненормальный пошел? – Винченцо перестал елозить спиной по земле и посмотрел вслед Алессандро.

– Оставь его в покое, – сказала синьора Полетте, рассматривая кокосовый орех в руках. – Пошел дочь хоронить. Не иначе. Господи, дай ее душе успокоение вдали от отца… Возьми лучше, открой мне этот орех, – синьора Полетте протянула кокос Винченцо. – Алессандро говорил, там внутри молоко.

– Кокосовое, – донеслось с берега, где Эбигейл плескалась в полосе прибоя. – И мне тоже один.

Винченцо взял из рук синьоры Полетте кокос, посмотрел на обнаженную Эбигейл в воде, осклабился, облизал сухие губы.

– А что взамен получу?

– Спасибо, – донеслось с берега.

– Засунь его себе в… – улыбка исчезла с лица Винченцо, когда он встретился взглядом с Кирком.

Кирк сидел в одних трусах на песке, прислонившись спиной к стволу пальмы, и смотрел на него, сузив глаза. Мотнул головой, когда поймал взглядом взгляд Винченцо, кивнул в сторону Эбигейл.

– Fottiti[1], – сплюнул Винченцо и отвел взгляд. – И что мне делать с этим? – Винченцо подбросил кокос, поймал, повернул голову к синьоре Полетте.

– Открыть. Что же еще с ним делать?

– И чем мне его открывать? Зубами? Нож тот идиот забрал, – Винченцо кивнул в сторону Алессандро, успевшего скрыться за поворотом.

– У нас же были еще ножи, разве нет?

– Консервные, но ими вы и черепную коробку себе не вскроете, – Винченцо хохотнул, поднялся с земли, потянулся, затем посмотрел по сторонам, увидел пальму в пяти метрах от лагеря и двинул к ней. Остановился в двух метрах от пальмы, ухмыльнулся, размахнулся и запустил кокосом в ствол. Пальма вздрогнула, вверху что-то зашуршало. Винченцо не успел глазом моргнуть, как рядом на песок упали два кокоса, едва не стукнув его по голове.

Ангелика хихикнула. Кирк расхохотался.

– Dummie[2]!

Винченцо обернулся, что-то пробормотал, затем поднял один из кокосов, отошел от пальмы метров на пять, снова размахнулся и запустил кокосом в пальму. Глаз подвел Винченцо. Кокос пролетел в полуметре от ствола и скрылся в джунглях, нависших над берегом.

– Hey, man! You're loser[3]! – крикнул Кирк.

– Fottiti! – послышалось в ответ.

Винченцо уперся о шершавый ствол пальмы, той самой, которую бомбардировал кокосами, и давай тереться спиной. Блаженство появилось на его лице, изо рта понеслось мычание.

Ангелика улыбнулась. Понимала его. И сама, едва ступила на берег, сразу принялась кататься спиной по пляжу. Каким же невероятным наслаждением было ощущать твердую поверхность! Вряд ли это поймет обычный человек, сухопутная крыса, для которого земля под ногами так же естественна, как и воздух, которым он дышит. А вот окажись он на неделю-другую вдали от берега на резиновом плоту или лодке, желание потереться спиной о твердую поверхность станет для него таким же сильным, как желание напиться для изнывающего от жажды.

Ангелика заметила, как Винченцо снова взял в руки кокос, на этот раз размером меньше, чем предыдущие, поднялся на ноги, отступил от ствола подальше, размахнулся и бросил кокос. Кокос ударился о ствол пальмы, отскочил и упал на горячий песок.

– Merda[4], – выругался Винченцо, приблизился к кокосу, поднял с земли и огляделся. Чуть дальше на берегу заметил большой камень, торчащий из песка, хмыкнул и направился к нему. У камня он опустился на колени, взялся за кокос двумя руками, замер на миг, размахнулся и ударил кокосом о камень. Второй, третий, четвертый. Винченцо все бил и бил кокосом о камень. В какой-то миг кокос не выдержал и треснул. Тонкий ручеек кокосового молока скользнул из трещины и потек по кожуре кокоса, но Винченцо, казалось, этого не заметил – продолжал бить кокосом о камень, пока тот в итоге не раскололся на части. Винченцо довольно хохотнул, вытер рукой пот со лба, подхватил кокосовые остатки и зашагал к лагерю.

– Ваше молоко, – Винченцо протянул синьоре Полетте часть кокоса, сам же приблизился к лодке, вытащенной на берег, порылся среди вещей спассательного комплекта, вернулся назад и плюхнулся под пальмой.

Ангелика увидела в его руках консервный нож, которым тот принялся срезать мякоть кокоса и бросать в рот.

– Ммм, – замычал Винченцо. – Да это лучше, чем мое любимое тирамису[5]. Ангелика сглотнула, посмотрела на часть кокоса в руке Винченцо.

– Что же это за молоко такое? – возмутилась синьора Полетте, рассматривая мякоть кокоса, провела по ней пальцем, затем сунула его в рот. – Оно же совсем не жидкое.

– Это не молоко, – Винченцо бросил в рот кусок мякоти и кивнул в сторону. – Молоко там, на песке.

– Что же мне его теперь, грызть этот кокос?

– Можете грызть, можете смотреть, – отмахнулся Винченцо. – Вы просили открыть, я открыл.

Ангелика отвернулась от Винченцо и побежала взглядом по берегу, цепляясь за ровную цепочку следов на песке, поднялась и пошла прочь от лагеря.

– Эй, ты куда? – сзади донесся голос Винченцо. – За докторишкой пошла? Ну, ну. Смотри, чтобы он тебя там… не это… не отымел под какой-нибудь пальмочкой.

Хохот ударил в спину Ангелике, но она даже не обернулась, бросила под нос "Stupido[6]" и продолжила путь.

Солнце клонилось к горизонту. Влажный, теплый, насыщенный благоухающими ароматами природы воздух наполнял грудь Ангелики, заставляя ее снова и снова радоваться тому, что ужас остался позади, а теперь их ждет счастье, счастье и только счастье. Ангелика мечтала о том, чтобы как можно быстрее забыть обо всех бедах и несчастьях, выпавших на их долю. Мечтала о доме, о встрече с родителями. Совсем скоро она вернется к цивилизации, а о том, что было, будет вспоминать как об очередном кошмаре, плохом сне, которые иногда посещают людей, посещают, пугают, но обязательно уходят. И этот кошмар уйдет. Только надо подождать. Совсем немного.

Ангелика остановилась и осмотрелась. Слева шуршали волны, накатывая на прекрасный, девственно-белый пляж. Сквозь кристально-чистую, прозрачную как льдинка воду океана проглядывало дно, усеянное разноцветными кораллами, синими, зелеными, бурыми водорослями. Океан был тих и спокоен, тянулся к далекому, неуловимому горизонту и терялся где-то там, сливался с небом, по которому улитками ползли облачные шапки. С воды то и дело налетал легкий, как пушинка, свежий, как только выжатый апельсиновый сок, бриз, игривым мальчишкой дергал за давно нечесанные волосы, нежным влюбленным поглаживал давно немытую кожу и шептал – слова ль любви, слова ль надежды. На губах Ангелики играла радостная улыбка. На душе было тихо и спокойно, как тот океан, что медленно, размеренно накатывал на берег. Время от времени взгляд девушки приковывали к себе низко скользившие над водой олуши.

Справа тянулись джунгли. Зеленым войском нависли они над берегом, словно готовились атаковать вялый и ленивый океан. Из деревьев Ангелика узнала только кокосовые пальмы с раскидистыми кронами и крупными плодами. Но были здесь и другие деревья, с серыми стволами, зелеными, овально-продолговатыми листьями с острыми концами, и плодами желтого цвета, размером с яблоко, а формой со сливу. Из джунглей доносились крики птиц.

Над головой то и дело проносились с громким жужжанием большие жуки.

Ангелика сорвала с дерева плод, понюхала, откусила кусок, пожевала и проглотила. Понравилось, нарвала еще с пяток, опустилась на корточки под пальмой и принялась грызть. Взгляд девушки гулял по необъятным просторам океана, ловил птиц, возвращался и цеплялся за горячий песок. Ангелика все никак не могла поверить в то, что под ней не шатающийся, будто пьяный океан, а земля, твердая, ровная, а главное, недвижимая, будто гора. Глупая улыбка не сходила с ее лица. Все казалось сном и так хотелось, чтобы этот сон никогда не заканчивался.

Было жарко, но это была не та иссушающая тело жара, действие которой Ангелике довелось испытать на себе во время изматывающего скитания по просторам Атлантики. Воздух был даже приятный. Не сушил легкие, не жег кожу. Но влажность была высокой, и это ощущалось в воздухе.

Ангелика повернула голову в сторону лагеря, но не увидела его, так как лагерь скрывала от глаз изломанная береговая линия. Целый день они провалялись на берегу. С того самого момента, как лодка ткнулась носом в берег. Правда, чтобы добраться в целости и сохранности до такого долгожданного берега им пришлось здорово поработать, вычерпывая из лодки воду. Так и плыли. Алессандро и Кирк работали веслами, синьора Полетте черпаком, остальные руками. Ангелика даже не обращала внимания на язвы на руках, так хотелось поскорее оказаться на берегу. К несчастью, уже недалеко от берега они пропороли рифами дно лодки, и теперь лодка была ни на что не годна. Но это никого уже не беспокоило, так как все предвкушали возвращение домой, ведь где земля, там обязательно должны быть люди. То, что за целый день они никаких людей не встретили, также никого не беспокоило, людей надо искать, а не сидеть и ждать, пока они явятся. Только вот решили заняться поисками завтра, сегодня же всем хотелось просто поваляться на берегу, отдохнуть, расслабиться в тени пальм, забыть о тревогах, помечтать, в конце концов.

Ангелика доела фрукты, вытерла руки о футболку, поднялась с земли и приблизилась к воде, посмотрела по сторонам, но никого не увидела. Сняла футболку (подумала, что перед тем, как появиться в ней на людях, ее стоило бы выстирать) и бросила на песок, рядом положила трусики, сверху кусок бинта, которым перехватывала на затылке волосы, и ступила в воду. Кое-как вымылась, помыла голову. В какой-то миг Ангелике пришлось пожалеть об отсутствии всевозможных гелей, шампуней, кондиционеров. Даже простому мылу сейчас была бы, ой, как рада. Но об этом всём оставалось только мечтать.

Ангелика выбралась на берег и оделась, тряхнула головой, мокрые длинные волосы упали на плечи. Решила не перехватывать их снова на затылке бинтом. Быстрее высохнут. Ангелика подняла с песка кусок бинта, осмотрелась и направилась по следам Алессандро.

Не прошла и ста метров как увидела на краю леса Алессандро. Тот стоял на коленях и рыл ножом землю.

«Могилу», – догадалась девушка, заметила рядом с Алессандро сверток, взгрустнула. От того солнечного настроения, которому она отдавалась минуту назад, и след простыл. «Наверное, я не вовремя. Ему лучше побыть самому», – засомневалась Ангелика, глядя на обнаженную загорелую спину Алессандро. Хотела, было, уйти, но передумала.

– Я не помешала? – Ангелика остановилась позади Алессандро.

Алессандро вздрогнул, обернулся и посмотрел на девушку. Встревоженное выражение сменилось спокойствием, когда узнал Ангелику, относительным спокойствием. Насколько спокойным может быть отец, роющий могилу собственному ребенку? Сердце Ангелики защемило, когда она заметила, как блеснули на солнце в уголках глаз Алессандро слезы.

– Нет, нет, что ты. Ты мне помешать не можешь.

Ангелика отошла в сторону, опустилась на корточки у ближайшей пальмы и оперлась спиной о ствол. Алессандро продолжал рыть землю, а Ангелика смотрела на океан или на небо. Избегала смотреть в сторону Алессандро, так как чувствовала беспокойство, видя могилу.

– Ты ей нравилась, – нарушил затянувшуюся паузу Алессандро. – Но ты это и сама знаешь. Она это говорила.

Алессандро говорил, не оборачиваясь. То ли не хотел прерывать работу, то ли не хотел, чтобы Ангелика видела слезы на его глазах.

– Я помню, – отозвалась девушка, рассматривая белые барашки на гребнях небольших волн, с завидным упрямством накатывавших на берег. – Она была хорошей девочкой.

– Она была… была… – прошло столько времени с момента гибели дочери, но Алессандро, казалось, до сих пор не мог поверить в ее смерть, – она была великолепной, моя Луиза.

До ушей Ангелики донесся всхлип. Она обернулась и увидела, как плечи Алессандро поникли, а из груди начали рваться, как собаки с цепей, безвучные рыдания. Сердце Ангелики сжалось от боли, на глазах, будто по волшебству, возникли капельки соленой, как океан, воды. Девушка поднялась на ноги и приблизилась к Алессандро, опустилась рядом на колени и положила ладонь тому на плечо.

– Там, где она сейчас, ей, наверное, намного лучше, чем было бы здесь, – сами собой из груди понеслись слова утешения.

– Я хочу в это верить, но… но мне так не хватает моей малышки, – Алессандро сотрясли рыдания, скорее интуитивно, чем осознанно, его лицо ткнулось в грудь Ангелики. – Она была для меня всем… Смыслом моей жизни… С ее смертью я утратил все, что у меня было…

Ангелика обняла Алессандро за плечи. Вонь от немытых волос Алессандро ударила в нос Ангелики, но девушка не обратила на это внимания. Совсем немного времени назад запах ее волос был не лучше. Вместо этого она смотрела на скомканные, грязные, с островками седины по бокам головы волосы Алессандро и думала о том, какой несправедливой может быть жизнь. Ей было жалко Алессандро даже больше, чем себя. Она-то никого не потеряла. Скоро она забудет обо всем, что с ней произошло, а вот Алессандро, забудет ли он? Сможет ли забыть? Или этот кошмар будет преследовать его до конца жизни?

Глядя на рыдающего у себя на груди Алессандро, Ангелика понимала, что, в отличие от нее, Алессандро никогда не сможет забыть ту роковую катастрофу, которая навсегда разлучила его с дочерью. Разлучила, по его же признанию, со смыслом его жизни. И даже если попытается забыть, то преждевременная седина на висках никогда не позволит ему это сделать, будет немым, бередящим душу, ежедневным напоминанием о прошлом.

Ангелика сильнее прижала к груди голову Алессандро, посмотрела на яму, которую копал Алессандро, отвернулась к океану. Минуты бежали, а они так и сидели – один рыдал, второй утешал. Наконец Алессандро вытер тыльной стороной ладони глаза и вернулся к прерванному занятию.

– И дня не проходит, чтобы я не винил себя в ее смерти. Было бы лучше, если бы я умер, а она осталась жива.

– Но ты же ни в чем не виноват. Да и что ты мог сделать? Ты же не мог знать, что ремень безопасности…

– Насчет ремня я обманул, – Алессандро ковырнул землю ножом, выгреб ее руками из могилы. – Ты помнишь, как стюардесса проводила предполетный инструктаж? Она говорила в частности о том, что надо делать, если произошла разгерметизация салона. О том, что в первую очередь мы должны позаботиться о себе, надеть кислородные маски себе на лицо и только потом помогать соседу по креслу. Я оказался хорошим учеником. Очень хорошим… Когда произошла разгерметизация салона, я поступил так, как и сказала стюардесса, подумал в первую очередь о собственном выживании. Схватил свалившуюся на меня сверху кислородную маску и попытался надеть ее, но это оказалось не так легко в такой критической ситуации. Мои руки меня не слушались. Я чувствовал, что теряю драгоценные секунды, но ничего не мог с собой поделать. Я боялся, ужасно боялся, запаниковал. Даже не помню, как мне все же удалось надеть эту треклятую маску. Секунду-другую я приходил в себя. Когда же я повернул голову и посмотрел… посмотрел на Луизу, – Алессандро прекратил рыть землю, плечи его вновь содрогнулись, – моя малышка была уже без сознания… Наверное, она растерялась, так же… так же, как и я, не знала, что делать. Все надеялась на меня. Надеялась, что спасу ее. А я… я не спас. Своей медлительностью я убил ее, убил своего ребенка. Трус. Трус!

Алессандро размахнулся и всадил нож в землю чуть ли не по рукоять. Рванул его вверх и вновь вогнал в землю, затем снова и снова. Гнев на самого себя, обида на судьбу – все смешалось в этих неистовых попытках "убить" землю.

Ангелика смотрела на бесновавшегося Алессандро, раскрыв глаза, с тревогой и в то же время с жалостью, затем накрыла рукой его руку.

– Алессандро, перестань. Ты не трус. Трус бросил бы меня без сознания в тонущем самолете. Трус оставил бы меня на съедение акулам, а не бросился спасать. Если бы не ты, мы бы все давно уже умерли.

– Нет, не если бы не я, – Алессандро прекратил кромсать землю. – Если бы не… – тут он посмотрел на сидевшую рядом девушку и запнулся. – Я часто думаю, что зря взял билет на этот самолет. Тогда бы… тогда бы ничего этого не было, – Алессандро выгреб землю из ямы, окинул взглядом окрестности и вновь всадил нож в землю. – Когда самолет каким-то чудом не врезался в поверхность океана, а приводнился, я не потерял сознание, поэтому видел все, что происходило до самой последней секунды, видел, как самолет разваливается в воздухе, и все ждал удара – я бросился к Луизе, но она была уже мертва. Никогда не забуду выражение ее лица. Бедняжка. Надеюсь, она не сильно мучилась перед смертью. Первой моей мыслью было свернуть себе шею. Я не знал, как буду жить дальше без своей малышки. У меня же кроме нее и матери больше никого не было…

Ангелика открыла, было, рот, собираясь подробнее расспросить о матери девочки, но оставила вопрос на потом, не желая перебивать Алессандро. Над головой закричал попугай, взмахнул крыльями и улетел вглубь джунглей.

– …Но я не свернул себе шею, увидел, как Винченцо вместе с другими, кто не был без сознания и не получил никаких существенных травм, побрел к спасательным выходам на крыльях. Потом я снова посмотрел на свою малышку, посиневшую, в проеме между креслами заметил тебя. Ты была без сознания, предплечье было в крови, а рядом валялся сундучок – ты знаешь, многие девушки носят такие вместо сумочек. Края сундучка были металлические, один край – в крови. Должно быть, именно так ты и распорола себе руку. Глядя на свою мертвую малышку и на тебя, все еще живую и… и такую красивую, что… – Алессандро бросил на Ангелику быстрый взгляд. – В общем, я не мог позволить тебе умереть. Я не хотел больше смертей по моей вине. Ведь если бы я не спас тебя, твоя смерть была бы на моей совести, а я как-никак доктор… Ладно, все это неважно… Прости, мне надо похоронить Луизу. Именно поэтому я и забрал ее из самолета. Не хотел, чтобы ее маленькое тельце стало кормом для рыб. Не хотел, чтобы ее душа осталась в заточении глубоко на дне океана, – Алессандро отложил нож и перевел взгляд на небо.

Земля на краю джунглей оказалась глинистой, со всевозможными камешками и раковинами, которые затрудняли ее рытье, поэтому могила была небольшой. Сантиметров тридцать в глубину, не больше.

Алессандро подхватил сверток и бережно уложил в могилу. Минуту-другую стоял статуей и смотрел на сверток, затем принялся руками загребать землю в яму. Закончив, взял нож, поднялся на ноги и направился вглубь джунглей. Спустя минуту он вернулся, держа в руках помимо ножа кусок лианы и две тонкие ветки. Соорудил крест и воткнул в землю на могиле.

– Покойся с миром. Пусть земля тебе будет пухом.

Какое-то время Алессандро стоял у могилы дочери, затем повернулся к Ангелике.

– Я иду в лагерь. Ты со мной?

– Да, – Ангелика поднялась с земли, отряхнула ноги от песка. – Могу я спросить?

– О чем угодно.

– Ты говорил, что у тебя кроме Луизы и матери больше никого не было. А мать девочки. Ты говорил, что…

– Она умерла год назад, погибла в… в автомобильной катастрофе, а теперь вот дочь… в авиакатастрофе. В какой же катастрофе мне уготовано умереть?

– Не думай об этой. Скоро вернешься в Америку и…

– И что? Что я буду делать в Америке без Луизы? – Алессандро посмотрел на Ангелику.

– Продолжать жить. Ты же не старик, чтобы ставить крест на себе. Обязательно полюбишь кого-нибудь, и у тебя снова будут дети. Ведь как говорят: время лечит.

Алессандро устремил на Ангелику долгий взгляд, взгляд настолько долгий, что Ангелика даже смутилась, отвернулась и побежала взглядом по поверхности океана.

– Ты когда-нибудь теряла близких? – спросил Алессандро, отведя взгляд от девушки.

– Нет, – призналась та.

– Если бы теряла, тогда бы знала, что это только слова. Время не лечит. Раны, однажды оставленные на сердце, остаются там навсегда. Время может подлечить их, но не вылечить… Идем. Нам надо собрать вещи прежде, чем сядет солнце. Лично я не хочу завтра тратить время на сборы. Чем раньше мы выйдем к людям, тем раньше забудем этот кошмар, – сказав это, Алессандро направился вдоль старой цепочки следов назад к лагерю.

Ангелика посмотрела на могилку, перевела взгляд на Алессандро и двинула следом.

С самого утра разразился самый настоящий тропический ливень. Алессандро взялся наполнять пустые сосуды свежей дождевой водой. Остальные смотрели на него, как на сумасшедшего, не понимая, зачем он это делает. Разве мало кокосов? А если сильно захотеть, то можно и какую-нибудь речушку поискать или на крайний случай ручеек. При таком буйстве растительности каждый думал, что где-то рядом обязательно должен быть источник пресной воды. Иначе как бы деревья получали воду. Алессандро считал так же, но сказалась привычка, да и опыт скитаний по океану научил ценить каждую каплю пресной воды.

Ливень продолжался недолго. Короткий, но мощный, он вымочил всех с головы до пят. Ангелика этому даже радовалась, так как после вчерашнего купания в океане на коже осталась соль, а теперь появилась великолепная возможность избавиться от нее. Того же самого нельзя было сказать о Винченцо и Кирке. То один, то второй пускал в ход крепкое словцо, проклиная дождь, а с ним заодно и весь окружающий мир, заставивший их испытать на себе все прелести тропического дождя.

Едва ливень прекратился, Алессандро забросил на плечо одеяло с их скарбом: недавно наполненными тремя сосудами с водой и коробкой со спасательным комплектом, подхватил с земли нож-мачете и двинул вглубь джунглей, направляясь к холму, который они заприметили еще тогда, когда были в открытом океане. Еще вчера Алессандро предложил подняться на холм и с его вершины осмотреть окрестности. Несмотря на ворчание Винченцо, желавшего двигаться по пляжу, а не лезть через непроходимые чащи, предложение Алессандро было поддержано. Теперь оставалось только его реализовать. До холма было недалеко, с полкилометра. Единственную трудность представляли собой сами джунгли.

Отдалившись от берега, путешественники попали в тропический рай, наполненный птичьими криками, сладкими ароматами каких-то желтых, красных цветов и… и свисающими с деревьев лианами, через которые приходилось прорубаться с боем. По голеням шлепал папоротник, голые стопы ступали по мягкому мху. На стволах деревьев росли орхидеи и лишайник. Чем дальше они уходили в джунгли, тем чаще Винченцо проявлял недовольство. Немного прошло времени, как заявил о себе и Кирк. Бурча под нос, он с яростью дикого слона хватал ближайшую лиану и срывал ее с дерева, чтобы отбросить от себя как можно дальше.

Ангелика, несмотря на то, что ей было не легче других, хранила стойкое молчание, шагала рядом с Алессандро. Как бы ей ни было тяжело, она даже умудрялась любоваться по дороге величественной красотой тропического леса. Маленькая колибри, зависшая над цветком орхидеи, или крикливый попугай на ближайшей ветке – все привлекало ее внимание. Даже влага, пропитавшая ее футболку и джинсы, которые она решила одеть, чтобы не смущать чужих людей своим полуобнаженным внешним видом, не могла отвлечь ее от того, что происходило вокруг. В руках девушка держала кроссовки и сосуд с водой, который ей дал Алессандро. Сказал, если захочет, может поделиться водой с Эбигейл или синьором Дорети. Но Эбигейл, как и Винченцо, больше нравилось кокосовое молоко, особенно теперь, когда Алессандро научил их правильно раскалывать кокос. Даже сейчас она шла позади Ангелики с кокосом в руках, расколотым на две части.

За Эбигейл шли синьора Полетте и как всегда молчаливый синьор Дорети. Кирк шел рядом с Эбигейл, а замыкал шествие Винченцо. Ангелика то и дело слышала его недовольный голос и обвинения в адрес Алессандро, затащившего их в "эти чертовы джунгли". Но Алессандро эти нападки оставлял без внимания, успел с ними свыкнуться. Винченцо же такое поведение Алессандро только сильнее раздражало, и в спину Алессандро стрелами неслись новые упреки. В какой-то момент Ангелика даже подумала, а не лучше ли было оставить Винченцо умирать, когда была такая возможность. Но тут же поспешила отогнать эту жестокую мысль. Так или иначе, им всем тяжело. Каждый справляется с тяготами так, как умеет.

После нескольких часов упорных попыток продраться сквозь джунгли, их взору открылась небольшая равнина, поросшая травой и одиночными деревьями. Посреди равнины возвышался тот самый холм, к которому они так спешили добраться.

– Я больше с места не двинусь, – проворчал Винченцо, вытер рукой пот со лба и повалился на траву.

– Я тоже устала, – вздохнула Эбигейл и опустилась рядом. – Моим ногам нужен отдых. А еще я соскучилась по океану. Глупо, да? Я знаю. Зато там был пляж, и можно было понежиться в теплой воде.

– Потерпи, милая, – сказала синьора Полетте, опускаясь на траву под ближайшим деревом. – Скоро ты будешь думать только о том, как хорошо, что этот ужас закончился, сидя в каком-нибудь ресторане в Нью-Йорке и потягивая кофе. Как же я соскучилась по кофе. Глоток крепкого кофе, и я бы почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Скорее бы выйти к людям. Первое, что я сделаю, попрошу большую чашку кофе с изумительной пенкой и обязательно без сахара. Не люблю кофе с сахаром. Сахар только портит вкус этого чудесного напитка.

– А я бы сейчас не отказалась от обычного хотдога, – мечтательное выражение появилось на лице Эбигейл. – И как можно больше кетчупа, горчицы, майонеза. И сосиску как можно лучше прожарить, чтобы шкурка хрустела на зубах. А еще я бы не отказалась…

– Эй, может, хватит? – вскинулся Винченцо. – Тебе делать больше нечего, как изводить себя и нас заодно своими идиотскими фантазиями?

– Не хочешь слушать, закрой уши.

– Закроешь рот, мне не надо будет закрывать уши, – огрызнулся Винченцо.

– Придурок.

– Эй, детка, не нарывайся.

– А то, что? Закроешь мне рот? Попробуй. Тогда тебе придеться разбираться с Кирком.

– Научи его еще гавкать, – осклабился Винченцо и растянулся на траве.

– What are you speaking about[7]? – Кирк повернул голову к Эбигейл, услышав собственное имя.

– Do not pay attention[8], – отмахнулась Эбигейл.

– Вам не надоело бросаться друг на друга? – синьора Полетте свела брови, посмотрела на Эбигейл, затем на Винченцо. – И не дети же…

– Я пойду, заберусь на холм, – Алессандро наклонился к Ангелике. – Нечего зря тратить время.

– Я с тобой. Мне тоже не хочется сидеть, сложа руки.

Они пересекли равнину и начали карабкаться на холм. Время от времени Алессандро протягивал руку Ангелике, помогая ей подниматься. Холм был не крутой, пологий, но высокий. К тому же мягкая земля, орошенная утренним ливнем, разлазилась под ногами, тем самым препятствуя подъему. Когда же взобрались на вершину холма, оба изрядно устали. Но отдыхать никто и не подумал, так как спешили увидеть, в каком направлении двигаться, чтобы добраться до людей.

Ангелика смотрела по сторонам и чувствовала, как учащенно бьется сердце. Куда ни глянь, тянулись джунгли с редкими проплешинами-лужайками. Холм был один, тот, на вершине которого стояли они. Не было видно ни рек, ни озер. Не видно было и дорог. Глаза не радовали своим видом ни жилые дома, ни промышленные комплексы, только зеленое море джунглей. Чем больше Ангелика вертела головой по сторонам, тем отчетливее ощущала, как в груди растет отчаяние. Нет. Не из-за джунглей. Джунгли не были бесконечны. Она видела их край справа, слева, спереди и сзади. И этот край был не так уж и далеко, чтобы до него не добраться пешком. И все же с каждой секундой отчаяние становилось все сильнее.

Ангелика услышала, как рядом подал признаки жизни Алессандро, испустил то ли вздох, то ли стон. В тот же миг силы оставили ее, и если бы не Алессандро, вовремя ее подхвативший, она бы растянулась на траве. На глаза девушки набежали слезы, когда она увидела, что, куда ни глянь, всюду сверкал океан. Справа, слева, спереди и сзади. Он как будто издевался над ними. Не хотел отпускать. Но, главное, он разрушил их мечты.

Они оказались на острове и, судя по всему, остров был необитаемый.

Глава 1

Леопольдо

Корабль качнуло. Леопольдо сунул руку под подушку, повернул голову на другую сторону и выругался. Звук голоса наполнил каюту, но тут же умер, раздавленный равномерным тихим гулом, идущим откуда-то снизу, из самого сердца контейнеровоза – машинного отделения.

Леопольдо почувствовал, как к горлу подступил комок, снова выругался, затем немощным стариком сполз с кровати на пол и на четвереньках пополз к столу, ютившемуся в дальнем углу каюты. Леопольдо схватил со стола таблетку и бросил в рот, дрожащей рукой взял стакан с водой, стоявший тут же, и влил в себя жидкость, ощутил, как таблетка, подхваченная водой, словно лодка волной, отправилась в путешествие по пищеводу.

«Какая это уже? Шестая или восьмая?» – подумал невольно, надеясь, что этой таблетке, в отличие от ее предшественниц, удастся лучше справиться с морской болезнью.

Пока полз назад к кровати, держал глаза закрытыми, дабы, не дай бог, не взглянуть на этот чертов серый ковролин на полу. Почему-то он вызывал у него отвращение. Наверное, дело было в цвете. Будь ковролин более веселого цвета, возможно и отношение к нему было бы другим. Казалось, цвет ковролина гармонировал с тем внутренним состоянием, в котором пребывал Леопольдо вот уже который день. Сначала он узнал от капитана о смене курса контейнеровоза, а потом подхватил морскую болезнь. Или это она его подцепила. Для Леопольдо это оказалось не так уж важно. Главное, что он встретился с этой мучительницей сухопутных существ и теперь вот уже второй день она не дает ему покоя, мучая приступами тошноты, температурой и рвотой. В минуты приступов Леопольдо не раз проклинал корабль, море и себя впридачу, особенно себя. Это надо же было быть таким идиотом, чтобы ввязаться в такую авантюру, уже одно начало которой вызывало протест и негодование в его воспаленном болезнью мозге.

Леопольдо запрокинул голову и посмотрел на иллюминаторы. Они были приоткрыты, и, тем не менее, Леопольдо казалось, что в каюте очень душно. Когда ему станет легче, в чем Леопольдо начал уже сомневаться, он, так и быть, прислушается к совету капитана и выйдет на палубу подышать свежим воздухом.

Когда он только прибыл на контейнеровоз с одним лишь рюкзаком за плечами, капитан сказал ему, что первое время может быть тяжело, поэтому ему стоит набраться сил и терпения. В чем именно проявится эта тяжесть, Леопольдо узнал уже потом, когда познакомился вплотную с морской болезнью. Но понял, что это только начало. Достаточно было пройти всего лишь нескольким дням, чтобы Леопольдо осознал, что жизнь на корабле значительно отличается от той, которую он вел на суше. И хотя он не был частью экипажа, и у него не было каких-либо обязанностей на корабле, кроме как не путаться под ногами и не заходить туда, куда не следует, все "удобства" жизни в море он ощущал наравне с членами экипажа контейнеровоза. И в первую очередь это непрекращающаяся качка и замкнутое пространство корабля, с которыми Леопольдо, в отличие от тех же членов корабля, пришлось познакомиться впервые. Возможно, с замкнутостью корабля Леопольдо еще смирился бы, но вот с качкой, то и дело норовящей тебя сбить с ног, мириться было сложнее. Поэтому, лежа в каюте на кровати, Леопольдо с одной стороны ощущал облегчение от того, что, лежа, качка ощущаяется не так сильно, как стоя, но, с другой стороны – лучше бы он испытывал каждый день качку, чем валялся на кровати, мучаясь морской болезнью. Даже таблетки от нее, те, которые принес ему по просьбе капитана Игме, один из членов команды, не помогали. По крайней мере, Леопольдо так казалось.

За эти дни Леопольдо часто возвращался мыслями в недавнее прошлое, в тот день, когда приехал в Геную, оставил машину на стоянке и поднялся на борт "Италии". Не поспешил ли он остаться на корабле, когда узнал, что корабль не доставит его на Кубу? По крайней мере, в ближайшем будущем. Но был ли у него выход? Об изменении маршрута капитан сообщил ему уже в море, когда они, ведомые лоцманом, покинули старый порт Генуи и вышли в Средиземное море. Почему ему не сказали об этом раньше? Хотел бы он знать. Возможно, из-за спешки, с которой они покидали порт. Как бы то ни было, но об изменении маршрута контейнеровоза он узнал уже в открытом море, и на вопрос, что ему делать дальше, капитан ответил прямо: или плыть с ними в Шанхай (а именно туда теперь направлялся контейнеровоз), где он сможет пересесть на другой корабль, на котором и пересечет Тихий океан, чтобы добраться до Кубы, или возвращаться в Геную, правда, делать это пришлось бы вплавь, так как поворачивать корабль назад никто не собирался, как и предоставлять спасательную шлюпку в распоряжение Леопольдо.

Известие о том, что контейнеровоз направляется не на Кубу, а в Китай, поначалу повергло Леопольдо в шок. Но как заметил капитан: он работает не на себя, у него есть хозяин, и он направляется туда, куда укажет ему этот хозяин. Он и сам узнал о смене курса за несколько часов до отплытия, поэтому пришлось в авральном порядке разгружать ранее погруженные контейнеры, чтобы, по словам капитана, освободить место под китайский металллолом. В конце их разговора капитан посоветовал Леопольдо не горевать, в качестве компенсации он возьмет с него только половину ранее обговоренной суммы за проезд. Леопольдо этим и удовлетворился. Другого выхода у него все равно не было. Правда, можно было бы сойти в ближайшем порту, например, в египетской Александрии, но эту мысль Леопольдо сразу отмел, так как не хотел иметь проблем с пограничной службой страны. В итоге Леопольдо остался на "Италии". Да и двигаться в западном направлении или восточном было не так уж и важно. Главное, что он в любом случае доберется до Кубы. Быть может, позже, чем хотелось бы, но здесь уже выбирать не приходилось.

Леопольдо отвели собственную каюту, небольшую, чистую и уютную. Конечно, это был не президентский номер в гостинице класса "люкс", но и тем, что было, Леопольдо готов был довольствоваться. В каюте, помимо стола, также имелся небольшой столик, мягкое кресло на четырех металллических ножках, с подлокотниками, холодильник и даже телевизор с DVD-проигрывателем. Рядом со столом стояла белого цвета пластиковая мусорная корзина. На столе находился кнопочный белый телефон, а над столом висели лампа и полка с книгами. Недалеко от входной двери к стене мостился шкаф. Был здесь и собственный санузел.

Не забыли с Леопольдо провести и инструктаж, показали, где находится спасательный жилет, куда бежать и что делать в случае нападения пиратов, пожара и других чрезвычайных ситуаций. Услышав про пиратов, Леопольдо подумал, что ослышался, и даже переспросил у старпома, который и проводил инструктаж. Нет. Оказалось, не ослышался. Старпом подтвердил и даже добавил, что если не повезет, Леопольдо их даже увидит.

Помимо капитана и старпома итальянцев на корабле больше не было. Команду корабля составляли девятнадцать человек, большинство из которых были представителями народа моря – филиппинцами. Была еще парочка кадетов, также филиппинцев. Старпом Джеромо Кьяци пообещал даже провести экскурсию по кораблю, но из-за морской «подруги», скосившей Леопольдо, экскурсию пришлось отложить на неопределенное время…

В дверь постучали. Леопольдо приподнялся на локте, думая, кого принесло. Когда дверь открылась, на пороге возник стюард-филиппинец. Звали его то ли Мануэль, то ли Мигель. Леопольдо не запомнил. Но малый был хороший, улыбчивый, веселый, с хитринкой в глазах. Леопольдо даже показалось, что сначала он увидел улыбку до ушей стюарда и только потом его самого. Как обычно в темно-синей футболке и светлых штанах. Невысокого роста, короткостриженый. В руках стюард держал поднос с тарелками. Войдя в каюту, филиппинец поставил поднос на стол и приблизился к дивану.

– How are you feeling[9]? – сверкнул желтоватыми зубами.

– Чертов английский, – пробормотал Леопольдо. – Если хочешь что-то узнать, спрашивай на итальянском.

Капитан его еще в первый день проинформировал, что язык общения на корабле английский, поэтому если хочет общаться с экипажем, пусть начинает изучать английский. Леопольдо тогда сказал, что сможет обойтись и без общения с экипажем. Капитан ничего не сказал в ответ, только ухмыльнулся и пожал плечами. Теперь же Леопольдо понимал, что язык для него не роскошь, а необходимость. Вспомнил, что и официальный язык Бермуд также английский. Может быть, капитан все же был прав, предлагая взяться за английский. Говорил даже, что в каюте, в которой сейчас обитал Леопольдо, некогда проживала парочка итальянских студентов из Милана, решивших в одно время покататься на корабле по Средиземноморью, а заодно и подучить английский. После них остались кое-какие книги, которые теперь могут сослужить службу Леопольдо. Надо было только порыться на книжной полке. Может, когда-то Леопольдо и пороется там, а сейчас ему хотелось только одного – чтобы морская болезнь попрощалась с ним как можно скорее.

– Are you hungry? You have a lunch here, – стюард указал на поднос на столе, развернулся и двинул к выходу. – I'll be back later[10].

Дверь закрылась, и Леопольдо снова остался один.

– Чертов английский. Придется учить, – Леопольдо поднялся на ноги, но тут же вновь вернулся в лежачее положение, когда заметил, как пол начал уходить из-под ног. – Еда подождет. Не больно уж я и проголодался.

Леопольдо уставился в потолок и какое-то время сверлил его взглядом, затем закрыл глаза.

«Может, зря это все? – подумал. – Не лучше ли было бы остаться в Ареццо? Вычеркнуть из жизни те два года, начать жизнь заново… Вычеркнуть из жизни Ангелику… Можно было бы, если бы это было возможно».

Несколько часов спустя Леопольдо полегчало, и он даже смог поесть. Съел немного принесенного стюардом риса. Попробовал мясо. Едва не вырвало. Мягкое и сладкое. Полуфабрикат, одним словом. Ограничился рисом, колой из баночки и булочкой.

Когда стюард вернулся за подносом, Леопольдо спал, утомленный борьбой с морской болезнью.

Леопольдо провалялся в каюте всю дорогу до Александрии. Раз или два он выглядывал из иллюминатора, чтобы окинуть взглядом просторы Средиземного моря. Видел немного, так как иллюминаторы его каюты частично загораживали контейнеры. Но и того, что видел, оказалось достаточно, чтобы получить представление о Средиземном море. Море как море. С силуэтами кораблей и очертаниями далекой земли на горизонте, спокойной поверхностью, залитой солнечным светом.

Когда корабль подходил к Александрийским берегам, Леопольдо снова побеспокоил стюард. Как и раньше, прежде чем войти в каюту, он постучал в дверь. Все такой же радостный и счастливый, он сказал свое "How are you feeling?", после чего помахал Леопольдо, приглашая того следовать за ним. Леопольдо не хотел покидать каюту, так как все еще ощущал слабость в теле после нескольких дней борьбы с морской болезнью. Но, видя, что филиппинец остановился у выхода и ждет его, Леопольдо ничего не оставалось, как подняться с дивана и последовать за ним. Путешествие оказалось коротким. Они оставили позади несколько коридоров, поднялись на лифте, прошли по коридору и остановились перед дверью.

– I've to go[11], – сказал стюард, после чего развернулся и ушел.

Леопольдо знал, что скрывается за дверью, так как был уже здесь в тот день, когда явился на контейнеровоз, готовый совершить самую большую в своей жизни авантюру.

Леопольдо надавил на дверную ручку и толкнул дверь, вошел в помещение и остановился, оказавшись на капитанском мостике. Если машинное отделение было сердцем контейнеровоза, то мостик можно было назвать его головой. Леопольдо сделал пару шагов вперед. За спиной остались столик с кофеваркой, холодильник и раковина. Справа виднелась дверь туалета, за которой мостился к стене странный шкаф серого цвета – дополнительный кондиционер, который используется часто тогда, когда корабль находится в тропиках и мощностей общесудового кондиционера не хватает, чтобы справиться с высокой температурой на корабле. Об этом Леопольдо узнал от капитана в первый день своего пребывания на борту "Италии".

– Добрый день, синьор Витале. Идите сюда, – Леопольдо услышал итальянскую речь, повернул голову на голос и заметил метрах в десяти от себя капитана у пульта управления судном. Рядом с ним – рулевого, старпома и кого-то из матросов-филиппинцев.

– Добрый день, – поздоровался Леопольдо, когда приблизился к пульту управления.

– Судя по виду, морская болезнь все еще с вами? – капитан бросил на Леопольдо взгляд и вернулся к рассматриванию берега вдалеке.

– Слабость, а так все нормально, – Леопольдо последовал примеру капитана, посмотрел в одно из окон мостика на огромный город, тянувшийся на многие километры вдоль побережья Средиземного моря.

– Добро пожаловать в Египет, синьор Витале, – между тем продолжил капитан. – Вы когда-либо бывали в Египте?

– Нет, – отозвался Леопольдо, рассматривая на горизонте город, будто вырастающий из-под воды по мере приближения корабля к берегу. – Я мало где был за пределами Италии.

– Ничего. Теперь у вас появилась возможность увидеть множество стран, – капитан взглянул на Леопольдо, кивнул вперед. – Это Александрия. Главный морской порт Египта. Считается вторым по величине городом после Каира. Удивительный город, некогда основанный Александром Македонским, город, в котором чудесным образом переплелось прошлое с настоящим. Когда-то Александрию знали как родину Александрийской библиотеки, некогда разрушенной, а сегодня вновь отстроенной, и Александрийского маяка, одного из семи чудес света, достигавшего высоты ста десяти метров. Кстати, сегодня на руинах маяка стоит крепость Кайт-бей…

– Он огромен, – пробормотал Леопольдо, вертя головой из стороны в сторону, пытаясь охватить начало и конец города.

– Если вы о городе, то Александрия простирается на тридцать два километра вдоль побережья Средиземного моря.

– Да, о городе. Он просто невероятен.

– Интересно, что вы скажете, когда окажетесь в городе… Я вас почему позвал? В Александрии мы пробудем недолго, всего несколько часов. У меня есть дела в городе, поэтому мне придется оставить корабль на некоторое время. Если желаете, могу составить вам компанию в прогулке по городу. Вам, в любом случае, нужен провожатый. Конечно, могу дать кого-нибудь из матросов в пару, но тогда вам придется объясняться с ним языком жестов.

– Я могу сойти на берег? – Леопольдо посмотрел на капитана.

– Конечно. Почему нет? Только с одним условием: у вас должен быть провожатый. Вы же не хотите иметь проблемы с пограничной службой?

– Нет, не хочу, – полуулыбка скользнула на лицо Леопольдо, взгляд вернулся к Александрии. Он уже мог видеть сверкавшие на солнце купола мечетей, крыши старинных дворцов, здания высоток в центре города и роскошных отелей на берегу. Но больше всего Леопольдо поразил Александрийский порт. Столько всевозможных плавсредств в одном месте он не видел даже в Генуе. Казалось, здесь даже плюнуть было некуда, обязательно попадешь, если и не в какой-нибудь катер, так в лодку обязательно. Здесь их было сотни.

– Я думал, из-за пограничной службы мне придется все время провести на корабле, – продолжил Леопольдо. – Но я бы с удовольствием сходил на берег. За эти несколько дней я уже успел соскучиться по земле.

– Кеп, лоцманский бот на подходе, – в разговор вмешался старпом, указав на небольшой катер, выскользнувший из порта, как пробка из бутылки. Судя по направлению его движения, он направлялся к "Италии".

– Очень хорошо, – отозвался капитан. – Команде приготовиться к приему на борт лоцмана. Синьор Витале, Хосе проводит вас в каюту, – капитан кивнул на матроса-филиппинца. – Я пошлю за вами кого-нибудь, когда соберусь на берег.

Капитан повернулся к филиппинцу и что-то ему сказал. Тот улыбнулся и двинул прочь с мостика, не забыв махнуть Леопольдо.

– Спасибо, капитан, – Леопольдо развернулся и направился за филлипинцем.

Александрия произвела на Леопольдо двоякое впечатление: с одной стороны жара, шум, гам, вездесущие торговцы с лотками, толпы босоногой ребятни в дырявых штанишках и футболках, то и дело норовившей всучить в руки какие-то дешевые подделки, или они просто что-то щебетали и тянули руки, выпрашивая деньги; с другой – великолепие города с его неповторимой, незабываемой восточной атмосферой, города современного, с легким налетом благородной старины. Леопольдо даже показалось, что современного в Александрии намного больше, чем старины. Прогуливаясь по городу с капитаном, он то и дело обращал внимание на витрины магазинов, вывески ночных клубов, библиотек. Замечал смуглых мужчин в длинных рубахах до пят с широкими рукавами без воротника, галабеях и в фетровых ермолках на головах, женщин – в черных платьях, о чертах лица которых можно было только догадываться, так как их головы покрывали черные платки, оставляя лишь небольшую прорезь для глаз. Это был другой город, другая страна, другая культура, для Леопольдо необычная, но по-своему удивительная, приковывающая к себе взгляды, пробуждающая любопытство и желание познать ее ближе. Но “на познать ближе” времени было немного.

За те несколько часов, что у них были до отправки "Италии", они побывали только в крепости Кайт-бей и в мечети Абу аль-Аббас аль-Мурси. Все это они смогли сделать, когда капитан покончил с решением своих вопросов на почте.

Крепость Кайт-бей Леопольдо понравилась. Расположенная на севере Восточной бухты на руинах Александрийского маяка или как его еще называли Фаросского, крепость стала воплощением желаний мамлюкского султана Аль-Ашрафа Саиф аль-Дин Кайт-бея. За все время ее существования ее не раз разрушали и не раз восстанавливали, чтобы в итоге передать в ведение Александрийского морского музея.

Офицер туристической полиции, который за определенное вознаграждение проводил экскурсию для Леопольдо и капитана, убеждал их, что крепость Кайт-бей стоит не только на месте Фаросского маяка, но и при ее строительстве были использованы его остатки. Так это или нет, Леопольдо не знал, но был доволен, что посетил крепость. Строение поражало не столько видом, сколько чистотой и ухоженностью. Белоснежная, как вершина Килиманджаро, она казалась построенной не в 15 веке, как это было в действительности, а совсем недавно, возможно, в первые годы 21-го века. Едва увидев крепость, Леопольдо назвал ее сияющей. Известняковые блоки и в самом деле придавали творению мастеров прошлого удивительное сияние, сияние в лучах африканского солнца на фоне изумительной небесной бирюзы.

Но большее впечатление, чем крепость Кайт-бей, на Леопольдо произвела самая старая и самая красивая мечеть в Александрии – мечеть Абу аль-Аббас аль-Мурси, расположенная на площади Мечетей. Здесь гидом Леопольдо был капитан, который и сообщил ему, что мечеть была построена в далеком 14 веке мусульманским проповедником над могилой суфийского шейха Абу аль-Аббаса аль-Мурси. Большую часть современного вида мечеть приобрела уже в 16 веке, благодаря стараниям алжирского шейха Абу эль Хасана эль Магреби. Внимание Леопольдо привлекла надпись арабской вязью над входом в мечеть. По словам капитана, она означала: "Помню об Аллахе".

Остаток свободного времени Леопольдо провел с капитаном на террасе кафе "Або Элабас" рядом с мечетью. Леопольдо сидел лицом к мечети, потягивая сок, и наблюдал, как солнце проливает свет на ее минареты и купола, отделанные изящной арабской резьбой. Растущие вокруг мечети пальмы и диковинные растения лишь усиливали красоту человеческого творения. Леопольдо настолько погрузился в созерцание великолепных узоров и архитектурных деталей на стенах и окнах мечети, что не сразу услышал слова капитана, обращенные к нему.

– Как вам Александрия?

– Жаркая, но красивая, – Леопольдо отвлекся от рассматривания мечети и смахнул рукой пот со лба.

– Хм. Интересно, что вы скажете, когда мы пройдем Суэцкий канал и окажемся в Красном море.

– Вы хотите сказать, что будет еще жарче? – Леопольдо почувствовал, как воздух жидким огнем заползает в ноздри, как футболка на спине пропитывается потом.

– Конечно. Если сейчас в Александрии температура приближается к тридцати градусам по Цельсию, то когда мы окажемся в Красном море, она будет, могу вас заверить, не ниже сорока градусов, – капитан отпил из чашки кофе и побежал взглядом по площади Мечетей.

– Даже не знаю, что сказать, – Леопольдо поерзал задницей по сидушке стула и посмотрел на полупустой стакан в руке, подумал, а не заказать ли еще один, а то и два.

– Не переживайте. На судне имеются кондиционеры… Могу я задать вам вопрос? Воспринимайте его как проявление любопытства, не более.

– Постараюсь.

– Вы так и не рассказывали, почему хотите попасть на Бермуды. Вы точно не турист и вас вряд ли интересуют Бермуды как страна, в которой вы еще не были. Первое время я думал, несмотря на все заверения Маурисио, что у вас нелады с законом. Как-никак, но выбрали вы в качестве средства передвижения не самолет, а корабль, к тому же грузовой, что, согласитесь, вызывает некоторое недоумение и даже подозрение. И я подумал, что вы наверняка приняли решение в пользу морского судна из-за того, что не хотели проходить паспортный контроль в аэропорту. А если так, то мысль о неладах с законом вполне имеет право на существование. Не правда ли? – капитан пригладил двумя пальцами усы и отпил из чашки. – Но вы не похожи на преступника, как не похожи и на туриста или авантюриста. Вы большой, мне так кажется, домосед и ваши слова о том, что вы редко когда прежде покидали Италию, тому лишнее подтверждение. Леопольдо, вы мне задали загадку, над решением которой я бьюсь уже вот который день, с того самого дня, как мы с вами познакомились. Если бы не Маурисио, признаюсь, не уверен, что пустил бы вас на борт без справки от карабинеров. Удовлетворите же, наконец, мое любопытство. Кто вы? Преступник или, может быть, я ошибаюсь, и вы все же турист?

Леопольдо улыбнулся, поставил полупустой стакан на стол и откинулся на спинку стула. Взгляд коснулся пальмы, росшей неподалеку, затем перебежал на капитана, сидевшего напротив.

– Я сам не знаю, кто я.

– Как так? – удивление отразилось на лице капитана.

– Если у нас есть немного времени, я могу рассказать вам свою историю, и тогда вы сами решите, кто я.

Капитан расстегнул еще одну пуговицу на рубашке, забрал со стола фуражку и повесил ее на колено, после чего бросил взгляд на наручные часы.

– Если вам хватит двадцати минут, то я бы с удовольствием послушал вашу историю. Но только двадцать минут. В противном случае нам придется заплатить огромный штраф портовой администрации за то, что мы вовремя не покинули порт.

– Хватит, моя история короткая как… как наша стоянка в порту, – Леопольдо допил сок, отодвинул стакан в сторону и положил локти на стол. – Все началось…

Пятнадцать минут спустя Леопольдо откинулся на спинку кресла. Взгляд метнулся к пустому стакану из-под сока.

– Теперь вы знаете мою историю, так что теперь ответить на ранее мучавший вас вопрос не составит труда… Я оставлю вас на минуту, возьму еще сока, – Леопольдо поднялся из-за столика и скрылся внутри кафе. Когда он вернулся, капитан уже успел надеть свою белую, как лебедь, фуражку и посматривал на часы с таким видом, точно хотел убедиться, не стоят ли они.

Леопольдо опустился в кресло и поднес стакан с соком к губам. Прохладная жидкость апельсинового сока устремилась вниз по пищеводу, вызывая мало с чем сравнимое блаженство от утоления жажды. Поставив стакан на столешницу, Леопольдо вытер рукой пот со лба.

– Как у нас со временем, капитан?

– Минутка-другая еще есть… Я тут, пока вы ходили за соком, кое-что обдумал и скажу, что вы точно не турист и, конечно же, не преступник. Скорее, авантюрист. Стоит уточнить, влюбленный авантюрист… или… или безумец. В хорошем значении этого слова, – поспешил добавить капитан, заметив грустную полуулыбку на губах Леопольдо. – Хотя, считаю, авантюрист, особенно влюбленный, и безумец – это слова синонимы… Леопольдо, у вас удивительная история, а вы… а вы удивительный человек. Отправиться чуть ли не на край света за девушкой, даже не зная, жива ли она. На такое способен не каждый. Эта девушка… Как вы говорили ее зовут? Ангелика?.. Эта девушка, должно быть, действительно необыкновенная, если любовь к ней заставила вас пойти на такое безрассудство.

– Самое интересное в том, – начал Леопольдо, – что я даже не знаю, люблю ли ее до сих пор. Прошло много времени, и чувство ослабло.

– Могу вас заверить, что вы любите эту девушку. Даже не сомневайтесь в этом, иначе вы бы не затеяли эту авантюру. Чувство, действительно, может, ослабло, но не умерло, а это самое главное. Если вы найдете свою фиданцату живой и здоровой – а я искренне вам этого желаю, то, уверен, любовь вернется и запылает в вашем сердце с еще большей силой… Какая интересная история, – капитан снова посмотрел на часы. – Нам стоит поторопиться. Мне предстоит еще уладить кое-какие формальности в порту, а на это также необходимо время.

Они поднялись из-за столика и поспешили по людной улице прочь от кафе, прочь от мечети Абу аль-Аббас аль-Мурси.

Глава 2

Ангелика

Шок, который они испытали, узнав, что попали на необитаемый остров, постепенно сходил на нет, а его место занимало холодное, затяжное безразличие и в первую очередь безразличие к собственной судьбе. Они лелеяли надежду о скором воссоединении с людьми, мечтали забыть о том кошмаре, что преследовал их изо дня в день на протяжении целого месяца, но суровая реальность разбила их надежды и чаяния в прах.

Первое время Алессандро и Кирк рыскали по острову как голодные ищейки в поисках хоть какого-нибудь признака человеческой деятельности на острове в настоящем или в недалеком прошлом. Остров оказался небольшой – до двух километров ширина и до трех длина – и это позволило хорошо его исследовать. Кроме небольшого шалаша в западной оконечности острова, по всей видимости, созданного руками человека, больше найти ничего не удалось. Поиски человека, который жил в шалаше, также окончились ничем, если он и был на острове, то должно быть давно его покинул. Или умер. Но тогда должны были бы остаться его кости, но их не обнаружили, по крайней мере, в самом шалаше или рядом с ним. Вместо костей удалось найти небольшую дощечку, на которой ножом было выцарапано: Джек Рами. 1989.5. Это могло быть имя человека, жившего в шалаше и год, когда… но тут мнения разделились. Винченцо, Эбигейл, Кирк были настроены пессимистично, полагали, что "1989" это год, когда Джек Рами покинул остров. В свою очередь Ангелика, Алессандро и синьора Полетте были более оптимистичны и считали, что "1989" – это год, когда Джек Рами попал на остров. Что касается цифры "5" рядом с годом, все единогласно решили, что это количество месяцев или лет, которые Джек Рами провел на острове. В любом случае о Джеке Рами вскоре забыли, а безразличие к собственной судьбе сменилось насущной необходимостью подумать о выживании на острове.

На острове не было рек, озер, даже ручьев с пресной водой. К счастью, здесь не редки были дожди. Едва ли не каждый день остров заливал короткий, но сильный тропический ливень, поэтому о пресной воде можно было не беспокоиться. О пропитании также можно было не думать до тех пор, пока на острове росли кокосовые пальмы и два вида деревьев, плоды которых оказались вполне съедобными – одно с толстым серым стволом, овально-продолговатыми листьями, продолговатыми зелеными и желтыми плодами размером с яблоко, и второе – меньшего размера, но с огромными плодами, пахнувшими так, словно их облили скипидаром. Алессандро был первым, кто попробовал плод второго дерева на вкус. По его признанию, плод тает во рту, имеет кислый вкус, но вместе с тем отдает земляникой.

Но фрукты были скорее дополнением к основному рациону, который составляли птицы, крабы, яйца черепах и, конечно же, рыба, которая водилась во множестве видов в коралловых лагунах острова. Если бы не желание вернуться к людям, остров вполне мог бы быть новым Эдемом, на котором можно жить и горя не знать. Но такая первобытная жизнь привычна для первобытного человека, а вот для жителя начала 21-го века такая жизнь – настоящая мука. Эбигейл то и дело жаловалась на отсутствие каких-либо удобств. Те же самые претензии были у Кирка и Винченцо. Ангелика молчала, но и сама была бы не против того, чтобы спать на удобной кровати, а не на ложе из листьев, которое для нее сделал Алессандро. Единственные, кто стоически переносил отсутствие каких-либо удобств, были Алессандро и синьора Полетте. Что касается синьора Дорети, то его это обстоятельство, похоже, совсем не тревожило, так как большую часть времени он проводил, замкнувшись в себе, и все попытки синьоры Полетте "вернуть его к жизни" так и оставались попытками. Синьор Дорети никак не реагировал. Большей частью сидел на берегу и смотрел на океан. Ангелике часто казалось, что он так и не смог оправиться от гибели жены и сошел с ума. Как же еще назвать человека, который то что-то бормочет себе под нос, то плачет, а раз или два из его груди вырывался то ли вой, то ли стон. В такие моменты синьора Полетте бросала все и устремлялась к нему, что-то говорила, успокаивала, гладила по голове. Ангелике было его жалко, впрочем, ей было жалко всех и себя в том числе. Она часто сидела на берегу океана и смотрела вдаль. Часто грустила и даже злилась на океан, мысленно обвиняя его в их горестях и бедах. Кого же еще обвинять, как не его? Именно он заставлял их страдать от жажды и беспощадных лучей солнца все то время, что они плавали в лодке. Именно он лишил жизни Дугласа и Стивена. А теперь, будто им было мало того, что они пережили, он забросил их на необитаемый остров, на котором им, вероятно, придется провести остаток жизни. Это было ужасно. Чувство безысходности точило изнутри, будто термит. Хотелось как можно скорее покинуть остров, но покинуть его, похоже, было возможно только отправившись на тот свет. Единственное средство, которое их могло вывезти с острова, лодка, на которой они на него попали, но она ни на что не годилась – швы, которые соединяли различные части лодки, от ее долгого использования разошлись. Но даже если с ними все было бы в порядке, от лодки все равно было бы толку как с бегемота шерсти. Не стоило забывать о "рваных ранах", нанесенных лодке зубами акул и рифами. Если остров не посетит какой-нибудь корабль, тогда они обречены на нем умереть. Как ни печалила Ангелику эта мысль, другие в голову не приходили. Им оставалось только ждать и надеяться. Так они и начали жить на острове, чередуя дни надежд с днями отчаяния. Жили все вместе на том самом месте, где высадились на остров, там, где джунгли нависали над пляжем. Именно там обустроили лагерь, соорудили нечто похожее на большой шалаш, стены которого сделали из веток и листьев, а крышей послужила резина от днища лодки. Шалаш поделили на две части – женскую и мужскую. На женской половине жили Ангелика, Эбигейл и синьора Полетте, а на мужской – синьор Дорети, Винченцо и Кирк. Алессандро же соорудил для себя маленький шалаш рядом с общим шалашом, где и ночевал.

Поделили обязанности: Алессандро рыбачил, Кирк ловил птиц (благо занятие это было не из тяжелых, так как птицы на острове были совершенно не пугливы), Винченцо собирал яйца черепах. Задачей женщин было собирать фрукты и следить за водой, которую хранили в емкостях и в резиновых баллонах, оставшихся от лодки. По настоянию синьоры Полетте синьор Дорети был освобожден от каких-либо обязанностей. Это не понравилось Винченцо и Кирку, но на их ворчание никто, впрочем-то, внимание и не обратил. Тем не менее, большей частью делать на острове было совершенно нечего. Скука, безделье охватывали лагерь каждый раз, когда каждый выполнял свои обязанности. Вместе со скукой приходило отчаяние. Кто-то, как Эбигейл, убегал от отчаяния купаться в океан, кто-то, как Алессандро, уходил исследовать остров, а кто-то, как Винченцо или Кирк, предпочитал проводить время во сне, а не в борьбе с муками отчаяния. Каждый искал свой путь бегства от суровой реальности. Никто не хотел с ней мириться, но и сражаться никто не хотел.

Ангелика сидела на берегу океана недалеко от лагеря, одним глазом гуляла по ровной, будто срезанной ножом поверхности, вторым посматривала на кольцо на пальце, то самое, которое когда-то ей подарил Леопольдо. Если бы не несчастье, которое постигло ее, сейчас бы она была уже миссис Витале. Раньше она думала об этом чаще, как и о самом Леопольдо. Прошлое было туманным и размытым, как сон: когда он снится, видишь каждую его деталь. Когда же просыпаешься, память содержит лишь отголоски, мелкие картинки без цвета, без резкости, без жизни. В последнее время Ангелика редко вспоминала о прошлом. Это как будто была другая жизнь, то ли в ином теле, то ли в ином измерении. Образы есть, целостности нет. Даже о родителях Ангелика вспоминала не часто. Что толку вспоминать, если каждое воспоминание отзывается болью в сердце, болью, которую нельзя вылечить. Легче не вспоминать. Проще жить настоящим, ни о чем не думая, ни о чем не переживая. Как животное, которому главное, чтобы было, что поесть и попить. Если это все имеется, можно считать, что жизнь удалась.

Ангелика пробежала взглядом по пляжу и увидела Эбигейл. Девушка как обычно лежала в полосе прибоя, нежась в лучах полуденного солнца. Ангелику от океана уже воротило, а вот Эбигейл готова была мириться со всем, что несло удовольствие. Ангелике даже казалось, что Эбигейл больше времени проводит в воде, а не на суше, прям как русалка, да и костюм был соответствующий – нагота. Но Эбигейл это нисколько не беспокоило. Впрочем, не беспокоило это никого, а кому-то даже доставляло удовольствие. Ангелика увидела, как из шалаша вышел Винченцо, потянулся, заметил обнаженную Эбигейл в воде, рука инстинктивно потянулась к пенису, схватила его через трусы.

Винченцо повернул голову влево-вправо, заметил Ангелику и осклабился. Улыбка сошла с его лица, когда из шалаша появился Кирк и двинул к Винченцо.

– Where is Abigail?[12]

– Эй, америкос хренов, а на нормальном языке говорить не научился? – Винченцо посмотрел на Кирка.

– Abigail, – повторил Кирк и принялся вертеть головой. – Have you seen her? I need her[13].

– Oh! – воскликнул Кирк мгновение спустя, заметив девушку в воде.

Кирк направился к Эбигейл, Винченцо же осмотрелся, бросил взгляд на пустой шалаш Алессандро и поплелся к Ангелике.

«Как мужчине надо мало, чтобы обрести нормальный внешний вид – всего лишь побриться», – пронеслось в голове Ангелики, пока она наблюдала за приближением Винченцо.

Первым побрился Алессандро. Это случилось на следующий день, когда они оказались на острове. Брился ножом, больше было нечем. Ангелика, когда наблюдала за этим, подумала о том, что хорошо, что она родилась женщиной. По крайней мере, в отличие от того же Алессандро ей не надо подвергать кожу на лице таким страданиям. Следуя примеру Алессандро побрились Кирк и Винченцо. Только синьор Дорети не побрился, но его это обстоятельство, конечно же, не смущало.

– Чертова жара, – прохрипел Винченцо, плюхнувшись на песок рядом с Ангеликой. – А где этот, – Винченцо кивнул на маленький шалаш, – отшельник?

– Я не знаю, где Алессандро. Сегодня я его еще не видела.

– Сумасшедший. Опять его по джунглям носит… Скучаешь? – Винченцо кивнул на кольцо на пальце Ангелики.

– Не знаю, – отозвалась Ангелика. – Стараюсь не думать о прошлом.

– Правильно, – ухмыльнулся Винченцо, сглотнул, задержал взгляд на загорелых ногах девушки, переместил на холмики груди, проступающие сквозь футболку. – Надо жить настоящим… Мне нравятся твои шорты.

Ангелика опустила взгляд, посмотрела на шорты, которые она сделала, обрезав джинсы.

– Очень нравятся, – Винченцо облизал губы.

– Рада, что тебе нравятся.

От кромки воды донесся смех. Ангелика повернула голову, увидела, как Кирк подхватил Эбигейл, забросил на плечо и шагнул в воду.

– Хренов америкос, – пробормотал Винченцо, скривившись. – Похоже, акула сожрала не того америкоса.

– Что вы опять не поделили?

– Ничего, – отмахнулся Винченцо. – Это наше с ним дело. А ты уже того… переспала с нашим доктором?

– Не твое дело, – Ангелика почувствовала возмущение внутри.

– Ты только не кипятись, не кипятись, – Винченцо поднял руки в примирительном жесте. – Это я так. У тебя есть Леопольдо. Знаю, знаю. И кольцо на пальце до сих пор носишь. Другая на твоем месте давно бы выбросила. А ты верная, – Винченцо ухмыльнулся. – Вон у Эбигейл тоже ухажер есть, а ты посмотри, – Винченцо кивнул на океан, где Кирк, стоя по грудь в воде, прижимал к телу Эбигейл и снимал поцелуями нектар с ее губ. – Смотри, что вытворяет. Хренов америкос. А ты верная, – Винченцо хихикнул.

– Разве тебе не хочется? Сколько у тебя уже не было мужчины? Больше месяца?

Ангелика молчала, краем глаза смотрела на Кирка с Эбигейл, видела, как руки Кирка гуляют по телу девушки, бесцеремонно лапая ее, то за грудь, то за ягодицу, то сунув руку Эбигейл между ног. Видела, как Эбигейл запрокинула голову, закрыла глаза, на лице заиграла блаженная улыбка. Теплая вода ласкала ее загорелое тело. Капельки воды сверкали янтарем на коже. Свежий, нежный как кожа ребенка ветерок трепал девушку за волосы.

Ангелика отвела взгляд от парочки, побежала взглядом по мелководью у берега.

– Повезло ублюдку, – Винченцо сверлил взглядом Кирка и Эбигейл, рука мяла пенис сквозь трусы. – Как думаешь, он ее за это время, что мы на острове, уже успел трахнуть?

– Это не мое дело.

– Нет, вряд ли, – размышлял вслух Винченцо. – Иначе я бы знал. Этот америкос обязательно бы похвастался… Акулы на него нет… А она ничего, правда? Горячая штучка. Смотри, как балдеет. У Эбигейл хорошие губы. Я бы хотел, чтобы она мне сделала минет… Этот америкос считает ее своей. Я ему как-то предложил – показал жестами, этот его лепет я не понимаю – трахать Эбигейл вместе. И ему хорошо, и мне было бы. Не захотел, ублюдок. Будь он слабее, я бы его и не спрашивал, но он сильнее. Мне с ним не тягаться… Ты смотри, что вытворяет… Ублюдок… Специально… Точно специально… Знает, что я смотрю… Чтоб он издох!

Ангелика не удержалась, посмотрела на Эбигейл и Кирка. Те успели переместиться на берег и теперь лежали на песке рядом с накатывавшей на берег волной. Они лежали в позе "69", Эбигейл делала Кирку минет, он ей платил кунилингусом. Ангелика почувствовала, как ускорилось сердцебиение, жар пронзил пах, желание грозило поглотить ее сознание.

– Хорошо сосет, – хрипел рядом Винченцо, не прекращая мять пенис через трусы. – Повезло америкосу.

Внезапно Кирк оторвался от лона Эбигейл, приподнялся, взял девушку за руку и повалил на спину, резким движением раздвинул ей ноги и вошел в нее.

– Дерьмо… Повезло ублюдку, – Винченцо вытер рукой пот со лба, посмотрел на Ангелику, скривился в улыбке. – Ты же тоже хочешь, правда? Вижу, что хочешь. Мы можем быть полезны друг другу, – Винченцо сглотнул, положил ладонь Ангелике на бедро. – Ты же знаешь, я тебя всегда хотел. И сейчас хочу… Очень хочу.

– Убери руку, – Ангелика сбросила руку Винченцо со своей ноги, поджала ноги, положила руки на колени, сверху голову и устремила взгляд к горизонту.

– Ну, перестань, – зашептал Винченцо. – Мы сделаем это по-быстрому. Никто ничего не узнает. Зато ты будешь довольна, и я свое получу, – Винченцо провел ладонью по внутренней стороне бедра Ангелики.

– Я сказала, убери руку! – рявкнула Ангелика, осмотрелась, но на пляже кроме них с Винченцо и Кирка с Эбигейл никого не было. Алессандро был где-то в джунглях, синьора Полетте и синьор Дорети отдыхали в шалаше.

– Убрал, убрал. Не злись, – Винченцо отвернулся от Ангелики и бросил взгляд в сторону Кирка и Эбигейл.

– Сраный америкос, – прохрипел Винченцо. – Хорошая поза… Моя любимая… По-собачьи… А ей нравится… Сучка… Как губы кусает…

Ангелика вновь почувствовала ладонь Винченцо на своем бедре. Рядом зашептал голос. От Ангелики не утаились нотки мольбы, звучавшие в нем.

– Ты же мой ангел-хранитель, милая. Выручи. У меня не было женщины больше месяца. Чего тебе стоит? Мы быстренько. Я только пар спущу и…

– Ты меня за кого принимаешь? – Ангелика сбросила руку Винченцо с бедра. – Хочешь спустить пар? А руки тебе зачем?

Пылая от возмущения, девушка поднялась на ноги и направилась вдоль берега, прочь от лагеря.

– Сука! – послышалось за спиной. – Я тебе помог с работой, квартирой, даже взял в Америку, а ты мне так отблагодарила?! Неблагодарная сука!

Ангелика заткнула уши, шла, не оборачиваясь, горя от возмущения, на глазах, точно звезды в ночи, засияли слезинки.

– Животное, – пробормотала девушка. – Самое настоящее животное.

Впереди показалась могилка Луизы. Добравшись до нее, Ангелика опустилась на колени и зарыдала.

Ангелика никому не рассказала о домоганиях Винченцо. Надеялась, что больше они не повторятся. И действительно, следующие дни Винченцо на нее даже внимания не обращал, правда, ходил по лагерю серой тенью, ни с кем не общаясь, ни с кем не заговаривая.

Ангелика также успокоилась и о происшедшем старалась не думать. Кирк и Эбигейл, когда поблизости не было никого, часто предавались любовным утехам на пляже. Когда же лагерь оживал, уходили в джунгли. Ангелика понимала, почему. Понимал это и Винченцо, так как часто Ангелика замечала, как Винченцо, едва парочка скрывалась среди деревьев, выжидал некоторое время и отправлялся следом. Зачем, Ангелика не знала, но догадывалась. Осуждать Винченцо не осуждала, так как понимала, что сексуально голодный мужчина больше похож на животное, чем на человека. Винченцо тому был подтверждением. Она видела, как загорался его взгляд, когда он наблюдал за обнаженной Эбигейл на пляже, помнила, какими глазами он смотрел на Кирка и Эбигейл, когда они занимались сексом. Такой взгляд может быть у животного, но никак не у человека. Ангелике иногда даже становилось жалко Винченцо. Она и хотела бы его понять, но не могла. Как не могла понять и того, почему сексуальное желание довлеет над Винченцо, а над Алессандро нет. Почему Алессандро в отличие от Винченцо даже попытки никогда не сделал овладеть ею? Но ведь он тоже мужчина? Здоровый мужчина, который просто не может не испытывать влечение к женщине, как Кирк или Винченцо. Но этого не было. По крайней мере, Ангелика не замечала за ним каких-либо притязаний в свой адрес или в адрес Эбигейл. В отличие от тех же Винченцо или Кирка. Часто думала, что причиной тому смерть дочери. Разве человек, утративший близкого, будет одолеваем сексуальным влечением? Вряд ли. А возможно, Алессандро просто умел контролировать проявление своих животных инстинктов. Как бы это ни было, уважение Ангелики к Алессандро только усилилось. Она бы не хотела, чтобы на нее смотрели как на объект получения сексуального удовлетворения. Как-никак она женщина, и как любая женщина хотела бы, чтобы в первую очередь она притягивала мужчин не своим телом, а душой. Так бы она хотела, но вместе с тем прекрасно понимала, что мужчина – самец, который чаще думает пенисом, чем головой, поэтому для него тело девушки, особенно красивой, намного важнее, чем ее душа. Такова была жизнь и от этого вряд ли куда денешься, разве что спрячешься на необитаемом острове, только, как оказалось, и необитаемый остров это не выход.

Как-то Ангелика сидела на пляже рядом с Эбигейл и ленивым взглядом блуждала по небу, на котором собирались тучи, предвестники надвигающейся грозы. Кирк ушел на восточный берег острова, где на небольшом одиноком утесе расположилась колония морских птиц. Алессандро еще раньше отправился на рыбалку. Помимо Ангелики и Эбигейл в лагере находились синьора Полетте, синьор Дорети и Винченцо. Синьора Полетте сидела у костра и запекала остатки вчерашнего улова Алессандро. Благо у них сохранилось кресало, благодаря которому они могли в любое время развести костер.

Ангелика заметила, как из шалаша вышел Винченцо, затравленно оглянулся, на миг задержал взгляд на ней и Эбигейл, и направился к синьоре Полетте. Подсев к ней, он начал о чем-то разговаривать с женщиной. Не прошло и минуты, как Ангелика услышала восклицание женщины:

– Ты что, с ума сошел, Винченцо, предлагать такое?! Винченцо что-то буркнул в ответ, поднялся и двинул в их с Эбигейл сторону.

– Чем это ты так разозлил "старушку"? – спросила его Эбигейл, когда он приблизился и плюхнулся на песок рядом с ней.

"Старушкой" Эбигейл и Кирк между собой называли синьору Полетте, но не потому, что та была старой, а из-за того, что она была самой старшей среди женщин.

– Неважно, – отмахнулся Винченцо, после чего уткнулся взглядом в песок и умолк.

Через некоторое время он поднял взгляд и посмотрел на Эбигейл.

– Мне надо с тобой поговорить.

– А о чем ты хочешь со мной поговорить, Винченцо? – в глазах девушки полыхнула искорка интереса.

– Дело есть.

– Какое дело? – допытывалась Эбигейл.

– Это я могу тебе сказать только наедине.

– Вот как, – улыбнулась Эбигейл. – Ты меня заинтриговал. Идем. Только ненадолго. Сейчас Кирк придет. У него тоже часто есть ко мне дела, – Эбигейл хихикнула, поднялась на ноги и направилась вдоль берега. Винченцо крякнул, поднялся и поплелся следом.

Ангелика смотрела им вслед. Эбигейл в шортах и футболке шлепала по песку чуть впереди, Винченцо оставлял тонкую цепочку следов на песке рядом. Они отошли метров на пятьдесят от лагеря и сели под пальмой. Ангелика минуту-другую наблюдала за ними, потом ей это надоело, она легла на песок и заскользила взглядом по небу.

Поднялся ветер и зашелестел среди ветвей шалаша, захлопал концами резины, свисавшей с верхушки. Джунгли умолкли в ожидании предстоящей тропической грозы. Попугаи, до этого тревожившие уши криками, теперь молчали, точно все разом онемели. Только океан шумел, кряхтел стариком, катил волны на берег, будто атакуя его, но тут же, словно чувствуя вину, устремлялся назад, чтобы через мгновение вновь ринуться на штурм. Свежий соленый воздух щекотал ноздри. Тучи скрыли солнце, и мир погрузился в полумрак, прохладный и пугающий.

Ангелика раскинула руки в стороны и сунула ладони в песок, все еще помнивший солнечное тепло, подняла их над землей, позволяя песку маленькими водопадами ссыпаться с ладоней. Сверкнула молния. В тот же миг небо взорвалось от раската грома. Ангелика вздрогнула, посмотрела на темное, как и океан под ним, небо, высыпала песок из рук и поднялась на ноги.

Новая вспышка вверху и новый грохот сотряс небо. Ангелика зажала уши руками и побежала к шалашу. Синьора Полетте потушила огонь, подхватила их обед и скрылась в шалаше.

Не успела Ангелика последовать за ней, как первые тяжелые, словно градины, капли дождя упали на землю. Ангелика скрылась в шалаше, забралась с ногами на свое место – лежак из ветвей и листьев, укрытый одеялом.

– Бери, милая, пока горячая, – синьора Полетте протянула девушке пальмовый лист, на котором чернели тельца запеченных мелких рыбешек. – Переждем непогоду в шалаше, заодно и поедим.

Мгновение спустя в шалаш вбежала Эбигейл, плюхнулась на свой лежак рядом с Ангеликой, схватила с листа еще горячую рыбешку и сунула в рот.

– Ну и дождище. Минуты хватило, чтобы здорово вымокнуть, – сказала Эбигейл, отбросила остатки рыбешки на пальмовый лист, сбросила с себя мокрую футболку и закуталась в одеяло, после чего взяла с листа еще одну рыбину. – Небо чернющее. А видели бы вы, какие волны по океану гуляют. Бррр. Страшно как.

Ангелика ела молча, то и дело вздрагивая, когда новый раскат грома раскалывал небо на части. Дождь стучал по резине над головой, шелестел среди ветвей деревьев, бил по стенам их хрупкого жилища. Где-то совсем рядом рокотал океан, слышались посвистывания ветра.

Внезапно синьора Полетте отложила голову рыбешки, которую обсасывала, в сторону и прислушалась.

– Что-то я не слышу, чтобы в мужской половине кто-то был.

– Винченцо есть точно. Мы вместе с ним входили, – поспешила сказать Эбигейл, обтирая руки об одеяло. – И синьор Дорети должен быть. Кирка я не видела. Еще охотится, – Эбигейл хихикнула.

– И Алессандро нет, – вспомнила об Алессандро Ангелика.

– Как бы чего не случилось с ними, – тревога появилась на лице синьоры Полетте. – Пойду, посмотрю, как там Сильвестр.

Синьора Полетте встала и покинула женскую половину шалаша. Эбигейл тут же наклонилась к Ангелика.

– Знаешь, что мне предложил Винченцо? – глаза Эбигейл загорелись, словно маяки в ночи. – Ни за что не догадаешься.

– И что же он тебе предложил? – спросила Ангелика.

– Мужики. Они все одинаковые, – хихикнула Эбигейл, обгладывая рыбий хребет. – Если бы все женщины на планете по какой-то причине вымерли, мужчины прожили бы без нас недолго… Они такие предсказуемые. Стоит посмотреть на его горящий взгляд и все становится понятно… Винченцо предлагал потрахаться, – сказала Эбигейл так тихо, что Ангелике пришлось напрячь слух, чтобы в том грохоте, что царил снаружи, разобрать слова Эбигейл. – Бедняга, видела бы ты, как он просил меня хотя бы сделать ему минет… Мужики. Какие они слабые на самом деле. Они скорее откажутся от правой руки, чем от секса.

– И что ты ему ответила?

– Ну, я ему посоветовала обратиться к тебе, – Эбигейл прыснула со смеху.

– Ты что?

– Да не пугайся ты так. Ты же у нас недотрога… Сказала, что подумаю над его предложением. Ты же знаешь, если Кирк узнает, то… хотя я ему ничего не обещала. Возомнил себе, что я его собственность. Придурок. Но, знаешь, член у него классный. Длинный, толстый, как раз по мне, – Эбигейл закусила губу и побежала взглядом по резине потолка. – Мне нравится с ним играть…

– Перестань, – прервала словоизлияния Эбигейл Ангелика. – Мне это неинтересно.

– Ой, прости, наша ты недотрога, – Эбигейл хихикнула. – Только скажи, что тебе не нравится трахаться?

– Это мое дело.

– Как знаешь, – Эбигейл пожала плечами. – А вот я люблю. Знала бы ты, как прикольно это делать на пляже. Ммм… Теплый ветерок овевает разгоряченное тело, волны лижут пятки… А тебе нравится лизать?

– Эбигейл! – Ангелика сверкнула глазами в сторону подруги.

– Неужели ты и впрямь такая недотрога, как строишь из себя? Или только прикидываешься такой? Как ты только терпишь? Держишь марку? А у меня был опыт с девушкой. Мне очень понравилось. Одно время я даже думала, не стать ли лесбиянкой…

– Да умолкни же ты, наконец! – вскинулась на Эбигейл Ангелика. – Мне совсем не интересно знать о твоих сексуальных предпочтениях!

– Ненормальная, – обиделась Эбигейл, опустилась спиной на лежак и принялась разделывать очередное рыбье тельце.

Минуту спустя вернулась синьора Полетте, тяжело опустилась на лежак и сказала:

– Выглянула из шалаша. Знали бы вы, что творится на улице. Мир как будто сошел с ума. Кирка нет и Алессандро. Переживаю я за них, как бы с ними чего недоброго не случилось.

– Не случится, – отозвалась Эбигейл. – А если случится, то у нас еще есть синьор Дорети и Винченцо.

– Не говори глупостей, милая. От синьора Дорети толку как от зонта в ураган. Как бы он окончательно умом не тронулся. От Винченцо толку ненамного больше. За яйцами черепах я и сама могу сходить, а вот идти сворачивать шеи птицам или рыбу ловить – нет, это не для меня. Этим пусть Кирк и Алессандро занимаются.

Только синьора Полетте закончила говорить, как сильный порыв ветра ударил в стену шалаша, заставив тот вздрогнуть, зашататься.

– Боже, спаси нас грешных, – пробормотала синьора Полетте. – Я тут подумала. Как хорошо, что Алессандро догадался связать сосуды с водой между собой веревкой и закопать. Как чувствовал. Боюсь, что после этой грозы баллоны придется заново наполнять водой.

Ветер, словно кулак циклопа, снова ударил в стену шалаша. Ангелика замерла в ожидании наихудшего. Взгляд метнулся в одну сторону, в другую. Ощущение обреченности кольнуло сердце. Тревога проникла в сознание, пробуждая к жизни страх, неуправляемый и первобытный, перед таинственными силами природы.

За стеной взвыл ветер. Разъяренным медведем где-то совсем рядом ревел океан. Усилился и дождь. Ангелика слышала, как он зачастил по резине над головой, по веткам, листьям в стенах. Сквозь щели внутрь шалаша начала проникать вода, поначалу тонкими струйками, а вскоре и быстрыми ручьями побежала по живым стенам, одеялу, расстеленному на полу.

Новый толчок ветра пошатнул их хлипкое убежище. Ангелика почувствовала спиной холод и влагу прежде, чем поняла, что произошло. Что-то навалилось на нее сверху. Тяжелое от влаги, холодное. С запозданием сознание девушки уловило крик Эбигейл, испуг на лице синьоры Полетте. Секунды ушло на то, чтобы понять, что это. Мокрые листья, ветви, из которых состояли стены шалаша. Ангелика оттолкнула от себя стену, та пошатнулась и упала на песок. Вслед за первой стеной начали клониться к земле остальные.

Ангелика оглянулась, но тут сверху полилась воды, когда резина провисла и собранная вода ринулась вниз, прямо на девушку. Ангелика взвизгнула, чувствуя, как холод воды пробирает до костей. Мокрая одежда прилипла к телу, вызывая омерзение. Впридачу ветер бросил в лицо девушке косые струи дождя. Ангелика захлебнулась, дыхание сбилось. Из груди вырвалось что-то нечленораздельное. Она вскочила на ноги и, не помня себя от страха, бросилась в джунгли.

За ее спиной бушевал океан. Волны вздымались одна над другой, белые буруны оседлали гребни. Чернота неба слилась с чернотой океана, создав нечто невиданное прежде – полотно, достойное кисти какого-нибудь древнего бога. Молнии резали небесное тело, будто мясник тело ягненка, изливались водой, будто кровью, и проливались на землю.

Но Ангелика ничего этого не видела, бежала прочь от берега, листья и ветки хлестали по лицу, ноги разьезжались в грязи, подскальзывалась, падала, снова поднималась и вновь устремлялась вперед, будто знала, там спокойнее, суше, а главное, нет того ада, который остался позади.

Дождь пошел на убыль, ветер стих, а девушка все так же рвалась через джунгли. Тело ее дрожало от холода, изнывало от усталости, молило об отдыхе. Но страх сковал разум, продолжал гнать вперед.

Внезапно из темноты вынырнул силует шалаша, небольшого, уютно устроившегося под большим раскидистым деревом. Со всех сторон он непогоды его защищали стволы других деревьев, да их раскидистые, низко нависающие над землей кроны. На мгновение Ангелике показалось, как в щелях между тонких жердей мелькнул язык пламени. Недолго думая, девушка отбросила в сторону травяную циновку, служившую дверью, и устремилась внутрь. Остановилась. Взгляд выхватил из полумрака маленький костер по центру шалаша. Яркие языки пламени тихо потрескивали, неспешно прыгали по тонким сухим ветвям, сложенным шалашиком в небольшом углублении в земляном полу. Рядом с костром Ангелика заметила травяную лежанку, недалеко еще одну, а на ней теплое одеяло, одно из тех, которыми она пользовалась еще в лодке.

– Ангелика! – услышала девушка знакомый голос, обернулась и увидела Алессандро.

– Алессандро, – вздох облегчения вырвался из груди девушки. Вместе со вздохом, казалось, ее покинули остатки сил, девушка пошатнулась, попыталась ухватиться за ближайшую жердь, но ноги подкосились, и она упала на руки вовремя подоспевшего Алессандро.

Алессандро бережно уложил девушку на лежанку, стянул с нее мокрые футболку, шорты. Ангелика не сопротивлялась, не обращала внимания на свою наготу. В груди растекалось тепло и спокойствие. Теперь ей было все равно, что где-то там ревет океан, молнии полосуют небо, а ливень заливает глаза. На смену прежним страхам и неуверенности пришли умиротворение и уверенность. Она знала, что этим рукам можно доверять. Эти руки не обманут. Почувствовала себя маленькой девочкой, за которой ухаживают заботливые руки родителя.

Алессандро вытер продрогшее тело Ангелики, закутал его в одеяло и оставил лежать на лежанке, сам опустился напротив, на другую лежанку и устремил взгляд на девушку, готовый в любую минуту прийти на помощь. Дождь продолжал шуршать на улице. Ветер шелестел среди деревьев, но силы его были уже на исходе.

Ангелика лежала в тепле, укутанная в одеяло, как ребенок в пеленки, и слушала, как где-то там, в вышине, затихают последние отголоски далекого грома. Тепло продолжало шириться в груди, разгоняя тучи беспокойства и вызывая на лице легкую, как рыбья луска, улыбку. Взгляд девушки замер, зачарованный танцем язычков пламени, то припадающих к земле, как тигр перед прыжком, то рвущихся соколом вверх. Но долго наслаждаться огненным танцем Ангелика не смогла, настоящее дрогнуло перед натиском прошлого. Из груди вырвался тихий вздох, вздох смирения перед неизбежным. Ангелика закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается усталость. Сон звал ее, манил, обещал отдых и покой. Она не могла противиться, да и не хотела, поэтому мгновение спустя уже спала.

Глава 2

Леопольдо

Леопольдо стоял на палубе контейнеровоза и смотрел, как вдали проступает вход в Суэцкий канал. "Италия" старушкой преклонного возраста двигалась вперед, все ближе и ближе приближаясь к каналу. Солнце все больше клонилось к горизонту, точно спешило поскорее отправиться на покой, утомленное долгим дневным переходом по небесному океану. Дневная жара спала, но воздух по-прежнему оставался горячим и сухим. Чувствовалось близкое дыхание пустынь Аравийского полуострова. Если бы не бриз, овевающий лицо и тело, Леопольдо ни за что не поднялся бы на палубу. Назойливым жужжанием комара в воздухе висел монотонный, глубокий звук работающего двигателя корабля. Это жужжание раздавалось всегда, и первое время раздражало Леопольдо. Это было последнее, что он слышал, когда засыпал и первое, когда просыпался. Часто ему казалось, что даже во сне этот звук не дает ему покоя. Но время шло. Постепенно Леопольдо свыкся с шумом работающего корабельного двигателя и теперь едва обращал на него внимание.

Леопольдо оторвал взгляд от входа в Суэцкий канал и заскользил по поверхности Средиземного моря. Море было спокойным. Его синева пугала глубиной и необъятностью, заставляла ощущать себя карликом перед великаном. Вот к этому Леопольдо вряд ли когда сможет привыкнуть. Да и можно ли привыкнуть к тому, что всегда будет напоминать тебе о слабости и уязвимости твоего организма, о том, что рано или поздно ты исчезнешь из этого мира, будто тебя никогда здесь и не было, а вот он, этот чудовищный в своей безграничности Мировой океан даже не заметит твоей смерти, как не замечал смертей тех, кто был здесь до тебя, как и не заметит смертей тех, кто придет уже после. А он вечен. И эти необъятные просторы, что видят твои глаза, глубины, что сокрыты от них под этим синим, находящимся в непрерывном движении одеялом, лишнее тому подтверждение.

Леопольдо поднял голову, руки крепче ухватились за поручень бортового ограждения. Вдалеке заметил несколько катеров и грузовых кораблей, разбросанных по Средиземному морю как кости по игровому полю. Все же хорошо, что он вышел из каюты. Свежий воздух после нескольких дней борьбы с морской болезнью пошел ему на пользу. Силы возвращались. Пройдет совсем немного времени, и слабость окончательно покинет его тело.

– А, вот вы где, – услышал Леопольдо, обернулся.

Капитан приблизился к Леопольдо, взялся рукой за поручень, второй указал вперед.

– Суэцкий канал. Нам придется провести здесь довольно много времени.

– У нас запланирована стоянка?

– Нет. Из-за длины канала. Сто шестьдесят три километра. Добавьте к этому скорость корабля в несколько узлов. Итого, на то, чтобы пройти Суэцкий канал, нам понадобится не меньше десяти часов. Если быть точным, часов пятнадцать.

– Что вам мешает увеличить скорость корабля?

– Правила. Максимальная скорость в Суэцком канале ограничена восемью с половиной узлами.

– А что это за дома? – Леопольдо кивнул на белеющие строения по берегам канала.

– Справа – город Порт-Саид, а вот те здания, что напротив Порт-Саида – это город Порт-Фуад. Давайте поднимемся на мостик. Сверху вид намного интереснее, особенно для вас. Для меня, человека, который не раз бывал в этих местах, Суэцкий канал скучен, однообразен и уныл, но для вас, человека, который не так уж и часто покидал родину, его вид способен доставить удовольствие.

Они поднялись на мостик. Капитан вскоре позабыл о Леопольдо, с головой уйдя в исполнение своих непосредственных обязанностей по управлению кораблем. Мостик, полный голосов, на миг заставил Леопольдо пожалеть о решении последовать за капитаном. На палубе с немногочисленными матросами-филиппинцами и индусами, лишь изредка бросающими на него любопытные взгляды, он чувствовал себя уютнее, хотя, останься он на палубе, он бы не увидел того, что позволяла ему видеть высота мостика.

Какое-то время Леопольдо смотрел, как корабль точно лебедкой затягивает в канал, думая о том, что неплохо было бы перебраться в более тихое место. Осмотрелся и заметил дверь, выводящую на крыло мостика, испросил разрешения у капитана и перебрался туда. Закрыл за собой дверь, и в тот же час голоса утихли.

Леопольдо прошелся по крылу, окинул контейнеровоз с высоты, заметил матросов на палубе, оперся о поручни и принялся вертеть головой из стороны в сторону. Здесь, на высоте нескольких десятков метров над палубой ветер ощущался сильнее. Леопольдо чувствовал, как он шевелит волосы, как забирается под рубашку и холодит кожу. Краем глаза Леопольдо уловил движение возле корабля. Оказалось, к контейнеровозу подплыл катер. Несколько мужчин на нем привлекли к себе внимание. Один из них ухватился рукой за поручень трапа контейнеровоза, давая возможность другому перебраться с катера на трап. Едва мужчина оставил катер, тот отдалился от контейнеровоза.

Леопольдо наблюдал, как мужчина – среднего роста, смуглокожий, в темных брюках и белой рубашке с коротким рукавом поднимается по трапу корабля. Неужели опять лоцман? Леопольдо этого не знал, но и не спешил узнать; вид, который ему открывался по обоим берегам канала, заставил его выкинуть незнакомца из головы.

По берегам канала тянулись вереницы домов. Были здесь одноэтажные халупки, хватало и многоэтажек. Из всего хаоса домов, разбросанных по берегам канала, Леопольдо выловил взглядом мечеть на левом берегу. Долго смотрел на два ее минарета, возносившихся вверх с такой же непреклонностью, как огненные джинны над грешником. Вспомнил о мечети Абу аль-Аббас аль-Мурси, оставленной в Александрии. На противоположном берегу заметил еще одну мечеть. Выше первой. С минаретами похожими на космические ракеты, вот-вот готовые пронзить своими острыми носами редкую пелену облаков. Между домами терялись редкие деревья, над домами возносились стрелы монтажных кранов. Выкрашенные белой краской катера жались к берегам, точно недельные котята к животу кошки.

Контейнеровоз двигался медленно. Так медленно, что на такой скорости его даже улитка могла бы обогнать. Но теперь, когда корабль вошел в канал, для Леопольдо это уже не имело никакого значения. Его взгляд перепрыгивал с одного берега канала на другой, отыскивая мелочи, к которым стоило бы присмотреться внимательнее. Вот многоэтажное здание, будто пришедшее из постапокалипсического будущего – серая груда кирпичей, с пустыми черными глазницами окон. А вот египетский флаг на зеленом куполе здания колониальных времен – здании администрации Суэцкого канала. По мере продвижения на юг Порт-Фуад, а за ним и Порт-Саид уплывали в прошлое, берега пустели, желтели мертвым песком, становились дикими, безлюдными. Горизонт впереди терялся за легкой дымкой. Идущие по каналу единичные корабли виделись одинокими призраками, невесомыми и какими-то нереальными. Справа вдоль берега тянулась дорога. То и дело ее полотно беспокоили своим голодным урчанием автомобили. Кто-то несся навстречу Порт-Саиду, кто-то уносился прочь от него. Справа показалась рыбацкая лодка. Три темнокожих рыбака столпились на корме и тянули из воды сеть. На миг оторвали взгляды от воды, посмотрели на контейнеровоз и вернулись к прерванному занятию.

Леопольдо оглянулся и увидел, как за кормой "Италии", точно хвост за лисой, волочится пенистый след, а рыбаки все так же тянут сеть из воды.

Корабль продвигался вперед, а Леопольдо все так же стоял на крыле мостика и смотрел на канал. Вот на горизонте, будто из тумана, выплыл вантовый автомобильный мост. Вот он навис над головой Леопольдо, чтобы через миг остаться за кормой "Италии". Та же участь ожидала и паром, отчаливший от левого берега, едва контейнеровоз сверкнул кормой, с горсткой людей на борту и десятком стареньких автомобилей за их спинами. И железнодорожный мост Эль-Фердан – самый длинный в мире поворотный мост, соединяющий восточный берег Суэцкого канала с западным, с Синайским полуостровом, пыльное, сухое дыхание которого было таким же сильным, как дыхание любимой у щеки любимого. И фраза: "Добро пожаловать в Египет" на английском, украшавшая один из берегов.

Солнце давно закатилось, похолодало, но Леопольдо не спешил покидать крыло мостика, смотрел, как на небе загораются звезды, как тишина окутывает берега канала, тишина настолько плотная, что даже близкое урчание двигателей редких автомобилей доносилось, будто из-под земли. Тьма, разрезаемая светом корабельных фонарей, была полна волшебного, сказочного очарования, очарования, присущего Востоку и неведомого Западу.

Леопольдо наполнил грудь воздухом, окинул взглядом проступающие в темноте левый берег, правый.

Суэцкий канал. Завтра они будут в Красном море, а еще через несколько дней достигнут Индийского океана. А дальше что? А дальше будет Китай, где ему предстоит сменить корабль, найти тот, который доставит его на Кубу. На какой-то миг Леопольдо почувствовал, как его сознание охватывает волнение. Ну и авантюру он затеял! На краткий миг испытал неодолимое желание вернуться в Италию, жениться на Софи, как и хотела мать, и жить жизнью обычного человека – растить детей, ходить на работу, радоваться жизни, когда появляется повод. Леопольдо так бы и поступил, будь он… будь он прежним. Но прежнего Леопольдо уже не было, не было с тех самых пор, как он ступил на борт "Италии", пересек на ней Средиземное море, а теперь вот ползет со скоростью нескольких, как там говорил капитан – узлов в час, по дрожащей от легких прикосновений аравийского ветра поверхности Суэцкого канала. В следующий миг Леопольдо осознал, что что бы ни случилось, он не сможет вернуться домой, не побывав на Бермудах. И дело было даже не в любви к Ангелике. Любовь к этой изумительной девушке все еще жила в его сердце. И капитан был прав насчет этого… Дело было в том, что человек, который делает шаг навстречу неизвестному будущему, не может уже повернуть назад, не узнав, что скрывает от него это будущее. Даже если там его ждут боль и страдания, он все равно делает шаг навстречу будущему, так как понимает, что тьма и свет никогда не ходят по отдельности. Тьма ночи никогда не приходит одна, ее всегда сопровождает блеск звезд и сияние луны.

Следующие несколько дней – все-то время, что "Италия" бороздила Красное море – Леопольдо умирал от скуки. Он никогда не думал, что корабль с его замкнутым пространством может быть самым скучным местом в мире. Первое время он спасался от скуки на крыле мостика, рассматривая далекие берега сначала Египта и Саудовской Аравии, затем Эритреи и Йемена. Когда ему это надоедало, ленивым взглядом скользил по морской поверхности в поисках чего-нибудь интересного, но часто кроме стаек веселых дельфинов, живыми торпедами бороздившими толщу Красного моря, да медуз поверхность моря не могла его ничем заинтересовать. На крыле мостика он проводил только утренние или вечерние часы, когда воздух не был горячим, насыщенным частичками пыли, принесенными ветрами с далеких берегов Аравийского полуострова. Дневное время Леопольдо проводил в прохладе каюты, уткнувшись взглядом в потолок или листая самоучитель английского, оставленный итальянскими студентами, а однажды даже воспользовался предложением капитана ближе познакомиться с контейнеровозом, хотя никогда не был любителем кораблей. Но от скуки на корабле оставалось разве что начинать выть на луну или присоединиться к матросам, которые, казалось, ничем больше не занимались (исключение составляли вахтенные матросы) кроме как наведением порядка на палубе, очисткой ржавчины, коррозии с металллических частей, покраской, поэтому Леопольдо ничего не оставалось, как принять предложение капитана и отправиться с одним из матросов-индусов осматривать контейнеровоз.

В прачечной, с которой он начал свое путешествие по внутренностям корабля, кроме как на две стиральные машины, сушилку и гладильную доску с утюгом смотреть больше было нечего, поэтому Леопольдо не стал там задерживаться, дал жестами знать сопровождавшему индусу, что можно двигаться дальше. Тот сказал "ОК" и направился по коридору прочь от прачечной. После прачечной они пришли в спортзал, но и здесь Леопольдо ничем не заинтересовался – теннисный стол, беговой тренажер. Он никогда не был любителем спорта, поэтому смотрел на эти приспособления, ощущая навязчивое желание продолжать путь, что и поспешил показать индусу. Тот, казалось, и сам был не против покинуть это место, сказал знакомое Леопольдо "ОК" и зашагал из спортзала.

Потом были салон отдыха, сауна с бассейном, камбуз и столовая, лазарет, судовой офис, который, по мнению Леопольдо, ничем не отличался от офиса в любой компании на земле – письменные столы, кресла с мягкими сиденьями и подлокотниками, парочка компьютеров с плоскими экранами, принтер, копировальный аппарат, полки с папками и множество бумажек непонятного Леопольдо назначения, будто белье развешанные по стенам.

Когда они выбрались на палубу, где индус решил показать Леопольдо швартовые лебедки с гидравлическим приводом – четыре двух-барабанные на корме и четыре на баке, две якорно-швартовые лебедки и две швартовые – у Леопольдо от непривычки начинали побаливать ноги, и он хотел, было, уже попрощаться с индусом и вернуться в каюту, но тот улыбнулся и повел Леопольдо прочь с палубы.

Они спустились на лифте вниз, в самое сердце контейнеровоза – машинное отделение, в помещение, название которого индус озвучил как "Engine Control Room". Леопольдо долго смотрел на зеленый агрегат у стены с множеством маленьких экранчиков, рубильниками и рычажками, пытаясь понять, что это такое. Индус стоял рядом и что-то говорил, говорил, говорил, а Леопольдо все слушал и слушал, совершенно не понимая, о чем тот говорит. Раз или два кивнул, будто соглашаясь, затем повертел головой и направился к выходу из помещения.

Когда же они продвинулись по палубе дальше, в отсек, где находился двигатель корабля, у Леопольдо здорово ныли ноги. И, тем не менее, глядя с площадки вниз на золотившийся в свете множества ламп корабельный двигатель, Леопольдо не смог удержать немого восклицания. Он стоял, едва не открыв рот, слушал равномерный гул, идущий снизу, ощущал тихую дрожь корабля и думал, что ради этого зрелища сюда-таки стоило спускаться. Но дальше идти Леопольдо отказался, показал пальцем наверх и посмотрел на индуса в надежде, что тот поймет его желание. Индус оказался понятливым, улыбнулся, сказал свое любимое "ОК" и поманил Леопольдо за собой.

У двери каюты Леопольдо распрощался с индусом, секунду-другую смотрел, как тот шагает по коридору в своем синем рабочем костюме, исчезает за поворотом, после чего Леопольдо вошел в каюту и развалился на диване.

Уже ближе к вечеру он поднялся на мостик, где кроме рулевого, штурмана-индуса и капитана с чашкой кофе в руке никого больше не было. Какое-то время Леопольдо наблюдал за действиями рулевого, хотя, по справедливости стоит заметить, что то, чем он занимался, и действиями назвать было трудно – стоял у пульта управления судном и считывал показания приборов.

Контейнеровоз, как и многие другие современные суда, был под завязку напичкан электроникой и автоматикой, поэтому большую часть времени двигался на автопилоте.

Насидевшись на мостике, Леопольдо перешел на крыло мостика. Смотрел, как солнце нависает над горизонтом, как стелятся по голым, бесплодным землям Йемена вечерние тени, как золотится песок в лучах заходящего солнца, и чувствовал неясное волнение в груди. Совсем скоро они войдут в Аденский залив, совсем скоро окажутся в Индийском океане. Леопольдо должен был бы чувствовать облегчение, но почему-то ощущал лишь смутную тревогу.

Этой ночью, впервые с того времени, как он оставил родной дом, ему снова снилась Ангелика.

Этим утром "Италия" сделала короткую остановку в йеменском портовом городе Моха в южной части Красного порта, а затем продолжила путь к Баб-эль-Мандебскому проливу – "Вратам Скорби" – разделяющему Аравийский полуостров и Африку, соединяющему Красное море с Аденским заливом Аравийского моря. Все то время, что они двигались к Аденскому заливу, Леопольдо стоял на крыле мостика и наблюдал за нервными шагами капитана с чашкой кофе на мостике, притихшего у пульта управления судном рулевого-филиппинца, старпома, не отрывающего взгляд от горизонта, матросами, бегавшими по палубе с такой прытью, будто им обещали тройную зарплату. У многих в руках Леопольдо заметил колючую проволоку, а у некоторых даже пожарные шланги. Казалось, на корабле готов был вспыхнуть пожар. Вчерашнее предчувствие надвигающейся беды усилилось, но теперь Леопольдо, похоже, знал его причину, как и причину заметного оживления на палубе. Этой причиной был Аденский залив, а точнее те, кто промышлял в нем нападением и захватом судов – пираты. Прошлым вечером Леопольдо разговаривал с капитаном и многое узнал от него об этих акулах Аденского залива. Леопольдо когда-то слышал о пиратах в школе на уроке истории, но те пираты жили несколько веков назад, а некоторые даже состояли на службе у правителей того времени, назывались каперами, корсарами и имели разрешительные грамоты, позволявшие им нападать на купеческие корабли неприятелей своего работодателя. Но, как оказалось, и сегодня, в начале XXI века пираты существуют и даже процветают. И после разговора с капитаном Леопольдо понял, что слова, некогда сказанные ему старпомом о пиратах, не были шуткой.

Аденский залив был вотчиной сомалийских пиратов, жителей Сомали – африканского государства, занимавшего полуостров, именуемый Африканским Рогом на востоке Африканского континента. Да. Это были жители Сомали, и мало кого заботил тот факт, что начиная с 1991 года такой страны, как Сомали на карте мира вообще-то не существует. Существует только территория этой несуществующей страны, которая в результате длительной гражданской войны оказалась разделена на несколько частей, контролируемых лидерами местных кланов, враждующими между собой полевыми командирами. В результате хаоса, царящего в стране, нищеты и голода некоторые сомалийцы, оснащенные огнестрельным оружием, которое достать в пораженной гражданской войной стране легче куска хлеба, отваживаются на захват проходящих по Аденскому заливу торговых судов, надеясь получить солидный выкуп в будущем. Мировое сообщество с таким положением вещей мириться, конечно же, не желает, поэтому Аденский залив денно и нощно патрулируют военные корабли. Только вот территория Аденского залива огромна, а военных кораблей мало, поэтому экипажам торговых судов, идущим через Суэцкий канал, ничего не остается, как полагаться на собственные силы, удачу и надежду на «авось пронесет». Правда, капитан поспешил успокоить Леопольдо, сообщив, что за последние полгода о сомалийских пиратах ничего не слышно, поэтому надежда на «авось пронесет» сегодня значительно выше, чем несколько лет назад, когда пираты «активничали» больше.

Леопольдо верил капитану и, тем не менее, продолжал ощущать волнение. Да и как можно было быть спокойным, когда сам капитан, не говоря уже о других членах команды, был неспокоен, хотя и старался выглядеть скалой в бушующем океане. И стоило отметить, у него это отлично получалось, и если бы не кофе, которое капитан вливал в себя едва ли не литрами, о его беспокойстве вряд ли кто бы догадался. А вот о том шторме, который готов был разыграться в груди других членов команды… Леопольдо часто замечал страх, граничащий с ужасом на лицах матросов, особенно филиппинцев. Те особенно тщательно натягивали колючую проволоку на бортовое ограждение контейнеровоза и чаще других одаривали горизонт обеспокоенными взглядами. Возможно, именно такими взглядами далекие предки современного человека смотрели на буйство природы, выглядывая из своих темных пещер и поражаясь могуществу и силе невидимых богов.

В Дакт-эль-Маюн, один из двух проходов в Баб-эль-Мандебском проливе, они вошли ближе к обеду 22 сентября. В это время Леопольдо как раз находился на своем излюбленном месте – на крыле мостика, поэтому видел, как вдалеке будто плывет остров Перим – остров в Баб-эль-Мандебском проливе, который и разделяет его на два прохода – Большой или Дакт-эль-Маюн и Малый или Баб-Искандер. Капитан рассказывал, что в свое время Перим был оккупирован французами, затем английской Ост-Индийской компанией, которая рассматривала его в качестве базы для вторжения в Египет. Уже намного позже, в начале XX столетия Перим пытались захватить турки. Сегодня же Перим принадлежит Йемену. Остров большой, но не пригодный для постояной жизни из-за отсутствия пресной воды. Но это не значит, что об острове забыли. Совсем недавно, в 2008 году одна из инвестиционных дубайских компаний решила через Перим строить мост, который соединит Джибути и Йемен. Длина этого "чуда света" должна составить неполных тридцать километров.

"Италия" не долго задерживалась в Баб-эль-Мандебском проливе. Леопольдо даже показалось, что капитан приказал увеличить скорость судна, будто хотел как можно скорее оставить Аденский залив позади. Только вот Аденский залив – это не лужа, которую можно переступить. Как-никак это восемьсот девяносто километров водного пространства.

С правого борта контейнеровоза, у африканского берега показалась группа островков, называемых “Семь братьев”. “Италия” вошла в Аденский залив. Леопольдо побежал взглядом по окружавшей его синеве в поисках таинственных сомалийских пиратов. Вдалеке, прямо по курсу контейнеровоза показалось судно. Первой мыслью Леопольдо была мысль о пиратах и страх, возникший в связи с этим. В далекие времена пираты не гнушались убийств. Почему бы и современным избегать их, особенно при том невероятном количестве смертельного оружия, которое существует в современном мире. Леопольдо не хотел стать жертвой пиратов – ни сомалийских, ни каких-либо других. Вообще не желал стать чьей-либо жертвой. Как и любое другое живое существо на планете он хотел жить, поэтому то и дело обегал взглядом горизонт в поисках опасности. Соленый воздух жег ноздри, забирался в легкие. Ветер слабыми рывками дергал за рубашку, точно маленький ребенок за подол мамкиного платья. Леопольдо сощурил глаза, чтобы лучше рассмотреть корабль впереди. Но расстояние было слишком большим, чтобы опознать судно.

Еще ранним утром, когда они все еще резали носом сверкающую гладь Красного моря, капитан собрал на мостике весь экипаж корабля (Леопольдо также пригласили), чтобы сообщить об инструкциях от судовладельца и военных, которые он получил накануне по поводу того, как вести себя в случае нападения пиратов. Пока капитан говорил, Леопольдо из-за незнания языка (а говорил капитан на английском) вертел головой из стороны в сторону, рассматривая лица. Внимание привлекли лица филиппинских кадетов. На них Леопольдо увидел даже не ужас, а самую настоящую панику, как будто пираты уже атаковали корабль – карабкались как мартышки по абордажным тросам с саблями в руках и кинжалами в зубах. По крайней мере, Леопольдо именно так представлял себе нападение пиратов прошлого. В общем, не хватало легкой вспышки, чтобы буря эмоций, отражавшаяся на лицах кадетов, проявила себя в действиях. И капитан должно быть это тоже заметил, так как повернул голову к двум матросам-филиппинцам и что-то им сказал, кивнув на кадетов. Не прошло и минуты, как парочка матросов вместе с кадетами покинула мостик, заставив Леопольдо терзаться догадками. После этого капитан дал команду разойтись, и мостик вмиг опустел. Леопольдо же не спешил уходить, выждал, когда капитан направится к кофеварке за очередной чашкой кофе, и поинтересовался о судьбе кадетов.

– Я приказал их запереть в собственных каютах, дабы они не нарушали дисциплину и не сеяли панику среди других членов экипажа, – ответил капитан. – Паника – не тот помощник в стрессововой ситуации, на которого можно положиться.

Также капитан сообщил Леопольдо, что усилил вахту, как на палубе, так и в машинном отделении. Не забыл сообщить Леопольдо и о полученных инструкциях: ни в коем случае не покидать коридор безопасности – морской путь в Аденском заливе, котролируемый военными кораблями с целью противодействия нападению пиратов, не геройствовать, особенно не геройствовать. Жертвы никому не нужны. В любом случае судно и груз застрахованы, поэтому бросаться голой грудью под автоматную очередь явно не стоит.

Леопольдо почувствовал некоторое облегчение, когда в смутных очертаниях далекого корабля разглядел грузовое судно, то ли танкер, то ли еще один контейнеровоз. Танкеры или какие-либо другие грузовые суда пираты явно не используют для передвижения.

Остаток дня "Италия" неслась, конечно, насколько это возможно для контейнеровоза, через Аденский залив. Когда же солнце скрылось за горизонтом, она все так же продолжала идти вперед, тревожа его темные воды. Капитан посредством УКВ поддерживал связь с кораблями, в том числе и военными. Об "Италии" знали, за ней следили. Чем ближе становился Гвардафуй – мыс на северо-восточной оконечности Африканского Рога, знаменующий собой точку входа в Аденский залив со стороны океана, тем спокойнее становилась команда, и даже капитан перестал насиловать кофеварку на пару со старпомом.

Ночь Леопольдо провел на мостике. Спать не хотел, хоть и был, в отличие от членов экипажа судна свободен от несения каких-либо вахт. Знал, что все равно не заснет. Да и как можно спать, зная, что корабль может быть атакован пиратами. Леопольдо не мог, поэтому вместе с членами экипажа нес негласную вахту. Луч корабельного прожектора резал подступавшую к кораблю тьму, выхватывал черные волны, пену, белевшую на их коротких гребнях. Леопольдо следовал за лучом, вглядывался в темноту с таким пристальным вниманием, что перед глазами начинали танцевать фигуры. Иногда ему казалось, что он что-то замечает, но, вглядевшись, вскоре понимал, что все эти тени, движения – все это не более чем результат уставшего мозга.

Только под утро, когда капитан сообщил, что Аденский залив позади, Леопольдо, измученный ночным бдением, оставил мостик и поволок ноги в каюту. Усталость придавила плечи стокилограммовым блоком. Хотелось повалиться на диван и спать, спать, спать.

Едва Леопольдо переступил порог каюты – плюхнулся на диван, закрыл глаза и провалился в сон.

Глава 3

Леопольдо

Корабль тряхнуло, да так, что Леопольдо, лежавший свесив ногу с дивана, невольно свалился на пол. Дрожь пробежала по кораблю в тот самый миг, когда Леопольдо открыл глаза, пытаясь понять, что происходит. Будто животное конвульсировало. Откуда-то донесся грохот взрыва – по крайней мере, тот звук, который несся снизу, очень напоминал взрыв. Вслед за ним понеслась автоматная очередь. Леопольдо распахнул глаза и схватился за диван, когда корабль, издав нечто очень похожее на стон умирающего животного, задрожал и замер. В тот же миг Леопольдо услышал, как прекратил работу главный двигатель контейнеровоза. Он больше ничего не слышал, ничего, кроме гулкого биения собственного сердца.

«Что случилось? Что случилось? Корабль тонет? На него напали пираты? Но судно же покинуло опасную зону!» – в голове разразился хаос.

Леопольдо поднялся на ноги, и в ту же минуту внизу что-то грохнуло; лязг, скрежет резанул по ушам, и вновь наступила тишина.

«Корабль тонет! Тонет! – Леопольдо схватил рюкзак, лежавший на полу у стола, и выбежал из каюты. – Быстрее! Быстрее! На палубу!»

Одолеваемый страхами, Леопольдо подскочил к лифту и вдавил кнопку вызова. Из шахты лифта понеслось жужжание, лязг металла о металл, поскрипывание. Через несколько секунд дверь лифта отворилась. Леопольдо влетел в кабину, нажал кнопку. Дверь закрылась, лифт дернулся и понесся вниз.

Оказавшись на палубе, Леопольдо замер в растерянности. Когда он ложился спать, было раннее утро, сейчас же над морем сгустились сумерки. Неужели он проспал целый день? Он видел, как солнце, наполовину скрытое облаками, висело над горизонтом, будто задумалось над смыслом своего бесконечного движения по небосклону. Хаос в голове прекратился. Корабль находился в горизонтальном положении и совершенно не был похож на терпящее бедствие судно. Даже мостик находился на своем привычном месте вверху, возвышаясь над контейнерами на палубе.

Леопольдо почувствовал облегчение. Значит, зря переволновался. Корабль не тонет и пиратов никаких не видно. Тогда что же это были за звуки взрыва и автоматная очередь, которые он слышал так же явственно, как сейчас слушает тишину? Неужели ему это все приснилось?

Волнение оставило Леопольдо, только вот растерянность от осознания того, что он проспал целый день, не желала покидать его. Да еще слабость сковывала его члены, а в голове клубился туман, и это несмотря на то, что он спал весь день. Как будто и не спал совсем.

Внезапно Леопольдо услышал за спиной шаги. Кто-то из членов экипажа. Вот сейчас он и узнает, сон или явь создали взрывы и стрельбу из автоматического оружия.

Леопольдо забросил рюкзак на плечо, мимоходом подумав, что забыл бритвенные принадлежности в ванной вместе с полотенцем и гелем для душа. Развернулся и… оробел. Прямо перед ним стоял темнокожий с автоматом в руке и окидывал его сверху-донизу любопытным взглядом. Он был молод. На вид – не больше двадцати пяти, среднего роста, короткостриженый, босой, в рваных местами серых штанах и зеленой рубашке-безрукавке. На плече у него лежал автомат. Больше никакого оружия у темнокожего Леопольдо не заметил.

Минуту-другую они рассматривали друг друга, при этом никакой враждебности со стороны темнокожего Леопольдо не ощущал.

– Go, – наконец сказал темнокожий, снял с плеча автомат и указал вперед. – Go[14].

Леопольдо ничего не оставалось, как развернуться и двинуть по палубе на бак корабля. Волнение вернулось, только теперь оно пришло с дрожью в ногах и холодком, то и дело пробегающим по спине. В эти минуты Леопольдо от всей души надеялся, что темнокожему не придет в голову приставить дуло автомата к его голове и нажать на спусковой крючок.

Леопольдо лежал, уткнувшись носом в палубу на баке контейнеровоза, и обливался потом. Солнце только исчезло за горизонтом, но корабельные прожекторы не позволяли тьме наброситься на судно, держали ее на расстоянии, как когда-то пламя костра африканских исследователей отпугивало рыскающих поблизости голодных львов.

Не прошло и пяти минут с тех пор, как темнокожий с автоматом привел его на бак, где он увидел капитана и других членов экипажа контейнеровоза под дулами автоматов. Матросы лежали, чистя носами палубу и сложив руки в замки на затылке. Возле них Леопольдо заметил и старпома. Только капитан стоял. Рядом с ним Леопольдо увидел высокого темнокожего с автоматом в руке и в очках от солнца. На голове того красовался потертый блейзер. Как и остальные пираты, он был бос. Из одежды на нем были некогда белые штаны и темная футболка. По всей видимости, это был главарь шайки пиратов.

К своему удивлению Леопольдо насчитал на палубе контейнеровоза только шестерых пиратов. И эта шестерка пиратов смогла захватить контейнеровоз! Но удивлялся Леопольдо недолго. Уже будучи на баке, он заметил в руках двух пиратов гранатометы, а потом увидел и результаты их деятельности – вспоротые, точно когтями некоего чудовища контейнеры. Куски металла были разбросаны по палубе, валялись темными грудами на крышах других контейнеров. От взрывов снарядов повылетали стекла капитанского мостика, кают матросов. Пиратам стоило отдать должное, они знали, как остановить судно – начав его разрушать.

Большинство пиратов было молодо. Только главарь и еще один пират – среднего роста, жилистый, в потертых штанах и рубашке, с перемотанной то ли платком, то ли каким-то куском ткани головой, были возрастом под сорок, остальным же не было и тридцати, а одному – высокому худощавому парнишке с непокрытой кучерявой головой было и того меньше – лет двадцать, не больше.

Внезапно Леопольдо заметил, как главарь пиратов прервал разговор с капитаном и направился к нему, приблизился, ткнул дулом автомата в спину.

– You. Stand up[15].

Леопольдо остался лежать, так как не понимал, что от него хотят. Сглотнул подступивший к горлу комок и вжался в палубу.

– You! Stand up! Who are you?[16] – пират повысил голос и вдавил дуло автомата Леопольдо в спину.

– He's a sailor, – послышался голос капитана. – Like me. He's my assistant.[17]

– I speak to him! – рявкнул пират, схватил Леопольдо за шиворот и поставил на ноги. – Who are you? Speak![18]

Леопольдо почувствовал, как еще немного и его сердце выскочит из груди и поскачет по палубе. Спина взмокла. Ладони покрылись испариной. Он не понимал, что от него хотят, и это незнание вселяло еще больший страх в его сердце.

Терпение пирата закончилось быстро, он размахнулся и ударил Леопольдо в живот прикладом автомата. Леопольдо охнул, схватился руками за живот и повалился на колени, распахнул рот и принялся хватать ртом воздух. Уголки глаз увлажнились. Мир для Леопольдо съежился до размеров боли, пульсирующей в районе желудка. Он не слышал никого и ничего, сосредоточился на боли и воздухе, все никак не желавшем наполнять его грудь. Миг, другой. Наконец Леопольдо втянул ртом воздух. Каким же он прекрасным оказался. Даже аромат самой дорогой туалетной воды – ничто в сравнении с этим, не иначе как божественным чистым морским воздухом.

– Ahmed! – сквозь померкшее сознание до Леопольдо донесся чей-то голос, после чего последовал разговор на непонятном языке.

Леопольдо поднял голову. Главарь пиратов разговаривал с темнокожим, тем самым, с перемотанной то ли платком, то ли каким-то куском ткани головой. Судя по интонации и взмахам руки, сопровождавшим едва ли не каждое слово главаря, они спорили. Но спор окончился так же быстро, как и начался. Главарь подхватил с палубы рюкзак Леопольдо, лежавший тут же, расстегнул замки и вытряхнул содержимое на палубу. Одежда, документы, портмоне, мобильник – все высыпалось на палубу и застыло кучей.

Главарь отбросил ногой в сторону предметы одежды, наклонился и поднял паспорт и портмоне. Секунду-другую вертел паспорт в руке, раскрыл его, полистал, закрыл.

– Unione Europea… Repubblica Italiana… Passaporto[19], – прочитал на красной обложке. – You are italian, – темнокожий посмотрел на Леопольдо, – but no sailor. Yes? Tourist?[20]

– He's a sailor, – вновь послышался голос капитана. – He's my assistant.

Главарь не обратил внимания на слова капитана, бросил паспорт Леопольдо на кучу вещей, открыл портмоне и принялся рыться.

– Money. No dollar. Euro? How much?[21]

Вдруг пират открыл одно из отделений портмоне и достал оттуда клок черных волос и маленькую фотографию темноволосой девушки. Недоумение отразилось на лице темнокожего, когда он посмотрел на волосы.

– What this?[22]

– Это мое! – крикнул Леопольдо, увидев волосы Ангелики в руке пирата. – Мое!

Отчаяние придало Леопольдо храбрости, он подскочил к темнокожему и попытался вырвать у него из руки волосы Ангелики и фотографию, но, получив удар коленом в живот, вновь очутился на коленях.

– Crazy[23], – пират посмотрел на волосы в руке, на коленопреклоненного Леопольдо, пожал плечами и бросил клок волос на палубу. Но волосинкам не суждено было достичь палубы, налетел ветер, подхватил их и понес прочь.

– О, нет, нет, – застонал Леопольдо, вскочил на ноги и побежал следом.

В спину ударил хохот, но Леопольдо не обратил на него внимания, понимал, что потерять столь драгоценную для него вещь намного больнее, чем испытать унижение. Леопольдо успел поймать несколько волосинок прежде, чем ветер разметал их над морем. Сомкнул кулак с драгоценной ношей, прижал к губам. Боль сжала сердце от осознания того, как мало у него теперь осталось от Ангелики. Лишь память, несколько волосинок и… Леопольдо вспомнил о фотографии.

– Bastardo[24], – выругался он. – Пусть он меня убьет, но я заберу у него фотографию.

– Ahmed! Ahmed! – над палубой разнесся звонкий голос.

Леопольдо вмиг забыл о фотографии, повернул голову. Кучерявый мальчишка вопил во весь голос и указывал рукой вдаль. Леопольдо проследил за его рукой и увидел вдалеке две темные точки в небе. На палубе поднялся переполох. Пираты загалдели, забегали. Кто-то из них то ли с испугу, то ли желая утихомирить собратьев, дал очередь из автомата. Ахмед, главарь пиратов, миг-другой стоял в растерянности, не зная, как поступить. Взгляд его, то устремлялся вдаль, к точкам, в которых Леопольдо признал вертолеты, то возвращался к контейнеровозу, пробегал по контейнерам, палубе. На какой-то миг Леопольдо увидел, как на смуглом лице пирата появилось разочарование. Но уже в следующий миг пират рыскал взглядом по палубе, заметил его, что-то крикнул пирату с платком на голове, сам же, потрясая оружием, бросился к Леопольдо, схватил того за плечо и толкнул, побуждая двигаться.

– Go! Quickly! Go![25]

Понукаемый пиратом, Леопольдо направился к трапу. Впереди увидел капитана. Тот стоял на баке и провожал Леопольдо встревоженным взглядом. Но тут к нему приблизился один из пиратов и толкнул, заставляя двигаться.

Остальные матросы продолжали лежать, протирая носами палубу. Два пирата оставались на палубе, следя за порядком. Хотя по их испуганным лицом было видно, что они бы с радостью оставили матросов и побежали за сотоварищами.

Леопольдо и капитана проводили к видавшей виды, некогда выкрашенной в зеленый цвет моторной лодке, привязанной за поручень к трапу контейнеровоза, усадили на скамью. Кто-то из пиратов бросил Леопольдо его рюкзак. Пустой. Одежда, паспорт, портмоне – все осталось на палубе. Леопольдо сильнее прижал кулак с волосинками к груди. Если не принимать во внимание одежду, которая была на нем, то эти несколько волосинок, срезанные некогда с головы Ангелики – все, что у него осталось. Теперь он скорее умрет, чем расстанется с ними. Скорее умрет.

Шум, издаваемый вертолетными лопастями, слышался все ближе. Ахмед, спустившись в лодку, направил дуло автомата вверх и нажал на спусковой крючок. Пули, разрывая воздух, устремились в небо. В ту же секунду по трапу застучали чьи-то ноги и вскоре в лодку впрыгнули те два пирата, которые оставались на палубе, прикрывая отход сотоварищей. Едва они очутились в лодке, мотор фыркнул, закашлялся, взревел. В нос Леопольдо ударил запах бензина, заставив поморщиться. Лодка закачалась на волнах, ударилась бортом о трап и тронулась с места, чтобы спустя мгновение уже нестись прочь от контейнеровоза, рассекая носом сгущавшуюся вокруг тьму.

Некоторое время спустя лодка ткнулась носом в берег и заглохла. Им связали руки за спиной и вытолкали на берег. Ахмед остался в лодке вместе с еще двумя пиратами. Лодку оттолкнули от берега, ее мотор вновь ожил, заурчал, и через секунду она скрылась в ночи. Под дулами автоматов Леопольдо и капитана повели по песчаному берегу, который вскоре начал подниматься. Песок под ногами осыпался. Леопольдо боялся, как бы не съехать вниз, руки-то у него были связаны. Несколько раз он падал на колени, тыкался лицом то в песок, то в траву, редкие островки которой проглядывали среди песка то тут, то там. Но долго оставаться на земле не приходилось, какой-нибудь из пиратов обязательно хватал за рубашку на спине и ставил на ноги. Еще в лодке у него сняли часы с руки, и теперь о времени он мог только гадать. Часто посматривал на небо, словно в надежде услышать знакомый свист вертолетных лопастей. Но все было тихо, кроме их сопения, да редких криков гиен.

Яркий диск луны висел над головой в каком-то странном оцепенении. С серыми прожилками лунных впадин и кратеров он был похож на лицо человека, пораженного оспой. А вокруг мерцали звезды, бледные и тихие. Что-то шептали друг дружке, посматривая на подлунный мир безразличным взглядом.

Подъем закончился. Они стояли среди островков травы и переводили дух. Но отдыхали недолго: побуждаемые к движению дулами автоматов они двинулись дальше. Через некоторое время впереди возникла темная масса, когда приблизились, оказалось, что это машина. Леопольдо если бы и хотел, то не смог бы назвать марку автомобиля. Видел лишь, что это небольшой микроавтобус с помятым корпусом, кое-где выбитыми стеклами и одной рабочей фарой. Впору было удивляться, как только это старье способно ездить. Машина была с водителем, но лица водителя Леопольдо в темноте не разглядел, впрочем, и не пытался; пока он карабкался вверх по берегу, песок успел забиться под рубашку, в штаны и теперь доставлял невероятные мучения, но кроме него самого это вряд ли кого еще волновало.

Пираты и их пленники забрались в салон автомобиля и через минуту катили по разбитой дороге, освещаемой одной фарой. Свет от фары был единственным источником света. В самом салоне было темно и тихо. Только мотор ворчал. Когда колеса машины попадали в ямки, а их здесь оказалось как грибов после дождя, машину здорово трясло, и тогда начинался концерт – колеса скрипели, детали машины стучали, и Леопольдо все время казалось, что если не эта, то следующая кочка обязательно развалит машину. Несколько раз он ударялся головой о потолок и в один из таких моментов прикусил язык. Когда ощутил вкус крови во рту, хотел сплюнуть, но с той стороны, где он сидел, окна оказались целы, плевать в салоне не рискнул, поэтому ничего не оставалось, как проглотить слюну.

Ехали долго. Очень долго. Леопольдо успел даже немного поспать, склонив голову на колени и зажав волоски Ангелики в кулаке. Уже и солнце окрасило горизонт в кровавые тона, а они все ехали. При солнечном свете Леопольдо хорошо смог разглядеть своих похитителей. Мужчина с платком на голове сидел рядом, положив автомат на колени. Лицо его носило следы печали, а взгляд был отрешенный. Мыслями этот темнокожий был где-то далеко. Может, вспоминал нападение на корабль? Какое это было по счету? Первое? Пятое? Десятое? Сколько пленников вот так он сопровождал, возможно, даже сидя в этой самой машине, да на том же самом месте, прислонившись спиной к сиденью водителя.

А этот юноша, самый молодой из пиратской команды, что сидел, оперевшись плечом о приоткрытую боковую дверь и клевавший носом. Почему он не дома? Почему не помогает родителям по хозяйству или не сидит за столом, склонившись над учебниками? Какой дьявол заставил его взять в руки оружие и направить его против себе подобного? Хотя себе ли подобного? Леопольдо засомневался. Он, как и любой житель погрязшего в роскоши Запада, не был подобен этому юноше, как и любому другому из его племени. В отличие от его щек, щеки этого юноши ввалились, запястья худые и тонкие. Как они только не ломаются под тяжестью автомата. И отрешенность на лице. Такая же, как и у его старшего напарника. Тело его в настоящем – подскакивает на ухабах, а вот мысли, мысли или в прошлом, или в будущем.

Леопольдо отвернулся от юноши и побежал взглядом по бескрайним просторам за дребезжавшими стеклами в окнах машины. Что это за земля? Что это за земля, укутанная легким дребезжащим маревом? Иссушенная, с редкими островками чахлой травы, выбеленная песком, из-под которого, будто нищий тянул свои худые руки, устремлялись вверх тонкие стволы акаций. Как только они могут расти в этом месте? Где находят воду – этот божественный эликсир жизни на планете?

Леопольдо почувствовал сухость во рту, собрал слюну, проглотил. Если бы знал, что следующий день проведет посреди этой безводной пустыни, только то бы и делал, что вливал бы в себя дармовую корабельную воду.

Машина остановилась. Водитель заглушил двигатель. Сомалийцы обменялись короткими фразами, подхватили оружие, и все, включая водителя, выбрались из салона. Отошли на несколько метров от машины, бросили на землю оружие, достали из карманов видавшие виды тряпки – Леопольдо показалось, что это платки – расстелили их на земле, опустились на колени, зачерпнули руками горсти песка и прижали к лицам.

– Что они делают? – недоумение отразилось на лице Леопольдо.

– Собираются совершить салят, – кивнул капитан и тут же добавил, наклонившись к Леопольдо. – Говорите тише, иначе они могут услышать, что может быть не очень хорошо для нас, особенно во время салята.

– Хорошо, но я не понимаю. Что такое салят? – зашептал Леопольдо, отвел взгляд от сомалийцев и посмотрел на капитана.

– Подавляющее население Сомали – мусульмане, – не повышая голос, проинформировал Леопольдо капитан. – Совершать пятикратный салят или намаз, как его еще называют, то есть молиться пять раз в сутки, это обязанность любого мусульманина перед богом. Если они не будут этого делать, то не попадут в Рай… Обратите внимание, куда повернуты их головы – на восток. Именно там, на западе современной Саудовской Аравии находится Мекка – святая святых любого мусульманина. Я слышал, что немусульманам въезд в этот город строго-настрого запрещен.

– Я раньше такое только по телевизору видел, – Леопольдо кивнул на сомалийцев, бьющих поклоны, при этом не забывавших что-то бормотать себе под нос. – И долго это продлится?

– Нет. Но разве вы куда-то спешите?

– Уже нет, – Леопольдо пожевал внутреннюю сторону щеки, ощущая грусть. – Как думаете, что с нами будет?

– Мы – заложники, и, думаю, они собираются требовать за нас выкуп.

– Выкуп?! – отчаяние вспыхнуло в глазах Леопольдо. – Но у моих родителей вряд ли есть деньги, чтобы заплатить за меня выкуп, даже если эта сумма окажется в несколько тысяч евро.

– Боюсь, что несколькими тысячами евро пираты не ограничатся. Не хочу вас лишний раз пугать, но обычно в таких делах фигурируют суммы в несколько миллионов евро.

– Миллионов?! – Леопольдо распахнул глаза, чувствуя, как на лбу, руках, спине выступил холодный пот. – Но… но у нас нет таких денег.

– Вам не стоит беспокоиться по этому поводу, – попытался успокоить Леопольдо капитан. – Это забота не ваша и не ваших родителей. Это головная боль судовладельца и правительства. Нам только на них следует уповать, только вот… – капитан как будто сник, бросил на Леопольдо короткий виноватый взгляд. – …Мне стоило бы попросить у вас прощения.

– За что?

– За то, что согласился взять вас на борт "Италии". Это был риск, огромный риск, брать на борт пассажира, особенно тогда, когда путь судна пролегал в столь опасных водах. Это моя вина. Мне следовало быть более ответственным.

– Забудьте, капитан. Вы не заставляли меня делать что-либо против моей воли. Это было мое решение, поэтому вам нечего себя винить.

– Может, и так, – кивнул капитан. – Но все же я чувствую себя виноватым, ведь с тех самых пор, как вы ступили на борт "Италии", я стал нести за вас ответственность. Было бы лучше, если бы я предоставил вам спасательную шлюпку тогда, когда мы только покинули Геную. А сейчас я даже не знаю, что нас ждет в будущем. Здесь, в стране без законов, в стране, где уже двадцать лет царит хаос, где автомат – это лучший подарок на день рождения, будущее любого человека – не более чем иллюзия.

– Мне кажется, вы сгущаете краски, капитан. В отличие от них и таких как они, – Леопольдо кивнул на сомалийцев, простершихся ниц в нескольких метрах от машины. – Мы – белые, у нас есть права, и уважать наши права – обязанность других людей. В конце концов, для защиты своих прав мы создаем всевозможные международные организации, например, такие как ООН или Европейский суд по правам человека. Как-никак, но этот мир создали мы, белые, и они, – Леопольдо скосил взгляд в сторону, – не могут не считаться с этим.

– Если бы было так, как вы говорите, Леопольдо, я бы нисколько не беспокоился о нашей дальнейшей судьбе, но… но все это актуально для цивилизованного мира, а здесь же… здесь обо всем этом можете благополучно забыть. Это другой мир и…

– Они возвращаются, – шепнул Леопольдо, заметив, как сомалийцы поднялись на ноги, отряхнули платки, сложили их и сунули в карманы, затем подобрали с земли оружие и направились к машине.

Как только троица пиратов вернулась в салон, водитель завел двигатель, и машина, подпрыгивая на кочках, покатила дальше.

Несколько раз машина опять останавливалась, а сомалийцы доставали из карманов свои платки и принимались за салят. В это время Леопольдо наблюдал за ними и пытался понять, что это за люди и что следует ждать от них в будущем. В слова капитана о том, что здесь другой мир, Леопольдо верилось с трудом. Да, климат здесь был явно не европейским, жарким и сухим, и чем дальше они продвигались вглубь страны, тем больше Леопольдо в этом убеждался. И природа здесь была другая – куда ни посмотри вокруг голая, выжженная солнцем земля, без единого признака человеческой жизни. Впрочем, если не обращать внимания на редких птиц, беспокоивших своим присутствием небесную ширь, о жизни в этой местности говорить не приходилось. А вот люди… О людях Леопольдо кроме их цвета кожи ничего сказать не мог, так как знаком был с ними на протяжении всего лишь нескольких часов. Но, несмотря на это, хотел надеяться, что слова капитана о хаосе и беззаконии в этом мире – не более чем преувеличение. Человеку, европейцу, впитавшему в себя с молоком матери веру во всемогущество законов, было трудно принять, что даже в таких странах, как Сомали, закон – не более чем слово, пользы от которого намного меньше, чем от оружия в твоих руках.

Дорога бежала вперед, но унылый, однообразный, иссохший, точно мумия, пейзаж за окнами машины не менялся. Время от времени местность, по которой они ехали, пересекали поросшие сухой травой и кустарником русла рек – немые свидетели былой, но ныне утраченной роскоши. Сегодня реки не несут свои воды к далекому морю, и берега, некогда утопавшие в зелени, сегодня мертвы, как та земля, что краснеет на дне русел, покрытая сетью длинных трещин.

Глядя на эти, некогда беременные чистой и прохладной водой русла рек Леопольдо все больше ощущал жажду. Солнце поднялось высоко и теперь жгло немилосердно, только усугубляя ситуацию. Жестокое африканское солнце, не знавшее ни грамма милосердия, некогда иссушившее эту землю и теперь продолжавшее это делать с завидным упрямством, теперь, должно быть, решило поступить так же и с теми живыми оболочками, называемыми людьми, что тряслись в салоне машины, осмелившиеся ступить на эту негостеприимную землю. Леопольдо был не одинок в своем желании наполнить желудок водой. Наблюдая за капитаном, он видел, как тот время от времени облизывает губы и вытирает пот, бегущий по лбу, наклоняясь к колену. А вот сомалийцы, казалось, не испытывали жажду. Может, из-за того, что были привычны к ней или, быть может, из-за того растения, которое жевали все с того времени, как совершили первый салят. Будто коровы, ни на миг не переставая двигать челюстями, они жевали кат, как назвал это растение капитан в одну из остановок, совершенных по нужде. При этом вид у сомалийцев был как у наркомана, получившего дозу и теперь пребывавшего где-то на облаках. Губы растянуты в полуулыбке, чей-то взгляд сверлит пол, чей-то равнину за окном, то и дело воздух вздрагивает от слов, обращенных от одного пирата к другому. Как шепнул Леопольдо капитан, кат и был наркотиком. Во многих цивилизованных странах кат запрещен, ибо является наркотическим веществом, но здесь он имеет широкий спрос и его жуют, как старики, так и молодые.

Когда терпеть жажду стало невмоготу, Леопольдо повернулся к мужчине, тому самому, с платком на голове, и который казался Леопольдо наиболее спокойным и человечным из пиратов, и жестами показал, что хочет пить.

Сомалиец мотнул головой, что-то произнес на своем непонятном языке, провел пальцами по щетине недельной давности и указал рукой в сторону. Леопольдо не понял, но в итоге решил, что избавиться от жажды ему в ближайшем будущем не светит.

Дорога ушла в сторону. Теперь машина катила по руслу старой реки, окаймленому кустами акации, тамариксов и все той же желтой сухой травой. Изредка попадались растения, принимаемые Леопольдо за деревья – метров до семи-десяти высотой, с кронами, будто шапки грибов. Это был канделябровый молочай.

Легкую смену пейзажа Леопольдо воспринял как добрый знак. И, правда, не прошел и час, как впереди, будто из-под земли выросло селение.

«Город», – было первой мыслью Леопольдо и облегчение от осознания того, что долгая, изматывающая поездка по африканскому безлюдью подошла к концу.

Но стоило подъехать к селению ближе, и Леопольдо увидел, что никакой это не город. Несколько маленьких домиков с покатыми или большей частью круглыми крышами, низкие, будто придавленные божественной дланью к земле и разбросанные на небольшой територии – вот и весь город.

Машина остановилась. Водитель заглушил двигатель, выбрался из машины, оперся боком о переднюю дверцу и сунул в рот листья ката. Пираты также не задержались в салоне, выбрались из машины и разбрелись, кто куда, казалось, напрочь забыв о пленниках. Только мужчина с платком на голове и щетиной на лице не спешил уходить, приблизился к водителю, сунул в рот кат и заговорил с ним на своем непонятном языке.

– Видать, мы приехали, – сказал капитан, окидывая взглядом округу.

– Да, но у меня такое ощущение, что до нас никому нет дела. Вы видели? Молодежь разбежалась, стоило машине остановиться.

– Признаться, эти пираты производят на меня странное впечатление. Они совершенно не похожи на головорезов. Кучка туземцев, решивших поиграть в пиратов. Посмотрите вокруг. Ничего не замечаете?

Леопольдо огляделся. Большая часть домиков пряталась за невысоким забором из сухих веток. Жилые строения чередовались с сараями для скота, образуя дворы. Леопольдо насчитал до десяти таких дворов и почти каждый из них был огражден забором. По округе бродили тощие козы, бегали лишайные собаки. Во дворе, у забора которого стояла машина, появилась горстка темнокожих ребятишек, заметили машину, закричали и побежали к ней. Рядом с машиной остановились, защебетали, точно цыплята, и принялись с интересом рассматривать белых в машине. Босоногие, худые, кучерявые, девочки – в коротких одноцветных платьях, мальчики – в штанишках и футболках.

– Это не пиратское селение, – продолжил капитан минуту спустя. – Простые фермеры. К тому же не из богатых. Козы, собаки. Удивляюсь, как только они могут жить в таких условиях.

Внезапно один из ребятишек забрался в салон машины, дернул Леопольдо за рукав рубашки и тут же выскочил на улицу. Мужчина с платком на голове, казалось, только сейчас заметил детвору у машины, взмахнул рукой, закричал. Детишки разбежались, остановились в отдалении, – кто-то уселся на горячий песок – и устремили взгляды на белых в машине.

Бормоча под нос, мужчина с платком на голове постучал по лобовому стеклу, привлекая к себе внимание белых, махнул рукой, приглашая тех выйти из машины. Леопольдо и капитан выбрались на улицу. Темнокожий указал на проем, ведущий во двор, что-то сказал. Капитан, а вслед за ним Леопольдо прошли вперед. Мужчина двигался следом, жестами указывая дорогу. Позади заворчал двигатель. Леопольдо обернулся. Машина тронулась с места, объехала дворы и вскоре уже катила прочь.

Леопольдо заволновался. Как будто пуповину кто перерезал. Машина казалась ему ниточкой, связывающей его с цивилизацией. И теперь, смотря вслед удаляющейся машине, он чувствовал, как в груди растет одиночество и страх перед будущим. Вокруг куда ни глянь выжженная солнцем, красная, будто обгоревшая земля. Самый настоящий ад. И в этом аду ему теперь предстоит жить.

Леопольдо едва удержался, чтобы не побежать следом за машиной. И побежал бы, если бы не страшная усталость в теле и боль в мышцах от долгого сидения. Лишь вздохнул. Все смотрел, как машина тает на горизонте, пока не растаяла окончательно в непрерывном дрожании воздуха. Мужчина с платком на голове заговорил, качнул автоматом в руке, побуждая Леопольдо двигаться. Тот проследовал за капитаном внутрь куполообразного строения, отдаленно похожего на вигвам индейцев Северной Америки, только вместо циновок, веток и шкур этот "вигвам" покрывало различное тряпье, мешковина и клеенка. Похоже, отныне это их с капитаном новый дом, дом, затерянный на бескрайних, иссушенных знойным солнцем просторах Африки.

Глава 3

Ангелика

Время на острове тянулось медленно. Сентябрь закончился и наступил октябрь. В Европе в свои права вступила осень, а на острове по-прежнему было лето. Листья зеленели в лучах яркого тропического солнца, попугаи старались друг друга перекричать, а маленькие колибри все так же неутомимо двигали крохотными крылышками, собирая нектар с цветов.

Шторм, разрушивший их шалаш, длился несколько дней. Во время коротких передышек от дождя, они заново отстроили шалаш, сделали его прочнее, надежнее. Для большей безопасности построили его среди деревьев в джунглях, а не на берегу. Теперь к океану идти приходилось дольше, зато теперь они не боялись, что их жилище вновь будет разрушено.

Алессандро, как и раньше, часто уходил к океану рыбачить. Когда возвращался, вновь покидал лагерь, поднимался на холм и проводил долгие часы в наблюдении за горизонтом – не появится ли где корабль, не махнет ли крылом самолет. В такие минуты Алессандро обязательно брал с собой ракетницу и зеркало. Благо у них оставалось два сигнальных патрона, с помощью которых они могли дать о себе знать проплывающему мимо кораблю или пролетающему над островом самолету. Синьора Полетте предложила нести вахту на холме по очереди, но ее предложение осталось неуслышанным со стороны Винченцо, Кирка и Эбигейл. Никто из них не желал проводить часы на холме, жарясь в лучах беспощадного тропического солнца. Для Эбигейл не было лучше времени, чем время, проведенное на пляже. Она готова была часами валяться в полосе прибоя, ощущая обнаженным телом ласки теплого бриза. Время от времени к ее походам на пляж присоединялся Кирк. В такие минуты Ангелике было жалко видеть Винченцо. Наблюдая за парочкой, исчезающей в джунглях, тот хмурился, кусал губы и отправлялся следом.

Между тем, когда Алессандро уходил из лагеря, Винченцо раз или два вновь подходил к Ангелике, просил заняться с ним сексом или хотя бы помастурбировать ему. Когда Ангелика отсылала его куда подальше, Винченцо начинал умолять, а потом начал и угрожать. Ангелика думала сказать Алессандро о домоганиях Винченцо, но вместо этого решила уходить вместе с Алессандро на холм, а иногда и на рыбалку. Все равно это было лучше, чем сидеть сиднем в лагере, изнывая от безделья или слушая очередной бред со стороны Винченцо.

Часто, сидя на вершине холма вместе с Алессандро, Ангелика блуждала взглядом по далекому горизонту, плыла по посеребренной облаками бирюзе неба в надежде увидеть самолет. Надежда не покидала ее. Но с каждым новым днем она становилась все слабее и слабее. Никто не хотел говорить эти слова вслух – ни она, ни Алессандро, но было похоже на то, что этот остров будет их домом до конца их жизней. Ангелику пугала такая перспектива, но поделать она ничего не могла, разве что пуститься вплавь в неизвестном направлении в надежде, что первая попавшаяся акула будет милостивой и убьет ее быстро и безболезненно. Но хоть надежда и решила ее оставить, жажда жизни все еще была в ней сильна, поэтому решиться на столь безрасудный поступок она не могла. Мысленно готовила себя к тому, что остаток своих дней она проведет на этом необитаемом островке, затерянном на бесскрайних просторах Атлантики. От этой мысли она готова была плакать каждую минуту, только вот толку-то от слез, поэтому и не плакала. Против судьбы идти бессмысленно, особенно когда судьба забрасывает тебя на необитаемый остров. Здесь только одно верное решение – смириться и продолжать жить на этом клочке суши. В любом случае это лучше, чем изматывающее, сводящее с ума непрестанной качкой скитание по океану на утлом суденышке, даже не деревянном, а резиновом. Этим Ангелика себя и успокаивала. Что еще оставалось делать?

В такие безрадостные минуты Ангелика часто размышляла над тем, как ей жить дальше. Где – поняла, а вот – как… Но и тут выбор у нее был невелик. Или быть одной или с кем-то. Одной быть она не хотела. Это было бы ужасно, оказаться на необитаемом острове, да еще доживать век в одиночестве. А ведь ей-то всего лишь двадцать пять. У нее, по сути, вся жизнь впереди. Конечно, то, что эта жизнь пройдет на острове, омрачало – никаких походов в кино, никаких салонов красоты, бутиков, поездок за границу, городов, транспорта, друзей и много-много еще чего, особенно родителей и Леопольдо, но о Леопольдо она думала редко, память будто жалела ее, старые воспоминания в череде новых смазывались, превращались во что-то нереальное, будто и не существовашее вовсе. И когда Ангелика смотрела на кольцо на пальце, подарок из прошлого, не чувствовала ничего, кроме безразличия к этому самому прошлому.

В общем, Ангелика знала наверняка, что доживать свой век на острове в гордом одиночестве она не хочет. Она – женщина, и как всякой женщине ей хотелось внимания и заботы со стороны сильного пола, да и, конечно же, защиты. И тогда Ангелика обязательно устремляла взгляд на Алессандро. Она вспоминала, как он заботился о ней на протяжении всего этого времени, пыталась вновь ощутить касание его рук на своем теле, как тогда, когда она ввалилась в шалаш некоего Джека Рами, продрогшая до костей, мокрая как курица. Почему-то в такие моменты память совершенно не думала подводить Ангелику. Она помнила все, что было связано с Алессандро, вплоть до мельчайших подробностей, особенно поцелуй. Но теперь девушка вспоминала о нем не как о чем-то противном, возмутительном, а как о чем-то теплом и приятном. Она даже улыбалась, когда думала о поцелуе. Что за странные метаморфозы?

Как-то они с Алессандро сидели на вершине холма и гуляли взглядом по зеленому морю внизу. Ангелика повернула голову к Алессандро и спросила:

– Алессандро, почему ты поцеловал меня тогда?

Алессандро явно не ожидал такого вопроса, на лице появилось растерянное выражение, которое вскоре сменилось удивлением.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Мне интересно.

– Не знаю, – Алессандро пожал плечами. – Это как-то случилось само собой. Наверное, я просто обрадовался тому, что ты жива.

– Обрадовался? – теперь пришла очередь Ангелике удивляться. – Но почему? Мы же с тобой никогда прежде не виделись. Даже не были знакомы.

– Ты понравилась… Луизе и… – Алессандро посмотрел на девушку, сделал паузу, – и мне понравилась.

Ангелика улыбнулась, бросила взгляд в сторону океана.

– Когда мы с тобой разговаривали на могилке Луизы, я не говорил… точнее не договорил, – продолжил Алессандро, устремив взгляд в небо. – Я говорил, что после смерти моей девочки, я не знал, зачем мне жить дальше. Со смертью Луизы я утратил смысл жизни, но… но ты мне его вернула, – Алессандро посмотрел на Ангелику. – Ты стала моим смыслом жизни. Еще тогда в самолете я пообещал себе, что… что не допущу того, чтобы ты умерла. Я потерял свою малышку, но я не хотел потерять тебя. Возможно, ты рассердишься на меня за эти слова и возненавидишь, но я должен сказать то, что должен. Да, я знаю, это звучит эгоистично. У тебя был жених, но я не обратил на это внимание, думал только о себе. Уже потом в какой-то мере даже смог почувствовать удовлетворение от того, что самолет потерпел крушение… Это сумасшествие. Я знаю. Но, как я говорил, ты стала моим смыслом жизни, и… черт подери… я даже сейчас чувствую это удовлетворение, удовлетворение от того, что мы оказались на этом острове, а не где-нибудь на Бермудах или на Кубе. Будь иначе, я бы тебя потерял навсегда, утратил бы свой смысл жизни окончательно, а так у меня есть шанс… по крайней мере, я хочу верить в то, что у меня есть шанс добиться твоего расположения… Черт, прости меня. Я понимаю, это все звучит так глупо, что мне от этого самому тошно и… Fuck! Пошло все к черту! Но я хочу, чтобы ты знала, что… что я люблю тебя, Ангелика, – Алессандро притянул к себе девушку.

Ангелика не сопротивлялась, хотя ее первой реакцией было отстраниться от Алессандро. Вместо этого она теснее прижалась к нему, губами чувствовала вкус его губ. В какой-то миг ощутила его руку на своей груди. Мысленно улыбнулась тому чувству, которое охватило ее. Предвкушение? Возбуждение? Дрожь пробежала по ее телу.

Рука Алессандро забралась Ангелике под футболку, пробежала по животу, накрыла грудь, сдавила ее. Под давлением руки Алессандро Ангелика легла на траву. В тот же миг футболка оказалась задрана, а губы Алессандро коснулись поочередно ее сосков.

Ангелика закусила губу, чувствуя, как внизу живота разливается тепло. Из груди девушки вырвался приглушенный стон. Ангелика устремила взгляд к небу, замерла на сером облаке, перескочила на другое. Губы Алессандро коснулись ее живота, руки застыли на ее груди, точно прикованные к ней. Ангелика сглотнула, дыхание участилось, ей стало жарко и явно не от солнечных лучей, целовавших ее тело с неменьшим упорством, чем Алессандро.

Ангелика почувствовала, как Алессандро обнял ее за спину, перевернул на бок и поцеловал. Она ответила, чувствуя, как огонь в паху ширится, грозя захватить все ее естество. Желание охватило ее. Рука скользнула Алессандро на плечо, спустилась вниз по обнаженной спине.

Алессандро снял с нее футболку, расстегнул пуговицу на шортах, потянул шорты вниз. Теплый ветерок присоединился к пиршеству, коснулся ее обнаженного тела, заскользил по нему, покрывая ее нежную кожу невесомыми поцелуями. Ангелика легла на спину, улыбнулась ощущениям, поджала ноги, раскинула руки в стороны, наслаждаясь поцелуями своих любовников: Алессандро, солнца и ветра.

Губы Алессандро вновь нашли ее губы, руки принялись поглаживать ее тело – плечи, руки, грудь, живот. Девушка запустила руку Алессандро в волосы и закрыла глаза, почувствовала, как пальцы его руки пробежались по внутренней стороне ее бедра – одного, второго. Ангелика застонала, когда ладонь Алессандро накрыла ее влагалище, а миг спустя готова была кричать от охвативших ее сладострастных мук, когда его палец увлекся ее заветной горошиной.

Ангелика чувствовала, как поцелуи Алессандро устремились вниз по ее телу, как задрожало ее тело в предвкушении наступления рая и не когда-нибудь, а прямо сейчас, когда его язык вот-вот встретится с ее жемчужиной. Девушка запрокинула голову, дыхание сбилось, из груди понеслись приглушенные всхлипы, ноги сами собой раздвинулись, побуждая Алессандро как можно скорее обратить внимание на ее сокровище.

Ангелика охнула, когда язык Алессандро на пару с рукой заинтересовались ее сокровищем. Грудь девушки изогнулась колесом, жар лона грозил поглотить ее всю, сглотнула, открыла глаза и вперилась взглядом в небо, пытаясь совладать с тем океаном чувств, что охватил ее в эти минуты. Хотелось кричать от того невероятного блаженства, что она ощущала, хотелось поведать всему миру о той манне небесной, что сыпалась на нее на этом богом забытом острове, но из груди вырывались только стоны и всхлипы. Ладони Ангелики накрыли голову Алессандро, склонившегося между ее ног, побуждая его не останавливаться, продолжать истязать ее тело, ее душу новыми муками сладострастия.

Алессандро стянул с себя шорты и накрыл тело Ангелики своим, язык принялся играть с ее сосками, поцелуи как из рога изобилия посыпались ей на грудь, на шею, на губы. Она ответила жарко, даже слишком жарко. На миг испугалась своей страстности, но страх тут же улетучился, когда почувствовала кожей живота пенис Алессандро. Тело ее задрожало от возбуждения. В сознание ласточкой ворвалось: "Ну, когда же уже!".

Алессандро снова поцеловал ее, его рука скользнула вниз, прошлась по коже ее живота, задержалась на ее влажных, изнывающих от желания половых губах, ухватилась за пенис.

Ангелика закрыла глаза, ловя сознанием каждый момент настоящего, обещавшего с секунды на секунду доставить ей еще больше наслаждения, еще больше сладострастных мук. Но секунды бежали за секундами, но ничего не происходило. И Алессандро не двигался, будто прирос к земле.

Девушка открыла глаза и посмотрела на Алессандро. Тот склонился над ней, но взгляд смотрел в сторону. Ангелика проследила за его взглядом и увидела свою ладонь на траве, а на безымянном пальце обручальное колечко. Решение пришло быстро. Ангелика сняла кольцо и спрятала его в карман шорт, провела пальцами по щеке Алессандро. В тот же миг его губы ринулись навстречу ее губам. Огонь вспыхнул с новой силой. Жар обещал сжечь их обоих.

Ангелика почувствовала, как пенис Алессандро проник в ее лоно. Она вскрикнула, застонала, обхватила его таз ногами, руками обвила за шею. Земля, казалось, пылала под ее телом. Трава покрылась капельками пота. Ее пота. Где-то вскрикнула птица, упал кокос, прожужжал в полете жук, но Ангелика ничего этого не слышала, погрузившись в водоворот собственных переживаний и ощущений.

Несколько часов спустя они возвращались в лагерь, решив сделать круг, чтобы заглянуть на могилку к Луизе. Крест из веток развалился и упал. Алессандро пришлось делать новый. Пока он занимался наведением порядка на могилке, Ангелика гуляла по пляжу, вспоминая недавнее прошлое. Что-то изменилось у нее в груди. Она это чувствовала. На губах девушки сияла улыбка, а на сердце было легко и радостно. Ее радовало абсолютно все – и пылающий вверху диск тропического солнца, и шапки облаков, белым стадом плывущие по нежно-голубому небу, и прекрасные лагуны, сверкавшие девственной голубизной в отдалении, и неугомонные волны, маленькими цунами все катившие и катившие на берег. Над поверхностью океана с криками носились крачки. Молчаливой тенью над ними пронесся буревестник. В десятке метров от себя, дальше по берегу, Ангелика увидела олушу. Медленно, вразвалочку, птица шлепала перепончатыми лапами по песку, оставляя за собой тонкую вереницу следов. Неподалеку от птицы Ангелика заметила черепаху – крупную, с темно-коричневым панцирем, на котором различались желтые, белые пятна и полосы.

Девушка направилась к черепахе. Олуша вскрикнула и поднялась в воздух. Ангелика приблизилась к черепахе и остановилась. Та, казалось, ее даже не заметила, продолжала ползти неизвестно куда, неизвестно зачем. Но это "неизвестно" оставалось таковым только для Ангелики. Черепаха же, похоже, знала, куда она и зачем ползет. Уверенности и целенаправленности ее движения можно было только позавидовать. Появись на ее пути гора, черепаха обогнула бы ее и поползла бы дальше. И ее совершенно не беспокоила ее скорость. Казалось, всем своим видом животное говорило: "Мне некуда спешить, у меня вся жизнь впереди".

Ангелика проводила черепаху взглядом, развернулась и зашагала к Алессандро. Тот сидел возле могилки Луизы и смотрел на океан.

– Тебе ее не хватает, – это было скорее утверждение, а не вопрос.

Девушка встала рядом, положила руку ему на плечо. Алессандро накрыл ладонь Ангелики своей.

– Очень.

Ангелика опустилась на землю, ткнулась головой в плечо Алессандро и устремила взгляд к горизонту. Алессандро обнял девушку, прижал к себе, коснулся губами ее волос.

– Мне всегда будет ее не доставать. В моем настоящем нет ни минуты, чтобы я не думал о ней, не скучал. Раньше мне часто хотелось умереть, отправиться вслед за своей малышкой, но… но тогда я смотрел на тебя, и желание умереть исчезало, таяло, как тает мороженое на солнце. И сегодня в моей жизни есть только один человек, который держит меня на этом свете. И этот человек – ты. Я живу ради тебя, Ангелика, и буду жить только ради тебя, сколько бы времени мне ни отвел Господь.

Ангелика улыбнулась, но промолчала, коснулась губами шеи Алессандро.

«А что если они через неделю-другую вернутся к людям, как им тогда быть?»

– подумала украдкой, но тут же прогнала мысль. Неважно, что будет завтра, неважно, что будет через неделю или месяц. Важно только то, что происходит сейчас, в ту маленькую секундочку, что ты дышишь, чувствуешь, проживаешь. А в эту секундочку сердце девушки трепетало, чувства обуревали ее, она влюблялась в Алессандро и радовалась этому.

«Не важно, что будет завтра, важно только то, что есть сейчас», – подумала и улыбнулась мысли, запрокинула голову и прижалась губами к губам Алессандро.

Несколько часов они сидели на пляже, любуясь океаном, ощущая прохладу бриза и радуясь настоящему, суровому, жестокому и в то же время реальному, наполненному нежностью и красотой.

Над океаном сгустились сумерки, но они не спешили возвращаться в лагерь, продолжали сидеть на песке, очарованные красотой заката. Небо окрасилось в кровавые тона. Солнце, к вечеру ставшее милым и ласковым, выглянуло из-за густого, как стариковская борода облака, и в тот же миг поверхность океана точно озолотилась, засверкала, заискрилась, заиграла. Ветер зашелестел листьями пальм, погнал рябь по воде.

Ангелика положила голову на плечо Алессандро, слушала шум прибоя, любовалась красотой заката. Эмоции утихли, остались только впечатления. Ей было хорошо. Она даже представить себе не могла, что ей будет так хорошо, как в эти минуты. Она как будто очутилась в сказке. А может, это и была сказка. Она с Алессандро на необитаемом острове, а вокруг ни души. Только они и океан рядом. Теперь океан не пугал ее, не преследовал, наоборот, казался другом – ласковым, преданным, заботливым. Глядя на него, она радовалась, вдыхая его соленый запах, ощущала спокойствие и невозмутимость перед неизвестным будущим. Отныне оно ее не пугало. Каким бы ни было, что бы ни предвещало. Ведь рядом Алессандро, который всегда защитит, всегда убережет от опасности.

Следующим утром Ангелика сидела на траве, уперев спину о ствол дерева, и чистила рыбу. Погрузилась в водоворот собственных мыслей настолько, что не заметила, как из-за деревьев появился Винченцо и прямой походкой двинулся к ней. Только когда тень Винченцо скрыла от нее солнце, Ангелика подняла голову. Увидев Винченцо, подумала, что тот опять будет приставать, поискала глазами Алессандро, с запозданием вспомнила, что тот, вернувшись с рыбалки, отправился на холм. С удивлением отметила довольную улыбку на лице Винченцо. Этот Винченцо совсем был не похож на того, который ходил по лагерю тенью не более как два дня назад.

– Чего тебе? – спросила Ангелика.

– Пить хочу, – отозвался Винченцо, схватил скорлупу от кокоса и зачерпнул из баллона воду, поднес к губам. Осушив "черпак", отбросил его в сторону, опустился на ягодицы в тени соседнего дерева, спиной уперся о ствол.

– Чертова жара, – Винченцо стер ладонью пот со лба, харкнул, собрал слюну во рту, сплюнул на траву себе под ноги. – Пот ручьем льет. А тебе не жарко? Сняла бы футболку, – Винченцо осклабился.

– И не мечтай.

– Да я и не мечтаю. О тебе же думаю. Как бы не спарилась… А где все?

– Алессандро на холме, Кирк за черепашьими яйцами ушел, синьора Полетте и синьор Дорети где-то гуляют, а Эбигейл…

– А Эбигейл я знаю, где, – хохотнул Винченцо. – На пляже сиськи проветривает. Ты бы с нее пример брала. Чего стесняться? Не маленькие. Все все знаем… Ну да ладно, это твое дело, кому свои прелести показывать. И не мое это дело. Все понимаю, а главное, уважаю твое желание на приватность.

Ангелика распахнула глаза. В голову полезли всякие мысли по поводу того, что случилось с Винченцо. Не упал ли ему на голову кокос? А может, его солнечный удар хватил?

На ветку, прямо над головой Ангелики опустился попугай. Зеленое оперение птицы было в тон листьев дерева, и если бы не темная ветка, попугая можно было на дереве и не заметить. Бело-голубая вставка у основания клюва на лбу и красные полукружия вокруг глаз были едва различимы. Секунду-другую попугай сидел молча, свысока смотрел на Ангелику и Винченцо, затем взмахнул крыльями и опустился в двух метрах от Ангелики и Винченцо, крикнул.

– Эй, дичь сама пожаловала к столу, – хохотнул Винченцо, перевернулся на ягодицах, порываясь встать. – А давай мы тебе шею свернем и общипаем.

– Оставь его в покое, Винченцо, – заступилась за попугая девушка. – Мы не страдаем от голода, пусть живет.

– Какая ранимая, – Винченцо осклабился, развалился на траве, сцепил руки за головой в замок. – Мне это нравится… Ну, пусть живет. Когда-нибудь все равно сдохнет и без моей помощи… Я вот что думаю. Если нам жить на этом острове до скончания наших дней, тогда ссориться нам нельзя. Согласна?

Ангелика промолчала, продолжая недоумевать, что случилось с Винченцо.

– Ну, так вот. Что я предлагаю? Нам надо держаться всем вместе, тогда и шансы выжить у нас получше будут. Согласна?

Ангелика вновь промолчала, продолжая возиться с рыбой. Как-то неловко вспорола брюхо ножом. То ли нож притупился, что было маловероятно, то ли никогда не делала ничего подобного. При виде крови скривилась, но работу не бросила, вывалила рыбьи кишки на широкий пальмовый лист, поднялась, подхватила с земли скорлупу кокосового ореха, зачерпнула воды из баллона и ополоснула рыбьи внутренности, промыла, как умела. Бросила рыбью тушку на траву рядом, подняла еще одну рыбину и принялась за работу. Рядом в небольшой яме тлели угли. Ангелика взяла сложенные тут же сухие ветки, разломала и бросила в костер, затем вернулась к разделке рыбьей тушки.

Попугай, до того стоявший невдалеке, приблизился к ореховой скорлупе, стал на нее ногой, наклонился и принялся пить воду, напился, крикнул, приблизился к выпотрошенной рыбешке, ухватился клювом за хвост. Ангелика топнула ногой. Попугай вскрикнул, отошел в сторонку и принялся наблюдать за Ангеликой, время от времени покрикивая.

– Предлагаю забыть старое, – между тем продолжал Винченцо, – и жить настоящим. Ты как на это смотришь?

– Ты что-то задумал, Винченцо?

– Зачем мне это? – осклабился тот. – Хочу, чтобы ты знала, если будет нужна моя помощь, можешь смело на меня рассчитывать.

– Совсем недавно ты мне угрожал, а теперь предлагаешь помощь.

– Да, брось, – отмахнулся Винченцо. – Мало ли что я раньше говорил. У меня, может, настроение было плохое. С кем не бывает?

– Что же так повлияло на перемену твоего настроения?

– Неважно, – Винченцо улыбнулся чему-то своему, почесал волосатый живот, зевнул, посмотрел на руки Ангелики. – Эй, а кольцо где? Неужели потеряла?

– Сняла и спрятала.

Винченцо взглянул на девушку, прищурив глаза, ухмыльнулся.

– Это ты правильно сделала. Прошлому не место в настоящем… Я тут подумал, – Винченцо придвинулся к Ангелике. – Милая, что если нам…

– Никаких "нам", Винченцо, – Ангелика крепче сжала в руке рукоять мачете, точно собралась им защищаться от Винченцо.

– Нет, так нет, – Винченцо взглянул на нож в руке девушки, пожал плечами, улыбнулся. – Нож тебе не к лицу. Ты слишком нежная и утонченная для этого дерьма, – Винченцо кивнул на рыбьи кишки у ног девушки.

Минуту-другую Винченцо наблюдал за попугаем, что-то обдумывая, затем посмотрел на лицо Ангелики, на палец без кольца, снова на лицо. Ухмылка скривила его лицо.

– Я тут припомнил, милая. Еще вчера утром колечко красовалось на твоем пальчике, сегодня его уже нет. Мелочь, недостойная внимания, но… я видел, как вы вчера с докторишкой вернулись в лагерь вместе, уже после заката. Ты мне тогда показалась очень странной. Какой-то уж излишне сияющей. Я вот и думаю, может, это как-то связано с исчезновением твоего горячо любимого ранее кольца.

– Это тебя не касается, Винченцо. Совсем не касается.

– Может быть, – улыбка сошла с лица Винченцо, брови сомкнулись над переносицей.

Винченцо поднялся на ноги, покрутил головой, заметил рядом кокосовый орех, принесеный кем-то в лагерь, поднял его и запустил в попугая. Орех ударился о землю рядом с зазевавшейся птицей и покатился по траве. Попугай взмахнул крыльями и, оглашая окрестности криками, взмыл в воздух.

– Чтоб тебя, – разочарованно буркнул Винченцо, развернулся и скрылся в джунглях.

Ангелика посмотрела ему вслед, отбросила в сторону тыльной стороной ладони упавшую на глаза челку и вернулась к прерванному занятию. Похоже, она поспешила с выводами насчет Винченцо.

Глава 4

Леопольдо

Леопольдо вытер подмышки рубашкой, протер лоб и отбросил в сторону, на циновку, сложенную пополам и служившую ему ложем. Точно такая же циновка была и у капитана. Эти две циновки, да две набитые сухой травой подушки – вот и все вещи в их с капитаном жилище. Убогом, как жизнь нищего, и пустом, как его желудок.

Леопольдо прошлепал босыми ногами к проему дверей, наклонился и подкатал упавшую штанину. Горячий, пропитанный пылью воздух проник в легкие и вызвал к жизни приступ кашля. Леопольдо закашлялся, облизал сухие губы и застыл в проеме дверей, разглядывая облака на небе. Хотел бы он, чтобы пошел дождь, всем сердцем жаждал этого, но сердечного желания недостаточно, когда сама природа, казалось, восстала против человека. Капитан ему рассказывал, что дожди в Сомали редки, очень редки, поэтому надеяться на них бесполезно. И, правда, за ту неделю, что они с капитаном успели пожить в этом проклятом богом месте, дождя не было ни разу, как и туч на небе. Лишь только бледное их подобие, успевавшее рассосаться раньше, чем Леопольдо успевал моргнуть.

Леопольдо уперся рукой о дверной стояк, перепрыгнул взглядом забор, вместе с ним и акацию, растущую у забора, и побежал взглядом по бесплодной земле. В проеме дворовых ворот показался капитан, заметил Леопольдо и направился к нему. Некогда белая форма посерела, босые ноги покрылись тонким слоем пыли, лицо лоснилось от пота.

– Хорошо, что выгребная яма у них находится рядом, иначе, не знаю, как ты, Лео, но лично я устроил бы туалет прямо здесь, посреди хижины.

Леопольдо посторонился, пропуская капитана внутрь. Тот опустился на лежанку, снял рубашку и вытер ею лицо.

Капитан уже как второй день называл Леопольдо на "ты", но Леопольдо не обижался, трудности, переживаемые вместе, сблизили их с капитаном. К тому же капитан был намного старше Леопольдо, можно сказать, годился тому в отцы, поэтому смена формы обращения со стороны капитана с "вы" на "ты" была вполне закономерна. Сам же Леопольдо называл капитана не иначе как "капитан", хоть того и "списали" на берег.

– Что говорит Рахим? Долго нас здесь будут держать?

– А ничего не говорит, – отмахнулся капитан. – После того раза я с ним больше не разговаривал.

Разговор между капитаном и Рахимом – так звали темнокожего мужчину с платком на голове – произошел неделю назад, на следующий день после пленения. К счастью для Леопольдо и капитана Рахим немного разговаривал на английском, поэтому, хоть и с горем пополам, но объясниться мог. На вопрос капитана: "Когда нас отпустят?" Рахим ответил, что не раньше, чем скажет Ахмед. В ходе дальнейших расспросов выяснилось, что Ахмед был главарем во время нападения на "Италию" и вместе с тем приходился Рахиму двоюродным братом. Впрочем, все те, кто принимал участие в захвате контейнеровоза, как понял капитан из разговора с Рахимом, были родственниками и принадлежали к одному из самых известных сомалийских кланов – клану Дарод. Сам же Рахим был пастухом, сегодня бедным, но еще неделю-другую назад мог считать себя зажиточным. На вопрос капитана: "Что случилось?" Рахим ничего не ответил, только загрустил, на глаза его набежали слезы, после чего он развернулся и скрылся в доме.

Как мог заметить Леопольдо, у Рахима была жена. Леопольдо часто видел темнокожую женщину с желтым платком на голове и халате, представлявшим собой длинный кусок ткани, густо усыпанной головками синих и оранжевых цветов, часть которой обертывается вокруг бедер, а остальным драпируется верхняя часть туловища, при этом одно плечо остается обнаженным. Видел, как она, шлепая сандалиями на босу ногу по горячему песку двора, металась между домом и небольшой постройкой в дальнем конце подворья. Должно быть, это действительно была жена Рахима. По крайней мере, возрастом она ненамного ему уступала. Невысокая, с морщинами, густо изрезавшими лоб, и грустью во взгляде. Именно эта женщина приносила Леопольдо и капитану еду и питье – прокисшее верблюжье молоко и козий сыр. Долго стояла и смотрела, как они с капитаном едят, после чего, словом не обмолвившись, забирала посуду и уходила.

Часто Леопольдо замечал эту женщину, идущую с небольшим количеством еды и питья к постройке в углу подворья, видел, как она открывала дверь – единственную среди всех строений, и исчезала внутри. Кроме нее и Рахима Леопольдо не видел, чтобы кто-нибудь еще входил или выходил из этой постройки. Что скрывала внутри себя эта постройка? Леопольдо не знал и не спешил узнать. Измученный жарой, а часто и жаждой, он только и думал о том, как бы поскорее покинуть это негостеприимное место. Удивительно, но Леопольдо не раз казалось, что их здесь никто не держит. Даже руки им Рахим развязал сразу же, как только они переступили порог их нового жилища. Леопольдо даже подумал, не напасть ли на Рахима, но после разговора с капитаном понял, что эта затея заранее обречена на провал. Если они и смогут выбраться из селения, то куда пойдут? Как долго они пройдут по изнывающей от недостатка воды земле, прежде чем упадут, если не от усталости, то от мучительной жажды наверняка? Нет, бежать из этого гиблого места мог только безумец. К счастью, ни капитан, ни Леопольдо до такой степени отчаяния еще не докатились.

Детвору, что все время крутилась поблизости, заглядывала к ним в жилище, а иногда и сопровождала к выгребной яме, Леопольдо считал детьми Рахима. Непривычно ему было видеть у людей, которые разменяли явно четвертый десяток, таких маленьких детей, но иначе объяснить наличие детворы на этом подворье Леопольдо просто не мог.

Было у Рахима и хозяйство, состоявшее из пяти коз и двух верблюдов. Козы здесь были вместо собак, бегали по подворьям, терлись худыми боками о жерди загонов и шастали по равнине, лакомясь сухой травой и листьями акаций.

Как мог заметить Леопольдо, здесь не было воды, поэтому жажду утоляли молоком верблюдиц или коз, мяса никогда не ели, как не ели ничего другого, кроме как козьего сыра и каких-то лепешек. Леопольдо часто удивлялся, как только эти жители равнин все еще не отдали свои души богу, разговаривал с капитаном об этом, но тот лишь пожимал плечами, тем самым давая понять, что и сам бы хотел знать ответ на этот вопрос. Но больше всего Леопольдо беспокоил ответ на другой вопрос: "Как долго их вознамерились держать здесь?". Но ответ на этот вопрос мог знать только Рахим, но он, похоже, и сам толком ничего не знал.

Всю ту неделю, что прошла со времени их пленения, они провели в своем жилище, лишь время от времени покидая его, чтобы посетить кишащую мухами и червями выгребную яму или посидеть на земле у входа в жилище в утренние или вечерние часы, те часы, когда солнце проявляло активность меньше всего. Все остальное время они лежали, распластавшись на циновках, вознося мысленно мольбы жестоким богам, прося их сжалиться нам ними и послать им если не спасение, то хотя бы дождь. Но боги – жестокие и эгоистичные существа. Они требуют к себе ежеминутного внимания и не желают уделять его тем, от кого его требуют. Поэтому Леопольдо и капитану только и оставалось, что лежать и мечтать о дожде, о возвращении домой, о любимых. В такие минуты, минуты жестокого отчаяния, Леопольдо часто доставал из кармана перевязанные сухой травинкой остатки локонов Ангелики, долго смотрел на них, рассматривал, снова и снова думал о том, а не совершил ли он ошибку, отправившись в погоню за иллюзией, миражом. И тогда он, с легким трепетом в сердце и даже некоторым благоговением, проводил пальцем по волосинкам, и озарение снисходило на него. Не за иллюзией он погнался, а за живым человеком, и те волоски, что лежали у него на ладони, было тому лишним подтверждением…

Леопольдо вернулся в хижину вслед за капитаном, опустился на циновку, протер руки, тело рубашкой, избавляясь от пота, провел ладонью по отросшей на лице щетине.

– Капитан, – Леопольдо принял полулежачее положение, опустившись на бок.

– Вы так и не рассказывали, как пиратам удалось захватить корабль.

– Это полностью моя вина, – прохрипел капитан и шумно потянул носом воздух, наполняя грудь. – Я слишком рано позволил команде расслабиться. Но кто ж знал, что эти негодяи заплывают так далеко? Должно быть, бессонная ночь дала о себе знать. Люди устали, ожидая нападения пиратов. Да и я устал, что скрывать. Не помню даже, сколько тогда выпил чашек кофе, чтобы оставаться на ногах. Когда вахтенный поднял тревогу, пираты были уже здесь. Мы пытались уйти от погони, но едва пираты начали использовать гранатометы, я дал команду глушить двигатель, но перед этим успел оповестить военных. Те вертолеты… Это, должно быть, были от них весточка.

– Как вы думаете, где сейчас "Италия"? Вернулась в Италию?

– Не думаю. Скорее всего, ждет нашего возвращения на борт в Аравийском море под охраной военных.

– Скорее бы, – пробормотал Леопольдо, облизывая потрескавшиеся губы.

– Да, скорее бы. О нашем заточении уже, конечно же, известно, и сейчас, если я не ошибаюсь, ведутся переговоры с пиратами о нашем освобождении. Я думаю, Рахим не зря вспоминает о своем брате Ахмеде. Мне кажется, именно с Ахмедом сейчас и ведутся переговоры. Нам остается только ждать их результатов.

– А как быстро освобождают заложников? – волнение появилось в глазах Леопольдо. – Ведь их освобождают?

– Да. Кого-то раньше, кого-то позже… Чертова жара. Скорее бы ночь наступила. Пойду, попрошу немного молока. От жажды скоро язык распухнет.

Капитан поднялся и направился к выходу из хижины. Леопольдо подумал, было, не пойти ли с ним, но было так жарко и душно, что лень было вставать. Леопольдо лег на спину и раскинул руки в стороны. Уперся взглядом в потолок и пробормотал:

– Кого-то раньше, кого-то позже.

От нечего делать капитан принялся учить Леопольдо английскому. Показывал на предметы, говорил название на итальянском, повторял на английском. И так до тех пор, пока одному или другому не надоедало, и тогда кто-нибудь из них, как правило, Леопольдо, обязательно покидал хижину, выходил за территорию подворья, садился под раскидистой акацией, прячась от лучей коварного солнца, и уносился взглядом в сторону далекого горизонта, туда, где в болезненном дрожании воздуха проглядывали верхушки гор.

Когда же солнце находило Леопольдо и под деревом, он поднимался с земли и плелся назад в хижину, где его уже ждал капитан с заготовленными заранее английскими речевыми штампами, как то: "What's your name?"[26] или "What time is it now?"[27]. Часто они лежали каждый на своем нищенском ложе, кто-то на спине, кто-то на животе, и перебрасывались фразами или словами. Капитан называл слово или фразу на английском или итальянском, Леопольдо переводил соответственно на противоположный язык. Получалось что-то вроде игры, игры, которая позволяла хотя бы на время позабыть о настоящем, в котором сама их жизнь представлялась некой игрой, где тебе уготована только одна роль – роль пешки.

Очень часто Леопольдо, сидя под акацией, навострившей шипы на ветках как еж иголки в сторону щетинившегося горячими лучами солнца, видел темнокожих мужчин и женщин, соседей Рахима. Идущих по улице, гонящих коз в загон или сидящих у дома и разглядывающих окрестности с безразличным видом. Встречаясь взглядом с Леопольдо, проявляли некоторое любопытство, но потом возвращались к прерванному занятию – рассматриванию окрестностей. А вот детвора в отличие от взрослых проявляла к Леопольдо или капитану заметный интерес. Стоило кому-нибудь из них появиться из хижины и выйти за подворье, как тут же стайка черномазых детишек, до этого бегавшая с козьим черепом вместо игрушки, устремлялась к белокожему пришельцу, замирала в нескольких метрах, с распахнутыми от удивления детскими глазенками, и следила за каждым его движением. Так они и сидели – молчаливый белокожий пришелец, невесть откуда взявшийся в этом месте, а напротив него, образовав некое подобие полукружия, располагалась местная детвора. Возможно, именно так столетия до этого, напрочь забыв о собственном существовании, смотрело на белокожих пришельцев местное население Нового света – с благоговейным трепетом и надеждами, но получившее от "белокожих богов" лишь боль, страдания и смерть.

К концу третьей недели пребывания Леопольдо и капитана в селении кочевников внезапно объявился Ахмед. Был вечер, солнце, будто пьяное, клонилось к горизонту, и Леопольдо решил провести эти несколько часов, которые оставались до заката, под акацией, спасаясь от душного, застоявшегося воздуха хижины. Леопольдо как раз думал о том, как ему не хватает воды, чтобы смыть с себя пыль и песок, от которых ужасно чесалась кожа тела и голова, когда услышал ворчание двигателя. Леопольдо поднялся на ноги и принялся осматривать горизонт в поисках автомобиля. Увидел его. Это был тот самый белый фургон, который привез их с капитаном в это место. Луч надежды проник в сердце Леопольдо. Неужели они скоро станут свободными?

Леопольдо вышел из-под тени дерева и приложил руку ко лбу, пытаясь рассмотреть пассажиров машины. Какие новости они везут? Судовладелец согласился заплатить выкуп? А может, кто-то из компании лично приехал сообщить им эту радостную новость?

«Вот было бы здорово», – подумал Леопольдо в тот самый момент, когда раздалась автоматная очередь. Пули ударили в землю в двух метрах от Леопольдо. От неожиданности и ужаса, охватившего его сознание липкой паутиной, Леопольдо подскочил, затем упал на песок, вскочил на ноги и бросился за ствол акации. Сердце отбойником стучало в груди, холодная дрожь гуляла по взмокшему телу.

Едва Леопольдо спрятался за деревом, наступила тишина, прерываемая звуком работающего двигателя. Звук приближался, и вот уже машина остановилась в десятке метров от акации. Леопольдо выглянул из-за дерева, увидел, как из салона выпрыгнул Ахмед с автоматом в руке и побежал к нему. Леопольдо затравленно огляделся. Это было совсем не то, о чем он мечтал. Краем уха Леопольдо уловил восклицание Рахима, по всей видимости, адресованное Ахмеду, так как Леопольдо явственно услышал слово "Ахмед". Но Ахмед не слышал брата или делал вид, что не слышал, подбежал к акации, за которой прятался Леопольдо, схватил его за шею и бросил перед собой на все еще помнившую дневной жар землю. Леопольдо растянулся на земле, пыль поднялась в воздух, колючий песок раздирал ноги, грудь. Смятение овладело Леопольдо, смятение и паника. Он не понимал, что происходит, что хочет от него это темнокожий дикарь, потрясающий автоматом и что-то кричащий на своем аборигенском языке. В какой-то миг Ахмед направил дуло автомата на Леопольдо, палец поместил на курок. Ярость исказила его лицо, желваки на скулах заиграли под кожей.

Леопольдо перевернулся на спину и увидел дуло автомата, направленное ему в голову. Ужас парализовал его. Он не мог двигаться, не мог говорить. Все смотрел внутрь дула автомата, не в силах оторвать взгляд от этого узкого, темного, дышашего смертью куска потертого металла.

В тот миг, когда Ахмед, казалось, готов был нажать на курок, рядом возник Рахим. Завязалась ожесточенная перепалка. Ахмед кричал, чуть ли не топал ногами от злости, руки с автоматом то и дело устремлялись к Леопольдо, а тот все смотрел в темноту дула автомата, каждый раз внутренне содрогаясь, страшась услышать звук выстрела, последний звук, что он услышит в своей жизни.

Наконец громкость криков над головой пошла на убыль. Но дуло автомата продолжало нырять к Леопольдо, правда, теперь этот жест чередовался с другим. Леопольдо видел, как Ахмед время от времени указывает свободной рукой за ограду, на хижину с единственной дверью. На что Рахим как заводной твердил: "Kullu shei' bimashi'at allah"[28]. При этом глаза его тускнели, лицо мрачнело, взгляд устремлялся за ограду, где в углу подворья ютилась одинокая хижина с закрытой дверью.

Когда Рахим кивнул на Леопольдо в ногах, бросил Ахмеду несколько слов, развернулся и ушел, Леопольдо решил, что его жизнь подошла к концу. Подумал о родителях, о своей глупой затее, приведшей к еще более глупому финалу его жизни. Вспомнил об Ангелике, волосках в кармане, захотел вытащить и взглянуть на них в последний раз, но руки не слушались.

Но Ахмед не спешил убивать Леопольдо. Долгую минуту он смотрел вслед брату, сведя брови над переносицей, затем опустил взгляд на Леопольдо, устремил на хижину с дверью, отвлекся и побежал взглядом к далекому горизонту, кровавому в лучах заходящего солнца, выдохнул воздух с шумом. Злость сошла с лица Ахмеда. Толстые губы были сомкнуты, но желваки исчезли. Лоб сверкнул капельками пота. Ахмед перебросил автомат в другую руку, что-то крикнул водителю в машине, жующему кат, и направился во двор, где скрылся в доме.

– С тобой все в порядке? – капитан приблизился к Леопольдо и помог тому подняться. – Я уж подумал, эта черномазая обезьяна решила тебя убить. И с чего он на тебя так обозлился?

– Не знаю, – прохрипел Леопольдо, хватанул ртом воздух, пытаясь унять бег беспокойного сердца, сжал ладони в кулаки, чтобы никто не заметил их дрожь.

– Позже я поговорю с Рахимом, узнаю, что стряслось.

Леопольдо только кивнул, развернулся и едва не столкнулся нос к носу с женой Рахима. Женщина стояла у ограды и терпеливо ждала, когда на нее обратят внимание. В руках она держала чашу с молоком. Леопольдо почувствовал благодарность к этой женщине.

«Как же ее зовут?» – подумал Леопольдо, не зная, как поступить: подойти и взять чашу или подождать, пока женщина сама приблизится.

Как-то капитан поинтересовался у Рахима, что за женщина приносит им с Леопольдо еду.

– Wife[29], – ответил тот и добавил. – Haliya.

«Халия», – вспомнил Леопольдо и улыбнулся женщине.

Халия улыбнулась в ответ, приблизилась и заговорила на своем непонятном языке. Капитан говорил, что это арабский. Так ли это – Леопольдо не знал, но поверил капитану, как более осведомленному в таких делах.

Халия вдруг умолкла, взглянула на водителя в машине, съежилась, будто кто плеткой на нее замахнулся. Но водитель, увлеченный жеванием ката, если и обращал на что-нибудь внимание, то разве что на ветку растения в руке.

Халия осмотрелась и вновь заговорила. Только теперь тише. Закончив говорить, женщина передала Леопольдо чашу. Смущенная улыбка появилась на ее лице. Женщина развернулась и вернулась в дом.

Леопольдо поднес чашу к губам. Молоко было теплым, сладким и чуть солоноватым. Сильный запах верблюжатины бил в нос. Первое время Леопольдо морщил нос, когда пил его, но теперь свыкся. Так же как и его желудок свыкся с наличием в нем молока верблюдицы. Да и как не свыкнуться, когда это едва ли не единственная доступная жидкость.

Леопольдо пил молоко и чувствовал, как с каждым новым глотком к нему возвращается спокойствие. Вдруг капитан тронул его за плечо, привлекая к себе внимание.

Леопольдо повернул голову к капитану. Тот кивнул на водителя в машине, наклонился к Леопольдо и пробормотал:

– Мне пришла в голову одна сумасбродная мыслишка. Мы можем попытаться захватить машину и убраться отсюда куда подальше.

– Куда подальше? Мне не нравится эта идея, капитан. Надо все хорошо обдумать. Захватим мы машину и что дальше? Куда поедем? Вы сами говорили, что для белого это опасная страна. Два белых в машине среди темнокожих. Нет, мне не нравится эта идея. Если мы не заблудимся, то умрем от жажды… Кстати, вы заметили мобильный у Ахмеда на поясе? Не примется ли он названивать своим знакомым, чтобы они перехватили нас где-нибудь… даже не знаю где… там, – Леопольдо махнул рукой куда-то в сторону. – Ахмед – не Рахим. Он умеет держать оружие в руках. Вы это сами говорили, а я… – Леопольдо вздрогнул, вспомнив недавнее прошлое. – А я видел, когда смотрел в дуло автомата. Больше у меня такого желания нет. Хорошо подумайте, прежде чем совершать какую-либо глупость, – Леопольдо скрылся за оградой.

Капитан последовал за ним. Когда они оказались внутри хижины, капитан опустился на лежак, потер мышцы голени.

– Ты прав, Леопольдо, прежде чем совершать какую-либо глупость, необходимо хорошенько подумать. Я поспешил с предложением. Идея, действительно, сумасбродная. К сожалению, человек начинает думать уже тогда, когда глупость совершена. Как говорил Эйнштейн: "Бесконечны лишь Вселенная и глупость человеческая. Хотя насчет первой у меня имеются сомнения"… Вот скажи мне, ты хорошо подумал, прежде чем решил отправиться на поиски своей фиданцаты? Не воспринимай мои слова как желание тебя обидеть. Поверь мне, я далек от этого.

– Очень хорошо подумал, – Леопольдо подхватил рубашку с лежака и вытер лицо. – Кроме того, моя "глупость" не угрожала моей жизни. По крайней мере, на тот момент, когда я только собирался покинуть Ареццо. Только вот кто же знал, что все так обернется.

– Ты не жалеешь, что сел на "Италию"?

– Нет. Я жалею только о том, что… – Леопольдо запнулся, собираясь сказать, что жалеет о том, что встретил Ангелику, но понял, что это вранье, – …что отпустил Ангелику в Америку.

– Ну, здесь ты мало мог что сделать. Как-никак, мы дети Европы, женщина, как и мужчина, имеет полное право самостоятельно определять свою судьбу.

Даже если ее желание идет вразрез с мужским. К счастью, мы не мусульмане. В мусульманских странах женщина часто без разрешения мужа даже из дома выйти не смеет. Не думаю, что это нормальное явление. Конечно, равноправие имеет свои негативные стороны, как для мужчины, так и для женщины, но обрекать женщину на полную зависимость от мужчины, как это принято в мусульманских странах, неправильно, поэтому я рад, что являюсь жителем Европы, а не, например, Египта или Саудовской Аравии. Возможно, мужчине приятно ощущать власть над женщиной, но, полагаю, это пережиток прошлого. Мы живем в XXI веке, поэтому необходимо идти в ногу со временем…

Капитан говорил и говорил, но Леопольдо его уже не слушал, вспомнил взгляд Халии, там, за оградой. Взгляд женщины, готовой подчиняться мужчине и неважно, что этот мужчина пленник. Леопольдо не знал, хотел бы он видеть послушание, повиновение в глазах Ангелики, но был уверен, если бы Ангелика смотрела на него так, как смотрит женщина на мужчину в мусульманском мире, ничего этого не было бы. Сейчас они жили бы в Италии. В Ареццо или Милане – это уже не так важно. И не было бы ни рейса АА 00200, ни "Италии", ни Сомали. Все было бы иначе. Иначе.

На следующее утро Леопольдо проснулся, почувствовав чье-то прикосновение к обнаженному торсу. Открыл глаза и тут же закричал:

– Пошла отсюдова!

Леопольдо согнул ногу, чтобы дать пинка козе, забредшей в поисках съестного в хижину, но не успел, животное, испугавшись окрика, бросилось вон из хижины. С улицы донеслось козье блеяние. Ему вторило еще одно.

Леопольдо поморщился, уловив носом вонь, оставленную телом козы, поднялся на ноги, натянул джинсы. Пожалел, что нет зубной щетки, когда почувствовал изо рта запах, что не может принять душ. Та вонь, которая исходила от его немытого тела, могла бы соперничать с козьей.

Леопольдо почувствовав давление мочевого пузыря, вышел из хижины и направился к выгребной яме. У ворот заметил коз, которые пустились наутек, едва его заметили. Леопольдо повертел головой в поисках капитана, увидел того за оградой с Рахимом. Выражение лица капитана Леопольдо не понравилось. Поначалу Леопольдо подумал, что капитан недоволен, но вскоре понял, что тот встревожен. Капитан стоял, расставив ноги, одну руку согнул на груди, второй подпер подбородок. На лице капитана промелькнуло смущение, граничившее с чувством вины, когда он заметил Леопольдо. Но только на краткий миг. Не прошло и минуты, как капитан уже снова разговаривал с Рахимом.

Леопольдо не стал приближаться к капитану и сомалийцу, направился прямо к выгребной яме. Уже после, когда он возвращался, капитан оставил Рахима и подошел к Леопольдо.

– Есть новости, – сказал он и кивнул на акацию у ограды. – Идем, поговорим.

Они спрятались от солнца в тени акации. Капитан опустился на землю, уперся голой спиной о ствол дерева и пригласил Леопольдо жестом сесть рядом. Когда Леопольдо последовал примеру капитана, тот минуту-другую смотрел вдаль, обдумывая слова, а потом сказал:

– Я узнал у Рахима, почему Ахмед вчера на тебя набросился. Он не может договориться с судовладельцем.

– И поэтому он решил меня убить? – недоверие появилось на лице Леопольдо.

– Я предполагал, что могут возникнуть проблемы, – капитан оставил вопрос Леопольдо без ответа. – О твоем пребывании на борту "Италии" не знал никто, кроме меня и членов экипажа. Я не уведомлял судовладельца, так как знал, что они вряд ли будут против. Не ты первый был на борту "Италии", не ты последний. Раньше отказов никогда не было. В любом случае они оставляют решение о наличии пассажиров на борту судна за капитаном этого судна. Но дело не в этом. Ахмед требует выкуп за двоих, но компания-судовладелец отказывается платить за двоих, так как не верит Ахмеду. Они думают, что у них только один заложник – я, поэтому предлагают ему сумму значительно меньшую той, на которой тот настаивает.

Капитан замолчал, запустил руки в волосы, встряхнул. Тихий вздох достиг ушей Леопольдо.

– Но разве нельзя сообщить судовладельцу о том, что нас здесь двое. Заодно уведомить правительство. Забота о гражданах государства, разве это не его обязанность?

– Не все так просто, – капитан потер чесавшийся подбородок. – Компании-судовладельцу невыгодно тратиться на двоих, поэтому она всячески будет отрицать твою связь с "Италией". Тебя нет в документах, поэтому ты для них не существуешь. Даже если я начну доказывать кому-то что-то, то ничего не смогу доказать, к тому же очень вероятно, что потеряю работу. Ты же понимаешь, в мире бизнеса отношения не имеют никакой ценности, если они не могут принести деньги. Если они, наоборот, отнимают деньги, отношения прекращаются. А правительство. Я не знаю, что сказать по этому поводу. Я никогда не верил правительству. И сейчас не верю. Если бизнесменов интересуют только деньги, то правительство – всевозможные популистские рейтинги и власть, которая, опять же, приносит деньги. И, тем не менее, если в твоем случае на кого-то и надеяться, то только на правительство. Как я говорил, тебя для судовладельческой компании не существует. Одна надежда – на правительство.

Леопольдо почувствовал усталость. Появилось желание вернуться в хижину, опуститься на циновку и заснуть. Будущее никогда прежде не виделось ему таким пугающим, а жизнь такой шаткой. Что будет с ним, если Ахмед не договорится о выкупе? Его убьют? Леопольдо не хотел об этом думать, но мысли, как это часто бывает, живут собственной жизнью, секунды превращались в минуты, а в его голове все так же вертелись мысли о смерти.

Он понимал, что в жизни всякому есть место. Бывает и так, что заложников убивают, особенно тогда, когда те, кто их удерживает, не могут договориться о сумме выкупа.

Леопольдо спрятал руки за спину, сам оперся спиной о ствол дерева, чтобы капитан не заметил танец страха, исполняемый его руками.

– Что же нам делать? – Леопольдо взглянул на капитана.

– Ждать. Что же еще? В такой стране, как Сомали – это единственно верное решение.

На этом их разговор закончился. Капитан поднялся и, сбивая босыми ногами пыль с земли, направился к хижине. Леопольдо же остался сидеть под акацией. На душе было неспокойно, в голове роились мысли одна ужаснее другой. Когда надежда уходит, приходит отчаяние.

Леопольдо положил ладони на колени, взгляд побежал по красной земле. В какой-то миг Леопольдо почувствовал неодолимое желание вскочить и броситься бежать прочь. Подался телом вперед, как будто и вправду собрался воплотить мысль в действие. Но на этом все и закончилось. Видение собственного мертвого тела где-нибудь посреди этой мертвой земли без капли влаги внутри было словно ушат холодной воды на голову. Панические мысли о бегстве оставили Леопольдо в тот самый миг, когда он понял, что капитан прав, в их ситуации ожидание – это лучшее из того, что они могут себе позволить.

– Cap, do you have family?[30] – спросил Леопольдо, тщательно подбирая слова. Его английский был еще довольно слаб и немощен, точно олененок, только появившийся на свет – тонкие ножки дрожат, не в силах удержать вес маленького существа, но уже вполне способного сделать свой первый шаг, шаг в большую жизнь. Так и Леопольдо. Его занятия с капитаном не прошли даром. С каждым новым днем его английский улучшался, он даже мог поддерживать несложный разговор. Свободного для тренировок времени у них было предостаточно. В какой-то момент изучения английского Леопольдо ощутил даже что-то сродни любви к языку, возможно, именно это сыграло важную роль в том, что Леопольдо в короткий срок смог заговорить на иностранном языке.

– Yes, I have[31], – отозвался капитан со своего лежака.

Разговаривали они часто об одном и том же, но это никого не занимало, особенно капитана, тот понимал, чтобы заговорить на чужом языке, необходимо говорить на нем. Что именно – это уже было неважно. Вопрос о семье Леопольдо задавал капитану уже не раз, и капитан так же не единожды отвечал на него, как и на многие другие вопросы, задаваемые ему Леопольдо.

– I have a big family. Two children – boy and girl. Boy is elder. And I have a wife of course. What about you?[32]

– You know, cap. I don't have family, but I have mother and father. They're my family[33].

– Yeah, I know. You're right. Are you going to have family in the future? Big family I hope. With a lot of children and grandchildren. More then I have[34].

Леопольдо раскрыл рот, едва капитан закончил говорить. Говорил тот быстро, поэтому кроме нескольких слов Леопольдо мало что понял.

– Эй, кэп. Так нечестно. Я ничего не понял из того, что вы сказали. Нельзя ли говорить медленнее. Спешить-то нам все равно некуда.

– In English, Leo. Speak in English, – капитан был неумолим. – If you want to say something to me, speak in English[35].

– Well. But I can't, – Леопольдо взглянул на капитана, нахмурился, пытаясь припомнить необходимые слова. – I… I don't understand[36].

– OK. If you hadn't been catch up my words[37]…

– More slowly, cap. I don't understand you[38], – взмолился Леопольдо, вытер ладонью сухие губы, мокрый от пота лоб и принял сидячее положение.

– OK. Don't panic… Hey! Are you hear?[39] – капитан приподнялся с циновки, оперся на руку и прислушался.

Дырявя горячий сухой воздух, издалека несся знакомый рык автомобиля.

– Машина, – Леопольдо поднялся на ноги, тревога застыла в его глазах, когда он взглянул на капитана. – Опять Ахмед?

Леопольдо не любил Ахмеда. Понял это с того самого момента, как увидел дуло автомата, направленное на него. Ненавидел. Вместе с ненавистью пришел страх. Леопольдо никогда не был расистом, относился к людям одинаково: что к белым, что к черным. Последних даже не называл неграми, только темнокожими. Но Ахмед стал для него самым настоящим нигером, мерзкой черномазой обезьяной, по эволюционной лестнице ненамного отдалившейся от своих дальних предков. И сейчас, слыша далекий рокот автомобиля, Леопольдо испытывал неодолимое желание избежать встречи с Ахмедом. Нутром чуял, что Ахмед плохой человек, человек, встречи с которым стоит избегать любой ценой, так как ничего хорошего от нее быть просто не может.

Леопольдо почувствовал биение сердца где-то в области шеи, затем кровь запульсировала в висках. Он облизал губы, смочил их теплой слюной и побежал взглядом к выходу из хижины. Взгляд покинул хижину, задержался на миг на небольшом островке травы, чудом уцелевшем от козьего нападения, и устремился дальше, прыгая по красно-желтой земле, будто боялся обжечься.

– Давно его не было, – капитан поднялся с лежака. – Пошли на улицу. Может, какие новости узнаем.

Они вышли на улицу. Налетевший горячий ветер поднял с земли облако пыли и бросил им в глаза. Леопольдо выругался, скрипнул зубами, ощущая песок на губах. Принялся тереть глаза. Набежали слезы – организм решил собственными силами справиться с песком.

Леопольдо отвязал от пояса рубашку и намотал на голову, оберегая от раскаленного воздуха. Вдалеке заметил машину, тот самый покореженный, то ли временем, то ли одной из множества аварий металлолом, который привез их с капитаном в эту глушь.

– Ахмед, – Леопольдо больше не сомневался в том, кто сейчас находится в салоне машины.

Капитан лишь кивнул, пригладил рукой взлохмаченные, давно не знавшие воды, волосы и оглянулся. Из большой хижины вышел Рахим, рядом вилась, будто москиты, босоногая малышня. За спиной Рахима мелькнула тенью его жена, мелькнула и растворилась в полутьме хижины.

Леопольдо ощутил дрожание воздуха, точно перед грозой. Запрокинул голову в надежде увидеть черные, беременные водой тучи, но кроме одинокого белого облака с изорванными, будто собаками, краями, больше ничего не увидел. В который раз убедился, что это была земля без воды. За все время, что они с капитаном здесь находились, дождь ни разу не соизволил благословить эту не иначе как грешную, опаленную жаром землю.

– Салям алейкум, – капитан поздоровался с Рахимом.

– Салям, – отозвался тот.

Поздоровался с Рахимом и Леопольдо. Еще когда они только приехали сюда, капитан посоветовал ему, дабы не накалять ситуацию, уважать обычаи и верования этих людей.

– Ты не обязан соблюдать намаз, так как он не часть твоей религии, – говорил капитан, – но поздороваться с человеком на его языке ты обязан.

И Леопольдо прислушался к словам капитана. Вслед за капитаном здоровался с Рахимом и его домочадцами на арабском.

Недовольное порыкивание машины слышалось все ближе и все быстрее стучало сердце Леопольдо. Хотел бы знать, почему, да вот не умел предвидеть будущее.

В салоне машины, помимо водителя с веткой ката в зубах и Ахмеда, как обычно ни на миг не выпускавшего автомат из рук, Леопольдо увидел еще нескольких темнокожих. Последних он видел впервые. Среди них не было ни одного из тех, кто напал на "Италию" и кто потом сопровождал их с капитаном сюда, в это затерянное на африканских просторах место. Леопольдо знал это точно, так как видел всех тех мальчишек, что ехали с ним тогда в машине, едва ли не каждый день. Все они жили здесь и после возвращения домой, спрятав оружие, превратились в обычных пастухов, кочевников, далеких от какого-либо моря с его огромными танкерами и контейнеровозами. Единственными кораблями, которые они все еще продолжали видеть изо дня в день, были корабли пустыни – верблюды, а именно та пара верблюдов, которой владел Рахим, так как ни у кого из малочисленных соседей Рахима верблюдов больше не было.

Машина не успела остановиться, как Ахмед выскочил из салона и быстрыми шагами направился к Рахиму, ожидавшему того у ограды ворот. Поздоровавшись с братом, Ахмед бросил ему какой-то сверток и прошел в ворота. На миг замер, высматривая кого-то во дворе, заметил капитана и Леопольдо, обернулся и позвал кого-то. Из салона выскочили два рослых боевика с автоматами в руках и побежали к нему. Еще один остался в салоне жевать кат с водителем.

Ахмед поправил очки от солнца на носу и кивнул боевикам на капитана и Леопольдо. Боевики двинули к ним, забросив оружие на плечи. Ахмед последовал за ними.

Леопольдо наблюдал за приближением боевиков со все нарастающим чувством опасности. То ли грозный вид боевиков – действительно боевиков, а не тех детей, которые сопровождали их в дороге – настораживал, то ли недовольный (а когда он был доволен?) вид Ахмеда, шедшего позади.

Рахим также почувствовал неладное, со свертком в руке направился за Ахмедом, то и дело что-то выспрашивая у того. Но Ахмед лишь отмахивался, указывал на сверток в руке Рахима, на одинокую хижину в дальнем углу двора и продолжал движение.

Леопольдо почувствовал тяжесть ладони капитана на своем плече в тот самый миг, когда боевики приблизились к ним. Ни слова ни говоря один из них схватил капитана за плечо и толкнул, побуждая того двигаться. Капитан возмутился, но тут же увидел перед собой направленное ему в грудь дуло автомата.

– You come with us, – сказал Ахмед, когда оказался рядом. – You're going home[40].

– Home? – капитан выглядел растерянным, но тут легкая полуулыбка скользнула ему на лицо. – Эй, Лео! – капитан посмотрел на Леопольдо. – Мы едем домой!

Леопольдо перевел взгляд с капитана на Ахмеда. Хотел бы почувствовать облегчение, услышав столь радостную новость, но не мог, как будто кто приставил к его голове дуло автомата. Страх, опасение ощущал, но вот облегчение нет. Вид Ахмеда не внушал доверия. Сведенные над переносицей брови, приоткрытый напряженный рот, из которого выглядывали белые, словно облако, верхние зубы. Капельки пота скатывались по вискам Ахмеда, на которых проглядывали ручейки вен, устремлялись вниз к скулам и застывали на них, будто утратив желание двигаться дальше.

Ахмед достал из кармана штанов лист ката и бросил в рот. Челюсти задвигались, капельки пота, до этого точно приклеенные знойным воздухом к скулам, ожили и упали на жилетку цвета хаки.

– Quickly, – поторопил Ахмед капитана. – We haven't any time[41].

Один из боевиков вновь толкнул капитана в плечо. Тот повиновался, махнул Леопольдо, приглашая того следовать за собой, и двинулся к машине.

– Наконец-то, – услышал Леопольдо отголосок хриплого голоса. Леопольдо сделал шаг, но тут же был остановлен рукой одного из боевиков.

– Without you, – услышал он голос Ахмеда. – You stay here[42].

Леопольдо замер в растерянности, сглотнул сухой комок, подкативший к горлу, уперся взглядом в спину капитана. Тот не слышал слова Ахмеда, предвкушая скорое возвращение домой, продолжал движение, пока его не остановил взволнованный окрик Леопольдо.

– Капитан!

Тот обернулся. Во взгляде читалось нетерпение, но на усталом лице продолжала играть довольная улыбка.

– Давай, Лео. Поспеши. За нас прислали выкуп. Нечего терять время попусту. Я уже по горло сыт этой чертовой жарой и самой Африкой.

– Нет, капитан, – Леопольдо облизал губы. – Похоже, выкуп прислали только за вас.

Улыбка вмиг слетела с лица капитана.

– Как так? – капитан перевел взгляд на Ахмеда, ожидая разъяснений, но тот указал на машину и сказал:

– Go to the car. We haven't any time[43].

– Leo? What about him?[44]

– I said, we haven't any time! – рявкнул Ахмед, снял автомат с плеча и направил дуло на капитана. – Go to the car![45] – Ахмед повернул голову к одному из боевиков и крикнул:

– Daud!

Вмешался Рахим, приблизился к брату и завязался спор, который угас так же быстро, как и возник. Ахмед, не забывая показывать на сверток в руке Рахима и на хижину с дверью, спор, судя по всему, выиграл, так как Рахим отступил и больше не вмешивался.

Боевик, которого звали Даудом, ткнул дулом автомата капитану в грудь, побуждая идти, но капитан все смотрел на Леопольдо, и во взгляде его Леопольдо видел каплю растерянности и океан вины.

– Я постараюсь вытащить тебя отсюда, Лео, – поспешил сказать капитан, только сказал это так неуверенно, что и сам, наверное, не поверил своим словам. Леопольдо хотел верить и не мог. Слишком незначительной фигурой виделся ему капитан в той игре, что вели судовладелец и правительство Италии с одной стороны и пираты – с другой.

Леопольдо смотрел, как капитан, сопровождаемый Даудом, идет к машине, исчезает внутри. Смотрел, как к нему присоединяются Ахмед со вторым боевиком, как машина трогается с места и, поднимая кучу пыли, уносится прочь.

Машина исчезла вдали, но Леопольдо продолжал искать ее взглядом, словно она была чем-то большим, чем грудой металлолома, ниточка, связывающая его с другим миром, надеждой, которая все никак не желала покидать его сердце. До этого момента. Феникс сгорел в огне, но забыл возродиться из пепла. Леопольдо чувствовал, как в груди все больше ширится холод одиночества. Тоска охватила его сознание, боль кольнула сердце. Казалось, жар воздуха проник в тело и высушил его изнутри, оставил гнетущую пустоту. Вместе с одиночеством Леопольдо посетило безразличие, а еще чувство, нечто сродни тому, что ощущал он тогда, когда узнал о потере Ангелики, то, что пришло уже потом, после слез, отчаяния, неверия. Пустошь, выжженная лучами внутреннего солнца непринятия.

Леопольдо скрылся в хижине. Он снова один. К этому стоило давно привыкнуть.

Уже много позже жена Рахима, не услышав ответной реакции на ее зов, вошла в хижину с вечерней снедью – миской кислого козьего сыра и чашки прокисшего верблюжьего молока, и застала Леопольдо спящим. Оставила принесенное на полу рядом с его циновкой, сама, стараясь не издавать лишнего шума, покинула хижину.

Глава 4

Ангелика

15 октября 2012 года – последняя дата, о которой они знали наверняка. Именно в этот день часы Винченцо приказали долго жить. Кроя матами хваленое качество швейцарских часов, Винченцо разбил свой "ролекс", которым так любил прихвастнуть еще в Милане, о ближайшее дерево, а потом еще долго втаптывал ногами остатки часов в землю. Похоже, с повышенной влажностью воздуха на острове не смог справиться даже "ролекс". Теперь у них не было часов. Время утратило над ними какую-либо власть. Они словно оказались вне времени, в мире, где существует жизнь, но нет того неумолимого хода времени, давящего ощущения его утраты, столь привычного в цивилизованном мире. Они перестали быть рабами времени, учились жить без оглядки на столь жестокого хозяина современного человека. Поначалу было трудно. Растерянность и отчаяние, связанные с неумением жить без оглядки на время, были такими же частыми их гостями, как и тропический ливень. Привычка знать время, дату оказалась не менее сильной, чем привычка наполнять пустующие сосуды свежей водой во время ливня. Но выбирать не приходилось. Поломка последних часов обрекла их на жизнь без времени. Первое время они даже пытались записывать на земле день и число, чтобы знать хотя бы дату. Но после первого ливня пришлось отказаться от ведения записей на земле. Алессандро предложил делать зарубки на дереве. Кому-то идея понравилась, кому-то нет. Тем не менее, никто не горел большим желанием каждый день делать зарубки. Пришлось Алессандро самому этим заняться, чему он и уделял внимание каждый день перед заходом солнца, тем самым отправляя новой зарубкой очередной день в прошлое.

Солнце стало для них часами – просыпались вместе с ним, вместе с ним отправлялись и на покой. Дневное время уделяли выполнению различных обязанностей, ночное – сну. Не прошло и двух недель, как о времени и думать забыли. Научились жить, не обращая на него внимания, будто и не существовало его. Впрочем, для них оно и вправду не существовало. Имела значение только сама жизнь, жизнь только здесь и сейчас, жизнь обычного животного, не ведающего о будущем, не знающего о прошлом, будто навсегда застрявшего в настоящем.

О будущем они действительно мало думали. Да и что о нем думать, когда мысли о будущем приносили лишь страдания и боль. Надежду на спасение утратили. Казалось, ни кораблей, ни самолетов в этом секторе Атлантики никогда не было. Каждый день Алессандро, исполняя желание синьоры Полетте, продолжал ходить на холм, проводил там часы в тщетной попытке увидеть корабль на горизонте или самолет в небе. Но будущее было безучасно к их желаниям, вместо надежды оно несло только разочарование. Для других, но не для Алессандро. Он часто говорил Ангелике, что в цивилизованном мире ему делать нечего. Здесь, на острове, была похоронена его дочь, здесь он бы и предпочел умереть. В итоге Алессандро прекратил ходить на холм. Никто его не осуждал. Каждый понял тщетность надежд. Впрочем, какие-либо надежды еще оставались только у синьоры Полетте, беспрестанно повторяющей: "Надо верить", и Винченцо, у которого в цивилизованном мире было все, а на этом, гребаном, по выражению самого Винченцо, острове ему даже не с кем заняться сексом. Правда, говоря это, Винченцо совершенно не выглядел мужчиной, изнывающим по женскому телу. Наоборот, иногда даже казался довольным жизнью. Или почти довольным – отсутствие какого-либо комфорта его бесило так же часто, как шли дожди над островом. А вот остальные давно смирились с настоящим. Эбигейл и Кирку их настоящее очень даже нравилось. Целыми днями они проводили на пляже. И чем они там занимались, об этом можно было только догадываться. Часто они даже не приходили в лагерь ночевать или кушать, перебивались фруктами и ночевкой на берегу океана, да и об исполнении собственных обязанностей по хозяйству парочка тоже часто забывала к вящему неудовольствию синьоры Полетте, то и дело корившей то одного, то другого. Впрочем, Кирку везло, итальянский, кроме нескольких фраз, был для него таким же далеким, как суахили[46], поэтому все пространные обращения к благоразумию остались неуслышанными с его стороны. А вот Эбигейл все слышала, раз или два обещала, что больше такого не повторится, но на следующий день все повторялось. В конце концов, Алессандро убедил синьору Полетте не обращать на парочку внимания и предоставить им возможность делать то, что они хотят. О лагере могут позаботиться и они с Ангеликой, не такими уж и большими были хлопоты – развести огонь, почистить рыбу или краба, ощипать и выпотрошить птицу, запечь мясо, черепашьи или птичьи яйца, нарвать и почистить фрукты, убраться в лагере, следить за наличием пресной воды – вот, пожалуй, и все обязанности. Если учесть, что на острове больше делать было нечего, то с таким количеством обязанностей Алессандро, Ангелика и синьора Полетте вполне могли справиться и сами. Что и делали большей частью. Впрочем, не стоило забывать и о Винченцо. Пока что тот редко увиливал от исполнения собственных обязанностей. Да и Кирк, когда ощущал угрызения совести, отправлялся бродить по острову с небольшой дубинкой, которую выстругал специально для того, чтобы ломать ноги и шеи слишком доверчивым птицам.

Жизнь на острове бежала своим чередом. Неспешно, спокойно. Со стороны она могла показаться даже скучной, ничем не примечательной. Как бы то ни было, но такой она и была в действительности. Жизнь на острове – не жизнь в современном мегаполисе. Развлечения здесь только те, которые сам для себя придумаешь.

Одним из главных развлечений Ангелики было общение с попугаем, тем самым, которого кокосом едва не пришиб Винченцо. Потом попугай возвращался и не раз, пока в итоге не осел в лагере. Правда, подпускал он к себе только Ангелику, когда приближались остальные, прятался на ближайшем дереве. Назвала Ангелика попугая "Зеленый". Зеленый часто сопровождал девушку в прогулках по острову, но только тогда, когда Ангелика была без Алессандро. Алессандро Зеленый недолюбливал, впрочем, как и других мужчин из лагеря. Поэтому, завидев Ангелику с Алессандро, Зеленый часто взмывал на дерево и начинал кричать у того над головой, выражая недовольство. При этом выходило это у него так забавно, что Ангелика не могла удержаться от смеха. В такие минуты ее звонкий, лишенный печали смех можно было слышать далеко.

Глядя на Ангелику сейчас, вряд ли можно было догадаться, что она провела целый месяц в скитаниях по океану. Время шло. Из будущего плавно перетекало в настоящее, а из настоящего – в прошлое. В прошлое ушли и лишения, которые испытывала Ангелика когда-то. Худоба оставила ее, тело снова дышало жизнью и красотой. Фигура Ангелики привлекала внимание и не только Алессандро. Грудь налилась соком, ягодицы округлились. Ангелика снова начала себе нравиться. Будь она Нарциссом, обязательно бы в себя влюбилась. Но, как оказалось, нравилась Ангелика не только себе. Девушка часто ловила на себе более чем заинтересованный взгляд Винченцо, а иногда перехватывала и взгляд Кирка. Она нравилась мужчинам, и это не могло ее не радовать. Впрочем, Ангелика была рада уже и тому, что она нравилась Алессандро. Правда, если бы была возможность выбирать, то она хотела бы предстать перед ним не в том виде, в котором бегала по острову – босоногая нимфа в шортах, футболке, концы которой были завязаны под грудью, и перехваченные на затылке куском веревки длинные волосы. Но если бы была возможность выбирать…

В общем, Ангелика смирилась с мыслью о том, что остаток дней ей суждено провести на острове. И именно это смирение позволяло ей наслаждаться жизнью прямо там, где она находилась – на необитаемом острове, затерянном на бескрайних просторах Атлантики. Но смирение было только частью целого, второй частью было то чувство, которое она испытывала к Алессандро. С каждым новым днем она чувствовала, как оно крепнет, расцветает красивым и нежным цветком у нее в груди. Несмотря на то, что фактически была осень, а практически лето, в ее сердце рождалась весна. Она чувствовала себя девчонкой-малолеткой, влюбленной малолеткой, которой хочется, чтобы весна никогда не заканчивалась, по крайней мере, та, которая живет в сердце.

О чувствах, которые они испытывают друг к другу, кроме них самих никто больше не знал, но они и не хотели никого посвящать в свои тайны. На людях они были друзьями, когда уходили из лагеря и оставались наедине, превращались в любовников – горячих, страстных, сердца которых были опьянены друг другом так же сильно, как алкоголь пьянит голову трезвеннику. Правда, быть наедине они все же старались нечасто, чтобы не вызвать ненужных разговоров. И все из-за Винченцо. Ангелика была уверена, что его неприязнь к Алессандро была основана на его ревности к ней, поэтому не хотела лишний раз рисковать, давая Винченцо еще один повод для ревности. Мужская ревность ослепляет, превращает мужчину в животное. Если бы в собаку, так нет, часто в зверя, яростнее тигра.

В отличие от многих девушек, Ангелика никогда не придерживалась той точки зрения, согласно которой ревнующий мужчина – любящий мужчина. Наоборот, была уверена, что чем сильнее ревнует мужчина, тем меньше любит и тем большим собственником и эгоистом является. У нее было достаточно мужчин, и каждый из них ее ревновал. Кто-то больше, кто-то меньше. С неисправимыми собственниками она быстро разрывала отношения. Она никогда не хотела быть чьей-либо вещью, игрушкой. Всегда хотела, чтобы ее уважали и ей доверяли и, конечно же, любили, только не как вещь, а как человека, женщину – существо нежное, ранимое, чуткое. И любили не на словах, а на деле. Болтунов Ангелика не переносила. У таких только одно на уме – затащить в постель, а на следующее утро забыть. Но таких у Ангелики не было. Их она нутром чувствовала и обходила стороной. Алессандро в этом плане был уникален. Ангелика часто вспоминала пережитое в лодке, заботу Алессандро. От этих воспоминаний ее чувство к нему становилось только сильнее. И Ангелика была совершенно не против этого. Она же девушка, а девушке любовь нужна так же сильно, как вода цветку. Любовь – ее кровь, ее счастье, ее жизнь.

Ангелика вздохнула. Рука Алессандро легла на ее великолепную грудь, губы коснулись шеи. Ангелика закусила губу, поджала ноги и выгнула спину, теснее прижимаясь тазом к тазу Алессандро. Она лежала на боку, закрыв глаза, отдаваясь власти бурлящих внутри ощущений. Девушка почувствовала, как Алессандро поцеловал ее плечо, провел рукой по руке, затем обхватил ее ягодицы и коротким толчком вошел глубже в ее лоно.

Ангелика не удержала стон в груди – маленьким колибри, одним из тех, что собирали нектар с орхидей над их головами, он устремился вверх и через миг затерялся в листве дерева. Ветер закачал ветвями, ринулся вниз к их обнаженным телам, норовя охладить их, но вынужден был убраться восвояси, поджав хвост, точно пугливая собака, настолько сильным был жар в их телах.

Алессандро повалил Ангелику на живот. Девушка чувствовала тяжесть его тела, чувствовала, как его губы покрывают поцелуями ее затылок, а рука гладит волосы, затем перебирается на взмокшую спину, спускается ниже, и вот его сильная рука отрывает ее таз от мха.

Ангелика подавила стон, готовый ринуться изо рта, зарылась лбом в мох, мягкий, как воск, периной раскинувшийся на земле, ощутила легкую вибрацию в области паха, когда пенис Алессандро вновь проник в святая святых женского тела. Толчок. Ангелика в безвучном крике открыла рот. Пальцы впились в кочку. По лбу точно вода по земле во время ливня заструились ручейки пота. Вновь налетевший ветер пробежался по спине, остужая разгоряченное тело, но только усилил то наслаждение, что яркой звездой горело в груди. Снова толчок. Ее естество готово было взорваться от мук сладострастия, терзавших ее сознание голодной акулой. Толчок. Девушка взвизгнула, тут же смутилась своей страстности, лавой рвущейся изнутри и готовой затопить этот маленький остров ее криками. Толчок. Стон вырвался на волю, заставил умолкнуть на миг птиц.

Где-то треснула ветка. Через небольшой промежуток времени снова. У девушки появилось навязчивое ощущение слежки. Беспокойство попыталось привлечь к себе внимание, попыталось прорваться в ее сознание, но муки наслаждения заставили ее вернуться в тот удивительный мир, что всепожирающим огнем пылал внутри нее. Сердце готово было вырваться из груди, колотилось так, будто спешило куда-то. Почувствовала пальцы на заветной горошине. О! Лучше бы не чувствовала! Нет! Лучше бы чувствовала всегда!

Сознание девушки разрывалось от эмоциональных вспышек, следовавших одна за другой. Жар охватил ее лоно, отозвался огнем в сердце. Она почувствовала, как задрожало ее тело. Хотелось кричать. От радости. От счастья. От самой жизни, бьющей через край. Ангелика пискнула, не в силах больше терпеть это райское наслаждение. Райское. Знают ли в праведном раю что-нибудь о грешной страсти? Тот еще вопрос. Но Ангелика об этом не думала. Она вообще ни о чем не думала, только чувствовала. Чувствовала, как ее лоно пылает жарче солнца. Чувствовала наступление рая. Прямо сейчас. Еще чуть.

Ангелика инстинктивно сунула руку между ног. Тело затряслось. Сознание, казалось, вот-вот оставит ее. Не оставило. Наоборот, вспыхнуло сверхновой. Мыщцы живота напряглись и расслабились. Жар внутри нее начал спадать. Девушка открыла глаза, ощутила слезы в уголках, закусила губу. Через минуту-другую почувствовала, как сотряслось тело Алессандро, спину оросило что-то теплое. Сверху пришел стон.

Мгновение спустя Алессандро лег на мох рядом. Чувство расслабленности охватило девушку. Нега, блаженство. И птичьи крики над головой, дребезжание воздуха от жужжащих жуков и чудесный аромат цветов, легким парфюмом разлившийся по округе.

Ангелика вспомнила о недавнем ощущении слежки. Открыла глаза, осмотрелась. Но кроме зеленой поросли растений ничего не увидела, да и ощущение слежки пропало.

«Показалось», – подумала девушка и плотнее прижалась боком к Алессандро. Тот обнял девушку, коснулся губами ее волос, шеи, провел руками по все еще серебрившейся от капелек пота спине.

Какое-то время лежали молча, слушали биение собственных сердец, да какофонию неугомонных джунгей.

– Я тут подумал, – нарушил молчание Алессандро, перевернулся на спину, оторвал травинку и сунул в рот. – Давай отселимся?

– Это как? – Ангелика повернула голову и посмотрела на Алессандро.

– Будем жить вместе. Только я и ты. Поселимся в том шалаше, где прятались от шторма. Помнишь?

Ангелика положила лицо на мох и устремила взгляд на лиану, свисавшую с дерева в метре от них. Задумалась. Она никогда не думала о том, чтобы жить отдельно от других. Поначалу эта идея ей показалась даже нелепой. Они же все время были вместе, успели привыкнуть друг к другу. Есть с кем поговорить, посмеяться, с кем обсудить правильность запекания рыбы или жарки мяса, ну или очередные причуды погоды на крайний случай. Но с другой стороны, если они будут с Алессандро жить вместе, тогда и заботиться будут только друг о друге. Будут жить так, как захотят, без частых указаний синьоры Полетте, что следует делать, а чего нет. В итоге идея о переселении Ангелике даже понравилась. Только одно беспокоило ее.

– А что скажут другие?

– Не знаю, но разве это важно? Мы будем жить сами по себе, они сами по себе. К тому же оттуда ближе к могилке Луизы… Если хочешь, я буду продолжать ловить рыбу и для других тоже.

– Было бы хорошо, – согласилась Ангелика. – Если Кирк опять разленится, тогда синьоре Полетте и синьору Дорети придется питаться одними фруктами. За Кирка, Эби и Вина я нисколько не переживаю, а вот за "старушку" и "старика"… Когда ты хочешь переселиться?

– Можем прямо сейчас. Нам двоим много не надо. Возьмем пару одеял, несколько сосудов с водой, кое-что из спаскомплекта и уже эту ночь проведем в шалаше Джека Рами. Я буду тебя обнимать, целовать, гладить твои волосы, шептать всякие глупости на ухо. Будем вместе встречать восход солнца и вместе наблюдать его закат. Как тебе такие перспективы?

– Ммм, – протянула девушка, улыбнувшись. – Мне нравятся такие перспективы. Только мы не можем просто так взять и исчезнуть из лагеря. Нужно предупредить остальных.

– Никто и не собирается просто так исчезать из лагеря. Вечером, когда соберемся вместе, расскажем другим о своих ближайших планах.

– И тогда о нас узнают все, в том числе и Вин.

– Забудь о нем и о его ревности. Побесится, да успокоится. Думаю, будет даже лучше, если мы отселимся. Он не будет тебя видеть, а значит, и не будет думать, а не будет думать, не будет и ревновать. Хочет ревновать, пусть ревнует. Нам до его ревности какое дело? Мы все взрослые люди. Более того, мы все цивилизованные люди, а не дикари, которые из-за женщины готовы друг другу глотки поперегрызать. Не думай о нем. Если тебя не будет в лагере, ему и ревновать будет некого.

– Ты прав, – Ангелика привстала на локте и поцеловала Алессандро. – Тогда эту ночь мы проведем вместе. Только я и ты, ну, может, еще Зеленый присоединится.

Звонкий смех девушки заставил умолкнуть птиц поблизости. Тишина опустилась над этой частью джунглей, но ненадолго. Уже минуту спустя птичий гомон вновь прогнал ее прочь.

Некоторое время спустя Ангелика возвращалась в лагерь. Босые стопы мягко ступали по влажному мху. Девушка двигалась медленно, стараясь то и дело поглядывать под ноги, чтобы не зацепиться ногой за корни деревьев, время от времени попадавшиеся на пути, торчавшие из-под земли, словно щупальца гигантского осьминога, неведомо каким образом оказавшегося вдали от родной стихии.

Птичий гомон тревожил ее слух, красочные большие бабочки радовали глаза, а удивительные цветочные ароматы кружили голову так же сильно, как любовь, цветущая в сердце девушки. Пурпурные мелкие цветки бугенвиллеи, красные цветки лилий, желтые и белые цветы гибискуса, орхидеи – тропический рай в первозданном виде. Но вкусить всю прелесть чудесных ароматов тропического леса не давали проносившиеся совсем рядом здоровенные мохнатые жуки. Девушке все время приходилось быть настороже, дабы какой "летчик" не врезался в нее.

Ангелика раздумывала о том, как обустроить их с Алессандро любовное гнездышко, когда сквозь жужание и птичьи крики отчетливо услышала звук очень похожий на стон. Женский стон.

Девушка остановилась, прислушалась, оглянулась. Деревья, деревья. Море деревьев. Попугаи на ветках, колибри над головками орхидей. Еще какие-то мелкие птички шмыгают среди ветвей.

Ангелика сделала пару шагов и вновь остановилась. То ли стон, то ли всхип слышался совсем рядом. Заинтригованная, Ангелика попыталась определить на слух, откуда доносится звук. Постояла минуту и двинула вправо. Ковер из прелых листьев и мха заглушал ее шаги. Но сухих ветвей, свисавших с деревьев и валявшихся на земле, хватало, поэтому девушка старательно их избегала, чтобы треском не выдать себя.

Всхлипы и стоны слышались отчетливее. Ангелика устремила взгляд вперед, но зеленая живая стена перед глазами мешала увидеть, что происходит где-то там, за деревьями. Оставив позади с десяток шагов, девушка услышала звуки совсем рядом. Теперь она отчетливо слышала не только женские стоны, но и мужское пыхтение.

В недоумении Ангелика прокралась еще несколько метров, раздвинула густую поросль перед собой и увидела крошечную полянку, ярко освещенную солнцем, а еще дальше, в просветах между деревьями виднелся берег. К крикам птиц добавился равномерный шум прибоя.

Девушка уперлась руками о тонкий ствол ближайшего дерева, прижалась к рукам грудью, и побежала взглядом по полянке. Взгляд уперся в высокий куст с пурпурными цветами, за которым Ангелика явственно различила движание. И именно оттуда неслись звуки.

Ангелика сделала маленький полукруг, чтобы видеть то, что происходит за кустом. Миг и смущенная улыбка расцвела на ее лице. Под кустом на коленях стояла Эбигейл. Таз девушки был приподнят, грудь, наоборот, едва не касалась травы. Глаза Эбигейл были закрыты, голова повернута набок, а из груди раз за разом вылетали всхлипы и стоны. В такие минуты ладонь мужчины, стоявшего на коленях и прижимавшегося своим тазом к ее тазу, устремлялась ко рту девушки. Но получалось не совсем удачно, так как новое яростное проникновение пениса во влагалище пробуждало к жизни новую порцию звуков.

Из-за того, что мужчина находился к Ангелике спиной, та поначалу подумала, что Эбигейл резвится с Кирком, хотела уже потихоньку убраться, чтобы не мешать им, как вдруг замерла, услышав голос мужчины:

– Эй, сучка, перестань визжать. Ты что, хочешь, чтобы… Твою мать, – мужчина умолк, засопел, точно медведь, завидевший бочку с медом, и интенсивнее задвигал тазом.

Это был Винченцо! Ангелика уставилась взглядом ему в спину, фольгой блестевшую от пота. Значит, Эбигейл-таки не устояла перед мольбами Винченцо. Так вот почему Винченцо перестал доставать ее своими просьбами!

«Интересно, знает ли об этом Кирк?» – подумала Ангелика. – «Нет. Конечно же, нет».

Что ж, если Эбигейл решила действовать на два фронта – это ее дело. И не ей той что-либо говорить.

Вдруг Винченцо оттолкнул от себя таз Эбигейл и застонал, рука потянулась к пенису. Ангелика затаила дыхание. Она так всегда делала, когда мужчина достигал оргазма. В такие моменты ей иногда казалось, что тот, кто создавал мужчину и женщину, явно больше благоволил мужчине. Будь иначе, женщина достигала бы оргазма так же быстро, как и мужчина.

– Черт, Эби, – Винченцо подтянул трусы и плюхнулся задницей на траву, – с тобой классно трахаться, но сколько тебя можно просить не проявлять так громко свои эмоции. Ты что, хочешь, чтобы о нас узнали?

– Чего ты боишься, Вин? Того, что Кирк тебе по физиономии даст? – Эбигейл улыбнулась и подтянула шорты.

Ангелика юркнула в кусты и замерла, боясь пошевелиться.

– Ха, напугала америкосом. Тебе его стоит бояться больше, чем мне. Тебя он считает своей собственностью, а не меня, – Винченцо хохотнул. – А мне даже приятно ему рога наставить. Америкос хренов. За тебя же переживаю, не за себя, – Винченцо вновь хохотнул. – В следующий раз суну член тебе в рот, а не между ног, может, тогда поспокойнее будешь.

– Как бы в следующий раз ты не пошел рукой работать, – огрызнулась девушка, подняла с земли футболку, одела.

– Шучу я, шучу, – Винченцо замахал руками, осклабился. – А то действительно придеться рукой работать… Классная попка. Она мне нравится все больше и больше, – Винченцо перекатился ближе к Эбигейл и шлепнул ту по ягодице. – Будь моя воля, я бы с тебя и не слазил.

– Какие вы, мужики, все же самцы.

– Ага, такие же, как вы, бабы, самки, – Винченцо хохотнул и ухватил Эбигейл за грудь.

– Отвали, – отмахнулась Эбигейл, поднялась на ноги и устремила взгляд на океан, постояла в раздумии секунду-другую и направилась на пляж.

Винченцо плюхнулся спиной на траву, почесал между ног и раскинул руки в стороны. Гулкий, чуть с хрипотцой смех ринулся за девушкой вдогонку.

Ангелика пятясь, точно рак, покинула полянку и, никем не замеченная, скрылась в джунглях.

– Что вы такое надумали с Ангеликой Алессандро? – синьора Полетте свела брови над переносицей и посмотрела на Алессандро, разжигавшего костер. – Зачем нам отделяться друг от друга? Сколько пробыли вместе, а тут на тебе: "Мы хотим с Ангеликой жить отдельно". А что если явятся спасатели? Будем вас по всему острову бегать искать?

Ангелика увидела, как Алессандро при последних словах синьоры Полетте улыбнулся и посмотрел на нее. Она улыбнулась в ответ. Синьора Полетте все надеется на спасателей. Неужели и когда смерть будет стоять над ней, она и тогда будет надеяться на спасателей. Нет, чудеса в мире закончились. Тот, кто перестанет жить будущим, тот узнает всю прелесть настоящего.

– Мы будем неподалеку, синьора Полетте, – сказал Алессандро. – Остров небольшой и мы даже сможем ходить друг к другу в гости. К тому же я буду продолжать снабжать вас рыбой, так что голод вам не грозит, даже тогда, когда кто-нибудь забудет о своих обязанностях.

Алессандро не смотрел на Кирка, Эбигейл и Винченцо, но все поняли, о ком тот говорит. Эбигейл отвела глаза. Кирк с отстраненным видом ковырял в зубах, а Винченцо щурил глаза и переводил взгляд с Алессандро на Ангелику, с Ангелики на Алессандро. И тот взгляд, которым он смотрел на них, Ангелике не нравился, поэтому девушка хотела как можно скорее перебраться в шалаш Джека Рами.

– Эй, доктор, а ты не хочешь сам куда-нибудь переселиться? – Винченцо искоса глянул на Алессандро. – Энджи нам и здесь пригодится. А ты, если тебе так невтерпеж, можешь идти на все четыре стороны. Можешь даже забыть сюда обратную дорогу.

– Винченцо! – прикрикнула на Винченцо синьора Полетте.

– Эй, а вы мне рот не затыкайте. Я, что, не могу своего мнения сказать? Или у нас уже не демократия, а диктатура?

– Мы так решили вместе с Ангеликой, – Алессандро посмотрел на Винченцо, тот на миг опустил голову и уставился на грязные ноги. – Поэтому вместе мы и уйдем.

– А ты не хочешь нам объяснить, с чего это вдруг "вы" стали "мы"? Думаешь, то, что ты трахнул Энджи, дает тебе такое право?

– Винченцо! Что ты такое несешь?! – возмутилась синьора Полетте. – Знай, что говоришь! И выражения выбирай!

– А я говорю то, что знаю. То, что видел.

Ангелика почувствовала острую необходимость сообщить Кирку о том, что она видела несколько часов назад, но благоразумие взяло верх над эмоциями.

– Если что и видел, то держи при себе, – сказала синьора Полетте. – Это никому не интересно.

– Ну, почему же, мне вот интересно, – подала голос Эбигейл, но тут же умолкла под недовольным взглядом синьоры Полетте.

– Вы взрослые люди, Алессандро, – синьора Полетте перевела взгляд на Алессандро. – Если у вас с Ангеликой все так серьезно, тогда вам и решать, как жить дальше. В любом случае, как ты говорил, мы сможем ходить друг к другу в гости, – улыбка появилась на лице синьоры Полетте.

– У нас все очень серьезно, синьора Полетте. Я люблю Ангелику, а она любит меня.

– Ух, ты! – вырвалось у Эбигейл.

– Figlio di putana[47], – выругался Винченцо, поднялся и скрылся среди деревьев.

На уход Винченцо никто не обратил внимание, кроме Кирка. Тот посмотрел вслед Винченцо, ткнул в бок Эбигейл так, что та аж скривилась от боли, и что-то ей прошептал, рассмеялся собственным словам и сменил ковыряние в зубах на почесывание пяток.

– Тогда я вам тем более ничего сказать не могу, – заметила синьора Полетте. – Поступайте, как знаете.

Эту ночь Ангелика и Алессандро провели вместе, тесно прижавшись друг к другу телами. В их небольшом шалаше было душно, поэтому спать они легли прямо под открытым небом. Только одеяло расстелили. Укрываться не стали. Благо ночи на острове были теплыми, наполненными редкими криками не спящей птицы, ласковыми порывами бриза и все теми же прекрасными ароматами тропических цветов.

Ангелика, в отличие от Алессандро, не могла уснуть долго. То ее пугали шорохи, доносившиеся из джунглей, то непроницаемая тишина, воцарявшаяся, едва смолкали звуки, а часто внимание приковывал к себе черный, как сажа, ночной небосклон, окутанный тонкой, едва видимой глазу мерцающей дымкой. Лунный диск плыл по небу в ореоле легкого сияния. Бесчисленная свита из звезд тусклым мерцанием струилась следом. Вспыхнул и исчез, распавшись на миллионы атомов, высоко в атмосфере болид.

Ангелика отвела взгляд от неба, подумала, чем бы занять себя завтра. Жизнь на острове, несмотря на некоторую присущую ей романтику, в целом однообразна и скучна, особенно для человека. Животному проще, у него есть только инстинкты, удовлетворению которых и подчинена его жизнь, а вот человеку… У человека есть не только инстинкты, поэтому однообразие – горькая участь для его жаждущего новизны сердца.

Ангелика так и не придумала, чем занять себя завтра помимо приготовления еды. Странное дело, в кои-то веки ей начало нравиться заниматься готовкой. Даже задумалась о том, чем бы разнообразить их довольно-таки скудное меню. Наверное, стоило внимательнее присмотреться к растениям, окружавшим ее изо дня в день. К тем же цветам. Очень может быть, что их можно использовать как, ну, например, приправу или даже просто в качестве украшения для блюд. Разве не чудесно наслаждаться удивительным цветочным ароматом не только во время прогулок по джунглям, но и при приеме пищи?

Ангелика почувствовала, как сон все же снизошел до нее. Девушка зевнула, ощутив сонливость. Цветы будут завтра. Завтра будут и гастрономические эксперименты.

Ангелика вновь зевнула, плотнее прижалась к Алессандро, улыбнулась, когда тот спросонья что-то пробормотал и обнял ее. Жизнь – не такая уж и плохая штука. Даже на необитаемом острове.

Ангелика закрыла глаза и спустя минуту уже спала.

Глава 5

Ангелика

К концу октября погода на острове начала меняться. Тропические ливни, прежде беспокоившие остров едва ли не каждый день, теперь напоминали о себе все реже и реже. Большей частью небо искрилось изумительной кристально-чистой бирюзой с легкими, белобокими и тонкими лодочками-облаками, бороздившими необъятные просторы воздушного океана с одержимостью капитана Ахава, преследовавшего Моби Дика. Воздух, жаркий и суховатый, был бы невыносим, если бы не океанические ветра, продувавшие остров со всех сторон. Они разгоняли жару и несли прохладу, делая жизнь на острове вполне сносной для его обитателей. Но самыми желанными на острове были утренние и вечерние часы, когда солнце, все еще вялое после сна, только показывалось из-за далекого горизонта или, наоборот, собиралось за ним спрятаться, в надежде обрести долгожданный отдых после долгого небесного пути. Именно на этой особенности Ангелика и Алессандро и построили собственную жизнь на острове. С раннего утра Алессандро уходил на рыбалку, и пока Ангелика спала, рыбачил. Когда возвращался, Ангелика успевала проснуться и привести себя в порядок. Затем они вместе готовили завтрак, ели, после чего отправлялись в главный лагерь с гостинцем для остальных – несколькими отливавшими голубизной на чешуе рыбинами. В лагере они какое-то время проводили с синьорой Полетте, затем возвращались в свой маленький, но уютный шалаш, где проводили самое жаркое дневное время. Когда жара спадала, Алессандро уходил за черепашьими или птичьими яйцами, а Ангелика шла гулять на пляж. Часто шла одна, но иногда ее сопровождал Зеленый. Попугай хоть и привык к девушке, на руки или даже на плечо идти не спешил, предпочитал порхать над ней, ловко лавируя среди ветвей или вышагивая по песку, когда они оказывались на берегу.

Проведя час или два на пляже, Ангелика возвращалась домой, не забывая захватить с собой парочку кокосовых орехов или нарвать фруктов на ужин. Перед сном Ангелика и Алессандро снова ели, если оставалось – доедали то, что готовили утром, если ничего не оставалось, запекали яйца с фруктами, а на десерт кокосовое молоко. Этим и насыщались.

Для человека, привыкшего к благам цивилизации, такая жизнь могла бы показаться примитивной и даже дикой. Такой человек не мыслит своей жизни без телевизора, мобильного телефона, большой порции Макчикен, кинотеатров, супермаркетов и торговых центров. Ангелика и Алессандро также не могли никогда представить, что однажды всего этого лишатся. И, тем не менее, человек – удивительный организм, он способен привыкнуть ко всему, даже к отсутствию благ цивилизации, доказывая тем самым, что они всего лишь дополнение, но не сама жизнь.

К концу второго месяца пребывания на острове Ангелика настолько свыклась с тропическим раем, который окружал ее изо дня в день, что теперь и помыслить не могла о чем-либо другом. Да, у нее многого не было из того, что греет душу цивилизованного человека, и в тоже время у нее было многое из того, о чем этот цивилизованный человек может только мечтать – жизнь без постоянной напряженной гонки за материальным, в тишине, спокойствии, наслаждаясь мгновением каждого прожитого дня, осознавая красоту окружения и ощущая настоящее счастье, а не ту подделку, основанную на том, чтобы иметь, вместо того, чтобы просто быть.

Так и жили, не думали о прошлом, не заглядывали в будущее. Жили настоящим и для настоящего. Жили в своем тропическом раю, не зная никаких других забот, кроме как заботы о пропитании. "Жизнь дикого животного", – скажет цивилизованный человек, скривится, точно выпил рыбьего жиру, и побежит зарабатывать очередной миллион, чтобы тут же его потратить на блага цивилизации. Так и крутится всю жизнь, как белка в колесе, не понимая толком, почему это делает и надо ли ему это вообще. Словно кто невидимый, но могущественный обрек его на этот бессмысленный Сизифов труд. Кто-то могущественный, но и жестокий вместе с тем…

Алессандро опустился рядом с шалашом в тени ближайшего дерева, увлекая за собой Ангелику. Прижал ее к земле, поцеловал, смахнул со лба девушки отросшую челку и вновь поцеловал.

Они только что вернулись из основного лагеря. Целый час выслушивали жалобы синьоры Полетте на Кирка, Эбигейл и Винченцо. В лагере никого из "этой ужасной", по мнению синьоры Полетте, троицы не было, поэтому женщина могла, не боясь, высказать все, что думала о каждом из них. Больше всего женщину задевало то, что эта троица совсем отбилась от рук, совершенно перестала ее слушать. Разленились, о своих обязанностях никто уже и не думает. По словам синьоры Полетте Эбигейл никогда нет в лагере, и ей самой приходится убираться и готовить еду. Но хуже того, Эбигейл, по мнению синьоры Полетте, плохо влияет на Кирка. Женщина рассказала, как однажды ходила на пляж, чтобы наедине поговорить с Эбигейл, но на пляже вместе с Эбигейл оказался и Кирк. Едва синьора Полетте увидела, чем они там занимались, тут же вернулась в лагерь. Именно из-за Эбигейл Кирк, как считала синьора Полетте, перестал заботиться о пропитании и теперь все время проводит или на пляже с Эбигейл, или спит в шалаше. Винченцо также не спешит выполнять свои обязанности, большей частью шляется неизвестно где, благо, ворчать и проявлять недовольство стал меньше. В общем, если бы не Ангелика с Алессандро, пришлось бы синьоре Полетте и синьору Дорети питаться одними фруктами.

Тогда Ангелика только обрадовалась тому, что они с Алессандро живут отдельно и не видят всего этого. Сейчас же девушка была далека от разговора с синьорой Полетте. Да и как ей думать о проблемах синьоры Полетте, когда ее губы ощущают вкус губ Алессандро? Прошлое оставило ее, уступило место настоящему, настоящему более желанному, чем недавнее прошлое.

Но поцелуями Ангелике пришлось наслаждаться недолго. Спустя короткое время она улышала крики. Замерла. Алессандро также прекратил покрывать лицо девушки поцелуями и прислушался.

– Что это? – Алессандро устремил взгляд в джунгли. – Как будто со стороны лагеря.

Сквозь птичий гомон сознание Ангелики снова уловило этот далекий, будто идущий откуда-то из глубины крик. Нет, целую серию криков. Визгов. Женских визгов!

Ангелика была уверена в этом, даже несмотря на расстояние, которое отделяло ее от источника звуков.

– Точно, со стороны лагеря, – Алессандро приподнялся на локте и устремил взгляд к невидимому отсюда лагерю.

Ведомая плохим предчувствием, Ангелика выбралась из-под Алессандро, поднялась на ноги, отряхнула шорты и футболку от травинок.

– Что там может происходить? – в голосе Алессандро послышались тревожные нотки.

– Кто-то кричит, и это уже плохо, – сказала Ангелика и двинула прочь от шалаша.

Сзади зашуршали шаги Алессандро. Крики не прекращались, и Ангелика ускорила шаг, побежала. Чем ближе был лагерь, тем сильнее ощущала беспокойство. Визжавший голос принадлежал женщине. Сомнений у Ангелики больше не осталось. Он был настолько сильным, что даже птицы притихли, напуганные неизвестным. Сначала Ангелика подумала, что это кричит синьора Полетте, но тут же засомневалась. Уж больно молодым был голос. Значит, Эбигейл.

Сердце стучало в груди. Кровь прилила к вискам. Ангелика почувствовала боль в правом подреберье.

– Подожди, – Алессандро схватил ее за руку. – Кричат не в лагере.

Ангелика остановилась, прислушалась. Гулкое пульсирование крови в висках отвлекало, словно сердце неведомо каким образом оказалось в голове. Снова уловила крик, короткий, пронзительный, после которого тишина воцарилась над островом дольше обычного. Действительно, крик донесся не из лагеря, правее, ближе к океану. Девушку осенило. Пляж! В голову полезли самые невероятные предположения, как-то: на Эбигейл напала акула или синьор Дорети вновь решил свести счеты с жизнью.

Ангелика побежала. Но бежала недолго, запыхалась бежать и одновременно бороться с зарослями травы, кустами и низко свисавшими ветвями деревьев. Устав, перешла на шаг.

Спереди вновь послышались крики. Теперь кричала синьора Полетте. Именно кричала, а не визжала, как Эбигейл до этого.

Ангелика выбежала на пляж, за ней следом Алессандро. Бросила взгляд вправо-влево. В ста метрах дальше по пляжу увидела Эбигейл, склонившуюся над кем-то, лежавшим на песке под одной из пальм. Рядом стояли синьора Полетте и синьор Дорети. Чуть дальше по пляжу, удаляясь, двигался Кирк.

В воздухе над океаном мелькали белохвостые фаэтоны, над водой носились олуши, привлеченные криками. Ветерок коснулся обнаженных рук и ног Ангелики, побуждая девушку к движению. Девушка не заставила себя долго ждать, побежала по пляжу к группе людей, собравшихся под пальмой. Алессандро обогнал ее и первым оказался на месте. Когда и Ангелика присоединилась к нему, увиденное заставило ее содрогнуться. На песке лежал Винченцо, помятый, но, благо, живой. Из носа струилась кровь, капельки крови сочились из разбитых губ. Левый глаз Винченцо заплыл, ссадины на руках и ногах дополняли нелицеприятную картину.

– Что случилось? – Ангелика приблизилась к Алессандро, склонившемуся над Винченцо.

– Это тебе лучше спросить у Эбигейл, милая, – синьора Полетте нахмурилась и скосила взгляд в сторону Эбигейл.

Ангелика посмотрела на Эбигейл, та вытерла рукой слезы и бросила:

– Кирк сумасшедший. Псих!

После чего развернулась и побрела прочь с пляжа.

– Убери от меня руки! – взвизгнул Винченцо.

Ангелика успела заметить, как Винченцо отбросил от себя руки Алессандро, оперся на руку, чтобы подняться. Рука подломилась, и Винченцо зарылся лицом в песок.

– Bastardo[48]! Это ему так просто с рук не сойдет.

Винченцо сделал еще одну попытку подняться, сначала на колени, тряхнул головой.

– Che cazzo vuoi[49]?! – заорал, когда Алессандро вновь решил напомнить о себе.

– Мне надо тебя осмотреть.

– Vattone[50]! – рявкнул Винченцо, поднялся на ноги, закачался, но на ногах удержался, уткнулся взглядом в песок, заметил капли крови, бросил:

– Ceffo[51]. Ты мне за это заплатишь, – пошатываясь, Винченцо заковылял к джунглям, добрел до пальмы с кривым стволом, оперся на ствол, тряхнул головой.

– Bastardo!

Только сейчас Ангелика заметила, что у Винченцо растегнута пуговица и молния на шортах.

– Так что же здесь произошло? – Ангелика отвела взгляд от Винченцо, посмотрела на синьору Полетте.

– Я думала, он его убьет, – синьора Полетте взмахнула руками и посмотрела вслед Кирку, спина которого все еще мелькала вдалеке. – Прибежала сюда, вижу: Кирк бьет Винченцо, Эбигейл визжит, точно с ума сошла. Ну, думаю, конец света наступил. Даже не знаю, что они не поделили, – синьора Полетте покачала головой, посмотрела на Ангелику. – Хорошо, что у Кирка не было с собой дубинки, с которой он охотиться ходил, тогда точно бы убил Винченцо. И что они только не поделили на этот раз? Небось, что-то серьезное, если дело дошло до драки.

– Не нравится мне все это, – Ангелика взглянула на Алессандро. – Пойду, поговорю с Эбигейл.

– Пойди, милая, – сказала синьора Полетте. – Пойди. Мне она ничего не захотела рассказывать, но тебе должна рассказать. Ума не приложу, из-за чего эти дураки посорились.

Ангелика пошла прочь, стараясь не смотреть на пятна крови, алмазами сверкавшие на белом песке. В лагере Эбигейл не оказалось, позвала, затем еще раз. Все бестолку. Ангелике ничего не оставалось, как вернуться на пляж. Уже приближаясь к нему Ангелика увидела Алессандро, синьору Полетте и синьора Дорети, идущих навстречу.

– Ты поговорила с Эбигейл, милая? – синьора Полетте обратила на девушку встревоженный взгляд.

– Я не нашла Эби. Ее нет в лагере.

– Куда же она запропастилась?

Ангелика только пожала плечами. Молча вернулись в лагерь. Синьора Полетте, то и дело вздыхая и покачивая головой, принялась за штопку одеял, сложенных кучкой у женского входа в шалаш. Синьор Дорети сидел рядом и сверлил взглядом землю.

– Очень плохо, – вдруг сказал он и свел брови над переносицей.

– Что ты говоришь, Сильвестр? – синьора Полетте занесла иглу над дыркой в одеяле, да так и замерла.

– Очень плохо… Много крови… Много насилия… Много смертей…

– Никто же не умер, Сильвестр.

– Смерть всегда рядом… За спиной… Стоит и ждет, когда кто-то оступится…

Синьора Полетте испуганно оглянулась, будто и вправду думала увидеть за спиной смерть, но кроме зелени деревьев ничего не увидела, перевела взгляд на Алессандро с Ангеликой, стоявших рядом, вздохнула и устремила жалостливый взгляд на синьора Дорети.

– Не пугай, Сильвестр. И так на душе кошки скребут, а тут ты еще.

– Я не должен был садиться в тот самолет… Никто не должен был, тогда бы и этого ничего не было.

– Умолкни, Сильвестр, – синьора Полетте нахмурилась. – Нечего бередить прошлое. Сколько времени-то прошло…

– Мы пойдем, – Ангелика бросила быстрый взгляд на Алессандро. – Нам еще многое нужно сделать.

– Да, нам нужно идти, синьора Полетте, – подхватил Алессандро. – Если что, вы знаете, где нас найти.

Они попрощались с синьорой Полетте и синьором Дорети и скрылись в джунглях. Едва отошли на сотню-другую метров от лагеря, Алессандро повернул голову к девушке.

– Странно это все. Ты не находишь? Ты видела, сколько крови вылилось из Винченцо? А ссадины по всему телу? Неужели Кирк действительно хотел убить Винченцо? Что же это за причина, заставившая Кирка желать смерти Винченцо.

– Не знаю, хотел ли Кирк на самом деле убить Винченцо, но уверена, что все из-за Эбигейл.

– Эбигейл?

– Да. Знаешь, милый, я не хочу идти домой. Давай поднимемся на холм. Здесь мне как-то душно, а там ветер гуляет.

– Я не против.

Они сменили направление, углубились в джунгли. Шли молча. Когда же до холма оставалась сотня-другая метров, Ангелика вытерла пот со лба и опустилась на поваленное в шторм дерево, перевести дыхание.

– Я не говорила, но как-то, давно уже, увидела Винченцо и Эбигейл рядом с пляжем. Знаешь, чем они занимались?

– Могу догадаться, – Алессандро опустился рядом, положил ладонь на мшистый ствол дерева и потянул носом воздух.

– Когда-то Винченцо подходил ко мне и предлагал заняться с ним сексом, я отказала. Тогда он попросил об этом Эбигейл. Не знаю, долго ли думала Эбигейл над предложением Винченцо, но все же приняла его. Я видела, как они занимались сексом и, думаю, тайно от Кирка. И теперь Кирк узнал об этом или увидел.

– Теперь все понятно. А к тебе Винченцо больше не подходил?

Ангелика посмотрела на Алессандро, секунду-две молчала, улыбнулась.

– Ты, что, ревнуешь?

– Нет, – улыбка коснулась губ Алессандро. – Просто любопытно.

– Нет, не подходил. Думаю, как раз потому, что у него все так ловко получилось с Эбигейл.

– Интересно, что они сейчас придумают?

– Это уже не наша забота, милый. Идем?

– Пошли.

Они вышли из джунглей, собрались, было, пересечь равнину, чтобы взобраться на холм, как увидели Эбигейл. Девушка сидела у подножия холма и плакала.

Ангелика взяла Алессандро за руку.

– Пойду, поговорю с Эби. Подождешь меня дома?

– Конечно, – Алессандро улыбнулся и махнул Ангелике рукой на прощание. – Увидимся дома.

Алессандро снова исчез в джунглях, Ангелика же направилась прямиком к Эбигейл.

– А вот и ты. Я тебя искала. Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, чем раньше, – Эбигейл шмыгнула, вытерла ладонью глаза и посмотрела на Ангелику.

– Скажи мне, только правду, – Ангелика опустилась на траву рядом с Эбигейл.

– Кирк узнал, что ты изменяешь ему?

– С чего ты взяла, что я ему изменяю? – Эбигейл удивленно вскинула брови.

– Как-то видела тебя и Винченцо в джунглях. Думаю, не стоит говорить, чем вы занимались.

– Если и так, то я никому не изменяла. Мы с Кирком впервые увиделись только в лодке. Не встречались и даже не были никогда знакомы. А то, что мы с ним занимаемся сексом, еще ни о чем не говорит. Я делаю хорошо ему, он – мне. Вот и все.

– Но Кирк считает иначе.

– А мне все равно, как он считает. К тому же он придурок. Даже если я и занималась сексом с Вином, то, что здесь такого? Как и в случае с Кирком, я делала хорошо Вину, он – мне. И, между прочим, Вин совсем не возражал, что я ему изменяю, хотя, сама понимаешь, что и измены здесь никакой нет. В отличие от Кирка, Вин уважал мое право самостоятельно выбирать себе партнера.

– Ну, если бы он был на месте Кирка, а Кирк на его месте, то вряд ли он хотел бы тебя делить с кем-либо. Мужчины по природе своей собственники.

– Может, и так, – Эбигейл шмыгнула носом. – Мне, если честно, на это все наплевать. Просто я ужасно перепугалась. Я думала, он убьет его. Представь, Вин даже не успел кончить, как налетел Кирк. Я даже не сразу сообразила, что случилось… Кирк точно придурок. После того, что произошло, я начала его бояться. Нет. Я и раньше его боялась. Только чуть-чуть совсем. А сейчас… Видела бы ты, как он бил Вина. А как я кричала. А когда Кирк перестал бить Вина и посмотрел на меня, я подумала, что он собрался приняться и за меня. Как же мне было страшно. А потом стало еще страшнее. Знаешь, что он сказал? – Эбигейл повернула голову к Ангелике.

Ангелика молчала, но Эбигейл и не ждала ответа от подруги.

– Сказал только одно слово. Убью. Самец! Возомнил себе, что я его собственность… Как там Вин? Не умер?

– Нет, по всей видимости, жить будет.

– Досталось же ему. А все из-за этого придурка Кирка. Даже не знаю, что мне теперь делать. Порвать с Кирком? Fuck! Этот идиот меня не отпустит. И почему на этом острове нет других женщин? Точнее, нет других свободных женщин, – тут же поправила себя Эбигейл, взглянув на Ангелику. – Будь мы в Штатах, я бы с ним быстро покончила, а тут, даже не знаю, как быть.

– Мы не в Штатах, но, тем не менее, мы все еще в начале XXI века. Если Кирк будет игнорировать твои желания, то…

– То, что? Позвонить в полицию и попросить их, чтобы они приехали и защитили меня от Кирка, а заодно и от Вина? – Эбигейл хихикнула. – Это идиотизм, Энджи. И ты это знаешь. Мы отрезаны от цивилизации. Здесь, на острове, не действуют никакие законы. Каждый может творить, что душа пожелает и совершенно без каких-либо последствий для себя. Вот тебе пример. Кирк избил Вина и что? Его посадят? Ничего подобного. Здесь свой мир, своя цивилизация, вернее, полное ее отсутствие. Здесь мы животные и жизнь у нас животная. Если бы у нас не было огня, наша жизнь ничем бы не отличалась от первобытной. Даже вот, один самец подрался из-за самки с другим. Все, как и раньше. И совсем неважно, что на дворе XXI век. Где-то там, может быть, но здесь, самый что ни на есть век, даже не знаю какой. В общем, первобытный.

– Ты заблуждаешься, Эби, – Ангелика пробежалась взглядом по ногам и вздрогнула, заметив отросшие волоски на коже. Нет, кое в чем Эбигейл все же права. Волосы на ногах – это явно не признак XXI века. – Может, жизнь у нас и примитивная, но мы-то не животные. Каждый из нас понимает, что хорошо, а что плохо. Над каждым из нас довлеет воспитание, да и всевозможные культурные нормы.

– Ага, видела бы ты выражение лица Кирка, когда он избивал Вина. Такое культурное, – Эбигейл прыснула от смеха. – Ладно. Неважно все. Тебе повезло, у тебя есть Алессандро. Он добрый, но тебя в обиду не даст. И никогда не скажет: "Убью!". Наверное, из-за того, что ни с кем тебя не делит или просто человек такой.

– Он меня не делит, потому что я не хочу ни с кем себя делить. В отличие от тебя, между прочим.

– А мне, может, жалко было Вина. Не ты ли когда-то говорила: "Не могу просто так оставить его умирать. Это не по-человечески".

– Эби, это совершенно разные ситуации. Смерть от отсутствия секса Винченцо вряд ли грозила.

– Может, и так, но я все же помогла. И, знаешь, не жалею об этом ни капельки. В сексе он, может быть, не ас, впрочем, как и многие другие мужики, но, все же, и от него толк в этом деле есть. Мне даже понравилось.

– Перестань, Эби. Мне это неинтересно, – Ангелика поджала ноги, уткнулась подбородком в колени и метнула взгляд на джунгли. – К тому же, как помнишь, я все видела и слышала.

– Ну да, я люблю постонать и повизжать. Будто ты не любишь. Так я и поверила, что ты лежишь тихой мышкой, в то время как Алессандро трудится над тобой.

– Это уже не твое дело, – смутилась Ангелика.

– "Перестань", "не твое дело". Фи, какая ты скучная, – Эбигейл легла на траву и заскользила взглядом по небу. – Больше ни слова не скажу.

«Как было бы здорово», – подумала Ангелика, наблюдая за красочными бабочками, порхавшими от одной орхидеи к другой, цветущих на стволах деревьев вдали.

Глава 5

Леопольдо

Обида на мир долго не желала отпускать Леопольдо. Большую часть дневного времени он проводил в хижине, только ближе к ночи выбирался наружу, точно медведь из берлоги после долгой зимней спячки, и шел к облюбованной ранее акации. Часто приходилось отгонять от дерева коз, из-за которых округа быстро превращалась в картину, виденную им однажды в каком-то фильме – постапокалипсический мир без единого растения, только голая земля и покореженные стволы мертвых деревьев. Но козы были нахальны, возвращались, опирались передними ногами об изъеденный короедами ствол акации и тянули лысеющие головы к нижним веткам в поисках существующего только в их голове зеленого, дышащего жизнью листочка. Не желая делить свое одиночество с этими вечно голодными тварями, Леопольдо вскакивал, подбегал к ближайшей козе с подобранной с земли веткой и охаживал тощие бока и костлявые зады. С громким блеянием козы отскакивали от Леопольдо и убегали прочь. И тогда наступала тишина – и на улице, и в груди Леопольдо. Он усаживался под акацией, иногда ложился, и волочился тоскливым взглядом по измученной дневной жарой земле. Просто так. Без какой-либо цели. Лишь бы занять себя чем-то, увлечь и в этой увлеченности забыть о настоящем, в котором у него нет другого занятия, кроме как ждать. Неизвестно чего, неизвестно зачем.

Но время бежало. Леопольдо свыкся со своим тоскливым одиночеством в чужой стране, среди чужих людей. Время от времени заговаривал с Рахимом. Их английский был далеким от совершенства и, тем не менее, они понимали большую часть из тех коротких фраз, которыми обменивались. Леопольдо многое узнал об Ахмеде. До того момента, как они напали на "Италию", ни Ахмед, ни Рахим, ни те, кто их сопровождал тогда, не были пиратами. "Италия" стала их первой жертвой. Впрочем, для Рахима и других – последней. Только Ахмед не желал покидать пиратское поприще, прельстившись легкими деньгами.

До того момента, как стать пиратом, Ахмед много воевал, десять лет из тех тридцати, что длится гражданская война в Сомали. По словам Рахима на юге и сейчас воюют. Кенийцы, эфиопы и правительственные войска против исламистов из группировки "Аш-Шабааб". Когда Рахим заговаривал о войне, его лицо делалось серьозным, а взгляд суровел. Мир – вот единственное, что по убеждению Рахима было нужно сегодня уставшей от кровопролития стране. К сожалению, мало кто это понимает. Как-то Рахим заметил Лео: "Пока людьми движут амбиции и властолюбие, кровь и дальше будет лится рекой, а дети и дальше будут умирать тысячами от голода. И неважно, где это будет происходить – в бедном Сомали или в богатой Европе.

В Сомали говорят: "Война – это зло, но на ней мужчины узнают, кто чего стоит". И многие верят в истинность этой поговорки. Идут воевать, убивают и сами умирают. И ради чего? Рахим часто озвучивал Леопольдо эту мысль. Отмечал, что умирают как раз молодые, как и воюют. Старики не идут воевать, так как им это не надо, но вот для молодежи, которой больше и заняться-то нечем в разрушенной стране, война – это способ проявить себя, почувствовать себя мужчиной. Десять лет назад Ахмед также решил проявить себя на войне. Подговоривал Рахима, других братьев. Рахим отказался. Он был пастухом, скотоводом-кочевником, гобом, свободным человеком и желал остаться им до самой смерти. Но Ахмед хотел большего, хотел воевать, хотел власти и денег. Поэтому с удовольствием принимал участие в гражданской войне. Тогда, когда в далеком 1991 году был свергнут диктаторский режим Сиада Барре, Ахмед сначала выступал на стороне Объединённого сомалийского конгресса и назначеного им временного президента страны Али Махди Мухаммеда, но вскоре, когда другие группировки не признали легитимность правительства Али Махди Мухаммада, Ахмед переметнулся на сторону генерала Айдида – лидера одной из группировок. А потом пошло-поехало. Будучи боевиком Айдида, Ахмед принимал непосредственное участие в боях против пакистанского миротворческого батальона в Могадишо, размещенного Советом Безопасности ООН для защиты гуманитарных операций. Уже после войны Ахмед часто гордился тем, что отправил на тот свет не одну сотню своих соотечественников, как из других кланов, так и из своего. Но еще большую гордость ему доставляло осознание участия в борьбе с иностранными захватчиками в лице ООН. С большим удовлетворением, по словам Рахима, Ахмед вспоминал 3 октября 1993 года, когда принимал непосредественное участие в противостоянии с американскими "Рейнджерами". К большому сожалению Ахмеда, тогда погибло много сомалийцев и мало американцев. И, тем не менее, этот кровавый эпизод из жизни Сомали, погрязшего в зыбучих песках гражданской войны, показал, что перед лицом опасности извне сомалийцы могут забыть о старых дрязгах, ради защиты родины от иностранных захватчиков. И сегодня 3 октября национальный праздник в Сомали.

В результате разговоров с Рахимом Леопольдо узнал еще кое-что. И это кое-что заставило его волосы на голове зажить собственной жизнью. Рахим рассказал Леопольдо о том, почему Ахмед ненавидит итальянцев. В те далекие 90-е, когда сомалийскую землю топтали подошвы армейских сапог многочисленных миротворцев, итальянские миротворцы "отличились" больше всего. Именно они посеяли семена ненависти в сердце Ахмеда и многих других сомалийцев. По многочисленным свидетельствам они избивали и пытали заключенных, сомалийцев держали связанными под палящим солнцем без воды и еды, прижигали сигаретами подошвы ног, бросали на колючую проволоку, насиловали сомалийских женщин.

Слушая Рахима, Леопольдо ужасался его словам, поначалу отказывался верить, но в итоге принимал, так как знал, что в любой стране, среди любого народа существуют и праведники, и грешники.

Когда они разговаривали о захвате "Италии", Леопольдо спросил Рахима, почему тот, будучи скотоводом, решил стать пиратом. Рахим долго думал, прежде чем ответить. В тот раз они как раз сидели под акацией и пили свежее, еще теплое молоко верблюдицы. Рахим держал двумя руками чашу с молоком и смотрел на стадо газелей на горизонте, затем поставил чашу на землю и сказал, что поначалу не хотел присоединяться к Ахмеду, как и не хотел, чтобы его дети принимали участие в этой авантюре. И не голод его вынудил, гуляющий по стране – пока у него есть верблюды и козы, ему нечего думать о голоде. И не желание разбогатеть в отличие от Ахмеда, сердце которого начал точить червь зависти к своим более успешным собратьям, разбогатевшим в один миг, стоило им захватить какой-нибудь торговый корабль под иностранным флагом. Нет. Рахиму ничего этого было не надо, так как, какое бы ты зло ни делал, Nidar Ba Ku Heli.

Леопольдо знал фразу, которую Рахим употреблял так же часто, как и фразу: "На все воля Аллаха". Это выражение не имело ничего общего с исламом, который исповедовал Рахим. Это был отголосок тех далеких, языческих времен, когда сомалийцы чтили разных богов. Нидар был божеством-судьей над неправедными, и фраза, которую любил повторять Рахим, означала: "Нидар найдет и накажет тебя". И все же, страх перед Нидаром не остановил Рахима от участия в нападении на "Италию". И почему, Леопольдо узнал уже в следующий момент.

Стадо газелей исчезло в дрожащем мареве. Рахим отпил из чаши, поднялся на ноги и поманил Леопольдо за собой. Они прошли во двор и направились к хижине с единственной дверью.

Перед дверью Рахим остановился, прижал пальцы к губам, затем повернулся к Леопольдо и сказал:

– For her.

"Ради нее". Для Леопольдо эти два английских слова превратились в загадку, разгадать которую Леопольдо не смог, пока не оказался в полутьме внутри хижины. Сначала Леопольдо подумал, что то, что лежало в дальнем конце хижины, было грудой одеял или коврами, наброшенными друг на друга. Слабый стон, достигший его ушей, заставил его осознать свою ошибку. Леопольдо ходел сделать шаг вперед, чтобы лучше рассмотреть лежавшего человека, но Рахим остановил его, коснувшись ладонью его руки.

– No.[52]

Позади Леопольдо почувствовал чье-то присутствие. Когда обернулся, увидел жену Рахима, Халию. Женщина стояла у входа в хижину, опустив глаза. Леопольдо видел, как она нет-нет да поднимала взгляд, устремляла его внуть хижины, и тогда боль и страх тревожили ее лицо, застывали в глазах.

Из-под тряпья послышался кашель и всхлип. Леопольдо увидел, как заволновалась Халия. Взгляд устремился к Рахиму. Рахим коснулся плеча Леопольдо, приглашая следовать за ним, и покинул хижину. Леопольдо направился за ним. Халия же, едва Рахим и Леопольдо вышли из хижины, ящерицей юркнула внутрь и растворилась в полутьме. Из хижины донесся ее тихий голос, но Леопольдо не обратил на него внимания, сосредоточившись на воспоминании из недалекого прошлого. Вспомнил тот миг, когда услышал в хижине кашель, стоны. Почему-то голос, издававший все эти звуки, заинтересовал его больше всего. Может, из-за того, что принадлежал ребенку?

Они вернулись к акации и вновь взяли в руки чаши с молоком верблюдицы. Леопольдо все думал, кому мог принадлежать этот ребенок, и что с ним случилось, когда Рахим, произнеся: "На все воля Аллаха", принялся за рассказ. Тот ребенок в хижине, точнее девочка, которой от роду было не больше пяти лет, была самым младшим ребенком Рахима. Несколько месяцев назад она заболела болезнью, которую привезенный из Эфиопии врач назвал "measles"[53]. Леопольдо не знал перевода этого слова, как и не знал перевода слова "pneumonia"[54], которое Рахим упомянул в дальнейшем, но понял, что у девочки серьезная болезнь, на лечение которой Рахиму понадобились деньги, которых у того не было. Но были верблюды. Десять из них пришлось продать, чтобы доставить в эту глушь эфиопского врача. Осталось два верблюда. Но даже если он продаст последних верблюдов, все равно вырученных денег будет недостаточно для лечения дочери. Ахмед предложил присоединиться к авантюре по захвату торгового судна, пообещав поделиться частью выкупа, вырученного за захваченное судно. Рахим сомневался. Наслышан был о военных кораблях, патрулировавших Аденский залив, о пиратах, схваченных властями и закованных в кандалы в тюрьме Босасо[55]. Да и не авантюрист он был. Скотовод-кочевник, который до этого момента и автомат толком в руках не держал. Но после долгих раздумий согласился и старших детей своих взял на пиратский промысел. И все ради Саны. Именно так звали младшую дочь Рахима.

План нападения на торговый корабль разработал Ахмед, посоветовавшись со своими товарищами. Многие из них его отговаривали от затеи. Говорили, что сейчас, когда в море полно военных кораблей, а правительство Пунтленда[56], желая обрести признание в глазах мировой общественности, создало береговую охрану для борьбы с пиратством, и пойманных пиратов теперь сажает за решетку на пожизненный срок, захват кораблей – невыгодное дело. Чем больше убеждали, тем упрямее становился Ахмед. И добился своего. Напал на "Италию" не к месту и не ко времени оказавшуюся в тех водах, обстрелял из гранатометов и захватил. Ненадолго, но это уже никого не волновало, заложников взял, выкуп (по крайней мере, за одного заложника) получил, чем заставил других говорить о себе.

Как и обещал, Ахмед поделился выкупом с Рахимом и его сыновьями, но как подозревал Рахим, в свою пользу. Рахим не знал, сколько взял Ахмед за капитана "Италии", но должно быть много, если совсем недавно тот купил себе недвижимость в Босасо, новую машину, дорогой мобильный телефон. Рахиму же он дал пятьдесят тысяч долларов, хотя обещал дать сто тысяч, по десять тысяч долларов его сыновьям, участвовавшим в налете, в то время как разговор был о двадцати пяти на каждого. Ахмед сказал, что остальное получат, когда дадут выкуп за молодого итальянца, коим был Леопольдо. Но время шло, а выкуп никто за Леопольдо не предлагал. Ахмед говорил о жадности итальянского правительства, обязанного Сомали еще с тех времен, когда итальянские миротворцы насиловали сомалийских женщин. Но Рахим думал о жадности Ахмеда, желавшего стянуть с итальянского правительства как можно больший куш. Думал и о дочери, на лечение которой в эфиопской клинике требовалось сто тысяч долларов. Понимал, что если он не получит выкуп за Леопольдо, его дочь умрет. Именно так и сказал врач, приезд которого обошелся Рахиму в десять верблюдов.

Несмотря на то, что Рахим часто повторял слова: "На все воля Аллаха", Леопольдо, глядя на грустное лицо сомалийца, чувствовал, что если бы у того была возможность, он пошел бы против воли Аллаха. И дело было не в слабости его веры. Нет. Вера Рахима была сильна, как и вера любого другого мусульманина, отбивающего поклоны пять раз на дню, как того и требует религия. Дело было в том, что Рахим был отцом, у которого было сердце, и в этом сердце жила любовь к своему ребенку.

Слушая Рахима, Леопольдо не мог не почувствовать жалость к нему. Если бы мог, обязательно помог бы Рахиму, но у него не было лишних ста тысяч долларов. У него вообще не было никаких долларов. Все его деньги, а это несколько тысяч евро, забрал Ахмед, когда напал на "Италию". И теперь все, что у него было, это грязные штаны, порванная рубашка, дырявые носки, туфли с потертыми носками и клок волос Ангелики. Вот и все его богатство. Вряд ли Рахиму будет польза от него.

В тот день, когда Леопольдо узнал истинную причину превращения Рахима-пастуха в Рахима-пирата, они долго просидели в тени колючей акации, делясь обрывками воспоминаний, смачиваемых теплым молоком верблюдицы, которую Рахим доил собственноручно. Леопольдо как мог, рассказал Рахиму, почему оказался на борту "Италии". Рахим выслушал, но ничего не сказал, поэтому Леопольдо так и не понял, поддерживает ли его Рахим или осуждает, считая глупцом, рискующим жизнью ради женщины.

На следующее утро, проснувшись, Леопольдо почувствовал сильное жжение в глазах. Потер глаза пальцами, но стало только хуже. Глаза начали слезиться.

Когда в хижину вошла Халия с завтраком, Леопольдо нещадно тер глаза, пытаясь избавиться от чесотки. Женщина заметила это, приблизилась, поставила миску с козьим сыром и чашу с молоком верблюдицы на пол, опустилась на колени и что-то спросила. Леопольдо не ответил, так как не понимал местного языка. Тогда женщина поманила его из полумрака хижины наружу. На улице Леопольдо едва не застонал, когда яркие лучи горячего солнца упали ему на глаза. В веки словно кто вонзил иголки. Леопольдо закрыл глаза.

Халия внимательно осмотрела его глаза, при этом не забывая произносить непонятные для Леопольдо слова, затем развернулась и направилась к главной хижине. Леопольдо же прикрыл глаза руками и поспешил назад в хижину, в спасительную полутьму, где упал на лежанку и принялся тереть воспаленные глаза в надежде избавить их от невидимого песка.

Немного прошло времени, как в хижину вошел Рахим с канистрой в руке, в которой было заметно движение жидкости, присел возле Леопольдо, минуту-другую смотрел на его бородатое лицо, ладони, растиравшие глаза:

– Don't do that, – сказал Рахим и накрыл ладонью руку Леопольдо. – Stand up and folow me[57].

Леопольдо послушался и снова оказался на улице под лучами плюющего огнем солнца. Они отошли на несколько метров от хижины Леопольдо. Рахим сложил руки лодочкой, приглашая Леопольдо последовать его примеру. Тот последовал. Тогда Рахим отвинтил крышку, поднял канистру с земли и влил Леопольдо в пригоршню жидкость желтого цвета. Сильный запах мочи ударил Леопольдо в нос. Он посмотрел на Рахима, но тот лишь сомкнул ладони на манер, как это сделал Леопольдо, закрыл глаза и поднес к ним сомкнутые ладони.

– Camel urine, – пояснил он, взглянув на Леопольдо. – Good for eyes. Good for health[58].

У Леопольдо возникло желание разомкнуть ладони, но вместо этого, силой воли подавив отвращение, он поднес руки к закрытым глазам и ополоснул их.

– Don't open eyes. More[59], – наставлял Рахим, снова наполняя ладони Леопольдо верблюжьей мочой.

И снова Леопольдо подносил руки к глазам. И снова ополаскивал воспаленные солнечным светом и песком глаза. Когда Рахим посчитал нужным закончить лечение, Леопольдо вернулся в хижину. Но позже сомалиец вновь тревожил его покой, чтобы продолжить лечение, и так, пока ночь не смахивала солнечный диск с тускнеющего небосклона. Когда Рахим и его домашние засыпали, Леопольдо покидал хижину, садился под акацией и слушал тишину ночи, изредка прерываемую едким хохотом гиен, коротким блеянием испуганной козы в загоне, смотрел, как лунный свет серебрит еще не остывшую от дневного жара землю и гонит из темных закутков тени.

Лечение верблюжьей мочой продолжалось еще несколько дней. К своему удивлению вскоре Леопольдо почувствовал, что глаза перестали слезиться, да и чесотка сошла на нет. Рахим также был доволен результатом.

– Alhamdo lillah, – говорил. – Alhamdo lillah[60].

Леопольдо наблюдал за тем, как Рахим доит верблюдицу в загоне, когда услышал ворчание автомобиля. Взгляд, брошенный в сторону, выхватил среди желто-красного океана песка, поросшего мелкими, скрюченными от нехватки воды деревцами и пожухлой травой, белый каркас автомобиля.

– Ahmed is coming[61], – сообщил Леопольдо, внутренне напрягаясь.

Рахим отставил в сторону грязное покореженное металлическое ведерце, наполовину полное молока, погладил морду верблюдицы, что-то шепнул ей в ухо, после чего вышел из загона. Рядом, по ту сторону ограды, точно ураган пронеслась вереница полуголых ребятишек. В руках одного Леопольдо заметил ветку, к которой было привязано невесть откуда взявшееся в этой глуши игрушечное колесо.

Звук работающего двигателя слышался ближе. Ведомый предчувствием, Леопольдо вернулся к своей хижине и замер у входа, готовый в любой миг затеряться среди ее тихой полутьмы.

Машина остановилась в десятке метров от проема ворот, ведущих на подворье. В салоне машины Леопольдо разглядел троих – Ахмеда, водителя и одного из тех боевиков, которых Леопольдо уже успел лицезреть в прошлый приезд Ахмеда. Ахмед выбрался из машины и направился во двор. Верной собакой последовал за ним боевик.

Леопольдо хотел, было, скользнуть в хижину, дабы не привлекать к себе лишнего внимания, но тут в сознании родилась мысль: "Не потому ли приехал Ахмед, что получил выкуп за него? Неужели он скоро оставит позади эту, лишенную божьей милости землю, и все, что с ним произошло, будет не чем иным, как обычным кошмаром, о котором тут же забудешь, стоит открыть глаза после ночного сна?".

Ахмед поздоровался с Рахимом, перебросился с ним парой фраз, затем повернул голову, увидел Леопольдо и крикнул, поигрывая автоматом на плече:

– You! Come here![62]

Леопольдо не спешил выполнять требование Ахмеда, заметив, что у того помимо автомата больше ничего в руках не было. Это могло означать только одно – выкуп за Леопольдо Ахмед не получил. То-то у него такой недовольный вид. Леопольдо напряг память, пытаясь вспомнить, когда последний раз видел на лице Ахмеда улыбку. Не помнил, а на память в его возрасте грех жаловаться.

– You! Come here! – вновь услышал Леопольдо крик Ахмеда.

– For what?[63] – спросил.

Ахмед тряхнул автоматом и указал боевику, стоявшему рядом, на Леопольдо, будто команду "взять" давал собаке. Леопольдо напрягся, наблюдая за приближением боевика. Взгляд то и дело устремлялся к автомату у того на плече.

Боевик приблизился, дуло автомата ткнулось Леопольдо в грудь. Боевик кивнул в сторону Ахмеда. Леопольдо, не сказав ни слова, поплелся к Ахмеду. Ахмед разговаривал с Рахимом, но когда Леопольдо оказался в метре от него, резким движением сбросил с плеча автомат, коротко замахнулся и всадил приклад в живот Леопольдо.

Леопольдо охнул, согнулся и упал на колени. Послышался запоздалый, протестующий окрик Рахима, но Ахмед оставил его без внимания, одной рукой продолжая удерживать автомат, второй – схватил Леопольдо за шею и поднял того на ноги.

– If I say, you obey[64], – в нос ударила вонь изо рта Ахмеда – смесь ката, молока верблюдицы и еще бог знает чего.

Леопольдо испытал облегчение, когда воздух вновь наполнил его легкие. А он-то думал, пока корчился эпилептиком в ногах Ахмеда, что этого уже никогда не произойдет. В глазах защипали слезы, но горячий воздух высушил их быстрее, чем они скользнули вниз по щекам. Боль отступала, а вместе с ней в тело Леопольдо возвращалась жизнь.

– Don't fuck with me! – рявкнул Ахмед, прижав дуло автомата к подбородку Леопольдо. – Do you understand me, italian dog?[65]

– Yes, – прохрипел Леопольдо. – Yes[66].

Ахмед оттолкнул Леопольдо.

– Go to the car[67], – дуло автомата качнулось в сторону машины.

Сопровождаемый боевиком, Леопольдо направился к машине, забрался в салон и замер в дальнем углу, на покореженных, будто от болезни, изъеденных ржавчиной обломках сиденья, ощущая нестерпимое желание утолить внезапно появившуюся жажду, унять сердцебиение и оказаться отсюда как можно дальше. Подальше от Сомали, его жестокого африканского солнца и людей, не желающих ценить ни собственную жизнь, ни жизни других людей. Водитель протянул охраннику Леопольдо пучок листьев ката. Тот ухмыльнулся, поблагодарил и сунул их в рот, задвигал челюстями, как корова на пасовище.

Леопольдо положил голову на колени и закрыл глаза. Жажда не отпускала, как и желание вырваться из этого ада. Подумал о капитане. Позавидовал. Тот, наверное, уже дома. Хотел понадеяться на его слова, брошенные перед расставанием, но скепсис победил, затолкал их как можно глубже в подсознание и забыл, как старую, ни на что не годную рухлядь, укрытую беспамятством на чердаке. Услышал, как Ахмед присоединился к компании. Машина тронулась с места и, набирая обороты, покатила, давя колесами обеденный жар и комки воспоминаний, все еще цепляющиеся за настоящее.

Леопольдо вспомнил, что забыл попрощаться с Рахимом, поднял голову, но того и след простыл. Крыши домиков дрожали в отдалении, бились в ознобе, изнемогая от зноя, окутавшего их прочными канатами настоящего. Леопольдо смотрел на эти полуживые крыши, не испытывая никаких эмоций. Так смотрит человек на нечто привычное, то, что всегда перед глазами было и будет впредь. Так и Леопольдо. Внутри него не было радости от осознания того, что он покидает это место. Не было и надежды, что в будущем его ждет что-то другое. Кто-то назвал бы это предчувствием, кто-то формой острой депрессии, рвущей на части нутро человека, утратившего веру в будущее. Так или иначе, но Леопольдо казалось, что он еще увидит это затерянное посреди безводной пустоши кочевое селение, поэтому не ждал от будущего никаких подарков.

Когда в отдалении показалось селение, а ветер принес соленый запах моря, в груди Леопольдо впервые за это время затеплилась надежда. Неужели, и правда, он скоро станет свободным? Взгляд Леопольдо словно приклеил кто к ветхим одноэтажным домикам впереди. Где-то зашуршало море, и надежда Леопольдо окрепла. Он побежал взглядом, перескакивая с одного домика на другой, силясь увидеть море, а там "Италию" или какое-либо иное судно, которое вернет его домой. На долю секунды Леопольдо почувствовал грусть, вспомнив о матери. Как будто слышал ее слова, которые она обязательно скажет по его возвращении: "Не послушал меня, Леопольдо. А я что тебе говорила? Послушал бы мать, ничего бы этого не было".

Местность изменилась. Давно уже, но Леопольдо заметил это только сейчас. Тут и там землю прорезали сухие русла рек. Среди песка проглядывали угрюмые, мрачные скалистые наслоения, бурно усыпанные зелеными пятнами низкорослой травы и высокого кустарника. С высоты донесся крик неизвестной птицы, встряхнул скучающую тишину этой местности и затерялся в отдалении. Леопольдо выглянул в окно, попытался увидеть среди бледной бирюзы дневного неба птицу, но яркие лучи солнца, бьющие в глаза с точностью снайпера, залегшего на крыше, заставили его отказаться от этой затеи.

Уже на подъезде к селению Ахмед велел Леопольдо положить голову на колени, а руки сцепить в замок под ними. Леопольдо не стал интересоваться – "зачем", исполнил с покорностью человека, приговоренного к смертной казни. Изнывал от жажды, жара, растекавшегося по коже мелкими капельками пота, и мысленно успокаивал себя надеждой на то, что скоро все это закончится.

Запах моря усилился, а минуту-другую спустя Леопольдо расслышал и шум волн, перебиваемый неуемными криками морских птиц вперемешку с редкими голосами местных жителей. Кто-то окликнул Ахмеда. Ахмед отозвался, но машину не остановил. Шелестя шинами по едва ли не единственной в поселке узкой, пыльной дороге, она катила среди низких одноэтажных строений, белых, как седой старик, с ровными крышами, одиноко торчащих из песка редких деревьев, оставляя позади прошлое и приближая будущее.

Машина остановилась у небольшого одноэтажного строения с обшарпанными стенами и маленькими квадратными окнами, в которых напрочь отсутствовали стекла. Леопольдо разрешили поднять голову. Под присмотром боевиков он выбрался из машины и вошел внутрь строения. Пустота, тишина и запах мочи были единственными жильцами этого места. Ни мебели, ни людей, ни животных.

Леопольдо прошел на середину помещения и опустился на ягодицы, избегая садиться там, где прямые лучи солнца, льющегося сквозь проемы окон, образовывали большие озера яркого света на полу. Боевики же остались у выхода, достали из карманов листья ката и увлеклись беседой.

Леопольдо поджал ноги, сверху поставил локти, запустил пальцы рук в волосы. Он чувствовал, как тело ломит от усталости, как ноют мышцы, изнуренные долгим путем. Легкая сонливость закрывала глаза, но голодный желудок и сухое горло, требовавшее воды, гнали сон прочь. До Леопольдо доносился звук голосов, но он как будто их не замечал, впав в уныние. Когда он выбрался из машины, беглым взглядом пробежал по окрестностям. Видел волны, катившие на берег в сотне метров от него, видел облака, плывшие так низко над водой, что едва не касались ее, видел рыбацкие лодки, вытащенные из воды на берег, но, как ни искал, ни одного корабля на горизонте так и не увидел. Может, выкуп, полученный за него – это не более чем фантазия его измученного долгим ожиданием разума?

Леопольдо поднял голову в тот самый момент, когда в помещение вошел Ахмед. Голоса боевиков смолкли из-за чего, казалось, усилились крики птиц, доносившиеся с моря. Леопольдо обратил внимание на темнокожего за спиной Ахмеда. В желтых штанах, черной рубахе и головой, перевязанной шарфом. В его руках Леопольдо заметил видеокамеру. Едва увидел, не поверил глазам. Откуда в этом божьем анусе оказалось это чудо цивилизации? Но тут же вспомнил о мобильном телефоне на поясе Ахмеда и удивление прошло. Нищета и процветание часто ходят рука под руку. Посещают разных людей, но ходят вместе.

Ахмед велел боевикам выйти, после чего указал сопровождавшему его темнокожему парню на Леопольдо и что-то спросил. Тот включил камеру, поднял к глазам. Минуту-другую настраивал, затем кивнул. Ахмед приблизился к Леопольдо и сунул тому в руки помятый лист желтой бумаги.

– When I say, you read[68].

Леопольдо взял в руку лист бумаги. Половина листа была исписана корявым почерком. Леопольдо понадобилась целая минута, чтобы различить в этих каракулях знакомые буквы латиницы. Леопольдо мысленно попытался прочитать написанное, но не смог. Буквы хоть и были знакомыми, но слова были не итальянскими. Догадался, что каракули выполненны на английском. Тут же с сожалением понял, что если говорить на этом языке он с горем пополам может, то читать – этому его никто не учил.

Ахмед вернулся к оператору, забросил автомат на плечо и посмотрел на Леопольдо.

– Read[69].

Леопольдо снова взглянул на лист бумаги с загадочными каракулями в руке, открыл рот и начал читать. Как мог, а мог читать так, как было написано. Часто останавливался, чтобы разобрать очередной малопонятный каракуль. До конца не успел дочитать, так как раздался крик Ахмеда:

– Stop![70]

Леопольдо умолк, чувствуя, как пот скатывается по вискам, чтобы затеряться среди волосков отросшей бороды, поднял голову и увидел рядом Ахмеда. В следующий миг сомалиец размахнулся и ударил Леопольдо ладонью по лицу.

– What are you doing?! Read correctly![71]

Ахмед схватил Леопольдо за подбородок и задрал кверху. Взгляд сомалийца кинжалом вонзился в глаза Леопольдо.

– Do you hear what I'm saying? Read correctly! Do you want me to kill you? Don't make me angry![72]

Леопольдо смотрел в глаза Ахмеда, ощущал кровь на разбитой губе, чувствовал, как сердце колотится в груди, рождая страх вперемешку с ненавистью.

– Read again[73], – Ахмед отступил на несколько шагов от Леопольдо, махнул оператору.

Леопольдо опустил голову, закрыл на миг глаза, пытаясь прийти в себя, успокоить взволнованное сердце и дрожь в руках. Открыл глаза и вновь побежал взглядом по бумаге, читая.

– Shaitan! I'll kill you![74] – заорал Ахмед, подскочил к Леопольдо и ударил того рукой по лицу, затем размахнулся и саданул прикладом автомата Леопольдо в живот.

Леопольдо выронил листок и скорчился в ногах Ахмеда, хватая ртом воздух. Струйки крови одна за другой скатывались с губ, окрашивали темные волосы на бороде красным цветом. Леопольдо вскрикнул, когда Ахмед схватил его за волосы, запрокинул его голову и сунул в рот дуло автомата. Палец сомалийца лег на спусковой крючок. В адрес Леопольдо полилась смесь из арабо-сомалийской речи.

Кровь отхлынула от лица Леопольдо, когда он почувствовал, как дуло автомата Ахмеда уткнулось ему в небо. Сердце стучало у самого горла, угрожая выскочить изо рта. Пот заливал глаза, а страх парализовал тело. На миг в памяти всплыли воспоминания из далекого и не очень прошлого: Ареццо, Ангелика, родители, "Италия" и, наконец, это чертово Сомали. Осознание скорой смерти вонзилось раскаленным железным прутом в сознание Леопольдо. В голове воцарился хаос. Перед глазами затанцевали разноцветные круги, будто жизнь решила напоследок приукрасить настоящее Леопольдо. Леопольдо бросило в жар, затем жар сменился адским холодом, словно он уже был по ту сторону жизни. В воспаленном мозгу Леопольдо уже звучали выстрелы, а пули рвали серое вещество на части, как львы тушу антилопы. Он уже видел, как смерть раскрыла ему навстречу свои черные объятия, готовая приголубить, словно родная мать. В порыве страха Леопольдо схватился рукой за дуло автомата, чтобы высунуть его изо рта, но… Но уже в следующую минуту Леопольдо охватило странное спокойствие. Страх оставил его в тот самый миг, когда он подумал о том, что, быть может, он зря сопротивляется смерти. Будто шепнул кто на ухо. Усталость, голод, жажда, жара, дуло автомата во рту и множество других земных забот оставят его, когда он окажется там. Быть может, именно там, в стране Безвозврата, в стране черного небытия, он найдет то, что ему хотелось в эти минуты больше всего – чтобы его оставили в покое.

Обретя спокойствие, Леопольдо вытащил изо рта дуло автомата и отвел его в сторону. Наполнил грудь густым от жары, с легкой примесью морской соли и мочи воздухом и посмотрел на Ахмеда.

– You can kill me, but I don't know how to read in English. I can speak, a little, but I can't read[75].

Ахмед, сомкнув брови над переносицей, молча разглядывал Леопольдо. Что-то увиденное в глазах Леопольдо заставило его отпустить волосы Леопольдо.

– I'll kill you[76], – Ахмед не кричал, снял с предохранителя автомат, направил дулом на Леопольдо.

– Kill[77], – сказал тот.

В голосе Леопольдо не было страха, не было дрожи, только легкий хрип из-за сухости во рту, да усталость. Леопольдо закрыл глаза, опустил голову. Рука ожила и легла на один из передних карманов джинс, тот самый, в котором затерялись остатки волос Ангелики.

«Быть может, именно там мы и встретимся».

Ахмед забросил автомат на плечо, осклабился.

– I'm not a fool. I wan't kill you. I should think[78], – с этими словами Ахмед развернулся, махнул неудавшемуся оператору и направился к выходу из постройки.

Когда сомалийцы вышли, Леопольдо, стоявший до этого на коленях, лег на спину и скользнул взглядом в окно. Сердце билось ровно. Кровь на губах запеклась. Грязные разводы от пота исполосовали грудь, спину, но они его не заботили.

Он был спокоен.

Его даже накормили: принесли рыбную похлебку и чашку чуть солоноватой воды. Безразличие к собственной жизни оставило Леопольдо в тот самый миг, когда он унял голод и жажду. Будущее снова мелькнуло надеждой. Если его кормят и поят, значит, Ахмеду он нужен живым. Леопольдо не знал и не мог знать, что за игру вел сомалиец, пытаясь заснять его на камеру, читающим какую-то ахинею на английском. Возможно, всего лишь хотел предъявить итальянской стороне подтверждение своих слов о наличии у него итальянского заложника. Никакого иного объяснения действиям Ахмеда Леопольдо не придумал.

Остаток дня Леопольдо проспал, утомленный дневными событиями. Уже вечером, когда солнечные лучи оставили пол постройки и перебрались на стены, ему снова принесли поесть, а после еды отвели по нужде, после чего связали руки, ноги и оставили в покое до утра.

Часть ночи Леопольдо проворочался, не в силах заснуть. Веревки на руках и ногах врезались в кожу, причиняя боль, гнали сон, вызывали другие неудобства. Чтобы как-то ускорить время Леопольдо поглядывал на окна, где в черноте ночи, накинув на себя невесомую дымку, точно невеста в фате, двигалась луна. В тусклом свете, излучаемом ею, Леопольдо замечал какие-то тени и движения. Тени столь странные, что виделись только мельком, краем глаза, прятались во тьме неба от взглядов любопытного наблюдателя. В абсолютной тишине ночи Леопольдо слышал, как шумит море вдалеке, как дрожит воздух от крыльев ночных насекомых, как дышит земля, измученная дневным зноем.

Когда взошло солнце, после утренней молитвы, ему развязали руки, ноги, принесли еду, вывели по нужде, затем пришли Ахмед и тот юноша с видеокамерой. Никаких бумаг ему не давали. Ахмед велел Леопольдо сказать в камеру свое имя, фамилию, откуда родом, на каком судне плыл, прежде чем попал к пиратам. Леопольдо говорил на итальянском, но именно это от него и требовалось. Произнося знакомые слова, Леопольдо подумал о том, что в эти минуты вряд ли похож на того Леопольдо, который несколько месяцев назад оставил Ареццо, пустившись на поиски Ангелики. Сегодня в этом исхудавшем бородатом мужчине с выветренным лицом, загоревшем, с иссохшими губами и густой россыпью морщин на лбу, трудно было узнать молодого парня, да к тому же европейца, представителя одного из самых зажиточных в мире народов. Пожалуй, даже родная мать его бы не узнала, если бы увидела. И Леопольдо не хотел, чтобы она его видела в таком положении. Ни она, ни отец, ни друзья, ни знакомые. Не хотел быть предметом для обсуждения по всей Италии, поэтому не сказал своего настоящего имени. Представился как Эрнесто Креспо из маленького городка Сан Вито, что на Сардинии. Благо Ахмед не помнил его имени, поэтому хитрость Леопольдо осталась незамеченной. Ахмед лишь кривился, как гиена, объевшаяся дохлятины, и кивал при каждом слове Леопольдо, будто и, правда, понимал, о чем тот говорил.

Покончив с записью, Леопольдо проводили к машине, приказали опуститься на дно салона, где он и провел все то время, пока машина катила по поселку. Только когда они оставили селение позади, Леопольдо разрешили подняться, что он и сделал, уселся на ягодицы на пол у дальней стенки салона, где и провел всю обратную дорогу до селения Рахима. Кроме Леопольдо в машине находились водитель и два боевика. Ахмед назад с ними не поехал, остался в селении улаживать свои дела.

Обратный путь к дому Рахима был таким же трудным и изматывающим, как и дорога к селению, где Леопольдо снимали на камеру. Раза два машина останавливалась, из-за того, что глох двигатель. То ли из-за жары, то ли из-за износа. Леопольдо думал, что из-за жары, но никто его не разубеждал, так как никто с ним не заговаривал. Боевики общались только между собой или с водителем. Жевали никогда не кончавшийся кат, скалили зубы и шутили. Даже вынужденные простои посреди дикой равнины из-за поломки двигателя, на которой Леопольдо чувствовал себя, будто жарился живьем на гигантской сковороде, не могли их вывести из себя. Быть может, это была заслуга ката, но, быть может, просто таков был их внутренний мир. Даже среди окутавших страну ужасными тисками нищеты, боли и страданий эти люди могли найти повод для радости и смеха.

В селение Рахима вернулись уже под вечер, к вечерней молитве. В какой-то миг Леопольдо испытал удовлетворение, увидев знакомые лица Рахима, его жены Халии, детей, внуков. Рахим, казалось, также обрадовался, увидев Леопольдо, с которым привык коротать предзакатные часы под акацией. Заметил Леопольдо улыбку и на губах Халии. И именно Халия, как только машина с водителем и боевиками уехала, принесла Леопольдо молока верблюдицы и козьего сыра. Как обычно, оставила у входа в хижину, но, не забыв позвать его по имени с улицы.

Этот вечер Леопольдо как обычно провел под акацией, рассматривая далекие дали, замечая птиц в небе, верхушки гор на горизонте. Позже к нему присоединился Рахим, предложил ветку ката, но Леопольдо отказался. Рахим не обиделся, сунул зеленые листья в рот и принялся двигать челюстями. Легкая полуулыбка появилась на губах Леопольдо, когда он снова устремил взгляд к горизонту. В какой-то миг ему показалось, что есть некое очарование в такой, совершенно не комфортной жизни. Да, его тело давно не знало воды, а лицо соскучилось по бритве. Его глаза изо дня в день видели полумертвую пустошь и диких животных в отдалении, а не роскошные витрины бутиков, огромные рекламные бигборды и изящные здания отелей. Изо дня в день его ноздри вдыхали горячий пыльный воздух полупустыни, а не аромат дорогой туалетной воды. Но даже сейчас, даже в этих экстремальных условиях он ощущал, как по его телу разливается спокойствие от осознания того, что какой бы жизнью он ни жил, главное, что он живет – видит, дышит, чувствует. Наблюдает за темнокожими ребятишками, взбивающими босыми ногами пыль улицы; за верблюдами, с удивительным спокойствием и даже с некоторой гордостью, мало отличимой от гордыни, жующими сухую траву в загоне; за вечно голодными козами, с завидной целенаправленностью уничтожающих остатки растительности в округе, и между тем продолжавшие светить тощими боками; за не лишенными естественной красоты сомалийками, окружавшими его изо дня в день, то с вязанками хвороста на спинах или корзинами на головах, то ткавшими, то болтавшими друг с другом без умолку, когда выдавалась свободная минутка – скромными, но не лишенными чувства собственного достоинства, неспешными и даже величавыми, будто павы.

Удивительно, но даже здесь, в этом захолустном, лишенном каких-либо благ цивилизации мире, Леопольдо усматривал некое очарование жизни, жизни, напрочь лишенной суетливости и спешки, без которых уже немыслима жизнь в цивилизованном обществе. Глядя на это маленькое, уютное селение кочевников, слыша звонкий смех сомалиек и лопотание детишек, Леопольдо ощутил легкую грусть, осознав, как мало в действительности человеку необходимо для счастья.

Вернувшись в хижину после наступления темноты, Леопольдо долго лежал на циновке, бороздя океан прошлого в поисках ответов на вопросы настоящего. С некоторой горечью Леопольдо осознал, что, несмотря на то, что для счастья человеку действительно необходимо мало, ему, жителю цивилизованного мира, привыкшему к роскоши и излишествам, вряд ли когда-нибудь удастся почувствовать тот глоток чистого счастья, который ежедневно ощущают люди, чья еда очень часто состоит из верблюжьего молока да козьего сыра. В отличие от этих полуголых жителей сухих равнин, он был ребенком другого мира, мира, где за глоток даже второсортного счастья приходится расплачиваться свободой.

Глава 6

Ангелика

Главной новостью следующих недель на острове было исчезновение Винченцо. После того дня, когда его избил Кирк, Винченцо ушел из лагеря и больше его никто не видел. Синьора Полетте поначалу предлагала отправиться на его поиски, но слова в дела не превратились. В итоге синьора Полетте решила, что если Винченцо не хочет жить в лагере, то это его и только его дело.

Между тем, жизнь в лагере после того ужасного, не достойного человека, по мнению синьоры Полетте, происшествия вошла в привычное русло. Эбигейл даже помирилась с Кирком, и теперь их часто можно было видеть обоих на пляже. Удивительно, но уход Винченцо из главного лагеря в неизвестном направлении оказался благом не только для Кирка и Эбигейл. Синьора Полетте по прошествии уже первой недели и думать забыла о Винченцо, радуясь тому, что в лагере было тихо и спокойно, да и чище в отношении порядка: ей часто приходилось убирать за Винченцо огрызки фруктов, скорлупу от выпотрошенных подчистую кокосов, от птичьих или черепашьих яиц. В общем, когда в лагере стало на одного тунеядца меньше, синьоре Полетте, выполнявшей большую часть работы по лагерю, грех было не вздохнуть с облегчением.

После того события жизнь Ангелики и Алессандро также вошла в привычную колею. Как и раньше они ходили в гости в главный лагерь, только теперь не каждый день, а через день-два и, конечно же, не забывая о гостинцах – тушках свежеосвежованных рыб, крабов или черепашьих яйцах.

Так же, как и раньше, Алессандро часто, едва ли не каждый день отправлялся на могилку Луизы, где после быстрого наведения порядка долго сидел на земле, устремив взгляд далеко в океан. В такие минуты он любил одиночество и ни желал видеть никого, никого, кроме Ангелики. Когда Алессандро, бывало, засиживался на могилке, Ангелика обязательно отправлялась к океану, находила его там, садилась рядом на песок и клала голову Алессандро на плечо. В такие минуты Алессандро будто просыпался, окидывал взглядом океан, берег, замечал Ангелику, и тогда грустная улыбка появлялась на его волевом лице. Он обнимал девушку, плотнее прижимал к себе и целовал ее волосы, задумчивым взглядом продолжая бороздить бескрайние просторы Атлантики.

Так вдвоем они сидели рядом с океаном час, а быть может, и два. Ангелика никогда не торопила Алессандро, желая поскорее вернуться домой. Хоть она и не знала, что такое потерять ребенка, но уважала право Алессандро на тоску по прошлому, прошлому, в котором он, судя по всему, был намного счастливее, чем в настоящем. К сожалению или к счастью, но природа наделила человека способностью запоминать и невозможностью стирать запоминаемое, поэтому Ангелике ничего не оставалось, как грустить вместе с Алессандро, мирясь с невозможным, и тихонько радоваться возможному, радоваться тому, что, благодаря ей, сердце Алессандро не только страдает, но и любит. И Ангелика радовалась, молча, не выказывая своих эмоций, наслаждаясь тем маленьким кусочком счастья, который, несмотря на все лишения и несчастья прошлого, жизнь все же подарила ей, пусть даже там, где его совсем не ждешь – на необитаемом острове, затерянном где-то в Атлантике. Но счастье – странная штука. Если приходит, то лишь на мгновение. Когда же уходит, то оставляет после себя тревогу и неуверенность…

Как-то, ближе к середине ноября, Ангелика и Алессандро вновь решили навестить главный лагерь. Каково же было их удивление, когда в лагере они увидели Винченцо. Заросший, небритый, грязный. Попади он в таком виде в Милан или Нью-Йорк, его приняли бы не иначе как за пещерного человека. Из-за Винченцо Ангелика не захотела задерживаться надолго в лагере. Ей не нравилась висевшая над лагерем напряженность, точно топор над шеей осужденного, не нравилась та улыбка, которой одарил ее Винченцо, едва заметив их с Алессандро. Ангелике захотелось как можно быстрее вернуться в их такое тихое и уютное гнездышко, захотелось оказаться как можно дальше отсюда, пусть даже это дальше находится не далее как в километре от лагеря.

Попрощавшись с синьорой Полетте (ох, и вид у нее был, будто страдала несварением желудка который день подряд), синьором Дорети и Эбигейл (Кирк, как оказалось, спал в шалаше) Ангелика взяла Алессандро за руку и повела прочь из лагеря.

Только они отошли от лагеря, как их нагнала Эбигейл. Тревога на лице девушки заставила Ангелику насторожиться.

– Мы можем с тобой поговорить? – Эбигейл остановилась перед Ангеликой, переводя дыхание.

– Конечно. Где ты хочешь поговорить?

– Идем к холму. Только без тебя, Алекс, хорошо? – Эбигейл перевела взгляд на Алессандро.

– Хорошо. Я подожду тебя дома, милая.

Ангелика одарила его вымученной улыбкой, развернулась и пошла с Эбигейл к холму. Шли молча. Ангелика не спешила выведать у Эбигейл причину для разговора, Эбигейл же не спешила ее раскрывать. Когда оказались у холма, Эбигейл огляделась и попросила Ангелику подняться с ней на вершину. От Ангелики не утаился страх, появившийся на лице Эбигейл вслед за тревогой. Но она продолжала молчать, предоставляя Эбигейл возможность первой начать разговор.

Взобравшись на вершину холма, они уселись на траву и заскользили взглядом по джунглям, затем по океану, сверкавшему в отдалении в лучах полуденного солнца. На небе появились облака, густые шапки, будто вымазанные в грязи – явный признак скорого ливня. Ветер принес со стороны океана запах соли и крики фаэтонов вперемешку с криками олушей.

– Вин вернулся, – наконец нарушила затянувшееся молчание Эбигейл.

– Я заметила. Не говорил, где был?

– Нет. Отшучивается. Мне не нравится эта его веселость. Она меня пугает. Значит, и Эбигейл это почувствовала.

– А что говорит Кирк?

– Он ведет себя так, будто не замечает. Странно, Вин пытается даже шутить с Кирком. И это меня пугает. Но больше всего меня пугает то, что… что Вин опять хочет заняться со мной сексом. Это у него называется: "Вспомнить прошлое".

– Угрожает?

– Нет. Но… но когда он говорит, мне как-то не по себе от его слов становится. Хотя и не говорит ничего такого, что я раньше от него не слышала. И все же он меня пугает.

– И что ты ему ответила на его предложение?

– Сказала, что ничего у нас не получится. Как-никак, а Кирка я тоже боюсь. Он успокоился после того происшествия, но сейчас, после возвращения Вина, от него всякое можно ожидать… от них обоих, – поправила себя Эбигейл.

– А как себя повел Винченцо, услышав отказ?

– Заулыбался, сказал, чтобы я не волновалась и… и все.

– Не волновалась? О чем не уточнил?

– Нет.

– Странно.

– Вот и я о том же.

– И что ты намерена делать? – Ангелика взглянула на Эбигейл.

– Знаешь, быть может, я и переспала бы с Вином, но боюсь Кирка. В следующий раз он или меня, или Вина точно убьет, если узнает.

Ангелика устремила долгий взгляд вперед, смотрела, как отливает золотом поверхность океана вдали. Тихий, словно спящий ребенок, ласковый, словно шепот любимого. Океан. Каким же разнообразным может быть это чудо творения незримого бога, а, может быть, и богов, богов не только способных думать, но и чувствовать. Ведь те, кто создавал океан, явно не были обделены чувством красоты, наоборот, были тонкими ценителями прекрасного и могли наперед прочувствовать результат своего творения. Как минимум так, как это ощущала Ангелика, глядя на пока еще добрый как ангел океан. Изумительное творение вызывающее изумительные чувства. Трепет в сердце, восхищение сродни почтению и… и страх перед мощью этого спящего котенка, в один миг способного превратиться в разьяренного и неуправляемого хищника.

Сверкнула молния, и далекий раскат грома всколыхнул пространство, заставил его вздрогнуть, пасть ниц перед невиданным могуществом сил природы. Поднялся ветер, и Ангелика заметила, как океан ожил, зашумел, по поверхности побежали волны, на гребнях которых появились белые барашки. Волны бежали по поверхности, налетали на вздымавшиеся из-под воды, точно верхушки гор, коралловые рифы, тут и там разбросанные по мелководью, шипели змеями и рассыпались миллионами соленых брызг.

– Я бы на твоем месте все же избегала Винченцо, – нарушила молчание Ангелика, обхватив руками колени. – А лучше обоих: и Винченцо, и Кирка.

– Ха! – воскликнула Эбигейл. – И что тогда? Заняться мастурбацией? Я живой человек, а не робот. У меня как у женщины есть свои потребности, и я не могу просто взять и отказаться от них. Тогда уж только одна дорога – в монастырь, но, знаешь, – Эбигейл посмотрела на Ангелику, – что-то меня туда совсем не тянет. Я еще в своем уме.

– Тогда не знаю, что сказать, – Ангелика вздохнула.

– Ладно. Не бери в голову. Я знаю, что делать. Вину придется ждать лучших времен, а до этого времени пусть упражняется с правой рукой, – Эбигейл хихикнула. – Я побегу, а то сейчас дождь начнется.

Эбигейл вскочила на ноги, махнула Ангелике на прощание и побежала в сторону притихших джунглей. Ангелика смотрела вслед Эбигейл, пока ту не поглотили джунгли, затем поднялась и поспешила домой.

Уже подбегая к шалашу, она увидела Алессандро. Тот стоял у шалаша и встревоженным взглядом окидывал джунгли. По листьям застучал дождь, но он не обращал на него внимания, словно тот был не более чем надоедливой мухой. Ангелика увидела, как тревога покинула лицо Алессандро, едва он увидел ее. Заулыбался. Она так же не смогла удержаться от улыбки, подбежала к нему и бросилась на шею. Руки Алессандро обвили ее за талию, губы нашли ее губы.

– Скучал? – спросила девушка.

– Безумно. Я тревожился. Хотел идти тебя искать.

– Глупыш, – Ангелика чмокнула Алессандро в губы. – Мы же на острове, где кроме горстки людей больше никого нет. Что со мной здесь может случиться? Ничего. Разве что кокос упадет на голову и шишку набъет.

– Не хочу, чтобы на тебя падали кокосы, – Алессандро обнял девушку, оторвал от земли и поцеловал.

– А что же ты хочешь? – в глазах девушки вспыхнул огонек.

– Любить тебя, жить тобой, пить тебя как нектар.

– И съесть как кокос, – Ангелика рассмеялась и смахнула рукой с глаз мокрую челку.

Дождь усилился. Молния резанула небо. Струи воды ударили по листьям деревьев, застучали по земле. Ветер бросил в лицо Алессандро и Ангелике горсть воды, побуждая их как можно скорее укрыться от непогоды в шалаше. Ангелика же только рассмеялась, мотнула головой, и густые, тяжелые от воды волосы отправили сотни брызг в полет.

– Спрячемся в шалаше? – Алессандро прижал к себе девушку плотнее.

– Ты испугался дождя?

– Нисколько, но ты намокнешь… уже намокла.

– Тебе не нравятся мокрые девушки?

– Ну почему же, очень даже нравятся, особенно обнаженные.

Ангелика рассмеялась. На миг прижалась мокрыми губами к губам Алессандро, затем отстранилась и сняла футболку, бросила ее на траву и посмотрела на Алессандро. Тот секунду-другую смотрела на девушку, любуясь ее великолепной загорелой фигурой – высокой грудью с крупными сосками, красотой узких плеч, едва заметным животиком. Капельки пресной воды драгоценными изумрудами скатывались по девичьему животу к шортам и умирали, стоило им коснуться ткани.

– Ты прелестна, – Алессандро притянул девушку к себе.

Ангелика почувствовала, как ее тело затрепетало, когда ладони Алессандро пробежались по ее спине и замерли на ягодицах, ощутила поцелуи Алессандро на шее, плече. Запрокинула голову и устремила взгляд в небо, будто испачканное в грязи. Капли воды побежали по лицу, заструились по шее. Она закрыла глаза. Счастливая улыбка заиграла на губах. Почувствовала, как Алессандро потянул ее за руку вниз. Она не сопротивлялась. Как и не сопротивлялась, когда Алессандро растегнул пуговицу на шортах и снял их с нее. Через миг она уже лежала, обнаженная, на траве, ощущая кожей влагу травы.

В небе загрохотало, будто кто опрокинул на землю поднос с серебрянными кубками. На миг грохот поглотил и монотонное шуршание дождя, и короткое посвистывание ветра, но уже в следующую секунду он канул в небытие, оставив этот мир на растерзание дождя и ветра.

Ангелика положила голову набок, чтобы вода не попала в нос, раскрытые ладони коснулись травы. Слушала шум дождя и чувствовала, как губы Алессандро касаются ее тела, пробуждая к жизни желания, о которых многие люди предпочитают не говорить. Она почувствовала, как Алессандро прижался губами к ее груди, легонько потянул за налившийся соками сосок, за второй. Почувствовала, как губы Алессандро на какой-то миг сменил язык, как его рука накрыла вторую грудь, и пальцы принялись играть со вторым соском.

Внизу живота творилось что-то невероятное. Она сомкнула бедра, будто пыталась удержать ту волну сладострастия, что поднималась внутри ее лона. Чувство блаженства на пару с вожделением охватило ее сознание, грозя вот-вот поглотить ее всю. Внутренне она сопротивлялась этому удивительному ощущению, идя на поводу у желания продлить это томление как можно дольше… дольше и дольше. Пока хватит сил сопротивляться, пока нарастающий жар ее лона не заставит ее взвыть от удовольствия, от желания хотя бы на миг превратиться в настоящую самку, ту самку, которая живет в каждой женщине, дикую и чувственную, мечтающую о свободе, свободе по ту сторону внутренних ограничений, наложенных на нее излишне пуританским обществом.

Ангелика мотнула головой, раскрыла рот и выгнула грудь, когда губы Алессандро разыскали на просторах ее тела оазис жизни – горячий, изнывающий, порочный, но такой сладкий. Шум дождя как будто сник, когда из груди девушки вырвался стон и понесся навстречу проливающему слезы небу. Ее тело пылало. Капельки воды на коже едва не шипели от жара, исходящего от него. Невидимые иголочки покалывали ее пальцы, ступни, внутреннюю сторону бедер, легким зудением отдавали в спине. Вода заливала рот, но она ее, казалось, не замечала, как будто боялась утратить ту нить, что вела ее к наслаждению, которому могли бы позавидовать сами боги, позавидовать, да устыдится собственной развратности.

Алессандро вошел в нее неспеша, осторожно, точно боялся вырвать девушку из того состояния между небом и землей, в котором она пребывала, растерянная и в то же время сосредоточенная, погруженная в настоящее, рекой лившееся через ткань времени.

Дождь притих не в силах остудить пылающие страстью тела, а вскоре и совсем прекратился. Косой луч вечернего солнца выглянул из-за туч, но тут же спрятался назад, будто смутившись вида обнаженных тел, на которых все еще поблескивали капельки воды, как напоминание о недавнем дожде. Через короткое время, будто набравшись храбрости, он вновь показался, скользнул по джунглям, вмиг заставив их переливаться всеми цветами радуги, робко коснулся измученных, но удовлетворенных тел, и рассыпался брызгами солнечного света по сырой земле.

Теплая, как материнское молоко и нежная, как персик вода коснулась ее щиколоток. Налетевший с океана бриз заиграл ее локонами, как старый друг погладил по щеке и унесся прочь. Океан снова был кроток, как овечка, казалось, погладь рукой его изумительную прозрачную лазурь, и он заурчит, как котенок. Желтый мягкий песок под ногами ласкал взгляд, а мелкая рыбешка на мелководье пробуждала на лице улыбку.

Ангелика осмотрелась, затем стянула футболку и бросила на берег, туда же отправила и шорты, после чего направилась прочь от берега. Когда вода дошла до пояса, Ангелика, испытывая легкое волнение, окунулась с головой и вытерла рукой соленую воду с глаз. Распустив волосы, девушка вернулась немного назад, набрала в руку горсть песка со дна и неспешно принялась натирать им тело. Руки, ноги, живот, грудь. Очистив грязь с тела, девушка окунулась пару раз и вернулась на берег.

Какое-то время Ангелика стояла на берегу, ловя телом слабые порывы бриза, слушала любовный шепот прибоя и обсыхала. Распущенные волосы волнами ниспадали на плечи, струились по спине, отдельные локоны прикрывали грудь. Девушка опустила голову, пробежалась взглядом по телу, смахнула с груди и живота выступившую на коже соль, и принялась гулять взглядом по поверхности океана, как столешнице ровной, как зеркало отражающей солнечные лучи. Над головой пронесся фаэтон, закричала олуша.

Ангелика стояла на берегу и чувствовала, как тепло от песка передается ей, поднимается по ногам к животу и разливается внутри полноводным Гангом. Бриз снова напомнил о себе. Девушка раскинула руки в стороны и запрокинула голову, нежась под порывами ласкового ветерка. Будь ветер живым человеком, он мог бы быть великолепным любовником – заботливым, нежным, трепетным.

Девушка рассмеялась от осознания того счастья, что грело ее сердце в эти минуты, счастья недолговечного и пугливого, но настоящего, счастья просто быть и радоваться жизни. Ангелика наклонилась. Волосы водопадом ринулись вниз. Девушка тряхнула головой. Волосы на миг ожили и тут же понеслись вверх, когда девушка распрямилась. Снова тряхнула головой. Провела руками по мокрым волосам, отбросила в сторону челку, упавшую на глаза.

В какой-то миг Ангелика ощутила в груди чувство неловкости и даже опасности, но она не придала ему значения. Еще минуту-другую стояла, греясь в лучах тропического солнца, окидывала взглядом необъятные просторы океана, блуждала ленивым взглядом по небу, девственно-голубому, с редкими вкраплениями облачков, больше похожих на колечки табачного дыма, слышала вальяжный шум прибоя, видела волны, накатывавшие на берег с тихим шелестом.

«Как прекрасен мир», – подумалось Ангелике.

Девушка улыбнулась, посмотрела по сторонам и приблизилась к одежде, горкой лежавшей рядом на песке, подняла футболку, понюхала, подумала, что неплохо было бы ее постирать, и замерла, потревоженная голосом.

– Меня неспроста всегда к тебе тянуло.

Ангелика бросила взгляд за спину и увидела Винченцо. Тот сидел на песке метрах в пятнадцати от нее и бестыжим взглядом рассматривал ее нагое тело.

Девушка отвернулась, заторопилась. Натянула футболку. Из-за спешки низ футболки на спене задрался, но девушка на эту мелочь не обратила внимания, подхватила с земли шорты и одела их. Застегнула пуговицу, молнию и только тогда повернулась к Винченцо.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Ангелика.

Винченцо не спешил отвечать, похотливый взгляд гулял по ее телу. Легкая разочарованность скользнула на лицо Винченцо, когда девушка оделась.

– Тебе не стоило одеваться, мой ангел. В который раз убеждаюсь, что самая красивая женская одежда – это нагота, – Винченцо хохотнул, перевел взгляд на океан, с равнодушным видом почесал давно не бритую бороду, лизнул сухие губы и вновь посмотрела на девушку. – Всегда знал, что ты само совершенство. И почему ты мне всегда отказывала? Никак не пойму. Помнишь, тогда в Милане. До твоего отъезда в Ареццо. Я предлагал тебе даже руку и сердце. Но ты мне отказала… Мне отказала, – губы Винченцо скривились в неком подобии улыбки, взгляд ткнулся в песок.

– Я тебе еще тогда говорила: ты не в моем вкусе, – Ангелика провела ладонью по волосам, проверяя, не высохли ли, бросила взгляд вправо-влево и неспешной походкой двинулась прочь с пляжа. Хотелось как можно быстрее добраться домой. От Винченцо, несмотря на всю его показную дружелюбность, веяло опасностью. Ангелика только сейчас осознала, что боится Винченцо. К страху примешивалось и чувство неловкости от осознания того, что он видел ее обнаженной. Она знала, какое влияние оказывала на мужчин ее нагота, поэтому никогда не спешила обнажаться, разве что находясь наедине с любимым человеком. Но рядом был не любимый человек, а Винченцо, тот, кого она хотела видеть рядом в последнюю очередь, несмотря на то, что когда-то их можно было назвать даже друзьями. Последние месяцы жизни отложили значительный отпечаток на ее личности, сказались они и на Винченцо. При этом, как могла заметить Ангелика, явно не в лучшую сторону. Чего стоил только один внешний вид Винченцо – из одежды одни лишь грязные, изорваные трусы, лицо давно не знавшее бритвенного станка, отросшие волосы на голове, засаленные и взлохмоченные, волосатая грудь, а главное взгляд, в котором время от времени различалось нечто похожее на болезененную похоть. Такой взгляд мог бы пренадлежать самцу, животному, но никак не цивилизованному мужчине. Именно этого взгляда Ангелика боялась больше всего. Не внешнего вида – в конце концов они находятся не на курорте где-нибудь в Ницце или на Гавайах – а взгляда. Говорят, глаза – зеркало души. Если это так, тогда какая душа может быть у человека с таким взглядом. Не иначе как животной, инстинктивной, дикой.

– Я это слышал много раз. Даже бесконечное множество раз, – Винченцо скривился, поднялся на ноги и двинул за Ангеликой. – Я слышал от тебя отказов больше, чем от какой-либо другой девушки. Ты как никакая другая девушка любила потопаться на моей гордости. И я всегда тебе это прощал. Твоя неуступчивость и упрямость часто доводили меня до белого каления. Я этого никогда не показывал, но каждое твое "нет" острой иглой вонзалось в мое сердце, причиняя невыносимую боль. Благо в такие минуты под рукой всегда находился алкоголь или тело какой-нибудь "безотказной" подружки, – Винченцо ухмыльнулся воспоминаниям, посмотрел на стройные ноги девушки, зацепился взглядом за ягодицы, прикрытые полосками ткани, поднял взгляд выше и уставился на нагую полоску спины Ангелики, отливавшую бронзой.

– Других у меня всегда получалось уговаривать, а тех, кто сопротивлялся, просто покупал. Я не встречал еще ни одной девушки, которая устояла бы перед деньгами… – Винченцо хихикнул, но тут же хихиканье прекратилось, и Ангелика услышала:

– Кроме тебя.

Девушка оглянулась, заметила взгляд Винченцо, обращенный на ее спину, почувствовала касание ветра к обнаженной спине и только сейчас поправила футболку. Винченцо все так же двигался за ней следом, и это девушке не нравилось. К тому же расстояние между ними сократилось, что не могло не обеспокоить девушку больше. Она никогда прежде не боялась Винченцо, но вот сейчас…

– Почему ты идешь за мной? – Ангелика остановилась и посмотрела на Винченцо.

Тот сделал по инерции несколько шагов вперед и так же остановился, осмотрелся, осклабился.

– Тебе не нравится моя компания?

– Нет, – призналась девушка, надеясь, что после этого признания Винченцо оставит ее в покое.

– Врешь. В самолет-то ты со мной села. Значит, ты не против моей компании.

– С того времени многое изменилось, – Ангелика развернулась и продолжила движение по берегу, все ближе приближаясь к джунглям. До их с Алессандро шалаша отсюда было не так уж и далеко. Тонкая полоска джунглей и только. Ее крик Алессандро обязательно услышит, так, может, стоит его позвать? Он должен был уже вернуться с рыбалки и сейчас, скорее всего, чистит свежевыловленную рыбу и ждет ее возвращения. Девушка вспомнила, как вчера вечером говорила Алессандро о том, что с утра сходит на пляж.

И все же Ангелика решила не звать Алессандро, хоть и ощущала страх перед Винченцо. Тот хоть и следовал за ней, но никаких угрожающих действий не предпринимал. Возможно, она зря беспокоится. Винченцо должно быть соскучился по разговорам. Зная о его болтливости, Ангелика этому не удивилась. Как-никак, они на острове, с Винченцо никто не общается, вот ему и захотелось с кем-нибудь поговорить. И она всего лишь "случайный" прохожий, на которого он обратил свой взгляд. Утешая себя такими мыслями, девушка приблизилась к джунглям и остановилась, обернулась.

– Многое изменилось, – согласился Винченцо, продолжая скалиться. – Например, ты начала трахаться с нашим доктором. И чем он лучше меня?

– Винченцо, это не твое дело, – нашлась Ангелика. – И перестань меня преследовать, прошу тебя.

– Разве я тебя преследую? – Винченцо выглядел озадаченным, даже улыбка слетела с его лица. – Раньше ты говорила "нет" сексу со мной, сейчас ты говоришь "нет" общению со мной. Это такая твоя благодарность мне за все, что я для тебя сделал?

Ангелика почувствовала укол совести. Может быть, Винченцо действительно не хватает общения, а она ему отказывает даже в этом. Девушка смутилась и попыталась прогнать чувство опасности, никак не желавшее покидать ее. Похоже, она понапрасну волнуется.

– Хорошо, Винченцо. Я не против общения. О чем ты хочешь поговорить?

– Я хочу знать, чем тот чертов докторишка лучше меня? Почему ты разрешаешь ему себя трахать, а мне нет?

– Винченцо, давай не будем об этом. Это наше с Алессандро дело, и кроме нас двоих оно больше никого не касается.

– Ты снова говоришь мне "нет", – Винченцо выглядел расстроенным. – Единственный раз, когда я получил от тебя то, что хотел – когда ты стояла совсем недавно в полосе прибоя, великолепная и желанная в своей наготе. И знаешь, мне даже не понадобилось спрашивать у тебя разрешения, чтобы увидеть тебя голой. Я сам взял то, что хотел. А вот если бы спросил… – Винченцо покачал головой. – Никогда не любил спрашивать… Мы, мужчины, многое потеряли, предоставив вам, женщинам, права, сравняв вас с собой, хотя мы никогда не были равными и никогда не будем равными по-настоящему, так как такими нас создал бог. Бог сделал Еву из ребра Адама, бог наделил мужчину силой, а женщину слабостью. Как думаешь, для чего он это сделал? Не потому ли, чтобы мужчина мог брать силой все то, что нельзя взять иначе? Не потому ли женщина слаба, чтобы мужчина мог пользоваться ею, когда захочет? Разве слабость женщины не обязыват женщину подчиняться мужчине, как более сильному существу? Не обязывает ли она женщину выполнять все его требования с покорностью и смирением, как и подобает это делать более слабому существу в присутствии более сильного? Разве…

– Перестань! Винченцо, перестань! Не говори так! – Ангелика ужаснулась словам Винченцо, вызывавших у нее отвращение и неприятие, но еще больше она ужаснулась тем переменам, которые происходили на ее глазах с Винченцо. От дружелюбия Винченцо не осталось и следа. Глаза Винченцо сузились, вспыхнули недобрым огоньком, лицо посерело, будто туча закрыла небо, злость поселилась в голосе.

– Перестать?! Но я только начал! – в три прыжка Винченцо подскочил к Ангелике, схватил ее за руку и повалил на песок.

Все произошло так быстро, что Ангелика даже не успела толком испугаться. Только лежа на животе, придавленная коленом Винченцо к земле, ощущая кожей тела, губами и даже языком теплый песок, девушка осознала всю опасность сложившеймя ситуации. Ангелика попыталась закричать, но вместо крика из груди вырвался только всхлип, да мокрый песок вывалился изо рта. К своему ужасу девушка ощутила руку Винченцо на своей промежности.

– Я отучу тебя, милая, говорить мне это проклятое "нет", – услышала она. – Мужчина на то и мужчина, чтобы брать силой то, что не может получить иначе… Твою мать, как я долго этого хотел.

Рука Винченцо соскользнула с шорт, забралась Ангелике под футболку и накрыла ее грудь. Ангелика взвизгнула.

– Снова "нет"? – Винченцо положил свободную руку Ангелике на голову и сильнее прижал к земле.

Ангелика только сильнее взвизгнула, чувствуя, как песок забивает рот, лезет в нос, мешает дышать.

– Никаких больше "нет", – рука Винченцо соскочила с груди девушки и ухватилась за верхний край шорт, потянула их вниз, затем еще раз и еще.

– Дерьмо, – выругался Винченцо, понимая, что таким образом он не снимет шорты с Ангелики. Тогда он просунул руку девушке на живот и принялся искать пуговицу. Ангелика заворочалась. Она уже не обращала внимания на руку Винченцо на животе. Все ее мысли сосредоточились на том, как снова наполнить грудь свежим воздухом.

– Твою мать, лежи спокойно, – Винченцо ухватил девушку за волосы, рывком оторвал от земли, снова ткнул лицом в песок.

Прежде чем вновь уткнуться лицом в песок Ангелика успела судорожным всхлипом наполнить грудь воздухом. Жжение в груди исчезло, как и разноцветные круги, возникшие, было, перед глазами.

– Да где же ты, – зарычал Винченцо, пытаясь нащупать пальцами пуговицу на шортах Ангелики.

Девушка прижала живот плотнее к земле, не давая ему возможности сделать это. В груди снова начала ощущаться нехватка воздуха. Винченцо, сосредоточившись на пуговице, ослабил хватку на голове девушки, и ей удалось повернуть голову набок. Судорожное дыхание вырвалось из груди, когда Ангелика снова потянула ртом воздух.

Между тем Винченцо нащупал пуговицу, отпустил голову девушки, ухватился двумя руками за шорты и потянул вниз. В тот же миг Ангелика оторвала голову от земли.

– Алессандро!!! – истошный крик вырвался из груди девушки, разом заставив умолкнуть живность в джунглях.

– Алессандро!!! – пустился вдогонку за первым второй крик.

Винченцо схватил Ангелику за волосы и придавил ее голову к земле. Второй же рукой продолжал снимать шорты с девушки. Оголив ее ягодицы, Винчецо навалился всем телом на девушку. Ангелика почувствовала, как рука Винченцо скользнула ей на живот, спустилась ниже и накрыла ее половые губы.

Ангелика завизжала, слезы брызнули из глаз. Пальцы Винченцо с излишней поспешностью принялись тереться о ее промежность.

– Лучше лежи спокойно, – захрипел над ухом Винченцо. – Меньше сопротивления, больше удовольствия. А ты же хочешь получить удовольствие, не так ли? – Ангелика почувствовала, как Винченцо принялся покрывать ее шею поцелуями, рука наконец-то убралась с ее лона, переместилась на ягодицы. Голос Винченцо зачастил совсем рядом. – Главное, не волнуйся, моя милая… Все сделаем быстро и… и без последствий… Ты поможешь мне, как я помогал тебе… Тебе понравится… Обещаю… Всем нравилось… Никто не остался недоволен, – Винченцо захихикал, ухватил девушку за ягодицу, затем сунул руку себе между ног. – Мой малыш знает свое дело… Очень хорошо знает… Он тебе понравится… Обещ… – Винченцо умолк, запыхтел.

Ангелика задвигалась под Винченцо, пытаясь сбросить его с себя и… о чудо! Ее тело взлетело в воздух, будто пушинка. Девушка откатилась в сторону и оглянулась. Винченцо лежал на песке, а над ним стоял Алессандро с мачете в руках. Внезапно он схватил Винченцо за шею и поднял с земли.

– Если ты еще раз приблизишься к Ангелике, я собственноручно тебя убью.

Вот этим самым мачете, – Алессандро ткнул Винченцо в бок острием мачете, надавил, тем самым давая понять, что исполнит угрозу, как только представится случай.

Страх отразился на лице Винченцо. Он опасливо взглянул на мачете в руке Алессандро.

– Я все понял… Понял… Пошутил… И только.

Алессандро оттолкнул Винченцо в сторону. Тот упал на песок, поднялся, посмотрел на мачете, перевел взгляд на Ангелику, выдавил улыбку.

– Понял… Все понял, – взгляд Винченцо снова устремился к мачете, только теперь вместо страха на его лице играла ухмылка. – Хорошая штука… Такой, действительно, убить можно… Можно.

Винченцо развернулся и, ухмыляясь, побрел по берегу. Алессандро смотрел ему вслед долгим, пронизывающим взглядом, взглядом человека, готового пойти на убийство ради защиты близких.

Ангелика поднялась на ноги и бросилась к Алессандро. Рыдая, повисла у него на шее, а он отбросил мачете в сторону, обнял ее и прижал крепче к груди.

Глава 6

Леопольдо

Леопольдо прятался от лучей полуденного солнца внутри своей хижины, когда его ушей достигло приглушенное порыкивание двигателя автомобиля. Леопольдо сразу же подумал об Ахмеде, так как других машин в селении Рахима он никогда не видел.

Двигатель машины не успел умолкнуть, как с улицы понеслись встревоженные крики домочадцев Рахима. Леопольдо насторожился. Общение с Ахмедом научило его быть наготове всякий раз, как тот объявлялся в селении. Крики слышались все ближе. Волнение охватило Леопольдо. Он собрался, было, уже выйти на улицу, чтобы узнать, что случилось, как тень накрыла вход в хижину, и мгновение спустя в проеме возникла массивная фигура Ахмеда. Не замедляя движения, Ахмед, обезумевшим от боли слоном, ринулся внутрь хижины, схватил Леопольдо за шею и поволок на улицу.

Леопольдо попытался сопротивляться, но тут же получил прикладом автомата по спине. Впридачу откуда-то сверху на него обрушился поток арабо-сомалийских слов. Леопольдо вскрикнул от боли, когда спину обожгло точно огнем, ноги подкосились, и он растянулся на пороге хижины. Но Ахмеда это не остановило, сомалиец схватил Леопольдо за волосы на затылке и потащил дальше. Леопольдо взвыл от боли, перед глазами вспыхнула зарница, кожу на голове, будто кто живьем сдирал. Не помня себя от ужаса, Леопольдо вцепился руками в ногу Ахмеда и вонзил в нее зубы. То ли рык, то ли рев вырвался из груди сомалийца и заметался испуганной ланью по двору.

Сильный удар прикладом в бок вышиб у Леопольдо воздух из груди, зубы сами собой разжались, отпуская ногу Ахмеда. В следующий миг Ахмед размахнулся и ударил раненой ногой Леопольдо в живот. На этом не остановился, несколько ударов прикладом автомата заставили Леопольдо распластаться на песке, заставили позабыть обо всем на свете, кроме той боли, что охватила его тело. Скорее интуитивно, чем осознанно, он скрутился на земле, обхватив голову руками, а ноги прижимая к животу, чтобы защитить самые важные органы от повреждения. Но ударов больше не последовало. Ахмед попеременно вспоминая то Аллаха, то шайтана, схватил Леопольдо за волосы и рывком поднял того с земли. Новая вспышка боли заставила Леопольдо вскрикнуть, но Ахмед даже и не думал отпускать его волосы. Вместо этого он отбросил автомат в сторону, достал из кармана штанов какую-то синюю книжечку и ударил ею Леопольдо по лицу.

– Ernesto Crespo?! Ernesto Crespo?! – орал Ахмед, снова и снова ударяя Леопольдо. – Son of Satan! Leopoldo Vitale you are! Leopoldo Vitale![79]

В какой-то краткий миг очереднего удара по лицу Леопольдо успел разглядеть сквозь красное марево перед глазами свой паспорт, тот самый, который пираты забрали у него еще в тот день, когда напали на "Италию".

Леопольдо повалился на землю, когда Ахмед оттолкнул его от себя. Упал и замер, надеясь на то, что боги смилостивятся, и его оставят в покое. Но тело Леопольдо находилось во власти не жестоких богов, а в руках Ахмеда, у которого на итальянца имелись собственные планы.

– I know. I know how to make the bastards pay[80], – прорычал сомалиец, вынул кинжал из ножен на поясе и приблизился к Леопольдо.

Леопольдо не видел Ахмеда, так как глаза его были закрыты, но, услышав шаги рядом, насторожился. Когда открыл глаза, увидел Ахмеда с кинжалом, сделал слабую попытку подняться на ноги, но тут же был отброшен назад ударом ноги сомалийца. Леопольдо растянулся на песке. Пыль, кровь и пот на лице смешались, образовав однородную темную массу, но сейчас это заботило Леопольдо меньше всего. Инстинкты заставляли его двигаться, сопротивляться смерти, даже если это сопротивление заведомо обречено на провал. Преодолевая боль в теле, он перевернулся на бок, собираясь снова подняться на ноги, но тут же почувствовал сильный толчок в спину. Не удержавшись, Леопольдо зарылся лицом в песок. Чье-то колено придавило его тело к земле, лишая способности двигаться. Кто-то откинул его правую руку в сторону. Ощутил холод лезвия кинжала у основания мизинца, холод где-то глубоко внутри. Попытался сжать ладонь в кулак, но тут же получил чем-то тяжелым, должно быть прикладом автомата по руке, немногим выше ладони. Рука вмиг онемела, обмякла, стала чужой.

– In šā'Allāh[81], – услышал Леопольдо голос Ахмеда, и в тот же миг острие лезвия полоснуло по пальцу.

Леопольдо взвыл, но автоматная очередь, внезапно изрешетившая небо, заглушила его дикий вопль. Колено, давившее на спину, исчезло. Оказалось, Ахмед, едва услышал стрельбу, вскочил на ноги и забегал глазами в поисках того, кто стрелял. Рядом стояли боевики, сжимавшие автоматы и также бегавшие испуганными взглядами по двору.

Леопольдо же первым делом прижал к себе правую руку, бросил взгляд на мизинец, заплакал от счастья, когда увидел, что кожа на пальце, хоть и разрезана, но кость не повреждена. Только потом, убедившись, что палец на месте, он принял сидячее положение, поднял голову и увидел Рахима с автоматом в руках. Рядом заметил его старших сыновей, также с автоматами. Рахим что-то говорил Ахмеду. Тот огрызался, показывал на хижину с дверью, но Рахим лишь разводил руками, возносил их к небу. В итоге, разозлившись, Ахмед сунул кинжал в ножны, подхватил автомат с земли и, сопровождаемый боевиками, направился к машине, водитель которой уже успел завести двигатель.

Едва машина, поднимая клубы пыли, покатила прочь, Леопольдо, изнывая от боли в теле и жажды, поднялся на ноги и тряхнул головой, прогоняя танцующие круги перед глазами. Он едва не упал, когда его повело в сторону, но рядом оказался Рахим, помог, поддержал, не дал упасть.

– Thank you[82], – прохрипел Леопольдо.

– Allāhu Akbar, – ответил Рахим и добавил. – Al-hamdu li-llāh[83].

Кроме слова "Аллах" Леопольдо больше ничего не понял из того, что сказал ему Рахим, и, тем не менее, это монотонное, спокойное бормотание сомалийца подействовало на Леопольдо как движение флейты в руках факира на кобру – уменьшило боль в теле, хаос в голове. Сопровождаемый Рахимом, Леопольдо вернулся в хижину, опустился на циновку. На краткий миг Рахим оставил его. Когда вернулся, перевязал ему палец, предварительно омыв его верблюжьей мочой. Принес Леопольдо молока, чтобы тот утолил жажду и оставил.

Леопольдо недолго после этого пробыл в сознании. Утолив жажду, он свернулся на боку в клубок, прижал правую руку к груди и забылся в тревожном сне.

К вечеру он проснулся. Тело, охваченное слабостью, ныло от боли, голова раскалывалась, порезанный палец жгло, будто кто насыпал соли на рану, дергался, словно в предсмертных судорогах. Леопольдо лежал на циновке и вслушивался в звуки, доносившиеся снаружи, с содроганием ожидая ворчания автомобильного двигателя. Где-то там слышались голоса, но они не несли беспокойства – были голосами детей и женщин. Блеяли козы, кричали верблюды, жужжали насекомые, и ветер шелестел песком – жизнь бежала своим чередом, и ничто не напоминало о тех событиях, которые все еще тревожили сознание Леопольдо, ничто, кроме воспоминаний, вестников прошлого, возмутителей спокойствия настоящего, бороздивших просторы его сознания кораблем-призраком. Его снова и снова бросало то в жар, то в холод, когда он вспоминал холодное, точно поцелуй смерти, дуло автомата у себя во рту, острие кинжала осой вонзившееся в его мизинец.

Эти мысли привел с собой страх, страх за собственную жизнь. Короткое время они трепыхались где-то на границе сознания и подсознания, топтались точно провинившиеся дети, ожидая наказания, затем скользнули в сознание и захватили его внимание. Больше думать не мог ни о чем. Они пугали его едва ли не так же сильно, как понимание того, что то, что произошло в недавнем прошлом, может повториться снова, и тогда вряд ли ему удастся отделаться так просто, сравнительно просто. Он не хотел повторений, так как боль от побоев все еще была здесь, поэтому он снова и снова хватался за эти мысли как утопающий за соломинку, стараясь не обращать внимания на тот страх, который они вызывали.

Эти мысли. Он не может здесь больше оставаться. Он должен бежать. Сознание восставало, называло его безумцем. Это действительно было безумием, но не меньшим безумием было оставаться здесь. Сознание убеждало положиться на Рахима, говорило, тот не даст его в обиду, защитит, но страх убеждал в обратном: Рахим – пастух, а не боец, в отличие от Ахмеда. Да, сейчас Ахмед не стал накалять отношения с родственником, но кто даст гарантию, что он не изменит своего решения в будущем? Человек, ведомый по жизни жаждой денег, опасен, никогда не знаешь, что он предпримет в следующую минуту, чтобы добыть их.

Леопольдо не знал, в каком направлении стоит идти, чтобы обрести свободу, знал лишь, что надо идти, а куда, это не столь важно, когда жизнь в опасности. Его до безумия пугала голая, красная, точно обгоревшая кожа, а главное, безводная равнина, простиравшаяся вокруг от горизонта к горизонту. Но Ахмед пугал больше. И его кинжал. Даже больше, чем автомат. Возможно, из-за того, что он успел ощутить на себе острие кинжала, а вот пулю из автомата, к счастью, нет, но вероятность этого, как ни крути, была высокой.

Леопольдо вспомнил горы на горизонте. Каждый раз, когда он выходил из хижины, садился под акацией и рассматривал равнину, обязательно цеплялся взглядом за их далекие, подернутые бьющимся в припадке воздухом вершины. Если и уходить, то по направлению к горам, благо и расстояние казалось не таким уж и далеким. Возможно, день перехода. По крайней мере, так казалось Леопольдо, когда он вытаскивал воспоминания из памяти, лежа на циновке в полутьме хижины.

Леопольдо подумал о Сане, младшей дочери Рахима. Если он уйдет, Рахим не получит часть выкупа за него, и девочка умрет. Леопольдо был человеком, поэтому был способен испытывать человеческие чувства, например, жалость к девочке. Но… Но Леопольдо был человеком, и, как и для любого другого человека, своя рубашка для него была ближе к телу. Ему было жалко девочку, но еще больше ему было жалко самого себя – еще одной встречи с Ахмедом он может просто-напросто не пережить.

Леопольдо решил перед побегом день-другой отлежаться и восстановить силы. К тому же стоило подумать о том, чтобы взять с собой в дорогу хотя бы небольшой запас жидкости. Если ему удастся раздобыть молока верблюдицы, немного, чтобы хватило на день перехода, тогда ему, и правда, бояться нечего. В горах Леопольдо надеялся обнаружить реку. Где же ей быть, как не в горах. Когда-то он где-то вычитал, что многие реки берут начало именно в горах. Если даже он не найдет там никакой реки или хотя бы ручейка, то, конечно же, встретит одно из племен кочевников, и они подскажут ему, как добраться до моря. К тому же Леопольдо вспомнил, что селение, где его снимали на камеру, также находилось недалеко от гор. И именно там было море. Возможно, это те самые горы. Он должен хотя бы попытаться. В любом случае лучше умереть на пути к свободе, чем с ошейником на шее, пусть даже этот ошейник и невидим.

Следующие несколько дней Леопольдо большей частью провел в хижине. Если и выходил, только в туалет. А вообще старался двигаться как можно меньше, чтобы не тратить впустую энергию. Она ему еще пригодится.

Во дворе нашел пустую консервную банку, куда сливал часть верблюжьего молока, которое ему приносили. Благо, сейчас молока ему давали даже больше, чтобы он быстрее поправился. Он же часть выпивал, часть сливал в консервную банку, думая о предстоящем походе. Так же поступал и с козьим сыром: то, что не съедал, прятал в мешочек, который сделал из рукава рубашки, правда, для этого пришлось оторвать его половину, а часть с пуговицей перевязать кусочком тряпки, оторванным от той же рубашки. Но что поделаешь, в этом засушливом аду от нее пользы никакой, разве что использовать как головной убор, что Леопольдо с успехом и делал.

Помимо молока и сыра ему начали давать и какую-то похлебку на кислом молоке с просом и кусочками какой-то травы. Большую часть молока сливал, остальное съедал.

К концу третьего дня консервная банка была заполнена больше чем на половину, да и отложенного сыра хватало. К сожалению для Леопольдо, он начал покрываться плесенью, да и запах изменился, но Леопольдо это не испугало – голодный от голода и камни будет есть, а сыр с плесенью для него райская благодать.

Леопольдо решился бежать этой же ночью; днем у него был враг, которого стоило избегать во что бы то ни стало – солнце. За ночь он надеялся если и не дойти до гор, то преодолеть как минимум половину пути к ним. Днем он продолжит движение, чтобы уже к вечеру достигнуть подножий.

Когда солнце скрылось за горизонтом, и на небо высыпали звезды, а Рахим со своим семейством отправился спать, Леопольдо собрал немногочисленные пожитки и вышел из хижины. Ночь была теплой, ясной и безветренной. Леопольдо отчетливо видел каждую звездочку на небе, серые пятна на лунном лике, яркие вспышки одиноких метеоритов. Леопольдо посмотрел в сторону гор, но не увидел их. На миг испугался – не привиделись ли они ему? – но быстро догадался, что причину их исчезновения надо искать не у него в голове, а в ночной тьме, окутавшей мир густым покрывалом.

Не желая медлить и терять столь дорогое ночное время, Леопольдо, стараясь не производить лишнего шума, направился к воротам. Подошва кроссовок, которые он решился надеть, дабы не нести в руках, едва касалась теплого песка. В лунном свете со стороны могло показаться, что Леопольдо не идет по земле, а плывет над ней. Такими осторожными были его шаги.

На краткое время Леопольдо замер в проеме ворот, оглядывая спящий двор, богато сдобренный небесным серебром – загон с верблюдами и козами, хижины, точно тени застывшие, и та, единственная с дверцей. Неумолимый укол совести настиг Леопольдо в тот самый миг, когда он собирался продолжить путь в темноту. Но лишь отвернулся, вздохнул и шагнул в неизвестность, надеясь, что движется в правильном направлении.

Всю ночь Леопольдо упрямым ослом пересекал равнину. Раз или два тишину прорезал едкий хохот гиены, но зверь был слишком далеко, чтобы можно было беспокоиться. Слышал шорохи, то с одной стороны, то с другой, но делал вид, что не замечал их, желая как можно дальше оказаться от каких-либо ночных звуков. О скорпионах, прячущихся под камнями, и змеях в траве не думал, хоть и боялся ненароком наступить. Желание оказаться как можно ближе к горам, когда поднимется солнце – вот то единственное, что беспокоило его сознание, пока он, сжимая в руках свои пожитки, двигался по широкому безводному морю.

Молоко и сыр экономил. Когда донимала жажда, только смачивал молоком губы. Когда ощущал голод, бросал в рот кусочек сыра.

Когда небосклон на востоке окрасился в цвет крови, Леопольдо к своему сожалению увидел, что хоть и шел в правильном направлении, но далеко не продвинулся. Селения Рахима видно не было, но и горы оставались так же далеки, как и в те дни, когда он смотрел на них, сидя под акацией. Может, он недостаточно быстро двигался? Тогда почему от усталости ноют ноги? Не на месте же он топтался все это время.

На какой-то миг Леопольдо подумал о том, чтобы вернуться к Рахиму, но оказалось достаточно одного воспоминания об Ахмеде, чтобы прогнать эту глупую мыслишку прочь. Ничего не оставалось, как бросить в рот очередной кусочек сыра, обмочить губы молоком и продолжить путь к, будто выплывающим из темноты, вершинам далеких гор.

Солнце припекало, но Леопольдо этого как будто не замечал, натянул на голову рубашку, создав некое подобие тюрбана, и ледоколом, разрезающим льдины, ринулся вперед. Но чем выше поднималось солнце, тем медленнее шел Леопольдо, пот заливал глаза, дождевыми каплями стекал по обнаженому торсу, рукам. Сердце прыгало в груди, как гимнаст на батуте, грозя продолжить прыжки по дикой мертвой равнине.

Леопольдо все чаще подносил консервную банку к губам, но, казалось, даже не замечал этого, такими бессознательными были движения его рук. В конце концов, не в силах ступить больше и шагу, Леопольдо опустился на землю в тени возникшего, будто по мановению волшебной палочки, молочая с ветвями канделябрами, закрыл глаза и застыл. Тело подрагивало, то ли от напряжения, то ли от жары. Леопольдо свесил голову на грудь, чувствуя, как жаркий воздух через ноздри забирается внутрь и сушит его внутренности.

Что он здесь делает? Как он здесь оказался? Что забыл? Что ищет?

На миг Леопольдо почудились шорохи в стороне. Открыл глаза, поднял голову и увидел метрах в десяти от молочая крысу. По крайней мере, то животное, которое видел Леопольдо, действительно напоминало собой этого грызуна. Небольшое, песчаного окраса, с длинным хвостом, на конце которого волосы образовывали кисточку. С крупными выпуклыми глазами и притупленной мордочкой.

Но нет. Это оказалась не крыса. Едва животное заметило Леопольдо под молочаем, поднялось на задние лапы и короткими прыжками пустилось наутек. Леопольдо проводил животное взглядом. А он-то думал, что кроме него в этом гиблом месте никого больше нет.

Целый день Леопольдо просидел под молочаем, время от времени погружаясь в странную полудрему, из которой его раз за разом вырывали звуки окружающего мира: шорох ветерка среди камней, жужжание насекомых в воздухе, редкий крик птицы. Ближе к вечеру Леопольдо увидел несколько антилоп в отдалении. Животные, вертя головами из стороны в сторону, медленно двигались по равнине, готовые при первом же подозрительном звуке броситься прочь. Рыжевато-серая шерсть на спине контрастировала со светлой на брюхе. Голова у животных была желтовато-рыжей, с белыми полукружьями вокруг глаз. Уши в меру длинные, хвост пушистый, ноги стройные. Сами антилопы были небольшие – до пятидесяти сантиметров в холке. У некоторых из них, должно быть самцов, Леопольдо заметил короткие вертикальные рожки.

Животные не задержались, вскоре растаяли в нарастающей темноте. Леопольдо же, едва солнце рухнуло за край горизонта, подняв фонтан кроваво-желтых брызг, поднялся на ноги и двинул дальше. Шел медленно, раз за разом спотыкаясь. Ноги ныли. Кожа на спине и груди обгорела и теперь к старым проблемам, связанным с голодом и жаждой, добавилась новая – пекучая боль от ожогов.

Леопольдо допил последние капли молока и отбросил пустую консервную банку в сторону. Та шмякнулась о землю и застыла, точно приросла к земле. Леопольдо бросил по инерции несколько кусочков сыра в рот, желая унять голод, но с таким же успехом он мог плюнуть в костер, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы тот потух. Голод не желал оставлять Леопольдо, только становился сильнее. Тогда Леопольдо скормил желудку еще несколько кусочков сыра, а затем и еще. Не успел оглядеться, как и те жалкие крохи еды, что оставались у него, закончились.

Леопольдо не хотел думать о том, что его ждет завтра, когда наступит новый день, и все же думал. Сознание, воспаленное дневной жарой, снова и снова возвращалось к насущным вопросам. Ни еды, ни питья у него больше не было, а горы все так же были далеки. Леопольдо начал, было, уже подумывать: может, это и не горы совсем, а иллюзия, мираж, созданный его перегревшимся на солнце мозгом. Будь иначе, эти чертовы горы были бы ближе.

Мысли о завтрашнем дне выскочили из головы в тот самый момент, когда Леопольдо зацепился в темноте за камень и едва не растянулся на земле. Благо вовремя успел подставить руку. До самого рассвета о завтрашнем дне он больше не думал. Он вообще ни о чем больше не думал, изнывая от жажды и голода, перебирая ногами с такой натугой, будто к каждой из них были привязаны стокилограммовые гири.

Хохот гиены, несущийся как будто из-под земли, привлек его внимание лишь на миг, тот краткий миг, который длился. Стоило ему затихнуть, Леопольдо вновь погрузился в то тягостное состояние, которое овладевало им раз за разом с тех самых пор, как он покинул селение Рахима.

Утро встретило его спящим под большим кустом акации. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в песок. Из груди рвались хриплые всхлипы, а ноги дергались, будто кто дергал за невидимые нити, привязанные к ним.

Крик вьюрка на ветке прогнал сон и вернул Леопольдо в настоящее, сухое и тревожное, сводящее от жажды скулы и пульсирующее слабой болью где-то в области желудка. Леопольдо провел рукой по лицу, то ли вытирая пыль и песок с лица, то ли пытаясь избавиться от остатков сна, путающих его сознание паутиной слабости и сонливости, после чего перевернулся на бок и сел, опершись на руку. Рассеянный взгляд пустился по равнине в поисках гор. Те были на месте. Все так же манили его своей громадой, обещая тень, прохладу и может быть воду. Как и раньше они высились над горизонтом, точно привязанные к нему, как и раньше они были далеки и казались недосягаемыми. При виде далеких верхушек гор, подрагивающих в свете нарождающегося утра, отчаяние должно было бы охватить Леопольдо и охватило бы, если бы не безразличие и вялость, поселившиеся в его сердце раньше. Леопольдо смотрел на горы с видом человека, видящего свой путь, но не знающего, зачем ему двигаться по нему. Иллюзии окончательно растаяли, когда закончились его скудные питье и еда. Он понимал, что теперь живым до гор ему ни за что не добраться, поэтому и смысла идти к ним не было никакого. Но, как человеку, которому было уже нечего терять, ему ничего не оставалось, как двигаться дальше. Неважно куда, неважно зачем. Просто двигаться, двигаться, пока в груди бьется сердце. Назло себе, мечтающему только о том, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы пришла смерть и забрала тебя домой, в небытие. Из небытия мы приходим и в небытие возвращаемся. Назло солнцу, ждущему, когда же ты наконец-то свалишься с ног, чтобы иссушить твой труп. Назло жестокому миру, наблюдающему за твоими бессмысленными трепыханиями, избежать того, чего еще никому не удавалось. Назло той маленькой птичке, чье пение посмело потревожить его беспокойный сон.

Леопольдо поднялся на ноги и потянул носом воздух. Он все еще был жив и все еще мог двигаться. Ослиное упрямство, которые многие из-за невежества называют жаждой жизни, заставило Леопольдо сделать шаг, за ним еще один. Горы не стали на шаг или два ближе. В этом желто-красном мареве, кутающем мир в эти ранние часы, наоборот, они, казалось, отдалялись, будто убегали от одинокого безумца, решившего достичь их во что бы то ни стало.

Солнце поднималось. Воздух накалялся все больше, но Леопольдо этого словно не замечал, двигался, будто на автомате, видя перед собой лишь серые вершины на горизонте. Воздух с хрипом вырывался из его груди, ноги молили о пощаде, спину покрыли волдыри от ожогов, а он все двигался вперед, не думая ни о чем, не чувствуя ничего. Как заводной – двигался, пока не закончится заряд.

Час или два спустя вдали замелькали какие-то странные строения. Леопольдо даже остановился, чтобы пересчитать их. Насчитал пять строений. Надежда ожила в груди Леопольдо. Там, где строения, там – люди, а там, где люди – вода или молоко на крайний случай. Ноги Леопольдо, будто зажили собственной жизнью. Невесть откуда и силы взялись. Леопольдо побежал. Чем дольше бежал, тем сильнее ноги наливались свинцом, заплетались, из-за чего он не раз спотыкался и растягивался на земле, зарываясь лицом в траву. Но поднимался и снова бежал, вернее, пытался быстро переставлять ноги. В конце концов, перешел на шаг с частыми остановками, перевести дыхание.

Когда же странные строения замаячили поблизости, Леопольдо остановился и какое-то время смотрел на них, прячя от окружающего мира разочарование на лице за маской растерянности. То, что Леопольдо принял за строения, созданные руками людей, в действительности оказалось термитниками. Сил у Леопольдо хватило только на то, чтобы добраться до ближайшего термитника и упасть на землю в его тени.

Изнуренный и опустошенный, лежал Леопольдо, вперив невидящий взгляд в рыжий термитник, нависший над ним, точно статуя Христа над Рио. Земля вокруг термитника была пустой, сплошь покрыта красноватым песком. Леопольдо глядел на термитник снизу вверх и ему казалось, что он смотрит на уродливый ствол огромного дерева или на увитую роговыми выступами голову какого-нибудь чудовища; творение, рожденное буйной фантазией безумного художника.

Леопольдо лежал под термитником и чувствовал, как тело его слабеет все больше, как жизнь с каждым новым выдохом покидает его, оставляя лишь оболочку, некогда жившую полноценной жизнью. И ради чего все это? Ради чего была эта жизнь? Ради чего загорелась свеча его жизни? И ради чего она сейчас гасла? Леопольдо ощутил невероятное желание закрыть глаза и умереть, тем самым избавиться от всех тех страданий, что терзали его в эти минуты. Будь у человека в наличии кнопка самоликвидации, обязательно ею бы воспользовался. К счастью, ничего похожего в организме человека не существует, поэтому Леопольдо ничего не оставалось, как рассматривать термитник и небо над головой, вспоминая прошлое, чтобы убежать от настоящего.

Погружаясь все больше и больше в водоворот воспоминаний, Леопольдо сунул руку в карман джинс, нащупал перевязанные куском тряпки волосы Ангелики и достал их. Схватился за грудь, когда сухость в горле пробудила к жизни кашель. Когда приступ прошел, Леопольдо поднес к глазам волосы Ангелики, словно хотел рассмотреть. Как давно это было. Но как свежи были в памяти воспоминания. Не вчера ли это все происходило? Не спит ли он? Быть может, все, что окружает его в эту минуту всего лишь один из тех редких кошмаров, которые время от времени навещают головы изнывающих от скуки комфортной жизни жителей цивилизованного мира? Если это так, тогда ему стоило бы давно проснуться.

Леопольдо зажал волосы девушки в кулаке, приподнялся и оперся спиной о термитник. Проглотил сухой комок в горле.

– Ради чего все это? – хрип со свистом вырвался из груди Леопольдо. Кулак разжался. Леопольдо опустил взгляд и посмотрел на волоски в ладони.

– Ради чего все это?! – Леопольдо запрокинул голову и закричал. – Ради чего?!

Крик разорвал мертвую тишину этого места, ангелом вознесся ввысь и затерялся среди редких облаков на небе. Поднялся легкий ветерок, подхватил с земли пыль и закружил в небольшом хороводе.

– Ради чего? – безвучно зашептали губы.

Леопольдо обернулся, взглядом словил далекие шапки гор, на миг закрыл глаза и заорал:

– Ради чего все это?! Кто мне скажет?! Ради чего?!

Уголки глаз Леопольдо увлажнились. Свесил голову на грудь, зарыдал скупыми слезами. Успокоившись, обернулся, увидел горы, зацепился глазами, будто взял на прицел, поднялся с земли, зажал в руке волосы Ангелики и двинулся дальше.

Они настигли его под вечер. Сначала он услышал их вой, этот дьявольский хохот, от которого мороз бежал по коже, несмотря на ужасающую дневную жару, а затем увидел и их самих. Это были гиены. Короткая и грубая шерсть сероватого цвета с бурыми пятнами на боках и на верхних частях ног покрывала их мощные тела. Головы животных напоминали собачьи, с мощными и широкими мордами. Заокругленные уши всегда настороже. Длинная грубая шерсть на шее и вдоль спины образовала гриву.

Семь пятнистых гиен смеялись, хихикали, порыкивали, чертями крутились неподалеку, опуская головы к земле и не сводя с него своих заинтересованных глаз. Он поднял с земли камень и запустил в одну из них, но той не составило труда отскочить в сторону. Камень шлепнулся на землю, подскочил и застыл навеки.

Он поспешил вперед, желая как можно скорее оторваться от гиен, но те не отставали, рыскали поблизости, не нападая, но и не отступая. Его тело страдало от жажды и голода, ноги отказывались нести его, но страх заставлял его двигаться вперед, не останавливаться, так как внутренне чутье подсказывало, что остановка в его случае равносильна смерти.

Он поднял ещу один камень и бросил в ближайшую гиену, но камень даже не долетел до нее, настолько слабым был бросок. Тогда он крикнул, надеясь силой голоса напугать тварей, но из груди вырвался лишь короткий хрип. Голос отказал ему, и теперь очередь была за ногами.

Он бежал, если, конечно, это волочение ног по земле можно было назвать бегом. Когда грудь была готова взорваться от острой боли, а ноги подкоситься и обрушить его бренное тело подпиленным деревом на землю, пришлось сменить бег на шаг. Раз за разом останавливался, давая возможность сердцу унять свой затяжной бег, а трусившимся рукам хоть немного прекратить их безумный танец. В один из таких моментов выронил перевязанные куском тряпки волосы Ангелики, но наклониться за ними уже не было ни сил, ни возможности. Гиены, до этого трусливо прижимавшие черные морды к земле, осмелели, приблизились и теперь повизгивали в каком-то десятке метров от него.

Он остановился, не в силах больше ступить ни шагу. Воздух с шумом и хрипом рвался из груди, будто осознавая необходимость как можно скорее покинуть это обреченное тело, обещавшее вскорости превратиться в ужин гиен. Перед его глазами плыло, и он никак не мог сфокусировать взгляд. Он готов был рухнуть на землю от бессилия, но продолжал стоять, поддерживаемый какими-то неведомыми внутренними силами. Может, гулким биением сердца в груди или неугасающим желанием, во что бы то ни стало достичь этих проклятых гор? Он продолжал стоять, пошатываясь, словно под действием алкогольных паров, переступая с ноги на ногу, не в силах найти ту точку опоры, которая его удержит на одном месте. В эти минуты он был похож на быка, оглушенного ударом тока, с подкашивающимися ногами, но все еще борющегося за жизнь.

Что-то цапнуло за штанину. Он дернул ногой и снова побежал. Это был жест отчаяния. Не пробежал и десяти метров, как ноги подкосились, и он повалился на землю. Последнее, что он помнил, прежде чем провалиться во тьму, был едкий хохот тварей, устремившихся к его неподвижному телу.

Влага коснулась его губ, возвращая к жизни. Он почувствовал боль и пожалел о пробуждении. Какой безумец посмел вырвать его из того удивительного мира небытия, в котором он провел счастливые минуты (часы? годы?) состояния несуществования. Ноющая, а нередко и резкая боль от ожогов ела его сознание червем-паразитом, заставляя его все больше и больше жалеть о пробуждении, ощущать тоску о том мире, где не было жизни, но и не было этой вездесущей боли.

Его губ вновь коснулась жидкость. Кто-то заботливо поддерживал его голову, не давая жидкости скатываться по подбородку. С запозданием он узнал вкус молока верблюдицы. Сделал глоток, другой, ощущая, как молоко бежит по пищеводу, возвращая ему силы и желание жить. Поперхнулся, закашлялся и тут же застонал, когда обожженная спина отозвалась новым приступом боли.

Услышал над ухом чье-то тихое бормотание, а затем мужской голос отчетливо произнес:

– Death left. Now everything will be fine[84].

И вновь ему понадобилось время, чтобы узнать голос, и еще немного времени, чтобы понять сказанное.

– Rahim, – пробормотал он, открыл глаза и увидел сомалийца. – You found me[85].

Рахим склонился над ним, поднес к губам Леопольдо бурдюк с молоком. Губы Рахима разошлись в стороны, обнажая белые, подернутые легкой желтизной, крупные зубы.

– It was a great… – Рахим на миг запнулся, пытаясь вспомнить нужное слово… folly. You could die. Death was near[86].

– Yes, I know[87], – только и сказал Леопольдо, умолк, когда Рахим вновь поднес к его губам горлышко бурдюка.

Внезапно Леопольдо вздрогнул, когда предзакатную тишину равнины потревожил знакомый хохот. Рахим почувствовал тревогу Леопольдо, посмотрел на него сверху-вниз и сказал:

– Death was near but now she is gone[88].

Едва последние слова соскочили с губ сомалийца, он положил бурдюк на землю, подобрал автомат, лежавший рядом. Нахмурился. Взгляд устремился в сторону. Рука взмыла вверх, потрясая автоматом. Из уст сомалийца полился гневный поток непонятной Леопольдо речи. Слуха Леопольдо опять настиг дикий хохот, но он тут же стих, стоило Рахиму нажать на гашетку. Автоматная очередь прошила небо. Леопольдо поморщился, когда на короткое время лишился слуха. Но Рахим не стал больше насиловать его слух, положил автомат на землю, поднял бурдюк.

– How do you feel? – спросил Рахим, взглянув на Леопольдо. Агрессия соскользнула с его лица, уступив место участливости. – We need go. To home[89].

– Fine[90], – только и сказал Леопольдо, оперся о руку и попытался подняться с земли.

Рука задрожала, но не подломилась. Леопольдо ощущал слабость в истощенном страданиями теле, легкое головокружение и тошноту, но не хотел лежать трупом, думая о боли. Наоборот, хотел двигаться. Движения, даже самые простые, отвлекали, не позволяли увязнуть в трясине жалкого болезненого настоящего, заставляли смотреть в будущее. И неважно, что мысли Леопольдо касались только ближайшего будущего: как-то подняться с земли и двинуть следом за сомалийцем. Он просто хотел действовать, чтобы не думать о боли.

Леопольдо осмотрелся. Рядом заметил парочку верблюдов, а дальше по равнине стаю гиен. Животные рыскали по округе, то и дело поглядывая на верблюдов и людей. В стороне от себя заметил тела трех мертвых гиен. Не почувствовал ни жалости, ни сострадания к этим тварям, наоборот, только легкое удовлетворение от вида смерти тех, кто хотел вонзить в тебя клыки. Кровь, вытекшая из-под трупов гиен, уже давно высохла, из чего Леопольдо заключил, что пролежал без сознания довольно длительное время. Может быть, час, а может, и все пять. Взгляд, брошенный на небо, где в густом зное варилось солнце, только подтвердил его подозрения.

Рахим помог Леопольдо подняться на ноги, затем – взобраться на верблюда. Отдал Леопольдо свою рубашку, чтобы тот прикрыл обожженное тело. Когда же они тронулись в обратный путь, солнце успело докатиться до горизонта.

Они проехали совсем немного, когда услышали позади рычание и вой. Рахим не стал оборачиваться, но Леопольдо не удержался и обернулся, чтобы увидеть, как кровавое зарево, украсившее вечернее небо в эти минуты, отразилось на клыках гиен, склонившихся над трупами своих сородичей.

Глава 7

Ангелика

Ее разбудили крики птиц. Ангелика открыла глаза, зевнула, по привычке прикрыла рот ладонью. Жизнь рядом с природой большей частью ей нравилась – чистый воздух, не успевший познакомиться с выхлопными трубами автомобилей, тишина, ласкающая слух обещанием умиротворенности, отсутствие какой-либо видимой спешки, такой привычной в том далеком цивилизованном мире, пение птиц… Но все эти достоинства жизни наедине с природой, как оказалось, нравились девушке до определенного момента. Ангелика не знала, когда именно этот момент в ее жизни наступил, но, к сожалению, чувствовала, что наступил. Часто она думала, что все началось после того, как на нее напал Винченцо. Думала, что именно стресс, пережитый тогда, стал причиной всех тех изменений, что с ней происходили сейчас.

Ангелика осмотрелась. В шалаше она была одна. Ее охватило раздражение, то ли из-за того, что Алессандро оставил ее одну, то ли из-за пения птиц. Нет, криков, которые прогнали ее сон, сон, где было тихо и спокойно, безопасность была реальной, а не иллюзорной, как здесь, на этом острове.

Ангелика шумно выдохнуло воздух изо рта и упала спиной на подстилку из травы, листьев и веток, накрытых одеялом. Мысли девушки заторопились – неизвестно куда, неизвесто зачем. Но девушку это и не интересовало. Она пыталась понять, что с ней не так, что заставляет ее быть такой, какая она сейчас, и куда подевался тот ангел, которым она была раньше. До момента нападения Винченцо? Ангелика не была уверена, но хотела думать именно так. Хотела обвинять Винченцо во всех ее проблемах настоящего. Так проще жить, когда есть на кого взвалить вину.

Раздражительность без причины, охватывающая тебя ни с того ни с сего, была только частью ее настоящего, настоящего, которое длилось вот уже какую неделю после нападения Винченцо. Винченцо она больше не видела. Она отказывалась его видеть после того, что произошло между ними. Она даже перестала ходить в основной лагерь, хотя по заверениям Алессандро, который время от времени предпринимал короткие походы в лагерь, Винченцо там нет. После того случая он снова исчез, и вот уже вторую или третью неделю его никто не видел. Ангелика надеялась, что он умер. Она не хотела снова стать жертвой, поэтому хотела, чтобы он умер – утопился, разбил себе голову кокосом или вспорол живот веткой. Это уже было неважно. Главное, чтобы он умер, тогда возможно все это прекратится. Раздражение, длившееся уже черт знает сколько, ее проблемы со здоровьем, которые начались в какой-то день уже после того случая. Ангелику пугали эти проблемы со здоровьем. Во всем обвиняла Винченцо и стресс, кого же еще?! То нападение повергло ее в шок, заставило испытать ее организм самый настоящий стрес, который и вылился в проблемы со здоровьем. По крайней мере, именно так называла Ангелика те изменения, которые происходили с ней. Вот уже который день у нее была задержка. У нее и раньше сбивался цикл. Тогда, когда они носились по океану, у нее несколько раз не было менструации, точнее она наступала, но позже, чем обычно, но тогда задержки были небольшими, сейчас же…

«И почему мужчины такие эгоисты?» – подумала Ангелика, блуждая взглядом по потолку шалаша, во мраке которого угадывались очертания веток, листьев и еще невесть чего, приспособленного Джеком Рами с целью укрепления потолка.

Девушка знала, что Алессандро находится как обычно в утренних поисках пропитания для себя, для нее и для тех, кто жил в основном лагере, но от понимания этого легче на душе не становилось. Он оставил ее, оставил одну, а где-то рядом, возможно, бродит животное по имени Винченцо.

– Чтоб ты сдох, Винченцо! – прошипела Ангелика, вернувшись мыслями к нарушенному циклу менструации. – Это все из-за этого идиота. Из-за стресса.

Ангелика ощутила на глазах слезы. Возможно, в другой раз она бы не обратила внимания на задержку, но отсутствием менструации "проблемы со здоровьем" не исчерпывались. Как сейчас. Ангелика ощутила позыв к мочеиспусканию. Вот уже который день она ощущала жгучую потребность в частом мочеиспускании, будто ее мочевой пузырь напрочь разучился удерживать мочу. Это было ужасно! Будто лошадь Мюнхгаузена[91], у которой недоставало части крупа. Сколько ни пей, все равно не утолишь жажду, так как вода тут же выливается из тела.

Ангелика стиснула зубы. Плевать на мочевой пузырь. Не он будет диктовать ей условия, а она ему. Когда решит идти в туалет, тогда и пойдет. И не раньше!

Девушка села, натянула шорты, потянулась за футболкой, лежавшей на втором ложе, но тут же закрыла глаза и напряглась, чувствуя тошноту. Это была еще одна "проблема со здоровьем", которая появилась совсем недавно, дня три-четыре назад. Но если бы тошнота приходила одна, так нет, она нередко прихватывала с собой и свою любимую подругу – рвоту.

Едва Ангелика ощутила тошноту, как тут же схватилась за живот и поползла к выходу из шалаша. Свежий лесной воздух, казалось, прогнал ощущение тошноты, но по своему маленькому опыту Ангелика знала, что это не так. Она оказалась права. Уже в следующую минуту ее нутро готово было вырваться наружу. Ангелика наклонилась над землей, ухватилось за живот. Позывы к рвоте оказались такими сильными, что на лбу выступила испарина, тело взмокло. С некоторым удовлетворением Ангелика вспомнила, что вчера вечером ела мало, поэтому мучилась недолго. Улегшись недалеко от собственной блевотины, девушка закрыла глаза. Грудь тяжело поднималась и опускалась, рот приоткрылся, жадно хватая живительный воздух. Ноздри уловили кислый запах, запах рвоты. Для ее, ставшего излишне чувствительным обоняния, это было слишком, она перевернулась на бок, спазмы снова скрутили желудок, похоже, их даже не беспокоило то, что он пуст, как кошелек бедняка.

Ангелика приподнялась на дрожащих руках и поползла внутрь шалаша, ощущая насущную необходимость улечься на лежак и замереть, может, даже перестать дышать, дабы никоим иным способом – ни движением или даже мыслью, не пробудить к жизни новый приступ тошноты.

Девушка вползла в шалаш и обессиленная упала на лежак. Укорила себя за слабость. Уж чересчур часто она начала утомляться. В сознание просочилась мыслишка о еде, но Ангелика поспешила отогнать ее, у нее не было никакого желания кушать. Возможно, позже съест парочку фруктов, тех, больших, с нежной кремово-белой мякотью и с кислым вкусом лимонада. Они ей нравились, особенно в эти "трудные" дни. В отличие от рыбы или яиц. К своему разочарованию Ангелика осознала, что ее вкус начал ей изменять. Отнесла это на счет все тех же "проблем со здоровьем".

Ангелика закрыла глаза, собираясь вернуться туда, где ее никогда не тошнит, где спокойно и где нет необходимости думать о том, что бросить в рот, но сон не шел. Птицы были тому виной или волнение, но заснуть она не могла, поэтому лежала, закрыв глаза, надеясь, что Алессандро придет еще не скоро и ему не придется видеть ее в таком ужасном состоянии. По крайней мере, она не хотела, чтобы он видел ее в таком состоянии. Она не хотела выказывать ему свое раздражение, хотя ей и не всегда удавалось избежать этого. В такие мгновения она часто задумывалась о том, что у него в голове: хочет ее убить или обнять? Судя по его спокойной реакции на ее выпады, больше склонялась ко второму варианту. Возможно, считал это, как и она, проявлением пережитого благодаря Винченцо стресса. Ангелика снова и снова обещала себе больше не раздражаться, а быть такой, какой была раньше, но, казалось, ее желания не учитывались ее телом. Будто два разных мира, живущих собственными устремлениями – один ищет рай, второй тянется к аду.

Ангелика отвлеклась от наседавших мыслей, услышав треск ветки. Возникнув, звук тут же растворился среди птичьего гомона и жужжания насекомых. Но вскоре девушка услышала шорохи. Подумала, что это ветер поднялся и зашуршал в листве, но тут же отбросила эту мысль, осознав, что ветер шуршал бы и среди листьев, и веток шалаша. Тогда подумала, что возвращается Алессандро, решила притвориться спящей. Шорох послышался в самом лагере, но через короткое время исчез, чтобы больше не повториться. Значит, это не Алессандро. Быть может, птица какая? Зеленый?

В конце концов, девушка забыла о таинственных звуках, сосредоточившись на не дававших ей покоя "проблемах со здоровьем". Но и о них она думала недолго, так как спустя несколько минут спустя провалилась в сон.

– Ангелика! Ангелика!

Ее снова бесцеремонно вытащили из сна. Ну, сколько можно! Девушка хотела разозлиться, но, вспомнив данное себе обещание не раздражаться без повода, передумала, взяла себя в руки.

В шалаш вошел Алессандро.

– Привет, моя любовь, – Алессандро опустился на колени и поцеловал девушку в лоб. – Я тебя разбудил? Прости. Собрался почистить рыбу, но нигде не могу найти мачете. Ты его не видела?

– Нет.

– Куда же он мог подеваться? Я хорошо помню, как вчера оставил его у баллона с водой.

– Я не знаю, где нож, – Ангелика перевернулась на бок, ощущая легкую сонливость.

– Пойду еще поищу. Где-то же он должен быть.

Алессандро вышел из шалаша, оставив девушку одну, но сейчас она была не против побыть одна. Часто она сама себя не понимала. То радовалась одиночеству, то злилась на Алессандро из-за того, что часто оставляет ее одну.

– Сама не знаю, чего хочу, – вырвалось у Ангелики.

Девушка зевнула и закрыла глаза. Решила еще немного полежать в шалаше, радуясь его приятному для глаз полумраку и легкой прохладе. Слышала шаги Алессандро снаружи, его чертыхания и негодование из-за исчезновения мачете. Ангелике не было дела до мачете, хотя и понимала, что если он не найдется, тогда им придеться туго, как минимум будут чистить рыбу консервным ножом или, например, соскребать рыбью луску раковинами моллюсков.

– Я хочу сходить в лагерь, забрать один консервный нож. Не могу даже представить, куда мог подеваться мачете. Милая, ты его никому не отдавала?

– Алессандро вновь появился в шалаше.

– Кому я его могла отдать, если я спала? – Ангелика почувствовала раздражение.

– Я думал, может… Ладно, – Алессандро махнул рукой. – Поищу позже. Ты не хочешь сходить со мной в лагерь?

– Нет.

– Ты уверена?

Ангелике захотелось взбунтоваться. Почему он себя ведет с ней как с маленькой девочкой? Она же взрослая женщина, а не ребенок!

– Да, – девушка закрыла глаза, тем самым давая понять, что у нее нет желания продолжать разговор.

– Хорошо. Будь здесь, а я ненадолго, – Алессандро покинул шалаш, и вскоре звук его шагов затерялся среди деревьев.

– Будь здесь, – пробормотала Ангелика. – Как бы ни так.

Ангелика приняла сидячее положение. Думала, будет тошнить, но нет. На этот раз обошлось. Тогда она натянула футболку, поднялась на ноги и вышла из шалаша. Солнечные лучи прыгали по листьям, стекали с деревьев на траву, мох, укрывая их теплым одеялом тропической осени. Что-что, а такая осень Ангелике нравилась. Много солнца и тепла, а рядом девственный пляж с золотым песком и океан с прозрачной водой. Именно туда Ангелика и собралась пойти. Винченцо ее пугал, но о нем давно уже никто не слышал, к тому же Алессандро пригрозил ему убить его, если тот хоть пальцем ее тронет. По правде говоря, она сомневалась, что ради нее Алессандро способен кого-то убить. Слишком добрым он был для этого, хотя девушка не могла не заметить, что за последние месяцы доброты в глазах Алессандро поубавилось. Тяжелое прошлое оставило отпечаток на каждом из них. Не обошло стороной оно и Алессандро.

Ангелика заметила лежавшую возле баллона с пресной водой половинку "ананаса" – так она назвала плод с кремово-белой мякотью и с кислым вкусом, того, пахнущего скипидаром. Подхватила с земли, откусила несколько кусочков и двинулась из лагеря. Пока шла к берегу, ела "ананас", остатки которого бросила под ближайшее дерево, когда добралась до океана. Шла возле полосы прибоя, часто поглядывала на океан, ласкавший ее ступни, раз за разом набегавшими на берег волнами. Ей нравилось быть здесь, нравилось видеть ЕГО, могучего и кроткого одновременно, бога и дьявола в одной ипостаси. Она приходила сюда каждый день, наперекор страху снова встретиться с Винченцо. Ее тянуло сюда. Тянуло к НЕМУ. Иногда ей казалось, что ее влечет к океану больше, чем к Алессандро. За все то время, которое она провела рядом с НИМ, она успела и полюбить ЕГО и возненавидеть. Ненависть была в прошлом, в настоящем же было место только для любви.

Было что-то таинственное в этом рокоте, что-то влекущее. Встретившись с ней однажды, океан как будто бы решил остаться с ней рядом навсегда. Как преданная хозяину собака или, быть может, влюбленный после долгого поиска нашедший-таки себе избранницу. Даже в снах он ее не отпускал, приходил, то сердито рокотал, как муж недовольный женой, то ласково шептал, как юнец, познавший первую любовь.

Именно здесь, находясь наедине с океаном, девушка забывала о своих "проблемах со здоровьем", о раздражении и недовольствах, становилась кроткой как барашек, очарованная молчаливым величием океана, его загадочной отрешенностью от мирского и живущего в движении, хоть и однообразном, но вечном.

Ангелика неспешной походкой двигалась по берегу, пока не оказалась рядом с могилкой Луизы. Приблизилась. Могилка была убрана, ни листьев, ни веток, только небольшой крест из веток, для прочности перевязанный веревкой. Алессандро приходил сюда каждый день, убирал или просто сидел рядом, думая о своем, блуждая отрешенным взглядом по поверхности океана. Ангелика не раз находила его здесь. Это место влекло Алессандро так же сильно, как маяк корабль в непроглядную ночную темень. А сейчас сюда пришла и Ангелика, влекомая желанием побыть наедине со своими мыслями, чувствами. Ангелика никогда не любила одиночество. Не полюбила она его и сейчас, всего лишь убегала от пугающего и гнетущего настоящего. Только где же от него спрячешься, если жизнь – это и есть кратковременное настоящее с его удивительной способностью становиться иллюзией, называемой прошлым, иллюзией, не существующей нигде, кроме как только в человеческой голове.

Ангелика опустилась на песок рядом с могилкой, смахнула с голеней песок, оперлась на руку и побежала взглядом по пляжу, слушая крики птиц, жужжание и стрекот насекомых, ворчание океана, будто упрекавшего ее. Знать бы в чем. Может, в том, что нахваталась "проблем со здоровьем"? Как только ее угораздило в тот день пойти на пляж. Но тут же одернула себя. Что сетовать на судьбу, когда это уже случилось. Надо поскорее забыть о Винченцо и все станет таким, как прежде. Ее больше не будет мучить тошнота по утрам, перепады с настроением, такие же частые, как дожди в этой части океана, вернется менструация, а позывы к мочеиспусканию не будут ее мучить снова и снова.

Ни с того, ни с сего Ангелика почувствовала волнение в груди. Ее посетила мысль, от осознания которой ей стало дурно. Как только она раньше об этом не подумала?! Тошнота, раздражительность, задержка, частые позывы к мочеиспусканию – ведь это все вероятные признаки… Ангелика даже сунула руку под футболку, накрыла одну грудь, сжала, нащупала сосок, второй.

Оттянула футболку и посмотрела на груди. Нет. Грудь, какая была, такая и осталась, не увеличилась, да и с сосками все в порядке. Было обрадовалась, но тут же подумала, что, возможно, все дело в том, что срок маленький.

Неужели она действительно беременна? Эта мысль не то, что пугала, она ужасала. Она была не готова стать матерью и… и не желала этого. Как собаку отгоняла от себя мысли о возможной беременности. Да только снова и снова возвращалась к ним. А если она и, правда, беременна? Что тогда? Рожать? Здесь?! Но разве у нее был выбор? На острове у нее не было выбора и это угнетало еще сильнее. Будь у нее выбор, она бы сделала аборт. Нет. Будь у нее выбор, она бы не забеременела и даже не оказалась на этом острове.

Ангелика посмотрела на могилку Луизы.

– Неужели я беременна? – шепнула девушка, закусив губу, почувствовала, как на глаза набежали слезы.

– Дурище, – укорила себя за слабость и вытерла слезы.

Что-то она стала слишком плаксивой в последнее время. Никак еще один признак беременности. И куда они только смотрели с Алессандро, занимаясь любовью? И что ей теперь делать? Сунуть ветку в лоно и выскрести оттуда нарождающийся плод?

Девушка ткнулась лбом в колени и зарыдала.

– Дура! – накинулась на себя, как собака на прохожего. – И что ты теперь будешь делать?! Растить ребенка на необитаемом острове?! Где кроме фруктов и чертовой рыбы и кормить его будет нечем! Какая же ты дура!

Несколько минут девушка рыдала, даже не пытаясь удержать слезы, бегущие из глаз водопадом. Корила себя, обзывала последними словами. Но выплакавшись, почувствовала облегчение. Смахнула слезы и снова посмотрела на могилку Луизы.

– Возможно, не все так плохо, как кажется на первый взгляд? Если у меня будет ребенок, то моя жизнь на этом острове наполнится новым смыслом. У нас с Алессандро появится то, ради чего стоит жить. Может, в этом и состояла задумка бога? Если нам суждено прожить остаток дней на острове, тогда ребенок – это не так уж и плохо. Если не мы, так, может быть, он когда-нибудь выберется с острова, и тогда люди узнают об острове, о его жителях… Боже, как же мне не хватает тестера, чтобы знать наверняка… Интересно, что скажет Алессандро, если узнает, что я беременна? Возможно, этот ребенок сможет заменить ему тебя, Луиза. Ему тебя очень не хватает… Нет. Не стоит пока ничего говорить Алессандро. Когда буду уверена, тогда. Может, я и не беременна вовсе.

Ангелика вытерла насухо глаза и бросила взгляд на океан. Робкая улыбка появилась на ее красивом, будто нарисованном лице. Рука легла на живот. Странное чувство возникло в груди: смесь радости, тепла и счастья. Ангелика не знала, беременна ли она, но была уверена, что то чувство, которое сейчас согревало ее изнутри, было ей доселе неведомо.

– Кирк пропал, – несколько дней спустя сказал Алессандро, вернувшись из основного лагеря.

– Как пропал? – Ангелика хлопнула глазами.

– Взял и пропал. Синьора Полетте говорит, что два дня назад отправила Кирка за птичьими яйцами на восточное побережье острова, и с тех пор его никто больше не видел.

– Может, он решил какое-то время пожить отдельно ото всех?

– Я тоже об этом думал и сказал об этом синьоре Полетте. Предложил подождать несколько дней, а потом отправиться на его поиски.

– Уверена, через день-другой Кирк объявится. Кстати, а ты не спрашивал о нем у Эбигейл? Она с ним чаще всех общается, возможно, и знает больше.

– Эбигейл также ничего не знает об исчезновении Кирка. Она была рядом, когда мы разговаривали с синьорой Полетте.

– Подождем еще несколько дней, прежде чем поднимать тревогу.

– Подождем, – кивнул Алессандро, принюхался. – А чем это так вкусно пахнет?

– Рыба, запеченная в золе с соусом собственного приготовления, – Ангелика улыбнулась и бросила взгляд на лист пальмы у костра, на котором стыли две большие рыбины, вымазанные в какой-то непонятной на вид субстанции.

– Правда? – Алессандро приблизился к девушке, обнял и поцеловал. – Знаешь, такой ты мне нравишься намного больше. Все отлично? – Алессандро заглянул Ангелике в глаза.

– Все великолепно, – отозвалась та и рассмеялась. – Можешь считать, что я просто стала нормальной.

– Рад это слышать, – Алессандро вновь поцеловал девушку. – Я уж думал, с тобой что-то серьезное приключилось.

– Со мной ничего, а вот с ним… – Ангелика посмотрела на Зеленого, сидевшего на шалаше, нахохлившись, прямо над входом. – Пока я готовила ужин, он умудрился опалить себе хвост.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Как видишь, летать он может.

– Ему повезло, иначе мы бы сегодня ели жареного попугая, – рассмеялся Алессандро, сжимая девушку в объятиях.

– Перестань, – Ангелика ударила кулачком Алессандро в грудь, улыбнулась. – Он же член семьи.

– Правда? А я и забыл, – Алессандро снова рассмеялся.

Чуть позже, поев, они лежали на земле под деревом, расстелив одеяло, и смотрели, как последние лучи солнца разбегаются по небосводу, окрашивая его в красно-оранжевые тона. Ангелика лежала перед Алессандро, ощущала его руку на своем животе и думала о том, что с каждым новым днем шансы на наличие у нее беременности повышаются. Дни бежали, а у нее все так же была задержка, время от времени ее тошнило, да и в туалет она бегала чаще обычного. Ее все так же отворачивало от рыбы, хотя есть ее не перестала, дабы не вызвать у Алессандро каких-либо подозрений. А еще ее начали посещать запоры и странные желания попробовать на вкус что-то необычное, ну, например, тот же песок. Ей даже начало казаться, что и грудь у нее увеличилась. Но в этом она не была уверена, так как уж слишком часто начала обращать внимание на свою грудь. Кто знает, может, ее мнимое увеличение груди – не более чем результат обычного самовнушения. В данном случае только время могло расставить все точки над "і". И все же внутреннее чутье девушки подсказывало ей, что она действительно беременна, что под сердцем у нее растет плод, ребенок Алессандро. Ангелика радовалась от осознания новой для себя роли, роли матери. Ощущать себя матерью было и странно, и радостно одновременно. Новые ощущения, с одной стороны, ее пугали, так как девушка не знала, какая из нее получится мать, но с другой, не просто радовали, а делали счастливой, окрыляли и вдохновляли, заставляли гордиться собой, ведь через много месяцев она даст жизнь новому организму, еще одному человеческому ребенку, уникальному уже тем, что он будет рожден у цивилизованных родителей, но волею судьбы вдали от цивилизации, на маленьком островке, затерянном где-то в Атлантике.

Ангелика накрыла руку Алессандро, все так же лежавшую на ее животе, своей, улыбнулась, чувствуя, как на глазах появляется влага. Нет. Внутри нее на самом деле происходят изменения. Такой чувствительной как сейчас она никогда не была прежде.

Она украдкой смахнула слезинку, скатившуюся по щеке. Алессандро еще рано знать о том, что она носит его ребенка. Точнее будущего ребенка, ведь оплодотворенная яйцеклетка – это еще далеко не ребенок. И не зародыш даже. Всего лишь семя, брошенное в благодатную почву… Всему свое время. Она скажет Алессандро, но позже, когда будет знать точно.

Глава 8

Ангелика

Кирк исчез. Распался на атомы. Не иначе. Алессандро исходил в его поисках весь остров, но даже волосинки с его головы не обнаружил. Синьора Полетте и та оказалась небезучастной к судьбе американца, также как-то отправлялась на его поиски. Безрезультатно. Или у Кирка каким-то чудом выросли крылья, и он улетел, или покинул его вплавь, что было, конечно же, не меньшим абсурдом.

Исчезновение Кирка повергло всех поначалу в шок, а затем в уныние, которое сменилось страхом перед неизвестным. Пугало даже не само исчезновение Кирка, а то, как он это сделал. Если бы он умер, нашли бы труп. Но ни трупа, ни одежды, ни каких-либо частей тела Кирка, которые могли бы рассказать о его смерти, обнаружено не было. Это не могло не пугать. Как не мог не пугать и Винченцо. Синьора Полетте часто жаловалась Алессандро на Винченцо. Рассказывала, что тот реже стал появляться в лагере. Когда же приходил, хватался за еду, никому не сказав ни слова, или подсаживался к Эбигейл, скалился как хищный зверь, а потом снова уходил из лагеря, сверкая глазами от злобы. Синьора Полетте считала, что Винченцо скатился до уровня первобытного человека. Дикий, заросший, давно забывший о внешнем виде. С каждым новым днем он пугал ее все больше. Как-то синьора Полетте попыталась уговорить Алессандро снова всем вместе жить в основном лагере. Алессандро предложение не понравилась, сказал: подумает. На том и разошлись.

Когда же Алессандро сообщил Ангелике о предложении синьоры Полетте, девушка расстроилась. Она не хотела жить с другими, не хотела снова видеть Винченцо. Мечтала о том, что будут жить с Алессандро и их ребенком в этом шалаше, вдали от остальных, отгородившись от тревог и опасностей окружающего мира, создав собственный мирок, в который доступ другим заказан.

В итоге Алессандро и Ангелика решили, что пока что будут жить отдельно, а как дальше будет – жизнь покажет.

О ребенке Ангелика говорить Алессандро не спешила, хотя уже точно знала, что он у нее будет. Переживала, как отнесется к новости Алессандро. Обрадуется или, наоборот, рассердиться? Разве это правильно растить ребенка в таких условиях? Впрочем, и условий никаких нет. Обычное существование животных.

Но сказать о ребенке Алессандро было необходимо. Ангелика понимала это. Через несколько недель у нее начнет расти живот и тогда и скрывать будет нечего. Уже сейчас Ангелика ощущала болезненное увеличение груди, сосков. Ей все труднее удавалось скрывать признаки беременности, особенно тошноту, рвоту, благо тошнило ее большей частью только по утрам, тогда, когда Алессандро находился в поисках пропитания. В конце концов, Ангелика решила рассказать Алессандро о беременности, как только представится подходящий случай. Но из-за исчезновения Кирка все оттягивала, понимая, что сейчас не лучшее время для такого разговора.

Исчезновение Кирка кроме того заставило Ангелику пересмотреть некоторые привычки. Например, она перестала покидать лагерь, боялась, как бы и она не исчезла подобным образом, да еще и со зреющим плодом под сердцем. Если и покидала лагерь, то только в сопровождении Алессандро. Прогуляться по берегу океана, посидеть на могилке Луизы. В основной лагерь она уже и дорогу забыла, не могла смотреть в глаза Винченцо после того, что тот собирался с ней сделать. И неважно было, что рядом будет Алессандро, или что синьора Полетте хочет ее видеть. Ее страхи были для нее, как и для любого другого человека, важнее всего остального…

Однажды Ангелика сидела на траве возле шалаша, наблюдая за Зеленым. Лицо девушки кривилось, то от подкатывавшей к горлу тошноты, то от улыбки, когда она наблюдала за тем, как попугай клювом пытается оторвать от земли сосуд с водой. Нарастающий топот чьих-то ног привлек внимание, заставил оторвать взгляд от попугая и взглянуть на джунгли, оглянуться в поисках Алессандро. С запозданием пришло понимание, что Алессандро в лагере нет, что он совсем недавно ушел на могилку дочери.

Кусты расступились, и Ангелика увидела Эбигейл. Страх в глазах и волнение на лице девушки заставили Ангелику пожалеть о том, что Алессандро не рядом с ней. Ангелика посмотрела за спину Эбигейл, ожидая увидеть там если и не стаю волков, то хотя бы одного волка уж точно.

Эбигейл, заметив Ангелику, устремилась к ней. Зеленый вскрикнул и вспорхнул на дерево.

– Где Алессандро? – Эбигейл опустилась на землю рядом с Ангеликой и выдохнула с шумом воздух.

– Ушел к Луизе.

– К Луизе? – удивление сменило тревогу на лице Эбигейл.

– Его дочери, – пояснила Ангелика, проглотив комок, подкативший к горлу.

– А, ну, да, – только и сказала Эбигейл, протянула руку, схватила сосуд с водой, открутила крышку и прижала горлышко к губам. Пила неаккуратно. Вода то и дело бежала по подбородку, падала на футболку, оставляя на ней темные пятна влаги.

– Что случилось?

– Вин, – при упоминании Винченцо страх скользнул на лицо Эбигейл, девушка глянула на джунгли, посмотрела на Ангелику, закрутила крышку и бросила сосуд на траву. – Ты знаешь, что он сумасшедший?

– Догадываюсь. Что он уже успел натворить?

– Пока ничего… Надеюсь… Но не уверена, – Эбигейл умолкла, минуту-другую молчала, а потом продолжила. – Он снова пристает ко мне.

Ангелике стало жалко Эбигейл. Кто как не она знала, на что способен Винченцо? Она знала, а вот Эбигейл нет, так как ни Ангелика, ни Алессандро ни словом не обмолвились о попытке Винченцо ее изнасиловать ни Эбигейл, ни кому бы то ни было еще.

– Он тебя… принуждает? – Ангелика заглянула Эбигейл в глаза.

– Нет, что ты, только на словах. Но его слова… Я даже перестала ходить на пляж. Мне страшно. Я боюсь Вина, боюсь, что… что он окончательно съедет с катушек. По сравнению с ним синьор Дорети просто эталон психического здоровья. По крайней мере, синьор Дорети ко мне не пристает… Знаешь, что меня пугает больше всего, Энджи?

Ангелика мотнула головой.

– Я как-то сказала Вину, по привычке, что если Кирк узнает, нам не сдобровать обоим. Это было или на первый, или на второй день после исчезновения Кирка, – уточнила Эбигейл. – Вин в ответ расхохотался и сказал, что об этом америкосе я могу не беспокоиться. Я спросила, почему. Он не ответил, только осклабился. Знаешь, как скалятся тигры, когда угрожают? Вот именно так. Мне тогда стало не по себе. После того случая я стала избегать Вина.

– Ты думаешь, это Винченцо виноват в исчезновении Кирка?

– Я не знаю. Очень может быть, судя по тому, как он себя ведет… Он опять приходил. Мне не нравится его взгляд. Когда я его вижу, у меня появляется ощущение, что Вин трахает меня даже не приближаясь. А сегодня он сунул мне руку между ног. Видела бы ты его член в это время. О боже, я думала, он вот-вот прорвет его трусы… К счастью, из шалаша вышла синьора Полетте и Вин отстал. Вин боится ее. Мне так кажется.

– А что ты хотела от Алессандро?

– Не знаю. Быть может, защиты. Синьора Полетте просила его, чтобы вы вернулись назад к нам. Мне кажется, Вин не посмеет ко мне прикоснуться, если будет знать, что мы снова все вместе, что в любую минуту Алессандро может прийти ко мне на помощь. Я боюсь, Энджи. Ужасно боюсь, – на глаза Эбигейл набежали слезы. – А что если… Нет, я не хочу об этом думать, – Эбигейл мотнула головой, утерла слезы, шмыгнула носом. – Вы должны вернуться, Энджи. Должны!

«Вернуться и поставить под угрозу мою жизнь? Жизнь моего ребенка?» – чуть было не сказала Ангелика, но вовремя спохватилась.

– Я не могу тебе этого обещать, Эби, – сказала она вслух, но поспешила добавить. – Но на это есть причины.

– Какие причины?

– Сейчас я не могу тебе этого сказать, но когда-нибудь ты обязательно узнаешь.

– Ладно, я все поняла, – Эбигейл поднялась на ноги. – Не стоило приходить. Лучше бы осталась в лагере… Передавай привет Алессандро.

Эбигейл развернулась и скрылась в джунглях, оставив Ангелику терзаться угрызениями совести и сомнениями, а не поступила ли она опрометчиво, отказавшись вернуться в основной лагерь.

Она смотрела, как Алессандро зачерпывает скорлупой кокоса воду из баллона, подносит к губам, пьет, делая медленные и глубокие глотки, затем кладет кокосовую скорлупу на траву, берет четыре черепашьих и три птичьих яйца, лежавших тут же, на пальмовом листе, и направляется к костру, точнее угольям, оставшимся от него. Смотрит, как он опускается на колени, оставляет яйца на траве, а сам берет ветку и начинает разгребать горячие, все еще пышущие жаром угли. Раскопав небольшую ямку, Алессандро кладет в нее яйца, сверху засыпает углями, садится на траву неподалеку и блуждает взглядом среди углей. Сегодня Алессандро даже не ходил рыбачить, только собрал яйца и вернулся в лагерь. Не хотел оставлять ее одну. Готов был несколько дней довольствоваться одними фруктами и яйцами, лишь бы не уходить надолго из лагеря.

Ангелика ощущала его тревогу. В каждом движении, в каждом жесте, в каждом взгляде, брошенном в ее сторону. Эти внимательные, наполненные в равной степени и заботой и обеспокоенностью взгляды заставляли ее робеть, нервничать. Иногда ей казалось, что Алессандро догадывается о ее беременности. Но чаще видела причину его озабоченности в том напряжении, которое черным саваном нависло над островом после странного во всех отношениях исчезновения Кирка. Ангелика также чувствовала это напряжение – тяжелое, гнетущее, густое, как туман. Будто гроза надвигалась. Но небо большей частью было малооблачным, если и шел дождь, то пугливый, точно мышь – не успевал начаться, как уже заканчивался, толком и не напоив землю водой.

Сверху донесся короткий крик попугая. Это был Зеленый. Ангелике не было нужды поднимать голову, чтобы убедиться в этом. Его гортанные, высокотональные истошные крики она уже научилась различать среди того птичьего гомона, который иной раз тревожил ее слух. Ангелика оставила крик Зеленого без внимания, что делала часто, когда сосредотачивалась на чем-то важном. Например, как в эти предполуденные минуты. Она наблюдала за Алессандро, чувствуя, что не может больше скрывать от него свою беременность. Она ждала подходящего часа, чтобы сказать ему, но из-за исчезновения Кирка и той неопределенности, которая охватила каждого из них после этого, все оттягивала момент признания. Все надеялась на будущее, более радостное, чем настоящее. Но будущее наступало, а поводов для радости не прибавлялось, только волнение все усиливалось. В какой-то миг Ангелика снова начала жалеть о том, что оказалась на этом острове. Несмотря на видимость свободы, она чувствовала себя так, будто заперта в доме. И хотела бы выбраться, да ключей нет.

Девушка поднялась с одеяла, расстеленного на земле рядом с шалашом, и подошла к Алессандро. Тот поднял голову и улыбнулся, будто подбадривая. Ангелика улыбнулась в ответ и опустилась на колени рядом с Алессандро, накрыла ладонью его руку.

– Я бы хотела с тобой поговорить, – начала она, раздумывая над тем, признаться ли Алессандро сразу, без долгих вступлений, или все же сначала прощупать почву. Остановилась на втором варианте, боясь огорошить Алессандро новостью.

– Судя по тому, как ты начала разговор, он обещает быть серьезным.

– Может быть… Вчера приходила Эби.

– Эбигейл? – уточнил Алессандро. – Странно, раньше она никогда не приходила к нам. И что она хотела?

– Она боится Винченцо.

Алессандро устремил взгляд на угли, поднялся, схватил ветку и принялся разгребать угли.

– Он пристает к ней, – продолжила девушка, наблюдая за Алессандро. – Эби подумала, что если мы вернемся в основной лагерь, ей будет спокойнее. Ведь рядом будешь ты. Кирк исчез, и она осталась беззащитна перед Винченцо.

– И что ты сказала? – Алессандро выкатил из кострища одно за другим яйца, оглядел их со всех сторон, заметил надтреснутую скорлупу на некоторых и пробормотал:

– Кажется, готовы.

– Я сказала, как есть. Сказала, что мы не можем вернуться и на то есть причины, – Ангелика умолкла, надеясь, что Алессандро заинтересуется этими причинами, но к ее огорчению Алессандро думал о своем.

– Я много думал над тем, стоит ли нам возвращаться в основной лагерь. Синьора Полетте. Теперь вот Эбигейл. Я беспокоюсь о них. И мне не дает покоя исчезновение Кирка. Я все никак не могу понять, куда он мог подеваться… Нет. Здесь что-то нечисто. И незнание подробностей только угнетает.

– Эби подозревает, что к исчезновению Кирка приложил руку Винченцо.

– Она так и сказала? – Алессандро посмотрел на девушку.

– Да.

– Я тоже об этом думал, – признался Алессандро. – Кирк не мог просто взять и исчезнуть… Дерьмо. Мы заперты на острове с психопатом. Если Винченцо убил Кирка, а поводов у него было более чем достаточно, то… – Алессандро развел руками… я хотел бы знать, как он это сделал… Нет, не хочу знать. Энджи, мы должны вернуться…

– Но… – начала, было, Ангелика.

– Так будет безопаснее, поверь мне, – Алессандро не дал ей закончить, обнял, коснулся губами лба девушки. – Рядом будут синьора Полетте, Эби и синьор Дорети. Они всегда смогут присмотреть за тобой, если… если я отлучусь из лагеря. Сейчас нам надо держаться вместе, милая. Всем вместе, как тогда, когда мы только попали на остров… Мне все равно, что будет со мной, но я не хочу, чтобы пострадала ты. Ты меня понимаешь? – Алессандро взял голову девушки в ладони и заглянул ей в глаза.

Ангелика не знала, что сказать, ожидала других слов от Алессандро, поэтому беспомощно хлопала ресницами, пытаясь собрать мысли в кучу. В отличие от основного лагеря их маленький с Алессандро лагерь казался ей чуть ли не оплотом безопасности. Где-то там был Винченцо, здесь же был Алессандро, готовый прийти к ней на помощь в любую минуту. А еще Ангелика не хотела ни с кем делить Алессандро. Хотела, чтобы все его внимание было сосредоточено на ней, но если они вернутся в основной лагерь, ему придется уделять внимание и остальным. Ангелика ловила себя на мысли, что это эгоизм, и Алессандро не ее собственность, но ничего не могла с собой поделать. Ее эгоизм становился только сильнее, когда она думала о том, что может лишиться своего маленького, может, и не идеального, но все же собственного мира, мира, где есть место только для них двоих, нет, троих – для нее, Алессандро и их ребенка.

«Я должна сказать ему прямо сейчас», – подумала девушку, чувствуя, как ее мир затрясся, готовый вот-вот обрушиться под тяжестью настоящего. Здравый смысл убеждал ее в правоте слов Алессандро, ведь вместе они действительно смогут противостоять чему угодно, но девушка, ведомая эмоциями, не желала слушать голос разума, поэтому была готова защищать свой мирок от какого-либо вторжения извне до конца.

– Ты не понимаешь, Алессандро, – от волнения голос Ангелики надтреснулся, она мотнула головой, то ли тем самым выражая свое несогласие, то ли хотела всего лишь движением головы убрать челку с глаз. – Как будет чувствовать себя наш… – Ангелика не договорила, так как раздался крик, заставивший разом смолкнуть всех птиц в округе. За ним последовал еще один.

– Алессандро! Ангелика!

Джунгли расступились, и Ангелика увидела синьору Полетте. Завидев Алессандро и Ангелику, женщина охнула и поспешила к ним, то и дело прижимая руки к лицу, к сердцу, словно те жили собственной жизнью, идущей вразрез с желаниями их хозяйки.

Ангелика почувствовала, как заволновалось сердце в груди, как застучало, заспешило навстречу неизвестному будущему. В какое-то мгновение девушка подумала, что хотела бы, чтобы настоящее замерло, застыло, утратило какую-либо связь с будущим, в данную минуту будущим, принявшим облик синьоры Полетте. Заметив же слезы на лице женщины, Ангелика поняла, что ее мир, такой дорогой и хрупкий, больше никогда не будет прежним.

Как это произошло? – спросил Алессандро у синьоры Полетте, протягивая скорлупу от кокосового ореха, до краев наполненную водой.

Женщина полулежала на траве и растирала грязными руками слезы по щекам. Судорожные всхлипы раз за разом вырывались из груди, дыхание сбилось. Казалось, она все силы отдала на то, чтобы прибежать сюда и сообщить новость, новость настолько ужасную, что Ангелика до сих пор не могла прийти в себя. Она стояла возле синьоры Полетте с глазами, полными слез, и дрожала. Платье синьоры Полетте, сплошь в латках и стежках, задралось по бедра, оголяя изрезанные реками-венами ноги, но женщина этого не замечала, погруженная в собственные мысли. Ангелика беспомощно взглянула на Алессандро, горя желанием оказаться в его объятиях, спрятаться там, отгородиться от опасностей и тревог окружающего мира, такого жестокого и несправедливого. Но Алессандро смотрел на синьору Полетте, поэтому не видел тот страх, что исказил лицо Ангелики.

– Я не знаю, – синьора Полетте шмыгнула носом. – Бедное, бедное дитя. Как же ей жить-то теперь дальше?.. Вчера сказала, что идет к вам, но вечером так и не вернулась в лагерь. Я подумала, у вас ночевать осталась. А утром, смотрю, выходит из леса, будто привидение. Кроме футболки на ней больше ничего не было. Я к ней. Спрашиваю. Что случилось, милая? Молчит. И взгляд, будто кто жизнь из тела выкачал. Ни искорки, ни надежды. Я снова спрашиваю. А она только головой мотает и ноги сжимает. Прошла рядом со мной. Смотрю ей вслед, а на ногах, на внутренней стороне бедер, будто кровь засохшая. Я за ней. Схватила за руку и снова спрашиваю. Эбигейл, что случилось? Может, резко схватила, но бог мне судья, не со злым умыслом это делала. И только тогда она мне сказала, что ее Винченцо изнасиловал… Бедное дитя… Видели бы вы бедняжку. В шалаше спряталась и оттуда ни ногой. Молчит, мыслями точно не в этом мире. Оставила с ней Сильвестра и бегом к вам.

– Сволочь, – Алессандро отстраненным взглядом посмотрел на яйца, лежавшие на траве возле потухшего костра, повернул голову к синьоре Полетте и сказал:

– Я должен ее осмотреть. Синьора Полетте, оставайтесь здесь, вместе с Ангеликой, а я побегу в лагерь.

– Нет, Алессандро. Я должна быть рядом с Эбигейл, – синьора Полетте ожила, поднялась на ноги. – Идемте все вместе.

Алессандро перевел взгляд на Ангелику.

– Я тоже пойду, – сказала девушка.

– Тогда поспешим. Мне не дает покоя кровь на ногах Эбигейл. Как бы… – голос Алессандро угас в отдалении.

Синьора Полетте и Ангелика двинулись следом. Синьора Полетте, отдавшая силы, чтобы добраться до Алессандро и Ангелики, теперь еле переставляла ноги. Ангелика шла рядом, не желая оставлять женщину одну, да и сама теперь ни за что бы не согласилась оказаться одна в джунглях.

Когда оказались в лагере, Алессандро стоял у входа в женскую половину шалаша, сложив руки на груди. Взгляд блуждал по земле, как будто что-то высматривая там, ресницы сошлись над переносицей, целая плеяда морщин изрезала высокий лоб. Рядом Ангелика заметила синьора Дорети. Тот сидел на земле, склонив голову и уткнувшись взглядом в травяной холмик у ног.

– Как она? – Ангелика приблизилась к Алессандро, взгляд метнулся в полумрак шалаша.

– Плохо. У нее шок, она не реагирует ни на слова, ни на прикосновения, тело в ссадинах и кровоподтеках, на шее синяки. Должно быть, этот ублюдок душил ее, чтобы утихомирить. На ногах засохшие пятна крови. Я боялся, что этот ублюдок травмировал ее вагину. При поверхностном осмотре я ничего такого не заметил, но в этом деле я не специалист. Кровотечение было внутренним, сейчас его нет. Будем надеяться, что серьезных травм у Эбигейл нет. Вот только как бы она не забеременела. Для Эбигейл этот ребенок стал бы бременем, а не счастьем. Не думаю, что она хотела бы его выносить, а потом родить. Но если она забеременеет, я даже не знаю, что мы будем делать со всем этим. Мы на острове, где нет условий ни для рождения, ни для воспитания детей и… и спокойствия для жизни, – добавил Алессандро мгновение спустя.

"Мы на острове, где нет условий ни для рождения, ни для воспитания детей…"

Память ухватилась за слова, сказанные Алессандро. Ангелика почувствовала смятение. Похоже, Алессандро совсем не будет рад, если узнает, что она беременна. А она-то надеялась, что он обрадуется, узнав, что будет отцом.

– Да, ты прав, – прошептала Ангелика. – Никаких условий… Я могу увидеть Эби? – спросила она, стараясь не смотреть в глаза Алессандро.

– Да, но поговорить с ней все равно не сможешь.

Ангелика скрылась внутри шалаша. Секунду-другую глаза привыкали к полумраку, жившему в шалаше. Кровь гулко стучала в висках, будто кто неловкий выбивал ритм на джембе[92], поискала глазами Эбигейл. Девушка сидела на своей лежанке, поджав ноги и уткнувшись взглядом в темный дальний угол шалаша. Внутри шалаша было жарко и душно, но Эбигейл сидела, закутавшись в шерстяное одеяло, точно испытывала холод.

Ангелика подошла к девушке, опустилась рядом на лежанку и положила руку ей на плечо.

– Эби, ты меня слышишь? Это я Ангелика, – Ангелика почувствовала, как сердце пронзили иглы боли при виде отрешенности, застывшей на лице Эбигейл. Тело девушки находилось здесь и сейчас, на ощупь было теплым, живым, а вот мысленно она было где-то там. На миг Ангелике показалось, что в голове у Эбигейл, как и в сердце, отныне живут только пустота и холод.

– Все будет хорошо, Эби. Не отчаивайся. Все будет хорошо, – сказала Ангелика и тут же ощутила всю нелепость и неуместность сказанного. Разве может будущее иметь светлые краски для молодой девушка, внутренний мир которой вывернули наизнанку, но сначала поиздевались над ним, вываляли в грязи, от которой вовек не очиститься?

Но Эбигейл, казалось, ее не слышала, а если и слышала, то не обращала внимания на слова Ангелики, как и на саму Ангелику. Все та же отрешенность на лице, замкнутость, будто кто высосал жизнь из этого бренного тела.

– Эби, – Ангелика наклонилась к Эбигейл и провела пальцами по ее щеке, но тут же отняла руку, подумав, что если бы они с Алессандро не решили покинуть основной лагерь, возможно, ничего этого и не было бы. Эбигейл не надо было бы покидать лагерь, чтобы попросить помощи у Алессандро, а ей не пришлось бы отказывать в этой помощи.

Ангелика закусила губу, стараясь удержать слезы, готовые ринуться из глаз. Если бы не ее эгоизм, не было бы тех угрызений совести, которые она испытывала в эти минуты. Ангелика не могла больше здесь оставаться, ей катастрофически стало не хватать свежего воздуха, жар опутал руки и ноги похлеще смирительной рубашки. Ненависть к Винченцо полоснула желудок, вызвав приступ тошноты.

Она не вышла, а выбежала из шалаша, словно за ней гнались призраки.

– Алессандро, мы должны что-то сделать, – девушка остановилась перед Алессандро с глазами, полными слез, и сердцем, снедаемым болью, силой воли пытаясь совладать с тошнотой.

– Я тоже так думаю, милая, – поддержала девушку синьора Полетте. – Нельзя оставлять все как есть.

– Ваши предложения, – Алессандро посмотрел на синьору Полетте, затем на Ангелику.

– Вы должны вернуться к нам Алессандро. Ты и Ангелика. А потом мы должны решить, что нам делать с Винченцо. Мы не можем допустить еще одного изнасилования.

– Я только "за", синьора Полетте. Но что вы предлагаете делать с Винченцо? Судить? Передать в руки полиции? Будь мы в Милане или ином городе, нет сомнений, так бы и стоило поступить, но не стоит забывать, что мы находимся на необитаемом острове. Здесь нет ни судов, ни полиции. Нет ничего из того, что создало человечество для привлечения к ответственности преступников. Как нам поступить в этом случае? Возложить на себя роль судей? Стать полицией? Хорошо. Допустим, мы поймаем Винченцо. Что мы будем с ним делать дальше? Лично я не знаю. Вот вам мой ответ.

Ангелика ощутила головокружение, опустилась на землю и закрыла глаза. Услышала, как зазвенел воздух, когда Алессандро замолчал, и возникла пауза в разговоре.

Синьора Полетте не знала, что ответить Алессандро. Именно так расценила Ангелика ее натужное сопение. Но и она сама не знала, что им делать с Винченцо. Знала лишь, что не сможет обрести спокойствие на острове, пока тот бродит где-то рядом. Не хотела стать следующей его жертвой, жертвой человека, не сумевшего обуздать животные инстинкты, жертвой самца, главным желанием которого является удовлетворение сексуального голода и должно быть сошедшего с ума из-за этого.

В том, что Винченцо сошел с ума, Ангелика больше не сомневалась, была уверена, что только сумасшедший способен надругаться над женщиной.

Сумасшедший или самец (назвать это существо мужчиной у Ангелики язык не поворачивался), движимый животными инстинктами, одержимый, откинувший голос рассудка и не видящий перед собой ничего и никого, кроме вожделенной цели. Сумасшествие и одержимость – названия одного явления.

– Убить. Его надо убить, – голос синьора Дорети, негромкий, но твердый, нарушил затянувшуюся паузу.

Ангелика посмотрела на синьора Дорети. Тот все так же сидел на земле, только голова поднята, а взгляд устремлен куда-то в джунгли. Ангелика и хотела бы увидеть в его глазах хоть дольку какого-либо помешательства, да только не было его там, сколько ни всматривайся. Ангелика и не всматривалась. Сама желала Винченцо смерти, так как понимала, что это единственный выход из сложившейся ситуации. Избавиться от одного ради душевного спокойствия остальных. Даже пожалела, что когда-то давно спасла его. Ужаснулась мысли, но приняла ее как родную. Здесь, вдали от цивилизации, милосердие убивает, а жестокость помогает выжить.

– Ты в своем уме, Сильвестр?! – синьора Полетте всплеснула руками. – И как только тебе такое в голову пришло? Молчи лучше, чем предлагать брать грех на душу.

Ангелика заметила, как Алессандро оторвал взгляд от земли и поднял голову, но сделал это так медленно, что девушке показалось, что делал он это даже нехотя, будто кто невидимый толкал его подбородок вверх, в то время как он сопротивлялся этой загадочной силе.

– Синьор Дорети прав, синьора Полетте, – сказал он. – Смерть Винченцо – это единственное наше спасение от страха за свое будущее, свою жизнь и жизнь тех, кого мы любим, – при этих словах Алессандро посмотрел на Ангелику. От Ангелики не укрылась боль, сквозившая во взгляде Алессандро, будто говорил он слова через силу, идя на поводу у все той же невидимой силы.

– Да что вы такое говорите? – ужас исказил лицо синьоры Полетте. – Вы что с ума посходили? Предлагаете убить человека и взять грех на душу? Да кто же в здравом уме добровольно согласится на это злодеяние? Я слабая женщина, верующая, не желаю, чтобы черти в аду издевались над моей душой.

– Вы думаете, я хочу брать грех на душу? – Алессандро посмотрел на синьору Полетте. – Я не убийца и, надеюсь, никогда им не стану. Я только говорю, что в смерти этого ублюдка наше спасение. А он заслуживает смерти. Мы с Ангеликой вам не говорили, синьора Полетте, но на месте Эбигейл могла быть Ангелика. Винченцо… – Алессандро на мгновение умолк, подбирая слова, – …То, что сделал этот ублюдок с Эбигейл, он собирался сделать с Ангеликой, но, благо, я был неподалеку. Смерть Кирка, а я уверен, что именно смерть забрала от нас Кирка – также, вероятно, дело его рук. Не знаю, как именно он это сделал, но, думаю, это его рук дело. И если мы сохраним этому говнюку жизнь, боюсь, что это будут его не последние злодеяния. Мы должны его найти, прежде чем он найдет нас, и судить. На этом острове мы подданные и мы же власть. Мы судим и… и мы же приводим в действие приговор, каким бы суровым он ни был.

– Я это сделаю. Я убью Винченцо.

Глаза всех без исключения устремились на синьора Дорети. Мысль об убийсте человеческого существа претила Ангелике, но если это сделает кто-нибудь другой, ради блага других, почему бы и нет.

Ангелика снова ужаснулось той жестокости, что поселилась у нее в груди. Если так пойдет и дальше, она собственноручно лишит Винченцо жизни. Все ради спасения собственной жизни и жизни того маленького существа, что зрел в ее теле.

Но синьора Полетте была непреклонна.

– Сильвестр, если ты не умолкнешь, богом клянусь, возьму грех на душу, своими же руками тебя задушу… Мы должны что-то придумать, никого не убивая. В конце концов, мы же люди, а не звери.

– Хорошо, – кивнул Алессандро. – Вы пока думайте, синьора Полетте, а я тем временем перенесу наши с Ангеликой вещи.

– Я помогу тебе, – сказала Ангелика скорее из вежливости, чем руководствуясь желанием действительно помочь. Тошнота не покидала ее, хоть и была относительно слабой. Относительно – она могла с ней бороться без опустошения собственного желудка. А вот головокружение прекратилось, зато на смену ему пришла странная, лишающая какого-либо желания двигаться, слабость.

– Нет, милая. Оставайся в лагере. Я сам справлюсь.

– Береги себя.

Алессандро ничего не сказал, развернулся и скрылся среди деревьев.

– Устала я с вами, – вздохнула синьора Полетте. – Пойду, прилягу.

Ангелика смотрела, как синьора Полетте, шаркая, направляется к шалашу, исчезает в нем. Ангелика подумала, что и сама была бы не против отдохнуть, полежать в тени дерева, а может, даже вздремнуть час-другой. Забыть о настоящем с его неиссякаемыми тревогами. Хотя бы ненадолго, если нет возможности забыть навсегда.

Ангелика перебралась под ближайшее дерево и легла, ощущая каждой частичкой тела неровности земли. Пожалела об одеялах, оставленных в маленьком лагере, увидела, как синьор Дорети бросил на нее короткий взгляд, поднялся с земли и скрылся в мужской части шалаша. Но вскоре появился, держа в руках одеяло, приблизился к ней и опустился на колени, улыбнулся и протянул его ей. И снова девушка не заметила ни грамма безумства в его глазах, лишь печаль.

– Спасибо, – Ангелика улыбнулась в ответ, расстелила одеяло, легла, смотрела, как синьор Дорети идет к шалашу, точно старый пес к родной будке. Затем перевела взгляд на небо, подернутое тонкой пеленой облаков, слышала крики птиц, доносившиеся из джунглей, жужжание насекомых.

Жизнь продолжалась.

Рука девушки дернулась и черепахой поползла к животу, забралась под футболку. Ангелика улыбнулась. Жизнь действительно продолжалась. Страхи, сомнения, тревоги. Жизнь это нисколько не беспокоило. Она бежала своим чередом без оглядки на все эти мелочи, мелочи, свойственные бренному, но чуждые вечному.

Ангелика провела рукой по животу и закрыла глаза. Пройдет не так уж много времени, и она сможет почувствовать внутри себя движения маленького существа, существа слабого и к тому же смертного, но которому, тем не менее, суждено стать частью вечного. И по-другому не бывает. Бренное всегда является частью вечного.

Глава 9

Ангелика

– Эбигейл! Эбигейл! Где ты, милая?!

Ангелика проснулась. Крики неслись по округе, рвали тишину и тревожили сознание. Она ненадолго закрыла глаза, но, оказалось, проспала несколько часов. Солнце давно уже оставило позади точку зенита и теперь гусеницей ползло к горизонту. Ароматы цветов пьянили, кружили голову. В другой раз она бы этому только обрадовалась, но сейчас, когда она была беременна, они вызывали у нее отторжение. Ароматы казались слишком насыщенными или, возможно, это ее носовые рецепторы были излишне чувствительны к ним.

Девушка приподнялась на локте, все еще сонная, не понимающая, что за крики улавливают ее уши. Заметила синьору Полетте у шалаша. Женщина стояла у входа на женскую половину и бросала тревожные взгляды в сторону джунглей.

– Что случилось, синьора Полетте? – Ангелика поднялась на ноги и приблизилась к женщине.

– Эбигейл… Эбигейл пропала… Проснулась, а ее нет в шалаше… Боже правый, зачем я только уснула?.. Куда же она подевалась?..

– Не стоит волноваться, синьора Полетте. Я уверена, Эбигейл сейчас вернется. В туалет захотела. Вот и оставила шалаш, – попыталась успокоить женщину Ангелика, хотя и сама не была уверена в истинности своих слов. Будь Эбигейл прежней, о ней можно было не беспокоиться, но сейчас, после того, что случилось… Впору было волноваться.

– Твои слова да богу в уши, милая, – между тем сказала синьора Полетте. – И все же беспокоюсь за нее. Где же она? Могла бы криком дать о себе знать… А где Сильвестр? Сильвестр, ты где?! – синьора Полетте покрутила головой, точно курица в поисках куда-то запропастившихся цыплят, развернулась и скрылась на мужской половине шалаше. Не успела Ангелика опомниться, как женщина вернулась с еще большей тревогой на лице. – Его нет в шалаше. А он-то куда подевался? Сильвестр! Сильвестр!

Птицы умолкли в джунглях, напуганные криками синьоры Полетте. Минуту-другую Ангелика и синьора Полетте вслушивались в тишину, надеясь на скорый крик-ответ, но только насекомые жужжали, пролетая поблизости.

– Не нравится мне это, – всплеснула руками синьора Полетте. – Эбигейл, а теперь Сильвестр. Где же они?

– Нам не стоит волноваться, синьора Полетте… – начала, было, Ангелика, но тут же осеклась, услышав крик, повторенный дважды: "Сюда! Сюда!".

Ангелика замерла. Она не узнала голос кричавшего. Возможно, из-за тех панических ноток, которыми был полон крик. Девушка почувствовала, как екнуло сердце. Испуганный взгляд устремился к синьоре Полетте. Женщина стояла с побелевшим лицом и вертела головой, точно вертишейка, пытаясь понять, в какой стороне кричали. Губы ее подрагивали, руки прижаты к груди.

– Сильвестр… О, боже… Это был Сильвестр, – расслышала Ангелика ее бормотание. – Никак оттуда кричал, – синьора Полетте посмотрела туда, где в сотне-другой метров должен был быть берег океана.

– Сюда! Сюда!

Ветер принес издалека новый крик, зашелестел листвой, качнул верхушки деревьев.

– Сильвестр! Я иду! Иду уже! – синьора Полетте охнула, взмахнула руками и побежала прочь из лагеря.

– Синьора Полетте, давайте подождем Алессандро, – Ангелика попыталась ее остановить, чувствуя, как страх захватывает ее целиком, ядом расстекается по телу, попадает в душу.

Рядом с потухшим кострищем девушка заметила некоторые вещи, оставленные в их с Алессандро лагере – одеяла, пустые сосуды из-под воды, баллон с водой, кое-какие столовые принадлежности, созданные Алессандро собственноручно. Значит, Алессандро возвращался, пока она спала, а теперь снова ушел.

Ангелика увидела, как синьора Полетте скрылась за деревьями и, недолго думая, побежала за ней. Она не хотела оставаться одна. Ей и так было страшно, а испытывать страх в одиночестве было невыносимо. Переполненная плохими предчувствиями, Ангелика бежала позади синьоры Полетте, слышала, с каким трудом вырывается дыхание из груди женщины. Несколько раз синьора Полетте спотыкалась о коренья деревьев и падала. Казалось, ее ноги, короткие, кривоватые и толстые, совершенно не были приспособленны к бегу, особенно в джунглях. Благо Ангелика была рядом, помогала женщине подняться.

Некоторое время спустя впереди между деревьями сверкнул просвет. Деревья расступились, и они оказались на берегу. Ноги ступили на мягкий горячий песок, заставив их сосредоточиться на настоящем, оторвать внутренний взор от будущего, хоть и близкого, но по-прежнему неведомого и пугающего.

Ангелика стояла на берегу, чувствуя, как колотится сердце в груди, как гонит кровь по телу, заставляя ее стучать маленькими молоточками в висках. Капельки пота скатывались по спине и груди девушки, рот жадно хватал свежий, насыщенный солью океанический воздух. Налетавший с океана бриз, словно благословение небес, остужал ее разгоряченное, то ли страхом, то ли бегом тело, заставляя ее желать, чтобы эти мгновения неописуемого блаженства никогда не заканчивались.

В нескольких десятках метрах впереди древним стариком ворчал океан. Гребни волн пенились, как пена в бокале, наполненном шампанским, вода, чистая как слеза, искрилась синевой. Над гребнями, едва не касаясь своими обтекаемыми телами поверхности океана, носились олуши. Некоторые поднимались выше, складывали крылья и точно летчики-камикадзе неслись навстречу воде, чтобы исчезнуть в ней, расствориться и возродиться, как феникс из пепла, над поверхностью океана с некой рыбешкой в длинном клюве.

– Вон он! – услышала Ангелика восклицание синьоры Полетте. – Слава тебе, Господи! Живой!

Ангелика побежала взглядом по берегу. В сотне метров от себя увидела в полосе прибоя коленопреклоненного синьора Дорети.

– Сильвестр я здесь! Мы уже идем! – синьора Полетте не успела перевести дух, как снова побежала, загребая босыми ногами песок.

– Сюда! Сюда! – синьор Дорети замахал рукой, крик сорвался на рыдания, наполнившие сердце Ангелики ужасными предчувствиями и заставившими ее бежать быстрее.

Предчувствия не подвели. В сердце, будто кто всадил раскаленный добела нож, когда она, опередив синьору Полетте на несколько десятков метров, подбежала к синьору Дорети. Застыла рядом с ним, дыхание перехватило, слезы хлынули из глаз, стон вырвался из груди. Ангелика упала на колени, не в силах поверить виденному. Хотела бы, чтобы это был сон, кем-то или чем-то навеянный кошмар, но нет. Настоящее обрушилось на нее ушатом холодной воды, налетело тропическим ураганом и выбило почву из-под ног. Ангелика повалилась на песок рядом с рыдающим синьором Дорети. Девушка закрыла глаза, ей стало не по себе. Не хотела видеть то, что видела. Отказывалась в это верить. Но ничего не оставалось, как поверить, поверить и принять, как бы это ни было трудно.

Ангелика открыла глаза. Ничего не изменилось. На мокром песке прямо перед ней на спине лежала Эбигейл. Шорты и футболка мокрые. Кое-где на ногах, руках, лице все еще виднеются капельки воды, серебрятся в лучах солнца, точно жемчужинки. Волны накатывали на берег, дотрагивались до ног Эбигейл, поглаживали их, будто никак не желая отпускать ее. Эбигейл выглядела спящей. Закрытые глаза, тело недвижимо, как и у спящего человека. Казалось, протяни руку, тронь за плечо, и она проснется. Ангелика так и сделала, протянула руку и тронула за плечо, даже тряхнула слегка, но ничего не произошло. И не могло произойти. Эбигейл была мертва. Ангелике даже не надо было чувствовать холод ее кожи, видеть синюшность и одутловатость лица и шеи, чтобы понять это. Она просто чувствовала это, и чувства ее не подвели. К сожалению. Слезы бежали из глаз, но она их как будто не замечала, все смотрела на лицо Эбигейл, пока не почувствовала подступившую к горлу дурноту, отвернулась, услышала восклицание синьоры Полетте, а затем и плач.

Ангелика отползла в сторону и вперилась взглядом в песок. Помогло, дурнота отступила, оставив после себя лишь горечь во рту. Наполнила грудь воздухом и вытерла слезы с глаз. Села на песок и обратила взгляд на океан. Он снова нанес удар и забрал еще одну жизнь. Жестокость океана другого человека могла бы поразить, но Ангелика с ней давно уже свыклась, приняла ее как само-собой разумеющееся, как что-то, что невозможно избежать, поэтому с этим и не стоит бороться. Ангелика давно уже поняла, что океан – соперник, которого нельзя победить, так как он непобедим, поэтому сдаться на его милость – лучшее, что может сделать человек, оказавшийся в его власти.

Горизонт почернел, ветер сильнее задергал за волосы, а где-то загромыхало, но Ангелика ничего этого, казалось, и не заметила. Слышала плач синьоры Полетте, всхлипывания синьора Дорети и жалась взглядом к посеревшему океану в тщетной надежде на его милость.

Эбигейл похоронили этим же днем, едва отгремели последние раскаты грома, а ветер разогнал пухлые, точно взращенные на гормонах свинцовые тучи. Ангелика все никак не могла поверить в случившееся. Еще утром Эбигейл была жива и вот… Какой кратковременной может быть человеческая жизнь, и какой не ценимой. Ангелика не сомневалась в том, что Эбигейл наложила на себя руки. Бедняжка, не вытерпела того ада, в который превратилась ее душа после того, что с ней сделал… Ангелика даже имя хотела забыть этого ублюдка. С этих самых пор. Смерть Эбигейл только добавила ненависти, ненависти и страха. Как никогда прежде Ангелика хотела покинуть этот остров. Как никогда прежде мечтала о том, чтобы он остался только в ее воспоминаниях. И как только она умудрилась забеременеть? И где?! На острове, затерянном где-то в Атлантике. Более того, на острове, где от жизни до смерти такой короткий шаг.

Смерть Эбигейл потрясла всех. Алессандро впал в самый настоящий ступор, едва услышал о смерти Эбигейл. Когда же увидел ее мертвое тело, первым делом опустился возле него на колени и принялся нащупывать пульс, будто не желая верить тому, что видели глаза. Хотя один внешний вид тела Эбигейл вряд ли у кого мог оставить сомнения в ее смерти. И все же оставлял. Никто не хотел верить, никто не хотел принимать. Но жизнь, как и океан, часто бывает безучастной к человеческим желаниям, желаниям простого смертного, пусть даже величающего себя венцом природы, ставящего себя на высшую ступень эволюционного развития. Как и смерть, лучшая подруга жизни, ее старшая сестра и единственная возлюбленная. Вдвоем кружатся они в вечном танце бытия и небытия, не щадя никого – ни бедного, ни богатого, ни умного, ни дурака, ни старого, ни молодого. Молодого. Именно молодость Эбигейл не давала до конца принять ее смерть. Ей даже не было двадцати пяти. Девушка в расцвете сил и красоты, у которой должна была быть вся жизнь впереди и… и которая покончила с ней, как с какой-нибудь досаждавшей заразой, болезнью, применив для этого самое сильное средство из всех когда-либо существовавших – смерть. Так или иначе, это был выбор самой Эбигейл, правильный или нет, это не так уж и важно.

Эбигейл хоронили рядом с могилкой Луизы. Синьора Полетте, синьор Дорети, Ангелика и Алессандро. Они стояли и смотрели на яму с телом, завернутым в одеяло, и думали каждый о своем. Синьора Полетте, как водится, произнесла короткую речь. О плохом не говорила, только о хорошем, тем самым отдавая память той, которая уже никогда не наполнит грудь воздухом и не услышит криков птиц. Потом засыпали яму землей и песком, сверху Алессандро поставил крест, заранее сооруженный из веток. Какое-то время после этого стояли у могилы Эбигейл, ничего не говоря, только вспоминая, недоумевая и в итоге принимая.

Когда вернулись в лагерь, солнце успело спрятаться за горизонтом. Синьора Полетте сразу скрылась в шалаше. Синьор Дорети отошел в сторонку, сел под деревом и, казалось, задумался. Алессандро не спешил идти спать, сначала занимался кое-какими мелочами по хозяйству, затем расстелил одеяло под деревом и улегся под открытым небом. Ангелика же долгое время сидела у шалаша и смотрела на звезды, спать не хотелось. Из головы не выходила Эбигейл, разговор с ней, ее слова, опасения и сомнения. Когда мысли об Эбигейл утомили ее, она переключилась на беременность, но эти мысли только усугубили ее и без того паскуднейшее настроение. В какой-то миг Ангелика ощутила себя слабой и уязвимой, будто мышь, у норки которой притаилась лиса. Девушка не могла и не хотела больше терпеть одиночество, встала с земли и направилась к Алессандро, опустилась рядом на одеяло. Он не спал, улыбнулся ей в темноте. Она легла к нему спиной, и он обнял ее, прижался губами к затылку. Ангелика почувствовала, как страх и одиночество начали покидать ее, сменяясь непонятно откуда взявшейся радостью и уверенностью, уверенностью в том, что пока рука Алессандро покоится на ее животе, ей нечего бояться, ей и ее будущему ребенку.

– Вы не видели Сильвестра? – спросила их на следующее утро синьора Полетте, едва показавшись из шалаша. – Вчера он мне показался каким-то странным. Как бы не натворил чего.

Ангелика лежала на одеяле, сладко потягивалась и наблюдала, как Алессандро разводит костер.

– Нет, синьора Полетте, – отозвался Алессандро. – Сегодня утром я его еще не видел. Не волнуйтесь, может, прогуляться пошел. Смотрите, какое утро хорошее, самое время для прогулки.

Ангелика зевнула и улыбнулась, заметив над головой в кроне дерева, под которым лежала, парочку попугаев. Один из них, по-видимому самочка, сидел, взъерошив зеленые перья, второй же "топал" по ветке рядом и то и дело покрикивал, словно муж жену поучал. Солнечные лучи весело растекались по стволу дерева, стекали на землю и терялись среди травы. Солнце, отдохнувшее после долгой ночи, с упорством скалолаза поднималось на небо, обещая в скором будущем залить мир теплом и светом. От мрачных вчерашних мыслей у Ангелики не осталось и следа, даже изредка докучавшие воспоминания об Эбигейл не могли унять той радости, что рождалась в сердце Ангелики в эти минуты.

– С каких это пор он начал совершать утренние прогулки? – синьора Полетте окинула взглядом лагерь. – Горе ты мое, горе, – вздохнула женщина, развернулась и скрылась в мужской половине шалаше.

Когда синьора Полетте вновь показалась на улице, в руках она держала парочку одеял. Женщина отошла от шалаша, бросила одно из них на землю, второе ухватила двумя руками и встряхнула.

– Сколько пыли, – синьора Полетте поморщила нос, а Ангелика улыбнулась, пыли-то в одеяле было не так уж и много. Ангелика не удивилась бы, узнав, что синьора Полетте вытряхивает одеяла каждый день.

– Милая, я тебя побеспокою, – синьора Полетте приблизилась к дереву, под которым лежала Ангелика, и забросила на одну из его ветвей одеяло. Ангелике пришлось перебраться под другое дерево. Между тем синьора Полетте повертела головой. – Никто не видел моей выбивалки? Куда она запропастилась? Всегда у шалаша лежала, а тут на тебе.

– О какой выбивалке вы говорите, синьора Полетте? – Алессандро смотрел, как разгорается костер, но, услышав вопрос синьоры Полетте, повернул к ней голову.

– О дубинке, которую сделал для себя Кирк. Я ею всегда одеяла выбивала.

– Не знаю, синьора Полетте. Я ее не видел.

Ангелика так же мотнула головой.

– Что же это за наказание такое? – синьора Полетте всплеснула руками, отломала от дерева ветку и принялась за одеяло. Покончив с одним, женщина взялась за другое, затем отнесла одеяла в шалаш и вернулась с остальными.

Ангелика наблюдала за синьорой Полетте, пока ей это не надоело, тогда она легла на спину и смотрела, как по небу ползут седые полоски облаков. Внезапно девушка вздрогнула. Над островом прокатился вопль, от которого у нее по коже побежали мурашки. Алессандро, колдовавший над костром, разогнулся и устремил взгляд в джунгли. Синьора Полетте же застыла с веткой в руке, готовая выбивать очередное одеяло. Но тут прозвучал еще один вопль, и ветка с тихим шорохом упала на землю.

– Матерь Божия, – всхлипнула синьора Полетте. – Никак Сильвестр кричит.

– Оставайтесь в лагере, – сказал Алессандро женщинам. – Я пойду, посмотрю, что случилось.

– Ты хочешь, чтобы я с ума сошла от переживаний? И не подумаю, – сказав это, синьора Полетте подхватила ветку, оброненную ранее, и скрылась в джунглях.

– Я тебя одну не оставлю, – Алессандро посмотрел на Ангелику.

– И я одна не останусь, – девушка закусила губу, чувствуя, как страх, о котором она успела уже позабыть, змеей заползает в сердце.

– Тогда пойдем вместе.

Ангелика кивнула, хотя предпочитала никуда не идти. Зачем? Увидеть еще один труп? Алессандро взял ее за руку, будто боялся, что она потеряется. Мгновение спустя джунгли сомкнулись за их спинами.

– Убить хотел! Я его убить хотел! – выл синьор Дорети, зажимая окровавленный бок рукой.

Ангелика стояла, утопив взгляд в океане, не желая смотреть на то, как Алессандро пытается осмотреть рану синьора Дорети. От вида крови ее мутило, начинала кружиться голова, поэтому она предпочитала разглядывать океан, а не рану синьора Дорети.

Для того, чтобы отыскать синьора Дорети, им пришлось пересечь едва ли не весь остров. Они нашли его у восточной оконечности острова, у скалы, на которой гнездилась небольшая колония птиц. Синьор Дорети сидел на песке и выл, прижимая руку к боку. Рядом валялась дубинка Кирка. Песок у его ног окрасился в красный цвет, но, судя по живости синьора Дорети, тот был явно не на пороге смерти. Хотя очень сильно перепугал синьору Полетте. Она едва не потеряла сознание, увидев кровь, вытекающую из раны на его боку, и теперь она стояла возле него на коленях и лила слезы на горячий песок.

– Какой же ты дурак, Сильвестр. Ты же умереть мог.

– Я его убить хотел! – гнул свое синьор Дорети.

– Взять бы тебя да стукнуть этой дубинкой. Тогда поумнел бы, – синьора Дорети подняла с песка дубинку, ту самую, которую искала утром, и которой собиралась выбить одеяла. – Это же надо, храбрец, какой нашелся. Говорила, – сиди в лагере и от меня ни ногой. Нет, вздумалось ему, видите ли, суд вершить… Что с ним, Алессандро? Он будет жить?

– Судя по тому, какую он проявляет прыть, не давая мне возможности осмотреть его, по всей видимости, будет, но точнее ничего сказать не могу, пока не увижу рану… Синьор Дорети, да можете ли вы хотя бы минутку посидеть спокойно! – рассердился Алессандро.

Синьор Дорети притих. Ангелика отвернулась от океана и посмотрела на цепочку следов, убегающую прочь от того места, где сидел синьор Дорети. Это были следы от босых ног Винченцо. Ангелика смотрела на следы, оставленные Винченцо, и ей казалось, что она видит его самого. Страх и ненависть охватили ее одновременно. В эти минуты она и ненавидела Винченцо, и боялась. Хотела бы, чтобы он умер. Ох, как бы она хотела этого! Кирк, Эбигейл, а теперь вот синьор Дорети. Кто следующий? Она? Алессандро? Синьора Полетте?

– С ним все будет хорошо, синьора Полетте, – успокоил женщину Алессандро.

– Синьору Дорети повезло, рана неглубокая. Главное, чтобы заражения не было… Не двигайтесь, синьор Дорети. Чем меньше будете двигаться, тем быстрее закончится кровотечение. В лагере, в спасательном комплекте остались кое-какие таблетки, мазь. Неплохо было бы обработать рану… Синьора Полетте, вы не против, если я оторву кусок от вашего платья? Мне надо чем-то перевязать рану.

– Конечно, Алессандро, – всхлипнула женщина. – Рви, сколько нужно. Мне оно все равно уже не пригодится, разве что на собственные похороны. А они наступят очень скоро, если этот дурак вытворит еще что-нибудь подобное, – женщина осуждающе взглянула на синьора Дорети, но тот не видел ее взгляда, так как на спускал глаз с цепочки следов, убегающей вдаль.

– Я убью его. Убью, – пробормотал синьор Дорети.

– Умолкни же ты, наконец, – осадила его синьора Полетте, подняв дубинку. – Иначе, ей богу, приложу вот этой самой дубинкой. Авось да поумнеешь.

– Одного не могу понять, – озадаченность появилась на лице Алессандро, – чем Винченцо нанес рану. Края ровные, будто острым ножом резанул… Синьор Дорети, что было в руках у Винченцо, когда он напал на вас?

Синьор Дорети отпустил взглядом следы на песке, посмотрел на рану, которую Алессандро уже успел перевязать, и сказал:

– Нож.

– Нож? Где же он взял его? Ничего не понимаю. На острове был только один нож, тот, который… – догадка осенила Алессандро. В тот же миг взгляд его метнулся к Ангелике, будто убеждаясь, что она здесь, рядом с ним. – Чертов ублюдок, и когда он только успел, – Алессандро побежал взглядом по следам, оставленным Винченцо. – Пока он у него, о спокойствии мы можем только мечтать.

Алессандро поднялся с песка.

– Синьора Полетте, отведите синьора Дорети в лагерь. Ангелика вам поможет.

– Алессандро, ты что задумал? – холодок пробежал по спине Ангелики.

– Действительно, Алессандро, что ты задумал? – вторила девушке синьора Полетте.

– Не беспокойтесь, все будет хорошо, – губы Алессандро тронула улыбка. – Я скоро присоединюсь к вам, только решу кое-что и сразу назад.

– Алессандро, что ты задумал? – слезы блеснули на глазах Ангелики.

Алессандро приблизился к девушке, на миг прижал к груди, коснулся губами ее волос.

– Не волнуйся, милая. Все будет хорошо. Я отлучусь ненадолго. Вы не успеете дойти до лагеря, как я вас догоню. Обещаю.

Ангелика чувствовала, как ее тело отбивает легкую дрожь, будто кто пропускал через него небольшие разряды электричества. Она бы и хотела поверить Алессандро, но не могла. Когда-то маленькая девочка уже поверила этому "обещаю" и то, к чему это привело, уже стало историей.

“– Папочка, мне страшно.

– Все будет хорошо, милая. Нас немного потрясет, а потом перестанет.

– Обещаешь, папочка?

– Обещаю, милая”.

– Я должна тебе кое-что сказать Алессандро, – слезинка скатилась по щеке девушки.

– Потом, милая. Потом, – Алессандро прижал палец к губам Ангелики. – Когда я вернусь, ты мне все скажешь. Договорились?

Ангелика не смогла ответить из-за комка, застрявшего в горле. Только кивнула. Хотела вытереть слезы, но руки как будто онемели, не слушались.

– Не плачь, милая. Я скоро вернусь, – Алессандро улыбнулся, развернулся и побежал вдогонку за убегающими вдаль следами.

Ангелика вяло перебирала ногами, двигаясь за синьорой Полетте и синьором Дорети в лагерь. Брела как в тумане, только туман был не вокруг нее, а внутри. Слева рокотал океан, справа стройными рядами выстроились пальмы. Но девушка ничего этого не замечала, предчувствие надвигающейся катастрофы не покидало ее ни на секунду, свадебным шлейфом тянулось позади, готовым в любой миг превратиться в удавку.

"Я не сказала ему, не сказала"

Мысль держала крепко, липкой сетью оплела сознание девушки, и не было от нее спасения. Ангелика пыталась отвлечься, но не могла. Каким-то внутренним, присущим только женщинам, чутьем она чувствовала, что должна во что бы то ни стало рассказать Алессандро о ребенке. Именно сейчас, в тот краткий миг, что длилось настоящее. Острое и трепещущее, это чувство было большим, чем простое желание сообщить приятную новость.

Насущная потребность. И даже больше – обязанность.

Ангелика шаркала ногами по песку, слезы вновь ожили и побежали по щекам. Пройдя очередные несколько метров, она оборачивалась и смотрела на три неровные цепочки следов, уходящие вдаль и теряющиеся за изгибом береговой линии. Каждый новый шаг давался ей с трудом, будто кто привязал к ее ногам гири, способные менять свою массу по мере движения человека. Шаг вперед увеличивал массу гири, шаг назад – уменьшал. Ее тянуло назад, тянуло с силой, способной потягаться с силой притяжения Земли. Внутри все переворачивалось от осознания того, что она сейчас не рядом с Алессандро, что так и не сказала ему о том, о чем давно следовало сказать.

– Милая, что опять стряслось? – синьора Полетте подвела синьора Дорети к ближайшей пальме и усадила в тени ствола, вытерла рукой пот со лба и присела рядом.

– Я должна быть там, – всхлипнула девушка, то и дело устремляясь взглядом вдаль.

– Ты слышала, что сказал Алессандро. Он скоро нас догонит. Имей терпение и перестань лить слезы понапрасну. Отдохнем чуть и дальше пойдем… Сильвестр, как твоя рана? Бог ты мой, повязка вся в крови. Ай! Горе-то какое. Скорее бы Алессандро нас догнал. И что он только задумал? Всегда вы, мужчины, ищете приключений на свое мягкое место… Милая, ну, сколько можно плакать? – синьора Полетте взглянула на Ангелику, всплеснула руками. – Иди, присядь рядом со мной. Немного отдышусь и пойдем. Дай еще минутку.

– Синьора Полетте, вы… вы не понимаете, – слезы обильнее потекли из глаз Ангелика. – Просто не понимаете… И не знаете… Если бы вы только знали… Если бы только знали…

– Чего я не знаю, милая? – насторожилась женщина.

– У меня… у меня будет… будет ребенок от Алессандро, – захлебываясь слезами, выговорила девушка, – но он даже не догадывается об этом.

– Бог ты мой! – всплеснула руками синьора Полетте. – Сильвестр, ты слышал. Радость-то какая. И чего плакать? Тут радоваться надо. Придет Алессандро, и ты ему все расскажешь… Какая чудесная новость, Сильвестр. Какой прекрасный луч света в этом царстве тьмы… Эй, куда ты?! Милая куда ты?!

Ангелика замотала головой, будто не желая слышать то, о чем говорила синьора Полетте. Отступила на шаг, два, развернулась и побежала назад. Ощущение надвигавшейся трагедии стало невыносимым. Она не могла и не хотела больше терпеть, ждать, надеяться. Чувства говорили ей об обратном, и она должна была к ним прислушаться.

Не обращая внимания на крики синьоры Полетте за спиной, она неслась как лань, напуганная хищником, навстречу неизвестности, одолеваемая лишь одним желанием – быть рядом с Алессандро.

Она смахнула слезы с глаз и посмотрела вперед, туда, где береговая линия упиралась в скалу, очень похожую на пьющую безногую лошадь – часть скального образования нависала над океаном, тем самым создавая каменную арку. Скала была небольшой и единственной на острове. Девушке было удивительно видеть, как джунгли будто откатывают назад, освобождая место для этого, непонятно откуда взявшегося куска камня, поросшего местами короткой зеленой травой и обильно покрытого птичьим пометом. Крики птиц, тучей носившихся над скалой, были такими громкими, что заглушали шум прибоя.

Ангелика никогда не была в этой части острова, поэтому не могла не почувствовать страх, едва оказалась в этом месте. И все же страх был слабее, чем то чувство надвигающейся беды, что давило на ее сознание в эти минуты.

Девушка посмотрела на океан, кативший волны справа – серый, точно небо перед грозой, опустила взгляд. Следы, оставленные Алессандро, привели ее в это место, как и следы Винченцо, оставленные немногим ранее. Одна цепочка следов, а рядом другая, тянувшаяся паралельно первой. Следы вели дальше. Девушка снова ринулась вперед. Песок сменился галькой, а цепочки следов начали смещаться к океану, и вот они уже потянулись рядом с полосой прибоя.

Ангелика подняла голову. До скалы было рукой подать, и, судя по всему, именно к ней и вели следы. Не прошло много времени, как девушка остановилась. Слева возвышалась скала, справа – накатывали на берег волны. Растерянность появилась на лице Ангелики. Цепочки следов обрывались на берегу рядом со скалой, выступавшей над океаном.

Девушка оглянулась, проследила по цепочкам следов свой путь до этого места. Нет, она не ошиблась. Ее сюда привели следы. Но впереди крутая скала, взобраться на нее рискнет только сумасшедший. Куда же делись следы Алессандро и Винченцо? Дальше идти по берегу они не могли, так как никаких следов на берегу, кроме тех, за которыми она следовала, не было. Будто сквозь землю провалились или… или избрали другой путь, по воде.

Ангелика присела и побежала взглядом по гальке. На берег накатила волна, зашуршала у ног девушки, лизнула их, словно собака лицо хозяина.

Девушка испустила тихий вздох. Если здесь и были когда-то следы, то их давно уже смыло водой. Ангелика подняла голову. Все указывало на то, что Алессандро ступил в воду и дальше продолжал путь по воде, прямо к арке. Ангелика посмотрела в воду. В этом месте вода едва достигала щиколоток, но дальше, вероятно, глубина увеличится. Насколько? Этого она не знала. Но была уверена в том, что если глубина станет больше, ей придется плыть, а вот плавать она не умела, и дельфинов, готовых ее спасти, здесь не было, как и не было Алессандро, готового прийти на помощь.

Ангелика повернула голову и побежала взглядом по той части скалы, которая находилась на берегу.

«Не такая уж и большая, – мелькнула в голове мысль. – Ее можно просто обойти».

Это было проще всего и в то же время сложнее. Винченцо, а за ним и Алессандро пошли именно этим путем. Ангелика решила, что и она выберет этот путь. Если глубина окажется большой, она всегда сможет вернуться и обойти скалу берегом.

Девушка ступила в воду. Пока она видела дно, не боялась, но чем дальше отходила от берега, чем становилось глубже, тем сильнее ею овладевал страх. К счастью, он не превратился в панику. Здесь оказалось мелко, вода едва достигала талии девушки. И все же девушка не спешила, ее пугала возможность оступиться и попасть в яму.

Что-то коснулось голени девушки. Ангелика едва не закричала от неожиданности, готова была развернуться и бегом мчаться к берегу, но усилием воли заставила себя двигаться дальше. Надеялась, что то, что коснулось ее ноги, не было акулой. Но существо, чье прикосновение напугало девушку, больше никак не выдало себя, и Ангелика успокоилась.

Оставшиеся несколько метров до арки девушка преодолела быстро – в этом месте дно поднималось, и когда Ангелика оказалось у арки, вода плескалась у ее коленей. Девушка остановилась под аркой, уперлась рукой о шероховатый камень и запрокинула голову. Массивный свод каменной арки нависал над ней, точно великан над карликом, пробуждая к жизни чувство благоговейного трепета перед могуществом природы, сумевшей создать такое чудо.

Ангелика оглянулась. Метрах в пятидесяти от нее виднелась полоска берега, того самого, по которому она совсем недавно ступала. Она слышала крики птиц и плеск волн, набегавших на арку с внешней стороны, видела океан позади, справа, впереди. Он был везде. На миг ей показалось, что она снова в спасательной лодке, а вокруг одна соленая вода и нет от нее спасения.

Ангелика ощутила тошноту у горла, прижалась лбом к прохладной поверхности камня и закрыла глаза, сделала глубокий вдох, наполняя грудь свежим воздухом. Прижала руку к животу, сглотнула. Подумала, что нечего здесь прохлаждаться, а нужно двигаться дальше, пока не найдет Алессандро.

Девушка открыла глаза и снова наполнила грудь воздухом. Почувствовала облегчение, когда поняла, что тошнота отступила. Продолжая держаться за камень, двинулась вперед. С левой стороны показалась полоска берега. Желтые пляжи, зеленые джунгли, кокосовые пальмы, птицы, скользившие над водой. Сделала еще несколько шагов, чтобы увеличить угол обзора, вышла из-под арки и резко остановилась, точно в дно океана вросла. Взгляд зацепился за фигуры двух мужчин. Те стояли в воде недалеко от берега метрах в ста от нее. В существе – лохматом, с заросшим лицом, бородатом, из одежды на котором были только изорванные трусы – Ангелика с трудом узнала Винченцо. В двух метрах от него, напротив, стоял Алессандро и что-то говорил Винченцо, раз за разом показывая на вещь у того в руке.

Ангелика увидела, как Винченцо протянул эту вещь Алессандро. Тот сделал шаг навстречу, собираясь взять ее, но в следующий миг Винченцо отдернул руку. Громкий хохот покатился над океаном, резанул по ушам девушки, холодком пробежался по телу. Если Винченцо и не сошел с ума, то был близок к этому.

Винченцо снова протянул таинственную вещь Алессандро и снова отдернул руку. И вновь хохот вырвался из глотки Винченцо.

– Да он просто играется с ним, – разозлилась девушка, но тут же замерла от ужаса, когда увидела, как Винченцо, продолжая что-то держать в руке, сделал выпад в сторону Алессандро, заставив того попятиться.

Ангелика, наверное, должна была бы уже успеть привыкнуть к хохоту Винченцо, и, тем не менее, ее тело снова посетил холодок, едва она услышала этот хохот, больше похожий на лошадиное ржание.

– Figlio di putana[93], – выругалась Ангелика, наблюдая за Винченцо. – Неужели Алессандро не понимает, что он играется с ним, как кот с мышкой? И зачем он ему только понадобился? Надо забрать его отсюда, подальше от этого сумасшедшего идиота. И сказать. Не забыть сказать…

Ангелика сделала несколько шагов, остановилась и закричала:

– Алессандро!

Казалось, он вздрогнул, услышав ее крик, обернулся. Выражение удивления появилось на его лице. Ангелика почувствовала на губах соль и сама удивилась. Даже и не заметила, как из глаз робкими мышками побежали слезинки. С чего бы это? Ангелика замахала рукой, привлекая к себе внимание Алессандро. Она видела, как Алессандро смотрел на нее, казалось, она даже видела весь спектр эмоций, появившихся на его лице: недоумение, кратковременная радость и… и испуг, причину которого она не могла понять. Видела Ангелика и Винченцо. Будто и на его лице могла разобрать все до мельчайших деталей – недоумение, радость и… и похотливый животный оскал.

Ангелика так до конца и не смогла понять, что вызвало невольный крик ужаса, вырвавшийся у нее из груди, когда она заметила, как Винченцо метнулся к Алессандро и ударил того в живот все тем же предметом, который сжимал в руке. Она не могла этого слышать на таком расстоянии, но готова была поклясться, что слышала, как Алессандро издал нечто похожее на вздох, а затем схватился руками за живот.

Хохот Винченцо больно резал слух. Из глаз водопадом бежали слезы, причину которых она не понимала. Вот сейчас Алессандро разогнется и даст Винченцо сдачу, но Алессандро не разгибался, только повернул голову в ее сторону. А на лице не боль, не страдание, а страх, страх за ее жизнь.

Внезапно Ангелика услышала, как Алессандро зарычал и бросился к Винченцо. Тот попытался отпрянуть, но не успел. Руки Алессандро вцепились ему в горло. Винченцо опять ударил Алессандро в живот. И еще раз. Ангелика закричала, с запозданием осознавая, что на ее глазах происходит что-то ужасное. Слезы водопадом полились из глаз. Девушка схватилась за живот и побежала к Алессандро. Внезапно нога попала в пустоту. Ангелика не успела опомниться, как оказалась под водой. Ужас сковал сердце. Задыхаясь, она заработала ногами и руками. Думала не о собственной жизни, об Алессандро и… и о том существе, что начинало свою жизнь у нее под сердцем, и которое было обречено на смерть, если что-нибудь случиться с ней. Из памяти выплыли воспоминания из далекого детства. Маленькая девочка. Фонтан. Холод воды и рука матери, спасающая ей жизнь. Тогда была рядом мама, сейчас рядом не было никого.

Ангелика завизжала, выпуская изо рта последние пузырьки воздуха. Она не должна умереть! Должна жить! Не ради себя, а ради того, кого породила их с Алессандро любовь.

Внезапно ее голова оказалась над поверхностью океана. Что-то нечленораздельное вырвалось из груди Ангелики, когда она принялась хватать ртом воздух. В ту же секунду ступила ногами на что-то твердое. Дно!

Ангелика почувствовала облегчение, вытерла воду с глаз и устремила взгляд к Алессандро. Дыхание с шумом вырывалось из груди, но сейчас ей было не до того, чтобы восстанавливать его. Искала глазами Алессандро. Испугалась, когда не увидела его. Не было видно и Винченцо. Побежала взглядом по поверхности океана. Вот он! Алессандро! Стоит на коленях и руки погруженны в воду. Слава богу, живой! Но где Винченцо?

Ангелика рыскала глазами по поверхности океана, но Винченцо нигде не было видно. Того словно волной унесло. Ну и, слава богу.

– Алессандро! – закричала Ангелика, направляясь к нему.

Вдруг она увидела, как Алессандро пошатнулся и упал бы в воду, если бы вовремя не подставил руку. Ангелику удивило, с какой медлительностью он это сделал.

– Алессандро!

Она бежала по воде, поднимая кучу брызг, проваливаясь в мелкие ямы, поднимаясь и снова продолжая бег. Преследовавшее ее ранее чувство надвигавшейся беды усилилось, хотя никаких видимых причин для этого она не видела. Она нашла Алессандро. Сейчас она подбежит к нему и обрадует новостью. Конечно же, обрадует! Она уже не сомневалась в этом. Разве рождение новой жизни не может не радовать?.. Но почему он на нее не смотрит?

От ее взгляда не утаилось, как рука, на которую опирался Алессандро, будто подломилась, и тело Алессандро упало в воду.

– Алессандро! Алессандро!

Промокшая, с растрепанными волосами и сердцем, готовым выскочить из груди, она подбежала к Алессандро и упала рядом с ним на колени.

– Милый, я здесь, – Ангелика схватила Алессандро за плечо и рванула его тело из воды.

В тот же миг Ангелика издала дикий вопль, когда увидела, как из-под тела Алессандро показалось тело Винченцо. Глаза навыкате, синяки на шее. Винченцо был мертв.

Ангелика отвернулась. Тут же забыла о Винченцо, когда услышала стон Алессандро. Перевернула его на спину, его голову положила себе на грудь.

– Милый, я здесь, – слезы побежали по щекам.

Только сейчас заметила, что вода окрашена в красный цвет. Посмотрела на окровавленный живот Алессандро и все поняла. Сквозь голубые просветы в воде заметила нож-мачете на дне, который некогда пропал прямо из лагеря, поняла, что находилось в руках Винченцо, когда тот бил Алессандро в живот.

– Алессандро, – слезы скатились по щеке, упали ему на висок, губы, ее ладонь легла ему на щеку.

Боль острыми волчьими клыками впилась в сердце Ангелики, вынуждая ее теснее прижиматься к телу Алессандро, будто ища облегчения у него. Но почему-то боль от этого только усиливалась. Рыдания сотрясали плечи девушки, волосы упали на лицо Алессандро.

Алессандро открыл глаза, улыбнулся.

– Я… я же говорил, что все будет хорошо, – прошептал. – Я… я не обманул тебя, как… как… – Алессандро не договорил, на губах выступила кровавая пена.

Ангелика убрала рукой пену с его губ.

– Алессандро, я должна тебе кое-что сказать.

Алессандро сглотнул, на его губах снова запузырилась кровавая жижа. Взгляд устремился куда-то вверх, но Ангелика не была уверена, что он смотрит на небо. Казалось, глаза Алессандро смотрят на небо, но внутренний взор обращен на что-то другое, то, что находится не в мире под солнцем.

– Прости… прости меня, малышка, – кровавая жижа скатилась по скуле Алессандро, перебежала на шею и затихла, словно в раздумии, куда направиться дальше.

– Алессандро, – Ангелика погладила ладонью Алессандро по щеке. – Ты слышишь меня?

– Прости… малышка, – вновь прошептал Алессандро. – Мы… мы скоро… скоро… – Алессандро закашлялся, кровь толчками побежала изо рта, – …снова будем вместе.

Ангелика увидела, как глаза Алессандро закрылись, голова свесилась на грудь.

– Нет, – девушка мотнула головой, словно не желая мириться с очевидным. – Нет.

Ударила Алессандро кулаком в грудь и склонилась над ним. Рыдания сотрясли ее тело.

– Алессандро… Алессандро, у нас будет ребенок.

Накатившая волна попыталась вырвать из ее рук тело Алессандро, но она держала его крепко, держала как самую большую драгоценность в своей жизни, драгоценность, которую меньше всего хотела потерять.

Глава 7

Леопольдо

Следующие недели Леопольдо провел в своей хижине в селении Рахима в ожидании того часа, когда снова приедет Ахмед. После того как он едва выжил на равнине, ощутив близкое дыхание смерти, Леопольдо перестал ее бояться, поэтому ждал приезда Ахмеда не со страхом, а с желанием узнать, чем все это закончится. Время, травы и верблюжья моча лечили тело и душу Леопольдо, а Ахмед все не появлялся. Не раз он интересовался у Рахима о его родиче, но тот лишь пожимал плечами в ответ, мол, знаю не больше твоего. Уже потом, во время одной из их ежедневных бесед под акацией, Леопольдо узнал, что крикнул Рахиму Ахмед, уезжая из селения в прошлый раз. Если Рахим готов направить оружие на брата из-за итальянца, пусть оставит его себе, ибо больше он ничего не получит. Рахим тогда Ахмеду не поверил, полагая, что Ахмед не пойдет на нарушение уговора, тем самым подмочив репутацию не только перед Рахимом, но и всем кланом. Но теперь, не имея никаких вестей от Ахмеда, Рахим начал подумывать о том, что Ахмед все-таки привел угрозу в исполнение. И все же он ждал вестей, если не от самого Ахмеда, то о нем.

Наступил сезон дождей, заставивший Леопольдо впасть в состояние не иначе как легкого умопомешательства. При виде тяжелых капель, с тихим стуком падавших на обезвоженную землю, Леопольдо навешивал на лицо идиотскую улыбку, раздевался едва ли не догола и принимался с улюлюканьем носиться по улице, вызывая недоумение у взрослых обитателей селения и бурную поддержку со стороны детворы, бегающей за ним с открытыми ртами, дабы на бегу ловить живительные капли пресной воды. По мнению Леопольдо у жестоких небесных богов появилось сердце. Как иначе объяснить этот дождь? Это действительно выглядело как чудо. По крайней мере, для Леопольдо. Особенно после долгих месяцев засухи, которую он мог видеть изо дня в день все то время, что находился в селении Рахима. Поэтому неудивительно, что Леопольдо как сумасшедший бегал по улице, раскрыв рот так широко, что, казалось, намеревался проглотить небо.

К неудовольствию Леопольдо сезон дождей закончился быстро, а по его мнению, очень быстро. Сухая земля даже не успела напиться, как ветер разогнал тучи, тем самым восстановив на небесном троне смещенное на короткое время солнце. Когда снова потянулись жаркие сухие дни, Леопольдо начал скучать по тем мокрым дням, когда лежал на циновке в хижине и слушал милое его сердцу шелестение дождевых капель по крыше, в кои-то веки наслаждался сырым запахом дождя, а не иссушенным горячим воздухом дневного зноя.

Уже позже, когда жара вновь стала привычной, а короткий сезон дождей вспоминался не иначе как красивый сон, о котором забываешь так же быстро, как и о самом ужасном кошмаре, в одно раннее утро на пороге хижины, которую занимал Леопольдо, возникла молчаливая фигура Рахима. Леопольдо еще спал, но почувствовав чье-то присутствие в хижине, проснулся. Полумрак, живущий в хижине, не давал возможности разглядеть лицо сомалийца, но по тому напряженному молчанию, которое хранил Рахим, и его поникшим плечам, Леопольдо не составило труда догадаться, что случилось ужасное.

«Умерла верблюдица», – было первой мыслью Леопольдо, когда он увидел Рахима.

Еще вчера Рахим рассказал ему о верблюдице, которая заразилась какой-то инфекцией, из-за чего у нее повысилась температура тела, участились запоры и напрочь пропал аппетит. Леопольдо было жалко Рахима, так как он знал, с каким трепетным отношением сомалиец относился к своим верблюдам, особенно верблюдицам, способным дать приплод. Потерять верблюда для любого кочевника – все равно, что потерять члена семьи.

Леопольдо ничего не говорил, не спрашивал, ждал, когда заговорит Рахим. Наконец тот пробормотал: "Kullu shei' bimashi'at allah[94]" и поманил за собой Леопольдо.

– Need to talk[95], – сказал Рахим, выходя из хижины.

Леопольдо натянул джинсы и последовал за сомалийцем. Они устроились под акацией, приветствуемые заливистой утренней песней зарянки. Пока шли к акации, Леопольдо заметил Халию, выскользнувшую из хижины с закрытой дверью. Но сейчас дверца была открыта, будто приглашала внутрь.

– You are free, Leo, – Рахим сделал широкий жест рукой по направлению к все еще сонной равнине. – Go home[96].

– Go home? – переспросил Леопольдо, подумав, что ослышался. – But why?[97]

Радости, услышав слова Рахима, он не почувствовал. Удивление, недоумение, но только не то возвышенное чувство, которое ощущает человек, вновь обретший свободу. За многие месяцы так называемого плена он успел свыкнуться со своим положением, но этим вряд ли можно было бы объяснить отсутствие какой-либо радости с его стороны. Только непониманием причины своего освобождения. Леопольдо слушал Рахима, а сам все думал, что случилось такого, что Рахим ни с того ни с сего решил отпустить его домой. Даже бескрайняя равнина, которую ему предстояло пересечь, не занимала его мысли в эти минуты. Как и отсутствие денег, чтобы добраться до Европы. Все это отошло на второй план, уступив место главному вопросу: "Почему?".

– Go home, – кивнул Рахим, окидывая равнину грустным взглядом. – You are free now, Leo. I let you go, though never held[98].

– But why? Ahmed gave you money[99]?

– No, no money, – Рахим мотнул головой и заговорил о чем-то для Леопольдо совсем непонятном. – Allah gave, Allah took… Kullu shei' bimashi'at allah…[100]

– I don't understand you, Rahim. What happens[101]?

– My daughter… my daughter died… Now you are free[102].

– Died? Oh, I'm sorry[103], – только и сказал Леопольдо.

Они молчали долго. Рахим погрузился в водоворот собственных мыслей, а Леопольдо просто-напросто не знал, о чем завести разговор. Это была не та новость, которую он хотел услышать, поэтому ощущал неловкость. Думал, не виноват ли он каким-либо образом в смерти девочки. Хотя, как он мог быть виноват? Не он же вел переговоры о собственном выкупе. Если кого и стоило винить в этом случае, так это Ахмеда, не сумевшего или, быть может, не пожелавшего из-за своих меркантильных интересов найти общий язык с итальянской стороной. И все же Леопольдо чувствовал, как неловкость сменяется чувством вины, будто он действительно был каким-то образом повинен в смерти девочки. Быть может, из-за того, что не хотел, чтобы из-за него умирали люди, в частности дети.

– Me and my family leave this place, – услышал Леопольдо, посмотрел на Рахима. Тот поправил тюрбан на голове и махнул вперед, в сторону далеких гор. – Go there[104].

– All family[105]? – Леопольдо обвел рукой селение, не совсем понимая, зачем ему сниматься с насиженного места.

– All.

– Why don't you want to stay here? Because of your daughter[106]?

– No, – Рахим мотнул головой, воздел руки к небу. – This is the will of Allah. Now my daughter in the Garden, next to Allah. Subhānahu wa ta'āla[107].

– Then why[108]?

– This is our life[109], – сказал Рахим и обвел руками равнину перед глазами. Между ними вновь возникла пауза, которую на этот раз нарушил Леопольдо.

– When you leave[110]?

Рахим загнул один палец, второй, третий и сказал:

– Soon[111].

На этом их разговор закончился. Рахим поднялся с земли и вернулся во двор. Леопольдо же остался сидеть в тени акации, размышляя о том, что ему делать дальше. Он свободен, значит, может идти на все четыре стороны. Только вот куда идти? Леопольдо хорошо помнил свой первый и последний переход через сомалийские равнины. Один на равнинах он не выживет. Позже он поговорит с Рахимом. Тот указал на горы. Быть может, Леопольдо вместе с Рахимом и его родственниками доберется до гор, а там и до моря. Позже он обязательно поговорит с сомалийцем. Обязательно.

Девочку похоронили этим же днем. Не было ни слез, ни плача. По крайней мере, ничего этого Леопольдо не слышал, пока коротал часы под акацией. Леопольдо видел издалека, как выкапывали могилу на равнине неподалеку от селения. Видел собравшихся у могилы мужчин, читающих молитвы. Видел, как опустили в яму носилки с телом девочки, завернутым в белый саван. Могилу забросали землей и песком, сверху накидали камней. Проходи здесь Леопольдо мимоходом, никогда бы не догадался, что этот небольшой холмик с камнями и есть могила.

Когда солнце застыло в зените, поднявшийся ветер донес до Леопольдо звук двигателя машины. Леопольдо насторожился. Неужели Ахмед-таки не сдержал обещания, брошенного Рахиму в запале? Леопольдо почувствовал, как совсем недавно предоставленная Рахимом свобода начала ускользать из его огрубевших под африканским солнцем рук. О его свободе говорил Рахим. Ахмед, конечно же, и дальше считал его пленником. И теперь, должно быть, ехал, чтобы подвергнуть Леопольдо новым мучениям.

Леопольдо не стал дожидаться приближения машины. Как только услышал ворчание двигателя, поднялся и направился к хижине, по пути рыская взглядом из стороны в сторону в поисках чего-нибудь тяжелого, что можно было бы использовать для защиты от Ахмеда. Заметил булыжник, поднял с земли и скрылся в тишине и полумраке хижины. Сел на землю у входа, чтобы видеть Ахмеда, когда тот будет идти к хижине. Раньше он его боялся, но теперь, когда там, на равнине, видел смерть и узнал ценность собственной жизни, страх ушел. Ахмеду придется пустить в ход автомат, не приближаясь к хижине, в противном случае он размозжит ему голову вот этим самым булыжником.

Леопольдо сжал в руке камень и прислушался. Звук двигателя на мгновение затих, но вскоре опять послышался. Ближе. Во дворе появился Рахим, приблизился к проему ворот и застыл у ограды, не сводя взгляда с равнины. Когда машина остановилась, и двигатель заглох, Рахим поднял руку в приветственном жесте и направился к машине.

Сквозь просветы в ограде Леопольдо видел, как сомалиец приблизился к машине, на миг остановился, чтобы рассмотреть салон, затем забрался на пассажирское сидение рядом водителем.

Это была та самая белая развалюха, которая время от времени навещала селение Рахима, и на которой приезжал Ахмед со своими боевиками, но сейчас, бегая взглядом по салону машины, Леопольдо не видел ни Ахмеда, ни его боевиков.

Рахим долго просидел в салоне автомобиля, о чем-то разговаривая с водителем, тем самым, у которого рот ни на миг не закрывался из-за непрерывного жевания ката. Леопольдо то и дело замечал у него в руках зеленые листочки, которыми он не забывал делиться с Рахимом. Наконец Рахим выбрался из машины и вернулся во двор. Леопольдо отбросил камень вглубь хижины, когда увидел, что сомалиец идет к его хижине.

– Leo, – позвал тот, заметив Леопольдо, сидящего у выхода из хижины, махнул ему рукой. – Come. Come here[112].

Леопольдо вышел из хижины.

– You go home, – сказал Рахим, указывая на машину за оградой. – Sirhan takes you to Bosaso. Bosaso is the port. Many ships in Bosaso. Go home or… or find your woman[113].

– Find my woman? – Леопольдо растерялся, не в силах поверить, что он действительно скоро попрощается с Африкой. На миг ему показалось, что это сон. Сейчас выскочит Ахмед с автоматом, и сон сменится кошмаром. Все происходило так быстро. Вечером он собирался поговорить с Рахимом о том, чтобы вместе с ним и его семейством добраться до гор, а уже оттуда отправляться на поиски моря, но теперь ему не было никакой необходимости идти с Рахимом. Здесь была машина, которая, как он понял из слов сомалийца, доставит его в порт. А там, где порт, там и море.

«Неужели это и правда все скоро закончится? – подумал Леопольдо, даже не скрывая скользнувшую на уста улыбку. – Неужели я скоро снова увижу Италию?»

Внезапно он почувствовал слабость в теле. Опустился на землю у входа в хижину, так как ноги отказывались держать налившееся свинцом тело.

– Наконец-то, – пробормотал Леопольдо, вытирая рукой глаза. Слез не было, просто ветер взметнул в воздух пыль.

– Your woman, – донесся до него голос Рахима, успевшего присесть на корточки рядом. – Angelica. I remember. Find here if Allah gave you a love for her. You need to know – woman is the greatest gift from Allah to man[114].

Леопольдо улыбнулся словам Рахима. Вспомнил, что когда-то Рахим говорил ему то же самое, только про верблюда. Говорил: "Верблюд – самый большой подарок Аллаха мужчине". Может, лукавил? Как и сейчас.

– But what about camel? – Леопольдо приподнял бровь. – You said[115]…

– I know, – перебил его Рахим. – But only a woman can give you a child… E wallah… Yalla! Yalla! – Рахим замахал руками на Леопольдо, словно садовник на ворону, решившую позариться на урожай, тем самым поторапливая того. – Sirhan can not wait long. Go! Go[116]!

Леопольдо поднялся на ноги, осмотрел себя. Предстань он в таком виде перед матерью, ее хватил бы удар. Бородатое нечто с давно немытыми и нечесаными волосами, босоногий, в протертых джинсах и рубашке не первой свежести, намотанной на голове. Нет, с домом действительно не стоило спешить. Хотя бы до тех пор, пока он не приведет себя в порядок.

Леопольдо вспомнил о кроссовках, носках и исчез внутри хижины. Они могут ему еще понадобиться.

– I can go, Rahim[117], – сказал он, выскочив из хижины, на ходу запихивая носки в кроссовки.

– Go, – кивнул сомалиец, – Go[118].

На лице Рахима появилась грустная улыбка. Второй раз за день ему приходилось расставаться с дорогими людьми. Леопольдо почувствовал, как защемило сердце в груди. Слишком много времени он провел, живя бок о бок с Рахимом, наблюдая за его неприхотливой обыденной жизнью, а иногда и принимая активное участие в ней. Время сблизило его с этим улыбчивым, а временами и задумчивым темнокожим. Рахим был хорошим человеком. Леопольдо знал это. Нет, был уверен в этом. Ведь только хороший человек в одиночку отправится за тобой через дышащую зноем и опасностью дикую африканскую равнину.

– Thank you, Rahim. Thanks for everything[119], – Леопольдо протянул сомалийцу руку на прощание.

– Thank Allah, not me, – ответил Рахим и тут же добавил, улыбнувшись. – Nidar Ba Ku Heli. You know[120]?

– Yes, – улыбнулся Леопольдо. – Bad man does not hide from Nidar[121].

Рахим кивнул, но тут что-то вспомнил, развернулся и поспешил к своей хижине. Через минуту-другую вернулся, держа в руке сверток.

– Take it, – Рахим протянул Леопольдо сверток. – It's yours[122].

– What that[123]? – Леопольдо собрался, было, развернуть сверток, но Рахим остановил его.

– Sirhan can not wait long. Go, my friend[124]!

– But what about Ahmed? He will be angry[125].

– Do not worry about Ahmed, Leo. Ahmed attacked the wrong ship and now his soul has a long way to the court of Allah[126].

Леопольдо, обдумывая последние слова Рахима, махнул рукой тому на прощанье, Халии, как раз появившейся из хижины с заплаканным лицом, сунул сверток под руку и заторопился к машине. Собрался, было, забраться на переднее пассажирское сидение, но Сирхан, водитель, мотнул головой, что-то произнес на сомалийском и указал на салон.

Леопольдо не стал спорить, залез в салон, опустился на пол у окна. Двигатель ожил, закудахтал, потом заворчал. Машина тронулась с места и, разрезая помятым бампером жаркий африканский воздух, устремилась навстречу будущему. Леопольдо выглянул из окна. Рахим стоял у ограды и смотрел вслед машине. На губах его играла мягкая добрая полуулыбка. За спиной, у входа в главную хижину, стояла Халия, окруженная, словно квочка цыплятами, детишками.

Машина уносилась вперед, с натужным ворчанием прорываясь сквозь плотный горячий дневной воздух, оставляя позади селение кочевников, оставляя прошлое, в котором среди целого сонма страданий и невзгод нашлось место огоньку доброты и человечности.

Когда селение кочевников скрылось из виду, Леопольдо отстранился от окна и размотал сверток. Возглас удивления едва не выскочил из груди и не понесся по салону. Удивление блуждало по лицу Леопольдо, когда он смотрел на собственный портмоне, которого его лишили еще в тот день, когда пираты захватили судно. Воспоминания волной-цунами захлестнули сознание Леопольдо. С излишней поспешностью он открыл портмоне и в тот же миг почувствовал, как его сердце наполняется огромной благодарностью к Рахиму. Он выглянул из окна, но селения кочевников уже и след простыл.

Леопольдо достал из портмоне фотографию Ангелики, провел пальцем по лицу девушки. Затем вернул фотографию в портмоне, а вместо нее достал измятые купюры, лежавшие в этом же отделении. Здесь не было евро, тех трех тысяч евро, которые у него были в момент нападения пиратов на корабль. По всей видимости, Ахмед присвоил их. Но вместо евро Леопольдо увидел доллары. Когда пересчитал их, мысленно поблагодарил Рахима, который подарил ему пять тысяч долларов.

Когда они только перевалили через хребет зеленеющих гор, больше похожих на высокие холмы, чтобы начать спуск по вилявшей дороге к небольшому городку, видневшемуся на берегу Аденского залива, Леопольдо спросил у Сирхана:

– This is Bosaso[127]?

Сомалиец повернул голову, посмотрел на него как на полоумного и сказал всего лишь одно слово:

– Qandala[128].

– This is Qandala[129]? – Леопольдо указал на белые домики с облупленными стенами внизу, с пустыми глазницами окон. Рахим говорил, что Босасо – большой порт, но то, что открылось его глазам в эти минуты, больше походило на рыбацкий поселок. Ни одного корабля, только лодки, будто трупы мертвых животных, ржавели на берегу. Впрочем, некоторые лодки ржавели и в воде. Судя по их внешнему виду, ими давно уже никто не пользовался. Нет, это не мог быть Босасо. Значит, это какая-то Кандала. Но ему не нужна Кандала. Ему нужен Босасо. Большой порт, в котором он сможет сесть на корабль, чтобы добраться до Азии или, быть может, сразу же до Латинской Америки.

– Qandala, – повторил Сирхан, глядя на дорогу.

– But I need Bosaso[130], – попытался было возмутиться Леопольдо, но в ответ услышал знакомое "Qandala" и ни словом больше.

Машина въехала в городок и остановилась прямо посреди улицы. Справа Леопольдо увидел какое-то полуразваленное белое строение, слева вереница таких же построек, на окнах некоторых из них Леопольдо заметил зеленые ставни, возможно, здесь кто-то жил – на других же черные глазницы окон без стекол.

«Куда он меня привез?» – Леопольдо огляделся.

Городок как будто вымер. Ни людей, ни животных. Только одно худосочное деревцо с зелеными листьями у дальнего строения. Леопольдо ощутил неловкость, точно попал в город, населенный призраками. Захотелось как можно скорее отсюда убраться.

– Get me to Bosaso[131], – Леопольдо посмотрел на Сирхана, но тот и ухом не повел, зачем-то сунул руку в карман штанов, высунул, выглянул в окно.

– Hey! Get me to Bosaso! – Леопольдо начал терять терпение, придвинулся к сомалийцу ближе.

Казалось, только сейчас Сирхан заметил Леопольдо. В один миг наклонился и достал из-под сидушки автомат, ствол которого тут же ткнулся в грудь Леопольдо. В следующий миг в лицо Леопольдо понеслась арабо-сомалийская речь, в которой смог разобрать только слова "Кандала" и "Аллах". Автомат в руке Сирхана качнулся в сторону выхода из машины и вновь нацелился на Леопольдо.

Леопольдо понял, что лучше не спорить, выбрался из машины. В тот же миг машина дернулась и покатила по улице. Леопольдо смотрел ей вслед и чувствовал, как в груди злость борется со страхом. Ему хотелось догнать машину, вытряхнуть из нее Сирхана и научить того уму разому, но здравый смысл взял верх над эмоциями. Пока у Сирхана автомат, можно нарваться и на пулю.

– Черномазый ублюдок, – Леопольдо собрался, было, сплюнуть, но не стал этого делать. Помнил, где находился. Знал, где капля жидкости на вес золота. К тому же Леопольдо ощущал голод и жажду. Последний раз он ел и пил несколько часов назад. Взгляд, брошенный на небо, подсказал Леопольдо, что солнце клонится к горизонту, а это значит, что до этой заброшенной черт знает где Кандалы он добирался не меньше пяти часов. Леопольдо с опозданием подумал, что Сирхану стоило предложить денег, тогда тот, скорее всего, доставил бы его куда угодно, но что уж тут поделаешь. Не догонять же машину, тряся американскими банкнотами.

Леопольдо натянул на ноги кроссовки, поднялся с песка и посмотрел в сторону удаляющейся машины. Рахим говорил, что Сирхан довезет его до Босасо, но у Сирхана, как оказалось, были другие планы. Он привез его в полуразваленное селение на берегу Аденского залива, где и оставил.

Машина скрылась за поворотом. Тоска охватила Леопольдо. Одиночество острым гвоздем пронзило сердце, заставив его сжиматься от боли. Леопольдо осмотрелся.

– Кандала, – пробормотал он, окидывая тревожным взглядом белые строения с отпавшей штукатуркой на стенах, приблизился к ближайшему зданию и заглянул внутрь. Тоска только усилилась. Пусто, хоть шаром покати. Ни мебели, ни жильцов. Только пустые глазницы квадратных окон, да дверные проемы без дверей.

– Merda[132], – процедил Леопольдо, борясь со страхом. – И что теперь делать? И к Рахиму не вернешься, и здесь оставаться бессмысленно, да и жутко впридачу.

Леопольдо унылым взглядом смотрел на пустыри, цеплялся взглядом за одинокие деревья, каким-то чудом выжившие в этом, не иначе как проклятом месте. Возле некоторых строений были накиданы кучи то ли строительного мусора, то ли обычные камни и куски земли. С того места, где стоял Леопольдо, было не разобрать.

Внезапно Леопольдо вздрогнул. В нескольких десятках метрах от себя заметил две фигуры, полностью скрытые за чернотой одежды, точно чистая лазурь неба, скрытая за тучей. Леопольдо подумал, было, подойти, узнать, можно ли кого нанять с лодкой, чтобы переправил его через Аденский залив в Йемен. Честно говоря, Леопольдо не знал, волны ли Аденского залива шелестят неподалеку, накатывая на песчаный берег, но хотел надеяться, что это так. Еще когда он находился на борту "Италии", капитан показывал ему карту здешних вод. Сомали, а точнее та его территория, которая ныне принадлежала автономному району Пунтленд, где он должен был сейчас находиться, омывали воды Аденского залива с севера и Индийского океана на востоке. К северу, по ту сторону Аденского залива находился Аравийский полуостров, юг которого занимал Йемен. Леопольдо хотел как можно скорее оставить позади все ужасы дикого Сомали, добраться до более цивилизованного Йемена, где собирался сесть на корабль, чтобы пересечь Аравийское море и таким образом попасть в Азию. А вот оттуда добраться до Центральной Америки казалось легким делом. Для этого необходимо было просто-напросто пересечь Тихий океан. Леопольдо надеялся, что ему хватит денег, чтобы воплотить свои желания в реальность, в противном случае придется или возвращаться в Италию или искать другие способы пересечения Тихого океана. Возвращаться в Италию Леопольдо не хотел, хоть и отсутствовал там приличный кусок времени. Воспоминания о матери, поучающей его жизни, отбивали охоту возвращаться домой. По крайней мере, в ближайшем будущем. А вот желание попасть наконец-то на эти чертовы Бермуды, наоборот, только усилилось. И не столько из-за Ангелики, сколько из-за упрямства, рожденного обжигающим зноем безводных африканских равнин. Достичь вожделенного, разве может быть что-либо лучше? Доказать себе, родителям, целому миру, что ты способен на большее, чем они от тебя ожидают. Леопольдо не знал, да уже и не верил в то, что встретит когда-нибудь Ангелику, но был уверен, что доберется до Бермуд, чего бы это ему ни стоило. Просто чтобы наконец-то поставить точку своим сумасшедшим скитаниям в поисках привидения, которое, стоит признать, все еще волновало его сердце, особенно в те моменты, когда Леопольдо доставал из портмоне фотографию и смотрел на нее, оживляя в памяти события из не такого уж и далекого прошлого. Как сейчас.

Леопольдо вытащил из заднего кармана джинс портмоне, открыл, нашел фотографию Ангелики. Это казалось невероятным, но когда он смотрел на фотографию, страх перед неизвестным будущим исчезал, а вот упрямство в достижении своего только увеличивалось. Может быть, из-за того, что фотография после потери волос Ангелики на просторах дикой африканской равнины стала единственной материальной ниточкой, напоминающей ему о девушке. Как-никак человеческая память несовершенна, она лжет намного чаще, чем говорит правду.

Леопольдо закрыл портмоне и вернул в карман. Фотографию же, словно какой-нибудь талисман, защищающий от злых духов, подержал в руке, зажав пальцами, и сунул в другой карман джинс. Подумал, что в таком диком месте, с такими странными на вид жителями-призраками, портмоне стоит держать как можно дальше от глаз незнакомцев.

Леопольдо развернулся и двинул в противоположную от "призраков" в черном сторону. Шел, не оборачиваясь, но ощущал на себе их взгляды. Готов был поспорить, что скорее любопытные, чем настороженные или тем более агрессивные, но не стал этого делать. С призраками не поспоришь, а кроме них здесь, похоже, никого больше не было.

Леопольдо понял, как сильно ошибся в своих предположениях, стоило ему пройти сотню-другую по улице. На окнах все чаще зеленели ставни, а вход в дом преграждали запертые двери. Впереди, в двух десятках метров дальше по улице Леопольдо заметил человека. На миг ему показалось, что это женщина, так как ноги были задрапированы длинным куском ткани. Сначала Леопольдо подумал, что это юбка, но, вспомнив наряд Рахима, понял, что перед ним, скорее всего, мужчина, а не женщина. Значит, в этом глухом поселке жили не только "призраки".

Леопольдо двигался дальше. В движении уютнее себя чувствовал. С левой стороны на городок наползали горы, справа, в отдалении, волны целовали желтый песок.

Леопольдо прошел по улице еще с сотню метров и остановился. Городок ожил, точно проснулся от долгого сна. В отдалении увидел мужчин, сидевших на стульях возле одного из домов, то ли играя в какую игру, то ли разговаривая. Из-за угла вынырнула троица ребят. Все трое в штанах, но у одного вместо рубашки футболка с горизонтальными красными толстыми полосами. К удивлению Леопольдо за спиной одного из ребят виднелся рюкзак.

Увидев Леопольдо, троица остановилась и возрилась на него, словно на чудо какое. Похоже, они были удивлены не меньше Леопольдо, заметившего рюкзак у одного из них. Наконец они двинули дальше, но не отошли и на десять метров, как вновь обернулись и посмотрели на Леопольдо. Никак надеялись, что этот странный белый не более чем обман зрения.

Когда они скрылись за поворотом, Леопольдо продолжил свой путь в неизвестность. Людей стало больше. Мужчины. Женщин не было ни одной, даже дети, которых видел Леопольдо, были мужского пола. Город без женщин. Тогда откуда здесь взялись дети?

Леопольдо не успел об этом подумать, как эти самые дети, стоило им его заметить, юркими ласточками понеслись к нему, схватили за грязные рукава рубахи и стали клянчить. Леопольдо сунул руки в задние карманы, оберегая свои сокровища – не доверял детворе. На вид – обычные дети, но из детей всегда получались отменные карманники.

Леопольдо подумал, что зря пришел сюда. Все чаще ловил на себе чужие взгляды. Не агрессивные, но и не дружелюбные. Скорее недоуменные. Должно быть, белого здесь давно не видели, да еще без оружия. Не иначе как сумасшедший. Ведь только безумец сунется в раздираемую гражданской войной страну. Белый безумец… Страну, населенную черными.

Леопольдо чувствовал себя неловко под этими взглядами, свернул в ближайшую улочку, добрался до моря и уселся на песок в полосе прибоя. С моря подул легкий соленый бриз, наполнил легкие чистым свежим воздухом, разбавляя вечернюю духоту. Леопольдо смотрел на море, видел, как белеют гребни волн на поверхности, замечал одинокие рыбацкие лодки вдали, перья тонких облаков на небе. Где-то там, за чертой горизонта находился Йемен. Йемен стал навязчивой идеей для Леопольдо. Если он доберется до Йемена, если он все же выберется из этого проклятого всеми мыслимыми и немыслимыми богами места, где даже тени боялись показаться средь бела дня, избегая ослепляющих лучей жестокого африканского солнца, тогда – он даже не сомневался в этом – сможет добраться не только до Бермуд, но и до любой другой отдаленной точки мира. И может ли быть иначе, ведь у него есть деньги. Да, уверенность Леопольдо зиждилась на тех американских купюрах, что жались друг к другу, точно сосиски в упаковке в его портмоне. Леопольдо, как и многие другие люди, чувствовал уверенность, когда его карманы грели деньги – истинные божества современного мира. И как и другие люди падал в пучину страха и неуверенности, когда был лишен их. Правда, до того момента, как покинуть родной дом, в жизни Леопольдо не было случая, когда у него не было денег. Он жил в процветающей стране. У него были заботливые, часто сверхзаботливые, родители. Голод, жажда – да он не знал, что это такое, до тех пор, пока не оказался в Африке, дикой, голодной, неизвестно за что проклятой богами, с голодными голопузыми детишками и матерями, чьи груди страдали от недостатка молока. А когда узнал, то понял, что ад и рай существуют не только в воображении верующих, но и здесь, в этом поднебесном мире, где одни люди изнывают от безделья в роскоши, другие же – обречены всегда ощущать сосущие позывы в желудке. Похоже, для того, чтобы вкусить все "прелести" ветхозаветного ада, нет нужды совершать грехи, достаточно родиться в вымирающей Африке. Как и нет нужды мечтать об иллюзорном ветхозаветном рае: для голодных африканских детей, как и для их родителей, рай находится уже здесь, на Замле – в Европе. Только вот попасть в этот рай они никогда не смогут, а все из-за того, что им “повезло” родиться в колыбели (или быть может в могиле?) человеческой цивилизации.

Тихий, убаюкивающий шелест волн склонил голову Леопольдо на колени. Леопольдо встрепенулся, будто почувствовал чье-то присутствие, огляделся, но кроме крикливых птиц в небе никого не увидел. Стряхнул с себя сонное оцепенение, поднялся на ноги и двинулся вдоль пляжа, вспоминая свою полуголодную жизнь у Рахима, голодных детишек, виденных не более как час назад.

Глава 8

Леопольдо

Леопольдо бежал по пляжу, загребая носками кроссовок песок, боясь мигнуть, дабы не спугнуть то чудо, которое видели его глаза в эти минуты. Наверное, именно такие чувства владели Селкирком[133], когда он увидел корабль. Леопольдо также видел корабль. Настоящее чудо кораблестроительства! По крайней мере, тот, переживший не одну бурю бот, что покачивался на воде в десятке метрах от берега, представлялся Леопольдо неким новым Ноевым ковчегом[134], который спасет ему жизнь, вырвет из когтей его африканского настоящего и толкнет в объятия более-менее цивилизованного будущего, как минимум того, который находится по ту сторону Аденского залива.

Леопольдо остановился, по щиколотку забредя в воду, напротив судна, пробежался взглядом по деревянному, облезлому от краски борту, короткой мачте, квадратным окошкам рубки в поисках какого-либо движения, подсказавшему бы ему, что хозяин на месте. Между тем никакого движения на судне Леопольдо не увидел. Бот выглядел если и не брошенным, то оставленным как минимум до утра.

Леопольдо побежал взглядом в одну сторону, в другую в надежде увидеть хозяина суденышка. Заметил темнокожего мужчину. Ноги того были обмотаны длинным куском ткани, в оранжевой тениске с белыми горизонтальными полосами и темно-серой шляпе с короткими полями. На вид мужчине было не больше тридцати, высокий, худощавый, с размашистой походкой. Он как раз вышел из-за угла ближайшего к Леопольдо дома. Заметив Леопольдо, остановился, бросил взгляд на бот, заскользил по искрившейся в предзакатных лучах вечернего солнца поверхности моря, вскользь коснулся рыбацких лодок в отдалении и остановил взгляд на Леопольдо.

Недолго думая, Леопольдо поспешил к незнакомцу в надежде, что это хозяин бота. Сомалиец наблюдал за приближением Леопольдо. Судя по выражению его лица, вид белого в этой местности его нисколько не удивлял.

– Do you speek English[135]? – первым делом поинтересовался Леопольдо, когда приблизился к сомалийцу.

Тот смотрел на него, не совсем понимая, что от него хотят. Вдруг вытянул руку, ткнул пальцем в грудь Леопольдо и что-то сказал. Леопольдо показалось, что африканец что-то у него спрашивает.

– English, – сказал Леопольдо, чувствуя сожаление, что судьба забросила его в одну из немногих оставшихся на карте мира стран, где английский не менее дикий, чем и любой другой европейский язык.

– English, – вслед за Леопольдо повторил сомалиец, улыбнулся и сказал, указав на себя. – Nadeem.

– Тебя зовут Надим?

– Nadeem, – сомалиец, услышав свое имя, кивнул, улыбка стала шире.

– Надим, это твое судно? – Леопольдо развернулся и указал на бот у берега.

– Nadeem, – сомалиец снова кивнул, расплывшись в улыбке, точно торговец на рынке перед богатым покупателем.

– Я хочу нанять его, – взгляд Леопольдо бегал между судном и сомалийцем, лучившимся улыбкой и кивавшим вновь и вновь, словно понимал, что говорит Леопольдо. – Йемен. Мне нужно попасть в Йемен. Вы мне можете помочь?

Услышав слово "Йемен", сомалиец бросил взгляд на судно, затем на Леопольдо, будто начиная понимать, что от него хотят, улыбнулся еще шире.

– Al-Yaman. Al-Yaman[136], – закивал головой и затараторил так, что Леопольдо, если бы и знал местный язык, все равно ничего не понял бы.

Когда же словесный поток иссяк, Надим ткнул себя в грудь, затем указал на бот, на горизонт и сказал:

– Al-Yaman.

Леопольдо вслед за сомалийцем расплылся в бородатой улыбке, когда осознал, что он все же достучался до собеседника, и тот понял, что от него требуют.

– Завтра. Мы должны отправиться завтра. Вы сможете меня отвезти в Йемен завтра?

– Al-Yaman, – рассмеялся сомалиец, снова показал на себя, на бот, на горизонт, после чего сложил пальцы, ткнул в грудь Леопольдо, затем в свою грудь и сказал:

– Dollar.

Леопольдо охватило веселье, когда он услышал из уст сомалийца это слово. Надо же, из сотен тысяч английских слов сомалиец знал лишь одно слово, и это слово было названием американской валюты. Как оказалось, даже в этой дыре знали о той силе и власти, которыми наделяет своего обладателя американский доллар. Между тем Надим опустился на колени и принялся водить пальцем по песку. Закончив, сомалиец поднялся на ноги, указал на песок, затем на бот, горизонт и произнес уже знакомое Леопольдо: "Al-Yaman". При этом всю последовательность движений он проделал с улыбкой, которой мог позавидовать любой воспитанник Голливуда.

Леопольдо посмотрел на песок. В каракулях Надима узнал цифры – 1000000. У Леопольдо отвисла челюсть, а глаза распахнулись, как ставни на окнах навстречу утреннему солнцу.

– Миллион долларов?! – недоверие послышалось в его голосе, когда он озвучил сумму, которую сомалиец хотел получить за то, чтобы переправить Леопольдо через Аденский залив. – Ты с ума сошел?! Где я тебе найду миллион долларов?!

Сомалиец же скалился и повторял раз за разом: "Al-Yaman".

– Это очень много, – сказал Леопольдо. – У меня нет такой суммы, а если бы и была, я тебе все равно ее не дал бы. Давай сделаем так, – с этими словами Леопольдо махнул ногой и стер половину нулей. – 1000 долларов. Я могу тебе дать тысячу долларов. Не больше. Согласен?

Сомалиец вытер рукой сухие губы, облизался как кот, объевшийся сметаны, и мотнул головой.

– Al-Yaman. Al-Yaman. Dollar. Dollar, – и снова поток непонятной речи, но вполне понятные жесты, уже не раз виденные Леопольдо.

Сомалиец умолк в тот самый миг, когда склонился над песком, чтобы вывести новые каракули. Когда разогнулся, Леопольдо различил на песке цифры -100000.

– Это все равно много, – сказал он. – У меня нет таких денег. Леопольдо провел ногой по песку и удалил парочку нулей.

– Тысяча долларов, Надим.

Сомалиец покачал головой, указал на себя, на Леопольдо, на бот, на горизонт.

– Al-Yaman, – в который раз услышал Леопольдо, после чего смотрел, как Надим выводит на песке новые цифры. На этот раз – 10000.

Сомалиец, довольный и улыбающийся, протянул Леопольдо руку. На миг Леопольдо показалось, что так сомалиец просит деньги, но потом решил, что тот просто предлагает пожать ему руку, тем самым согласившись на его условия. Как бы говорил: "Давай сойдемся на этом". Если бы Леопольдо и хотел, то не мог, так как в кармане у него было всего лишь пять тысяч долларов, поэтому он не спешил пожимать Надиму руку. Наоборот, чиркнул ногой по песку.

– Тысяча долларов, – теперь Леопольдо протягивал руку сомалийцу.

Тот посмотрел на песок, на протянутую руку, нахмурил широкий лоб, вздернул острый нос и закричал, махая руками с такой силой, что на Леопольдо обрушилась волна прохладного воздуха. Махал же руками так долго, что Леопольдо почувствовал укол совести: Надим хотел миллион долларов, а он его унизил жалкой тысячей. Леопольдо хотел уже накинуть тысячу, но сомалиец перестал оглашать воздух недовольными криками, последний раз взмахнул руками, нахмурился и с видом крайней неудовлетворенности протянул Леопольдо руку. Леопольдо поспешил пожать протянутую руку, дабы Надим, не дай бог, не успел передумать. В тот же миг Надим снова был весел и улыбчив.

Минуту-другую они смотрели друг на другу, довольные заключенной сделкой, пока сомалиец не вытянул вперед руку, указав на солнце. Сделал движение рукой вниз, затем сложил ладони и поднес их к щеке, закрыл глаза и засопел, имитируя спящего человека, после чего вновь устремил руку к горизонту, поднял ее к солнцу, висевшему над горизонтом, и топнул ногой.

– Завтра утром встречаемся на этом же месте, – догадался Леопольдо и на всякий случай повторил за Надимом все движения. – Я согласен.

Сомалиец кивнул и протянул Леопольдо руку. Тот пожал ее, но Надим мотнул головой и снова протянул руку.

– Что ты хочешь? – не понял Леопольдо. – Я уже пожал тебе руку. Мы обо всем договорились.

– Al-Yaman. Dollar. Dollar, – заулыбался Надим.

– Вот оно что. Хочешь денег? Завтра утром расчитаемся, – Леопольдо повторил все те движения, которыми они с сомалийцем обменялись, договариваясь об утренней встрече, добавив жест – он достает из кармана деньги и передает их Надиму.

Сомалиец его понял, замотал головой, не соглашаясь. Улыбка слетела с лица. Воздух снова огласился недовольными криками. Леопольдо ничего не оставалось, как достать из кармана портмоне, отсчитать тысячу долларов и отдать их Надиму. Сомалиец едва увидел деньги, расплылся в улыбке. Глаза вспыхнули, точно золото на солнце. С неким сожалением взглянул на портмоне Леопольдо, но когда получил деньги, напрочь забыл о нем, осмотрелся, не видит ли кто, и сунул купюры за пазуху, после чего похлопал Леопольдо по плечу, приложил ладони к щеке, указал на солнце и топнул ногой.

Леопольдо кивнул, мол: "Помню". Тогда Надим развернулся, пробежался взглядом по безлюдному пляжу, прижал руку к животу и поспешил прочь. Спустя мгновение он скрылся за ближайшим домом.

Леопольдо же улыбнулся, издал вздох облегчения и зевнул, ощущая разом нахлынувшие усталость и сонливость. Довольный сделкой и предвкушая скорое прощание с Африкой, он отправился на поиски ночлега.

Ночь Леопольдо провел в одном из пустующих домов тут же, рядом с пляжем. Часто просыпался, боясь проспать встречу. Когда же край солнца показался над горизонтом, он покинул свое временное пристанище и отправился на пляж. Желудок страдал от голода, как и горло от жажды. Последний раз он ел и пил два дня назад, еще тогда, когда находился в селении Рахима. Но он терпел, пока мог терпеть. Решил, что попросит еды и питья у своего нового друга перед отплытием. Да и другого выхода у него не было, разве что пойти по домам с протянутой рукой. Будь здесь магазины, он бы что-нибудь уже купил. Как-никак, а американскую валюту, как оказалось, знают везде. Но магазинов не видел. Возможно, что находился на окраине городка, где даже крысы избегали жить. Во всяком случае, ни одной из этих вечно голодных тварей он не видел.

На условленное место он пришел заранее. Солнце только наполовину выскользнуло из-за горизонта. Обрадовался, когда увидел бот – все на том же месте, тот тихо покачивался на волнах, поскрипывая снастями.

Леопольдо сидел на берегу, смотрел на суденышко и прикидывал, за сколько часов он пересечет Аденский залив. Надеялся, что следующую ночь он проведет уже в Йемене. Надолго задерживаться там не собирался. Первым делом приведет себя в божеский внешний вид – побреется, вымоется, сменит одежду. В той, что была на нем, он походил на вшивого бродягу. Здесь это не имело значения, так как все те, кого он встречал в этом заброшенном уголке Земли, выглядели немногим лучше его самого. А вот когда он попадет на Восток… О, этот Восток, прославленный еще сказками “Тысячи и одной ночи”! О, этот изумительный мир, где красавицы прячут лица от незнакомцев! Где джины исполняют самые заветные желания, а среди песков текут золотые реки! Все это Восток – очаровательный и колоритный, таинственнный и неповторимый. По крайней мере, таким он был когда-то, но Леопольдо смотрел телевизор, поэтому знал, что за прошедшие тысячи лет изменилось немногое: шейхи пересели с верблюдов на ролс-ройсы; древние, отстроенные не иначе как самими джинами дворцы уступили место небоскребам, да таким высоким, что своими шпилями они, казалось, способны достать до звезд; а многие красавицы, следуя моде, уже не скрывают свои прелестные личики, чем покорили не только местных принцев, но и заморских гостей. Все это был Восток. Внешность его с тех далеких времен изменилась, но суть осталась прежней, заключенной в трех словах: тайна, роскошь и красота…

Когда же Леопольдо попадет на Восток, как говорилось, сменит свои европейские лохмотья на восточные роскошные одежи, после чего займется поисками судна, которое доставит его в Центральную Америку. Сидя на берегу Аденского залива в ожидании Нахима, глядя на тихие волны, пенившиеся у берега и слушая их нежный шепот, Леопольдо думал о том, что та "дольче вита", о которой он бредил в Италии, быть может, всего лишь иллюзия, миф, обладание которым способно принести временное удовольствие, но не может принести внутреннего удовлетворения. Это как сон, на вид красивый и счастливый, но чем дольше он длится, тем больше тебе начинает чего-то не хватать, не хватать… самой жизни, что ли? Той жизни, настоящей и приносящей удовлетворение, когда твое счастье приходит не извне, а рождается внутри, когда препятствия внешние становятся мощными силами, пробуждающими к жизни перемены внутренние, когда уже само движение по жизни способно привести тебя в экстаз, экстаз столь мощный, что ты теряешь сознание от восторга.

Казалось, только сейчас, по прошествии многих месяцев, Леопольдо начал понимать, что хотел ему сказать синьор Гацци тогда, в Ареццо.

"Жизнь обычного человека слишком скучна. Ему часто не хватает именно таких вот приключений, чтобы ощутить ее вкус. Эх, если бы я мог обернуть время вспять, я бы хотел прожить жизнь иначе. Жизнь, по крайней мере, в этом теле, что у меня есть, одна. Вот этого я никак не учел, когда был молод. Все думал: а потом, потом. Так и жизнь пролетела. А "потом" так никогда и не наступило".

– Может, это и есть настоящая "дольче вита", жизнь, прожитая в движении, жизнь со вкусом самой жизни, – пробормотал Леопольдо.

Дневное светило готовилось подняться в небо. Краем оно все еще держалось за горизонт, будто не решалось отправиться в самостоятельный путь, как ребенок, который боится отойти на шаг от матери, хватается за ее руку, точно она – единственное, что способно его защитить от опасностей окружающего мира.

Леопольдо поджал ноги, на колени положил руки, одной подпер подбородок и заскользил скучающим взглядом по заливу. Солнце, наконец, обрело храбрость, оторвалось от горизонта и взмыло вверх навстречу бескрайнему чистому небу. Вдалеке водную поверхность бороздили одинокие силуэты кораблей – быть может, танкеров или контейнеровозов, или даже военных кораблей, денно и нощно патрулирующих акваторию залива в поисках пиратов.

Леопольдо оглянулся. Не идет ли Надим. Пора бы тому уже объявиться. Крики птиц привлекли его внимание, но, как оказалось, они всего лишь не поделили рыбешку или какую другую живность. Суетливо бегали по пляжу друг за другом, белобокие и остроклювые, на тонких ножках-спицах и оглашали округу полными печали и тревоги криками.

Солнце поднималось все выше, воздух прогревался все больше. Леопольдо поднялся с земли. Взгляд метался по пляжу испуганным страусом, цеплялся за суденышко у берега, устремлялся вдаль. Леопольдо не выдержал, принялся ходить по пляжу взад-вперед, желая чтобы время ускорило бег, и Надим появился на пляже. Но время шло, а Надима все не было. Солнце поднялось достаточно высоко, намного выше той воображаемой линии, которую вчера вечером рисовал в воздухе сомалиец. Сожаление и негодование поселились в сознании Леопольдо, когда он понял, что Надим, конечно, если это было его настоящее имя, обманул его и тем самым разрушил его мечту выбраться из этого чертового ада. Не то, что он потерял тысячу долларов, а именно это, именно надругательство над его мечтой заставило Леопольдо жалеть себя и ненавидеть Надима. Скорее всего, и тот бот, что все качался на волнах, маня его своими прохладными закуткамии и надеждами о спасении, не принадлежал Надиму. Каким же надо было быть глупцом, чтобы довериться сомалийскому прохвосту!

В стороне послышались голоса, и Леопольдо начал каяться, думая, не наговаривает ли он напраслину на сомалийца. Но нет, голоса принадлежали двум престарелым женщинам, решившим прогуляться по пляжу в поисках раковин моллюсков, выброшенных на берег приливной волной. Лишь мельком взглянув на Леопольдо, они, щебеча, словно воробьи на лужайке, направились вдоль пляжа с небольшими плетеными корзинками.

Леопольдо издал тихий вопль отчаяния, чертыхнулся, метнул глазами молнии в невидимого Надима и побрел прочь с пляжа. Голод терзал его нутро, а жажда – горло. Далекий Йемен превратился в мираж, готовый рассыпаться в прах под новым порывом ветра отчаяния.

После обеда Леопольдо вновь вернулся на пляж, подумывая над тем, а не украсть ли бот. Как-никак он ему нужен больше, чем его хозяину. Так это на самом деле или нет, Леопольдо не знал, но так было легче справиться с укорами совести. Но красть бот Леопольдо не стал. Если даже он его и украдет, то использовать не сможет, так как не умеет им управлять.

В конце концов, Леопольдо устроился в тени ближайшего дома в надежде, что истинный хозяин судна все же объявится. Злость на Надима канула в Лету, стоило ему наполнить желудок. Борясь с ожившим ни с того ни с сего чувством гордости, Леопольдо блуждал по селению в надежде раздобыть что-нибудь съестное. Думал попросить, но гордость была против. Убеждала, что это слишком унизительно. Где это видано, чтобы белый просил подачки у черного. Не иначе как мир сошел с ума. Или человек, который собирался так поступить. Но Леопольдо не сошел с ума, разве что немного от голода и жажды, поэтому плюнул в лицо гордости, посчитав, что она его точно от голодной смерти не спасет, как и те четыре тысячи долларов в кармане в отсутствии возможности их потратить, заметил согбенную старушку у дверей одного из домов с облупленными стенами и потянулся к ней, как цветок к солнцу, в надежде на его тепло и ласку. Старушка оказалась смышленой, сразу поняла, что хочет от нее этот странный бледнолицый, то и дело поднося руку ко рту, пригласила в дом, дала ломоть заплесневелой лепешки и миску теплой рыбной похлебки, которую разогрела на углях, тлеющих в печке в дальнем углу комнаты. Пока ел, Леопольдо рассматривал убранство старушечьей халупки – котомки с вещами, сваленные в кучу, пластмассовые бутыли и плетеные корзинки, циновки и высушенные рыбьи головы. Из живности в доме были только большие рыжие тараканы и длинноногие пауки, свисавшие с потолка на паутине, точно новогодние шары с ветвей ели. Уже поев, благодарный Леопольдо решил отблагодарить старушку и дал ей сто долларов (мельче просто купюр не было). Но старушка видать ничего не знала о силе американской купюры в мире, в отличие от ее предприимчивого соотечественника, повертела в руках бумажку и бросила на угли, тем самым высказав свое отношение как к Америке в целом, так и к ее валюте в частности. Банкнота вспыхнула так быстро, что Леопольдо не успел даже огорчиться и пожалеть о содеянном. Наоборот, вид горящей купюры привел его в непонятный восторг, и он долго смеялся, глядя на тот микрокостер, что пылал перед его глазами. И, тем не менее, Леопольдо решил больше не давать старушке денег, явно испытывающей недостаток в дровах и, возможно, но только возможно – недостаток и в уме. Уходить от доброй старушки, не отблагодарив ее, Леопольдо не хотел, поэтому оставил ей в подарок собственные кроссовки, подошва которых не выддержала тягот африканской жизни и лопнула сразу в нескольких местах. Но старушку это нисколько не огорчило. Она что-то щебетала себе под нос, рассматривая кроссовки и примеряя их к собственной ноге. В конечном счете, сняла сандалии и отдала их Леопольдо, сама же натянула на босые ноги кроссовки. И ничего, что они оказались большие и так и норовили слететь с ее высушенных от старости ног. Старушка этого не замечала. Она была счастлива. Все щебетала и щебетала. Должно быть, приглашала Леопольдо заходить к ней почаще с такими удивительными подарками. Но Леопольдо ничего не обещал, распрощался со старушкой и покинул ее дом.

И сейчас он сидел на песке, подпирая спиной стену дома, и ощущал приятную тяжесть в желудке, обещавщую в недалеком будущем смениться неприятной легкостью. Но об этом Леопольдо в эти минуты не думал, наслаждался тем, что несло ему настоящее. Возможно, именно поэтому, не тратя понапрасну время на иллюзорные желания будущего, смог услышать голоса прежде, чем увидел их носителей. Это были два темнокожих сомалийца в темных штанах и светлых однотонных рубахах, с сандалиями на босых ногах и непокрытыми головами. Один из сомалийцев был постарше, другой – младше, тянул лет на двадцать шесть.

Они прошли рядом с Леопольдо, но не заметили его в тени, отбрасываемой домом. Леопольдо видел, как они остановились на берегу залива, прямо напротив бота. О чем-то заговорили, то и дело бросая взгляды на безоблачное небо и спокойный, будто спящий залив. Затем столкнули одну из лодок, лежавших на берегу, в воду, забрались внутрь и, отталкиваясь веслом от дна, начали отдаляться от берега.

Странные это были рыбаки. Ни удочек, ни сетей, ни других рыболовных принадлежностей Леопольдо в их руках не заметил. Но когда нос лодки нацелился на бот, ему все стало понятно. Зачем им рыболовные принадлежности в лодке, когда они у них на судне. Должно быть, это и были хозяева бота.

Едва Леопольдо подумал об этом, вскочил на ноги и побежал к воде, размахивая руками. Забежал по щиколотки в воду и остановился. Лодка также остановилась, весла замерли в воде, недоуменные лица рыбаков смотрели друг на друга, на Леопольдо, махавшего руками в воде у берега. Наконец развернули лодку и поплыли назад к берегу.

Леопольдо вышел из воды на берег, где и стал дожидаться рыбаков. Нос лодки не успел коснуться берега, как те побросали весла и выпрыгнули из лодки. По воде прошлепали к берегу и остановились перед Леопольдо, что-то лопоча на своем языке.

Леопольдо же указывал на бот, а затем тыкал в грудь сомалийцам, как бы спрашивая: "Твой? Или твой?", пока тот сомалиец, что постарше, не ткнул себя в грудь. Тогда Леопольдо вновь принялся, как и в ситуации с Надимом, показывать на бот, не забывая раз за разом повторять: "Йемен".

Когда же мужчина, хозяин бота сказал: "Al-Yaman" и вопросительно посмотрел на Леопольдо, тот догадался, что его поняли, радостно кивнул и махнул рукой в сторону горизонта. Мужчина повернул голову к сотоварищу, и они долго о чем-то разговаривали. Молодой то и дело показывал на солнце, висевшее на небе, на горизонт, как будто в чем-то убеждая собеседника. Наконец мужчина взглянул на Леопольдо и кивнул, полез в карман, достал купюру местной валюты и протянул Леопольдо, но отдавать ему не стал, похлопал по ней второй рукой и сунул назад в карман. Леопольдо догадался, что от него хотят, присел на колени и вывел пальцем на прилизаном морской водой песке цифру: 1000.

Рыбаки переглянулись с таким видом, словно спрашивали друг у друга: "Этот идиот никак решил над нами поиздеваться?". Тот, что постарше, залопотал, замотал головой, руки взметнулись вверх, точно крылья ворона. Тогда Леопольдо ткнул сомалийца в грудь.

– Сколько? – спросил, показал пальцем на песок. – Напиши.

Сомалиец его понял, так как наклонился и пририсовал к тысяче Леопольдо еще три нуля.

– Да вы здесь все с ума посходили?! – возмутился Леопольдо. – Миллион долларов! Что я, какой-нибудь нефтяной магнат?!

Услышав слово "доллары", сомалийцы переглянулись. Не послышалось ли?

– Dollar? – спросил молодой у Леопольдо.

– Dollar, – кивнул тот.

Молодой посмотрел на того, что постарше, что-то принялся ему говорить. Тот слушал его с таким видом, будто ему доверяли информацию государственной важности, но вскоре мышцы на его лице расслабились, он улыбнулся, хлопнул Леопольдо по плечу и вывел на песке: 5000.

– Нет у меня таких денег, – Леопольдо развел руки в стороны.

Сомалиец понял, указал на песок под ногами. Леопольдо написал: 2000.

Парочка его "деловых партнеров" снова принялась совещаться. Когда закончили, с песка на Леопольдо смотрела сумма в 2500. Леопольдо кивнул. Сомалийцы заулыбались. На Леопольдо посыпались хлопки и непонятные слова. Леопольдо улыбался в ответ, а сам думал, что, наученный горьким опытом, ни за что не даст деньги наперед. Но никто от него этого и не требовал. Старший рыбак указал Леопольдо на солнце, опустил руку к горизонту и замер с вытянутой рукой. Посмотрел на Леопольдо, понимает ли тот его. Леопольдо понял, поэтому кивнул.

– На закате, – Леопольдо повторил жест сомалийца.

Тот хлопнул Леопольдо по плечу как старого приятеля и полез со своим другом назад в лодку. Леопольдо смотрел, как они плывут к судну, как забираются на его борт. Похоже, в этот раз он не просчитался. Довольный, Леопольдо вернулся в тень дома. Услышал, как зафыркал мотор на судне, увидел, как молодой сомалиец привязал лодку к боту, после чего принялся копошиться на палубе. Через минуту-другую судно дернулось, закряхтело и поплыло вдоль берега. Леопольдо смотрел, как оно удаляется все дальше и дальше, пока не скрылось за изгибом береговой линии. Леопольдо же растянулся на земле и закрыл глаза. Все-таки сон это лучшее средство, чтобы убить время.

Когда солнце начало клониться к горизонту, Леопольдо проснулся, бросил взгляд на залив. Бот, который должен был доставить его в Йемен, еще не вернулся. Леопольдо начал, было, подумывать, не обманули ли его снова, но хлюпающее ворчание двигателя в отдалении развеяло его сомнения. Немного прошло времени, как из-за поворота столетней черепахой выполз бот. Сопя и фыркая, он протащил свое ржавое тело к тому месту, где стоял ранее, и заглох. Лодки, которая была привязана к корме, Леопольдо не увидел, как и не увидел молодого рыбака.

Едва двигатель умолк, на палубе показался рыбак постарше, заметил Леопольдо и махнул ему. Леопольдо поднялся с земли и двинул к воде. У воды остановился, но сомалиец продолжал махать рукой. Леопольдо снял сандалии, закатал штанину, одну, вторую и полез в воду. У берега, где было мелко, вода за день хорошо прогрелась, поэтому была теплой.

Новый знакомый Леопольдо помог ему забраться на борт. Пока заводил двигатель, что-то рассказывал. Леопольдо ничего не понимал, но это сомалийца нисколько не беспокоило. Он как будто вел беседу со старым другом – говорил, задавал вопросы и, не дождавшись ответа, сам же на них и отвечал. Леопольдо же сидел на палубе, подставив мокрые ноги последним лучам заходящего солнца, и смотрел, как за кормой тает африканский берег, становится все меньше, меньше, меньше, пока не превратился в темную полоску земли на горизонте.

Только сейчас, когда берег остался далеко позади, Леопольдо смог почувствовать радость от того, что ему все же удалось распрощаться с Африкой – нищей, дикой и жестокой. Все, что произошло с ним там, виделось как сон – образы пока еще четкие, но эта четкость была хлипкой, готовой исчезнуть в любой момент под давлением наступающего будущего.

Большую часть времени, которое оставалось до заката, Леопольдо провел на палубе, наблюдая за силуэтами далеких танкеров и других кораблей, беспокоивших в эти минуты просторы Аденского залива. Когда же тьма сомкнулась вокруг суденышка, он перебрался в рубку, слушал непонятные ему пространные речи сомалийца и наблюдал за тем, как тот управляет старым ботом.

Когда вдалеке вспыхнули густые огни большого города, было уже далеко за полночь.

– Al-Yaman, – сомалиец указал на далекий берег и потребовал от Леопольдо оплаты проезда. Леопольдо не стал возражать, отсчитал сомалийцу причитавшуюся тому сумму, остальное спрятал назад в карман. Сомалиец же сунул деньги под рубаху и сбавил обороты двигателя. Скорость суденышка упала до нескольких узлов. Теперь бот продирался сквозь ночь так медленно, что Леопольдо начал, было, подумывать о том, что с такой скоростью они доберутся до берегов Йемена не раньше следующего Нового года. Но сомалийца Йеменский берег, казалось, перестал интересовать, едва он получил от Леопольдо плату за проезд. Заглушил двигатель, выбрался из рубки на палубу, посмотрел вправо, влево, прислушался. Увидел фонарь, тускло горевший на крыше рубки, и в тот же миг его лицо исказилось от страха. Он устремился в рубку и выключил фонарь. Тьма окутала суденышко, да такая плотная, что Леопольдо с трудом различал пальцы на руках. Далекие звезды скрылись за тонким покрывалом облаков. Тишина накрыла залив непроницаемым колпаком, через который даже плеск волн едва пробивался.

Леопольдо слышал стук собственного сердца и думал, какого черта сомалиец заглушил двигатель и потушил свет на корабле. Хотел поинтересоваться у того, что на него нашло, да вовремя вспомнил, что сомалиец не знает ни английского, ни итальянского.

Наконец сомалиец перестал вслушиваться в тишину, завел двигатель и бот, недовольно ворча, пополз вперед. Ветер разогнал облака, и лунный свет устремился к поверхности залива. Видимость улучшилась. Леопольдо и думать забыл о потушенном фонаре. Слушал тихий плеск волн за кормой и посматривал на сомалийца, по неведомым для Леопольдо причинам утратившим душевный покой. Его глаза блестели в ночи, отражая лунный свет, когда он рыскал ими по сторонам, высматривая только ему известных чудовищ.

Суденышко проползо километра два или три к Йеменскому берегу, когда откуда-то издалека пришел вой сирены. Взорвал тишину и тут же утих, точно испугавшись проявленной наглости. Леопольдо услышал, как стукнули зубы у сомалийца. В тот же миг сомалиец подскочил к Леопольдо и принялся выпихивать того из рубки на палубу, что-то вереща на своем языке.

Леопольдо, отступая перед, не иначе как сошедшим с ума сомалийцем, выбрался на палубу. Но сомалиец и тут не оставил его в покое.

– Al-Yaman, Al-Yaman, – повторял он, тыча пальцем в темноту, туда, где ночь вынуждена была отступить перед огнями большого города.

Сомалиец указывал на все еще далекий берег и подталкивал Леопольдо к бортовому ограждению. Леопольдо подумал, что этот сумасшедший хочет столкнуть его за борт и уже собрался оттолкнуть того от себя, чтобы попытаться найти спасение на крыше рубки, как тишину ночи вновь потревожил вой сирены.

От неожиданности сомалиец подскочил, охнул и интенсивнее застучал руками по телу Леопольдо. Но видя, что все его потуги не приносят никакого результата, развернулся и побежал в рубку. Леопольдо смотрел, как тот, что-то лопоча – должно быть молился своему богу – принялся разворачивать бот. Теперь пришла его очередь испугаться. Сумасшедший сомалиец никак решил плыть назад. Этого только не хватало! Леопольдо забегал глазами по палубе в поисках какого-либо решения выхода из сложившейся ситуации. Стук зубов сомалийца и его невнятное бормотание, доносившиеся из рубки, нервировали Леопольдо. Ему казалось, что еще немного, и он сам застучит зубами.

К своему ужасу Леопольдо увидел, как суденышко развернулось кормой к Йеменскому берегу. Нет! Он не может вернуться назад! Он так хотел оставить позади тот ад, а теперь снова туда возвращается! Ни за что! Леопольдо подскочил к бортовому ограждению, готовый прыгнуть за борт. Но тут вспомнил о деньгах в кармане, о паспорте, которые, если намокнут, вряд ли принесут ему пользу в будущем. Застыл, лихорадочно обдумывая ситуацию. Краем глаза вырвал из темноты кусок клеенки, на которой лежала сеть, наклонился и оторвал часть, после чего достал из кармана деньги, фотографию Ангелики, паспорт и завернул это все в клеенку. Почувствовал, как бот прибавил газу, тревожа ночь сиплым ворчанием, и устремился прочь от Йеменского берега. В ту же секунду Леопольдо разбежался, подпрыгнул, уцепился свободной рукой за бортовое ограждение и, чертыхаясь, полетел за борт.

Только сейчас, оказавшись в холодной воде, посреди бескрайнего водного пространства, Леопольдо осознал, какую совершил глупость, сиганув за борт. Вокруг было тихо и мрачно. Легкое дыхание ветра коснулось мокрого лица Леопольдо, набежавшая волна подбросила его тело вверх, будто вознамерилась вытолкнуть из воды. Может, знала, что ему здесь не место?

Леопольдо огляделся. Ночная мгла ощерилась на него черными клыками смерти с трех сторон, и только с четвертой, там, где тьма уступала место фейерверку света на берегу, на него смотрела жизнь. Его жизнь.

– Идиот, – выругал себя Леопольдо, борясь со страхом, проникающим в сознание. – И что теперь делать?

Он чувствовал, как холод касается его ног, точно пробуя на вкус, забирается выше и лижет мокрую спину, живот, грудь. Смерть дышала над ухом Леопольдо, предвкушая новую победу над своей заклятой соперницей – жизнью. И Леопольдо знал, что умрет. Понял это в тот же миг, когда оказался за бортом. Если он не будет двигаться, умрет от переохлаждения. Если поплывет к берегу, все равно умрет, скорее всего от того же переохлаждения. Все же расстояние до берега было приличным, а Леопольдо никогда не отличался умением плавать на длинные дистанции. Вот побарахтаться в воде у берега – это другое дело. Это как раз для него, для его, что уж скрывать, изнеженного комфортом слабого тела. Но Леопольдо не хотел умирать. Не хотел качаться поплавком на волнах в ожидании старухи с косой. Вспомнил тот неудачный побег из селения Рахима. Тогда он хотел добраться до гор. Очень хотел. Знал, что не доберется, но все равно продолжал двигаться – несмотря на адский зной, сухость в горле, боль в желудке. Какая ирония! Тогда он умирал от жажды, молил о прохладе, а теперь умирает от холода в водах Аденского залива.

Леопольдо огляделся. Вокруг тишина. Ворчание двигателся бота давно уже растворилось в темноте, и лишь плеск волн тревожил его слух. Леопольдо посмотрел в сторону берега. Далековато и даже еще дальше, когда понимаешь, что это расстояние предстоит преодолеть вплавь, а не на судне. Но разве у него есть выбор?

Леопольдо потянул носом, наполняя грудь солоноватым воздухом. Сунул обернутые клеенкой вещи в рот и пошевелил коченеющими от холода руками и ногами, разгоняя кровь. Нет. Выбор у него все же есть. И всегда был.

Леопольдо взмахнул рукой, оттолкнулся ногами и поплыл. Если и умирать, то лучше в движении. Тогда существует хоть и призрачная, но все же надежда на то, что это движение тебя приведет к чему-то лучшему, чем полоумная старуха с косой, вместо травы косящая жизни.

Леопольдо плыл, словно приклеившись взглядом к островку света впереди. Не думал о том, что под ним хоронятся темные глубины. Что в тех глубинах живут всякие прожорливые твари. Что холод не отпускает – куснет то за руку, то за ногу. Не думал о расстоянии, которое отделяет его от желанного берега. Не думал ни о чем. Только о жизни. Не видел ничего. Только пятно света на горизонте. Не слышал ничего. Только стук собственного сердца в груди. Знал, пока оно бьется, ему бояться нечего.

Когда уставал, переворачивался на спину и отдыхал минуту-другую. Отдохнув, продолжал движение. Чем ближе становились огни, тем чаще отдыхал. И все же огни были далеко. Леопольдо не хотел думать, как далеко, так как чувствовал, если задумается об этом, никогда не достигнет. Мышцы ныли. В груди жгло. Но не хотел сдаваться. Не хотел, ибо знал, если сдастся, смерть явится за ним раньше.

Звук работающего двигателя ворвался в сознание Леопольдо в тот самый миг, когда он в который раз решил дать отдых измученному телу. Леопольдо бросил взгляд вправо и увидел луч прожектора, раз за разом вспарывающий тьму, будто когти льва тело жертвы. Некоторое время спустя из темноты проступил силует катера. Леопольдо приподнялся в воде и махнул рукой, привлекая к себе внимание. Крик о помощи готов был сорваться с его губ, но внезапно Леопольдо вспомнил сомалийца, который пустился наутек, услышав вой сирены. С чего бы это? Боялся с кем-то встретиться? Может быть, с этим катером, режущим ночную тьму прожектором, точно ножницы бумагу. Взвыла сирена, вспугнула тишину и исчезла, поглощенная ею.

Леопольдо покачивался на волнах, лихорадочно соображая. Если он закричит, его обнаружат. И что тогда? Этот катер не иначе как береговая охрана Йемена. Люди на нем как раз ищут таких как он, нелегалов. Что он им скажет? Не убьют ли, даже не поинтересовавшись, кто он и откуда? Если и не убьют, не будут ли пытать как какого-нибудь преступника? И никто не посмотрит на то, что он белый, европеец. Леопольдо смотрел телевизор, поэтому знал, что такие, как он, часто исчезают в таких странах как Йемен. Очарование Востока, взлелеянное им ранее, испарилось как вода после дождя в тропиках, едва он увидел силуэты полицейских на фоне длиноствольного пулемета на носу катера. Вот тебе и современный Восток. Цивилизованней Африки, но такой же агрессивный в отстаивании собственных эгоистичных заблуждений.

Со стороны катера послышались смех и арабская речь. Катер проплыл еще с десятка два метров и заглох. Леопольдо чувствовал, как холод сковывает его движения, делая их более вялыми. Необходимо было что-то предпринять, и чем раньше, тем лучше. Внезапно в голову Леопольдо пришла идея. Она была настолько же заманчивой, насколько и безрассудной. Леопольдо тихо вздохнул и поплыл к катеру.

Подплыл к катеру со стороны кормы. Заметил лестницу и направился к ней, не издавая лишних звуков. Оказавшись рядом с лестницей, высунулся из воды и уцепился за нее руками, подтянулся, поставил одну ногу на ступеньку, вторую и замер. Из-за долгого держания во рту свертка болела челюсть, да и зубы сводило от холода. Мокрая одежда прилипла к телу. С каким бы удовольствием Леопольдо сбросил бы ее. Вместо этого извернулся, уселся ягодицами на ступеньку и попытался расслабить тело. Чувствовал, что ему не хватает тепла, даже пожалел, что не может погреть тело в лучах того африканского солнца, которое когда-то успел возненавидеть.

На корме послышались голоса. Леопольдо прижался к лестнице и затаил дыхание. Голоса отдалились. Леопольдо высунул голову из-за борта и увидел двух полицейских в спасательных жилетах, в рубашках с коротким рукавом и с беретами на голове. Те стояли недалеко от кормы, расстегнув ширинки, о чем-то разговаривали и как бы между делом поливали залив собственной мочой. Еще двое полицейских находились на ходовом мостике и время от времени поглядывали на луч прожектора, голодным волком рыскающий в темноте.

Через минуту двигатель катера вновь ожил. Гребные винты вспенили воду, обдав Леопольдо водяной пылью и брызгами. Катер рванул с места и, продолжая резать окрестности лучем прожектора, устремился дальше во тьму. Леопольдо вцепился в бортовое ограждение, втянул голову в плечи, спасаясь от ветра. Тело цепенело. В висках стучало. Начало клонить в сон. Силой воли заставил себя не спать, так как знал, если заснет, упадет на гребные винты, пенившие воду за кормой.

Какое-то время катер бороздил территориальные воды Йемена, не приближаясь к берегу. Время от времени звучала сирена, вырывая меркнущее сознание Леопольдо из цепких объятий сна. Снова и снова он тер коченеющие конечности, пытаясь разогнать в них кровь. Городские огни то приближались, то удалялись, пока в итоге не вспыхнули в сотне метров от катера. Не желая быть обнаруженным, Леопольдо свесился на бок, поставил ногу на выступ на корпусе катера, бросил взгляд на полицейских, рассматривавших огни города, сжал в руке сверток, оттолкнулся и прыгнул в воду. Шум двигателя заглушил всплеск, последовавший за этим.

И вновь поверхность Аденского залива сомкнулась над головой Леопольдо, будто вознамерилась навечно спрятать его тело от опасностей окружающего мира. Но Леопольдо вынырнул на поверхность, посмотрел вслед удаляющемуся катеру береговой охраны Йемена, сунул сверток в рот и поплыл к берегу.

Силы готовы были его оставить, когда он, наконец, словно морж, выволок отяжелевшее от воды и холода тело на песчаный берег. Рядом заметил старую лодку. Забрался в нее, снял мокрую одежду и начал качаться из стороны в сторону, разгоняя кровь по телу. Помогло. Зубная дрожь пошла на убыль. Тряска тела также прекратилась. Безумно хотелось спать, но внутренний голос подсказывал Леопольдо не делать этого. В лодке обнаружил какое-то тряпье. При других обстоятельствах побоялся бы даже коснуться, но сейчас взял в руки и закутался. Тепло возвращалось, а вместе с ним и надежда на будущее. Всю ночь Леопольдо боролся с сонливостью – считал звезды, машины, которые проезжали по дороге (выше по берегу проходила трасса, и Леопольдо часто слышал трескот моторов), серые пятна на белом диске луны. А под утро, когда солнце выглянуло из-за горизонта, Леопольдо стало плохо. Температура подскочила, тошнота снова и снова подкатывала к горлу, земля уходила из-под ног каждый раз, стоило ему подняться на ноги.

Леопольдо понял, что дела плохи. Натянул на себя подсохшую одежду и, превозмогая головокружение, цепляясь руками за деревянные борта лодки, поднялся на ноги. Вспомнил про сверток с деньгами и сунул его в задний карман джинсов. Шатаясь из стороны в сторону, словно алкоголик, он побрел к дороге, лелея надежду, что успеет дойти до нее раньше, чем потеряет сознание. Раз или два он падал на колени, содрогаясь от спазм рвоты, терзавших его тело, но вновь поднимался и брел дальше.

Уже у дороги он отчаянно замахал руками, привлекая к себе внимание редких автомобилистов. Земля ушла у Леопольдо из-под ног в тот самый миг, когда рядом остановился маршрутный мини-автобус с оранжевой полосой на кузове, и из него выскочил человек. Но этого Леопольдо уже не видел. Его сознание поглотила тьма.

Глава 9

Леопольдо

Следующий месяц Леопольдо провел в одной из больниц Эль-Мукалла, того самого города, огни которого видел с борта судна, на котором переплывал Аденский залив. Эль-Мукалла была административным центром мухафазы[137] Хадрамут, крупнейшей в Южной Аравии, и вместе с этим одним из важнейших портов Йемена, расположенного в северной части Аденского залива.

По всей видимости, судьбе было угодно, чтобы Леопольдо попал в больницу именно этого города. Когда он очнулся с иглой в вене, врач поинтересовался на довольно-таки сносном английском, стоит ли проинформировать о происшествии полицию и есть ли у него деньги на лечение. Леопольдо попросил не информировать полицию, но когда решил проверить наличие денег в заднем кармане, обнаружил, что кроме халата на нем больше ничего нет. Врач успокоил его, сказав, что все его вещи в безопасности, и если он желает, их ему могут вернуть в любую минуту. Леопольдо пожелал. Ему принесли его сверток. Только убедившись, что деньги на месте, Леопольдо сообщил доктору, что деньги на лечение найдутся, чем пробудил к жизни на лице у доктора легкую довольную улыбку. К своему удивлению Леопольдо заметил, что некоторые из докторов, работающие в больнице, не были арабами. Например, его лечащий врач был россиянином и работал в Йемене по контракту. Кроме него из иностранцев в больнице работали еще два россиянина и один украинец. Но все это было потом, а первые дни, проведенные в больнице Эль-Мукалла, были наполненны лекарствами, уколами, анализами. Только под конец второй недели пребывания в больнице Леопольдо разрешили вставать с постели и самостоятельно передвигаться по территории больницы.

По его просьбе ему принесли бритвенный станок, и он смог наконец-то избавиться от бороды, донимавшей его многие месяцы. Немногим позже, когда он пошел на поправку, ему разрешили на короткое время покидать территорию больницы. Так Леопольдо попал на небольшой – один из множества – рынок, где смог купить себе новую одежду: темные брюки, белую рубашку и сандалии. Часто бродил по Старому или Новому городу. Обратил внимание на то, что Эль-Мукалла – "белый" город. Дома, магазины, склады, культовые сооружения, сторожевые башни, заборы, столбы, люстры освещения и даже транспорт в Эль-Мукалле были выкрашены в белый цвет. А вот окна домов, большинство дверей и мосты через канал в Новом городе – отдавали дань синему цвету. Познакомился Леопольдо и с главной достопримечательностью Старого города – козами, такими же голодными и тощими, как и те, что он видел в селении Рахима. Даже более голодными. По всей видимости, именно благодаря козам Старый город был лишен какой-либо растительности. Ту же, что еще оставалась, огородили. И теперь ведомые голодом козы стали завсегдатаями мусорных баков, поедая мусор, бумагу, остатки старой мебели, старых дверей, окон, пластиковые пакеты.

Месяц спустя Леопольдо оставил больницу. Неделю жил в номере отеля в Новом городе, приводя себя в порядок – отмывался и отъедался. Затем большую часть времени начал проводить в порту в поисках судна, которое доставило бы его в Центральную Америку. Желание Леопольдо добраться до этих чертовых Бермуд не оставляло его. К тому же, в Йемене ему снова начала сниться Ангелика.

К сожалению, кораблей, идущих из Йемена в Центральную Америку, не было, поэтому Леопольдо начал подумывать о том, чтобы сначала добраться до Тихого океана, а уже потом искать корабли, идущие через него. Так Леопольдо начал выискивать корабли, которые доставили бы его в Японию, на Филиппины или в Китай. Леопольдо искал неделю. Искал вторую. Безрезультатно. Большинство кораблей, которые заходили в порт Эль-Мукаллы, были цементовозами из Омана или местными рыболовными судами. Леопольдо начал подумывать, не вернуться ли в Италию, так как у него все меньше оставалось денег, когда в один из декабрьских дней познакомился на пристани с Лингом, матросом с китайского танкера "Шанхай". Линг был парнем добрым, выслушав историю Леопольдо, рассказанную на корявом английском, обещал тому помочь и свое слово сдержал. На следующее утро после их знакомства Линг свел Леопольдо со старпомом Ли Шеном, и уже через того им удалось договориться с капитаном танкера Ю Хэйем. Леопольдо, желая избежать лишней траты денег, которых у него и без этого осталось немногим меньше тысячи долларов, предложил капитану себя в качестве матроса, к тому же опыт плавания на торговом судне у него уже имелся. Капитан Ю после короткого обдумывания согласился, и теперь Леопольдо предстояло всю дорогу до Шанхая (а танкер направлялся именно в Шанхай) драить палубу, чистить ржавчину, заниматься покраской и даже нести ночную вахту наравне с другими матросами. В обмен на свой труд он получал отдельную каюту, кормежку и бесплатный проезд до Китая. В Китае Леопольдо собирался пересесть на другой корабль и таким образом пересечь Тихий океан.

"Шанхай" с йеменской нефтью в танках покинул порт Эль-Мукалла спустя два часа после разговора Леопольдо с капитаном Ю. Леопольдо в это время стоял на корме и смотрел, как йеменский берег уменьшается за кормой, пока не уменьшился до размера нитки, сгоревшей в лучах полуденного солнца.

Все последующие дни, дни, пока они пересекали Аравийское море, а затем и Лаккадивское море, раскинувшееся у южных берегов Индии, Леопольдо вместе с другими матросами проводил на палубе за уборкой или покраской. Иногда он отрывался от работы и смотрел, как вдалеке проплывают утопающие в буйной растительности берега Индии. Какой разительный контраст с Йеменом и особенно с Сомали. Ад и рай. Нищета и богатство.

Когда Леопольдо рассматривал богатые зеленью индийские берега, он часто вспоминал о рыщущих по пустырям сомалийских и йеменских козах. На миг представлял их на роскошных берегах Индии и ужасался тому, во что эта саранча могла превратить зеленеющие индийские берега. Но, думая о козах, Леопольдо не мог не думать о людях, для которых эти козы сами служили источником пропитания. Леопольдо видел, что козы – это всего лишь животные, голодные животные, которые не могут предвидеть последствия своих действий. Они уничтожают растительность, не задумываясь о том, что тем самым уничтожают самих себя. А вот люди… Леопольдо не мог не заметить того, что многие люди, как и животные, неспособны предвидеть урон, который они наносят природе. Неважно, касалось ли это сомалийских женщин, рыщущих по равнине голодными львицами в поисках последних деревьев и кустов, годных пойти на растопку, или жителей европейских стран, готовых ради собственного процветания убивать и разрушать тот мир, в котором, по иронии, стремятся достичь процветания. Не станет ли человек, который движим теми же инстинктами, что и любое другое животное, той "козой", которая в итоге уничтожит мир? Превратит рай в ад? Жители Сомали, Йемена и многих других стран уже доказали, что такое возможно. И климат вряд ли стоит обвинять. Солнце светит везде, но природа умирает только там, где поселяется человек.

Оставив позади Лаккадивские острова, Мальдивы, обогнув Индию и послав приветственный гудок Шри-Ланке, "Шанхай" направился к Индонезии. Как и раньше Леопольдо большую часть времени проводил на палубе. В свободное от вахты время отсыпался в каюте или общался с Лингом, с которым за долгие недели плавания успел завязать дружеские отношения. Именно Линг, общаясь с Леопольдо, рассказывая ему о Китае, своей семье, помог Леопольдо повысить уровень владения английским языком. Леопольдо также многое успел рассказать Лингу. Особенно большое впечатление на Линга произвел рассказ о времени, проведенном Леопольдо в Сомали, и его переправа через Аденский залив. Именно тогда Леопольдо и получил от Линга прозвище "xìngyùnr", "счастливчик". Правда, получил он от китайца и еще одно прозвище: "chǔnrén", "глупец". Именно так сказал о нем Линг, когда узнал, что Леопольдо оставил дом из-за девушки, к тому же, очень вероятно, давно уже съеденной рыбами. Но обзывал Линг Леопольдо не со злости, по-дружески подтрунивая над ним, поэтому у Леопольдо даже мысли не возникло обидеться на Линга.

По натуре Линг был добряк. Никогда никого не задирал, не обижал, всегда готов был прийти на помощь, даже тогда, когда никакой помощи и не требовалось. На его лице всегда сияла улыбка, а добрые глаза лучились светом и хитрецой. Сам невысокий и щуплый, Линг выглядел пигмеем по сравнению с высоким Леопольдо. Порой Леопольдо и сам не мог понять, чем ему приглянулся этот улыбчивый китаец. Может быть, тем, что давно не видел искренних улыбок на лицах людей. Любил Линг и пошутить, чем занимался так же часто, как и улыбался.

Однажды, когда "Шанхай" проходил недалеко от Суматры, внимание Леопольдо привлекли глухие шлепки, раздававшиеся со стороны правого борта. Леопольдо в это время сидел на крыше одного из танков с валиком для покраски в одной руке и банкой с краской в другой. Линг был рядом, красил другой участок крыши танка, той, что находилась ближе к правому борту, поэтому едва раздались шлепки, поднялся на ноги и отправился смотреть, что случилось. Секунду-другую он стоял у бортового ограждения правого борта, затем подскочил, развернулся к Леопольдо и замер, подняв вверх руки. Заметив испуганное выражение на лице китайца, Леопольдо поинтересовался, что с ним. В ответ китаец поднял руки еще выше, крикнул кому-то внизу: "Don't shoot![138]", посмотрел на Леопольдо и, вращая глазами от страха, сказал:

– Indonesian pirates[139].

Леопольдо, услышав слово "pirates", вскочил на ноги, да так неловко, что выронил банку с краской прямо на свой оранжевый комбинезон. Правая штанина и ботинки окрасились в красное. Заметив это, Линг опустил руки и захохотал. Леопольдо же приблизился к бортовому ограждению и глянул вниз. Индонезийских пиратов он не увидел, зато заметил летучих рыб, не иначе как сошедших с ума. Рыбы вылетали из воды, пролетали с десяток, а то и два десятка метров и врезались серебристыми головами в корпус судна, после чего падали назад в воду и исчезали на глубине.

Леопольдо посмотрел на испачканный комбинезон, затем на смеющегося Линга. Подумал, а не выбросить ли Линга за борт, но передумал, когда китаец приблизился и предложил помощь в очистке костюма.

В Джакарте "Шанхай" остановился пополнить запасы пресной воды, продуктов, а заодно и пройти диагностику двигателя, начавшего барахлить еще тогда, когда на горизонте показалась Суматра. Матросов отпустили на берег, но Леопольдо, весь день проторчавший на жаре за чисткой якорных цепей, отказался покидать корабль, решив закрыться в каюте и хорошенько выспаться. Но не тут-то было. Только он собрался оставить палубу и подняться в каюту, как объявился Линг с предложением прогуляться в одно замечтальное место в Западной Джакарте, после посещения которого Леопольдо напрочь забудет о Бермудах и поселится прямо здесь, в Джакарте. Леопольдо отказывался, но китаец был напорист. При этом лицо его сияло, а в глазах горел хитрый огонек. В конце концов, Леопольдо, заинтригованный предложением Линга, согласился. Они переоделись, и полчаса спустя уже ехали на такси в Западную Джакарту. Сидя в салоне, Леопольдо вертел головой, засматривался на музеи, мечети, небоскребы. Видел роскошь Джакарты, а потом увидел и ее нищету, когда за окнами потянулись грязные трущобы. Судя по замечаниям Линга, китаец в Джакарте был не один раз и теперь выступал в роли гида. Впрочем, Леопольдо слушал его вполуха, смотрел в окно, выхватывал из толпы отдельные лица, замечал надписи на витринах бутиков, огромных тараканов, перебегавших дорогу, и никак не мог понять, что за город перед ним. Странная смесь нищеты и роскоши, пронизанная особым колоритом.

Их голубая “Тойота” остановилась посреди небольшой улочки с множеством маленьких ресторанчиков, сувенирными лавчонками и лавчонками со всевозможными народными снадобьями. Линг расплатился с улыбчивым таксистом и выбрался из машины. Леопольдо последовал за ним. Только сейчас он заметил, что жители этого района уж очень похожи на Линга. Когда он поинтересовался у китайца, почему так, тот рассмеялся и сообщил, что привез его в Китайский квартал Джакарты.

Линг двинул по улице, то и дело останавливаясь перед той или иной лавчонкой, чтобы поздороваться с ее хозяином. Наконец они остановились у входа в небольшое двухэтажное здание, хозяйкой которого оказалась пожилая китаянка. Тепло поздоровавшись с Лингом, она поприветствовала и Леопольдо, после чего подмигнула Лингу, улыбнулась Леопольдо и исчезла внутри здания.

– Are you ready[140]? – поинтересовался Линг у Леопольдо.

– For what[141]?

– To stay here forever[142].

– No[143], – Леопольдо пробежался взглядом по грязной улочке.

Линг только улыбнулся, поманил Леопольдо за собой. Они вошли внутрь здания и оказались в небольшом холле с несколькими старыми стульями и диванами. Некоторые из них были не заняты, на других он увидел индонезиек и китаянок – в коротких юбченках и платьях. Между ними, будто ворона среди ласточек, вертелась старая китаянка. Она снова подмигнула Лингу, улыбнулась Леопольдо. У Леопольдо зародилось подозрение по поводу этого места, и он собрался, было, узнать подробности у Линга, но тот, едва вошел в здание, напрочь позабыл о Леопольдо. Он приблизился к старой китаянке, и они о чем-то недолго разговаривали. Затем он махнул рукой Леопольдо, взял что-то из рук китаянки и двинулся к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Леопольдо направился следом. Они поднялись наверх и попали в короткий коридор, по обеим сторонам которого находились запертые двери. Остановились напротив одной из них, и Линг протянул Леопольдо руку, в которой тот увидел ключ.

– You stay here[144]. Леопольдо взял ключ.

– You'll forget about Bermuda[145], – осклабился Линг, махнул Леопольдо и отправился дальше по коридору.

Леопольдо улыбнулся, открыл дверь и вошел в комнату. С левой стороны у стены увидел старую кровать, застеленную тонким красным одеялом с изображением золотистого дракона по центру. С правой стороны, у окна стоял небольшой столик, рядом стул. На столе заметил подсвечник, утыканный свечами, как ёж иголками. Маленькая и на удивление чистая комнатка напомнила Леопольдо номер в гостинице. В тот же миг он почувствовал усталось, захотелось упасть на кровать и спать, спать, спать.

Леопольдо не смог противиться соблазну. Снял обувь и забрался на кровать. Та заскрипела под ним, будто сетуя на судьбу. Леопольдо лег на живот и засунул руки под подушку.

«Как бы не проспать возвращение на "Шанхай", – пронеслось в голове.

Не проспит. Линг вряд ли вернется на корабль один. Придет и разбудит, когда наступит время возвращаться. Успокоенный такими мыслями, Леопольдо не успел опомниться, как заснул. Но проспал недолго, проснулся, когда почувствовал, как к его спине прикоснулись чьи-то руки, погладили, устремились к шее, медленными движениями начали ее массировать. Может, именно это имел в виду Линг, когда говорил, что после этого он забудет о Бермудах. И, правда, ощущая кожей нежность чьих-то маленьких ручонок, заботливо массировавших его тело, ему не хотелось возвращаться на корабль, не то что нестись на Бермуды. Да и зачем, когда здесь так хорошо, спокойно. Вот только не тихо: Леопольдо слышал голоса, несшиеся с улицы через приоткрытое окно.

Леопольдо почувствовал, как чьи-то ручки забрались ему под рубашку и принялись поглаживать кожу на спине. Он продолжал лежать, не открывая глаза, наслаждаясь приятными ощущениями. Не иначе как Линг привел его в массажный салон. Быть может, это какой-то особый вид расслабляющего массажа, китайский. Недаром же он находится в китайском районе Джакарты.

Леопольдо ощутил, как кто-то оседлал его ноги чуть ниже ягодиц. Руки продолжали гладить его тело – шею, спину, руки. Он не выдержал. Это было блаженство. Перевернулся на спину и увидел ее.

Ей было лет восемнадцать, не больше. То ли китаянка, то ли… нет… индонезийка. В белом халате, перехваченном на талии пояском. С небольшими кольцами в ушах. Она была красивой настолько, насколько может быть красивой для европейца азиатская девушка. Великолепные ямочки на щеках. Чуть приплюснутый носик. Черные арки тонких бровей. Тонкие сексуальные губы и черные волосы, волной ниспадавшие на узкие плечи.

Она была милой и нежной, как и те руки, что поглаживали живот и грудь Леопольдо. Она улыбнулась, обнажив два ряда маленьких, точно мышиных зубов. Продолжая улыбаться, поднялась, дернула за концы ремня и сбросила халат. Бесформенной кучей он упал на ноги Леопольдо. Но он этого не заметил. Его взгляд будто прилип к той, что возвышалась над ним в эти минуты. Она была обнажена. Афродитой, рожденной из пены морской, она явилась ему, чтобы лишить его сердце покоя. Он смотрел на нее снизу вверх – на ее тонкую шею, на маленькие груди с сосками-точками, на плоский живот и еще не знавший бритвенного станка лобок с темными курчавыми волосками. На тонкие полоски половых губ, проглядывавшие сквозь них, и чувствовал, как внизу живота рождается огонь, огонь, жаждущий поглотить все его естество без остатка.

Она опустилась ему на ноги, задрала ему рубашку и поцеловала в живот. Его ноздри уловили запах ее тела. Почему-то он напомнил ему аромат топленого молока. Леопольдо закрыл глаза. Как давно у него не было женщины. Казалось, он уже и забыл, как это, быть наедине с женщиной, ласкать ее тело, ощущать на себе ее ласки.

Ее губы целовали его живот, грудь, соски. Руки поглаживали его бедра, будто готовили их к более изощренным ласкам. Только сейчас он ощутил в воздухе смесь различных ароматов – должно быть, прежде чем подойти к нему, она зажгла свечи.

Совсем некстати он вспомнил о номере в отеле "Куарк", пятнах крови на белой простыне, Марине. Вспомнил об Ангелике, фотография которой лежала в эти минуты в левом заднем кармане его штанов.

Он застонал от отчаяния. Она же подумала – от наслаждения. Положила ладошку на его пенис, готовый выбраться из штанов, и сдавила. Застонал сильнее. Нет. Он не хочет сделать больно этому ангелу. Он не может изменить памяти той, чья фотография лежит в кармане его штанов.

Леопольдо открыл глаза, накрыл ладонью ее ладонь, убрал с пениса, после чего свесил ноги с кровати. На недоуменный, чуть встревоженный взгляд девушки, он ответил банальным: "Прости". Обулся под ее пристальным взглядом. Не смотрел на ее обнаженное тело, готовое дарить ему радость и наслаждение. Отвернулся от него, словно от отмеченного страшной болезнью. Поднялся с кровати, бросил еще одно "Прости" и, не оборачиваясь, направился к двери. Спустился на первый этаж, проигнорировал недоуменный взгляд старой китаянки и вышел на улицу, на свежий воздух. Его легким не хватало этого живительного эликсира.

Спустя несколько недель они вошли в порт Шанхая. Гигантский город, крупнейший в мире порт, встретил своего тезку невероятным шумом. Леопольдо с некой оторопью смотрел на город, пытаясь сравнить его с чем-либо виденным ранее. Это оказалось невозможным. Вспомнил о Джакарте с ее небоскребами, но небоскребы Шанхая виделись еще выше. Устремлялись вверх в тщетной попытке достичь космоса. Леопольдо смотрел на башни и небоскребы нового района Пудун, а рядом стоял Линг и улыбался загадочной улыбкой. Раз за разом он запрокидывал голову и смотрел на Леопольдо, наблюдая за его реакцией на великолепный Шанхай.

Но первый восторг Леопольдо вскоре сменился безразличием и даже неприятием этого огромного, но искусственного города. Шум и гам, который Леопольдо невзлюбил еще в Милане, здесь же был просто невероятен. Все куда-то двигались, ехали, спешили, подчиняясь ритму большого города. Множество лиц, которые ты успевал увидеть за считанные минуты, несли следы тревоги, усталости, апатии, но только не счастья и удовлетворения. Стоя на палубе "Шанхая", в эти минуты Леопольдо вдруг осознал одну простую вещь: чем крупнее город, тем несчастнее люди, которые в нем живут. Леопольдо затосковал по Ареццо, маленькому и уютному, одному из множества, но такому особенному.

Линг предложил Леопольдо прогуляться по городу, но Леопольдо отказался, чем вызвал у китайца легкое недоумение. Легкое, так как после того случая в маленьком борделе в китайском районе Джакарты Линг перестал удивляться странностям своего итальянского друга. А их, похоже, у него было много.

Едва "Шанхай" оказался пришвартован, Леопольдо распрощался с командой, пообещал Лингу в будущем навестить его и его семью в Нанкине[146], взял у капитана Ю рекомендательное письмо на контейнеровоз "Мао", как раз идущий к Мексиканскому заливу, забрал вещи и покинул танкер. Этим же днем, ближе к вечеру, Леопольдо на "Мао" оставил позади Шанхай, чтобы пройти Восточно-Китайское море, обогнуть с юга Японию и войти в Тихий океан.

Контейнеровоз "Мао" был небольшим судном. Размерами заметно уступал не только "Шанхаю", но и "Италии". Его длина составляла немногим больше восьмидесяти метров. Направлялся он в американский Хьюстон с партией медицинской электронной аппаратуры. Экипаж состоял всего лишь из двенадцати человек. Все они были китайцами, начиная от матросов и заканчивая капитаном корабля Ли.

Дни на "Мао" мало чем отличались от тех, что Леопольдо проводил на борту "Шанхая". Наравне с другими матросами он нес вахты, наравне с другими матросами чистил ржавчину и занимался покраской. Много времени проводил на палубе, рассматривая далекие горизонты и пустынные просторы. В эти дни долгого перехода через океан тот был спокоен и в полной мере соответствовал тому названию, которое за ним закрепилось. Большую часть времени стоял штиль. Ветра не было, а если и возникал, то был таким слабым, что был неспособен поднять волосинку на голове Леопольдо. Часто Леопольдо наблюдал за дельфинами, сопровождавшими корабль, будто старые его знакомые. Видел горбатые спины китов в отдалении, альбатросов высоко в небе. Раз или два замечал торчавший из воды акулий спинной плавник.

Чем ближе "Мао" подходил к Панамскому заливу, тем нетерпеливее становился Леопольдо, чувствовал, что его авантюра приближается к концу и скоро придется возвращаться в Италию. Чаще, чем раньше, доставал из заднего кармана штанов потрепанную фотографию Ангелики, долго смотрел на нее, пытаясь понять, живы ли в груди чувства. Грусть, тоска, сожаление. Часто размышлял о том, что будет делать, когда вернется в Ареццо. Женится. Может быть, даже на Софи. Будет нянчить вместе с ней их детей, потом внуков, рассказывать им о той авантюре, которую совершил однажды ради… Леопольдо и сам часто не мог понять, ради чего он затеял все это. Ради чего терпел лишения, страдал и даже рисковал жизнью. Делал то, на что в иных обстоятельствах у него просто не хватило бы духу. Не хватило бы духу у того Леопольдо, прежнего, который жил беззаботной жизнью в Ареццо и горя не знал. Но того Леопольдо давно уже не было. Начал умирать, когда оставил родной дом, и окончательно умер, когда стал пленником (или быть может другом?) Рахима, сомалийского кочевника, пирата и просто человека… Если не ради любви он все это терпел, пусть даже и мертвой, тогда ради чего? Существует ли другая причина того, что он оставил родной дом, чтобы отправиться на край света? Успокоить совесть, как он думал поначалу. Переплывая Тихий океан, понял, что лгал сам себе. Надежда, маленькая, размером с наперсток или и того меньше. Вот та единственная причина, которая толкала его вперед раньше и сейчас толкает. Будет двигать им до тех пор, пока не исколесит все Бермуды, все триста островов и не убедится окончательно, что Ангелика действительно погибла тогда, тогда, когда потерпел крушение самолет, следовавший рейсом АА 00200. Его надежда умрет только тогда, когда сердце смирится с утратой.

Блеснули на горизонте Гавайские острова и исчезли в алой вспышке угасающего солнца. Неведомая птица еще много раз взмахивала крылом, погружая мир в темноту прежде, чем "Мао" вошел в мутные воды Панамского залива, на правом берегу которого раскинулась Панама – удивительный город, утопающий в тропической зелени, с изумительным голубым небом и молчаливыми небоскребами-стражниками, оберегавшими покой древних богов американской земли.

"Мао" с упрямством быка устремился вперед к Панамскому каналу, этому чуду инженерной мысли, разрезавшему Американский материк на две части. Прошел под Мостом двух Америк, одним из нескольких мостов, соединявших южные и северные американские земли, и ринулся дальше, вглубь канала.

Как и при проходе через Суэцкий канал, корабль сопровождал лоцманский катер, пыхтевший перед самым носом "Мао". Вдоль берегов канала по рельсам скользили маленькие мулы – небольшие электрические локомотивы, сопровождавшие крупные суда при проходе через шлюзы. Длина Панамского канала составляла неполных восемьдесят два километра, поэтому и пройти его в отличие от Суэцкого канала удалось за каких-то восемь часов. Леопольдо как раз был свободен, поэтому проводил время на палубе, рассматривая поросшие зеленью берега Панамского канала. Вспомнил про голые, большей частью лишенные растительности египетские и аравийские берега Суэцкого канала и испытал те же чувства, что и тогда, когда смотрел на зеленые берега Индии или Индонезии после Сомали и Йемена. Какой контраст! Только, как и там, здесь также было жарко. Только не было сухости в воздухе, и песок не ел глаза. Лишь пот бежал по спине, струился по телу теми маленькими змейками, что видел Леопольдо в водах Панамского залива. Или это все же была рыба?..

К вечеру того же дня "Мао" оставил Панамский канал и вошел в Карибское море. Изумительное море с чистой прозрачной водой, великолепными пляжами и жарким климатом, которое приветствовало судно ярким блеском поверхности, множеством рыбацких лодок, стайками игривых дельфинов и фрегатами, бороздившими голубое небо небесными кораблями. Всю ночь двигались по Карибскому морю, а утром, пройдя Юкатанский пролив, отделяющий Мексику от Кубы, вошли в воды Мексиканского залива, где Леопольдо на лодке случайного кубинского рыбака и покинул "Мао".

Глава 10

Леопольдо

Леопольдо сидел на берегу залива и смотрел на катера и лодки, бороздившие его поверхность в лучах теплого полуденного солнца, на аккуратные белые домики по ту сторону залива среди густой зелени. Смотрел в сторону далекой и бедной Кубы, которую оставил несколько часов назад на борту маленького самолета-амфибии. Белый, с красными полосами на фюзеляже и водными лыжами вместо шасси. Леопольдо нанял самолет в Гаване у одного предприимчивого американца, веселившего его всю дорогу байками о своих любовных похождениях на острове Свободы. Малого звали Джим и последние десять лет своей жизни он прожил на Кубе, зарабатывая хлеб на авиаперевозках таких, как Леопольдо, иными словами, зарабатывая деньги на туристах. Благо в последние годы, по словам Джима, их развелось более чем достаточно, особенно из его родных Соединенных Штатов.

Десять лет назад Джим, тогда еще будучи студентом, посетил остров Свободы как турист и, по его же словам, заимел любовь всей своей жизни. В Штаты он так и не вернулся, точнее, не возвращался целых шесть лет. А вот последние четыре года исправно навещает родную страну, ведь там у него остались родители, которые, кстати, проспонсировали покупку самолета, и с которыми он уже успел даже рассчитаться, и друзья. Последние, кстати, его не сильно жалуют, поэтому и общается он с ними не часто. Его считают ненормальным. Разве может нормальный променять процветание на нищету? Но претензии друзей самого Джима мало волновали. Только здесь, на этом островке Свободы, по его словам, он научился жить настоящей жизнью, жизнью, быть может, не богатой, зато счастливой. И по его же словам, он действительно живет, а не гонится за иллюзией красивой жизни, как его соотечественники. Джим был уверен: красивая жизнь – это не те красивые, но часто бесполезные вещи, которые у тебя есть, и которыми ты можешь прихвастнуть при случае; красивая жизнь – это жизнь, наполненная счастьем от того, что ты живешь, удовлетворением от того, что ты делаешь, и тремя видами любви: любовью к себе, к миру, к женщинам. Джим был убежден: если бы природа не наградила мужчину женщиной, мир был бы другим, а именно – мертвым. На вопрос Леопольдо, почему мертвым, Джим ответил просто: мужчины убили бы друг друга, так как агрессия у них в крови.

Когда же Леопольдо рассказал Джиму свою историю, тот назвал его “настоящим мужчиной”, правда, потом добавил: “Слегка сумасшедший, но мужчина” и предложил тому вступить в клуб “сумасшедших настоящих мужчин”, став вторым после Джима его членом. Так, смеясь и болтая без умолку, они преодолели добрую половину пути до Бермудских островов. Уже на подлете Джим рассказал Леопольдо о местном бермудском герое, конечно же, тоже сумасшедшем. Звали этого героя Джек Рами. Поговаривают, что давным-давно он, по его же словам, несколько лет прожил на необитаемом острове на юго-восток от Бермуд. Верят современному Робинзону немногие, так как известно, что в том направлении никаких островов нет. Тем не менее, Джим убеждал Леопольдо, если тот не сможет найти Ангелику на одном из трехсот Бермудских островов, обратиться к Джеку Рами. Кто знает, быть может, тот ему расскажет, как найти триста первый остров.

Расстались они с Джимом не более двух часов назад. Джим посадил самолет в заливе Хангри, рядом с Камденом. Леопольдо понадобилось еще какое-то время, чтобы нанять машину и добраться до Гамильтона, административного центра Бермудских островов, где, по словам Джима, в пабе “Робин Гуд” частенько видели Джека Рами. Теперь Леопольдо сидел на берегу гавани Гамильтона и думал, не попросить ли мистера Рами поискать вместе с ним призрак его бывшей возлюбленной. Как-никак он, в отличие от Леопольдо, местный, знает, что здесь и как. Возможно, у того даже есть катер. Перебираться с острова на остров вплавь Леопольдо не больно уж и хотелось. Не ровен час, можно оказаться и в акульей пасти.

Солнце медленно катилось по небосводу, а Леопольдо все сидел на берегу, смотрел на залив. Идея о том, чтобы обыскать каждый остров в поисках Ангелики теперь, когда он был на Бермудах, не казалась ему такой привлекательной, как раньше. Если даже предположить на минуту, что Ангелика выжила и попала на один из многочисленных Бермудских островов, то разве она не поспешила бы к людям? Бермудские острова собраны в одну кучу, а не разбросаны по просторам Атлантики, поэтому люди здесь рядом. Их и искать нет необходимости. Вот они – ходят по набережной парами или поодиночке, темные и белые, взрослые и дети, мужчины и женщины. И острова. Вон они – большие, поменьше и совсем маленькие. Тогда и смысла нет бегать по островам. Что же тогда делать? Бросить все и вернуться в Италию? Почему бы и нет, только сначала хорошо было бы убедиться, что Ангелики нет на Бермудах. Вот когда он убедится, что ее нет здесь, тогда можно будет возвращаться.

Леопольдо вытянул из кармана фотографию Ангелики.

– Где же ты? – пробормотал, глядя на ее красивое лицо. – Здесь ли ты… или… О дне океана он думать не хотел, поэтому не закончил предложение.

– Если ты здесь или была здесь, тогда… тогда, почему бы тебе не быть уже в Италии? – Леопольдо поднялся на ноги. Как только эта мысль ему раньше не пришла в голову. Если девушка каким-то чудом и выжила, да еще оказалась на Бермудах, тогда она давно была бы уже в Италии. Он гоняется за ее призраком по всему миру, а она, возможно, уже в Италии, ждет его возвращения.

Леопольдо подумал, а не стоит ли пойти купить билет на самолет до Италии. Но тут же вспомнил, что на Бермудах он нелегально, поэтому вряд ли кто его отсюда выпустит, хотя депортировать же могут?

Леопольдо снова опустился на землю. Он не должен спешить. Если Ангелика в Италии, тогда он ее там и найдет, когда вернется. Но если он вернется в Италию и не найдет ее там, возвращаться на Бермуды не будет, а будет до конца жизни себя корить, что даже не попытался ее найти.

– Вернуться в Италию я всегда успею, – Леопольдо окинул взглядом гавань. – Но пока я здесь, я должен хоть что-то сделать, чтобы найти Ангелику или убедиться в том, что… что ее здесь нет… Ладно, пойдем, послушаем местную знаменитость.

Леопольдо поднялся и спрятал фотографию в задний карман штанов. Налетел легкий бриз и толкнул его в спину, словно побуждая поспешить. Маленькие облачка бежали по небесному океану, отражаясь на поверхности океана земного. Уносились вдаль и терялись за горизонтом. Вдоль берега проурчал катер. За ним еще один. Леопольдо проводил их взглядом, развернулся и отправился искать паб "Робин Гуд".

Паб "Робин Гуд" Леопольдо искал недолго. Им оказалось двухэтажное здание красного цвета на Ричмонд Роуд, недалеко от гавани Гамильтон. Войдя внутрь, Леопольдо на миг задержался на входе, окидывая взглядом помещение паба, заметил барную стойку и направился к ней. Бармен – невысокого роста, полноватый брюнет с небольшими бородкой и усами увидел Леопольдо, приветливо улыбнулся и кивнул, будто старому другу.

– Can I help you[147]? – спросил.

– I'm looking for mister Rami[148].

– Oh, he's a popular man. Over there, – бармен указал кивком вглубь зала. – The man who wears hat[149].

Леопольдо проследил взглядом за кивком бармена и увидел мужчину в компании не иначе как туристов. На голове мужчины заметил шляпу, из тех, что когда-то носили ковбои. Белая рубашка и разноцветные шорты дополняли его наряд. На вид ему было давно за пятьдесят, сухопарый, жилистый, из тех людей, у кого огонь в глазах не умирает до самой смерти.

Леопольдо не стал приближаться к мужчине, решил поймать его на выходе, поэтому опустился за первый свободный столик и заказал бокал пива. Взгляд бегал от одного столика к другому, перескакивал на следующий, уносился к телевизору на стене, одному из нескольких в пабе. "Робин Гуд" был даже не столько пабом, сколько пабом-рестораном. Круглые столики ютились один возле другого. На некоторых Леопольдо заметил бокалы с пивом и чашки с кофе. Людей было сегодня немного, а те, что были, или смотрели футбольный матч (играли команды английской Премьер-лиги), или слушали местную знаменитость.

Леопольдо выпил не один бокал пива, прежде чем Джек Рами наконец-то поднялся из-за стола и направился к выходу. Леопольдо дождался, когда мужчина выйдет из зала и последовал за ним. Проходя рядом с барной стойкой, он встретился глазами с барменом. Тот наклонился к нему, улыбнулся и прошептал:

– I hope you won't kill him, are you[150]? – кивок в сторону выхода.

– No, no, – Леопольдо выставил руки перед собой. – Don't worry about it[151].

– That's grate, – подмигнул ему бармен. – That man is the hen that lays the golden eggs[152].

Леопольдо махнул бармену на прощание и направился к выходу, обдумывая слова, сказанные ему барменом. На улице он остановился на крыльце и поискал глазами мистера Рами. Тот как раз достал ключ и сунул его в замочную скважину в дверце старенького “Форда”. Леопольдо поспешил к нему.

– Mister Rami! Mister Rami! Wait please[153]!

Мужчина вытащил ключ из замочной скважины, открыл дверцу машины и повернул голову к Леопольдо. Один глаз прищурился, точно смотрел на солнце.

– Yes, it's me. What can I do for you, sir[154]?

– My name is Leopoldo, sir. I'm from Italy and[155]…

– Italy?! What the hell are you lost here[156]? – Джек Рами почесал небритый подбородок, взглянул на Леопольдо из-под прищуренных глаз и продолжил:

– Oh, yes! You're one of those mediocrities who wants to buy me a beer and wants to listen one of my tales. Come tomorrow, my friend. I have many tales for you[157].

Джек Рами, крякнув, забрался в салон автомобиля.

– No, sir, – Леопольдо поспешил к нему. – I need your help[158].

– My help? – недоумение появилось на лице Джека Рами. – Who are you[159]?

– It's a long story, sir[160].

– Well. This story with a happy ending, I hope[161]?

– It's still going on[162].

– Well. Then sit down with me in the car. Tell me on the road. I'm tired and I want to sleep. To say the same thing that's been going on for so many years, believe me, it's boring[163].

Глядя на Джека Рами, Леопольдо никак не мог понять, почему того считают сумасшедшим. Вполне здравомыслящая речь. И в глазах нет того безумного огонька, свойственного сумасшедшим. Лишь усталость, как и отметил сам Джек Рами.

Леопольдо забрался на пассажирское сидение рядом с водителем и закрыл за собой дверь. Двигатель ожил, фыркнул, заворчал довольной кошкой. В нос Леопольдо ударил запах бензина, заставив того поморщиться. Даже слабый ветерок, ворвавшийся в приоткрытое боковое окошко вслед за запахом, не смог выгнать его прочь, сдался, пробежался по салону и вылетел назад в окно.

Машина тронулась с места и покатила по улице.

А следующим утром из Гамильтонской гавани вышла потрепанная то ли временем, то ли непогодой небольшая яхта, прошла между островами Спекакл и Солтус, Лефрой и Агар, пустила волну по поверхности Грейт Саунд, обогнула с запада остров Коблер и устремилась на юго-восток, прочь от Бермудских островов.

– Around here[164], – Джек Рами поправил шляпу на голове и устремил взгляд на океан – вялый, спокойный, точно кот, объевшийся сметаны.

Волны тихо бились о ржавеющий корпус "Рами Первого и Последнего". Именно так называлась эта посудина, одномачтовое судно Джека Рами, каким-то чудом все еще несломленное ни силой волн, ни ветра. И именно на этой развалюхе Джек Рами выбирался когда-то с того острова. Неудивительно, что это у него заняло так много времени.

Когда-то, отправляясь на короткую прогулку по Атлантике, Джек Рами и думать не мог, что эта прогулка затянется на несколько лет. Блуждая по Атлантике, он попал в шторм, который и выбросил его на необитаемый остров, затерянный в Атлантическом океане в сотне-другой километров юго-восточнее Бермудских островов. Почему Джек Рами не вернулся домой, едва оказался на острове? Все очень просто. Яхта была повреждена штормом, да так, что ее ремонт у Джека занял годы. Благо на яхте оказались инструменты. Без них, вероятно, он бы до сих пор сидел на острове, надеясь на то, что кто-то когда-нибудь его все же найдет. Уже потом он понял, что остров находится в стороне как от морских, так и авиа путей. Иначе он провел бы на острове много меньше времени…

Леопольдо ухватился за бортовое ограждение, ощущая легкое покачивание яхты на волнах, побежал взглядом по бескрайним просторам. Куда ни глянь, везде они, пустые и огромные, убивающие надежду и пробуждающие отчаяние. Но за многие недели, проведенные рядом с ними, он привык к ним. Привык к тому чувству подавленности и безысходности, которые морские просторы вызывают у любого, кто окружен ими, захвачен в плен, в чью душу они вселили страх и преклонение перед непознанным и неизведанным.

Леопольдо повертел головой. Нет. Никаких островов его глаза не видели, как он их ни напрягал.

– This is a joke[165]? – поинтересовался Леопольдо.

– No. This is a big, big truth… I hope… Much time has passed… Around here[166].

Джек натянул шляпу на глаза, сложил руки на груди, посмотрел на гирокомпас, склонился над ним. Затем спустился в трюм, но через минуту появился с ящиком для инструментов. Достал отвертку и навис над навигационной системой с видом отца, решившего приструнить ребенка.

Около часу со сторону рубки не доносилось ни звука. Леопольдо даже подумал, не заснул ли Джек, но вскоре услышал довольное "Yes!", после чего последовал шум падения. Леопольдо устремился к рубке, но его тревога оказалась напрасной – упал не Джек, а ящик с инструментами, которые Джек собирал на полу рубки.

– Gyrocompass[167], – сказал Джек, подняв голову, взглянул на Леопольдо и вытер пот со лба. Его шляпа висела на крючке у выхода из рубки, и от взгляда Леопольдо не укрылась мокрая лысина на макушке.

– We'd a little problem, but now everything is working[168], – Джек поднялся на ноги и завел двигатель.

Леопольдо вернулся на нос яхты. Через мгновение та дернулась и, вспенивая винтом воду за кормой, устремилась по волнам. Рядом с носом яхты возникли дельфиньи плавники. Леопольдо минуту-другую рассматривал блестевшие в лучах солнца спины дельфинов, затем запрокинул голову и посмотрел на небо. Ветер, словно пастух, гнал куда-то стайки облачков-барашков. Солнечные лучи, падавшие дождем с неба, были теплыми и нежными, как улыбка возлюбленной. Погода было чудесной. Зима в этом регионе планеты давала о себе знать, если и не снегом, то ощутимым снижением температуры.

– Fuck! – услышал Леопольдо восклицание Джека, когда яхта дернулась и заглохла.

– What happened[169]? – бросил Леопольдо за спину.

– I don't now… We're very close[170], – понеслось в ответ вперемешку с чертыханиями.

Леопольдо услышал новые чертыхания, когда Джек попытался завести двигатель. Но тут двигатель чихнул, рыкнул и завелся. Дельфины, плававшие кругами вокруг яхты с радостным чириканьем, бросились врассыпную, но через мгновение снова выстроились в линию в нескольких метрах от носа скользившей по волнам яхты.

Когда яхта снова остановилась, Леопольдо подумал, что двигатель опять решил проявить характер, но, обернувшись, увидел Джека, склонившегося над гирокомпасом с озадаченным лицом, понял, что на это раз двигатель непричем.

– I understand nothing, – всплеснул руками Джек и выбрался из рубки. – We have in place but I don't see the island[171].

Джек пробрался на корму, раскинул руки в стороны и осмотрелся.

– Where is it[172]?

Леопольдо окидывал внимательным взглядом океанские просторы, подумывая о том, а не выдумал ли Джек Рами остров. Захотел прославиться, вот и сочинил историю о собственном заточении на необитаемом острове. Даже недоуменный взгляд Джека, бросаемый по сторонам, не мог поколебать нарождавшуюся у Леопольдо уверенность в том, что необитаемый остров Джека Рами – не более чем фантазия самого Джека Рами. Быть может, за долгие годы бедный Джек настолько вжился в образ нового Робинзона, так сильно проникся верой в истинность собственной иллюзии, что теперь убежден в ее реальности.

– Jack, can be your island never existed[173]?

Джек Рами, до того вертевшийся волчком в поисках острова, вдруг замер, оторопелый взгляд устремился к Леопольдо. Долгую минуту Леопольдо слышал, как волны бьются о борт яхты, но тут Джек ожил, сглотнул.

– Don't you believe me? Don't you believe me?! – Джек завращал белками глаз.

– But it's true! I'm not crazy! Island… Island… My god! No one believes me[174], – Джек умолк, опустился на ягодицы на корме и уткнулся взглядом в палубу.

Леопольдо ощутил жалость к Джеку. Быть сумасшедшим в современном мире совсем нелегко. Леопольдо поднялся на ноги, сложил руки на груди и побежал взглядом к горизонту. Да здесь на многие сотни километров вокруг не то что острова, вообще никакой земли нет. Вода. Кругом одна вода. Океан. Столь огромен, что теряется за горизонтом. И нет ему края. И нет ему конца.

Внезапно Леопольдо замер. Далеко-далеко по правому борту как будто что-то чернеет. Облако на небе как будто зацепилось за… Холм что ли? Гора? Откуда в открытом океане взяться горе?

Леопольдо закрыл глаза, с силой сжал веки, раз, другой. Открыл глаза. Тряхнул головой. Действительно что-то чернеет на горизонте. Не двигается. Значит не корабль. Значит… Но откуда?!

– Jack! Jack! Land! I can see the land[175]! – Леопольдо запрыгал на месте, размахивая руками. Странное возбуждение охватило его, едва он увидел клочок земли в океане. Сердце бешено забилось в груди.

– Land. You said land, – Джек как ребенок вскочил на ноги, глаза забегали по поверхности океана, вспыхнули маленькими маяками. – Where is it? Where[176]?!

Джек поспешил к Леопольдо, шаркая сандялями по настилу палубы.

– Show me! Show me! – потребовал он, подбежав к Леопольдо. – Where is it[177]?

– Over there. Dark spot on the horizon[178].

– This is it! I can feel it! I spoke. I spoke, but you didn't believe me. I was right. I'm not crazy[179], – Джек Рами рассмеялся и понесся в рубку.

Двигатель яхты фыркнул, взревел. Яхта качнулась на волнах, да так, что Леопольдо пришлось ухватиться за леер, чтобы не полететь за борт, и понеслась вперед.

Это действительно был остров. Леопольдо не сводил с него взгляда все то время, что яхта летела вперед, ему навстречу, точно любовник навстречу любовнице в предвкушении бурной ночи. Сзади раздавался смех Джека, да такой дикий, что Леопольдо подумал, а не сошел ли тот с ума на радостях. Леопольдо достал фотографию Ангелики. Может ли быть так, что Ангелика выжила и каким-то чудом оказалась на этом острове? Сердце забилось сильнее от этой мысли. Это казалось невероятным, но разве все то, что с ним произошло за эти неполных полтора года скитаний вдали от дома не из того же разряда невероятных вещей? Разве невероятное значит невозможное? Разве надежда, живущая в человеческом сердце, обращает внимание на такие мелочи?

Полтора года он гонялся за иллюзией, надеялся вернуть то, что стало частью его прошлого. Часто отказывался верить, сомневался, боялся, но так и не смог утратить надежду. Путеводной звездой вела она его сквозь бури и невзгоды настоящего, вела в неизвестное будущее, будущее часто хуже настоящего, но так и не покинула его. Что за странное существо человек? Даже умирая, не перестает надеяться.

И Леопольдо надеялся. Глядя на этот дикий, безлюдный остров, он продолжал надеяться на то, что, быть может, все его страдания оказались не напрасны. Он видел пальмы и птиц, вышагивающих по берегу с важностью генералов, слышал крики птиц в джунглях, подступающих к берегу зеленым войском, не видел ни одного человека, но все равно продолжал надеяться. Может, в жизни есть место чуду? Маленькому, с игольное ушко, но все-таки чуду.

Уже на подходе к острову двигатель зафыркал недовольной кошкой, затем крякнул умирающей уткой и затих.

– Deep shit[180]! – воскликнул Джек.

Леопольдо же молчал, чувствуя сильное волнение в груди, точно после долгой спячки вулкан пробуждался. По телу бегали мурашки. Спина взмокла. Это, и правда, был остров, густо покрытый зеленой растительностью, с холмом по центру и маленькой колонией морских птиц на его правой оконечности. Остров, которого не было ни на одной карте мира. Остров-выдумка. И все же он существовал.

– Somewhere out there is my hut, – подал голос Джек, приблизившись к Леопольдо и ткнув пальцем в сторону. – I lived there. And now do you believe me[181]?

– Yes, I belive you, Jack. I belive you[182].

– You belive me[183], – хохотнул Джек, хлопнул себя по животу и направился с инструментами на корму.

– Jack, I'll walk[184], – Леопольдо бросил взгляд за борт.

– Yeah, – отозвался Джек. – Go. We’ll delay here[185].

Леопольдо снял сандалии и перешагнул через линь. Бросил взгляд по сторонам, закатал штанины и прыгнул в воду. Яхта заглохла неподалеку от берега, поэтому, когда Леопольдо оказался в воде, то та едва достигала его коленей. Теплая, приятная, она ласкала его ноги, пока он медленно пробирался к берегу. Сердце сменило галоп на аллюр. И все же продолжало не находить себе места в груди, будто собака, чующая приход любимого хозяина.

Леопольдо выбрался на берег. Птицы, бродившие по берегу, посматривали на него искоса, но взлетать не спешили. Наверное, и людей никогда не видели на этом богом забытом острове… И все же Леопольдо надеялся. Он ходил по пляжу туда-сюда, пытаясь найти хоть какой-то след пребывания человека, но было похоже, что Джек был последним, если не единственным из тех, кто побывал на этом острове… И все же Леопольдо надеялся. Казалось, надежда никогда не была такой сильной, как в эти минуты блуждания по берегу этого маленького необитаемого островка.

Оставляя заметные следы на песке, он прошелся к птичей колонии, под ровный рокот океана, служившему ему музыкой надежды, вернулся назад, на то место, где впервые ступил на берег острова. Видел, как Джек с отверткой и молотком в руках склонился над двигателем, будто говоря тому: я тебя или починю, или разобью окончательно. Видел, как солнце спешило к горизонту в надежде обрести желанный покой, отдых от этого мира, в котором оно обречено некой могущественной и жестокой силой на вечное самосожжение.

Не желая пускать в сознание отчаяние, Леопольдо направился прямо в джунгли. Дошел до холма, венчавшего остров, и вновь устремился в джунгли, по берегу прошел к птичьей колонии, от нее к яхте. Он не знал, сколько времени провел на острове, но Джек все так же колдовал над двигателем, угрожая ему то отверткой, то молотком, а то разводным ключом. Солнце коснулось верхушек деревьев. Леопольдо уселся на песке. Отчаяние все же охватило его. Нет, не потому, что он прошел половину острова, но так никого крупнее птицы на нем и не обнаружил. Он печалился не об Ангелике, ведь он давно смирился с ее смертью. Нет. Он печалился о том, что надежда способна на обман.

Эпилог

Теплые солнечные лучи падали на джунгли, проникали между ветвей деревьев, скользили по стволам к земле, где и застывали большими озерами солнечного света. Маленький попугай с зеленым оперением стоял на земле и с видом глубокой заинтересованности смотрел на двуногих существ, расположившихся полукругом у входа в небольшой шалаш, прятавшийся в тени высокого дерева. Взгляд попугая будто намертво кто приклеил к двуногим, особенно к самому маленькому из них. Оно неуверенно стояло на своих еще не совсем окрепших ножках, что-то лопотало и улыбалось. Иногда оно кричало и это попугаю больше всего не нравилось. Тогда он взмахивал крыльями и взлетал на дерево, а иногда и улетал подальше от воплей этого маленького двуногого. Правда, он всегда потом возвращался. Ему нравились эти двуногие. Они были добры к нему, а иногда и угощали чем-нибудь вкусным.

Попугай наконец оторвал взгляд от маленького двуногого существа, ни с того ни с сего начавшего хлопать в ладоши и топтаться медвежонком на одном месте, вскрикнул, взмахнул крыльями и взлетел на крышу шалаша.

– Мне кажется, что Зеленому танцы Луизы не по душе, – заметила полноватая женщина, обмахивая лицо пальмовым листом. – Но она все же умничка, смотри, как ножками топает. Скоро и ходить начнет. Правда, Сильвестр? Ты только посмотри на нее. Никак будущая танцовщица.

– Конечно, начнет, – кивнул мужчина в дырявых шортах, некогда бывшими брюками. – Наша Луиза будет самой красивой и знаменитой танцовщицой. На нашем острове уж точно.

Мужчина улыбнулся, провел ладонью по седым волосам и подал руку малышке. Та уцепилась ручкой за руку мужчины, заулыбалась и шагнула к нему.

– Какая умница, – продолжил мужчина. – Совсем скоро, Луиза, твоему дедушке Сильвестру придется носить тебя на плечах. Ты бы подросла скорее, пока мои плечи еще способны кого-то держать.

– Что ты такое говоришь, Сильвестр? – повернула к нему голову женщина. – Тебе нет даже шестидесяти, а ты уже никак в могилу собрался ложиться.

– Нет-нет. Мне нельзя. Пока внучку не выдам замуж, никаких похорон.

Девушка, сидевшая на земле рядом с мужчиной и следившая за каждым движением ребенка, улыбнулась словам мужчины. Ее большие, похожие на алмазы глаза сверкнули. Роскошные волосы взметнулись вверх, когда она тряхнула головой, надеясь избавиться от длинной челки, упавшей на глаза. Длинные босые ноги девушки были обнажены, как и живот. Из одежды на ней были только шорты и широкая повязка, прикрывавшая грудь. Чувственные губы девушки вновь тронула улыбка, когда она заметила, как девочка, не удержавшись на ножках, упала прямо в объятия дедушки Сильвестра.

Внезапно девушка прислушалась.

– Синьора Полетте, вы ничего не слышите?

– А что я должна услышать, милая? Слышу болтовню Зеленого, птичьи крики и смех нашей малышки.

– Нет. Это как будто… – девушка наморщила лоб, пытаясь что-то вспомнить, – …как будто двигатель машины работает. Вот, опять. Не слышите? Далеко как.

– Ничего не слышу, Ангелика. А ты что-нибудь слышишь, Сильвестр?

– Нет. Также ничего не слышу. Ангелика, не послышалось ли тебе?

– Вот-вот, милая. Мы столько уже живем на этом острове, что звуки, которые мы хотели бы услышать, нам начинают казаться. Да и откуда здесь машина, когда здесь и людей-то кроме нас нет?

Девушка вновь прислушалась.

– Уже ничего не слышу. Наверное, и впрямь послышалось. Может, ветер или океан…

– А возможно, кокос с пальмы упал. Правда, Луиза? – мужчина усадил девочку на ногу и начал качать, но быстро утомился, передал девочку матери, а сам поднялся с земли и направился к сосуду с водой.

– Может, и кокос, – девушка улыбнулась и обняла малышку. – Такой же маленький, как и ты, Лу.

В листве над головой зашуршал ветер.

Леопольдо сидел на берегу и окидывал печальным взглядом океан. Он думал о том, что зря приехал на этот остров, да и вообще зря уехал из Италии. Если бы он не послушался синьора Гацци, давно бы уже жил новой жизнью. Кто его знает, как оно было бы, если бы не случилось так, как случилось. Быть может, уже и женился бы, чтобы побыстрее забыть об Ангелике. А может, до сих пор сидел бы в Ареццо и корил себя за то, что не набрался храбрости и не сделал то, что делает уже вон сколько.

Леопольдо достал фотографию Ангелики. Нет. Такой второй, как Ангелика, не существует. Когда-то он целовал эти губы. Вдыхал аромат этих волос. Водил пальцами по этой щеке, наслаждаясь нежностью кожи. В сердце как будто что-то кольнуло, а грусть только усилилась. Леопольдо спрятал фотографию. Если фотография способна причинить боль, значит, его сердце все никак не может забыть об Ангелике.

Кривая улыбка тронула губы Леопольдо, когда он понял, что и не забудет. Такую, как Ангелика, забыть невозможно.

Леопольдо вспомнил, как Джек махнул рукой на часть острова, где он еще не был. Говорил, там находится его хижина. Леопольдо поднял голову и посмотрел на солнце. У него еще есть время, прежде чем океан поглотит солнце. Надо скорее с этим покончить, скорее успокоить совесть и скорее возвращаться домой, чтобы завтра начать новую жизнь, жизнь с чистого листа.

Леопольдо поднялся, отряхнул песок со штанов и побрел по берегу, раздумывая о том, что возвращаться ему придется в Италию, по всей видимости, тем же путем – водным. Путь долгий, но ему не привыкать.

Леопольдо двигался по берегу, уткнувшись взглядом в желтый песок под ногами. Мыслями он был далеко. В Италии. Думал о том дне, когда вернется домой. И радовался, и печалился. Радовался, что снова увидит родной дом. Печалился о том, что радость может померкнуть от общения с матерью. Был уверен, что она, конечно же, не упустит возможности упрекнуть сына в безрасудстве. Но это придется пережить, а иначе, иначе и возвращаться не стоит.

Вдруг Леопольдо остановился как вкопанный. Что-то привлекло его внимание. Что-то непонятное и необычное. Он прислушался. Из джунглей несся детский плач. Что за наваждение? Леопольдо нахмурился, прощаясь с возможным будущим и возвращаясь в настоящее. Откуда здесь, на необитаемом острове детский плач? Он не сразу осознал, что сердце вновь устремилось в галоп. Ноги будто зажили собственной жизнью, повернули в джунгли.

Плач слышался все ближе, и все быстрее билось сердце Леопольдо. Маленкий ребенок в джунглях. Если есть ребенок, значит, есть и взрослые. Если есть взрослые, значит, на острове есть люди. А если есть люди, то…

Леопольдо уже не шел, а бежал по джунглям. Летел, окрыленный заново рожденной надеждой. Босые ноги ступали мягко, бесшумно. Ветки деревьев, будто расступались перед ним, не желая замедлять его бег. Последние десятки метров Леопольдо шел, пробирался не спеша, силясь совладать с нервной дрожью, бившей его тело. В просвете между деревьями увидел людей. Услышал голоса. Последние метры волочил ноги, точно они были каменными. Наконец увидел шалаш, старика и женщину с ребенком. Выглянул из-за шалаша и увидел спину девушки. Леопольдо вцепился в ствол дерева, чувствуя, как ноги подкашиваются, точно у пьяного. Сердце прыгало где-то в районе горла. Он тряхнул головой. И даже закрыл глаза. Этого не могло быть. Но все же это было. Он помнил эти прекрасные волосы. Он помнил этот чудесный ласковый голос. Он знал, где находится каждая родинка на этом изумительном теле. Он знал. Он помнил. Он видел.

– Ангелика, – позвал он. – Ангелика!

Долгие месяцы погони за иллюзией. Долгие месяцы страданий. Долгие месяцы жизни одной надеждой, надеждой, которая все же не лжет.

Она повернула голову на окрик. Ее глаза распахнулись, а из груди вырвался тихий возглас. Долгую минуту они стояли и смотрели друг на друга, пытаясь понять, не сыграла ли судьба с ними какую-то злую шутку. Он хотел броситься к ней, коснуться ее тела, чтобы убедиться, что это не сон. Что она это ОНА. Живая, здоровая, невредимая. Только красота расцвела еще больше, а в глазах появилось нечто новое, что-то, чего Леопольдо раньше там никогда не видел.

Тишина стояла невообразимая. Даже птицы умолкли, словно боялись своими криками нарушить то единение, которое возникло между этими двумя. Но единение лопнуло, будто пластик, когда тишину взорвал плач ребенка.

– Потерпи, милая, – услышал Леопольдо, – мама тебя сейчас покормит. Ангелика, милая, я не могу с ней справиться. Она хочет кушать.

Леопольдо оцепенел, будто кто вылил на него ведро холодной воды. Смотрел на Ангелику, затем на женщину рядом, протягивавшую ей ребенка. Он видел, как Ангелика, его любимая Ангелика взяла на руки ребенка и попыталась того успокоить. Видел, как она смотрит на него. Видел смущение, вину, сожаление… Что? Он не мог понять, что за чувство родилось в груди у Ангелики в те секунды, что она брала на руки ребенка. Понимал лишь то и принимал лишь то, что видели его глаза. Он почувствовал, как в груди шевельнулось что-то до боли знакомое. Он знал это чувство. Помнил его. Оно всегда просыпалось, когда он ловил взгляды других мужчин, обращенных к Ангелике. Когда они заигрывали с ней. С ЕГО Ангеликой.

Леопольдо смотрел на Ангелику, переводил взгляд на ребенка. У нее есть ребенок. Осознание этого было как гром среди ясного неба. Ребенок от другого мужчины. Леопольдо ощутил сухость в горле. Почувствовал, как взмокли ладони. В груди творилось что-то невероятное. Настоящая битва между любовью и ревностью. Леопольдо сглотнул комок.

«Ребенок от другого мужчины».

Эта мысль молотом била его сознание снова и снова. Он чувствовал, что это удар под дых. Нокаут, оправиться после которого он уже не сможет. На какой-то миг он пожалел о том, что попал на этот остров. Ему захотелось бежать отсюда как можно быстрее и как можно дальше. Неважно куда. Главное бежать.

И Леопольдо не выдержал того хаоса, что разразился в его груди, развернулся и побежал. Неважно, куда. Главное было бежать.

– Не плачь, милая, – увещевала Ангелику синьора Полетте, нежно поглаживая ту по плечу. – В жизни всякое бывает. Кто же знал, что так все обернется.

– Это я во всем виновата, – захлебывалась слезами девушка. – Дура! Как какая-то малолетка влюбилась и залетела.

– Не говори так, милая. Наша Лу – это ребенок, рожденный в любви. Если она родилась, видать, на то была божья воля. Успокойся, ты пугаешь ребенка.

Луиза плакала на груди синьора Дорети, словно чувствуя ту отчужденность, которая проскользнула в эти минуты между ее матерью и ею. Синьор Дорети бережно покачивал девочку, что-то шептал, пытаясь успокоить. Но с таким же успехом он мог бы попытаться успокоить плачущего слона. Слез, бегущих из глаз девочки, становилось только больше.

– Он искал меня, синьора Полетте, – Ангелика шмыгнула носом, – и теперь бросил из-за этого ребенка.

– Это не этот ребенок, милая. Это наша Лу. Не говори так о ребенке, которого носила под сердцем. И успокойся. Не знаю, какие у вас были отношения с… Как ты говорила? Леопольдо? Так вот… Не знаю, какие у вас были отношения с Леопольдо, но если мужчина отправляется на поиски женщины (а твой Леопольдо-то отправился тебя искать, не так ли?), то, конечно же, не из-за того, что он любитель приключений, а потому, бог тому свидетель, что любит ее. Поэтому утри слезы и собирай вещи. Мы возвращаемся домой. Если у вас с Леопольдо ничего и не получится, то бросать тебя на этом острове он все равно не станет. Да и не думай о Леопольдо. Дай ему время осознать то, что произошло. Мужчинам бывает трудно принять чужого ребенка, как и трудно принять то, что их любимая женщина зачала этого ребенка от другого мужчины. Да, мужчины бывают ужасными собственниками. Но что тут поделаешь. Такими их создал бог. Но я тебе вот что скажу. Если в сердце мужчины поселилась настоящая любовь, запомни, никакая ревность там надолго удержаться не сможет. Верно я говорю, Сильвестр?

– Верно… Успокойте же, наконец, ребенка. У меня сердце кровью обливается, когда я слышу плач нашей Лу.

– Давай ее сюда, – синьора Полетте забрала малышку из рук синьора Дорети, затем посмотрела на Ангелику. – Если Леопольдо любит тебя, а сердце мне подсказывает, что так оно и есть, то он вернется. Если же нет, то не стоит отчаиваться – у тебя есть Лу и мы с Сильвестром.

Ангелика шмыгнула носом, вытерла слезы с глаз.

– Вы правы, синьора Полетте, только знали бы вы, как я удивилась, увидев здесь Леопольдо… Дайте мне Лу.

Ангелика взяла девочку на руки и прижала к груди. Та вмиг успокоилась.

– А как мы удивились с Сильвестром, милая. Я даже потеряла дар речи, когда увидела твоего Леопольдо. Слава богу, крик нашей Лу вернул мне его. Похоже, все наши несчастья скоро закончатся. Как я рада, милая. Неужели мы скоро вернемся в Италию? Сильвестр, ты слышал? Мы скоро вернемся домой!

Синьор Дорети слышал и даже улыбнулся словам синьоры Полетте. Улыбнулся и загрустил, вспомнив прошлое, прошлое, которое уже не вернуть.

Леопольдо сидел на берегу океана, поставив локти на колени и разглядывая песок под ногами. Сознание заволокло черными тучами отчаяния, растерянности и сожаления. Сердце сжималось и разжималось в груди, готовое взорваться от той боли, что поселилась в нем в тот самый миг, когда он узнал, что у Ангелики, его Ангелики есть ребенок. Как она могла так поступить? Как она могла так поступить с ним? Как она могла предать их любовь? Из-за нее он оставил дом, пересек полмира, жарился в лучах жестокого африканского солнца, умирал под его лучами на равнинах Сомали, питался одним верблюжьим молоком и сыром, едва не утонул в водах Аденского залива, в то время как мог остаться в Италии и продолжать жить спокойной, размеренной жизнью. Как она могла?!

Этим вопросом он мучился снова и снова. С упрямством осла, не желающего тащить тяжелую повозку, он раз за разом вонзал в свое пылающее болью сознание острый нож сожаления и ярости. Каждая новая рана причиняла адскую боль, кромсала ужасными когтями отчаяния и без того истекающее кровью сердце. Но он как будто не замечал этого. Будто чужое сердце страдало.

«Как она могла?!!!»

Леопольдо изнывал от желания оказаться как можно дальше от этого, не иначе как проклятого места. Если бы мог, бросился в воду и плыл бы, плыл, плыл, без отдыха, без цели, пока силы не оставили бы его, и, быть может, тогда он сумел бы обрести успокоение где-нибудь на дне океана. Если бы мог, вернулся бы на яхту и просил бы Джека плыть отсюда как можно скорее, ведь кроме боли и лицемерия на этом, не иначе как проклятом острове, больше ничего и нет. Если бы мог… Но он не мог, ибо был человеком, в сердце которого помимо злости жила и любовь.

Леопольдо оторвал взгляд от песка и невидящим взором окинул океан. Тихий, спокойный, далекий от каких-либо людских тревог и терзаний, океан шелестел у его ног, словно гигантский спящий дракон: вдох – волны откатывают от берега, выдох – спешат к нему снова. Неподвластный времени, неподвластный смерти, неподвластный боли и страданиям. Неподвластный всему тому, перед чем цепенеет мелкая человеческая душонка, трусливая и эгоистичная, не осознающая пустоту каких-либо человеческих надежд, чаяний и ожиданий. Великий и мудрый. Божественный.

«Как она могла?!»

Из-за нее он стал сумасшедшим, бродягой, авантюристом, пересек полмира и…

Леопольдо издал тихий вздох. В потухшем, было, взгляде блеснул огонек осознания. Леопольдо медленно, точно в замедленной съемке оторвал взгляд от поверхности океана, коснулся бирюзы неба, оглянулся.

Из-за нее он… Нет… Ради нее?.. Благодаря ей?..

Леопольдо вспомнил локон волос, некогда отрезанный от спящей Ангелики и потерянный во время безумной попытки пересечь африканские просторы, вспомнил о фотографии в заднем кармане штанов, которую Ангелика подарила ему еще тогда, когда они только начали встречаться. Достал ее. С фотографии на него смотрела молодая девушка. Губы улыбаются. В глазах хитринка. Черные волосы в лучах солнечного света отливают серебром на плечах. Красивая девушка в деловом костюме – пиджак, юбка. Дань тому образу жизни, который Ангелика вела в те годы, когда еще жила с родителями в Милане. Девушка свободолюбивая и целеустремленная, готовая собственными руками проложить себе дорогу в счастливое будущее.

В голове возник образ Ангелики, той Ангелики, которую он увидел совсем недавно, живущую не в квартире с евроремонтом, с полным набором различных удобств, да к тому же в одном из самых богатых городов Европы, а в шалаше, в джунглях, на необитаемом острове, скрытом от человеческих глаз невидимыми силами где-то на просторах Атлантики. В потрепанных шортах, с повязкой, прячущей великолепную грудь от любопытных мужских взглядов. Хотя, какие мужские взгляды можно найти на необитаемом острове? Он обошел почти весь остров, но кроме того старика, что играл с ребенком, больше мужчин не видел. Кто он этому ребенку? Отец? Он назвал себя дедушкой. Тогда где отец этой малышки? Но разве это важно? Лично для него имеет ли ценность эта информация? Нет. Тогда это неважно. Он не знает, кто был тот мужчина, который…

Это было трудно, трудно осознавать, что на твою любовь посягнул кто-то другой. Представить свою женщину в объятиях другого – ужаснейшая пытка для любящего ее мужчины, как и подумать об этом, но Леопольдо заставил себя думать об этом мужчине. Что толкнуло Ангелику в его объятия? Что заставило ее предать их любовь? Предать… А что заставило его предать их любовь, тогда, в номере отеля, когда он был с Мариной?

Леопольдо почувствовал укол совести. Она знает, когда выбрать момент, чтобы напомнить о себе. Но… Но было ли предательство? Предательство ли заниматься сексом с человеком, когда тот, кого ты любишь, потерян для тебя навсегда или даже тогда, когда ты так думаешь? Ошибка, заблуждение – да, но предательство… Ангелика, которая в результате авиакатастрофы сначала оказалась в лодке посреди океана, затем попала на необитаемый остров. Разве могла она думать о чем-либо другом, кроме как выжить? Разве могла она продолжать жить так, как жила до этого? Разве могла она продолжать хранить верность тому, кто для нее оказался потерян, как и она для него. Он даже не догадывается о тех муках, какие ей довелось пережить, чтобы выжить. Он помнит о своих мучениях, но ничего не знает о ее, мучениях женщины, оказавшейся перед лицом смерти. Он знал, что значит оказаться перед лицом смерти, знал, какие страдания это влечет за собой. И если он, мужчина, готов был сдаться, смотря в лицо смерти, то, что же говорить о женщине, слабой женщине.

Леопольдо коснулся пальцем щеки Ангелики на фотографии, ощущая слезы на глазах. Не из-за нее он ушел из дома, не из-за нее терпел страдания и лишения, а ради нее. Ради нее он жил и выживал, стремился и достигал. И благодаря ей, благодаря той любви, что жила, живет и, Леопольдо надеялся, будет жить дальше в его сердце, особенно после всего того, что произошло в его жизни, он выжил в итоге, оказался на этом острове и все же нашел ту, которую любил больше всего на свете. Несмотря на все те испытания, что он пережил с той поры как покинул Италию, небеса сохранили его любовь. Готов ли он убить свою любовь? Хочет ли этого?

Леопольдо прижал фотографию к губах. Слезы тонкими ручейками скатывались по щекам, задерживались на краткий миг на подбородке, цепляясь за него в последней попытке избежать падения, и соленой каплей летели вниз, чтобы найти свою смерть в объятиях многочисленных теплых песчинок.

Леопольдо выдохнул воздух из груди и поднялся на ноги. Теплый ветерок налетел со стороны океана, лизнул мокрые щеки, расправил складки на лбу, забрался под рубашку и охладил разгоряченное тело. Леопольдо вернул фотографию в карман и потянул носом воздух. Рука дернулась к волосам и взъерошила их. Убить свою любовь, снова потерять, теперь уже навсегда ту, которую с таким трудом нашел – нет. Быть может, любовь свела его с ума, но вряд ли сделала идиотом. Да, возможно, он и сумасшедший, влюбленный сумасшедший, но точно не идиот.

Леопольдо развернулся. Взгляд скользнул к небу. Огромный диск солнца завис над джунглями, грозя испепелить их в один миг своим жаром. Но джунгли молчали, будто смирились со своей судьбой, притихли и птицы, словно в ожидании неизбежного.

Леопольдо сделал шаг.

Ангелика села на траву и положила голову на колени. Взгляд приник к колечку, которое она вертела пальцами обеих рук. Давно она его не видела. С тех пор как спрятала, когда начала жить с Алессандро. Не выбросила, а спрятала, будто чувствовала, что еще пригодится. Если, конечно, пригодится. Леопольдо убежал, едва увидел ее. Может, даже уже покинул остров, а все заверения синьоры Полетте в том, что любящий мужчина никогда не оставит любимую, не более чем попытка смягчить новый удар судьбы. Но, ничего, она справится, давно смирилась с тем, что остаток жизни проведет на острове где-то в Атлантике. Видела даже в этом плюс – многие люди мечтают иметь собственный остров, а у нее он, пожалуйста, есть. Собственный остров в тропиках. О таком можно только мечтать.

Ангелика положила колечко на ладонь, улыбнулась, заметив, как заискрилось оно в лучах заходящего солнца, как засверкали камешки. Когда-то они собирались с Леопольдо пожениться, но судьба распорядилась иначе, а теперь вот у нее появилась Луиза. Зная, насколько ревнив Леопольдо, Ангелика, в отличие от синьоры Полетте, не испытывала такой уверенности в том, что Леопольдо не оставит их, вернется и даже заберет назад в Италию. Ревность слепит глаза ревнивцу и заглушает голос его сердца. Обида и злость могут заставить Леопольдо как можно скорее убраться с острова. Что он, скорее всего, уже и сделал. А если почувствует укол совести, то всегда может успокоить совесть, сообщив властям о горстке людей на острове.

Время шло, но Леопольдо никак не давал о себе знать. Ангелика чувствовала грусть и только грусть от осознания того, что Леопольдо оставил ее на острове. Не было ни злости на него, ни обиды. Только смирение с судьбой и… и колечко на ладони, как напоминание о прошлом, прошлом, которое если уходит, то навсегда, поэтому вернуть его и пытаться не стоит. Но прошлое никогда не уходит просто так, оно всегда оставляет о себе память, как некую тонкую связь между ним и настоящим…

В сознание девушки ворвались голоса синьоры Полетте и синьора Дорети, нашедших некое утешение жизни вдалеке от дома в маленькой Луизе. Иногда Ангелике казалось, что они уделяют больше внимания ее дочери, чем она сама. Но так только казалось, как-никак, а большую часть времени они проводили вместе – общаясь, играя с Луизой, строя иллюзорные планы на будущее, хотя, понимали, что вряд ли у них есть какое-либо будущее вне этого острова, велением судьбы ставшего их домом. Вот уже неполные два года. О прошлом не думали, не вспоминали, слишком много в нем осталось боли, страданий. Цеплялись за настоящее, как голодный птенец за крошку хлеба, найденную его матерью – жадно, жаждуще.

Ангелика минуту-другую смотрела, как синьора Полетте и синьор Дорети играют с Луизой. Как же ей все же повезло, что они у нее есть. Заменили ей отца с матерью, дедушку и бабушку Луизе.

Взгляд Ангелики вернулся к кольцу на ладони. Когда-то она любила Леопольдо, даже готова была стать его женой. А сейчас? Любит ли она его сейчас? Не убило ли время ее любовь к нему? К тому же у нее уже после Леопольдо был другой мужчина, которого она успела полюбить… Она редко вспоминала об Алессандро и… и все же не настолько редко, как хотела бы. Как-никак, а у нее от него ребенок. Когда она смотрела на Луизу, часто замечала на ее лице черты лица Алессандро, особенно когда та улыбалась. Но любила ли она Алессандро так, как когда-то любила Леопольдо? Когда он еще был жив, ей казалось, что ее любовь к нему даже превышает любовь к Леопольдо. Но сейчас, по прошествии столь долгого периода времени… Любила ли она Алессандро на самом деле? Или, быть может, то чувство, которое она испытывала к нему, было всего лишь миксом из разных чувств и желаний – благодарность за то, что он для нее сделал, беззащитность перед Винченцо, острое, возникшее под давлением ситуации желание быть необходимой, любимой? Ангелика не знала ответы на эти вопросы, да и не хотела ворошить прошлое, чтобы узнать. Теперь у нее было только настоящее и только один вопрос к самой себе: продолжает ли жить в ее сердце любовь к Леопольдо?

Она вспомнила тот момент, когда увидела Леопольдо. Шок, неверие, удивление, радость. Она вспомнила то странное ощущение, которое возникло тогда у нее в груди – тепло, окатившее волной все ее нутро. На миг ей показалось, что она дома, а все, что было – не более чем сон. Почувствовала, как участилось биение ее сердца. Не могла не почувствовать, так быстро стучали молоточки ее сердца, и даже сейчас они застучали, когда начала думать о Леопольдо…

Ангелика настолько погрузилась в омут собственных мыслей, что не заметила, как смолкли голоса синьоры Полетте и синьора Дорети. Даже голосок Луизы в кои-то веки поглотила тишина. И попугаи на ветках умолкли, хотя для сна время еще не пришло. Будто кто взмахнул волшебной палочкой и набросил на мир покрывало тишины. Но если бы Ангелика повернула голову, то увидела бы того волшебника, который своим появлением заставил умолкнуть синьора Дорети, синьору Полетте, Луизу и, возможно, даже всегда говорливых попугаев. Недалеко от Ангелики стоял Леопольдо, смотрел на синьора Дорети и синьору Полетте и прижимал палец к губам. Замешательство, возникшее на лицах синьора Дорети и синьоры Полетте, когда они увидели Леопольдо, лишь немногим уступало тому, что посетило их, когда они увидели его впервые, так же появившемся из джунглей. Но оторопь быстро прошла, а на губах появились радостные улыбки. Что-то похожее на улыбку появилось и на лице Луизы, смотревшей на палец Леопольдо, точно он и впрямь был волшебной палочкой. Лишь Ангелика ничего не видела и ничего не замечала, сосредоточившись на собственных мыслях. Думала о Леопольдо и чувствовала биение сердца в груди. Снова и снова вызывала из памяти воспоминание о том, как впервые увидела его после долгой разлуки. Мысленным взором видела его лицо и понимала, как сильно он изменился. По крайней мере, внешне. Взгляд стал тверже и даже жестче. Лицо обрело не свойственные ему ранее черты: скулы заострились, на лбу появились новые морщины. Это было лицо другого Леопольдо, того, о котором она ничего не знала, но который ей нравился ничуть не меньше старого. Быть может, даже больше.

Дыхание Ангелики участилось, когда она коснулась указательным пальцем кольца на ладони, провела по нему. Когда-то она носила это кольцо. Берегла, как некую реликвию. Хотела бы она снова стать потенциальной миссис Витале? Хотела ли снова быть с Леопольдо? Ангелика закусила губу, заглянула внутрь себя. Почувствовала короткую дрожь, пробежавшую по телу, когда поняла, что хотела бы, да только вот кому теперь она нужна с ребенком.

Ангелика, не переставая кусать губу, взяла кольцо большим и указательным пальцем правой руки, перевернула ладонь левой руки тыльной стороной вверх и посмотрела на безымянный палец. Поднесла кольцо к его кончику и застыла в нерешительности. Какое она имеет право сейчас надевать это кольцо, не будучи невестой того, кто сделал ей этот подарок, и кто, вероятно, находится уже на расстоянии многих километров не только от нее, но и от самого острова?

Ангелика коснулась кольцом ногтя.

– Ты не против, если это сделаю я? – Ангелика вздрогнула от неожиданности, повернула голову и… и увидела Леопольдо. Раскрыла рот в немом крике, задрожала как сухой лист на ветру.

Леопольдо приблизился, взял из ее дрожащих рук кольцо.

Она смотрела на него, не отрывая взгляда, в груди творилось что-то непонятное. Видела, как он взял из ее рук кольцо.

– Ты не против? – спросил.

Ангелика только мотнула головой. В тот же миг кольцо, касаясь кожи ее безымянного пальца на левой руке, медленно двинулось к основанию пальца, замерло на середине.

– Я забыл спросить, – Леопольдо улыбнулся. – Ты все еще хочешь стать моей женой?

Ресницы Ангелики хлопнули, раз, другой. В глазах блеснули слезы. Ничего не сказала, только кивнула.

Кольцо продолжило путь и, в конце концов, замерло у основания пальца. Между тем пальцы Леопольдо не спешили расставаться с ним, наконец соскользнули с мертвого металла и коснулись живой кожи, ее кожи. Как же долго он мечтал об этом. Как же долго молил небеса дать ему еще один шанс увидеть ее. Он уже и забыл, какая у нее нежная кожа, кожа, которую хочется касаться снова и снова. Леопольдо накрыл ее ладонь своей.

Ангелика чувствовала, что еще немного и упадет. Столько всего. За один раз. Это не в силах стерпеть ни один человек. Внутри нее все пылало, кожа горела и мерзла одновременно. Слезы, одна за другой, побежали по щекам.

– Иди ко мне, – шепнул Леопольдо, словно боялся, что громкий голос может разрушить такое желанное, но такое хрупкое настоящее, взял девушку за ладонь и легонько потянул на себя.

Ангелика рухнула ему в объятия и зарыдала. Леопольдо обнял ее, прижал к груди, чувствуя, как пелена застилает глаза. Он так долго об этом мечтал. Вновь почувствовать тепло ее тела, биение ее сердца. Какое же это было блаженство. Слеза скатилась по щеке и затерялась среди росыпи ее волос.

– Как же долго я об этом мечтал, – шепнул Леопольдо, проводя рукой по ее волосам. – Разум убеждал забыть о тебе, а сердце молило оставить все и отправиться на поиски, будто знало что-то, что было неведомо глупому разуму.

Ангелика теснее прижалась к его груди, руками обвила за талию. Его рубашка пропиталась ее слезами, но это вряд ли кого интересовало в этот миг. Синьора Полетте тихо утирала слезы, за ней прятался синьор Дорети с влажными глазами. Только маленькая Луиза хлопала своими большими глазками в сторону Ангелики и Леопольдо, сидя на колене у синьоры Полетте. Внезапно оттолкнулась от колена и упала на траву, затем поднялась на маленькие неокрепшие ножки и сделала шаг по направлению к Ангелике и Леопольдо, еще один.

Из груди синьоры Полетте вырвался вздох удивления.

– Ангелика! – воскликнула женщина. – Смотри! Смотри, милая! Луиза пошла!

Ангелика повернула голову, и улыбка скользнула на ее заплаканное лицо. Луиза стояла в метре от нее и улыбалась во весь рот. Сделала еще один шаг, но тут не удержалась и упала. Синьора Полетте испуганно вскрикнула и потянулась к девочке, но та встала на коленки, поднялась на ножки. На лице девочки по-прежнему светилась довольная улыбка.

Леопольдо улыбнулся, отпустил Ангелику, сделал шаг по направлению к девочке и присел на корточки, вытянул руки.

– Давай, малышка. Иди ко мне. У тебя все получится.

Луиза взмахнула ручками, что-то пролепетала и шагнула к Леопольдо. Еще один шаг и еще. За спиной девочки синьора Полетте лила слезы от умиления, а синьор Дорети нежно поглаживал ее по плечу и улыбался. Луиза еще раз упала, прежде чем добралась до Леопольдо, но, как и раньше, поднялась на ножки и продолжила движение, подчиняясь незримому закону мироздания – двигаться, двигаться, двигаться. Наконец ее ручки коснулись рук Леопольдо, тот взял девочку на руки и повернулся к Ангелике, приблизился к ней и обнял за талию, притянул к себе.

– Нам тебя не хватает.

Ангелика положила голову Леопольдо на грудь. На лице девушки сверкала улыбка, а в глазах светилось счастье.

– Leopoldo! Leopoldo! – тишину острова расколол чей-то крик.

Леопольдо поднял голову. Улыбнулся, узнав голос кричавшего мужчины.

– Where are you?! I repaired the fucking engine! Where are you[186]?!

– Кто это? – Ангелика заглянула в глаза Леопольдо.

– Это мой друг.

– Но что он кричит?

– Мы едем домой, моя любовь, – Леопольдо крепче прижал к себе Ангелику. – Мы едем домой.

Рано утром яхта Джека Рами отчалила от острова Надежды (как его окрестил сам Джек) и взяла курс на Бермуды. Леопольдо стоял на носу яхты, обняв Ангелику за талию и положив ей голову на плечо. Взгляд его, как и взгляд девушки, блуждал где-то там, далеко-далеко, там, где небо целует океан, где они, сливаясь в вечном единении, превращались в одно целое, в некий, никогда не существовавший ранее организм с одним телом, одной душой.

Леопольдо ощущал, как прохладный утренний ветерок гуляет по телу, теребит волосы на затылке и щекочет ноздри. Чувствовал, как его сердце бьется в ритм с сердцем Ангелики медленно и тихо. Чувствовал тепло ее тела, ловил носом его запах, наслаждался им, точно сладостным ароматом нектара – того самого, что пили древнегреческие боги, сидя на Олимпе[187] и посматривая вниз на тот поднебесный мир, который они создали не иначе как себе на потеху. Справа, словно из-под воды показалось солнце, зависло над горизонтом, точно удивленное странными двуногими существами, которые посмели проснуться раньше его, и поплыло по небу, возвещая о приходе нового дня.

Сзади доносился голос Джека, пытавшегося втолковать италоговорящему синьору Дорети, ни с того ни с сего возжелавшего научиться управлять яхтой, принцип работы анемометра[188]. Из каюты слышался голос синьоры Полетте, пытавшейся уложить досыпать маленькую Луизу. Слышал шум волн за бортом, крики птиц, несшиеся с удалявшегося острова. Все эти звуки он отмечал, но и только, не отвлекался на них, сосредоточившись на той драгоценности, которую прижимал к груди, прижимал так, словно боялся потерять. Волосы Ангелики щекотали ему щеку, но он и на это не обращал внимания, наслаждался теплом и тишиной, что поселились в его сердце со вчерашнего дня.

Все это было неважно. Весь тот удивительный и неповторимый мир, что смотрел на него в эти ранние часы, был в эти минуты для него чем-то второстепенным, чем-то, что может подождать. Даже то неясное будущее, что ждало его за горизонтом, влекло его намного меньше, чем самая короткая волосинка на голове Ангелики. Как он вернется домой с неполной тысячью долларов в кармане? А ведь он не один. Вчера этот вопрос долго обсуждали. Джек предложил обратиться за помощью в ближайшее итальянское посольство. На Бермудах его не было, но было в США, на Багамах, на Кубе. Вариант с США отбросили сразу: мало ли что может взбрести нервозным янки, могут объявить террористами и упечь за решетку. В итоге предпочли англоязычные Багамы, раскинувшиеся недалеко от Флориды, испаноговорящей Кубы. Оставалось туда добраться. Джек предложил свои услуги, но Леопольдо отказался – не хотел лишний раз рисковать, все же расстояние от Бермуд до Багам было значительным, а яхта Джека была не из новых. Леопольдо вспомнил о Джиме из Гаваны и его самолете, благо, прежде чем расстаться, тот оставил Леопольдо номер своего мобильного. Решили, как только доберутся до Бермуд, отдохнут пару дней дома у Джека, а потом вызовут Джима… Но все это будет потом, а сейчас, сейчас важно только настоящее.

Леопольдо зарылся лицом в волосы Ангелики, чувствуя, как на лицо лезет идиотская улыбка, счастливая улыбка. Яхта качнулась на волне, и Леопольдо инстинктивно прижался к Ангелике. Почувствовав ответное движение девушки, поцеловал ее в шею, затем поднял голову и встретился взглядом с Ангеликой. Краткий миг купался в тепле ее глаз, наслаждался очаровательной улыбкой, затем наклонился и коснулся губами губ Ангелики. Долго целовал их, наслаждаясь изумительным вкусом. Когда же насытился, развернул девушку лицом к себе, убрал прядь, скользнувшую ей на глаза, и сказал:

– Миссис Витале, если вы еще когда-нибудь попросите меня отпустить вас в США или какую-либо другую страну, или даже просто захотите посетить ближайший магазин, знайте, что все ваши желания заранее обречены на провал. С этого момента и до скончания моих дней я не спущу с вас глаз, буду держать вас крепко, так крепко, что никакая сила не сможет вас вырвать из моих рук.

Ангелика рассмеялась и поцеловала Леопольдо:

– Держи меня крепко, милый. Так крепко, как сможешь, и даже крепче. Ti amo[189].

– Ti amo, малышка, – шепнул Леопольдо и обнял девушку.

Остров давно скрылся за горизонтом, а они все стояли, прижимаясь друг к другу, забыв о прошлом, забыв о будущем, забыв обо всем на свете, поглощенные трепетом собственных сердец.

Май-август 2013 г.

Киев (Украина)

Примечания

1

Пошел на х… (ит.)

2

Придурок (англ.)

3

Эй, чувак! Ты неудачник! (англ.)

4

Дерьмо (ит.)

5

Итальянский десерт

6

Дурак (ит.)

7

О чем вы говорите? (англ.)

8

Не обращай внимания (англ.)

9

Как ты? (англ.)

10

Ты голоден? Вот твой обед. … Я вернусь позже (англ.)

11

Я должен идти (англ.)

12

Где Эбигейл? (англ.)

13

Эбигейл… Ты ее видел? Она мне нужна (англ.)

14

Иди… иди (англ.)

15

Ты. Поднимайся (англ.)

16

Ты. Поднимайся. Кто ты? (англ.)

17

Он моряк… Как я. Мой помощник (англ.)

18

Я разговариваю с ним!.. Кто ты? Говори! (англ.)

19

Европейский Союз… Итальянская Республика… Паспорт (ит.)

20

Ты итальянец, но не моряк. Так? Турист? (англ.)

21

Деньги. Долларов нет. Евро? Сколько? (англ.)

22

Что это? (англ.)

23

Сумасшедший (англ.)

24

Ублюдок (ит.)

25

Иди! Быстро! Иди! (англ.)

26

Как твое имя? (англ.)

27

Который сейчас час? (англ.)

28

На все воля Аллаха (араб.)

29

Жена (англ.)

30

Капитан, у вас есть семья? (англ.)

31

Да, есть (англ.)

32

У меня большая семья. Двое детей – мальчик и девочка. Мальчик старше. И конечно же у меня есть жена. А у тебя? (англ.)

33

Вы знаете, капитан. У меня нет семьи, но у меня есть мать и отец. Они моя семья (англ.)

34

Да, я знаю. Ты прав. Ты собираешься иметь семью в будущем? Большую семью, надеюсь. Со множеством детей и внуков. Больше, чем у меня (англ.)

35

На английском, Лео. Говори на английском… Если ты хочешь мне что-то сказать, говори на английском (англ.)

36

Хорошо. Но я не могу… Я не понимаю (англ.)

37

Хорошо. Если ты не понял меня… (англ.)

38

Помедленнее, капитан. Я не понимаю вас (англ.)

39

Хорошо. Не паникуй… Эй! Слышишь? (англ.)

40

Ты идешь с нами… Едешь домой (англ.)

41

Быстро… У нас нет времени (англ.)

42

Без тебя… Ты остаешься здесь (англ.)

43

Иди к машине. У нас нет времени (англ.)

44

Лео? Что насчет его? (англ.)

45

Я сказал, у нас нет времени… Иди к машине (англ.)

46

Один из наиболее важных языков на Африканском континенте

47

Сукин сын (ит.)

48

Ублюдок (ит.)

49

Какого черта тебе надо?! (ит.)

50

Отье…сь! (ит.)

51

Сволочь (ит.)

52

Нет (англ.)

53

Корь (англ.)

54

Воспаление легких, пневмония (англ.)

55

Портовый город, экономическая столица Пунтленда

56

Автономный район в восточной части Сомали

57

Не делай этого… Встань и следуй за мной (англ.)

58

Верблюжья моча… Хорошо для глаз. Хорошо для здоровья (англ.)

59

Не открывай глаза. Еще (англ.)

60

Слава богу (араб.)

61

Ахмед едет (англ.)

62

Ты! Иди сюда! (англ.)

63

Зачем? (англ.)

64

Если я говорю, ты подчиняешься (англ.)

65

Не шути со мной… Ты понимаешь меня, итальянская собака? (англ.)

66

Да… Да (англ.)

67

Иди к машине (англ.)

68

Когда я говорю, ты читаешь (англ.)

69

Читай (англ.)

70

Стоп! (англ.)

71

Что ты делаешь?! Читай правильно! (англ.)

72

Ты слышишь, что я говорю? Читай правильно! Хочешь, чтобы я убил тебя? Не зли меня! (англ.)

73

Снова читай (англ.)

74

Шайтан! Я убью тебя! (англ.)

75

Ты можешь убить меня, но я не знаю, как читать по-английски. Я могу разговаривать, немного, но я не могу читать (англ.)

76

Я убью тебя (англ.)

77

Убивай (англ.)

78

Я не дурак. Не хочу убивать тебя. Надо подумать (англ.)

79

Эрнесто Креспо?! Эрнесто Креспо?!.. Сын Сатаны! Ты Леопольдо Витале! Леопольдо Витале! (англ.)

80

Я знаю. Я знаю, как заставить ублюдков платить (англ.)

81

Если захочет Аллах (араб.)

82

Спасибо (англ.)

83

Аллах велик. Хвалла Аллаху (араб.)

84

Смерть ушла. Теперь все будет хорошо (англ.)

85

Рахим… Ты нашел меня (англ.)

86

Это была большая… глупость. Ты мог умереть. Смерть была рядом (англ.)

87

Да, я знаю (англ.)

88

Смерть была близко, но сейчас она ушла (англ.)

89

Как ты себя чувствуешь?.. Нам надо идти. Домой (англ.)

90

Хорошо (англ.)

91

Барон Мюнхгаузен – литературный персонаж Рудольфа Распе

92

Разновидность африканского барабана

93

Сукин сын (ит.)

94

На все воля Аллаха (араб.)

95

Надо поговорить (англ.)

96

Ты свободен, Лео… Едь домой (англ.)

97

Но почему? (англ.)

98

Едь домой… Ты свободен, Лео. Я разрешаю тебе уйти, хотя никогда не держал (англ.)

99

Но почему? Ахмед дал тебе денег? (англ.)

100

Нет, нет денег… Аллах дал, Аллах взял (англ.)… На все воля Аллаха (араб.)

101

Я не понимаю тебя, Рахим. Что происходит? (англ.)

102

Моя дочь… моя дочь умерла. Сейчас ты свободен (англ.)

103

Умерла? Мне жаль (англ.)

104

Я и моя семья уходим отсюда… Идем туда (англ.)

105

Вся семья? (англ.)

106

Почему ты не хочешь остаться здесь? Из-за дочери? (англ.)

107

Нет… Это воля Аллаха. Сейчас моя дочь в Саду, рядом с Аллахом (англ.) … Да благословит ее Аллах (араб.)

108

Тогда почему? (англ.)

109

Это наша жизнь (англ.)

110

Когда вы уходите? (англ.)

111

Скоро (англ.)

112

Лео… Иди. Иди сюда (англ.)

113

Ты едешь домой… Сирхан отвезет тебя в Босасо. Босасо – порт. Там много кораблей. Едь домой или… или найди свою женщину (англ.)

114

Твоя женщина. Ангелика. Я помню. Найди ее, если Аллах наделил тебя любовью к ней. Ты должен знать, женщина – самый большой подарок, который Аллах сделал мужчине (англ.)

115

А как же верблюд… Ты сказал…(англ.)

116

Я знаю… Но только женщина может дать тебе ребенка (англ.)… Клянусь Аллахом… Давай! Давай! (араб.)… Сирхан не может долго ждать. Едь! Едь! (англ.)

117

Я могу ехать, Рахим (англ.)

118

Едь… Едь (англ.)

119

Спасибо, Рахим… Спасибо за все (англ.)

120

Благодари Аллаха, не меня (англ.)… Нидар найдет и накажет тебя (сом.) … Знаешь? (англ.)

121

Да… Плохой человек не спрячется от Нидара (англ.)

122

Возьми это… Это твое (англ.)

123

Что это? (англ.)

124

Сирхан не может ждать долго. Иди, мой друг! (англ.)

125

А Ахмед? Он рассердится (англ.)

126

Не волнуйся об Ахмеде. Ахмед напал не на тот корабль и теперь у его души долгая дорога на суд Аллаха (англ.)

127

Это Босасо? (англ.)

128

Древний город-порт на северо-востоке сомалийской провинции Бари, на территории Пунтленда

129

Это Кандала? (англ.)

130

Но мне нужен Босасо (англ.)

131

Отвези меня в Босасо (англ.)

132

Дерьмо (ит.)

133

Александр Селкирк – шотландский моряк, вероятный прототип Робинзона Крузо, литературного героя одноименного романа Даниеля Дефо

134

Библейское судно, построенное Ноем для спасения от Всемирного потопа

135

Вы говорите по-английски? (англ.)

136

Йемен. Йемен (араб.)

137

Мухафаза – административно-территориальная единица ряда арабских государств

138

Не стреляйте! (англ.)

139

Индонезийские пираты (англ.)

140

Ты готов? (англ.)

141

К чему? (англ.)

142

Остаться здесь навсегда (англ.)

143

Нет (англ.)

144

Ты здесь (англ.)

145

Ты забудешь о Бермудах (англ.)

146

Бывшая столица Китая, город-порт, расположенный в восточной части страны

147

Могу я вам помочь? (англ.)

148

Я ищу мистера Рами (англ.)

149

О, он популярен. Вон там… Мужчина в шляпе (англ.)

150

Надеюсь, вы не хотите его убить? (англ.)

151

Нет, нет… Не беспокойтесь об этом (англ.)

152

Великолепно… Тот мужчина – это курица, несущая золотые яйца (англ.)

153

Мистер Рами! Мистер Рами! Подождите! (англ.)

154

Да, это я. Чем могу быть полезен, сэр? (англ.)

155

Меня зовут Леопольдо, сэр. Я из Италии и… (англ.)

156

Италия? Какого черта вы здесь забыли? (англ.)

157

О, да! Вы один из тех идиотов, который хочет купить мне пиво и услышать одну из моих историй. Приходи завтра, друг. У меня много историй для тебя (англ.)

158

Нет, сэр… Мне нужна ваша помощь (англ.)

159

Моя помощь?… Кто вы? (англ.)

160

Это долгая история, сэр (англ.)

161

Хорошо. Надеюсь у этой истории хороший конец? (англ.)

162

Она все еще длится (англ.)

163

Хорошо. Тогда садись ко мне в машину. Расскажешь по дороге. Я устал и хочу спать. Говорить одни и те же вещи на протяжении годов, поверь, скучно (англ.)

164

Где-то здесь (англ.)

165

Это шутка? (англ.)

166

Нет. Это большая правда… Надеюсь… Прошло много времени… Где-то здесь (англ.)

167

Гирокомпас – прибор, предназначенный для определения курса

168

У нас была небольшая проблема, но сейчас все работает (англ.)

169

Что случилось? (англ.)

170

Не знаю… Мы очень близко (англ.)

171

Ничего не понимаю… Мы на месте, но я не вижу остров (англ.)

172

Где он? (англ.)

173

Джек, возможно, твой остров никогда не существовал? (англ.)

174

Ты не веришь мне? Не веришь мне?… Но это правда! Я не сумасшедший! Остров… Остров. Бог мой! Никто мне не верит (англ.)

175

Джек! Джек! Я вижу землю! (англ.)

176

Земля. Ты сказал земля… Где она? Где? (англ.)

177

Покажи мне! Покажи!… Где она? (англ.)

178

Вон там. Черная точка на горизонте (англ.)

179

Это он! Я чувствую это! Я говорил. Говорил, но ты не поверил мне. Я был прав. Я не сумасшедший (англ.)

180

Полное дерьмо! (англ.)

181

Где-то там моя хижина… Я жил там. А сейчас ты веришь мне? (англ.)

182

Да, я верю тебе Джек. Верю (англ.)

183

Ты веришь мне (англ.)

184

Джек, я прогуляюсь (англ.)

185

Да… Иди. Мы здесь задержимся (англ.)

186

Где ты?! Я починил этот чертов двигатель! Где ты?! (англ.)

187

Священная гора, место пребывания богов в древнегреческой мифологии

188

Прибор для измерения скорости ветра

189

Я люблю тебя (ит.)

Content

Филип Жисе
Океан: Белые крылья надежды

Глава 1 Ангелика

Глава 1 Леопольдо

Глава 2 Ангелика

Глава 2 Леопольдо

Глава 3 Леопольдо

Глава 3 Ангелика

Глава 4 Леопольдо

Глава 4 Ангелика

Глава 5 Ангелика

Глава 5 Леопольдо

Глава 6 Ангелика

Глава 6 Леопольдо

Глава 7 Ангелика

Глава 8 Ангелика

Глава 9 Ангелика

Глава 7 Леопольдо

Глава 8 Леопольдо

Глава 9 Леопольдо

Глава 10 Леопольдо

Эпилог

Примечания