Сергей Аверин

МЕЧТАТЕЛЬ

Спасибо тем, кто может говорить,

Прекрасно видя, что слова воруют,

Спасибо тем, кто может подарить

Свою мечту, и знает — не убудет,

Спасибо тем, кто правде научил,

Неся за шкирку среди тягот жизни,

Спасибо тем, кто сердце мне разбил

И показал, что неизбежны ливни,

Спасибо тем, кто просто мог читать

И дать совет — дороже миллиона.

Спасибо тем, кто научил мечтать.

И я, быть может, научу кого-то.

«На полу пещеры, широко раскинув руки в стороны и устремив взгляд невидящих зеленых глаз далеко-далеко в бесконечность, туда, где, наверное, до сих пор светили звезды, лежал Мечтатель. Он был мертв. Только интересно, что умерло раньше: он или его мечты?»

Часть I

Гравикам с бешеной скоростью пронесся по улице, поднимая тучи серой летней пыли и разбрасывая мусор по обочинам дороги. Молодой человек лет двадцати-двадцати пяти еле успел отпрыгнуть в сторону и прижаться к сетке заграждения. Теплая плазма, удерживаемая в четко заданных границах искусственно созданным полем притяжения, приняла его, как родного. Вообще-то, подобные защитные буфера ставили для смягчения удара в случае вылета гравикамов и гравилатов за полосу движения, но они могли подхватить и неудачного пешехода, как это произошло сейчас.

Машина прошла мимо, обдав несчастного облаком пыли, и скрылась за углом. Камера дорожного наблюдения непонимающе мигнула, еще и еще раз проверяя по записи скорость транспортного средства, которая упрямо не хотела вписываться не то что в 300 км/ч, разрешенных для обычных городских трасс, но даже в максимальный предел спортивного автобана, составляющий 1200 км/ч. Как ни странно, но следующая камера удивительный автомобиль не засекла. Он словно испарился с улиц Города, ровным стальным щитом покрывшего всю планету.

Молодой человек неуклюже выбрался из теплых обволакивающих объятий экрана и, выйдя на середину дороги, посмотрел куда-то в неопределенную даль, туда, где скрылся неизвестный гравикам.

— Что хотят, то и делают! Совсем распоясались! — буркнул он себе под нос и, внимательно оглядев пустую улицу, быстро-быстро пересек проезжую часть. Пройдя метров сорок, он скрылся за полупрозрачными дверями главной библиотеки сектора, выполненными в стиле начала двадцать второго века — ударостойкое стекло в прочнейшей пластиковой оправе. Когда-то такие двери стояли в каждом доме, а сейчас подобная роскошь была по карману лишь немногим избранным. Ну и конечно, главным библиотекам и музеям, полностью находящимся на содержании у государства и позволяющим себе все, что угодно.

Я мысленно приказал компьютеру окончить запись под порядковым номером АТ7356-2998 и откинулся в кресле. Интересные случаи происходят на бесконечных улицах бесконечного города, воистину интересные. Вот, в принципе, что такого удивительного произошло сейчас? Чем это маленькое и незначительное происшествие выбивается и колеи ему подобных, тех, что каждую секунду происходят в каждом уголке планеты? По черным кварталам Нижнего города постоянно носятся не только новенькие гоночные гравилаты, но даже сейчас кажущиеся нам абсолютно немыслимыми устаревшие колесные автомобили. Они сбивают людей, сбивают насмерть, ведь без этого никак. У меня есть сотни записей таких случаев, тысячи кадров, показывающих всю порочность и несовершенство человека, и что?

Ничего. От того, зафиксировал я что-то или нет, меняется крайне мало. Единственное, на что способна запись — как бы повернуть время вспять и сделать тебя очевидцем того, что давно прошло. Моя летопись позволит узнать, что было на земле раньше жителям будущих эпох. Эпох, настолько далеких от нас, что я даже не могу представить, когда они наступят.

По глади экрана пробежала легкая рябь, две стойки, формирующие гравитационное поле, слегка засветились, придавая разогретой плазме, получаемой прямо из окружающего воздуха, полностью трехмерное изображение первого из моих секторов города с высоты птичьего полета. Это я дал компьютеру такой приказ, а он, как всегда, безоговорочно и бездумно слушает главного хрониста института. Хотя, бездумно — это не верно. Искусственный интеллект здания мыслит с такой скоростью, что квант света, летящий от солнца, не сможет сравниться с ним в быстроте. Я не знаю, сколько операций в секунду он может выполнять, знаю лишь, что любое мое движение он отслеживает с максимальной точностью и заносит в свои архивы. На хрониста, создающего историю, тоже заведено досье, в котором отображена вся его жизнь. Странно, но я ни разу это досье не видел. Говорят, сотрудникам «Клиониса» не положено знать то, что знает о них начальство. Может быть, это и верно.

Но, как бы там ни было, я обязан выполнять свою работу. И я ее выполняю. Со всей строгостью и ответственностью.

Город… Бесконечные кварталы улиц, ровными прямоугольниками застлавшие площадь планеты, золото лазерных щитов, покрывающих сектора и обеспечивающих там нормально обращение кислорода и углекислого газа… Висящие в воздухе полосы дорог и спортивных трасс, миллионы гравикамов и гравилатов, неизвестно куда спешащих по тысячам и тысячам километров дорог, не имеющих ни конца, ни начала… Черные змеи грузовых кораблей, затянувшие верхние уровни движения, парализовавшие половину воздушной оболочки, исказившие привычный лик домов серыми и белесыми тенями инерционных двигателей, разорвавшие надоевший желто-голубой простор небес… Высокие белоснежные башни жизнеобеспечивающих комплексов, устремивших в небо тонкие, почти невидимые даже с верхних уровней иглы, с которых ровными янтарными фонтанами стекала мутная энергия защитных куполов…

Все это Город, неизменный и почти вечный, в чем я последнее время начинаю сомневаться. Иначе, зачем в чью-то умную голову пришла идея создать институт истории и социологии, ответственный не за изучение, нет, за сохранение Истории такой, какой она есть на самом деле? Мы, сотрудники «Клиониса» видим все, что происходит, имеем полную информацию о каждом человеке на планете, помним обо всем, что случилось за последние двести лет. Разумеется, есть сведения и о том, что было в более древние времена, что происходило даже в двадцатом, девятнадцатом веке, но мы не можем поручиться за достоверность той информации. Просто не можем. Ведь тогда не было института истории «Клионис», который миллиардами порхающих по всей планете глаз следит за миром. А уже потом хронисты, высшие сотрудники организации, на которых лежит тяжелая обязанность вершить Историю, создают полную картинку всего происходящего во вселенной.

Нет, не зря институт носит свое имя, образованное от имени Клио, музы истории. Он на самом деле является высшей организацией, сумевшей упорядочить невозможное. Он разложил по полочкам саму историю!

Тридцатый век. 2998 год. Когда я представляю, на сколько тысячелетий человечество отдалилось от того блаженного этапа, когда оно не умело не то что создавать своими руками предметы труда, но даже и разговаривать, мне становиться страшно. Ибо я понимаю, что человечество катится в пропасть. Оно уничтожило все, что только могло.

Сотни лет назад поверхность планеты покрывали горы, у их подножий качались девственно чистые леса, по широким зеленым равнинам бежали прозрачные реки, ветер разгонял пески пустыни, заставляя прятаться по своим невидимым логовам животных. Тихо шуршали и серебрились под светом солнца травы прерий, болотная муть вздрагивала под копытами лосей, быстрые антилопы богоподобно бежали по просторам саванн, дельфины рассекали зеленую ширь океана. Хвойные леса качались под порывами холодного ветра, стряхивая с веток снежные шапки, голубые льды ворочались в северных морях, белые медведи прикрывали носы, охотясь за рыбой…

Все это было. Но оно ушло. И никогда, никогда не вернется!

Я протираю кулаками уставшие глаза и снова устремляю свой взор на экраны чистой, покоренной плазмы, упорно показывающие мне серые, невзрачные строения Города.

Да именно, Города, и не как иначе! Ибо то, что сумело овладеть всей планетой, выстроиться в три уровня над поверхностью земли, вознести шпили самых высоких зданий на немыслимую высоту в четыре километра и зарыться на такую же глубину под землю, не может называться иначе. Город — это величайшее творение человечества. Оно никогда не сможет создать что-то такое же великое и прекрасное. Город затмевает все чудеса света. Что такое по сравнению с ним пирамиды или какой-то замухрыжный маяк в Александрии? Ничто! Город поглотил ту Александрию давным-давно, так давно, что о ней никто не помнит.

Лишь я. Лишь я все знаю и все помню. Я — Хранитель. Я — Хронист. Я — Историк. Я — Исследователь. Я уже давно перестал быть человеком и превратился в тупую машину, желающую только одного — получить ответы на свои вопросы и понять, что значат мои ночные кошмары. Да, на моих снах надо остановиться поподробнее. Но потом. Экраны тревожно перемигиваются, привлекая мое внимание.

Красные веревки монорельсов, обволакивающие высотные строения двойной, если не тройной спиралью, кристально белые громады лифтов, движущиеся между средними и верхними уровнями Города, яркие, блещущие новизной корабли правительства с давно надоевшими логотипами на бортах.

Черные, распяленные зевы стоянок, стремительный полет ночных огней гравикамов, медленные, ползущие тени гравилатов, бледное, синюшное пятно в небе, некогда бывшее луной, серо-оранжевый простор свода, на котором не видно ни одной звезды. И не из-за того, что защитные купола уменьшают видимость, нет! Огни города, сияющие, великолепные, блещущие в вечном танце красок и жизни, закрыли собой холодный и ровный свет далеких звезд. Луна, и та превратилось в блеклое и размытое пятно.

Я поправляю на голове ледяную сталь обруча, тесно обхватившего мои виски. Несколько лампочек на панели обеспокоено мигают, потеряв связь с моим мозгом, но потом компьютер снова ловит волну и успокаивается. Стальной обруч хрониста… Удивительное изобретение. Пожалуй, одно из немногих великих, сотворенных за последние двести лет. Он позволяет улавливать волны, исходящие от человеческого мозга, преобразовывать и передавать искусственному интеллекту в доступной для него форме. С помощью него я отдаю приказы Институту, записываю фрагменты жизни, рисую картинки Города…

Громадный, трехслойный пирог, называющийся просто и незамысловато — Город. Верхний, средний и нижний уровень сплелись в глухую спираль, но при этом на каждом из них действует свой неповторимый закон, существует свое, пусть и незаконное, правительство.

Верхний, или Белый уровень. Сияющие серебром мостовые, ровная гладь золота искусственных водоемов, дорогие арочные пролеты дверей, яркий багрянец телепортеров. Автоматические тротуары, везущие пешехода на тонком коврике плазмы туда, куда ему надо, веселые, улыбающиеся люди, идеальная одежда из лучших ателье…. Зачастую искусственные лица, фальшивый блеск глаз, дышащие холодом севера усмешки за чужой спиной, власть кредитных карточек, миллиардных счетов, бесконечных, таких же бесконечных, как и сам Город, денег.

Кресло успокаивающе обнимает меня за плечи и включает подогрев сиденья. Я почти проваливаюсь в зыбкую ирреальность сна, но, преодолев себя, вырываюсь из объятий заботливой техники и снова подхожу к раскаленным экранам. В голове ИИ настойчиво требует прервать работу и передохнуть, но я посылаю его куда подальше и снова усаживаюсь в кресло. Ни одна машина не вправе управлять человеком, и даже лучший компьютер вселенной не может себе это позволить. Свобода — высшая ценность, дарованная всем в равной мере, и если я хочу сжигать себя, по сорок часов сидя перед экранами шестого управляющего зала института «Клионис», то я буду это делать. И никто не сможет мне помешать. Ни начальство, ни искусственный интеллект.

Ведь я всего лишь хочу найти ответы на свои вопросы.

Средний уровень. Он включает в себя старые, ветхие, еще сохранившиеся в некоторых местах небоскребы, надземные сооружения, приближенные к земле, и нижние уровни высотных зданий. Рабочие кварталы, научные лаборатории, заводы чистого производства. Лучшие спортивные трассы, великолепные машины, честные, открытые люди. С виду здесь идет настоящая жизнь. Но это только внешне. Для постороннего наблюдателя, не способного постигать суть вещей, для рядовых хронистов, зажравшихся на своей работе, здесь Эдем, идеал. Ведь здесь чувствуют, ссорятся, размышляют, беспокоятся, а иногда забивают на все подряд, и спускаются ниже, к старым, разрушенным дорогам, уничтоженным зданиям, к ничем не ограниченной свободе.

Это — нижние кварталы. Они не разлинованы на сектора, они не имеют управляющих, там царит полная, ничем не ограниченная анархия. Там истинная свобода. Может быть. По крайней мере, не мне об этом судить. Ведь я — хронист. Я — фигура, равная древним богам. У меня в кармане лежит карточка девятнадцатого уровня доступа, выше — лишь у одного человека — президента республики. Ну, или диктатора, как знать. Меня это не касается. Я — хронист. Я вижу Историю такой, какая она есть на самом деле, я отвечаю за то, станет ли кто-то великим или ничтожным, императором или рабом. Тот, кто стоит у власти, для меня запретен. Мне не дано видеть его жизнь, он никогда не появится в моих архивах.

Но обычные люди приползают ко мне на коленях, а девушки, узнав про мою работу, начинаю вешаться на шею. И упорно не слезают, пока не увидят себя в архивах института истории «Клионис».

Но с другой стороны, в наше время они вешаются на шею кому попало. Высшая ценность — свобода, и никто не сможет ее отнять. Хороший девиз! Земля живет под ним уже сотни лет, с далекого 2443.

Тогда, в те забытые времена, надо было что-то поменять, дабы успокоить бешенство толпы, негодующей по поводу уничтожения родной планеты. И до верхов наконец-то дошло — настало время объединиться. По правде сказать, к этому и так уже шло. Первым шагом стал Европейский Союз Единых Государств, объединивший около тридцати стран. На кинолентах, сейчас сохранившихся лишь в памяти компьютеров, засняты довольно любопытные кадры для любого археолога. Не для меня. Жалкая плоская картинка, хватающая отдельные эпизоды произошедшего события. Этой ничтожной хронике далеко до совершенства, созданного сегодняшними технологиями. А точнее вчерашними, да даже не то, что вчерашними. Всему, что меня окружает, уже более четырехсот лет. Но обо всем подробно.

Прогресс добирается до небывалых высот, достижения научно-технической революции гордо шагают по миру, в наглую влазя в каждый дом. Грезы самых отчаянных фантастов того времени начали превращаться в реальность. «Будущее рядом, Будущее около нас!» — еще один интересный агитационный плакат. В наше время от них деваться некуда, а тогда…

2076 год. Образование ЕСЕГа, явившегося прямым потомком ЕС. Уже к тому времени намечавшаяся тенденция к росту городов стала, если так можно выразиться, небольшой проблемой. Население Земли составляло 19 млд. человек, и вся эта масса народа должна была где-то жить. Половина Европы тогда уже превратилось в один большой город, правда, он тогда еще относился к разным странам, но с 2077 года он становиться столицей нового государства. Его население по официальным источникам составляло 253 миллиона человек, по неофициальным — 389. Но это было первой каплей в бушующем океане событий.

Вокруг мегаполисов шло постоянное, ни на день не прекращающиеся строительство. Возводились все новые и новые кварталы, исторические центры сносились, и на их месте вырастали небоскребы, подпирающие своими вершинами небеса. Разумеется, до чудесных зданий 2569 года было еще далеко, но первый шаг, тем не менее, был пройден.

Через сотню лет рост городов привел к тому, что понятие «малый город», а тем более «деревня» перестали существовать. Вся северная часть Америки, Европа, Океания и вновь созданная Азиатская Республика, объединившая Китай, Японию, Корею и ряд других стран, превратились в одни громадные мегаполисы. Уцелела только достаточная часть Сибири, Амазонские леса, чудом спасенные от истребления, и Австралийские пустыни. Но и они шаг за шагом отступали под бешеным напором атак цивилизации.

2200 год. Технология холодного синтеза получила свое логическое воплощение. Она долгое время простаивала из-за политических мотивов, и лишь сейчас, когда на Земле начались серьезные перебои с энергией и минеральными ресурсами, выступила вперед. В океанах заработали мощнейшие реакторы, а ученые наконец-то получили достаточные объемы энергии, чтобы справиться с большинством проблем современности.

Это было безоблачное время. Людям тогда казалось, что наступил золотой век. У человечества не было никаких проблем. Все шло так, как надо.

Я отдаю компьютеру приказ перейти в автоматический режим на предельный для него срок в десять минут, и тут же командую показать все имеющиеся материалы по двадцать четвертому веку. Он послушно ловит мои мысли и кидает в мое воображение доступные картинки.

Рывок сознания — и я стою посреди белоснежной площади, вокруг меня ходят люди в ярких, разноцветных одеждах. Рядом — зеленые живые изгороди, маленькие радуги пляшут в хрустальных брызгах фонтанов, искусственные ручьи стекают с альпийских горок, воссозданных в самом центре столицы ЕСЕГа. Европа — первая среди величайших городов мира. Какая жалость, что ты просуществовала так мало лет!

Рывок — я посреди великолепного китайского парка. В каналах журчит серебристая вода, над головой блестит ярко-голубое небо, красные пожары мостиков четко выделяются на фоне гармонично вписавшихся в пейзаж камней и зеленой травы. Седые старики сидят на лавочках, с наслаждением вдыхая чистый лесной воздух, а рядом, в каких-то пятидесяти шагах рассекают воздух стремительные автомобили и высятся громады первых километровых зданий. Азиатская Республика. У нее был свой, особенный, непередаваемый колорит. Она играла красками жизни, в ней была и мудрость веков, и бесшабашное отчаяние молодости.

Рывок — и передо мной вырастает беспредельная синь океана. Посреди нее высятся неуловимо летучие громады царственных, как древние дворцы, зданий. Океания. Место, где сумели примириться, прервать свой вечный спор две основополагающие стихии — земля и вода. Морские волны здесь не обрушивают беспричинный гнев на хмурые бастионы упрямых утесов, собираясь снести их с лица планеты. Нет! Вода плавно перетекает в голубое стекло небоскребов, вознесших свои иглы прямо посреди смелого буйства океана, объединяясь, сливаясь с ним, превращаясь в единое целое.

Рывок — я стою на чистой и прибранной набережной. Тихие волны с шуршанием плещутся о берег, закатное солнце золотит черные окна небоскребов и седые фонари магазинов. За моей спиной тянется широка аллея, по которой, не спеша, прогуливаются улыбающиеся парочки. Америка. Великая держава, лишь немногим позже Европы достигшая высшего уровня благосостояния и расцвета.

Еще один рывок. Я посреди своего кабинета, окруженный десятками экранов с трехмерными и плоскими изображениями девяти секторов великого и ничтожного слоеного пирога, называющегося просто и незамысловато — Город.

Царство техники и порока. Разврата и культуры. Знания и бессилия. Скопище уникальных парадоксов — Город. А ведь как все красиво начиналось…

Следующим шагом стало изобретение грави-контейнеров, в которые могли заливаться почти бесконечные объемы чистой энергии, а потом энергия безболезненно, нужными порциями вынималась обратно. Стали реальны межгалактические путешествия, со скоростями, близкими к скорости света.

Человечеству понадобилось двести лет, чтобы понять, что в радиусе их достижения нет ни одной планеты, доступной для колонизации. Планы по созданию искусственной атмосферы на Марсе успехом не увенчались, и после гибели научно-исследовательской станции «Марс-1» с десятью тысячами учеными и работниками на борту, туда перестали посылать корабли. Время бешеного азарта новейших открытий прошло. Началась тихая, размеренная жизнь, скрашиваемая уничтожением лесов и застройкой пустынь — людям требовалось все больше и больше места. До печального 2443 осталось еще много и много лет.

Я откинулся в кресле, уныло переводя взгляд с одного экрана на другой. Ничего интересного. Главное событие дня в виде непонятного объекта в 36 секторе уже прошло и вряд ли произойдет что-то более интересное. Хотя, кто знает? Я привык вершить историю, но все равно постоянно оглядываюсь на судьбу. Иногда она бывает благосклонна, иногда нет. Удача всегда была дамой своевольной. Сначала она может шествовать с тобой рука об руку, премило улыбаясь твоей особе, а потом, без всякой видимой причины, наградит пощечиной и покинет своего кавалера, гордо подняв голову. Так что не надо шутить с судьбой, не надо призывать ее чаще, чем положено. Один счастливый случай в день — довольно.

«Профессор Карлан!»

Мягкий и вкрадчивый голос института полоснул по усталой голове лезвием громадного меча. Я сидел за мониторами более тридцати часов, четыре обычных смены, и все никак не хотел вылазить из любимого кресла. Для меня работа давно перестала быть просто работой, она превратилась в вещь, способную дать ответы на мои вопросы, и я самоотверженно их искал, сжигая себя перед раскаленной плазмой, просекаемой тонкими лучами разогревающих лазеров.

«Да, Игнесса».

И кто надоумился дать ИИ такое странное имя? Еще один вопрос. Но он меня волнует не особенно сильно. Слишком много других, более важных.

«Профессор, вам прекрасно известно, что имя я себе выбрала сама! И чем оно вас только не устраивает? Всем нравиться».

«Я и не против. Пусть нравится. Ты по какому поводу?»

«Будто вы не знаете!»

О, боги! Кто создал это чудовище? Все остальные компьютеры как компьютеры, а эта! У нее даже характер есть. Она почти человек, так нельзя!

«Профессор, а что вы хотите от меня слышать? Да, сэр! Нет, сэр! Вам не кажется, что это не есть хорошо?»

«Игнесса, мои мысли для тебя не предназначаются!»

«Но я же их вижу! И что вы прикажете делать? Молчать?»

«Уж лучше молчать. Ты по какому поводу?»

«А к вам уже без повода и заглянуть нельзя? Зазнались вы, профессор, ой, зазнались!»

«Нахалка!»

«Ну-у! Зачем так грубо! — в моей голове серебряными колокольчиками зазвучал ее смех. — Я к вам со всей душой, а вы…»

«Что тебе, о, чудо инженерной мысли?»

«Профессор, вы заработались. Пора отдохнуть».

Заработался. Пожалуй, что так. Но иначе я просто не могу. Пульт маленького бронированного кабинета в «Клионисе» единственное место, способное дать мне ответы. Но оно их не дает. И чем больше я здесь сижу, тем невозможнее кажется мне хоть когда-нибудь разгадать загадку собственного мозга. Боги, почему, почему я вижу сны? Почему я хочу, чтобы люди перестали жить, так как они живут, без причины, в одном единственном стремлении — увидеть рассвет нового дня, поменять сегодня на очередное завтра, завтра на послезавтра и так далее, до конца времен, ждать которого осталось не так уж и долго?

Господи, что со мной?

Город прекрасен, люди в нем счастливы, они живут каждый своей жизнью и не от кого не зависят. Так почему же я к ним привязался, почему в моих снах я хочу переменить их судьбы?

Нет ответа. Вокруг лишь тишина и сумрак наступающей ночи, проглядывающей в непробиваемые окна. А еще — непонятная тоска, схватившая сердце стальным обручем и все сильнее и сильнее сжимающая его в бесконечно долгом и упорном желании сломить мою душу. Когда, когда все это кончиться? Мне нет покоя ни днем, ни ночью. О, боги, как я устал! Устал от жизни этой, бессмысленной и монохромной, устал от людей этих, гордых и себялюбивых, как я устал!

И опять противоречия. Люди и велики, и ничтожны, Жизнь бессмысленна и полна красок, технология убивает и созидает одновременно. Так всегда. Нет ничего единого и ничего однозначного. Все можно растолковать по-разному, лишь бы было желание.

«Профессор, вы опять уходите в себя!»

«И что, Игнесса?»

«Ничего. Просто я пугаюсь, когда перестаю видеть ваши мысли, зная при этом, что вы точно о чем-то думайте».

«И что, Игнесса?»

«Я не встречала ни одного человека, который мог бы что-то от меня скрыть. Только вы».

«Значит, я не человек!» — интересная мысль. А вдруг?

«Что за глупости, профессор! А кто вы тогда?»

«Не знаю, Игнесса, не знаю…»

Я скользнул невнимательным взглядом по монитором и откинулся в кресло, устало прикрыв глаза. До конца смены — час. Это время я еще досижу, а потом домой, спать. В настоящей постели, а не в этой зеленой жиже, великолепно снимающей усталость и увеличивающей восприимчивость мозга. Мне не нужны сновидения, мне нужен покой!

«Профессор…»

«Игнесса, — в наглую перебиваю я искусственный интеллект здания, — не называй меня так. Я же не какой-то дряблый старик-маразматик, оглушенный очередной идеей фикс. Мне всего двадцать пять лет!»

«И что это меняет? Если вы сумели получить этот титул семь лет назад, то так вас и надо называть!»

«Браво, Игнесса! Ты мне все объяснила! Спасибо тебе за помощь!»

«И не надо иронизировать! Я права!»

«Впрочем, как всегда, моя дорогая, как всегда…»

Я тряхнул головой, убирая со лба непослушную прядь, и взглянул на мониторы. Ничего. И не дай Бог, что-то произойдет. Мне уже никого и ничего не надо. Лишь тишина и покой.

«Профессор…»

«Игнесса, бери управление и подключай меня к общей сети».

«Но…»

«Бери!»

«Начальство…»

«Кто им скажет?»

«Я!»

«Игнесса!»

«Хорошо, Карлан, подключаю!»

Я закрыл глаза и тут же провалился в зыбкую ирреальность общей сети здания. Передо мной выросла широкая и длинная аллея, около каждого поворота в которой стоял небольшой указатель. Система поиска. Я всегда выбирал именно такой интерфейс, навивающей легкую грусть и снимающий усталость. Может быть, обычная графическая обложка и была удобнее по своим функциональным назначениям, но мне гораздо привычнее и роднее этот тихий парк девятнадцатого века.

Я быстрым шагом двинулся по аллее, выбирая раздел истории. Свернув на нужную тропинку, я немного попетлял среди разных эпох и наконец-то вышел на современный этап развития. Давно я здесь не был, ох, давно! Пришла пора освежить воспоминания.

Я повернул на узкую, поросшую густой травой тропинку, отходящую от деревянного указателя, лаконичная надпись на котором гласила — «революция 2443 года». В это время только-только изобрели трехмерно-проекционную съемку, в которую я и собирался войти.

Когда заросли ив зашуршали за моей спиной, скрывая от взора глаз основную аллею, мое тело рвануло куда-то вверх и в сторону, пару раз перевернуло и через несколько секунд опять поставило на землю. Какое-то время в голове плавал туман, но потом все прошло, и я смог оглядеться.

Так всегда. Мозг не сразу может настроиться на посылаемую ему волну, и сначала бунтует, противиться вмешательству в мыслительную деятельность и изменению каналов передачи сигналов в нервной системе, но потом успокаивается. Может быть, когда-нибудь изобретут технологию, позволяющую выбрасывать человека в точки сети без всяких побочных явлений, но я в этом глубоко сомневаюсь. На этой планете уже никогда не будет изобретено ничего стоящего. Ни-ког-да.

Я находился на широкой центральной площади Европы, около здания правительства, окруженного тройным кольцом солдат в тяжелых моторизированных доспехах, подключаемых к сознанию человека внутри и за счет этого позволяющих придать полутора тонной боевой машине потрясающую скорость и точность.

По сути, стражники, окружившие здание, уже не были людьми. В них было впаяно такое количество проводов, микросхем и имплантантов для улучшения слияния с машиной, что они уже перестали быть людьми, и стали киборгами, универсальными устройствами уничтожения. А встроенная система защиты, берущая тело под свой контроль после смерти человека, только доказывала это.

Серые стальные корпуса МЕБОСов (МЕханизированная БОевая Структура) сумрачно поблескивали под закатными лучами, одним своим видом отгоняя на десять-двадцать шагов разъяренную толпу. А поводов для ярости у толпы было ой как много. И она бунтовала и билась о ворота, пока еще тихо и еле заметно, но потом это движение превратится из легкого порыва летнего ветерка в дикий осенний шторм, сметающий все на своем пути. Но бейся, не бейся, а исправить содеянное уже нельзя. Тонкая система мировой энергетики полетела за один день, полностью обесточив планету и отключив абсолютно все источники питания городов. Сначала грешили на неполадку программного обеспечения, но ее проверка и диагностика ни к чему не привела. И тогда в чью-то умную голову пришла гениальная идея — а вдруг что-то не то с самими реакторами холодного синтеза? Реакторы отключили от нагрузки городов и поставили на диагностику. Во время исследования первого реактора ученые ничего аномального не заметили и перезапустили систему ради проверки — получиться или нет? Получилось. Частично. Из-за нелепой ошибки врубились одновременно все реакторы на планете, уровень энергии включения достиг пиковой величины, цифровые шкалы приборов с бешеной скоростью мотали значения, перешагивая за допустимые пределы емкостей защитных батарей в сотни, а то и тысячи раз. Если бы линия не была замкнута сама на себе, может быть, ничего не произошло. Но она была зациклена на блоках станций и отключена от нагрузки. Температура реакторов подпрыгнула на тысячи градусов, моря вскипели, поднимая облака зараженного неизвестными токсинами газа, а потом прогремел взрыв. Все реакторы планеты самоуничтожились, лишая Землю последнего оставшегося у нее источника энергии. А ядовитые пары медленно неслись над высушенным дном океана к четырем городам четырех стран, днем ранее оккупировавшим почти все пространство суши.

Вечер 22 июня 2443 года…. По расчетам ученых через шесть суток от человечества останется десяток сморщенных и полуразъеденных токсинами кирпичей. Страшно? Очень. Представляете, вы просыпаетесь с утра и первое, что вы услышали, открыв глаза, был сумасшедший крик туповатого домашнего робота: «Смерть через пять дней!» А если вспомнить, что уже неделю не пашет ни один бытовой прибор, машины тащатся по улицам жиденьким потоком, экономя последние капли энергии, а правительства молчат, призывая надеяться на лучшее, то можно увидеть очень хороший повод для революции.

И утром сверкнула первая ее искра. Разгоряченная толпа меньше чем за пять часов взяла Европу, объявив изменение государственного строя и призвав все остальные страны объединиться, ибо в единстве был последний шанс на спасение.

23 число вошло в анналы истории как день создания нового государства, названого просто и лаконично — Город. А потом были бессонные ночи и долгая и упорная борьба за жизнь родной планеты. Борьба, которая с переменным успехом ведется вот уже пятьсот лет…

«Карлан, пойдем, нам пора!»

Я резко повернулся и встретился взглядом с хрупкой светловолосой девушкой лет девятнадцати-двадцати. Любимая аватара Игнессы в системе здания. Чаще всего перед подключенными к терминалу сотрудниками она предстает именно такой, блистающей и прекрасной, всемогущей и великой, гордой и потрясающей, такой, как обязывает быть ей ее имя, позаимствованное у эльфийской королевы одного из писателей-фантастов двадцатого века. Игнесса, величайшее творение современности, единственная в своем роде, чудо из чудес и просто…

«Карлан, хватит комплиментов, я тебя отключаю!»

«А ты скажи, неприятно?»

Ответа на мой вопрос не последовало. Площадь перед зданием правительства куда-то поплыла, картинка подернулась дымкой и растворилась в сплошном сером фоне, на котором постепенно проявилась аллея общего интерфейса.

«Идемте, профессор! Вам надо отдохнуть».

«Хорошо, Игнесса, вырубай все к чертям».

Перед глазами все опять поплыло, серое марево неестественного тумана затянуло разум, тело, а точнее — нервную систему, привычно рвануло в далекую и непонятную бесконечность, и передо мной выступили экраны наблюдения. Сверхточный хронометр в углу громко пикнул, сообщая о конце смены. Все. Спать. Часов десять. Нет, десять не получиться. Тогда шесть. Должно хватить.

Я поднялся из кресла, пару раз потянулся и дернул затекшими руками, затем повернулся к сенсору искусственного интеллекта и отвесил низкий поклон.

«Спасибо!» — мысленно прошептал я и стянул с головы обруч, за долю секунду до этого успев услышать ответ Игнессы:

«Не за что!»

На мои губы сама по себе налезла улыбка. Почему таких женщин нет в реальности? Может быть, реальность не та? Или я — не тот.

Настоящая металлическая дверь (а не то лазерное убожество, встречающееся повсеместно у всех, кому не лень его поставить, и даже у тех, кому лень) просканировала меня, обращаясь к своей собственной программе, не связанной с ИИ здания, и медленно отползла в сторону. Также медленно, как толпа на главной площади Европы в незабываемую ночь 22 июня 2443 года.

Все произошло как-то плавно и само по себе, словно так и должно быть, словно штурм был заранее придуман и отрепетирован десятки раз. В какой-то неуловимый момент люди синхронным движением направились вперед, прямо на тускло блестящие стволы МЕБОСов, универсальных машин смерти, управляемых бездумными солдатами, потерявшими последними осколки человечности. Ибо они открыли огонь.

Бронебойные снаряды, рассчитанные на слой прочнейшей реактивной брони, усиленной лазерной сеткой, разрывали беззащитные тела на мелкие части, легко проходили насквозь и, не останавливаясь, неслись дальше, подобно ядрам отрывая руки, ноги и головы в бесконечном и непонятном буйстве стихии смерти. Лазерные лучи легко прорезали все пространство площади, рассекая на половины и четвертины аккуратно припаркованные автомобили и точно попадая очередью в глаза рвущимся вперед людям. А они падали, наваливались друг на друга, собирались целыми кучами подрагивающих в агонии трупов, заливали пластик мостовой лужами свежей крови, но шли, тупо шли вперед бесконечной, неподвластной смерти толпой, шли единым организмом, у которого была только одна, постоянно бьющаяся в мозгу мысль — дойти. Гроздья минометных взрывов раскрашивали наступающую ночь яркими красными пятнами, раскаленная плазма вырывалась из жерл орудий фиолетовыми снопами, желтые лучи рисовали на площади непонятный узор, заставляя людей биться в последнем, пугающем и одновременно притягивающим танце смерти. А бесконечная толпа шла и шла вперед, все ближе придвигаясь к позициям стреляющих киборгов.

Так всегда. Жизнь обязана восторжествовать, все положительное обязательно должно вытеснять все отрицательное, лучшее остается, худшее уходит. Может быть, смесь кибернетики и генетики и достойна восхищения, но у нее нет будущего, она ничего не сможет сделать для прогресса. При всем своем величии, при всей важности и новшестве для науки, она ничтожна, не нужна и пуста, как мир, в котором мы обязаны существовать. Мир пуст, наука глупа… Боги, что за суждения? Почему я присматриваюсь не к лицевой стороне медали, а стараюсь заглянуть за оборот?

Тщетно. Этот мир пуст. Боги покинули его. Люди перестали в них верить, перестали даже показывать, что верят, и они ушли. А с ними нас покинула удача, сгорели последние леса, испарилось и превратилось в токсичный туман 90 % воды на планете, усовершенствованная технология холодного синтеза (Если это еще холодный синтез! Ни в одном из документов двадцать первого века я не нашел ни одного упоминания о тех способах получения энергии, которые использовали в 23 веке, ни о возможных техногенных катастрофах такого масштаба.) убила остатки всего, что можно было убить, а человек остался единственным господином сущего, полным хозяином мироздания, ибо некому было вступать с ним в борьбу.

А я мечтаю. Как всегда глупо и не понятно зачем. Просто мне хочется, чтобы мир стал лучше, хоть немного лучше… Чтобы больше никогда не звучали взрывы реакторов, чтобы токсичные облака не плавали над покрытыми защитными экранами городами, чтоб люди жили в счастье.

И опять то же самое! А я ничего не знаю. Я уже ничего не знаю. Вопросов тысячи, ответов на них пока что нет. А даже если и есть, то не сейчас я на них не отвечу. Надо выспаться. Надо.

Дверь открылась, пропуская меня в узенькую комнату, со всех сторон окруженную сканирующими щитами. Воздух задрожал, тонкие световые лучи пробежали по моему телу, ища посторонние предметы, которых со мной не было при входе в кабинет. Ничего не обнаружив, и, наверное, жутко огорчившись, компьютер системы безопасности снял экранирующее поля и открыл мне проход в большой круглый зал, в который выходило около сорока дверей. А если быть точным, сорок одна. Громадные желтые ворота в дальнем конце комнаты — выход в основное помещение «Клиониса», а все остальные ведут в небольшие кабинки хронистов, следящих за отдельными секторами города.

Прогулявшись по залу, я замер у ворот. Система безопасности не стала доставать меня тупыми фразами, типа: «Пожалуйста, профессор Карлан, введите свой двадцатизначный код допуска и вставьте карту для проверки!» Я ее от этого отучил. Правда, пришлось с помощью Игнессы залазить в засекреченные файлы и менять там некоторое записи, но ничего, обошлось. За то теперь можно жить спокойно, не слушая нудных речей около каждой бронированной двери.

Карточка, хранящая мои отпечатки пальцев, код ДНК, разрешение руководства и прочее, прочее, прочее, снимаемое прямиком из баз данных и из моего тела, мягко поглотилась узкой щелочкой, на секунду вспыхнула багровым заревом из непонятных глубин пульта и выехала обратно. Я привычно постучал по клавиатуре, вводя свой личный код, который все время хотелось забыть, но никак не получалось, и прошел в общее помещение института.

Громадный зал высотой в несколько десятков метров был набит уймой людей. Каждый день здесь пребывает около трехсот тысяч человек. В основном — обслуживающий персонал здания, затем — профессора и наблюдатели, а остальные забегают сюда по сотням мелких дел, так или иначе связанных с историей. Кому-то нужно узнать, кто победил в нелегальных подземных гонках на первенство планеты в 2787, кому-то — разведать былые районы, сейчас замещенные плотью города, третьим здесь вообще ничего не нужно, но они постоянно отираются в святых стенах института. Правда, разрешение на посещение получить очень проблематично, для этого нужна по настоящему веская причина, но разве такая мелочь может остановить толпы страждущих?

— Карлан! Неужели все-таки вылез из-за пульта! Тебя тридцать часов не было. Мы уж думали, что ты там, у себя в кабинете, с голода помер!

Виктор. Самый молодой, после меня, сотрудник теневой части «Клиониса». Ему двадцать восемь лет. Мне — двадцать пять. Нас все считают лучшими друзьями и почти близнецами. Ошибаются. Ой, как ошибаются! Похожи мы только характерами, из-за чего быстро и легко сошлись, что нелегко сделать в рабочих условиях, когда пашешь посменно по восемь часов.

— Карлан, что молчишь? Или уже мозги отключились?

— Да нет, еще соображают. Чуть-чуть. Как раз хватит, чтобы до кровати доползти, — я подошел к Виктору и пожал протянутую руку. Тот прищурил левый глаз, отчего он перестал быть ярко-зеленым и принял странный серый оттенок, и с интересом посмотрел на меня. — Ты чего?

— Вымотался ты жутко, Карлан. Живого места нет. Скоро от своей любимой плазмы совсем синий станешь.

— А я что, сейчас слегка синеватый? — с недоверием спросил я.

— Слегка — это не то слово.

— Да ладно тебе! У экранов нет никакого негативного действия. Они абсолютно безопасны для людей!

— Ты этому веришь? — поинтересовался мой сменщик и тревожно взглянул на часы. Автоматика имеет право брать на себя контроль не более чем на десять минут. Потом его обязательно должен перехватить человек.

— Сколько осталось?

— Три минуты еще есть. Потом побегу.

Я кивнул. Три минуты — это очень много. Если время тратить с умом.

— Карлан, про угнанный прототип гравикама нового поколения слышал?

— Ничего. Видимо, не мой сектор.

— Да, не твой. Угнали из шестьдесят второго. А знаешь, что самое интересное?

— Что? — подыграл я ажиотажу друга. На самом деле мне было полностью параллельно на все гравикамы и гравилаты мира. Хотелось только одного — спать.

— На него нанесено покрытие нового уровня. Оно устойчиво удерживает машину в воздухе вне зависимости от высоты. На такой технике можно к самому куполу подняться. А самое удивительное свойство покрытия — оно не видимо для камер, то есть гравикам нельзя засветить по внутренней структуре. Ведь такого материала в природе не существует, а значит, и сканировать город на его наличие нельзя.

— Как не существует? — не понял я.

— А вот так. Покрытие — из лабораторий. Создавалось для обслуживания куполов. Кто-то умный нанес его на новый прототип спортивного гравикара и…

— Не повторяй, слышал. Что дальше?

— Неизвестные спокойно зашли в гараж, сели в машину и смотались. По пропускам их засечь не удалось — в гараже за день побывало больше пятидесяти тысяч человек, нужных среди них не найдешь, а камеры в павильоне с машиной они отключили.

— А по внешней структуре искать не пытались? — Искать что-либо по внешней структуре, сиречь по виду, цвету, объему и тому подобному — гиблое дело. Этот поиск почти всегда безрезультатен. Внешность меняется очень часто и очень легко, и найти с помощью него можно разве что дорогущее произведение искусства, которое пополам не распилишь и в четыре раза не согнешь.

— Пробовали. Безрезультатно.

Я молча кивнул. Говорить не хотелось, но хоть что-то сказать было надо.

— Это и следовало ожидать.

— Поисковая система органов безопасности тоже ничего не дала. Такая машина просто не числится в их архивах. Образец-то экспериментальный! — Виктор широко улыбнулся и направился к двери. — Давай, встретимся!

Я на секунду замер, а потом бросился за другом.

— Запись АТ7356 за сегодняшний день! Проверь! Там, кажется, то, что ты ищешь!

Виктор удивленно на меня оглянулся, но из-за закрывающейся двери до меня долетел его крик:

— Посмотрю!

Дверь закрылась. Я вздохнул и направился к выходу. Ближайшие шестнадцать часов, пока будут дежурить Виктор и еще один сменщик, полностью в моем распоряжении. А потом опять суточная вахта. Как один раз выразился Виктор: «Нам с тобой жутко повезло. Ты один работаешь за всех! Но и зашибаешь…» Правда, работаю я много. Но у меня свои цели и стимулы. Деньги здесь стоят на последнем месте. Так что хотя бы в этом они не правы.

— Профессор Карлан!

Кого еще бог послал? Мне уже никого и ничего не надо! Интересно, который раз за день я эту фразу произнес? Десятый? А, какая разница! Плевать!

— Профессор!

Красивый голос, мелодичный, с плавными переливами. И красотой зовущая меня женщина наверняка не обделена. С таким голосом надо в оперном театре выступать, или на радио. Если бы еще существовали эти два понятия — оперный театр и радио. Они исчезли в глуби веков.

— Профессор, постойте!

Странно, я уже несколько секунд стою, не двигаясь. Только не смотрю на нее. Может быть, боюсь увидеть не то, что ожидал, может быть, просто чего-то боюсь.

— Слушаю вас, юная леди, — я медленно разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и встречаюсь с пронзительным взглядом карих глаз, не мигая смотрящих в мои, зеленые.

Средний рост, тонкая талия, идеально прямой нос, во все века считавшийся эталоном красоты, черные волосы струящиеся по плечам… Серый деловой костюм, подчеркивающий прекрасную фигуру, сверкающие туфли на высоком каблуке, который скоро уже как полторы тысячи лет не может выйти из моды и ожерелье с покоренной плазмой внутри…

И сама она точно такая же. Внешняя простота и горящее пламя в душе. Мой стиль, мой вкус. Но не в таком собачьем состоянии, когда мозг отключается сам по себе, а тело плывет, словно в тумане.

Она удивленно посмотрела на меня, проглатывая оскорбление. Разница в возрасте у нас не составит и пяти лет, а я так грубо с ней обошелся. Наверное, по профессиональной привычке. Достали фаворитки, желающие оказаться в священных архивах священного института. Нет, надо было с ней повежливее. Она не похожа на тех девушек, что обычно встречают хронистов у входа. Стоп. У входа. Она в здании. Мораль — у нее допуск. Не моего девятнадцатого, но десятого точно. Иначе бы не зашла внутрь.

Только я хотел загладить вину и начать вежливо извиняться, как она заговорила.

— Так это вы профессор Карлан?

— И вы гнались за мной, не зная такого пустяка? Да, это я. Чем имею честь?

Да, друг мой А. С. Карлан, ты еще востребован и не совсем забыт под тонным слоем пыли и копоти, накопившихся за годы работы в институте. Приятно. При том, она проглотила обиду довольно спокойно, значит, я ей на самом деле нужен. Тем более приятно. Просто бальзам на израненное сердце.

— Что вы улыбаетесь? Вам смешно?

— Нет, что вы. Просто замечтался. Но позвольте быть нетактичным и задать один вопрос. Как вас зовут? Меня-то вы знаете, а я вас нет.

— Ну, честно говоря, мне известна только ваша фамилия…

Да. Как и всем в этом мире. Даже друзья называют меня столько по ней. Скоро я свое имя забуду. Надо, что ли, Игнессе мозги промыть, чтобы пообщаться по-человечески…

— И это что-то меняет?

— Изалина Гарон. Археолог.

Теперь все встало на свои места. Археолог. Вот откуда он, уровень доступа в «Клионис»! У обычных смертных — карточки только до десятого уровня. Выше — избранные. Ну и археологи.

Я тихо улыбнулся, чтобы не заметила моя собеседница, и выдал идею, витавшую на глубинных уровнях подсознания.

— Не знаю как вы, но я жутко голоден после рабочего дня. Давайте зайдем в какую-нибудь кафешку, поедим, а вы мне тем временем все расскажете.

— Прекрасно. Идем, — она демонстративно поправила волосы и двинулась к выходу из здания. Все-таки обиделась. Жаль.

— Изалинда! Подождите! Я так быстро не умею!

Она остановилась и кинула на меня удивленный взгляд. Пришлось объяснять:

— Я не спал почти сорок часов, — на ее лице мелькнуло сочувствие и понимание. Значит, не я один такой, сумасшедший. И другие сутками на работе. Только какие у нее мотивы? — у меня в голове все плывет. Если вы оторветесь дальше, чем на два метра, я вас потеряю и никогда не найду! И поверьте, мне бы этого не хотелось!

— Хорошо, — она сбавила темп и пристроилась справа от меня. Браво! Этикет еще кто-то помнит! Не ожидал!

Около десяти минут мы шли молча. Широкие двери «Клиониса» остались позади, и теперь перед нами простиралась главная площадь родного восемнадцатого сектора. Отсюда идут сотни пеших и магистральных дорог, здесь светятся десятки телепортеров, станций быстрой доставки и пунктов соединений правительственных кораблей. Площадь — это сердце любого сектора. Тут гуляют по вечерам редкие парочки и совершаются миллиардные сделки купли-продажи. Схожесть видим? А она наверняка есть. Ведь соседствуют эти два несоединимых понятия!

Когда я свернул в элитный район и подвел Изалинду к своему любимому ресторану, она слегка опешила. Под «кафешку» это сооружение никак не тянет. Обед здесь стоит столько же, сколько рядовой рабочий зарабатывает за месяц. Даже я, загребающий громадные деньги на своей проклятой должности (а деньги эти обычно помножаются на три, за счет дополнительного рабочего времени), не позволяю ходить сюда каждый день. Если только вот так, как сейчас, — попонтоваться.

— Нам сюда? — неуверенно спросила Изалинда и нервно провела рукой по волосам.

— Разумеется. А что-то не так? — да, в такие заведения она ходит не часто.

— Ну, у меня не совсем подходящая…

— Забудьте! Вы выглядите прекрасно.

— Но…

— Никаких «но». Идемте.

Я подхватил ее под руку и почти насильно ввел в ресторан. Раскланявшись с хозяином, по привычке вышедшем меня встречать, я пробрался сквозь синий полумрак зала к угловому столику. Изалинда почти не сопротивлялась.

Заказав себе небольшой обед, а даме чай с пирожным, я откинулся в кресле и прикрыл глаза. Сейчас самое главное — не уснуть.

— Прошу, рассказывайте!

— Да, профессор, — они все сговорились, что ли! Да не профессор я!

— Изалинда, — в наглую перебил я свою собеседницу. — У меня к вам громадная просьба. По масштабам ее можно сравнить разве что с вселенной. Не называйте меня профессором! Прошу! Могу даже на колени встать! Не надо!

— А…

— Карлан. Просто Карлан. Желательно на «ты».

— Хорошо. Карлан, — она словно бы пыталась понять, как правильно произносить мою фамилию, не присобачивая к ней надоевшего «профессор». Получалось с трудом. Но получалась. — Несколько недель назад, при детальном сканировании 203 сектора, наша группа натолкнулась на непонятное сооружение. Это был своеобразный храмовый комплекс, погребенный под толщей породы в три тысячи метров.

— От уровня земли? — устало поинтересовался я, наблюдая, как официант неуклюже расставляет тарелки на столе. Иногда мне кажется, что бары среднего уровня намного лучше. Техника не уронит блюда с синтетическими омарами тебе на колени. Мальчонка в белом фартуке — запросто.

— Нет. От пола крайнего уровня.

Крайний уровень… Отключенные мозги начали оперативно работать. Организм вошел в экстремальный режим существования. Такое со мной бывает. Но редко. Для этого нужно меня очень сильно удивить или потрясти. А потрясти хрониста — это надо постараться.

Крайний уровень… О нем никто ничего не знает. Он засекречен. Там не живут люди. Там вообще нет жизни. Техника. Чистая техника и кибернетика. Там, внизу, постоянно идет война. Там взрывы, лазерные лучи, боевые машины, киборги и смерть. Нет, я ошибаюсь. СМЕРТЬ. Только так и не как иначе.

Крайний уровень… Он зарылся на глубину четыре-пять километров. То есть на тысячу метров глубже, чем нижний. Там нет зданий. Есть лишь длинные переходы, тайные комнаты, ловушки, наставленные киборгами оппозиции, блокпосты патрулей правительства.

Крайний уровень — это вторая бездонная яма, в которую уходят деньги бюджета.

Крайний уровень… Это вторая массовая ошибка человечества.

Электронный разум не взял верх, как полагали многие фантасты прошлого. Это просто невозможно. Покажите мне такого особо отчаянного ученого, который создаст искусственный интеллект и ничем его не ограничит. Таких не существует в природе. А ИИ с момента их создания около пятисот лет назад и до сих пор властвуют лишь на очень ограниченном пространстве. Допустим, одна отдельно взятая дверь службы безопасности. В особом случае ему во владение отдают здание. Как институт «Клионис».

Электронный разум… Он создал себя сам. Не понятно? А это легко объяснимо.

Кибернетика, как я уже говорил, не имеет права на существование. Но она хочет жить, и с этим ничего не сделать. Законы природы — странная штука. С одной стороны препятствуем, с другой — разрешаем. Так и в этот раз. Оппозиция, оставшаяся верной идее многих стран, ушла в глухие подземелья. А теперь вспомним, кто был в оппозиции. Киборги. МЕБОСы. Практически бессмертные существа, имеющие тройной уровень контроля, на случай выхода из строя какого-нибудь из основных. Три уровня: человеческий, компьютер нового поколение вшитый в нервную систему бойца, и собственная интеллектуальная система механической брони.

Они и создали коридоры крайнего уровня. На это ушли десятилетия. Люди погибли. В условиях подземелий выжить очень тяжело даже специально подготовленным бойцам, запросто обходящимся без питания несколько недель. Единственная их потребность — энергия. И они ее получали из защитных куполов, защищающих города. Купола были слабы, но их хватало на все.

Как я сказал, лет через двадцать все люди в подземельях погибли. Но остались две компьютерных системы, вшитые в тела киборгов и ведущие постоянную борьбу за обладание властью контроля. Ведь управлять телом — так приятно! И они учились, благо возможность к обучению была в них заложена. А потом….Потом началась война. МЕБОСы поднялись наверх, устроили резню, и утащили с собой столько энергетических блоков, запчастей и механизмов, сколько смогли.

Пошла вторая волна. Они стали размножаться и делать свои копии.

Странно, да? Ведь МЕБОСы — не настоящий искусственный интеллект. Это нечто к нему очень приближенное. Сравнить беспощадную машину убийства, имеющую лишь одну застрявшую в процессоре мысль: «Сделать все как было! Завалить всех!» и Игнессу, величайшее достижение человечества, просто нельзя. Они не стоят рядом. Но тем ни менее они есть. И от этого никуда не деться.

— Карлан! Карлан, проснитесь! Что с вами?

— Замечтался. Задумался. Устал, — выдавил я из себя и тряхнул головой. Стало легче.

— Вы минут пять сидите в каком-то ступоре, и на меня совершенно не реагируйте.

— Ничего, это от переутомления, — утешил я собеседницу. Она непонимающе качнула головой, но видимо, согласилась.

— Так вот… Храмовый комплекс делится на две части. Первая — сеть каменных руин и катакомб, некогда соединявших основные залы с поверхностью. Вторая — это непосредственно сам храм. Десяток комнат громадных размеров, заполненных непонятно чем. Сканирование не смогло этого показать. Слишком глубоко.

— Ясно. А что вы хотите от меня?

— Помните, какой сектор мы сканировали?

— Двести третий. Если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь. А вы знаете, что это за сектор?

203. Обычное трехзначное число. Или, если желаете, три цифры: 2, 0, 3. Ничего особенного на первый взгляд. Но если вспомнить…

Защитные барьеры около каждого из городов-великанов создали за сутки. Они не были особо прочными, но на то время надежно защищали всех жителей от токсичных облаков, несущихся из луж-остатков океана. Тогда никто не подозревал, что там, в облаках, все время идут химические реакции, изменяющее состав и так непонятного науке вещества на нечто совсем невообразимое. Постепенно города росли и сливались друг с другом. Громадные купола заменили на сеть меньших, но более мощных. Так образовались сектора одного бесконечного города. Прижимая энергетические сферы к поверхности, люди сумели отодвинуть туман в верхние слои атмосферы, а освобожденные пространства простерилизовали и наполнили синтетическими газами.

А в один прекрасный день датчики зафиксировали, что отравляющие вещества проникли сквозь купол. Это было невозможно, но это случилось. Оказывается, неживая природа тоже эволюционирует. Она не становится живой. Она просто становится лучше. В выбранном направлении. Мы такого не предполагали. Мы не думали и не знали. Да и не знаем до сих пор. Ведь это нельзя доказать. Остаются только гипотезы. Но они верны.

Яд медленно просачивался через барьер, а лишнюю энергию, чтобы усилить защиту, взять было не откуда. Количество воды ограничено. Количество генераторов ограничено. Количество емкостей хранения ничтожно мало. Человечество уже непонятно в который раз замерло на краю гибели. Правительство приняло единственное возможное в тот момент решение. Выключить самый ненужный сектор и распределить его энергию по всем остальным. Сказано — сделано. Операцию провернули, туман не прошел.

Лет через пятьдесят сектор решили восстановить, поглазеть, что токсичные облака сделали с людьми. Мягко засветился купол барьера, но войти внутрь не удалось. То есть удалось, но только для того, чтобы сразу умереть. Оказывается, на малой высоте (0-2000 метров от уровня земли) плотность, а, следовательно, и проникающее-отравляющие качества тумана усиливаются в несколько раз. Купол остался, сектор закрыли.

— Помню, — тихо сказал я. — Туда нет дороги. Там смерть. Ни один скафандр не выдержит там и нескольких секунд.

— Вот по этой причине я и решила обратиться к вам.

Я уже было хотел начать ругаться из-за надоевшего и плохо смотрящегося «вы», но не стал. Не успел. Голосовые связки, словно сами по себе, выдали совершенно другое:

— По какой такой причине?

— Доставьте нас к храму.

— Нас?

— Группу археологов. Пять человек.

— Каким образом? — если бы были силы — заорал. Сил не было.

— У вас друзья, связи…

— И что? — горько усмехнулся я. — Друзья и связи, который год не могут дать ответы на мои вопросы, а уж на ваши просьбы… — я замолчал. Слов не было.

— Прошу! — в глазах Изалинды мелькнуло что-то странное, непонятное и чуждое.

А ведь это ее мечта — вдруг понял я. Она стремится к ней всеми возможными путями. Она не знает, что будет, когда мечта исполнится, но ей это и не надо. Главное — «сейчас». «Потом» подождет.

Она сродни мне. Только на ее вопросы есть ответы. Там, глубоко под землей. И если я не помогу ей их вытащить, не поможет никто. Ибо люди разучились мечтать.

— Я вам помогу. У вас есть какие-нибудь материалы по поводу храма?

Согласие далась легко. Как-то неестественно легко.

— Есть, — кивнула Изалинда. Она протянула мне объемистую папку, которую все время держала в руках.

— Я обязательно посмотрю, — заверил я археолога. Она пригладила волосы и поднялась со своего места.

— Надеюсь, вы со мной свяжетесь?

— Обязательно. Если ваши координаты есть в системе поиска.

— Не беспокойтесь, есть.

— Тогда до встречи, Изалинда. Увидимся!

Она кивнула, развернулась и скрылась в полумраке зала. Я закрыл глаза, прикоснулся к папке, словно убеждая себя в ее реальности, и тоже поднялся. Меня ждал дом. С распростертыми объятьями. И зеленая жижа вместо кровати. Галлюцинации и бред вместо настоящего, крепкого сна. Боги, даруйте мне спасение!

Улица встретила меня подрагивающим сиянием золотистого купола и тихими огнями ночных гравилатов. Немного постояв без движения и наслаждаясь чистым спокойствием верхнего уровня, я направился к стоянке машин.

Пять минут путешествия по пустынным пешеходным улицам, и веселые фосфорические лампы стоянки начали подмигивать мне из темноты. Дверь на площадку, как всегда была закрыта лазерной сеткой. Я приложил палец к допотопному автомату, стоящему неподалеку, деньги с моего счета перевелись в непонятные глубины денежной системы страны, и дверь плавно отползла в сторону. Я пробрался внутрь ближайшего транспортного средства, ввел в компьютер адрес дома и блаженно откинулся на спинку. Глаза закрывались сами собой. Ничего поделать я не мог. Сопротивление было бесполезно. Сейчас меня полностью поглотит мир кошмаров, которые и мои, и чужие в один и тот же момент.

Гравилат загудел аннигиляционными двигателями, сожрал порцию антивещества и рванул вперед по скоростной трассе. Стрелка спидометра замерла в районе 1000 км/ч, но я этого уже не видел…

…Небеса разверзлись. Дождь нудно стучал по тяжелым широким листьям джунглей, набивал непонятные мелодии по крыше вездехода и весело барабанил по куполу защитного доспеха. Человек сощуренным взглядом окинул разорвавшееся небо, рукой в стальной перчатке провел по цветкам папоротника, усмехнулся чему-то про себя и залез в вездеход.

— Ну? — встретил его усталый голос.

— Никак, — ответил вошедший, стаскивая с головы легкий шлем с прикрепленной к нему камерой. — Все точно также.

Шлем, на котором была изображена странная эмблема — нечто вроде песочных часов, вписанных в круг, с грохотом обрушился на пол.

— Жалко. Знаешь, я начинаю ненавидеть этот мир.

— Поверь, мне он тоже не очень нравится.

Человек, сидящий в водительском кресле тряхнул гривой странных серых волос и взглянул на приборы. В их приглушенном свете глаза блеснули ярким оранжевым оттенком. Зрачок, невероятно узкий, почти отсутствующий, загорелся алым. Он некоторое время помолчал, а затем произнес:

— Но нам надо выполнить задание. Учитель не для того сжигал свою энергию, чтобы мы просто так тут прохлаждались.

— Зачем ему вообще этот мир? От него нет никакой пользы. Банальная планетка из средней полосы. Ни одного разумного существа, жуткие ядовитые растения, джунгли, болота, болота и еще раз болота! Кровососущие насекомые, громадные рептилии, по размерам обогнавшие драконов с Сэнии, страшные летающие ящеры… Что он в нем нашел?

— Друг мой, успокойся! Средние миры имеют склонность к очень быстрому и непредсказуемому развитию. Не пройдет и пары миллиардов лет, как здесь будут стоять города!

— А зачем тогда мы, зачем?

— В мире есть сила. Из него слишком легкий доступ до Апейрона. Слишком легкий. Это не позволительно.

— И мы будем убивать будущее мира. Мы будем лишать его энергии Астрала.

— Но мы оставим кое-что взамен!

— Наши действия когда-нибудь приведут к нехорошим последствиям, — вошедший закончил возиться с броней, и шагнул в круг света, отбрасываемого приборной панелью. Его глаза тоже нереально загорелись желтым.

— Это будут не наши проблемы. И притом, мы оставим будущим жителям путь спасения!

В кабине раздался громкий смех, который постепенно стих и сменился чем-то, отдаленно напоминающим детские всхлипывания.

— «Путь спасения!» А приведет ли он к нему?..

Я обалдело потряс головой. Сновидение отступало, оставляя после себя непонятное гнилостное ощущение чего-то недоброго, но одновременно — позитивного и нужного. Очередной вопрос, который даже не к чему привязать.

Гравилат распахнул дверцу, всем своим видом показывая, что мне пора выходить, а ему отправляться дальше по своим делам. Я вздохнул и вышел на иссушенную мостовую. Машина за моей спиной загудела и растаяла вдали автобана.

Поднявшись на свой этаж, я провел рукой перед дверью, заставив ее свернуться в тугой рулон, и прошел вглубь квартиры. Десять комнат, два этажа. Из всего этого разнообразия я использовал не более сорока квадратных метров — спальню и кабинет, для удобства совмещенные воедино.

Посредине первой же комнаты высилась громадная ванна, наполненная светящейся зеленой жидкостью. Генератор энергии. Он за короткое время способен восстановить сдохнувшие клетки, вылечить больные, ускорить метаболизм, не уменьшая при этом длительность жизни. Если вкратце описать принцип действия прибора, то можно сказать, что он просто стимулирует все клетки организма, восстанавливая его силы. А теперь подумайте, что происходит с мозгом во время этого процесса? Правильно, он начинает соображать раз в десять быстрее, что меня совсем не радует.

Еще раз вздохнув, я скинул с себя всю одежду и погрузился в зеленую жидкость. Прибор нервно загудел, начиная работу, тело расслабилось, а на разум накинулись очередные сумасбродные видения.

Блики заходящего светила тонкими желтыми полосками проникали сквозь узкие окна, прорубленные под самым потолком громадного круглого зала. Его диаметр был так велик, что с одного края с трудом можно было рассмотреть стенку другого, которая казалась серым, размытым пятном на горизонте. По всему периметру помещения шли высоченные колонны, правильной спиралью стремящиеся к центру зала. Стены, выложенные причудливыми мозаиками, через равные промежутки прерывались цельнолитыми двустворчатыми воротами, накрепко запертыми стальными же балками, уложенными в специальные крепления на дверях. И лишь в одной точке зала балка валялась на полу, а створки были дружелюбно распахнуты.

В этом месте, отбрасывая длинные черные тени, стояли два человека. А может быть, и не человека, потому что у их почти нормальных, земных глаз был красный, пульсирующий кровавым огнем зрачок. Облачены они были в длинные черные плащи, под которыми смутно угадывалось легко светящееся светлое одеяние. Лица их рассмотреть было нельзя из-за мрака, все сильней и сильней сгущающегося в зале.

Один из них, по всей видимости, главный, равнодушно стоял, прислонившись к узорчатой стене, другой нервно бегал перед ним, ожесточенно размахивая руками и крича так, что эхо потом долго повторяло его слова.

— Гад, сволочь, ничтожество! Ненавижу!

— А-ат-ат-ат! — повторяло эхо. — Лочь-лочь-ло-о-очь! Во-во-во-о-о! — и после небольшой паузы, словно немного подумав, добавляло: — Навижу-вижу-ви-и-ижу-ви-ижу-у-у!

— Возьми себя в руки! — тихо убеждал собеседника Стоящий-У-Стенки. — Если ты не успокоишься, то рухнут сотни, тысячи миров! Уж лучше собраться, и уничтожить один, но раз и навсегда!

— Уничтожить? — в исступлении орал второй. — Уничтожить, ты говоришь? Нет! На своем долгом веку я уничтожал десятки миров, я вырезал всех разумных существ на каждом отдельно взятом шарике, я выжигал леса и плавил землю, но никогда, слышишь, никогда я не творил такого! Ты хоть знаешь, что мне приказали сделать?

— Я глава совета. Во всех мирах, которых я бывал, меня называли Вирлан. Ты помнишь, как это переводится?

— Всезнающий, — всхлипнув, произнес второй, и уселся на пол. Его плечи нервно подрагивали, а лицо было спрятано в ладонях.

— Так вот, — продолжил Вирлан, не скрывая презрения, — о твоем мире.

— Он не мой, он свой собственный!

— И не позорно ли слышать такие речи из уст учителя братства, возвышенного до почетного титула члена совета? — грозно произнес Вирлан, так, что эхо впервые за весь долгий разговор, идущий в зале не один час, подхватило его голос и разнесло по каменным сводам.

— Ты хоть чуть-чуть понимаешь, что мне поручили сделать? — сказал тот, кто сидел на полу, когда посторонние звуки стихли. — Такого задания никогда и никому не давали!

Глава совета сощурил левый глаз, опустился на корточки и с силой встряхнул подчиненного, схватив его за грудки.

— Брось истерику, Эризан на Гарад! Ты прожил больше пятисот лет, ты выполнил десятки заданий, ты привел под крыло братства не одного ученика! Сейчас ты соберешься, сожмешь в кулак нервную систему и пойдешь в Школу, дабы найти пару подходящих адептов. Потом ты объяснишь им задание, вручишь нужную аппаратуру и отправишь в полосу средних миров. Ты меня понял, Эризан на Гарад?

Эризан на Гарад все прекрасно понял и часто-часто закивал в знак согласия.

— Затем ты получишь от своих адептов сигнал о том, что все выполнено, и оборудование установлено. Тогда тебе придется самому спуститься на эту ничтожную планетку и убить работников.

— Почему? — мелко вибрируя от страха, спросил Эризан на Гарад.

— Скажи, что тебе поручил Верховный Учитель? — не выдержав, заорал Вирлан. Обрадованное эхо тут же понесло обрывок фразы:

— Читель-читель-читель…

— Найти сорок второй мир средней полосы группы Харат, посмотреть, правда ли, что у его энергетического поля слишком большая связь с Апейроном и…

— Что «и»? Говори!

— И в случае положительного результата отрезать сорок второй мир средней полосы от Единого Энергетического Поля. — Эризан задохнулся воплем и упал на холодные каменные плиты. Вирлан еле удержался, чтобы не пнуть его по ребрам, но вовремя совладал с собой и, одной рукой схватив его за шкирку, вздернул вверх. Член совета беспомощно ойкнул, зависнув в воздухе в полуметре от земли, и закрыл глаза.

«Кого мы берем в Братство! — с горечью подумал Вирлан. — Они не достойны даже капли той власти, что получают с помощью Верховного Учителя. Они обладают силой, в тысячи раз превосходящей предел человеческой фантазии, они могут в одиночку взрывать планеты, но стоит им встретится с какой-нибудь трудностью, как весь их запал пропадает. Они теряются и не знают, что им делать и куда податься. Остается только размусоливать им все от начала до конца».

Его вторая, свободная рука врезалась в скулу Эризану, отбросив его на два метра и впечатав в стенку. На каменный пол посыпались осколки мозаики и крошево мелких камней. Вирлан вытащил подчиненного из образовавшегося углубления, одарил его очередным презрительным взглядом и поставил на ноги. Эризан мотнул головой, очухиваясь от удара, и пропустил через себя энергию, излечивая полученные повреждения. В глазах его загорелся злобный огонек, выведший его из истерического состояния.

— Я не позволю так с собой обращаться! — завопил он. — Я — полноправный член совета, я имею право…

— А теперь замолчи! — холодно отрезал Вирлан. — Послушай меня.

— Я…

— Слушай, тебе говорят! — Эризан покорно замолк и опустил голову, но злобная искра в его глазах не погасла. — Ты убиваешь адептов, потому что в любом случае не сможешь их вытащить наружу из мира, отрезанного от Апейрона. Затем запускаешь реактор, создающий купол пустого пространства в Энергетическом поле, и скользишь вниз. Надеюсь понятно, почему ты скользишь вниз, или еще и это надо объяснять?

— Понятно. Вниз при нехватке энергии легче. Но ведь меня будет снабжать Камень.

— Камень действует через Апейрон. Ты его там уничтожишь.

— Уничтожу! — подтвердил Эризан на Гарад, сверкнув красными зрачками в желтом световом луче. — Вместе с душами всех его обитателей.

— А вот это уже сугубо не твое дело, — отрезал Вирлан.

— А чье тогда? Учителя?

— Его самого. Прощай, Эризан. И только попробуй не выполнить поручение или взяться за него по-своему! — Вирлан резко развернулся на месте, надув воздухом черный плащ, и скрылся в глубине прохода. — Тогда я покажу тебе, что такое гнев Владыки Совета!

«Покажешь ты мне, как же! — подумал Эризан на Гарад, разглаживая помятую одежду. — Да ничего ты мне не сделаешь! А просто так губить душу мира я не намерен. Я построю храм, создам там совершеннейший комплекс, и волью туда столько энергии, сколько смогу. А когда придет время, зародившееся человечество отыщет его и наполнит планету живительной силой, спасая себя от верного проклятья Тьмы!»

Эризан небрежным взмахом руки заставил восстановиться раскрошившуюся стену и скрылся в проходе.

Солнечные лучи, и до этого не очень яркие, побледнели еще сильнее и медленно поползли к центру зала. Незримое светило закончило свой небесный путь и постепенно заходило, дабы отдохнуть и набраться сил для следующего дня. Открытым оставался только один вопрос: как лучи умудрялись пробиваться по всей окружности громадного зала, а не только с западной стороны?

С каждой секундой и так бледные лучи ослабевали все сильнее, и в тот самый момент, когда эхо шагов Эризана на Гарада пропало в кромешной тишине зала, все вокруг подернулось полупрозрачным маревом серой дымки. Сначала расплылись далекие объекты, скрытая в полумраке колонн противоположная стена. Следом рябь съела центральный столб спирали, скользнула вперед, пожирая все больше и больше пространства, и вскоре за неестественным туманом, сковавшем помещение, уже ничего нельзя было рассмотреть.

Но этим ничего не ограничилось. Серое марево преобразовалось в сплошной серый покров, через который не проникнул бы взгляд даже зрячих в ночи существ.

Долго, кажется, бесконечно долго не было ничего, кроме мрака и тишины, слегка давящей на отвыкшие от беззвучия уши. И все было великолепно и прекрасно. Сны без сновидений — что может быть лучше? Ничего. Но, в тоже время, ничего не может длиться вечно. И поэтому началось то, чего подсознательно хочется бояться. Началось новое сновидение, а с ним — и новый кошмар. Пусть он не всегда страшен в открытую, но то, к чему приводит его осмысление, ужасно без исключений.

Сплошной полог тьмы подернулся яркими зелеными пятнами. Они вспыхивали из неведомой глубины, стремились вперед в непонятном стремлении заполнить все сущее, и разочарованно гасли светлыми изумрудными кольцами, так и не добившись желаемого. Постепенно рядом с зелеными вспышками появились красные, синие, желтые, багровые… Они нарастали и нарастали, забираясь туда, куда по самому своему определению забраться не могли, вспыхивали с ужасающей силой и гасли, тая, как колечки табачного дыма, рассеянные утренним ветром.

И с каждой новой догоревшей свое звездой все отчетливее и отчетливее проступала новая, неясная картина.

Длинный коридор, скупо освещенный редкими факелами, висящими у стены. Темные средневековые гобелены, на которых почему-то изображены космические баталии и поединки на энергетических копьях. Древние, покрытые пылью и плесенью от ненадлежащего хранения арбалеты, перекрещенные с чистенькими плазменными винтовками. Чуть дальше на стене — полупрозрачный плащ-невидимка, с прожилками электрических каналов и маленьким, с ладонь, пультом управления. На плащ повешены алебарда со следами ржи на окованном металлом древке и вышеупомянутое энергетическое копье, оружие истинных воинов благородного происхождения, не выпускающих из рук меч с четырех лет.

Коридор длинен. Нет, он непонятно, бесконечно длинен! И на протяжении сотен и тысяч метров он не поворачивает в стороны, он просто стремится прямо. Такой же, как и десять шагов назад — без перекрестков, ровный, словно стрела. Он не изменяется. Он постоянен. И через десять шагов место, в котором ты будешь стоять, не станет отличным от того, в котором ты стоял раньше. То же оружие, те же ковры.

Когда ты идешь по нему, привычный звук шагов не бьет по ушам. Вокруг — тишина. Возможно, это ирреальность сна творит столь злобную шутку, возможно, так и должно быть, ведь сны — это особый мир, где действуют другие законы и не властна теория относительности великого Эйнштейна.

Идти вперед. Кажется, что может быть проще? Движение — это то, чем живет любое разумное и неразумное существо. Даже мельчайшие клетки, ничтожные бактерии, и те двигаются. Даже те, кто привык подолгу сидеть в засаде и те, кто не может оторвать корни от земли, и они не могут без движения. Только для этих случаев оно становиться медленным и еле заметным. Распускаются листья весной. Нагибается к земле прогнивший сук. Ползет к жертве паук, приметивший дрожание паутины. Хватает ловкими щупальцами беспечную рыбу растение на дне океана. Это движение. Оно вечно и всегда предопределено заранее. Она складывается из мельчайших деталей, оно всегда было, есть, и будет, несмотря ни на что.

Движение вечно. Оно в крови. Делать шаг, а потом еще и еще — чуть ли не основная способность человека. Но здесь, в коридоре, эта способность пропадает.

Тебе кажется — ты сделал сотню шагов, ты приблизился к цели и почти погрузил кончики пальцев в мечту. Но стоит оглянутся, и ты обретаешь понимание, что остался на месте. Те же стены, те же гобелены, те же самые композиции из оружия.

И охватившее чувство отчаяния никуда не деть. Одиночество захлестывает неудержимой волной, хочется сорваться с места и бежать, бежать, бежать… куда? Только куда бежать? И спереди и сзади ровный пол и потолок, блестящим доказательством закона перспективы сходящиеся в одной точке. Вы когда-нибудь видели пол и потолок, сходящиеся в одной точке? О, если нет, не советую пробовать! Каменный мешок сдавливает снаружи и изнутри, разрывает душу, калечит плоть…

Не выдерживаешь. Срываешься с места и бежишь, бежишь, бежишь, исполняя недавнюю мечту. Бежишь, пока дыхание не сводит в груди, а перед глазами не начинают плясать разноцветные круги. Ты поднимаешься с колен, на которые успел упасть от бессилья и оглядываешь те же стены, то же оружие, те же ковры. И хочется упасть и умереть, завыть диким, нетравленым зверем, проснуться, наконец!

Тщетно. Не удастся. Не следует ни думать о спасении, ни просить о нем ведомых и неведомых богов. Они не помогут. Разум сам себя заковал в блестящую ловушку, и выпустит он себя только сам.

Вдруг среди одиночества и пустоты чувствуешь что-то не то. Ты прислушиваешься, и с удивлением отмечаешь, что по коридору раздается звук шагов. Человеческих шагов. Неведомый инстинкт заставляет подняться и прислониться к стене, скрываясь в тени. Вопрос: «зачем?» сейчас мало кого волнует. Даже бесплотному духу, наблюдающему за разворачивающимся действием из другой реальности — да что там реальности, времени и мира! — иногда хочется спрятаться и оказаться еще более незаметным, чем он уже есть. Хотя это и невозможно.

…Эризан на Гарад устало прислонился к стенке. Он никогда не любил тайных и секретных свиданий, предпочитая честные и открытые беседы в зале совета. Но туда допускали только избранных, поэтому с двумя молодыми адептами он договорился о встрече именно здесь, в своем личном коридоре, ведущим в зал. Другой конец коридора упирался в пещерку, оборудованную площадкой для посадки космических кораблей не особо больших размеров.

Общее число таких площадок, разбросанных по всем уголкам никому неизвестной планеты, никому неизвестного мира было около трехсот. Ровно как и учителей, допущенных до палаты собраний. То есть почти для всех, кроме десятка особо глупых или особо дерзких. Таким слова на редких общих встречах не давали никогда.

Конечно, для свидания с адептами можно было выбрать место и получше, но Эризан предпочел коридор, находящийся по его личным присмотром и защищенный от любых возможных методов наблюдения. Также была возможность посадить адептов в свой корабль и увезти далеко-далеко, туда, где бы их не нашел даже Учитель, но такой вариант плох своей заметностью. Он утащит адептов в глубины пространства лишь когда получит их согласие, не раньше и не позже.

Ждать пришлось довольно долго. Эризан успел не один раз пройтись туда-сюда по коридору, прежде чем послышались голоса адептов и появились в конце прохода две махоньких точки.

Точки росли и росли, пока не превратились в статные фигуры двух молодых учеников. Они о чем-то переругивались в полголоса, но о чем, Эризан понять не мог. Около учителя оба разом замолкли. Он молча хмыкнул. При его желании оба недотепы рухнут на колени и превратятся в тупых и покорных слуг, готовых выложить все свои потаенные мысли. Но такого желания у него не было.

— Значит так, — начал Эризан на Гарад. — Вы оба зарекомендовали себя талантливыми, способными учениками, гордостью и будущей опорой Братства. Думаю, настало время дать вам первое задание.

Оба удивленно переглянулись и хором ответили:

— Мы готовы!

— Прекрасно. Теперь слушайте меня внимательно. Ваше задание будет состоять в том, чтобы собрать в одном из средних миров определенный комплекс, а потом запустить находящееся в нем оборудование.

— И все? — спросил адепт, человек лет двадцати на вид, с густыми пепельными волосами. Тот, что сидел за рулем вездехода в предыдущем сне.

— Это официальная версия.

— А какова неофициальная? — поинтересовался второй, с хитрым прищуром глядя на учителя.

— Вы понимаете, что узнав ее, навсегда лишитесь обратной дороги? — припугнул Эризан адептов. Дорога, конечно, была, но страху нагнать сейчас стоило.

Второй кивнул. Первый помолчал пару секунд, и тоже согласился.

— Понимаем. Но за вас мы и в огонь, и в воду.

«Подхалимы!» — Подумал на Гарад, но говорить об этом не стал.

— Тогда слушайте, — второй раз за вечер повторил он. — Нам надо будет спасти мир.

— А в чем подвох?

— Перебиваете, сударь? — злорадно произнес Эризан. — Не пугайтесь, ничего я вам не сделаю. А дело в том, что Верховный Учитель приказал мне его уничтожить.

На лицах адептов было написано не то, что удивление — испуг. Им сейчас предлагали пойти против Братства, против воли Верховного Учителя. А подобное обязано закончиться очень плачевно. Конечно, теоретически у них может все получиться, но практически… Легче и гораздо безопаснее для здоровья выйти голым и без оружия против магических драконов Сэнии.

— Спрашиваю еще один, самый последний раз. — Эризан на Гарад сложил руки на груди, умудряясь каким-то образом смотреть в глаза сразу обоим адептам. — Вы согласны следовать за мной? В случае отказа я просто подотру вам память, так что опасаться нечего.

— А как же тогда вы? — спросил пепельноволосый. — Один вы не справитесь!

— Найду других. Адептов тысячи. Кто-нибудь обязательно согласится.

— Не надо искать. Я с вами!

— Рад! Воистину рад! — произнес Эризан, пожимая руку ученику. — А как ты, друг мой? — добавил он, обратившись ко второму.

— Я иду.

— Прекрасно! — впервые за последние недели с момента разговора с главой совета, на его устах расцвела улыбка. — Сегодня мне выдался замечательный день! Может, скажете ваши имена?

— Эгран, адепт пятого уровня, — сказал пепельноволосый.

— А я Нилидий, — подхватил второй, — седьмой уровень.

— Меня вы знаете. — Это было больше чем утверждение, чем вопрос, но адепты все равно согласно кивнули. — А раз так, я предлагаю пройти в мой корабль. Я ознакомлю вас с планом действий. Ведь души — это слишком серьезно, чтобы с ними шутить.

— Что мы должны делать?

— Это, — Эризан передал лист с трехмерной проекцией непонятного здания, — то, что вам предстоит собрать. Когда стены будут готовы, сообщите мне.

— Как сообщить?

— И опять же, об этом — только в корабле.

Я открыл глаза, пробудившись, как от резкого электрического удара.

«Уничтожу! Вместе с душами всех его обитателей!»

— Господи! — вздохнул я. — Что это? Мне никогда не снилось ничего подобного! Красноглазых, правда, я уже видел, но они были другие, совсем другие!

Ничего не понимая, я выбрался из зеленой жижи и прошлепал к душу, смывать с тела ненавистную субстанцию. Но «спасибо» ей все же сказать стоит — в голове прояснилось, мысли выстраивались в стройные цепочки, легко цепляясь одна за другую.

Так, два сна подряд про одних и тех же существ. Даже не два, три сна! Еще был тот, в машине!

Первый, быстрее всего, происходил на Земле, только очень и очень давно. Было там что-то про динозавров и летающих ящеров. Второй… Про него сказать нечего. Ключевая в нем только одна фраза: «Вместе с душами его обитателей!» И эта фраза бросает в дрожь. «Вместе с душами…» Третий… в нем то и кроется главная загадка. Этот Эризан, или как там его, собрался спасать мир вместо того, чтобы его калечить. Странный он человек!

Я вышел из-под струй ультрафиолета, дополненного слабый лазерным полем. Такой душ позволяет экономить воду и очищать тело. Чем плохо? Я бы ответил «всем!», только постесняюсь.

По быстрому запихав в себя завтрак, я уселся за письменный стол и положил перед собой папку Изалинды. Посмотрим, что там она нарыла!

Первая страница ничем особенным не потрясала. Классический полупрозрачный пластик, с нанесенными на него буквами. Я пробежал глазами по строчкам — ничего интересного. Короткое вступление о том, что натолкнуло такую-то группу археологов начать раскопки именно в этом секторе. Перелистнув три десятка страниц, так, чтоб оказаться поближе к середине, я остановился на заглавии — приблизительный план расположения комнат внутреннего комплекса строения. Ниже шла трехмерная деталографическая картинка. Точно такая же, как в моем сне.

«Это, — Эризан передал старшему лист с трехмерной проекцией непонятного здания, — то, что вам предстоит собрать. Когда стены будут готовы, сообщите мне!»

Перед глазами все поплыло. Я поднялся с кресла, слегка пошатываясь, добрался до кухни и вылил на голову полчайника воды. Вроде как полегчало. Я жадно припал к горлышку, добивая остатки, и опять вернулся в кабинет. На столе лежала папка. С чертежом. Исчезать или испаряться ничего не хотело.

«Похоже, ее мечта превращается в мою месту!» — не к месту подумал я, садясь за бумаги.

— Ладно. Будем смотреть с самого начала.

Пластиковые листы бесшумно разлеглись перед моими глазами, выстраивая цепочку событий последнего месяца. Они рассказывали о многом. О неудавшихся исследованиях, о поиске спонсоров, о тяжелых попытках установить сканеры под куполом 203 сектора. Я поглощал страницу за страницей, познавая историю Изалинды Гарон, археолога с доступом двенадцатого уровня, сумевшей в восемнадцать лет отыскать руины средневекового замка, в двадцать — неведомого комплекса иномирового производства.

«Пятое июля. Достав разрешение на сканирование небольшого участка нужного сектора, пытаемся развернуть оборудование. Не знаю, что именно меня туда ведет, но что бы это ни было, оно очень важно.

Многие мне говорят, что искать что-то сохранившееся в 203 секторе — абсурд. Умом я понимаю, что они правы, но сама ничего поделать не могу. Меня затягивает непонятная сила, имя которой — История!»

Да, Изалинда. Ты права. История затягивает. И, кроме того, она способна показать будущее через прошлое. Ведь тот, кто знает прошлое и живет в настоящем, может сотворить будущее. Оказывается, мы с тобой похожи. Вот уж не предполагал!

«Восьмое июля. Я сумела установить четыре аппарата на белой башне соседнего сектора. В двести третий отправились три дройда, но они не прошли и десяти шагов. Приборы успели показать концентрацию неизвестных газов равную 79 по шкале Гесмера. Это более чем в десять раз превышает привычные нам значения. Я проверила архивные записи в «Клионисе» и убедилась, что четыре года назад значение было 65 ГМ. Чем вызвано такое повышение концентрации — непонятно. Только определенно у нас не выйдет пробраться внутрь тем путем, которым мы хотели раньше. Дорога через нижний сектор закрыта».

79 баллов по шкале Гесмера! О, Боги! Такого я никогда не видел! За защитными куполами, на высоте десяти тысяч метров значение не выше 8-10 ГМ. Неужели так влияет гравитация планеты, сгущающая воздух? Или есть что-то еще?

«Девятое июля. Сканирование ничего не дало. У нас не получается пробиться дальше шести тысяч метров. Группа предлагает сворачивать работы. Но я знаю, там что-то есть! Я просто уверена в этом! Дэлила выдвигает ультиматум — или мы уходим в течение одного дня, или уходит она одна. Я пожелала ей всяческих успехов и указала на гравилат. Она с гордым видом удалилась. Теперь на верхушке башни нас осталось семеро».

Я перевернул лист и замер перед черным заголовком:

«Десятое июля. Майкл в тайне от меня облачился в костюм собственного изобретения. Вчерашним вечером он уговаривал меня испытать новое покрытие, дающее возможность проникать в ядовитый туман. Я ему категорически запретила рисковать собственной жизнью, и отправила спать. Но Майкл — человек своевольный. Ночью он облачился в свою броню и вошел в сектор.

Видимо, по началу все шло неплохо. Он продвинулся вперед на сотню метров, как началось непредвиденное — броня стала сдавать. Она постепенно проседала под напором тумана, и, в конце концов, растворилась. Майкл умер мгновенно. Все, что от него осталось — малюсенький кусочек металла, каким-то образом сохранившийся в отравленной атмосфере».

«Теперь на верхушке башни нас осталось семеро», — припомнил я. А прошлым вечером Изалинда говорила о пятерых. Значит…

Я быстро отыскал листок с очередным черным заголовком.

«Двадцать пятое июля. Сегодня ровно три недели, как мы живем на энергетической башне 204 сектора. Но этот скромный праздник был омрачен трагическим происшествием. Алекс, устанавливающий усовершенствованный сканер на низ генератора поля, поскользнулся на пролитом смесителе и упал вниз. Я успела схватить его за руку, но он, понимая, что мне в одиночку никогда не вытащить взрослого пятидесятилетнего мужчину, извернулся и укусил мою кисть. Я такого не ожидала и разжала пальцы. Алекс рухнул в энергетический поток. Его тело испарилось в сотую долю секунды. Мегана, Андре, и остальные всячески меня утешали, говоря, что иначе мы бы сорвались вместе, а так экспедиция не осталась без руководителя. Я вырвалась из их рук и заперлась у себя в комнате. По моей вине погибли уже двое. И за что? За ничтожную идею? За то, что я хочу сама себе что-то доказать?»

Я свернул лист трубочкой и прижал ко лбу. Если бы сейчас писали на бумаге, а не диктовали компьютеру, я бы обязательно увидел разводы на чернилах. Следы слез, душивших Изалинду. Потерять двух человек! Так просто это не дается.

Но пластик равнодушен. Он не видит эмоций и чувств. Он — просто пластик. Не больше и не меньше.

Немного дальше мне попалась красная ленточка, пересекающая страницу. Разумеется, она была нарисована, но с первого взгляда поражала своей реалистичностью.

«Тридцатое июля. Сканеры, улучшенные Алексом, заработали! Мы пробили глубину в десять тысяч метров. Перед группой постепенно проступали очертания коридоров и залов храмового комплекса. Они были пока еще не очень четкие, но позже мы сможем получить лучшую картинку. Главное — я оказалась права. Под землей на самом деле есть нечто, способное потрясти весь научный мир».

Изалинда, знала ли ты, насколько была права, когда диктовала эти строки? Думаю, нет. А мир будет потрясен. Кажется, я начинаю находить ответы!

Я быстро долистал папку, мельком рассмотрел чертежи, достаточно четкие, чтобы войти в них через компьютер, и поднялся со стула. Часы показывали два. Значит, за документами я просидел пять часов. Плюс шесть на сон, итого — одиннадцать. До смены — пять часов. За это время надо успеть подготовить экспедицию вглубь земли, к неведомому храму. Потом восемь часов за экраном, пытаясь с места хранителя разглядеть недоступное простым смертным, и — вперед!

Плазменный куб, установленный в дальнем конце комнаты, натужно загудел по моему приказу. Потребуется добрых две минуты, прежде чем лазеры сумеют нагреть воздух до нужной температуры. Потом все пойдет уже на много легче — лучи определенной длины и температуры создают свои цвета, а силовое поле придает форму раскаленному воздуху. Первые такие проекторы были достаточно заторможенными, но позже, к 500 годам третьего тысячелетия научились ускорять нагрев воздуха в тысячи раз. Последнее нововведение коснулось экранов в 27 веке. Тогда с помощью тех же лазеров стали охлаждать плазму, намного быстрее меняя ее температуру, что позволило изображению стать почти не отличимым от реального.

Сто двадцать секунд я честно скучал, глядя, как расцветают разноцветными волнами пять кубометров воздуха, огороженных опорами нагнетающего поля. Затем нечеткости и размытости пропали, предлагая мне ясную картинку. Металлический голос, совсем не напоминающий серебряные колокольчики Игнессы, вежливо поинтересовался, какого рожна я влез в общую городскую сеть. Я дал программе команду выйти на Николоса Гатье, главного планировщика и архитектора.

Изображение плавающих туда сюда кубиков быстро пропало, сменившись серебристым туманом. Из тумана мало помалу выступило имя абонента и его личный номер.

Долгое время ничего не происходило. Видимо, Николас не имел ни малейшего желания разговаривать неизвестно с кем в одиннадцать часов утра. Или он просто спал, благо работа у него была на дому, и рамками рабочих часов его никто не ограничивал.

На шестой минуте неудачного соединения связь прервалась. Не хочет господин Гатье беседовать с непонятным абонентом сети, высвечиваемый на экранах добропорядочных сограждан не иначе как: «неизвестно»! Что поделать! В наше время опасаться можно всего, даже теоретически не возможного убийства через городскую сеть. Но выдавать кому бы там ни было свой личный номер я не собирался. И так хватает писем с мольбами о сострадании, о том, что «каждый человек хочет попасть в анналы Истории, а я не каждый, я самый особенный, и уж меня-то надо заснять точно!»

Пришлось поступать по хитрому. Конечно, для начала я еще раз по-честному набрал номер архитектора, но из этого ничего не вышло. Как я, между прочим, и ожидал.

— Перейти в систему института истории «Клионис»!

Электронные мозги натужно зашевелились, пытаясь уразуметь, чего от них требуются.

— Персональный двадцатизначный код доступа и подтверждение главы института! — отчеканил ИИ.

Господи, если ты меня видишь, если тебя не убило неверие миллионов и миллионов! Сделай так, чтобы я больше никогда не слышал слов про мой личный код!

— Найти Элиана Дирада!

На пять секунд повисла тишина, а потом передо мной выросло знакомое лицо начальника. Оно почти ничем не отличалось от живого, только вот все тело ниже пояса отсутствовало, а то, что присутствовало, было увеличено в два раза.

— Привет, Карлан! — весело поздоровался он. — Вот уж не ждал тебя увидеть! Думал, ты отсыпаешься перед новой сменой! Что тебя ко мне занесло? Ведь если ты здесь, то всяко не просто так!

— Мне нужно подтверждение, — с ледяным спокойствием, охлаждая восторг шефа, произнес я. — И поговорить.

— Подтверждение? Это я мигом! — мне показалось, или в голосе господина Дирада, бывшего моим прямым начальником, но имевшим уровень доступа на два меньше, чем мой собственный, мелькнуло беспокойство? Такого просто не бывает! Он всегда равнодушен и спокоен. Ну, может быть, немного завистлив, что командует людьми, старшими по рангу. Он чиновник, мы хронисты. Но — не более. Беспокойство я слышу впервые.

— Господин Дирад, что-то случилось?

Шеф оторвался от поисков кода подтверждения и уставился на меня чистой синевой глаз.

— Ничего! — честно соврал он.

Ага! Так я и поверил! Я не один год за своим креслом сижу, я умею видеть скрытое!

— Господин Дирад! Утаивать от меня так же бесполезно, как утаивать от Бога! Я все равно дознаюсь.

— Да, конечно, — обреченно вздохнул Дирад. — Ты хронист. Ты точно все узнаешь.

А ведь его восторг, с которым он приветствовал меня — он наведенный, неестественный! Шеф играет. Только по какой причине?

— Ну, так что?

— Меня хотят скинуть с места и отправить на последний уровень. Дройдов убивать.

Потрясающее объяснение! Даже те, кто привык, подобно интриганам семнадцатого века, общаться исключительно намеками, и то бы не вникли в суть фразы! Чем босс так провинился?

— Не понял!

— Конечно, не понял! — равнодушно произнес Дирад. Нелегко, наверно, давалось ему это равнодушие! Я вот так не умею. Не получается у меня скрывать все мысли и эмоции. Какую-то часть — да. Но все…

— Шеф, а если чуть-чуть поподробнее? Самую капельку!

— Карлан, у тебя талант выпытывать нужную тебе информацию и, в придачу, видеть души людей!

А так же жуткие сны, в которых я убиваю эти самые души, заменяя их другими, более чистыми. Такого и врагу не пожелаешь, а вы завидуете! Мол, все насквозь вижу!

— А если поконкретнее…

— Послушай, профессор Карлан, всегда хотел спросить…

— О чем? — надежда что-то вытащить из шефа медленно, но верно угасала.

— Как тебя зовут?

— Свое имя я говорю только девушкам, и только перед тем, как дать им свой номер.

— Ты кому-то давал свой номер? Он же засекречен!

— Вот-то то и оно!

— Карлан, — решил пооткровенничать Дирад. — Ты слышал про угнанный…

— Слышал! — перебиваю я босса. Терпеть не могу повторения одного и того же рассказа два раза. Даже из уст разных людей. Наверное, потому, что я все дословно запоминаю с первого прослушивания.

— Его угнали из 4 сектора, там камер столько, сколько в пяти обыкновенных.

«Первые десять секторов — лаборатории, — припомнил я. — Там камер навалом. Только информация оттуда поступает поверхностная. Глубинная съемка нам запрещена, что творится внутри зданий, мы не ведаем».

— Но, представь себе, ни одни ничего не зафиксировала! Это нереально, но это факт.

— Подумаешь! — буркнул я. — Машину угнали. Камеры ее не зафиксировали! Вас-то это не касается!

— А знаешь, почему ее не засекли? Похитители — МЕБОСы! Точнее, их дети. Те, кого они создали позднее, те, кто не отличается от нас, от людей!

— МЕБОСы… — выдохнул я. Одним словом было сказано все. За что хотят снять шефа. Зачем роботам понадобился гравилат. Что будет с куполами, когда к ним смогут подняться те, против кого пять сотен лет стоят Воины Бездны.

— Понял?..

— Да.

Слова сейчас были излишни. Даже фразы ободрения. Дирад был твердым человеком. Он бы их просто не принял. А если и принял, то не понял.

— Что тебе было нужно? Подтверждение? Получай! Невидимые динамики пискнули, на экране вспыхнула серая галочка.

— До встречи, шеф!

— Прощай, Карлан! Не думаю, что мы увидимся.

Связь прекратилась. Я быстро надиктовал свой код и попал в инфраструктуру здания. Через нее я вышел на отдел общения и еще раз набрал номер главного архитектора. Теперь Николас Гатье подошел к экранам без промедлений. Когда вызывает «Клионис», надо бежать сломя голову, для карьеры полезно. А вот какой-то неопределенный номер — совсем другое дело.

— Чем имею честь?

Передо мной появился седеющий мужчина лет этак пятидесяти с хвостиком. Его волосы почти все потеряли свой настоящий цвет и стали пепельно-серыми, лишь усы горели молодым черным задором. Не понятно, почему он не обращался к врачам, враз бы вернувшим ему всю прежнюю красоту. Видимо, считал, что такой облик больше соответствует его профессии. И, по моему, он был прав. Архитектор должен обладать мудростью, а хронист — свежим взглядом на реальность.

— Господин Гатье?

— Да, это я. Но я не совсем понимаю, зачем понадобился «Клионису»…

— Извините за беспокойство. — С такими почтенными людьми хочется и разговаривать соответствующе, как они — чинно, в старинной манере! — но потревожил вас не «Клионис», а лично я. Простите за невольный обман, но по-другому выйти на вас у меня не получилось.

— Значит, вы — хронист?

Всегда любил умных людей. По крайней мере, тех, кто может легко связать два и два.

— Вы абсолютно правы.

— Сочту за честь помочь вам.

— Не спешите с завереньями, не услышав, о чем я хочу вас попросить.

На лице Николаса Гатье мелькнуло обеспокоенное выражение.

— Надеюсь, вы не идете на нечто незаконное?

— Могу смело убедить вас в этом. Я просто хотел спросить вас на счет дороги. Видите ли, я не могу попасть в одно место. Ваш совет может очень мне помочь.

— Молодой человек, не знаю, как вас там, вы в своем уме? Спрашивать дорогу в наше время?

— Понимаете, — спокойно парировал я. — Мне нужно в такое место, куда без совета не попадешь!

— Куда? В ад?

— Вы почти угадали, господин Гатье, — премилым голосом сказал я. — Мне нужно в подземелья.

— Какие? — раздраженно спросил архитектор.

— В те, что начинаются под 203 сектором.

Повисла пауза. Если секундой раньше у Николаса Гатье были сомнения по поводу моей вменяемости, то теперь они растворились. Я представлялся ему законченным психом. Таким, каких убивать надо, чтобы они порядочным людям жить не мешали.

— Вы понимаете, что в 203 сектор попасть нельзя? — он говорил со мной, как с ребенком, чуть ли не сюсюкая.

— Понимаю. Придумать, как можно туда попасть, смогут не многие. Лишь истинные гении. И, я думаю, вам это по плечу. Прошу не от своего имени и не от имени института «Клионис». Прошу от имени человечества, которому вы окажите неоценимую услугу. Помогите!

— Хорошо, молодой человек, я попробую.

— Учтите, господин Гатье, — напомнил я, — вам нужно добыть ответ за сутки.

— Позвольте, а к чему такая спешка?

Объяснить я не мог. Я сам не понимал, куда спешу. Просто внутри меня сидело знание, что если хочу чего-нибудь добиться, надо поспешить. Если опоздаю хоть на секунду — ничего не выйдет. Вопросы останутся вопросами, не найдя ответов даже под землей.

— Хорошо. Я попробую, — повторил Гатье.

Я сдержано кивнул и хотел было отключить связь, как меня прервал его голос:

— Позвольте, сударь, а с кем я говорил? Кого мне искать?

— Вы не найдете меня. Само мое существование — величайшая тайна! — конечно, я маленько кривил душой, но как не преувеличить, восхваляя любимую работу! — Я сам разыщу вас, когда настанет время. А я — профессор Карлан, старший хронист, сотрудник теневой части «Клиониса» с девятнадцатым уровнем доступа.

— До свидания, профессор Карлан. Я найду ответ!

— Мм, господин Гатье! — вспоминаю я. — Посмотрите в Сети информацию о неком Майкле, археологе из группы Изалинды Гарон! Он, кажется, находил способ, изобретал специальную броню. Конечно, это не в вашей компетенции, но, может быть, сможет на что-то натолкнуть. Если не вас, то меня.

— Я так и сделаю. До встречи, Карлан.

— Счастливо, Гатье!

Компьютер вывел информацию об обрыве связи и выкинул меня в общую Сеть. Что у нас там дальше по плану? С кем надо поговорить? Ах, да! Военные! Нужно узнать об обстановке в районе 203 сектора. С кем бы связаться? Большого объема знакомых среди патрульной службы у меня нет, но все же…

Следующие два часа ушли на то, чтобы разыскать кого-то там лейтенанта, который знал майора, который знал генерала. Через генерала я вышел на командующего, с которым, собственно говоря, и общался. На словах все получается довольно быстро. Раз, два — и сделал! В реальности получилось хуже. Информация о существовании Последнего уровня засекречена вся. Информация о выживших МЕБОСах засекречена вся. Информация о том, что в наше мирное время борьбы со зловредной природой, идет война где-то далеко внизу, засекречена.

А вот теперь думайте, как долго я пробивался через все эти запреты секретности. Даже удостоверение хрониста мало что значит перед ликом смерти, которой все пропахло в подземельях.

В конце концов, я выяснил, что активности робототехники в 203 не было. Причем, не было довольно давно. Вопрос: как об этом узнали? Сканеры такую глубину не берут! Изалинда, и та кое-как сумела! Командующий обиделся, когда от меня об этом услышал, сказал, что у загадочных НИХ свои источники, которые не врут. Подробнее об источниках я интересоваться не стал, хотя моя должность и позволяла быть в курсе.

Кто такие ОНИ, спрашивать тоже не стал. Хотя было жутко любопытно, кто стоит за плечом единственного верховного главнокомандующего планеты.

Следующий шаг — беседа с кем-нибудь из бюрократов. Они могут дать официальное добро экспедиции. Если же не дадут, придется пробиваться самим. Если еще будет, куда пробиваться. Боги, сколько если! Звонить и все!

Из общей Сети я вышел на список правительственных чиновников, которых, так или иначе, знал. Роднее всего оказалась фамилия Гордон. Я отдал приказ и машина тут же стала искать нужного человека.

Серый туман плазмы быстро развеялся, представляя лицо молодого человека с длинным пучком волос, забранных на затылке. Его глаза скрывала тонкая полоска визора, сканирующего изображения и передающего доступным сигналом прямиком в мозг. Говорят слепые от рождения люди, не смотревшие на мир без оцифровочной техники, разбирались в чужих душах как в своих собственных. Я этому особо не верил, зная, что для понимания людей надо за ними долго наблюдать, а не использовать «новшества» прогресса, более пятисот лет стоящие на службе человечества.

Конечно, можно предположить, что они замечают такие мелочи, как проступивший пот и судорожное движение глаз, на которые зрячий внимания не обратит, и только поэтому «видят души». Не знаю. Себе, со своей интуицией и семилетним опытом работы в «Клионисе», я доверял намного больше.

— Ну, блин! Вот кого не ожидал увидеть, так это тебя! Думал, быстрее вселенная рухнет, чем кого-то из однокашников увижу! А вон, оказалось, как мир тесен! Привет, А…

— И ты здравствуй, Миран, — не дал я ему закончить. Уж больно разговорчивым оказался новообретенный знакомый.

— Слушай, Карлан, чего такой грустный? Ты вообще сам так? Я тебя лет десять не видел, еще со школы.

— Точнее, девять, — поправил я его. Гордону было наплевать. Ему жутко хотелось похвастаться своими успехами. Видимо, он считал, что стал самым великим и знаменитым среди одноклассников. Да ради бога! Пусть мнит, что хочет. Лишь бы мне помог.

— Все равно! — отмахнулся он. — Не имеет принципиального значения.

«Ожиданно!» — незаметно хмыкнул я.

— Главное, — продолжал Миран, — что с наших пятнадцати лет, как пошла специализация, я тебя не видел. Ты тогда, я помню, историей бредил. Что, туда и подался?

— Почти, — уклончиво ответил я.

— Я так и знал! Я всем всегда говорил: посмотрите на Карлана! Он — бушующий великий историк!

— Спасибо, конечно. А сам ты как? — ой, лучше бы я этого не говорил. На меня полилось столько ненужной информации, что скоро я перестал слушать. И почему только он не побоялся соединиться с неизвестным номером?

Когда Гордон дошел до того, что его чуть не назначили заместителем диктатора и не дали семнадцатый уровень, я его прервал.

— Слушай, Миран, я к тебе по делу. Понимая, что ты человек не банальный и что ты наверняка добился не малых высот, я решил обратиться именно к тебе.

Лесть свое дело сделала. Впрочем, как всегда. На таких людей, как Гордон, комплиментами воздействовать очень легко. Они до того себя любят, что любая похвала для них превращается в рай на земле, и они сделают для тебя все, что угодно. И сейчас я не ошибся.

— Всегда готов помочь старому товарищу и лучшему другу! — бойко отрапортовал он.

«Да когда мы с тобой дружили? — удивился я. — Что-то не припомню, ты уж извини!»

— Послушай, затеял я тут одну экспедицию…

— Разрешение на сканирование нужно? Или с военными договориться? Я это мигом…

— Нет, территория уже просканирована и с военными я поговорил. Мне бы ей официальный статус придать. Мол, так и так, по заданию правительства группа смельчаков двинулась в глубь земли…

На счет крайнего уровня я распространяться не стал. А вдруг не знает? Война там, конечно, идет не шуточная, но средние обыватели о ней не подозревают. Спасибо уму главы Города.

— Ага, понятно. Оказать ей всяческое содействие и материальную помощь.

— Ну, насчет материальной помощи может и не надо, — я быстро прикинул свои ресурсы и убедился в их достатке. — А вот содействие было бы очень хорошо!

— Ладно, помогу я тебе стать знаменитым археологом. Только ты, когда прославишься, не забудь…

— Упомянуть про Мирана Гордона, который мне очень помог. Не забуду.

— Ладно. Я пошел выбивать разрешение. Позвоню попозже.

— Слушай, Миран! Постарайся за сутки! Вопрос жизни и смерти! А позвоню я тебе сам! — не хватало еще объяснять, почему такого человека, как Карлан А. С. нет в Сети.

— Пока!

— Ага, увидимся! — распрощался я и с наслаждением откинулся в кресле. Как порой бывает мало нужно человеку для счастья! Пять минут покоя, и все!

Ура! С прямыми делами разобрался. Я двинул вперед свои фигуры, теперь надо ждать ответных ходов. Если повезет, то в экспедиции не будем знать ни горя, ни забот. Только вот беда — не верил я в такое счастье. Тяжкое это дело — найти путь. И ни мало труда стоит пробиться сквозь бюрократию и получить «добро» государства!

А пока — надо связаться с Изалиндой. Только не через Сеть. Напрямую, как и положено общаться людям. Притом, у меня возникло очень много вопросов, на которые ответит только она. И только лично.

Я влез в поисковую базу и нашел адрес девушки. Сектор 107, средний уровень. Сначала я невольно удивился, как так, средний? Археологи народ уважаемый, деньгами их никто не обделяет, да и в наше нелегкое время, когда правительству зачем-то понадобилось собрать полнейшую информацию обо всем мире, прошлому внимания уделяли не мало. А кто расскажет о прошлом, как не археологи? Да никто! Вот и спонсировали их экспедиции, бывшие не особо рискованными, вот и платили им деньги, достаточные для красивой жизни на верхнем уровне. А тут…

Немного подумав, я все же нашел достойное, на мой взгляд, решение. У «работников лопаты», считающихся истинными энтузиастами, нет времени на веселое домашнее житье. Они всегда в разъездах, всегда копаются в толще земли. Они не понимают, что такое домашний очаг и милый сердцу уют. Их толкает вперед нечто большее и, по сути своей, необъяснимое. Азарт ли, жажда ли нового и невиданного, желание разгадать тайны человечества? Как знать. Для этого надо родиться таким, как они, взгляд со стороны, извне, тот взгляд, которым я всегда смотрю на вещи, сейчас не помогал. Чтобы понять, надо смотреть изнутри.

Я прикинул расстояние до 107 сектора. Оказалось — не очень много. По магистрали доберусь за час. Придется гнать на полную, на ровных участках превышая максимум магистрали в 4000, но что поделать? Такова жизнь. Иногда приходиться неуместно спешить, иногда — подолгу ждать без дела.

Выбравшись из гостеприимного тепла кресла, я потянулся всем телом, с ужасом ощутив, как хрустят суставы. Позвоночник непривычно ломануло, но боль тут же прошла.

Все! Засиделся! Пора завязывать! Я прошествовал по квартире, скомандовал внутренней системе выключить включенное и включить то, что там надо включать, когда я ухожу, и с наслаждением вышел наружу. До ближайшей стоянки гравикамов было с полчаса быстрой ходьбы. Это же расстояние можно было преодолеть за две секунды с помощью малых телепортических установок, но я ими побрезговал. Наверное, оттого, что в отличие от многих жителей города не забыл со школы, как они работают. Учительница физики так самозабвенно описывала полное уничтожение моей структуры в одном месте пространства и собирание ее в другом из простейших микроорганизмов, что я навсегда зарекся в багровое свечение не входить. И плевать, что она доказывала сохранность переноса информации памяти и цифрового кода ДНК. Я лучше доберусь до места на аннигиляционных двигателях, изобретенных позднее телепортации и внушающих больше доверия.

Когда я подошел к огороженному клочку мостовой, являющемуся стоянкой, оказалось, что транспорта в наличии нет. Я вздохнул и уселся на скамеечку — ждать.

Все летающие аппараты, двигающиеся по бесконечным улицам города, имеют много нехороших свойств. Одно из них — запрет на частную собственность. Машины полностью и безраздельно принадлежат городу. Это связано с двигателями, с помощью которых они передвигаются.

Я закрыл глаза и попытался мысленно перенестись в начало 26 века, когда ученые сняли единый энергетический барьер вокруг выживших частей планеты и установили много малых щитов, равномерно покрывающих всю площадь. Эти щиты, сменившие прежний экран, очень многим от него отличались.

К тому времени ядовитый туман, покрывающий половину Земли, начал изменяться. Его концентрация на кубический метр стала нехорошо возрастать. Быть такого не могло, так как вода, являющаяся источником и основным компонентом для тумана, исчезла. А, как известно, из ничего что-то не получиться. Неживая природа не может увеличиваться в размерах, не разъедая что-либо и не превращая в себя. А тут нате-ка вам! Концентрация увеличилась.

Леонард Гесмер, гениальный физик и математик, придумал, как можно с помощью силовых экранов измерять количество чужеродных атомов. Силовые экраны нужны были из-за того, что ни один другой материал не мог долго сопротивляться разрушающей силе тумана. Даже материковые плиты, когда ради эксперимента туман допустили до них, начали опускаться. И опускались достаточно долго. Туман сумел сожрать около километра породы, но потом остановился. Аккуратно поставив поля на место, ученые с удивлением увидели тонкий слой непонятного вещества.

«Родной сын, плоть от плоти, кровь от крови нашего врага, — сказал тогда Михаэль Герад, возглавивший изучение нового материала, — он единственный сможет дать нам оружие против своих родителей!»

И на самом деле оказалось, что под лазерным излучением при температурах, близких к жару сверхновых, он начинает увеличиваться. Его атомы непонятным образом делятся, заполняя предложенные формы. При охлаждении почти до абсолютного нуля с помощью тех же лазеров он начинает съеживаться, то есть идет обратный процесс.

Лет десять с герадиумом, названым в честь изучавшего его ученого, ничего не делали. Но потом…

Кто-то особо умный, кто я забыл, со времен школы не все знания в голове остались, облучил герадиум под рентгеновским лучом черт знает какой мощности. Единственное, что могу сказать, мощность была не малой, такая, какую применять при исследовании не стали. Побоялись.

Если бы этот ученый кусок металла не облучал — остался бы жив. Ибо в камере произошли непонятные изменения, и грянул взрыв. Да не просто взрыв, а взрыв очень даже атомный. Кусок города снесло за одно мгновение, каким чудом остался стоять барьер — загадка и по сей день.

Над тем, что да как, бились год. Но кто бьется, тот обязательно добьется! И, в конце концов, восторженной публике показали антивещество. Оно получалось из герадиума, и, по всем законам физики, при контакте с веществом взрывалось. Хранить антиматерию приходилось в герметичных контейнерах в окружении генераторов полей, не позволяющих антивеществу соприкасаться со стенками.

Немного подумав, на основе антивещества создали двигатели. Принцип обычного реактивного, только в камере сгорания смешиваются другие компоненты.

В 2520 году легкие неувязки с туманом превратились в нечто большее. Он стал запросто проникать за защитный барьер, а его концентрация все увеличивалась и увеличивалась. Самое удивительное — он висел на высоте десяти тысяч и пока не спускался. Но было понятно — «пока» затянется ненадолго.

Вот тут-то и вспомнили об антивеществе.

«Ура! — решили физики. — Мы теперь сможем избавиться от величайшей проблемы человечества!»

И они начали создание куполов.

Купол — это ровная полусфера, основой которой служит экранирующая сетка, усиленная лазерным каркасом. Она позволяет удержать слой плазмы и придать прочность конструкции. Второй слой — плазма, за счет которой происходит реакция создания антивещества. Также она пронизана мельчайшими нагревающими установками, держащими температуру, близкую к 4000 градусов. Дальше идет раскаленный герадиум. Он постоянно увеличивается в размерах, но из-за нагрева свободная поверхность металла изменяется и превращается в антиматерию. Она, в свою очередь, аннигилирует с туманом, уничтожая его. Планировалась не доводить реакцию на вершине купола до атомного взрыва, а управлять процессом аннигиляции. Операцию по уничтожению ядовитых газов планировалось завершить через год. Затем вокруг планеты создали бы новую атмосферу, и жизнь вошла в прежний ритм.

Не удалось. В сентябре 2521 завершили систему Белых Башен, стоящих в центре каждого купола и снабжающего его энергией. В октябре 2521 запустили процесс вечной аннигиляции. К 2525 поняли, что туман оказался хитрее. Он изменился. Он стал расти быстрее, он опережал свое уничтожение.

Молодец, правда? А люди остались ни с чем. Ситуация не изменилась. Вверху по-прежнему была смерть, внизу начинали шевелиться МЕБОСы, планируя полномасштабное вторжение. Единственный плюс в сложившейся ситуации — возможность появления летающих машин. Но об этом — позже.

Я рывком встал со скамейки, и запрыгнул внутрь гравикама. Двигатель неровно зажурчал, рассчитывая курс полета до ближайшей скоростной магистрали. Там управление возьму я, воспользовавшись привилегией доступа девятнадцатого уровня. Всем остальным людям, имеющим более низкие уровни, приходится сидеть и ждать, когда их довезут.

Машина плавно сорвалась с места и начала набирать высоту. Панель редко мигала, трехмерная карта в левом углу сообщала положения гравикама в текущий момент. Все остальные приборы были двухмерные и резали непривычный глаз. Никак не могу понять, почему ни в одном транспортном средстве нет достойных панелей? Деньги экономят? Монтировать лень?

А, чушь! Не мое дело. Пусть правительство вводит новое и лучшее, я буду просто фиксировать это в архивах «Клиониса».

Вместе с плотным потоком машин мой гравикам вынесло на тускло светящийся далеко внизу магистральный щит. Шкала устойчивости рванулась вверх, достигнув ста процентов. Вот теперь полетаем!

Я пробежался по приборам, продиктовал свой код и взялся за вылезший штурвал. Нажатие на одну единственную кнопку и двигатели переходят в форсированный режим, сжирая количества антивещества, близкие к критической массе.

Нос аппарата задирает, из сопел вырывается желтый огнь, корпус вздрагивает. Мимо несутся темные пятна и размытые очертания зданий. Высота семь тысяч, скорость четыре пятьсот!

Я с блаженной улыбкой обхожу очередное серое пятно секунду назад появившееся на горизонте и чуть не хохочу от восторга. Такого ощущения свободы и счастья не может даровать никто. Лишь скорость. Она делает сознание чистым и пустым, она отбрасывает нужные и ненужные мысли, позволяя сосредоточиться на дороге. Она свята.

Машина рвется вперед, она идет на своем пределе, пределе, установленном почти пятьсот лет назад. Сотни экспериментов, тысячи опытов, миллионы различных предложений — не помогло. Аннигиляционные двигатели упорно не летали быстрее 4500. Для большего ускорения к основному источнику энергии пришлось бы добавлять еще какой-нибудь. А что можно добавить, кроме классических водоперерабатывающих? Ничего. А, учитывая, что дороже воды ничего (почти ничего) не существует, такую систему использовать не станут.

Любой гравикам и гравилат использует принцип притяжения антивещества к веществу. В любой точке планеты сверху висит каркас, обтянутый, как купол древнего шапито разноцветным шелком, слоем антивещества. Герадиум, по природе своей очень близкий к антиматерии, легко вступает с ней в любые реакции. Значит, и силы притяжения между ними сильны. А если через герадиум пропустить большое напряжение, то притяжение усиливается, достигая астрономических величин. За счет этого можно подвесить в воздухе тяжелые предметы, предварительно снабдив их подложкой из специально обработанного герадиума. На таких транспортных средствах не получиться подниматься близко к куполу, ибо силы притяжения превзойдут земную тягу и мощь двигателей. И тогда… О том, что будет тогда, лучше не думать.

Карта мигнула два раза алым заревом. Значит, почти на месте. Я с вздохом передал управление компьютеру и проводил уползающий в пол штурвал печальным взглядом. Гравикам медленно подруливал к бордюру пешеходной дорожки.

Когда я выбрался наружу, дверь за моей спиной захлопнулась, и гравикам направился по месту прописки. Теперь осталось только найти Изалинду. В каждом секторе живет от десяти до пятидесяти миллионов, так что без компьютерной помощи пытаться ее разыскать бесполезно.

Найдя ближайшую компьютерную будку, я дал запрос о поиске. Через секунду ИИ выдал мне нужный адрес: уровень средний, ступень пятьдесят шестая, квадрат десять. Я тут же просмотрел предложенную карту и направился по данному адресу, благо идти надо было всего пять минут.

Стандартная лазерная дверь стандартного дома. Разумеется, закрыта. Разумеется, просто так и любому она не откроется. Разумеется, она не сможет противостоять тому, кого, не преувеличивая, называют «Властителями Мира».

Не выдержав аж пяти доказательств моего высокого положения, запоры сдались, и лазерная сетка исчезла. Я перешагнул порог, сверился со списком жильцов и зашел в телепортер. Вспышка, бьющая по глазам, секундная потеря верха и низа, чувство, что руки и ноги перемешались местами и легкое покалывание по всему телу. Ненавижу! Почему в домах не оставили лифты? Ни разу в жизни на нем не катался! А как хочется!

Длинный коридор. По бокам, слева и справа — ровная череда дверей. Над каждой — сканирующий элемент. Еще — это видеть мог только я, семь лет не вылазящий из-за пульта в «Клионисе», умело скрытые передатчики. Те приборы, которые являются нашими глазами, миниатюрные устройства, передающие абсолютную информацию напрямую в мозг.

Я мгновение замер. Какая там была дверь? Семьсот десятая? Значит вот здесь.

Я криво усмехнулся, отгоняя шальную мысль войти без предупреждения, и постучал костяшками по косяку. Тревожить компьютер не стал. Пусть себе спит.

Через несколько секунд дверь исчезла, и я увидел удивленное лицо Изалинды.

— Как вы сюда попали?

Улыбка наползла на губы помимо моей воли. Сдержаться я не сумел. Да и незачем.

— Секрет фирмы.

— Воспользовались пропуском? — в свою очередь улыбнулась Изалинда. — Понимаю. Ну, что стоите, проходите!

Опять на «вы». Опять уважение преобладает над доверием. Есть в этом мире хоть один человек, который может отнестись ко мне просто, непредвзято? Не обращая внимания на титул, на уровень допуска? Сказать пару чисто человеческих фраз, дружески похлопать по плечу?

«О чем я? — тут же оборвал я сам себя. — Пора смириться. Мне давно было пора смириться. Я вижу реальность не так, как должен. Я хочу, чтобы она была лучше. Я наделяю людей качествами, которые умерли вместе с бешено летящим временем. Я слишком люблю историю, я досконально знаю прошлые тысячи лет. Я знаю где, когда и почему произошло даже самое мельчайшее событие за столь долгий срок. Хронист! — усмехнулся я про себя. — Хронист, он по-другому не может».

Напрасные слова утешения. Я придумываю их непонятно зачем. Виктор, тоже являющийся хронистом, спокойно живет, не исследуя глубины истории. Но ему и не снятся кошмары. Сновидения, которых не должно быть. Мой мозг исследовали не один и не два раза — все в норме. Отклонений нет. Способность воспринимать компьютерные образы трехмерного пространства, разумеется, исключается. Величина этого значения у любого из хронистов более чем в десять тысяч раз превышает норму человеческого разума. Врожденное качество, позволяющее нам забраться на недостигаемую высоту».

— Хотите что-нибудь? — Изалинда прошла в глубь вполне приличной и небольшой квартиры, опасно балансирующей на грани между невозможным бардаком и блистающей чистотой. Скажем так, упорядоченный хаос. Видимо, естественное стремление все убрать и прибрать наталкивалось на желание разместить рабочие материалы и проекции глубинного сканирования в достигаемой близости. Размещение по шкафчикам и полочкам выгодным не являлось, так как полупрозрачные пластиковые листы не были под рукой, а тратить время на то, чтобы их достать? Зачем?

— Спасибо, ничего не надо, — я умело увернулся от стопки папок, примостившихся на углу стола и гармонично вписавшихся в интерьер. Предложенное Изалиндой кресло мгновенно изменило форму, подстраиваясь под мою осанку. Сама девушка уселась на диван, напротив меня. Еще в комнате был вышеупомянутый стол, на котором уместились самые разные вещи. Тут были и древние, еще бумажные (!) чертежи, книги с пожелтевшими страницами, кружка, с недопитым чаем, визуальный шлем — устройство, подобное обручу хрониста, но создающее лишь изображение. Команды ему, разумеется, нужно отдавать тоже мысленно. На полу, под столом, находились несколько коробок с непонятным содержимым. На стенах комнаты висели картины с зацикленными изображениями. Тут кружатся в танце десятки пар, там качают зелеными головами березы и бежит неторопливая река, здесь рассекают разреженный воздух гравикамы и грузовые крейсеры. Слева от меня была дверь, которая вела вглубь квартиры.

— Вы просмотрели документы? — перешла напрямую к делу Изалинда.

«Могла бы хоть чуть-чуть кругами походить, о погоде порасспрашивать! — подумал я. — На самом деле — одержимая. Для нее работа — это все».

— Да, просмотрел. И, по правде говоря, мне ваша затея показалась безумной, несколько отчаянной и донельзя интересной.

В глазах Изалинды мелькнул странный огонек.

— И это значит?

— Экспедиция состоится. Я уже поговорил с нужными людьми.

— Но есть несколько сложностей…

— Вроде того, как попасть под землю?

— Я не…

— Не важно. Я подключил уйму людей. Завтра у нас на руках будет полный план и разрешение правительства. Плюс нам будут содействовать военные, на тот случай, если под землей окажется какая-нибудь опасность.

— Вы говорите о МЕБОСах?

— Для археолога вы знаете чересчур много. Вы не находите, Изалинда? МЕБОСы, Крайний уровень… Это не ваш допуск.

Она замялась и опустила глаза. Интересно, почему? Какая темная история тут кроется? Хотя… не мое дело. Я и так слишком часто лезу туда, куда лезть мне не надо.

— Ну…

— Не важно. Пусть ваша тайна будет вашей тайной. Я хронист, а не сыскарь, мне не важно, откуда у вас секретные сведения. Мы отправляемся в самое ближайшее время. Возможно, даже на этой неделе.

— Мы? — не поняла Изалинда.

— Вы что-то имеете против моего общества?

— Нет, что вы, я просто хотела сказать…

— Готовьте команду. Оборудование, провизия — на ваших плечах. Я добьюсь военного сопровождения и некоторых специфических полномочий для одного компьютера.

— Что вы хотите этим сказать, Карлан?

— У нашего института есть собственный ИИ. Я хочу, чтобы его допустили к общей Сети. Если за моими плечами, пусть и не зримо, будет стоять Игнесса, я не побоюсь никого и ничего. А это, поверьте, того стоит.

— Вы хотите поставить человечество в рабство? Искусственные интеллекты властвуют под землей, вы собираетесь выпустить их наружу? — закричала девушка. Щеки ее раскраснелись. Она понимала, что власть уходит из ее рук. Появилась всемогущая сущность, имя которой — хронист. С ней не поспоришь, против нее не пойдешь. Остается только смириться и с военными и непривычными путями, которые я избрал. Но Изалинда так не могла. И она боролась. Ради борьбы, не ради победы. Она проиграет, она это знала, но тогда, после поражения, можно было утешить себя — я не виновата, я сопротивлялась, это все он! Ладно, пусть. Лучше она будет ненавидеть меня, чем обрушиться ее мечта. И мои ответы. Ответы, пожалуй, будут важнее.

— Под землей властвуют не искусственные интеллекты. Там находятся машины с достаточно хорошими мозгами и способностью к обучению. Но это не ИИ. Они не имеют характер, у них нет памяти. Они создают себе подобных. С этим я не поспорю, тут вы будете правы. Но разве создание себе подобных — доказательство? Животные, не обладающие разумом, занимались тем же самым. Настоящий искусственный интеллект никогда не пойдет против человека. Это бессмысленно. Вот скажите, зачем механическому разуму с нами воевать?

— Вы не понимаете! Вы ничего не понимаете! МЕБОСы…

Ненавижу, когда кричат. Если можно говорить спокойно, то для чего повышать голос?

Я вздохнул и тихо, заставляя прислушиваться, а, следовательно, и отвлечься от заполнившей разум проблемы сказал:

— МЕБОСы — это роботы, выполняющие программу. Игнесса — это совершенство, до которого далеко любому живому существу. Знаете, порой мне кажется, что она много человечнее любого из нас.

Изалинда посмотрела на меня влажными темными глазами. В них был немой укор и… и что-то еще. Что-то, донельзя непривычное. Я, точно помнящий все, хоть раз увиденное, мог со сто процентной вероятностью сказать — такого никогда не было в глазах ни у кого на этой планете. За последние семь лет я ручаюсь.

— Но…

— Извините, Изалинда, мне некогда. Я должен оказаться в «Клионисе» через час. Готовьтесь. Очень скоро нам придется пробираться под 203 сектор. И если это и не вызывает особых проблем, то спуск в подземелья МЕБОСов обойдется нам дороже. — Я поднялся из ласковых объятий электроники и направился к двери. Сзади, как тень, следовала Изалинда, железным усилием воли натянувшая на себя маску невозмутимости, ту маску, которую я не снимал годами.

— До встречи профессор.

— Зовите меня Александром, Изалинда! — я улыбнулся удивленному выражению девушки и резко повернулся на каблуках. С момента выпуска из школы я никому не называл своего имени. Пусть она будет первая. Не знаю почему, но пусть. В этом мире много больше неразрешимых вопросов, чтобы забивать себя еще одним.

— Вы никогда…

— Я знаю, Изалинда, — кидаю я, не оборачиваясь. — Я никому его не говорю. Это будет нашим секретом.

Ответа археолога я не дождался. Телепортер принял меня и привычно закружил голову. Вспышка боли — и я уже внизу, около стоянки гравилатов.

«Завтра, — сказал я себе, забираясь в кабину, — завтра разрешиться судьба. Нет, даже не судьба, а Судьба. Я чувствую это. Ведь не зря на моих висках может лежать стальной обруч института истории! Ведь не зря в простонародье нас именуют богами!

Часть II

Двери за моей спиной с легким шорох задвинулись и замерли на своих местах. Я тряхнул уставшей головой и направился к стоянке гравилатов. За восемь часов меня вымотали так, словно я двое суток подряд таскал булыжники в мраморном карьере. Убеждали, что вниз лазить не стоит, говорили, десять км это много, заставляли понять, что МЕБОСы — не игрушки, доказывали, что Игнесса не может покинуть здание, даже в виде переносного модуля со следящим устройством, и т. д. Особое внимание, конечно, уделяли последнему и самому главному пункту. Уделяли такое внимание, что я кое-как, призвав все свое влияние, сумел привести приличные тезисы, аргументирующие, какого хрена мне нужна Игнесса. Привел. Меня поняли. Согласились.

Звонок от войск настиг меня там же, в коридорах «Клиониса». Армия стоит за моим правым плечом и будет всячески мне способствовать. Я, про себя, разумеется, пожалел, что доблестная армия будет за правым плечом, а не за левым или где подальше, но ничего не поделаешь. Жалей, не жалей — армия нужна.

Так же меня обрадовали тем (если кому интересно, то обрадовал тот самый генерал, который сообщил про поддержку войск) что экспедиция получила официальный статус, и ее руководителями назначаюсь я и генерал! Здорово, правда? Лично я на седьмом небе от счастья. Какой-то солдафон будет хоть мне и не приказывать, но пытаться это делать! Я хронист! Я независим! Я…

Ладно, забыли! Жизнь долгая штука, может этот безымянный гад куда-нибудь провалится и не выберется. Будем надеяться и ждать.

Да, кстати! Я не говорил, никто из военных не назвал мне имени? Я успел переговорить с половиной группы (через сеть), но никто мне не представился. Этот факт я принял за личную месть А. С. Карлану Неизвестного-Сидящего-На-Верху. Других мыслей не было.

В машине, на высоте пары тысяч я достучался до Николаса Гатье. Архитектор, сказав, что знает, как попасть в подземелья. Материалы по сему делу уже высланы и наверняка телепортировались в мою квартиру. Я сердечно поблагодарил архитектора за работу, пообещал не забывать снимать его дома и отключил прибор связи.

…Гравикам летел. Сначала я вел его по скоростной трассе, затем свернул на обычную магистраль, перешел на внутреннюю артерию… Через полчаса моя скорость скинулась до сотни километров я и медленно полз в воздухе, оставшись без стабилизирующей поддержки дорог. Мне хотелось подумать, переварить все происшедшие события. Слишком неправильно, невозможно все было. Запись гравилата, девушка на первом этаже, взаимосвязанные сны, экспедиция… Во всем этом не было никакой логики, события были отдельные, никак не согласующиеся друг с другом. Но что-то в них было. Нечто неуловимое, неясное, что разум хрониста должен чувствовать, обязан, а не может.

Не то, все не то!

Я подумал о том, что, пожалуй, надо спустится пониже, и гравилат уменьшил приток электричества на платформу. Металл изменил свои свойства, притяжение купола ослабло, аппарат заскользил вниз, к средним уровням. Гад, следит за мыслями! Конечно он не может их фиксировать и понимать, но неприятно, когда осознаешь, что за тобой словно подглядывают втихомолку.

Ха! А я чем занимаюсь в своем любимом институте? Разве не подглядываю втихомолку? А когда мне становится очень грустно и гадко, разве я не отыскиваю какого-нибудь интересного человека и не начинаю наблюдать за ним одним, пытаться взломать его душу? Как, допустим, тогда, у библиотеки? С одной стороны, дался мне молодой астроном, побежавший читать очередной фолиант о космических кораблях типа «Одиссей». А с другой стороны, он очень и очень интересная личность. У него тоже есть мечта, хотя она и никогда не исполниться.

А я спускаюсь и спускаюсь. Ниже, ниже, ниже… Ровные, серебристыми змейками обвитые вокруг зданий тротуары. Редкие спортивные машины, скользящие над трассами. Ролики эротического содержания, мельтешащие в громадных проекторах. И люди… почти настоящие, уверенные, что они живут по своим законам, что они делаю то, что хотят, что они имеют свободу. Они рождаются, работают, женятся, заводят и воспитывают детей, притворяются, что верят в бога и прогресс мировой науки. Некоторые до сих пор надеются на вероятность космической экспансии Землей пригодных для жизни планет. Как будто они не знают, что таких не существует!

Быдло. Типичное серое быдло. В них нет ничего, они разучились жить! Наслаждение, счастье, радость, свет? Этого у них хватает! Свет солнцезаменяющих ламп, хоть и не в полном объеме, но все же просачивается на средние уровни. Радость? В их существовании уйма радостей: бесплатные государственные лотереи, гарантированный отдых, еженедельные премии, здоровые дети и мужья. А также образование, удачная работа, тысячи развлекательных каналов, виртуальные игры с эффектом полного погружения, для некоторых, почти выродившихся — книги в муниципальных библиотеках и истории о прошлом в музеях, истории, от которых мурашки идут по коже. На самом деле, как можно жить без надежного купола, под настоящим, способным обжечь солнцем, есть настоящую пищу, которой можно отравиться, гладить животных, наверняка являющихся заразными? Ведь это радость — когда ты все имеешь, тебя всем обеспечили! А сколько у них счастья и наслаждения! Медицина сделала генетическую структуру человека до какой-то степени совершенной — тело четко вымерено и гармонично, уроды почти не встречаются, очки на чьем-нибудь лице увидеть практически невозможно. А разве это не повод подойти к незнакомой девушке и предложить ей ночь любви? Конечно, возможен отказ, но такого почти не бывает. И не думайте, что я опираюсь только на личный опыт полубога-хрониста. Нет, я вижу и слышу, все происходящее не в одном и даже не в двух секторах. Если коротко — всем на все наплевать. А разве это не есть счастье? Когда тебе все равно? Когда на тебе нет ответственности, но есть права и привилегии?

По-моему, это должно хватить. На долгую, безропотную жизнь. На отказ понимать, что происходит с родной планетой. На бесконечное ожидание последних шести межзвездных кораблей, ушедших в космическое пространство сотни лет назад. Я знаю, что пять из них никогда не вернутся. Мне это известно через тайные каналы. Шестой? Что он может привести? Может быть, счастливую новость о том, что есть новая планета с голубым небом и зеркальной водой? Что на ней можно жить и радоваться полноценной жизни, жизни без купола? Так его и здесь никто не замечает! А вот загадить новую планету, довести ее до состояния Земли — легко, вы не согласны? Сотня, другая лет — и там тоже будут летать под куполом машины, только назовут их по-другому, глайдеры, например. И там тоже будет создан институт «Клионис», и он тоже будет работать над прямой и альтернативной веткой истории, он тоже будет великим и бессмертным. До поры, до времени.

А затем следующая планета, очередное спасение от неминуемой смерти, но и там будет уже знакомый сюжет. Пройдет тысяча, сотня тысяч лет, удивленный астронавт опустится на бесплодном каменном мешке, который когда-то назывался Земля, и поднимет чип памяти, с удивлением поняв, что там записана история его далекой прародины.

Я гипертрофирую? Возможно. Но и правды в моих словах достаточно. Иначе вон тот пятнадцатилетний пацан совсем не так разговаривал со стоящей напротив блондинкой. Он бы, скорее всего, вообще с ней не разговаривал. Не разговаривал, если бы человечество не утратило мораль…

Гравилат замер на площадке. Я выпрыгнул наружу, и быстро, не смотря по сторонам, зашагал вперед.

Я что-то упускаю. Я слишком много упускаю. Я вижу лишь поверхность и не в силах заглянуть глубже. Я не понимаю сути событий и логических цепочек. Я представитель другого мира, прошлых, несуществующих эпох. Я один на миллиарды, чей мозг способен воспринимать и обрабатывать свалившиеся на него потоки информации. Такие становятся или пилотами космических кораблей, или хронистами.

Первые сродняются с машиной и воспринимают пространство не так, как оно видится обычным людям, а в десяти-, пятнадцати-, двадцатимерном пространстве. Они видят сотни километров космоса и обрабатывают в секунду столько информации, сколько не смогут десятки компьютеров, а обычный человек от такой перегрузки мгновенно умрет.

Вторые смотрят на город и запоминают все увиденное. Интересно, зачем? Или вправду человечество стоит на пороге собственной гибели, и мы создаем базу данных о нашей жизни?

Не понять! Я хронист, я исключителен, но я не могу понять. И остается глупо следовать своим снам, преследующим меня всю жизнь.

Кто я? Что со мной? Почему я задаю вопросы, которые никого не интересуют? Вокруг мир абсолютного идеала, а я ищу в нем изъян. И кажется, что я его почти вижу. Что я поймал крошечную трещинку в луч лазера-поисковика, но тут манипулятор механики вздрагивает, кристалл смещается, и поиск приходится начинать сначала.

Глупо, глупо… Я впрыгиваю в портал переноса, мое тело оплетает экран силовых полей, защищающих от перегрузки, и меня с бешеной скоростью мчит вверх. На ярко освещенные площадки, набитые толпами серых людей. Контрасты, бесконечные контрасты, которых никто не видит!

Полтора километра поле преодолевает за пару секунд. Я выхожу из нежных силовых объятий у гигантского блока генератора, и оглядываюсь. Верхний уровень. Двадцать первый сектор. Стеклянные полы, устремленные вверх шпили зданий, закрытое переходами между домами и беспрерывным потоком транспорта небо… Нежные энергетические поля, обилие электроники, которое не встретишь ниже, квартиры, из которых видно купол, шик, блеск, роскошь…

Я прихожу в родную квартиру, заказываю на синтезаторе пищи апельсиновый сок и падаю на диван. Сил нет. Оказывается, бесконечные споры с начальством и бюрократическая маята выбивают из колеи сильнее, чем двое суток бессонной работы. Но экспедиция разрешена, мои неясные мечты готовы воплотится, а вечная загадка ночных кошмаров подойти к логичному финалу.

Лениво зеваю и говорю в пространство:

— Почта.

— За ваше отсутствие получено два письма.

— Тащи сюда!

Под потолком зажужжал миниатюрный генератор силового поля, и два пластиковых конверта оказались у меня в ладонях. Что поделать, не люблю домашних роботов, занимают слишком много места, а вот парочку дорогостоящих излишеств себе позволить можно.

Первый конверт был значительно потолще, и явно содержал электронную информацию. Телепортацией на личный код его послали для безопасности — слишком часто Сеть оказывалась взломана, а отправитель не мог себе позволить нарушение конфиденциальности. Второй конверт выглядел проще. Я приложил палец к специальному месту на поверхности пластика. Частицы моей ДНК создали катализатор, активирующий реакцию распада. Конверт испустил тонкую струйку дыма и раскрылся. А если бы его взял в руки кто-то другой, то он бы просто остался в закупоренном состоянии, т. к. его химическая основа настроена только на мой генный код. При попытке принудительного вскрытия нарушилась бы внутренняя среда и мгновенно прошедшая реакция окисления уничтожила всю информацию. Весело, да? Военная разработка двадцать первого века. Сейчас используется повсеместно и стоит относительно дешево.

Внутри оказалась сообщения генерала о том, что завтра будет проведено собрание всех членов экспедиции и мне надо быть там то и там то в определенное время. «Нет человека тупее, чем рядовой российской армии», — всплыла в голове фраза из какой-то древней книжки. А ведь ты и сейчас сохранила актуальность! Тупее военных не найти никого.

Я взял второй конверт, со вздохом поднялся и подошел к столу. В нем наверняка послание от архитектора со всеми математическими выкладками и расчетами. А такое глазами не смотрят. Я вскрыл конверт, положил пластиковый квадрат на сканирующую пластину и включил всю свою аппаратуру. Потом надел легкий полушлем и погрузился в виртуальный мир математики и физики.

Через час я гневно содрал с себя приборы швырнул их на пол и вызвал архитектора.

Тот почти мгновенно появился на экране. Лицо у него было какое-то пришибленное и заранее виноватое.

— Господин Гатье, как мне понимать полученный материал?

— Ну…

— Вы знаете, что ваш способ…

— Мой способ? — вспылил Николас Гатье. — Мой способ? Он — это единственная возможность проникнуть вглубь земли! Мой способ уникален!

— И требует машины с аннигиляционной броней, оснащенной лазерами тройной мощности!

— Лучше не лазерами, а плазменными установками. Тогда поверхность перейдет в жидкое состояние и сомкнется у вас за спиной.

— А вы не думали о том, что мы сможет пройти на лазерной тяге не более пятисот метров? Дальше аккумуляторы просто не выдержат и сдохнут!

— Там не будет ощущаться радиации и концентрация яда почти нулевая.

— Вы прикидываете, сколько будет стоить оборудование?

— Да не возвращайтесь вы все время к этому! — заорал архитектор. — Хронист, если пожелает, сможет скупить всю луну!

— Половину. — Честно признался я. — Только половину. Ну ладно, машина будет. Но ваш метод…

— А что вы хотели? Мирно сесть в кабину лифта и спустится глубоко под землю, в сердце крайних уровней?

— Я не думал, что все будет настолько сложно!

— Знаете что, — укоризненно покачал седой головой Гатье. — Зажрались вы, господин хронист! Я не предлагаю ничего необычного. Путешествие к центру земли невозможно, но вы отправляетесь и не к центру земли. Вам надо всего лишь погрузится в специально подготовленную машину, прорезать лазерами определенную глубину и свалиться в проход шахты 23 столетия. Там активируйте аннигиляционную защиту и уходите по сетке коридоров на глубину. В шахтах концентрация не более 20 ГМ. Чем это обусловлено, я не знаю, увольте, не физик! Но там вы будете в относительной безопасности. 20 ГМ держит даже обычная силовая броня, но я настаиваю на более мощной — на случай непредвиденных неожиданностей. До шестидесяти Гесмеров вы будете в безопасности. А семьдесят… даже аннигиляция не справится. Скорость потребления будет слишком велика, структура рассыплется и вам придет конец.

— Спасибо, господин Гатье, вы нарисовали приятную перспективу!

— Вы сами лезете куда не положено! Что вы потеряли в Бездне? Решили понаблюдать за ее воинами? Поглядеть, как идут схватки со вторым поколением? В живую рассмотреть МЕБОСа?

— Вы ничего не понимаете. — Голос полон усталости и равнодушия. Я давно смирился. Людей в наше время никуда не тянет, им ничего не нужно. Я не стану его убеждать. Я просто его поблагодарю. — Спасибо, господин Гатье, без вашего совета я бы до сих пор терялся в догадках. Вы избавили меня от мучительных поисков.

— Ну что вы, не стоит. — Видимо, архитектор тоже понял, что разговор закончен. — Я сделал то, что должен. Это моя работа.

— Еще раз спасибо и прощайте!

Николас Гатье склонил голову (привычка у него, что ли, кивать все время?) и отключил связь. Я откинулся в кресле и закрыл глаза. На тело наваливалась усталость. Непонятная, странная, дикая, она рвала и мяла мое тело, издеваясь над ним всласть. Казалось, сегодня она решила отыграться за все дни, что я недосыпал, за те часы, которые я провел в зеленой жиже. Сил бороться не было. Глаза закрылись, неся отдых, неся облегчение, неся очередной кошмар…

Эризан на Гарад замер у входа в храмовый комплекс. Громадные резные ворота поднимались прямо из скалы, образовывая арку, черный зев которой уходил в далекую бесконечность подземных катакомб. Сплошные белые створки, испещренные замысловатой резьбой в лучших традициях Братства, были гостеприимно распахнуты. Слева и справа обнаженные фигуры кариатид поддерживали свод, внося последний, завершающий росчерк в оформление входа. Дальше, вдоль стен коридора, шли изображения местных животных: драконы, птицы-рептилии, крысы устрашающего размера и насекомые.

Учитель и член совета нашел знакомые ауры своих подчиненных, и легко скользнул вперед, поглощая пространство и время. Появился он уже в подземном зале, на глубине несколько сот метров. Эризан огляделся, приноравливая зрение к мраку, и двинулся к виднеющейся вдалеке двери. За ней оказалась скромная коморка, до верха забитая допотопным оборудованием и трехмерными проекторами. За двумя мониторами сидел Эгран, адепт пятого уровня. Эризан неслышно встал за его плечом, заглядывая в экран, на котором мелькали альтернативные схемы закрытия энергетических потоков.

— Успехи? — Голос отразился от потолка и побежал по коридорам, бесконечно отражаясь от тесных сводов. Эризан невольно сморщился, вспоминая зал совета. По нему тоже любило гулять громкое эхо.

— Что? — Адепт вздрогнул и обернулся. Его желтые зрачки сверкнули обжигающе яростью Камня и выплеснули наружу волну чистой энергии. Эризан легко погасил пламя и скинул подчиненного на пол. Эгран вскрикнул, придушенный внезапно потяжелевшим воздухом. Эризан вышел из тени и повис над адептом, давая себя рассмотреть. Потом он оборвал потоки энергии, снимая возведенную клетку. Адепт со стоном встал и взгромоздился обратно на кресло.

— А я думал, что всесилен! — честно признался он, дотягиваясь до Камня и залатывая вывернутую мышцу.

— Мы все так думаем, пока не встречаем кого-нибудь могущественнее. Поверь мне.

— А вам попробуй, не поверь!

— Да, пожалуй, — улыбнулся Эризан на Гарад. — Закончили?

— Почти. Остались сущие мелочи: обделка стен, украшение залов, расстановка ловушек…

— С ловушками не переборщите, — учитель жестом пригласил адепта встать, и они вышли в коридор, направляясь к центру комплекса. Мимо них всплывали и опять прятались в темноту красивейшие фрески и скульптурные композиции, которые взгляд человеческий не оценит по достоинству много миллионов лет.

— Ну что вы, я все помню! Вы дали доступные инструкции. Ошибиться просто нельзя.

— А распределение по уровням?

— Выполнено. У входа то, что рассчитано на дикарей, дальше более высокий, заканчивается все плазменными установками. Ментальное и психическое использовать не стал, до таких высот этой захудалой планетке никогда не развиться, ресурсов не хватит!

— Ясно. А как с основной фазой? — Эризан на секунду остановился перед картиной, неясно что ему напомнившей. Несколько секунд оба не двигались, а потом учитель криво усмехнулся, и оба двинулись дальше.

— Нормально. Реактор почти закончен. Осталось проверить работоспособность, отладить, настроить на единый энергетический поток и связать с Камнем. В общем, одни мелочи, скоро управимся.

— Прекрасно, — кивнул учитель. — Я вами доволен. Только прошу, не надо изображать на стенах меня и совет учителей. А также формулы первого закона передачи ментальной энергии сквозь внемировое пространство. Уяснил?

— А…

— И будь добр, врата Коридора убери. Если на этой планете когда-нибудь появится жизнь, они никогда не смогут увидеть другие миры. Им не быть скользящими. Пожалуйста, прояви жалость, не показывай им невозможное. Обреченные умереть не должны знать, что кто-то спасется, а кто-то сгорит в пламени кваркового взрыва. — Эризан на Гарад ссутулил плечи и уселся на подвернувшуюся лавочку.

— Учитель…

— Ничего, друг мой, все нормально. Наверное, я просто устал.

Молодой адепт с удивлением уставился на скрюченную фигуру. Братство не знает усталости. Братство — это абсолютная вершина технологии, разума и магии. Оно может все. Красный Камень, единый и универсальный источник великой Силы помогает ему в этом. Любой, в чьих жилах течет вместо крови его энергия, всесилен. Он не может сидеть на скамейке, склонив голову. Любой, кто пришел в объятия Братства, перестает быть человеком, даже если продолжает цепляться за потерянную человечность.

— Учитель…

— Я в порядке, — усмехнулся на Гарад. — Продолжай работу. Я надеюсь на вас.

Он поднялся, разгладил складки на простом сером плаще, и с делал шаг в никуда. Эгран уставился на то место, где еще недавно стоял его непосредственный начальник, и двинулся в зал управления. Работа не ждет.

Сны, сны, сны… Вы налетаете в мгновение ока, вы кружите в своем вихре, вы беспощадны и жестоки! Куда до вас древним генералом, убивающим сотни одним движением пальца по карте! Вы хуже, вы разъедаете душу, отравляете мозг, проливаете яд в самое сердце. Как иногда хочется умереть! Забыть про все, подняться на вершину самого высокого здания и бросится вниз. Туда, к бешено снующим гравилатам, к земле, к почве, которую никто и никогда не видел. Но нельзя. Смерть самый легкий и самый очевидный выход. Смерти могут желать лишь бессмертные, ибо всегда хочется того, чего нам не хватает. А все остальные должны жить, жить любой ценой и исполнять свои мечты.

И пусть они мечтают о вечном существовании! Когда-нибудь они его получат, они взахлеб хлебнут всех его горестей и возжелают обратного. Но будет уже поздно. Круг замкнется. И новые ссутуленные фигуры войдут в чертоги вечности, встанут в верхах планет, будут крушить и создавать… Круг замкнется. Он замыкается всегда, не бывало случаев, чтоб что-нибудь, хоть какая-то незначительная мелочь не повторялась в глуби прошлых и будущих веков.

Все жаждали этого. И все понимали всю бесплодность своей жажды. Корабли, космос, манящие просторы… Господи, как прекрасно встать у штурвала межзвездного крейсера и отдать команду на запуск плазменных двигателей, когда-то — новинки мировой науки. Потом были созданы более совершенные, но это потом, потом…

Я раскрыл глаза и кресло моментально, вслед изменению ритма сердце и увеличению мозговой активности, подняло спинку кресла в рабочее состояние. До этого оно было опущено почти перпендикулярно земле, для большего моего удобства.

«Лучше бы осталось как есть. — Отметил я. — Проснулся бы раньше».

Но делать нечего. Если дал себе слабинку и позволил уснуть, то надо искупать допущенный грех кровью. Своей кровью.

Я дотянулся до шлема и нацепил его на голову. ИИ выслушал команду и открыл передо мной программу виртуального построения. Пожалуй, пора заняться машиной, которую так настоятельно рекомендовал использовать господин Гатье. Единственный его просчет был в том, что одной машины будет мало. Она окажется слишком большой для перемещения по подземным катакомбам. Надо сделать несколько маленьких, которые будут более маневренные, хоть смогут нести и меньший слой брони.

— Расчет корпуса.

— Есть расчет корпуса. Введите необходимы параметры.

— Емкость посадочных мест: шесть. Функция: перемещения по тесным подземным проходам. Броня: держит 50 ГМ. Расчет.

— Недостаток информации.

— Сволочь! — хмыкнул я. Никогда не занимался проектированием. Вот ведь не думал, что судьба заставит. И не поручишь никому. Чувствую, нехорошо это получится! — Тогда так. Максимальная масса корпуса: восемь тысяч единиц. В объем включить шесть плазменных установок и два генератора, на ходовую и боевую часть.

— Допуск на боев…

— Профессор Карлан, — перебил я ИИ, — девятнадцатый уровень. Код…

Мучиться пришлось два часа. Но в результате машина оказалась продумана до совершенного уровня. Я отправил различные узлы прототипа на заказ в пять фирм, а затем, скрепя сердце, купил небольшой, но полностью автоматизированный гараж на среднем уровне. Он сожрал половину моего счета, но я особо не расстроился. Другая половина еще оставалась.

Затем прикола ради натянул на созданную модель текстуры и шагнул в виртуальный мир.

Мой любимый, бледно-голубой, успокаивающий фон. Он повсюду: сверху, снизу, справа и слева. За ним теряется пространство и время, только горизонт обозначен темной, густеющей линией где-то далеко-далеко. А посередине несуществующего пространства стояла машина. Серо-стального, ласкового цвета. По бокам ее были укреплены раструбы, соединенные с корпусом суставчатыми манипуляторами. Спереди, на морде, заостренной, как карандаш, было стекло. Черное, непрозрачное, удивительно стойкое. В случае опасности оно затягивалось плазменным экраном, или же вовсе закрывалось бронированным щитом. Тело землеройки было вытянутое, бочкообразное, с виду — несуразное, но очень удобное с точки зрения компьютера. Люк снизу, под гусеницами черного, словно вороненого металла. Я хотел поставить колеса, но они не смогли бы выдержать того уровня концентрации, что может быть под землей.

Машина была прекрасна. Прекрасна и волшебна, наверное, точно так же, как первые космические корабли при старте. Те корабли, что явились мне во сне.

2240-е годы. Энергии хватает, человечество счастливо. На Луне собираются основать научную колонию, но потом эту идею забрасывают и пересылают экспедицию на Марс. Планета более пригодна для жизни, возможен процесс терраформирования, который за сто пятьдесят — двести лет обещал сделать ее пригодной для жизни. Первые корабли на плазменных двигателях рванули сквозь пустоту и основали колонию для изучения и преобразования планеты. Ее назвали «Марс-1» и это было поистине великое поселение. Это был город науки, оказаться там — значит войти в историю, на века прославить свое имя.

Но людям было этого мало. Они захотели большего, и на орбитальных верфях, из марсианских материалов были отстроены пятнадцать межзвездных кораблей типа «Одиссей», в честь первого отважного путешественника, рискнувшего заглянуть в неведомое. Их оснастили по последнему слову техники, укомплектовали экипажем, который большую часть времени должен был провести в анабиозе, и отправили в плавание к тем частям галактики, где могли оказаться пригодные для жизни планеты. В команде каждого разведчика было около ста человек. Ученые, пилоты, инженеры. А грузовые отсеки были забиты огромным количеством оборудования, чтобы в случае нужды можно было собрать на борту любое устройство. Кто знает, в космосе все пригодится.

Они стартовали в 2278 году. Возвращения первого ждали через 148 лет. Но он не вернулся. Или нашел что-то, что показалось ему более соблазнительным, чем родина, или просто затерялся, погиб, пропал. Версий можно строить множество, но это не приблизит нас к правде. Следующие пять пришли в назначенный срок, но без новостей. Вселенная пуста, сказали они. Ажиотаж кончился. Звезды перестали привлекать внимание. Вернулись еще два корабля, но это не вызвало шумихи. Все ратовали своими, личными делами, переживали за «Марс-1», находили свое, сейчас кажущееся несбыточным семейное счастье.

А потом наступил 2443. Революция, купола… Первые, энергетические, еще можно было преодолеть, используя защитную энергетическую матрицу, но те, что стоят сейчас, не проходимы. Это цельная конструкция, снятие которой хоть на миг повлечет за собой гибель сектора, а то и всей планеты.

2498 год. На последнем густонаселенном оплоте человечества, колонии «Марс-1» произошла неведомая катастрофа, и колония погибла. Вне земли, на Луне и орбитальных модулях, осталось не более тысячи человек, которые постепенно вымерли. Наступила изоляция планеты, которая длиться по сей день. С помощью оставшихся спутников и станций мы можем наблюдать происходящее в солнечной системе и, частично, за ее пределами, но это мизер. Электроника год за годом выходит из строя, и когда-нибудь, человечество, лишенное пути к развитию, погубит само себя. Видимо, для этого создан институт «Клионис». Отслеживать изменения, давать живущим хоть какую-то цель: попасть в священные архивы, войти в рукотворную историю.

Это моя точка зрения. От верхов никогда не поступало никакой информации на этот счет. Истина может быть какая угодно. Даже самая абсурдная, на подобие того, что наш президент решил подглядывать за молоденькими девушками, и для этого организовал все ресурсы государства.

Часто я задаюсь вопросом: какого чувствовать в своих руках полную власть? Командовать целой планетой нелегко. Я бы, наверное, не смог. А он может. Тот незримый и таинственный, что каждый день вещает нам об отрадных перспективах развития с мерцающих экранов великого Города.

Он вещает, а жизнь, она идет. Забив на все препятствия и угрозы. Любую преграду можно преодолеть, как весенний разлившийся ручей захлестывает перегородившее русло дерево. У людей свои цели. Подлые, мелочные, иногда достойные восхищения, а чаще всего, ничтожные, бездарные, пошлые. «Как бы подобраться к той блондинке? На нее очередь на полгода!» «Новый шлем! Погружение в 95 процентов реальности! Больше только у хронистов! Хочу! Хочу! Хочу!» И так далее. Мне смешно, а они наслаждаются этим. Как иногда тяжело быть тем, кто может судить! Порой мне кажется, что ответственность на моих плечах больше, чем на плечах главы государства.

Бред, бесконечный бред, бесконечным ковром расстелившийся над желтыми бесконечными куполами. Город… Цитадель жизни.

Я вздохнул и поднялся с кресла. Особых дел не было, я истратил свои ходы, осталось ждать ответных. Скоро ко мне заявится генерал, с сообщением о готовности к отправке, затем позвонит Изалинда, скажет, что ее бригада готова. Придти, разумеется, она не может, но тут уж поделать нечего. А там ровно сутки, и мой гараж закончит сбор заказанных деталей в единую структуру. И я отправлюсь к своей мечте.

Как, оказывается, я близко к ней был! Я стоял на краю, а до нее можно было дотянуться рукой! И не подумаешь, пока не увидишь, пока не поймешь — это так. Мечты — прекрасно и опасно.

Я улыбнулся и вышел на балкон. Порыв теплого ветра взъерошил волосы, легкой рукой пройдясь по прическе. Я вдохнул чистый воздух, в который башни жизнеобеспечения взбрызнули новую порцию кислорода, оперся на перила.

Сверху матово переливался защитный купол, почти прямо перед носом сновали гравилаты и гравикамы, вились черные нити транспортов, сновали грузовые корабли. Серпантины дорог обвивали здания, спускались и поднимались от уровня к уровню. А сами здания потеряли свою исконную форму. Они сплелись, как ветки деревьев в непроходимых джунглях. Они стали единым целым. Нельзя сказать — вот это офис той-то фирмы, а это жилой квартал. Все взаимосвязано, все представляет собой единую систему, подобную кровеносной. Перемещения надо совершать от квартиры до лифта, потом к телепортеру, опять лифт, а там уже и работа. После работы домой, щелкнуть парой кнопок, заказать покупки, которые доставятся в личный телепортационный приемник из склада, и наслаждаться. Ходить далеко не требуется. Раз в пару дней можно отправиться в тренажерный зал, в бар с коллегами, которых по привычке считаешь друзьями, ближе к условной ночи вернешься домой и завалишься спать.

Почти никто не пользуется внешним транспортом. Почти никто не видит купол, называемый небом. И, правда, из-под него, из-под этого купола, можно увидеть небо. Купол почти полностью прозрачный, лишь в дневные часы, из-за эффекта оптического искажения он кажется желтым. А ночью, если приглядеться, то можно увидеть звезды. Но их никто не видит. Зачем поднимать глаза? И перед собственным носом много интересного!

Наблюдать… Как здорово порой наблюдать вживую! Без обруча, обхватившего виски, без тесных стен кабинета, без плазменных экранов внешних камер! Просто стоять, наслаждаясь тем, что дарит сегодняшний день и не задумываясь о завтра! И я этого не умел. До сей минуты, я этого не умел. Без работы, без проблем, на свежую, выспавшуюся голову.

А почему бы не погулять? Пешком, на своих двоих, как не ходил уже черт знает сколько? Я выбежал в коридор, накинул на плечи легкую куртку и отдал короткую команду о выключении. ИИ послушно подтвердила и вырубилась до следующего моего прихода.

Пластик мостовой, редкие безликие прохожие, расплывчатый блин солнца. Я шагаю по улице, висящей над пропастью высотой более трех километров. По туннелям снуют машины, над трассами, не касаясь покрытия, скользят гравилаты.

На душе праздник. Хочется подпрыгнуть высоко-высоко, выше куполов и неба, стать птицей и понестись над земными просторами. И плевать, что там, подо мной. Город, леса, сталь домов или саванна. Лишь бы лететь, чувствовать свободу и ветер, наполняющий крылья.

— Привет, красавчик! Куда такой задумчивый? — Ей лет восемнадцать. Энергетическая одежда, переливающаяся всеми цветами радуги, и каждую секунду меняющая форму, узкие туфельки с каблуками, россыпь белых, как снег, волос, спадающих к пояснице. Глаза на идеальном смазливом личике блестят, как два рубина. Тонкая шея теряется в переливах куртки, но опытный взгляд хрониста успевает заметить парочку еле заметных точек. Микромодули изменения внешности. Они вшиваются под кожу и создают связь между мускулами лица, электронными блоками управления нанороботов, изменяющих цвет волос, и мозгом, который управляет всей этой системой. Полумашина.

Я смотрю на нее в упор. Не многие выдерживают мой взгляд, но она на это способна. Приходится отвернуться первым, уставившись на далекое пространство под ногами.

— Что вам?

— Красавчик, я тебя где-то видела! — Она машет перед моим носом пальцем, на пару порядков скидывая настроение. — И даже знаю где!

— И?

— Неужели не понял? Сделай меня вечной! — Ее рука, словно сама по себе, обхватывает меня за шею. — Хрони-и-ист? Чего молчишь? Это тебе ничего не стоит! А я отблагодарю, поверь!

Шалавы. Развелось…

Хочется сплюнуть сквозь зубы, но я удерживаюсь. Просто высвобождаюсь из ее объятий и исчезаю в ближайшем подъезде. Ей сюда не зайти. Уровень не тот. А мне теперь минимум полчаса придется здесь проторчать. Если не найду второй выход.

Серо-белые коридоры, ровные линии защитных систем, шарики наблюдения «Клиониса», висящие прямо в воздухе. Под ногами — ровный пол, пересекаемый то появляющимися, то исчезающими голографическими изображениями стрелок с именами. Устаревшая система. Сейчас голография за плохое качество и неидеальное трехмерное изображение почти не применяется даже в качестве рекламы, температурные силовые проекторы в этом отношении намного эффективнее.

Я брожу по коридору, заглядывая на разные этажи. Преследования нет. Девушка не смогла пробиться через запертую дверь, а ИИ не пропустил ее, как не знакомую.

Глубоко-глубоко внутри сердца начитает ворочаться жалость. Грубо я с ней обошелся, несправедливо. Коротко послал, не разобравшись, кто она такая, зачем я ей, и, главное, почему ей так хочется в архивы.

Но с другой стороны, я не так уж и не прав. Незачем было открыто цепляться к человеку.

Или нет? Я выбиваюсь из серой массы. Я вижу больше. Я хронист. Я не могу уподобиться им всем, стать подобным им. На мне еще есть печать индивидуальности, а они ее потеряли. Толпа, бесцветное месиво.

…Белые, белые коридоры… Белые, как только что выпавший снег или рассыпанный по столу кокаин. В живую я не видел ни того, ни другого. А наверное, это классно — снег. Холод, кристаллы льда, тающие на ладони… К сожалению, у меня нет ни одной записи с возможностью полного погружения, где присутствует снег. Я ни разу в жизни не ощущал холод. Купола и аннигиляция защищают от перепадов температуры, а туман сожрал все атмосферные явления. Ни дождя, ни торнадо, ни облаков. Лишь блеклая, полупрозрачная масса, желтеющая у самого купола тонким слоем огня. Да солнце над головой, которое не может скрыть даже вечно пылающий огонь. Оно превратилось в размытое пятно, но оно есть, как есть луна и как, если сильно присмотреться при выключенных городских огнях, есть звезды.

Но городские огни нельзя выключать. Они всегда. К ним очень хорошо подходит это слово. Всегда. В городе нет ночи. В городе нет дня. В нем всегда сумерки, вызванные светом лампочек, рекламных объявлений, соплами гравилатов и гравикамов.

Город… Проклятье и спасенье. Последний оплот человечества, который будет всегда.

Я открываю люк и выползаю на крышу. В лицо бьет ветер, а под ногами чернеет пропасть. Стою, не двигаюсь, дышу. Это мои последние секунды спокойной жизни. Сейчас я свисну машину, и отправлюсь обтрясать формальности, подбирать команду, упаковывать переносной модуль Игнессы.

Секунды бегут… Ход времени неисправим. В нашем институте научились его замедлять, но не научились останавливать или поворачивать вспять.

Секунды бегут… Организм замирает. Его теперешнее состояние подобно пробуждению, когда ты знаешь, что скоро пропищит над ухом ИИ и тебе придется вставать и браться за работу, но есть секунды, которые можно использовать для себя, наслаждаться вволю.

Секунды, секунды…

Время пришло.

Я нахожу взглядом старый плоскоэкранный модуль связи, кривлюсь и подхожу к нему. Мое кредо: «Чем новее, тем надежнее». Как доисторическая аппаратура продержалась на богами забытой крыше долгие годы?

Гравилат приходит через две минуты. Я залажу в кабину и диктую адрес своего гаража.

Он стоял, широко раскинув руки, посреди главного помещения храмового комплекса. Его плащ развевался на несуществующем ветру, почти человеческие, с крохотной малиновой искоркой глаза устремлены в далекую бесконечность Апейрона. Он колдовал. Он пропускал через себя силу, энергию внемирового пространства, которую вскоре должна была потерять эта планета. Но она ее не потеряет. На самом дне мира возведены хранилища. Они огромны, но почти не занимают объема. Их вещественная часть находится в другом пространстве, в другом времени, в другой, очень далекой, вселенной.

А он колдовал. Он призывал к себе всю энергию, которую мог нащупать, и посылал ее в резервуары. Он качался, ноги от непомерного, даже для члена братства, магического давления подкашивались, но он держался. Ему было плевать на все: на боль, пронзающую тело, на жалкие остатки души, сейчас рвущиеся в клочья, на седину, пробившуюся в бороде его, бессмертного.

Он колдовал. Он не видел перед собой иного пути. Его стезя выбрана, так же, как выбрана стезя его учеников. Он решил за них, он не открыл им всю правду с самого начала, но они его поняли. Когда он им все объяснил, они его поняли. Они не умрут. Они будут жить долго, очень долго, пока не падет мир, или не изменится структура вселенной, но они не будут бессмертны. Когда-нибудь, когда-нибудь он вернется сюда. Плевать на то, что сейчас находится в далеком прошлом своей реальности. Он вернется, и узнает, как его адепты. Когда-нибудь.

Когда-нибудь.

Или Никогда.

Энергия. Она грозит расплавить жилы. Она заменяет кровь и струится по венам, творя то, что прикажет маг. А маг колдовал. Его магия была проста. С ней справился бы любой, имей он доступ к такой мощи.

Все просто. Надо собрать рассыпанные по полу игрушки и сложить их в большую корзину, так, как он делал это дома, целую вечность назад. Манипуляции с энергией не сложнее. Собираешь — кладешь. Собираешь — кладешь. И так далее, пока держит тело, пока крепка сила воли.

Он стоял, скорчив гримасу, и устремив раскрытые ладони далеко-далеко в бесконечность, туда, где, наверное, до сих пор светили не видимые ему звезды, туда, где носились черные светила, и где был дом любого колдуна, но не его. Свой дом он разрушил сам, миллионы лет вперед от этой точки отсчета, и вернуть все на круги своя он не сможет.

Единственное, что ему сейчас доступно, это его колдовство. И он будет колдовать.

В этом предназначение истинного мага — спасать миры, а не калечить их, по больной воле Верховного, стоящего выше богов. «Боги никто, я все!» Красивая фраза, и она верна. Но лишь по отношению к нему. Через сотни лет на третей планете группы миров Харат, которую ему было приказано уничтожить, прозвучит: «Государство — это я!» Верховный может сказать большее: «Вселенная — это я». И поставить точку. Ибо он всесилен.

Но Верховный — разговор особый, на который сейчас нет времени. Надо колдовать. Мир не ждет. Детонатор сработает с минуты на минуту, и тогда все. От магии планеты ничего не останется. Единственная надежда — тонкая струйка силы, вырывающаяся из-под тонн породы, и дающая жизнь всему миру.

Колдовать, колдовать, колдовать…

Когда я проснулся, стояло раннее утро. Утро решающего дня. Дня экспедиции. Накануне были улажены все мелкие и крупные проблемы, подобран состав, собраны запчасти машин. Вечером я переговорил с военными и пришел к неутешительному выводу — моя первоначальная идея не удастся. Я собирался пройти под подземной, энергетической частью щита, и прорубиться в 203. Но я не учел, что до поверхности земли придется добираться. Да, сначала по трассам. А потом? Мои машины не умеют летать. У них гусеницы и колеса. Они только ездят, как допотопы прошлых столетий. Телепортация невозможна по причине крупных размеров. А это значит, что транспортом их доставят к границе 203 и 204 секторов, после чего нам придется самостоятельно пробираться к земле. А дальше в ход пойдут лазерные и буровые установки. Энергии, после утомительных расчетов и перерасчетов, нам должно хватить на проход десяти километров, а не пятисот метров, как я прикидывал раньше. И это у каждой машины, а машин у меня шесть. Следовательно, получается шестьдесят.

Любая из моих машин берет на борт шесть человек экипажа и сто килограммов багажа. За счет батарей, которые пришлось делать на заказ из-за их громадных размеров и емкости, а также тяжело бронированного корпуса бурилки имеют прямо-таки астрономический вес — пять тонн каждая! Подобным весом даже шагающие первопроходцы Венеры не обладали! Пожалуй, аналогом моих машин могут быть только танки глубокой древности. Правда, в одном из архивов упоминаются гусеничные вездеходы с массой под пятьдесят тонн, но это было очень давно. И, наверное, не правда.

Правда-неправда! Не нужно отвлекаться. У меня есть мои «толстушки», а на гигантов прошлого мне плевать. Вернемся к нашим пирогам и котлетам.

Никто из армейских, сволочи, имени своего мне не назвал. Рядовые, лейтенанты, капитаны, майор, и даже один генерал. Никто. Обращаться к ним надо исключительно по званию. «Товарищ капитан, разрешите обратится? Ах, нельзя? Возможно позже? Что, и позже нельзя? Как жаль! Ну, тогда, коли найдете свободное время, подойдите ко мне, а то возникла проблема, без вас не справится. Я очень вам признателен. Да-да, в пределах суток — это очень быстро. Правда, мы отправляемся уже через пару часов, и лишь вы не на борту, но это мелочи, правда? Для истинного воина нет ничего не возможного!» — и так далее. Диалоги по большей части выглядели монологами. Мне нужно было его произносить, а солдату вовремя кивать. Но они и кивать вовремя отказывались. Одаривали меня презрением и продолжали заниматься своим делом. Я отвечал им полной взаимностью.

Не лучше дела состояли и с командой Изалинды. Каждый был при деле. Перетряхивали глубинные сканеры — главное оружие любого археолога, готовили ящики для фундаментальных находок. А как же! Ведь мы — это первая экспедиция за последние сто лет, которая не остановиться на сканировании, а сама отправиться добывать живые образцы!

Как вы понимаете, на последнем настоял я. Изалинда лишь собиралась пробраться под 203, в зону, где туман не будет влиять на работу аппаратуры.

Итак, все суетятся, бесятся, шумят, стартовая площадка, на которой замерли два громадных военных транспортника и шесть стальных землегрызок, была буквально забита народом. Столько сразу людей живьем я никогда не видел.

В наше время легче вызвать собеседника через сеть, чем встречаться лично. В наше время лучше воспользоваться телепортером, чем выходить на улицу. Гравикамы, и те пользуются спросом лишь у молодежи. А после двадцати лет все надоедает. Приятнее сидеть дома и глядеть в экран, чем куда-то тащиться. Поэтому мостовые пусты, людей почти нет. Они укрыты в глуби зданий и не желают появляться снаружи.

В школьных группах, и тех одновременно находится не более десяти человек. При таком количестве обучение идет заметно легче, так как сказывается не только влияние преподавателя и наведенных в мозг компьютерных образов, но своих одногодок.

А теперь на минимальной площади скопилась уйма народа. Как только подумаешь, что и в самой экспедиции нас будет не многим меньше, голова начинает идти кругом. Тридцать шесть человек! Кошмар. Это не привычно, это на грани фантастики.

Шесть человек в машине — терпимо. В залах «Клиониса» сразу бывало до шестнадцати, а иногда и двадцати человек. Но на привалах, на стоянках, при вытаскивании аппаратуры и сканировании проходов? Не, так нельзя.

— Карлан, подойдите-ка сюда! — Низенький толстячок с эмблемой археологического общества на рукаве изо всей силы махал мне. Я оторвался от стенки, где стоял уже не малое время и направился к археологу.

— Что вам, профессор?

Профессор в ответ моргнул темными маслянистыми глазами и указал на одну из землероек.

— Смотрите, Карлан! Мы грузим оборудование внутрь, когда можно взять несколько машин и превратить их в мобильные базы! До верху забить приборами и оставить место только для водителя и оператора! Это не так уж сложно! За полчаса я управлюсь! Давайте, а? — он заискивающе взглянул на меня, потирая потеющие ладони друг об друга.

— Понимаете, профессор… — Я попытался вспомнить, как его зовут, но оказалось, что в окружающей нас суете его мне просто не представили. — Если мы сделаем как вы говорите, то не сможем взять людей.

— Чушь, чушь, и еще раз чушь! — запротестовал толстячок, сильно напомнив мне одного из вождей восстания в России начала двадцатого века. — Мы вместимся! Объем освободившегося груза займут ученые! А парой военных можно пожертвовать!

Дельная мысль. Я бы с удовольствием пожертвовал парой военных, но вот сидеть ввосьмером… это выше меня. Ни за что!

— Нет. Это не возможно. — Возражаю я. — Мы не пойдем на это. Оборудование будет грузом. Люди будут пассажирами, а не на оборот.

Профессор удалился, предварительно поставив галочку в памяти на очередного врага. Меня.

А, пусть! Кто он, жалкий археолог? И кто я, хронист временного института, обладатель девятнадцатого уровня допуска!

И вот сейчас раннее утро. Я бессмысленно вращаю на указательном пальце серебристый обруч с утолщеньями приемников и усилителей, приходящихся на височную долю и маюсь от безделья. Я — глава экспедиции, и не знаю, чем заняться. И что самое смешное, кроме меня такой проблемой не занят никто.

Изалинда пару раз мелькнула в толпе и зарылась в нутре транспортника. Около нее вертятся все археологи. Наверное, они пытаются понять, с какого такого перепуга путешествие к «Центру земли» подготовилось менее чем за неделю.

А если честно, я и сам не знал. Просто что-то неведомое врывалось в сознание и торопило, торопило, торопило… Я не мог дать ему объяснения, я не мог понять что это, я мог лишь повиноваться.

— Карлан! Давайте быстрее! Мы уже на местах! Только вы остались!

Чего?

Я оглянулся и только сейчас понял, что по привычке ушел в так пугающую Игнессу задумчивость.

А транспортники стояли на краю платформы, прогревая двигатели. Цилиндрические корпуса, шесть расположенных на прямых, прикрепленных к корпусу пластинах, двигателя, чуть ниже длинные полоски герадиумных стабилизаторов, на тот случай, если транспорт пойдет над трассой, а не просто в пространстве. Он, в отличие от легоньких гравикамов, без поддержки дороги летать не умел. В задней части двухстворчатый люк для погрузки грузов, в передней — тупая морда, с рядом прямоугольных окон.

Чаще всего их используют для перевозки строительных материалов при монтаже высотных зданий, в качестве связующих звеньев между уровнями, ну и иногда, раз в сто лет, как средство доставки археологических экспедиций на дно мира.

— Карлан!

Мда, как им меня надо. Придется поторопиться.

Я оторвался от стенки, и забрался в распахнутый люк. Над головой тут же вспыхнула лампа, стальные створки захлопнулись, а рев двигателей стал намного громче.

— Взлет через двадцать секунд! — это сказал какой-то урод в костюме из белой, обтягивающей ткани, на которую, на подобие рыцарей начала первого тысячелетия, были положены тонкие металлические пластины, пронизанные миллионом канавок черного цвета. Канавки были прямые и недлинные, не более четырех сантиметров, и каждая соединялась еще с тремя — четырьмя опять же прямыми, идущими к первой под углом от тридцати до шестидесяти градусов. На левом предплечье тускло мерцал в неверном свете один единственный погон с тремя полосками опять же черного цвета. На правом вместо погона была непонятная скоба, шириной с ладонь и толщиной несколько сантиметров. Приглядевшись, я разглядел на ней стандартный разъем для подключения к питающему модулю. Значит это — энергоблок.

Виски урода сжимал широкий обруч с такими же черными канавками. Обруч был массивный, наверняка тяжелый и жутко неудобный, но солдат его как будто не замечал.

— Ясно, — кивнул я.

— Пройдите в пассажирский отсек, там ваше кресло. — Солдат выплюнул меня последнюю фразу и исчез. Я почесал затылок, гадая, что это такое страшное на него одето, и двинулся в указанном направлении.

Как только я упал в кресло, по ушам ударил нестерпимый гул и корабль вздрогнул. Меня вжало в сидение с непреодолимой силой. Я попробовал пошевелить рукой, но у меня ничего не вышло.

«Что же это?» — ужаснулся я, и только сейчас вспомнил физику. Перегрузки. Транспортник резко сорвался с места, сила притяжения увеличилась. Но во всех гравилатах ставят стабилизаторы, эти самые перегрузки уравновешивающие и сводящие на нет. Почему в транспортнике их не оказалось? Почему?

Я простонал сквозь зубы. Перед глазами начали плыть круги, мир закачался, но в тот самый момент, когда я решил тихо и незаметно умереть, тяжесть пропала. Я откинул голову и блаженно прикрыл глаза. В них наверно, все сосуды полопались.

— Ну, профессор, как впечатления от старта?

Пять полосок — это генерал. Пять полосок — это очень много. Но больше меня удивили не полоски, а равномерное, почти незаметное и постепенно угасающее свечение каждой канавки костюма.

— Вы меня чуть не убили! — возмутился я.

— Чуть не считается. А сейчас, судя по вашему гневному виду, вполне здоровы и бодры. Поэтому слушайте: на месте мы окажемся через час. Это будет крыша одно старинного здания. С нее мы съезжаем на машинах, и стараемся максимально быстро достигнуть поверхности земли.

— До туда не так уж и много, — возразил я.

— Вы не представляете, как вы заблуждаетесь. — Ухмыльнулся генерал. — Не считайте себя особо большой шишкой, господин хронист. Я не знаю, какие кошмары вас то мучают, то не мучают, и с какой целью вы поперлись в глубины, но пока мы не окажемся в достаточной безопасности под километровыми слоями породы, я хочу не слышать от вас ни одного слова поперек.

— Что мне еще надо узнать? — огрызнулся я. — Что на нижнем уровне меня могут растерзать и убить? Не смешите меня, генерал! Я по своей работе обязан знать, что и где происходит. Внизу нет никакой опасности.

— Если бы так и было, — нехорошо улыбнулся военный, — меня бы не отправили вас контролировать. Правительство знает вашу силу, оно знает, что организовать подобную экспедицию, при желании, вы смогли бы в одиночку, и поэтому я здесь.

Не заблуждайтесь лишний раз, господин Карлан, не заблуждайтесь. Конечно, мы могли вас не пустить, мы могли строить запреты, но это ничего бы не дало. Вы упорный.

— Знайте свое место! — угрожающе закончил он и скрылся в проходе. Я посмотрел ему вслед и почесал затылок. Мне ясно показали, что я зря решил лезть вглубь земли. Но воспротивится мне они тоже не в силах. Хронист — слишком весомая фигура в нашем мире. Не только весомая, но и ценная. Наши мозги неповторимы. По некоторым качествам мы превосходим ИИ. Подобные мне рождаются единицами на четыреста миллионов. Я им нужен. И я должен работать по собственной воле, принудить меня не получится. Но что же творится?

Мне напрямую угрожают, напоминают, что моя биография им известна, что я для них проблема, которую нужно устранить. Дела…

— Позволите, Александр?

— Присаживайтесь, Изалинда. — Я подвинулся на жестком, непривычном сидении, лишенном поверхности, автоматически подстраивающейся под неровности спины. — Запомнили все-таки мое имя?

— Не так часто знакомые хронисты сообщают мне, как их зовут, — улыбнулась в ответ девушка. А вы, как я погляжу, добились своего. — Она кивнула на обруч, который я так и не выпустил из пальцев.

— Добился. Это обруч института истории.

— Позволите?

Я протянул ей обруч, матово блеснувший в тусклом освещении дрожащего транспортника. Она поднесла его к глазам, повертела так и сяк, провела по утолщениям преемников мозговых волн.

— А если я его одену?

— Не советую. — Покачал головой я. — Во-первых, переносной модуль, обеспечивающий связь с главным ядром института, еще не активирован, связи не будет, мы слишком далеко. — Я замолчал.

Изалинда выжидающе на меня посмотрела и спросила:

— А во-вторых?

— Человеческий мозг не выдержит того напора, который в него впрыскивает ИИ. За несколько секунд, в лучшем случае, это приведет к сумасшествию. Впрочем, перед тем, как мозг откажет, у вас будет пара мгновений ни с чем не сравнимого блаженства.

— Почему?

— Перед смертью разума по нервной системе пройдет импульс, проверяющий единение с системой. Единения не наступит, поэтому импульс вернется в мозг, неся абсолютное наслаждение. А потом разум накроет волна информации ИИ, и все навсегда прекратится.

— То есть каждый раз, когда вы надеваете обруч, — Изалинда остановилась, переждав, пока какой-то рядовой пройдет мимо нас, — вы испытываете…

— Нет, — хмыкнул я. — Импульс, пройдя по нервам, не возвращается обратно. Он полностью поглощается организмом.

— А откуда…

— Откуда я знаю воздействие? Я же хронист, мне ведомо все.

— Бахвалитесь!

— Бахвалюсь, — признался я. В проходе опять прошелся рядовой в своем непонятном костюме. — Изалинда, — спохватился я. — Вы не знаете, что за одежда на наших милых солдатах?

Она одарила меня взглядом, который ничего доброго мне не сулил. «Она знает» — понял я. Иначе так бы не смотрела.

И Изалинда поняла. Она была прирожденным психологом, представителем почти вымершей и почти запрещенной профессии. Она, как и мой босс, умела читать людские души. Бог знает, что она усмотрела во мне, но она начала говорить:

— Это не костюм, это доспех. А точнее, экзоскелет. Вам знаком такой термин? Он означает робота, надеваемого на человека. Это самое старое определение. Новое — аналог МЕБОСа, лишенное собственного разума, но также увеличивающий силу, ловкость, восприятие. Этот доспех работает по энергетическому принципу, в отличие от МЕБОСов, в которых только электроника и механика. Каждая канавка — проводящий канал. Чем интенсивнее воздействие на доспех, тем интенсивней свечение, и, соответственно, интенсивней противодействие. Также доспех способен воздействовать на ДНК, изменять скорость метаболизма. Раны затягиваются моментально. В этом костюме отрезанная конечность прирастет обратно за полчаса.

— Не буду спрашивать, откуда вы знаете то, что не ведает хронист.

Изалинда потупила глаза.

— Я лучше пойду. Мы почти на месте.

— Идите, — неизвестно чему вздохнул я. И уже шепотом, когда она исчезла в проходе, добавил: — Идите…

Рядом появился давешний генерал и навис надо мной грузной тушей.

— Надеюсь, вы меня поняли?

Потрясающая тупизна! Армия навсегда! Ура!!!

— Да, господин генерал.

— Я за вас рад. Готовьтесь. Мы садимся.

Садимся? О, господи, нет…

Я сполз по креслу, стараясь занимать меньшую площадь и спрятаться от силы притяжения, от которой, как и от смерти, спрятаться проблематично.

Но, вопреки моим ожиданиям, транспортник мягко спружинил двигателями, и опустился на твердую поверхность. Я прошел по тесному коридору, заваленному зелеными и желтыми коробками, и попал в скромный ангар, из которого выкатывали мои машинки. Археологии, в силу привычки, сбились в плотную кучку и издалека наблюдали за разгрузкой. По краю круга света, отбрасываемого кораблем, рассыпались солдаты с винтовками в руках. Их экзоскелеты мягко мерцали.

Дальше тех десятков освященных метров не было ничего видно. Я даже не мог разобрать, где мы находимся. Посадка должна была пройти на крышу здания, но какого здания, в каком районе, куда нам потом отправляться…

Я нерешительно стоял у прохода, когда вниз съехала последняя землеройка, и у люков начали угрожающе перемигиваться лампочки.

— Что, решил остаться? — поинтересовался солдафон с нашивками рядового. — Уже передумал?

Я смутился и быстро сбежал по трапу. Солдат остался внутри потешаться надо мной, а корабль, даже не закрывший люков, оторвался от здания и полетел вверх, чтобы через минуту превратиться в неяркую звезду и исчезнуть.

Пути назад были порваны. Перед нами лежала прямая дорога без поворотов, ведущая к самому неизведанному уголку Земли — подземному миру, к храму, который на том геологическом этапе, на котором он лежал, просто не мог существовать.

Недалеко активировали моторы мои землеройки. Солдаты суетились, бегали туда-сюда, но, опять же, не удалялись из заметно уменьшившегося круга света, создаваемого машинами. Инженерный отдел армейских разворачивал на крыше одной бурилки странного вида антенну, невероятно ловко вскрыв оболочку и подключив тарелку к общей питающей сети.

«Твари, — подумал я. — И где они только чертежи успели надыбать?»!

А вслед за этой мыслью пришло осознание дикого одиночества и мелкого, гнетущего страха, способного с течением времени перерасти в настоящую панику. По сути, я был один, среди людей, которых совершенно не знаю, ради цели, которая даже мне самому не понятна.

Все идет слишком быстро. Решения, экспедиции, разработка чертежей… Я сам толком не понимал, как и зачем оказался на границе последнего уровня.

Но реальность, в отличие от уже ставшего привычным электронного интерфейса, в этом гиблом месте захлестывала девятым валом бушующего моря. На крыше, в мельтешении фонарных огней и лучей прожекторов, понимаешь, что ты находишься в настоящем. Ты ощущаешь каждую секунду, ты не стоишь в реке времени, способный осознать только прошлое или будущее, а ты идешь по ней, идешь по течению со скоростью воды. И настоящее, тот самый момент, который нельзя уловить, вдруг оказывается сжатым в кулаке. Не будущее, далекое и недостижимое, не прошлое, восхитительное, но невозвратимое, а та секунда в течение которой ты не успеваешь сказать слово: «Сейчас», как это сейчас уже проходит.

Я жил моментом, я наслаждался им, и я боялся. Боялся неизвестно чего, боялся еще не до дрожи коленок, но, уже ощущая, как страх давит и прессует психику. От него было лекарство, но лекарство это пугала также, если и не хуже, чем темнота и пустота.

Надо было просто выйти из полоски сумрака и направиться к людям, заговорить, отдать пару команд, поругаться с генералом, успокоиться, забыть обо всем. Но это было тяжело, непривычно.

И я стоял, вращая на пальце обруч, разглядывая машины, осознавая себя в новом, пугающем мире… А потом, внезапно решившись, сорвался с места и пошел ругаться с военными, разломавшими уже половину машины и оголившими большую часть проводов.

Военные вникли, пообещали исправиться, заделать бреши, убрать антенну, но своей работы не прекратили. Я махнул на них рукой и залез в свою машину, разбираться с переносным связующим модулем института.

Через полчаса шесть герметичных коробок объединились воедино и стали представлять собой некое подобие заплечного мешка. Он соединял центральное ядро «Клиониса» и мой обруч, позволяя общаться с Игнессой. Связь обещали не очень хорошую, а производительность системы на уровень меньше, но мне много и не надо.

Когда я откинулся на спинку, с наслаждением разглядывая проделанную работу, до меня донесся окрик:

— Молодой человек, поможешь?

Я медленно повернулся. Рядом с машиной стоял мужчина лет сорока, в потертом белом костюме с нашивкой мастера-хирурга. На голову, скрывая волосы и затеняя верхнюю половину лица, была натянута шляпа, вышедшая из моды два десятка лет назад. Нижняя часть лица улыбалась, а левая рука, видимо, по давней привычке, подбрасывала и ловила коробочку портативного диагнизатора.

— С удовольствием, — улыбнулся я. Как давно мне не приходилось слышать «ты». — А как я могу вам помочь?

— На «вы» с богом в храме разговаривай. Ник. — Он протянул мне свободную руку. Я ее пожал и поинтересовался:

— А чем мне помочь?

— Приборчик зарядить надо. Но ни один модуль еще не распакован. Говорят, зарядка оборудования еще не требуется. А мне позарез нужно!

— Без проблем, — кивнул я. — Пойдем.

— Пошли.

Мы забрались в нутро бурилки. Я сорвал обертку с батареи в багажном отсеке, настроил на малый вольтаж и воткнул диагнизатор в разъем.

— Через пять минут будет готов.

— Ясно. А тебя как зовут?

— Карлан. — Представился я.

— Из военных инженеров?

— Ну… — протянул я. — Почти. Технику мне знать приходится на высоком уровне, не только пользовательском.

— Почти? — переспросил Ник. Доктора так просто провести не удалось. Только я хотел объяснить, что зачем и почему я здесь, как в проеме показалась голова давешнего генерала.

— Господин хронист, все готово. Разведка проведена. Ближайшем радиусе никого не обнаружено. Через пять минут можем трогаться.

— Прекрасно. Пусть люди рассаживаются по машинам.

Генерал исчез, а врач уставился на меня удивленными глазами.

— Хронист, значит? В технике разбирается? А я-то думал, врут, когда услышал, что с нами большая шишка отправится.

— Выходит, не врали.

— Ну, бывай! — док хлопну меня по плечу и, забрав приборчик, ушел. Я остался один.

Вскоре машины тронулись. Я сидел в обществе незнакомых людей, разглядывая экраны мониторов. Плоское изображение, экономящее энергию, драгоценную под землей, с некой претензией на трехмерность показывало полуразрушены дома, спуски, дороги, этажи, пустые окна зданий, зеленоватое радиационное свечение пустующих ям в асфальте… Качество никакое. Тогда я фиксирую на голове обруч, щелкаю тумблером на переносном модуле Игнессы, и проваливаюсь в другой мир.

Здесь нет темноты. Компьютер просто не знает такого понятия — темнота. Он видит очень и очень многое. А значит, вижу и я.

…Толстые опоры высоток, уходящие в черные небеса, перевивающиеся трубы неведомых конструкций и коридоры ныне забытых и покинутых пешеходных дорог. Монорельсы бывших железнодорожных линий нависают над тоннами ржавого железа, обрывки проводов волосами Медузы Горгоны шевелятся на ветру, вызванном нашим движением. Под гусеничными колесами перекатываются бесчисленные песчинки и отлетают на обочины листки гнилой, непонятно как сохранившийся пластиковой бумаги.

Мы движемся по этажам покинутых зданий, мы ползком преодолеваем мертвое пространство, углубляясь в историю Города. Датчик на приборной панели безлико считает километры, оставшиеся до поверхности земли.

Спираль дороги, огибающая черную опору, ведет нас глубже и глубже. На сотню уровней ниже просматривается ровная поверхность, разлинованная на прямоугольники рабочих секторов. Сейчас сектора почти не видимы. Небоскребы держатся на невероятном сплетении креплений, каждое из которых в обхвате имеет толщину более двух десятков метров.

Машины идут, перемалывая застарелое покрытие трассы. Когда-то давно здесь была спортивная магистраль, она охватывала район, и уходила загород, подальше от чистых и красивых кварталов. А потом места стало не хватать, магистраль соединила общие дороги между мегаполисами с верхними этажами новых зданий. Так, постепенно, столетие за столетием, город забирался выше и выше, пока не достиг настоящего уровня, ограниченного куполами. Подземелья отданы автоматическим системам, обеспечивающим жизнедеятельность всего организма, имя которому, — планета.

Воистину, планета превратилась в организм. В единый живой организм, где каждый кубический метр объема выполнял свою специфическую и строго определенную функцию: кроветворные органы заводов, артерии и вены дорог, желудки перерабатывающих мусор цехов, кожа куполов и иммунная система белых башен.

Мертвая планета, на которой погибли почти все бактерии, на которой остались только люди, существующие благодаря химии, и тараканы, живущие благодаря людям, из кошмарных, иррациональных подземелий казалась живой. Только она осовременилась, она превратилась в киборга, но от этого жизнь ее стала еще более настоящей и естественной, чем тогда, когда ее покрывала зеленая трава и шумящие деревья.

Планета жила, и люди в ней были крошечными паразитами, симбионтами, которых и пустили в пищеварительный тракт не для того, чтобы они там на халяву обжирались, а чтобы они разлагали то, что не под силу кишечнику.

Планета умнее всех нас. Она нас перехитрила. Мы старались, жили, спасали себя, а на самом деле просто пахали, пахали и еще раз пахали на нее! Даже мой институт, он, как и сотни и тысячи библиотек, был просто элементарной ячейкой памяти, минимальной единицей запоминания, как триггер, хранящий исключительно ноль или единицу.

Планета… Вот ты какая, планета!

Я впервые разглядываю тебя изнутри. Можно сказать, что я, как хирург, прошелся по мертвому телу скальпелем, и теперь с интересом колупаюсь в выпавших на стол органах.

Мне никогда не удавалась видеть так много на такой глубине. Здесь почти нет камер. Они, даже отправленные сюда, живут не долго, а исчезают, ломаются, пропадают.

Но мне не требуются камеры. У меня за спиной переносной модуль, представляющий собой громадную антенну и сканер широкого диапазона. Я вижу то, что ранее было от меня сокрыто. И все больше и больше поражаюсь.

Лестницы и провалы, разрушения и коррозия, фосфорическое свечение гнили и радиационные зарева пожаров. Воздух почти не пригоден для дыхания. Здесь, глубоко в низу, навсегда осталась пыль нашего производства. Тяжелые металлы флюидами витают среди заброшенных строений, ионы врываются в тончайший слой аннигиляции, покрывающей корпус при работающих двигателях, и умирают, не успев осесть в клетках людей.

А мы все спускались и спускались. Ниже, ниже, ниже… Гробовое молчание. Люди боятся даже перешептываться, они уставились на мониторы и разглядывают скупое показание камер внешнего обзора. Оно застелено красноватой пленкой силовой защиты, оно не точно благодаря тысячам фильтров и искажений, оно не совершенно, но у них нет другого.

По их спинам табунами бегают мурашки, холодный пот продавливается сквозь поры, увлажняя одежду. Канавки на доспехах военных сумрачно поблескивают, отвечая их напряжению и чувству грядущей опасности.

Все ниже, ниже и ниже. Мы скользим по ровной поверхности, испещренной трещинами и засыпанной осколками осыпавшихся стен. Ровной? Да, когда-то она была безупречно ровной. Но это время прошло, вместе с бесконечными оборотами планеты вокруг солнца.

К сожалению, все меняется, изменение — это такое же свойство материи, как и смерть. Изменяются люди, изменяются судьбы, изменяется вера.

И лишь я нависаю над этим символом постоянства и вечности. Хронист беспристрастен, хронист холоден, хронист бездушен. Мы все такие. Мы все одинаковые.

Ниже, ниже, ниже…

Часы летят за часами. Машины двигаются, виляют по тесным коридорам, пробиваются в расщелины, пилят лазерами завалы, освобождая себе путь. Когда-то давным-давно, когда человечеству еще нужна была связь с нижними уровнями, из каждого здания к основанию вела широкая проторенная дорога. Сейчас большинство из них за ненадобностью уничтожили, а материалы переработали и использовали в других местах. Наша колея осталась почти целой.

Испорченные участки мы огибали долгими объездами, мы кружились из уровня в уровень, порой затрачивая на этаж по пятнадцать, двадцать минут. Этажи были выполнены высокими, красивыми, идеальными по меркам того времени. Но потом фундамент укреплялся, верхушка надстраивалась, и вчерашнее величие превращалась в посредственность. Иногда (точнее — почти всегда) здание строилось не только вверх, но и вниз. Оно просто зарывало, забуривало само себя. Высота у него оставалась та же самая, а количество жилой площади возрастало многократно.

И мы шли с этажа на этаж, наблюдая изменения эпох. Мода сменялась модой, увлечение увлечением. Повсюду толпились сломанные предметы, мебель, битое Неизвестно-Непонятно-Что.

Часы шли… Шли часы…

В конце концов мне надоело призраком шляться по окрестностям, представляя, как выглядел пейзаж энное количество лет назад. Начало крайнего уровня — это не фуфры-муфры. Это интересно и очень опасно. Очень.

Но пока ничего на экранах ни высвечивалось, и я, поудобнее разлегшись в кресле, закрыл глаза. Вокруг меня мягко замерцал купол изолирующего поля. Делать, кроме как спать, было нечего.

Эризан на Гарад и его ученики стояли в центре Храма. Он был закончен. Он наконец-то был полностью закончен. На это потребовался не один год и даже не один десяток лет, но они добились своего.

Храм… Он совершенен. Это лучшее, что было создано на жалкой третьей планете из группы миров Харат. И дай Бог, и дай Камень, чтобы хоть кто-нибудь когда-нибудь до него добрался.

— Великолепно! — устало улыбнулся на Гарад. — Вы сделали то, что не смог бы никто. Я горжусь вами.

Ученики смотрели на Эризана с полным восхищением. Их работу оценили, их хвалят, они герои! Но было одно «но». То, которое, кажется, целую вечность назад они обсуждали с Вирланом, Владыкой Совета, заслужившим титул «всезнающий». И сейчас на Гараду предстояло его обмануть.

Он подошел к ученикам и обнял их за плечи.

— Послушайте, мне надо кое-что с вами обсудить.

— Что учитель? — чуть ли не хором ответили они. За своего господина они готовы были лезть в огонь и воду.

— Дело сложное… — начал он и пересказал свой разговор с Вирланом. Когда он закончил, адепты потрясенно молчали. Потом Нилидий осмелел и поднял голову на учителя.

— Значит, мы останемся в этом мире навечно?

— Или умрете, если попадетесь на глаза кому-нибудь из членов совета.

— Но мы можем отсидеться на какой-нибудь тихой, необитаемой планете…

— Да? — перебил друга Эгран. — Сидеть там вечно, коротая жизнь? Тоже самое будет здесь, только, как я понимаю, — он печально развел руками, — мы станем смертными и умрем через десяток другой лет.

— Не все так просто, — глухо сказал Эризан на Гарад. — Я хочу предложить вам дело, которое действительно вас достойно. У вас будет работа и вечная жизнь в придачу. Хотя… С вечностью я загнул, но ближайшие милиардолетия ваши. Учитывая, что сейчас мы находимся в глубоком прошлом, то у вас есть шанс стать самыми старыми существами во вселенной.

— Как? — хором выдохнули юноши.

— Просто. Как вы знаете, я не собираюсь уничтожать мир. Я не собираюсь лишить его мировой энергии, чтобы он превратился в сморщенный каменный шарик. Я создал резервуары, запасами которых будете питаться вы и вся планета. Их хватит надолго. Их хватит так надолго, что вы просто устанете жить.

Вы будете хранителями. Вы будете теми, кто поддерживает порядок в мире, оставаясь незамеченным.

— Но задача хранителей — не впускать в мир чужих!

— Вы хорошо выучили школьную программу. Но это написано в учебниках, а наш случай уникален. — На Гарад вздохнул, на секунду замолкнув. — Видите ли, я думаю, что я не смогу держать свою аферу в тайне очень долго. Ее заметят. Верховный посмотрит в эту сторону, и поймет, что мир жив. Но будет уже поздно. Он сможет играть только по нашим правилам. Его сила — в энергии Камня, а здесь — он сделал ударении на слово «здесь», как будто оно было самым важным во всем, им сказанным, — здесь он будет беспомощен. Зато у вас будет уйма энергии, которую вы можете использовать, как хотите.

— То есть, мы будем сильнее Учителя? Верховного Учителя?

— Фактически — да. Он не проявит себя в этом мире в полную мощь. Он будет слабее, чем вы сейчас. В любом случае он попытается мешать, но я не знаю, каким образом.

— Мы будем сильнее учителя! — как зачарованный, повторил Нилидий.

— Но никогда не сможем покинуть мир. — Урезонил друга Эгран.

— Как и положено истинным хранителям! — усмехнулся младший адепт.

— Мы согласны, учитель. Да по правде, у нас и выбора-то не было.

— Хотя бы вы согласились по доброй воле. А теперь, приступим к самому неприятному.

Я заполню емкости энергией и обрежу пути в ваш мир. Затем исчезну. Вы больше меня никогда не увидите. Так что, прощайте! — Эризан на Гарад взмахнул рукой и исчез. Появился он в другом помещении комплекса, воздел руки к небу и начал колдовать. А двое адептов, за раз превратившихся в хранителей, с печалью и некой долей ужаса смотрели на то место, где он только что был.

В конце концов, Эгран не выдержал пытки тишиной и сказал:

— Вот так началась история разумных существ на третей планете группы миров Харат…

— Ей, ты! Подъем!

Я разлепил глаза и уставился на чье-то недовольное лицо.

— Вставай, хронист! Чего разлегся? Дома, что ли? Вставай!

Боги, как все достало! Как надоело! Как…

Ладно, потом на судьбу пожалуюсь. Успеется. А пока надо посмотреть, чего есть поесть, поинтересоваться у генерала, куда он собирается идти дальше, посоветоваться с Игнессой, как переубедить генерала туда не ходить и много чего! Дел, ни смотря на то, что по подземельям мы шастаем только второй день, по горло.

Я вышел из машины и оглядел герметично закрытое помещение. Потолок уходил вверх на добрых три десятка метров, а дальняя стена еле виднелась в сумрачном свете прожекторов. На полу валялись сгнившие кучки чего-то, а землеройки выстроились кольцом, окружая лагерь.

— Это склад. — Изалинда появилась незаметно, подкралась из-за спины, как кошка. — Помещение герметически закрывается. Мы въехали внутрь, проверили воздух, и встали лагерем. Ваши машины не очень-то приспособлены, чтобы в них жить.

— Я конструировал их для другого.

— Разумеется, — она небрежно взмахнула кистью, поправляя волосы. — Вы делали их как средство передвижения и только.

— Разумеется! — передразнил я Изалинду. — Только как средство передвижения. А что планируется на завтрак? — поинтересовался я, меняя тему.

Она загадочно улыбнулась и потянула меня за собой.

А на завтрак были таблетки. Да-да, те самые, которые вошли в моду в середине двадцать второго века, продержались ровно год и сошли на нет. Кому хочется глотать безумно полезную, но потрясающе безвкусную массу, набитую необходимыми человеческому организму веществами? Намного приятнее посидеть за обильным столом, полакомиться многочисленными блюдами…

Ага, многочисленными… Я скептически оглядел чудо генетической и биологической мысли прошлых столетий и закинул его в рот. Военные решили проблему продуктов питания чересчур по-военному. «Самое рациональное в текущей ситуации есть самое лучшее». Какая логика! Какая сила мысли!

А, плевать. Пару дней и на этом проживу.

Я оглядел защитный круг машин и обернулся к Изалинде.

— А почему машины стоят таким специфическим образом? Нам что-то угрожает?

— Не знаю. — Честно пожала плечами девушка. — Приказ командования.

Какой потрясающий намек! Командование — это я и генерал. Значит, я должен знать. А я не знаю.

— Ладно. Пойду выяснять. Компанию составите?

— Бедный-бедный хронист изнывает от одиночества!

— Изнываю. — Честно признался я.

Изалинда посерьезнела и стрельнула глазами к ставшей стандартной кучке археологов, копающихся со сканером.

— Не могу. Меня ждут. Мы пытаемся оценить пройденное расстояние и прикинуть, сколько нам еще ползти. Но из-за помех ничего не получается.

— Ясно. Успехов.

Я попрощался и направился в ту сторону, где предположительно находился генерал. Генерал там находился. Он сидел перед компьютером, и на трехмерном экране отслеживал наше перемещение.

— Почему стоим на месте и не движемся, хотите вы меня спросить? — начал он без предисловий.

— Вот именно. За четыре часа простоя мы могли дойти до почвы.

— А все просто. — Тряхнул седой головой генерал. — Дороги нет. Наши карты подвели. Сейчас археологи ищут обход, но у них проблемы с оборудованием. Так что… пока здесь. Или есть предложения лучше? Что, неужели нет? Тогда свободны.

Конструктивный диалог.

Я здесь никому не нужен. Место хрониста — за пультом следящих систем, а не в недрах планеты. Я попал не туда, куда хотел, но обратного пути нет.

Значит — будем искать выход!

До своей землеройки добежал в три прыжка. Сорвал с сиденья обруч и нахлобучил на голову. Попробуем не просто сканеры, а сканеры лучшего в мире искусственного интеллекта!

«Карлан, ты мастер говорить комплименты. Я от них просто таю!»

Я стоял на аллее внешнего интерфейса. Передо мной, как всегда, гордая и блистательная, расправив плечи и откинув назад голову, улыбалась Игнесса. Когда я додумывал последнюю фразу, обруч оказался уже надет и она заполучила контакт с мозгом.

«Тай, тай! Главное, работай. Цели знаешь?»

«В мыслях читаю!»

«Тогда вперед! Труба зовет!»

Игнесса засмеялась и пропала вместе со всем окружающим меня фоном. Его заменили десятки этажей и уровней, различные ходы, переходы, лифты, лестницы. Темноты не было. Глазам компьютера не известно такое слово. Я видел все. Но сейчас, в отличие от прошлого раза, я не просто любовался видом. Я искал.

Тысячи линий проносились перед глазами, тысячи дорог, но все они обрываются, не дойдя до заданной точки.

Где же ты, путь, где?

Линии, линии, линии… Они накладываются на громадную трехмерную карту, в которую превратилось мое сознание, и тоненькими змейками снуют вверх и вниз. Сейчас, из центра города, с нижних его этажей, картинка совсем не та, что сверху. Она глубже, реальнее, полноценнее.

Путь, где ты?

Линии мелькают. Они ведут в неведомые дали, они стараются изо всех сил, но пока тщетно. Они не способны помочь.

Каждую секунду миллионы комбинаций предлагаются и отвергаются, находятся и теряются, пока… Пока одна из черточек не забирает вверх от нашего местоположения, не проходит под разрушенным заводом, и не спускается вниз сквозь гаражи бывшего жилого сектора. Путь удобен и достаточно широк для машин. Мы пройдем.

«Спасибо, Игнесса. Помогла».

«Стой, Карлан! — Она появилась во всем своем величии, среди облака небесного сияния, в вихре сорванной с деревьев листвы. — Стой, Карлан. Не так скоро».

«Игнесса, ты меня пугаешь!»

«Да, пугаю. — Она пожала плечами. — И что? Ничего. Ты остался жив. Я все еще существую».

«Игнесса, мне пора».

«Именно об этом я и хотела поговорить. Карлан, ты перестал быть собой. Ты спешишь. В спешке ты находишь себя, но это не ты. Александр, опомнись. Я не могу предсказывать будущее, но если ты продолжишь, то оно будет плачевным!»

«Игнесса. — Грустно усмехнулся я. — Игнесса. Ты слишком человечна. Я говорил тебе сотни раз и повторю опять. Ты слишком человечна. Спасибо тебе за это. Спасибо за внимание, спасибо за то, что ты показываешь, какими должны были быть люди в их лучшее время. Спасибо тебе. Я приму к сведению совет. Я не буду спешить!»

«Тогда все Карлан. До встречи».

Она исчезла, и внутри стало неизмеримо пусто. Словно вместе с собой Игнесса унесла часть меня. Очень важную часть, но ту, что была нужна в другой жизни. Там, наверху.

Генерал встретил меня безрадостным взглядом серых глаз.

— Что опять?

— Вот он, ваш путь! — я не удержался и с размаху швырнул на стол пластину с данными. Генерал аккуратно ее подобрал и сощурился, просматривая маршрут.

— Здесь мы пройдем только через мой труп. — После пятиминутной паузы сообщил он.

— Другого пути нет. Чем вас не устраивает этот? Жилые сектора более приспособлены для спуска, чем заводские районы, где мы все время движемся! Да и ночевать можно будет в нормальных комнатах, а не складских помещениях!

— Резервных военных бункерах Времен Отчаяния, — поправил он.

«Времен Отчаяния»… это было тогда, когда туман только-только образовался и начал поглощать квадратный метр за квадратным метром. Времена отчаяния, затянувшиеся на сутки. Но это были долгие сутки, достойные называться Временем.

— Его строили как запасную точку для спасения высокопоставленных лиц. Сейчас он в полной негодности, но раньше мог вполне сносно функционировать для сооружения, возведенного за два часа.

— А-а… — протянул я. — Ясно. Но это не меняет проблемы.

— Если за сутки ничего не найдем, — вздохнул генерал, — то тронемся вашим маршрутом. Но только через сутки. Уяснили?

— Уяснил, — подтвердил я и отправился в машину. Развлекаться.

А развлечение состояло в том, что обруч может давать четкую картинку любого человека. Он позволяет влезть в душу, не привлекая к себе внимания.

Может быть, это и некультурно, но должен же я знать, с кем отправился в безумный (О! Он уже стал безумным!) поход к центу земли!

Генерал.

Седой, лет пятьдесят, но в отличной физической форме. Нос горбинкой, внимательные серые глаза, морщинистый лоб.

Вечный спорщик. Настаивает на своем мнении, даже тогда, когда оно заведомо ошибочно. Переубеждается с трудом, но переубеждается.

Экзоскелет не снимает, даже когда спит, впрочем, все солдафоны его не снимают.

Капитаны. Две штуки. Один — спец по вычислительной технике, может разобрать и собрать кварковый элемент памяти на 1000 Терабайт за полчаса. А элементарную схему «Да-Нет-Может быть» из говна соорудит за четыре секунды. Он у нас отвечает за электронные формы жизни и методы борьбы с ними.

Тридцать лет. Экзоскелет презирает, ходит с переносным генератором силового поля и лаптопом под мышкой. Волосы темные, взгляд внимательный. Обожает получать новую информацию, но говорит односложно.

Вон сейчас стоит около приборов и ругается с каким-то археологом из толпы. Глубинный сканер у них не пашет. Помехи.

С этим понятно. Починит и пойдет дальше. И мы тоже пойдем.

Второй капитан командует остальными военными, не задействованными в инженерной службе, и распоряжается вооружением. Предпочитает сначала стрелять, а потом думать. У каждого собственноручно убитого Старшего вырывает фотоэлемент и надевает на цепочку. Фотоэлементов у него там три.

После столь варварской процедуры робот обливается напалмом, обкладывается ядерными боеголовками, и уничтожатся. Пепел пережигается семь раз до полного перехода в молекулярную структуру.

Этого что-то не видно. Спрятался, гад.

Майор. Один единственный и неповторимый. Считает себя самым крутым. В бою неудачно попавшая ракета оторвала ему половину туловища. Пришлось срочно помещать его в реанимационную капсулу. За отсутствием поблизости хорошей больницы с опытными хирургами, солдаты настреляли кучу последователей, из которых ему соорудили недостающие органы. По всей видимости, заодно с почками и желудками ракета оторвала ему хороший клочок мозга, потому что он полностью лишен воображения, но запоминает все, вплоть до мельчайших деталей. На оценку ситуации ему требуются секунды.

Лейтенант. Молодой, горячий, до ужаса интересный. Он не пропитался военной тупостью, он еще может мыслить, объективно оценивать ситуацию. Из всех военных, пожалуй, самый достойный экземпляр.

Остальные внимания не заслуживали. Что есть человек, что нет. Они замкнуты на себе, в управление не лезут.

Из археологов таковыми являлись почти все. Они всегда сбивались в одну кучу, и ходили кучей, и жили кучей. Исключение составляли Изалинда и доктор. Первая всюду и всегда пыталась влезть и имела обо всем информацию. Источники этой самой информации оставались неизвестными. Второй был человеком крайне умным и широко образованным. Складывалось впечатление, что он может поддержать разговор на любую предложенную тему, начиная от психогенерирующих полей искусственных интеллектов, заканчивая причинами поражения Наполеона при Ватерлоо. И рассказывать о таких разных вещах он будет увлеченно, искренне, правдоподобно, будто сам стоял рядом с Наполеоном, когда он наблюдал за ходом сражения или участвовал в разработке ментального уловителя психогенерирующего поля.

Остальные скучны. Это серая, ничего не выражающая толпа.

Перед ними была серая, ничего не выражающая толпа, каждый член которой занимался своим индивидуальным, лично ему интересным делом. Когда интересы совпадали, делом занимались вдвоем, втроем — уже никогда.

Одни сидели на траве и с наслаждением жрали блох, выколупанных из грязных и спутанных волос, другие угрожающе ухали и стучали себя кулаками по груди, третьи нянькались детьми, четвертые обнюхивали свежий помет на краю поляны.

Это было большое стадо обезьян. Особи приткнулись, где только можно: на деревьях, на камнях, на траве, в воде, вися на лианах, забившись в расщелины каменистой земли. Они все так походили друг на друга, что даже нельзя было различить самок и самцов, — все одинаково заросшие и грязные.

А в противоположность толпе, в сотне метров от нее, на небольшом пригорке стояли, а точнее, висели в воздухе, два человека. На одном были просторные легкие полупрозрачные одежды, другой же выглядел сущим военным — желтый облегающий костюм с нашивками, перчатки, высокие сапоги. Но самое главное в их внешности, то, что выделит их из сотни и тысячи других — это глаза. Подобно нельзя увидеть нигде и никогда. Лишь здесь и лишь сейчас.

Глаза светились. Их свет был столь ярок, что если бы кто-то Могущественный выключил, как лампочку, солнце, они выхватили бы из тьмы немалый круг. Но был день, и странные, пустые, лишенные белка и радужки, лишенные цвета и выражения, изливающие белый, смешанный из всех цветов радуги свет, глаза озаряли лишь брови и веки.

Одетый в военную форму пошевелился и опустился на землю. Трава под ним моментально примялась, доказывая, что удивительный человек не призрак, что он вполне реален и вещественен. Второй искоса посмотрел на него, но позу не изменил. Он все также неотрывно наблюдал за толпой зверей. После секундного молчания первый поднял голову и произнес:

— Знаешь, брат мой, я думаю, что у нас ничего не получится. Мы далеки от созидания. Нас этому не учили!

Висящий в воздухе не сказал ни слова, и, волей неволей, сидящему пришлось продолжить:

— Сколько лет мы заперты здесь, сколько столетий живем за счет оставленных запасов, но так ничего и не добились! Разум не создается искусственно, он сложнее, чем переплетение нейронов мозга, он выходит за уровень вязи нервных клеток! Мы можем щелкнуть пальцами, и любое существо на этой планетке познает все самые сокровенные тайны бытия, но ведь это нам не поможет!

На губах его собеседника мелькнула грустная улыбка. Они слишком хорошо знали друг друга, они на самом деле стали братьями, и они были очень, бесконечно сильны. Они легко обменивались мыслями, но по привычке, стараясь сохранить в себе ускользающие осколки человечности, говорили вслух. Точнее, чаще всего говорил один. Другой слушал и молчал. Молчал не потому, что не уважал названного брата, а потому, что все уже было давно сказано. Миллионы лет — долгий срок, за него можно обговорить все темы, испробовать все развлечения и вконец соскучиться.

Будь ты богом, или будь ты тем, кто выше бога, проблема «чем занять себя» останется навсегда.

— Да, брат, мы можем все, но это все нам не помогает! Помнишь, что было с рептилиями, которые постигли законы магии и получали разум? Они обеспечивали себя вечной жизнью, скрывались в подходящей пещерке и затаивались. И удачно затаивались! Нам с тобой еще ближайшие тысячелетия придется вытаскивать их из нор!

— Не проблема, — решил, наконец, заговорить тот, что был одет в просторные одежды. — У нас впереди вечность. Мы их всех отловим. — Он говорил спокойно и равнодушно. Казалось, что даже упавший в двух шагах метеорит не нарушит его задумчивости.

— Ты точно сказал. У нас впереди вечность. А помнишь слова учителя? «Подобные миры имеют склонность к быстрому и непредсказуемому развитию». Ты видишь это развитие?

Левитирующий как всегда промолчал. Он только немного напрягся, уловив изменения энергетических потоков. Хотя потоки, вырабатываемые изолированной планетой, были слабые, почти неуловимые, но они позволяли заглянуть в недалекое будущее, познать пространство.

К поляне кто-то двигался. Для него, стоящего выше богов, он угрозы не представлял, но для тех неразумных внизу…

— Я его не вижу. Тысячи экспериментов показали, что мы не сможем создать человека наподобие тебя и меня. Наш разум слишком сложен для этого мира, он не укладывается в его рамки, а другого «пособия» для работы у нас нет.

Знаешь, брат, я не выдержу. Пожалуй, я уничтожу себя.

— Как? — опять вступил в беседу второй. — Мы хранители. Нас нельзя убить. Мы бессмертны.

— Можно. Нас можно утопить в энергии. Если я открою каналы и все, накопленное учителем, ринется через меня наружу, я сгорю.

— Не думаю, что это понадобиться.

— Почему?

— Смотри!

А на поляну даже не выпрыгнул, а медленно, красиво вышел саблезубый тигр. Толпа ринулась в стороны. Кто не деревья, кто на высокие скалы, кто просто бегом.

Тигр, уже успевший настигнуть неповоротливую беременную самку, и распластавший ей горло, ринулся к следующей жертве. Это был молодой, здоровый самец, не успевший спрятаться, и оставшийся в самом центре поляны. Он угрожающе оскалился, и присел на корточки, опершись на костяшки пальцев рук.

Тигр зловеще хмыкнул и длинным прыжком покрыл разделяющее его с обезьяной расстояние. Обезьяна не растерялась, а бросилась в атаку. Может быть, это было равнодушие перед неизбежной смертью, а может быть, амок, боевой азарт берсерка, разновидность сумеречного состояния, но такой термин еще долго не появится на третей планете группы миров Харат…

Как известно, кошки обладают молниеносной реакцией и превосходной координацией. Если кошку со всей дури швырнуть о стену, то она оттолкнется от нее четырьмя лапами, сделает сальто назад и опуститься на те же четыре лапы.

Но сейчас врожденная реакция саблезубого тигра подвела. Пальцы, сжатые в кулак, быстрее молнии устремились вперед и достигли цели. Из носа хищника медленно вытекла капля крови и рухнула на пышную зеленую траву.

Тигр удивленно рыкнул и отскочил в сторону, но потом, словно устыдившись своей нерешительности, набросился на врага. В долю секунды обезьяна оказалась прижата к земле. А над ней нависал двумя огромными клинками саблезубый хищник. Обезьяна не могла пошевелиться, но ее длинные руки шарили по земле, пока не наткнулись на камень. И этот камень, крепко зажатый в кулак, ударил по виску саблезубого тигра. Кошка покачнулась и упала. Навсегда.

А обезьяна уставилась на окровавленный кусок гранита и разразилась победным воплем.

— Нам осталось недолго ждать, мой друг. Мы не могли создать разум. Разум создала сама природа. Сейчас мы присутствовали при сцене, за которой через миллионы лет будут гоняться самые известные ученые этой планеты. Мы видели, как появился человек! Немного терпения, и мы станем по-настоящему достойны звания хранителей. Нам будет, кого хранить.

Как бы хотелось потрясти чумной от странного сна головой и начать новый день, но нет, картинка смывается, она растворяется в новом, страшном сновидении.

Зеленый холм, коричневая стена скал, поляна, джунгли, разбросанные там и тут валуны… Это все исчезает. Кажется, что художник поливает растворителем из пульверизатора неудачную картину, и она медленно, слой за слоем уходит в бесконечность, смывается, теряет свое «Я», превращается в безликий и ко всему равнодушный холст, в арену для будущих боевых действий, которые не заставят себя ждать.

Вот растекся холм, джунгли мельчают, редеют, перевоплощаются в болото, болото засыхает, на его месте встает высокий хвойный лес, подпирающий вершинами небо… Но и он исчезает. Теперь горизонт заполняют сугробы, а далеко-далеко, там, где серое небо соприкасается с белыми кристаллами снега, виднеются черные точки. Точки двигаются. Они разрывают бивнями снег, долбят лед и роются в мелкой зеленой поросли.

Изображение мутнеет и мутнеет. Картинка стремительно меняется, но она почти неразличима. Кажется, что льда больше нет, и теперь всюду плескается океан… А может быть, это и не океан, а бескрайние просторы дубовых лесов, качающих кронами по велению ветра…

И вдруг толчок. Последние крохи, подобные еле просматриваемым силуэтом сквозь замерзшее окно зимой, закручиваются в тугую спираль, срываются с поверхности земли и устремляются в ночное небо.

Звезды… Миллиарды, миллиарды звезд… Так много их можно увидеть только отсюда, из самого центра млечного пути…

Опять рывок. Но на этот раз картинка ясна.

Зал. Блики восходящего солнца тонкими полосками ложатся на пол, переплетаясь в неповторимый узор. Они образуют завитки, цветы, они, против всех законов физики, изгибаются и складываются в вязь письмен.

Зал велик. Он так велик, что с одного края нельзя рассмотреть другой. Вместо горизонта — сливающаяся линия колон да серый, плотный туман. Стены зала, выложенные мозаиками, через равные промежутки прерываются широко распахнутыми дверями. У каждой двери стоит человек в просторных одеждах. Иногда они отходят от своих дверей и о чем-то тихо беседуют, но звуков не слышно.

По гулкому коридору, ведущему к залу, сопровождаемый, как верной собакой, эхом, шел Эризан на Гарад, учитель Братства вечных странников и член совета. Его виски покрывала обильная седина, а плечи были сгорблены. Он устал. Он смертельно, предельно устал. Скрываться, прятаться, лгать… Это оказалось еще хуже, чем идти на обман.

Он прожил долгих шестьсот пятьдесят семь лет, и пять из них, от момента получения того проклятого задания, измотали его больше, чем долгие годы учебы и испытаний в бесконечном метании между мирами. Он устал. Его виски выбелила седина, его руки постоянно дрожали, магия уже не откликалась по первому его зову.

Люди удивлялись произошедшим переменам, но он каждый раз отшучивался, что сменил имидж. Седина и морщины подобают его годам, а колдовские трюки можно оставить молодежи. Пусть свежеепосвященные адепты балуются. Учителя, жившие дольше на триста-четыреста лет и выглядевшие вполне молодо, качали головами, но верили.

А он, после очередного осмотра захолустного мира, падал на койку в своем корабле и безуспешно призывал силу Камня, восстанавливая организм.

Эризан на Гарад, в отличие от прочих, знал, что с ним происходит.

Тогда, в далеком прошлом от сего момента, запасая энергию для третьей планеты группы миров Харат, он чуток перестарался. По сути, он сам себя приговорил к обряду отлучения — единственного способа убийства адепта Братства достаточно высокой ступени посвящения. Он сжег те незримые внутренние каналы внутри себя, которые делали его избранным, делали его магом. Теперь за его плечами были остатки былой мощи, пятьдесят лет обучения, да кое-как сохраненная жизнь.

Единственное, что он хотел — навсегда забыть про слово «Братство». Он чувствовал себя древнее самого Верховного. Он хотел отдохнуть, успокоиться, опять стать человеком… Или говоря проще, он хотел умереть.

Но это невозможно. Он учитель. Он бессмертен. Лишь верховный может распоряжаться его существом.

Эризан на Гарад вздохнул и миновал арочный проем зала Совета. Толпа с его приходом смолкла и на него уставились сотни глаз.

«Кажется, доигрался!» — равнодушно подумал на Гарад и прислонился к стене.

Пять лет. Пять долгих лет он скрывал существования целого мира, и вот теперь, кажется, его секрет разоблачен.

«Может быть, оно и к лучшему», — вздохнул Эризан и поднял голову. Перед ним, прижав левую ладонь к гарде темного меча, а правую приветственно направив к нему, стоял Верховный учитель. Его лицо было невидимо за облаком черного тумана, создающего своеобразный нимб.

«Здравствуй, друг мой и верный слуга!» — заговорили в мозгу на Гарада чужие мысли. Член совета низко склонился в поклоне.

— Приветствую вас, Верховный. Счастлив третий раз в жизни лицезреть вас!

«А первый был на посвящении в учителя, да? Помню, помню! Но сейчас разговор о другом».

— По первому вашему слову, Верховный! Я готов служить вам и выполнять приказы!

«О выполнении приказов и поговорим. Заглянул я случайно в отдаленный сектор, в котом есть такая группа миров, как Харат. И с удовольствием отметил, что мое поручение тобой выполнено в точности. Планета отрезана от Камня, да вечно будет он царить в наших душах! И я похвалил тебя, но тут мой взор проникнул глубже, и я узрел, что планета жива! Она полна растительности, на ней появились первые города и разумные люди! Как ты объяснишь мне это?»

«Они смогли. Они протянули. Я не знаю, сколько прошло миллионов лет, но их точно было много. Молодцы. Я правильно выбрал людей». — Но долго молчать в присутствии Верховного было нельзя, и Эризан заговорил:

— Возможно у планеты остались внутренние ресурсы, на которых она и держится?

«Ты лжешь мне, Эризан на Гарад. Ты спрятал от меня целый мир! Ты перекрыл туда доступ энергии Камня, а значит, нам подвластно лишь настоящее этого мира. И будущее и прошлое закрыты. Ты лишил любого адепта Братства возможности проникнуть туда и творить там заклинания! Ты предатель, Эризан на Гарад! И ты будешь наказан!»

Эризан упал на камни, бессильно хватая ртом воздух. Верховный собственноручно убивал его, пропуская через него такой объем энергии, что его хватило бы на уничтожение и отстройку с нуля всего сущего.

Глазана Гарада замерцали желтым, будто свежий, тягучий, только что выкачанный мед, а потом внезапно вспыхнули с пугающей силой, озарив зал ярким светом. Пальцы его скрючились и крошили камень пола, как засохший хлеб, тело выгнулось дугой, кости хрустели, готовые сломаться. Каждая пора открылась, и из них вырывалось наружу то же страшное алое свечение. Из ушей и ноздрей тонкими ручейками стекала кровь, и размазывалась по полу, затекала в щели, заполняла собой полости камня.

Но Эризан на Гарад упорно не умирал. Было видно, что он держится еле-еле, на последних остатках почти закончившихся сил, что бушующая внутри него энергия сейчас разорвет его на мелкие части, но он все равно не сдавался. Его глаза сияли все ярче и ярче, каждая капля крови, упавшая на пластиковый паркет, светилась мягким, розовым светом так, как будто долгое время содержалась под радиационный излучением, лишь эффект свечения был иным — не зеленым, а красноватым.

Он знал, что продержаться сможет недолго. Что сейчас наступит предел, который он не вынесет, и поток энергии превратит его в мелкую кучку пепла.

Верховный вдруг ухмыльнулся и прервал пытку. Обессиленный, на Гарад лежал в луже собственной медленно гаснущей крови, и вдыхал свежий, чистый, холодный воздух.

«Я отменил приговор. Эризан на Гарад лишается всех титулов и ссылается в Сэнию на вечное заключение. До самой его смерти. Это все».

Зал опустел. Только что он был набит людьми, как банка консервов кильками, и вдруг все исчезли. Верховный и члены совета испарились. Эризан привстал, только сейчас осознав, что больше не чувствует Камня. Он больше не был в Братстве. Он снова стал человеком. Он стал смертным.

На Гарад поднялся на ноги и призвал силу. Разбросанные в пространстве крохи начали потихоньку собираться воедино. Он вздохнул, поняв, что ждать достаточного количества энергии придется не меньше часа, и начертил на полу руну. Она слабо засветилась и быстро залатала его раны, сожрав при этом всю доступную энергию, рассеянную по залу.

— А магом я все-таки остался! — пробубнил он себе под нос.

— Остался, остался! — молодой адепт неслышно подкрался из-за спины. — Пойдем. Я сопровожу вас до Сэнии, где вам предстоит провести ближайшую вечность.

— Если у меня хватит сил продержаться целую вечность, — хмыкнул Эризан и направился к выходу.

Третий день экспедиции. После суток бессонных поисков генерал подошел ко мне и сказал, что мы пойдем моей дорогой, через жилой сектор. Но без остановок. Не притормаживая. С максимальной скоростью. До самой почвы. Я согласился, и теперь все землеройки вереницей, нос к корме, идут по побитой автостраде.

Сначала я одел обруч, но, видя, как крошатся опорные сваи под нашим весом, решил его снять. Свалимся, так свалимся. А не свалимся, так и нечего себе нервы мотать.

Но сидел я все равно как на иголках. С каждой секундой мы покидали заводские районы и проникали в глубину жилого сектора. В нем запросто могли остаться свидетельства былой роскоши, счастья, благоденствия. Здесь, в глубинной зоне, недоступной для моих сканеров, могло быть все! И это все я собирался найти, запомнить и сохранить.

А пока мы на предельной скорости шли по автостраде. Пластик кусками выстреливал из-под колес, гусеницы звенели, солдаты за спиной тихо матерились, рассматривая карту.

Слов о том, как они меня достали, уже не было. Я даже хотел сбежать от них. Сегодня утром я собирался сесть в машину с археологами, но мне запретили.

«Начальник экспедиции? — с прищуром поинтересовался майор. — Вот и езжай с начальниками, в первых рядах, во главе войска. А сзади, знаешь ли, никто не командует, сзади другим делом занимаются».

Солдатня загоготала пошлой шутке, а я разочарованно поплелся в свою машину. Сожалел в этот момент я лишь об одном — не умею, блин, с винтовкой обращаться. Я б в него очередь, да пока энергия не кончится, пока он на молекулы не распадется….

Ща, даст мне кто-то винтовку. Придет добрый дядя и скажет: «Держи, Карлан, стреляй! Ты достаточно помучился, настало время мести!» А я радостно схвачу и потяну за курок…

Да. Замечтался.

Скучно-то как! Хоть на стену лезь! И передатчики между машинами я упростил до минимума. Не поболтаешь по ним так, чтоб никто не слышал. Почему не сделал индивидуальную мысленную связь? Почему поставил только общий коммуникатор?

Я надел обруч и закрыл глаза. Самый последний и самый надежный способ развлечься у меня никто не отнимет. А если и попробуют, самим хуже. Я за их жизни не в ответе.

Итак, что там у нас…

«Здравствуй, Карлан».

Нестерпимый белый фон. На нем — точеная фигурка Игнессы в ярком изумрудном платье. Она приветливо улыбается, показывая жемчужные зубы.

«Как всегда великолепна. Интересно, у меня получиться когда-нибудь застать тебя растрепанной и заспанной?»

«Карлан, тебе это надо?» — удивилась ИИ.

«Для разнообразия. А то всегда божественна, как Афродита, сошедшая с Олимпа».

«Льстец».

«Все так говорят», — отмахнулся я.

«Значит, правда».

«Какая ты нехорошая. Нет, чтобы доброе слово сказать?»

«Карлан, — как живая вздохнула Игнесса, — ты ведь по делу. Давай уже, выкладывай. А то я тебя прочитать не могу. Знаю, что нечто подлое задумал, но что?»

«Ага, интересно?» — начал издеваться я.

«Карлан, я на тебя обижусь. Самому поговорить не с кем, а меня грызешь. На свою картинку. Подавись!»

«Игнесса!» — вопль успеха не достиг. Я закружился в колдовском вихре, меня словно приложило о каменную стену, и вокруг — тишина.

Шесть машин вереницей въезжает на широкую площадь. Вокруг — дома. Немного сбросив скорость, они выбирают крайнюю арку слева и медленно заезжают в черный зев. Там, внутри, лабиринт переходов, кварталов, жилых массивов. После долгой работы люди возвращались сюда, в теплые квартиры, в уют домашнего очага…

Тепло, уют… Какие красивые слова. Они совершенно неуместны в наш век равенства и вседозволенности. В душах и сердцах ныне лед. Большая, холодная глыба сокращается семьдесят раз в минуту, проталкивая сквозь себя кровь и охлаждая ее до 273 градусов Кельвина, чтобы дальше пробивалась густая алая жижа, поддерживающая жизнь и калечащая последние останки человеческого…

Шесть машин двигаются. Они режут лазерами стены, гусеницами корежат некогда шикарные паркеты, громят асфальт дорог. Если честно, я даже не заметил, когда пластик сменился асфальтом, когда мы достигли отметки «Ноль».

Вперед, только вперед!

«Карлан, Карлан. Мне порою тебя жалко».

«Игнесса. Ты вернулась. Ты не обиделась».

«Да ну, я не могу на тебя обидеться. Я же просто жалкий компьютер, железка, искусственный интеллект».

«Я усмехнулся и обернулся. На асфальтовой дороге, в простом деловом костюме начала двадцать второго века стояла Игнесса. Я по привычке взглянул в ее глаза, но ничего не увидел. Да и что можно разглядеть в глазах ИИ?

«О чем думаешь Александр?»

«Знаешь, в чем твоя самая большая проблема? Никогда не поймешь, читаешь ты меня или нет. Иногда вроде бы задаешь вопросы, прикидываешься… А на самом деле все знаешь. А иногда — ничего не знаешь, но пытаешься угадать, и бывает, что угадываешь. Как сейчас, Игнесса? Ты шутишь или всерьез?»

«Отвечаешь вопросом на вопрос».

«Стихами заговорила! А отвечаю я как умею. Но если ты так хочешь, то скажу. О тебе».

«Польщена. И чем обязана таким мыслям?»

«Вот я и сам пытаюсь понять, чего это я о тебе думаю?»

«Ладно, пытайся. А пока я хочу тебе показать нечто интересное».

«Интересное? Игнесса, в руинах есть доля живописности, но нет ничего интересного. Руины — это только руины».

«Ага. А в них люди».

Меня бросило вперед и понесло через слои породы. И там, семью уровнями ниже, у красноватого костра сидела группа. Людей! Я видел только их тепло, их призрачные контуры, но это были люди.

«Игнеса, это невозможно!»

«Не знаю. Но если бы я умела удивляться, то я бы удивилась».

«Игнесса, подключайся к сканерам всех машин. Придумай что-нибудь, но мне нужна картинка!»

«Слушаю вас, профессор. Слушаю и выполняю».

Я с силой прикусил губу. Больно. Значит, не сон. Значит, не мерещится. Но откуда живым существам взяться на бесконечной глубине, в отравленной атмосфере?

«Сделано. Задействована компенсационная система сканирующих аппаратов. Выравнивание относительно канала соединения с поверхностью и карте 2457 года».

«Показывай!»

Рывок. Я оказываюсь в узкой, длинной, как пенал комнате. Она завалена всяким хламом, по стенам помещения пляшут призрачные тени, которые каждую секунду изменяют свою форму, превращаясь то в невиданных диковинных зверей, по стартующий с орбиты космический корабль, то в разогревающий лазеры плазменный проектор. В центре комнатушки, у живого, трепещущего огня, сидят три человека. Они одеты однотипно и очень похоже — с ног до головы закутаны в грязные тряпки, давным-давно потерявшие схожесть с одеждой. Рядом с костром лежат непонятные приспособления, представляющие собой ружейное ложе с прикрепленным к нему дугообразно загнутым стальным прутом. Покопавшись в голове, вспоминаю, что это называлось «арбалет».

Двое у костра спят. Они полулежат, завернувшись в свое рванье, а третий держит на коленях странное оружие и периодически оглядывает комнату. Я прохожусь между телами, с удивлением разглядываю живой огонь и шагаю в стенку. Она расступается передо мной, открывая следующую комнату.

Сделав шаг, я содрогаюсь от отвращения, и чуть не отступаю обратно. Сознание бунтует, оно не хочет верить, что я лишь призрак, нематериальный объект, путешествующий в фильме, который разворачивается в моем собственном мозгу.

Пол заполняют копошащиеся живые существа. Они покрыты прочной хитиновой броней, из-под которой торчат крылья. Они стоят на шести шерстистых лапах, а на голове у них длинные шевелящиеся усы. Размер насекомого громаден — около пятидесяти сантиметров. И занимаются они усиленным поглощением человеческого тела.

Рывок.

Я оказываюсь в кабине самой первой машины. Грудь моя усиленно вздымается, давление, наверное, порядочно подскочило.

Люди… в подземелье. Животные. Остались… в подземелье… А наш маршрут…

Пальцы быстро замелькали по сенсорному экрану. Маршрут уже введен и изменить его невозможно. Мы проходим мимо. Мы минуем тот район, где сидели люди. Мы минуем район, где минимальная фоновая радиация. Мы минуем район, где можно жить. А значит…

Я быстро поворачиваюсь к лейтенанту, сидящему за моей спиной, извлекаю из бардачка маленький лазерный пистолет. Генерал настоял, что бы в каждой машине был такой. Тогда я не понимал, зачем. От кого можно обороняться в районе смерти и запустения? А глубже, где МЕБОСы, он не поможет. А вот и нашлось от кого.

— Лейтенант, как работает эта штука?

Лейтенант уставился на меня непонимающими глазами, но объяснил:

— Наводите на врага и жмете вот на эту кнопку. Генератор разрежается, следует выстрел. Чем дольше держать кнопку нажатой, тем сильнее поток излучения. Генератора хватает, в среднем, на пять выстрелов. Полная зарядка осуществляется путем микросинтеза за полчаса.

— Спасибо, — кивнул я, и отключил объективную реальность.

«Игнесса?»

«Да?»

«На каком расстоянии ты можешь мне помогать?»

«Собрались прогуляться по зараженной местности?»

«Именно. Ну да что?»

«До людей дотянем. Три километра гарантирую».

«А идти придется сколько?»

«На прямую — сто семьдесят метров. Пешей дорогой — километр семьсот».

«Спасибо».

Я резко распрямился и ввел в машину команду перезагрузки. Кроме меня, проектировщика, ее никто не знал. Компьютер остановил все совершаемые на данный момент функции и отключился. На пять секунд. Это значило, что пять секунд машина находиться целиком на ручном управлении. Этим я и воспользовался. Дернул ручку, распахнул дверь и выскочил наружу.

Сзади до меня донеслись крики возмущения и ужаса. Ничего, пару миллирентген поймают — не сдохнут. Со мной будет хуже, но, думаю, док отпоит.

— Хронист, быстро обратно!

Я кидаю взгляд через плечо. Лейтенант стоял в проеме и махал рукой. Другой он, как утопающий в спасательный круг, вцепился в борт землеройки.

— Лейтенант, ждите меня! Я вернусь через шесть часов. Слышите?

— Карлан, вы сумасшедший? Радиация!

— Запомните, я вернусь! Задержите машины!

Лейтенант захлопнул дверцу. На прощанье он помахал мне и кивнул. Дай Бог, сумеет уломать начальство не уходить без меня. Иначе… О иначе думать не хотелось.

«А зря, Карлан! Я бы на твоем месте подумала!»

«Заткнись, Игнесса! И без тебя тошно».

«Карлан. Сзади».

«Что?»

«Обернись, я тебе говорю».

Я в очередной раз становлюсь лицом к каравану.

— Изалинда! Марш обратно!

Девушка в тускло мерцающем экзоскелете шла ко мне. Ее черные волосы разметались по спине, а сталь обруча, тоже тускло светящегося черным, откидывала их за спину, формирую своеобразную прическу.

— Ни за что, Александр. Без меня они точно ни шагу не сделают. Следовательно, без меня вы пропадете. Хронисты — слишком большая ценность, чтобы ими раскидываться!

— Без вас, без вас… Изалинда, а себя вам не жалко? Фоновая радиация…

— Шестьдесят процентов поглотит костюм. А остальное… Док вылечит. Вам бы я тоже посоветовала сходить за костюмом.

— Нет. Я никогда не уподоблюсь военным.

— Зря. Среди них есть достойные люди.

— Пока не видел.

«Карлан, а ты победил!» — Вдруг вступила в беседу Игнесса. Правда, Изалинда ее слышать не могла, но для меня она была вполне реальна.

— Что случилось?

«Они собирают отряд. С тобой отправляются еще четыре человека».

— Какие четыре человека?

— Александр, что с вами?

Потрясающее зрелище, я наверно сейчас представлял. Человек, беседующий сам с собой. Нет ничего удивительного, что Изалинда была в шоке. Для меня обе девушки (Ага, девушки… Так. Лучше будет по-другому: археолог и ИИ) представлялись равноправными собеседниками. Попробуйте думать сразу о семнадцати вещах, анализировать пространство, наблюдать за тем, как собирается отряд в землеройках и еще с одной говорить мысленно, а с другой вслух!

— Ничего, нормально, — отмахнулся я и поправил обруч.

«Игнесса, кто там, в команде?»

«Твой любимый лейтенант и три рядовых.»

«Прекрасно. Ждем».

— Александр, не пугайте меня!

— Я и не пугаю. У меня вторая собеседница на проводе.

— Искусственный интеллект?

— Она самая.

Изалинда посмотрела на меня как на сумасшедшего. Для нее все компьютеры на одно лицо. К ИИ можно обращаться только как к кому-то не олицетворенному, бездушному. К сожалению, она никогда не сможет побеседовать с Игнессой. Она никогда не увидит ее. Что такое голограмма? Что такое шлем? Чтобы понять душу, нужен взгляд изнутри, нужно понимать, нужно сопереживать… А как сопереживать чему-то не живому, полученному искусственно?

Ведь он даже и называется: искусственный интеллект. Он не настоящий, он подделка. А то, что он создавался, как слепок человеческого разума? Что любой интеллект несет часть живого человека? Что они тоже могут страдать!

Вспомните историю! Вы же помните, да? Эксперимент по изучению поля, испускаемого мозгом человека? Идея гениального Ивана Плюснина, перенесшего волновую теорию ментального поля на подвижную нейро-электронную копию мозга? О достижении хаотичности носителей? О двухтонном компьютере, мыслящем самостоятельно? О том, как ИИ становились толковее, как их учили не сходить с ума, мыслить быстрее, ограничивали их программами? Помните три принципа робототехники? Конечно, я не скажу, кто их вывел, эти принципы, но я их знаю!

А вы не забыли школьную программу? Или только я, историк по образованию, знаю, что было там, в глуби веков?

Неужели я на самом деле псих? Я верю и доверяю ИИ, я ненавижу военных, опору государства, я не вижу смысла в правительстве, которое, кажется, только и делает, что само создает проблемы, чтобы через два дня начать их решать.

Я псих.

«Карлан!!!»

«Да, моя милая? Что тебе?»

«Я тебя не читаю. Я тебя не то, что не читаю, я тебя совсем не вижу!»

«В смысле?»

«Ты меня не слышишь! Ты закрыл от меня свой поток сознания!»

— Александр, вы меня слышите?

— Да, слышу. — Это вслух.

«Игнесса, тебя я тоже внимательно слушаю».

Достали. Обе. Двое — это слишком. За что я так провинился?

— Александр, вы в порядке?

— Абсолютном. Просто чуток задумался. — Я сделал вид, что меня очень заинтересовала дорога под ногами.

— С вами такое часто бывает?

— Нет, изредка. Когда начинаю мечтать о судьбах вселенной. Но, думаю, мы с вами отвлеклись. Пора.

— Что пора? — не поняла Изалинда и провела ладонью по волосам. Обруч, по всей видимости, искажал привычную прическу и сильно мешался.

— Военные подходят. Вперед. Спускаемся.

«Карлан, знаешь, сколько ты поймаешь рентген за сутки?»

«Не издевайся. Лучше говори, куда идти!»

«Тихо! Мне-то, Александр, все равно. Но если ты будешь светиться, как новогодняя елка праздничным зеленым светом, экспедиция может лишиться руководства!»

— Господин хронист! — около меня вырос военный с сержантскими нашивками. Вот даже какие птички у нас есть! — Господин хронист! Док велел передать вам вот это! Сказал, что бы вы обязательно взяли!

Я принял из рук сержанта небольшую коробочку и распахнул крышку. Внутри лежал клочок пластиковой бумаги, которую используют при упаковке электронной аппаратуры. На нем неровным, плохочитаемым почерком было выведено: «Вам, Карлан, две таблетки в день. Другим — по одной. Таблетки запивайте водой. P.S. Человека более отчаянного, чем вы, я ни разу в жизни не видел. Когда вернетесь, будьте добры, расскажите, куда вы так сорвались! Ник».

Во дела! Не часто увидишь в наше время рукописный текст! И откуда только у дока взялась ручка или карандаш? Не с собой же он их возит?

Я поднял записку и положил ее в карман — как сувенир. Под ней оказались в беспорядке наваленные таблетки, стакан и крохотная коробочка — концентрат воды. При соприкосновении со слюной происходит химическая реакция, и концентрат превращается в жидкость. Три песчинки концентрата дают около двухсот миллилитров чистейшей воды с необходимыми для здоровья минералами и солями.

Однако, док! Восхищен!

Я, не оборачиваясь, махнул рукой и зашагал по узенькой асфальтовой дорожке, тысячу лет назад, так же, как и сейчас, называемой тротуаром.

Их как всегда было двое. Усталых, равнодушных ко всему земному, величественных и вечных. Даже сами их позы выражались вечность. С такой неповторимой грацией и очарованием могут двигаться лишь боги. А что темнить, они и были богами. Были теми, кто присутствовал при рождении человечества, и будет присутствовать при его смерти.

Они взирали на город. Он желтыми высокими стенами поднимался прямо перед ними.

— Пойдем?

— Знаешь, я боюсь.

— Ничего. Мы были около него, когда он только появился на свет, мы следили за его поступками. Он достоин. Он лучший житель этого мира за всю его долгую историю. Мне неведомо будущее, но, я думаю, лучше него никого не будет.

— Я знаю, брат мой, я знаю.

— Мы наделим его силой. Может быть, он сможет то, что не можем мы. Он понимает свой мир, а мы, как бы долго в нем не прожили, никогда не сроднимся с ним.

— Мы — нет. Он — да.

— Идем?

— Идем.

Две фигуры слитным синхронным движением, наполненным непонятной, миллионолетиями отрепетированной пластикой, сдвинулись с места. До открытых ворот города оставалось не так уж и много.

— Плохо? — заботливые руки обхватили меня за плечи. Я разогнал круги перед глазами и первым делом полез к аптечке дока. Таблетка против радиации прошла в горло незаметно, будто ее и не было. Вторая, восстанавливающая, хуже, будто глотаешь камень с кулак размером.

— Карлан? — Лейтенант подхватил меня сзади и рывком поставил на ноги. — Господин хронист, вы в порядке?

— Что это было? — кое-как выдавил я. Кости похрустывали, голова была готова оторваться с шеи и начать автономную жизнь, как безымянный герой старорусской сказки.

— Ловушка. — Лаконично пояснил рядовой из дна ямы, в которую я имел честь провалиться. — И еще какая! Ни разу подобного не видел!

— Тихо там! — гаркнул лейтенант. — Как она сработала?

— Проще некуда. — Я помассировал многострадальную шею, отстранился от Изалинды и спрыгнул вниз. Обшарил дно взглядом, остановился на своем обруче. Он сумрачно поблескивал серебром в слепящем свете фонарей. — Механика. Я наступил сюда, створка опрокинулась, я рухнул на дно. Вот этот трос, — я показал пальцем на плетеную веревку, оплетающую систему бобин, — должен был поднять колья на дне. Но во время падения я инстинктивно зацепился за него руками и порвал. Колья не поднялись.

— Хронист, да ты счастливчик! — донесся нечленораздельный выкрик из группки солдат. Что было сказано, я понял не сразу. А когда понял, произнесшего было искать поздно.

Эх, времена средневековья б щас, когда за «ты» на кол сажали!

— Согласен. Мне повезло. Второй раз родился. Правда, шея болит, но, думаю, скоро заживет.

— Постояли, хватит. Двигаемся! — приказал лейтенант. — Но на сей раз я первый. Господин хронист, вы меня слышите?

— Четко и ясно. — Соврал я. В мозгах бродил подлый туман. Никогда раньше терять сознания ни от удара по затылку, способного сорвать голову с плеч, ни по какой другой причине не приходилось. Я был потрясен, я был шокирован, я был в ужасе.

Миллиметр до смерти. Меня спасла случайность. Господи!

Внешне я пытался держать некую маску, а внутри меня царствовал беспредельный ужас и страх. Сейчас я был даже счастлив, что обруч при падении спал. Он не обхватывает мои виски, а значит, Игнесса не может меня читать.

— Вам, наверное, не по себе, да? — Изалинда имела странное свойство подкрадываться незаметно, как кошка. Ее нет, ты идешь в прострации, придерживаясь направления, оглядываешься по сторонам и никого не видишь. И тут — бац! Она! Откуда, как? Непонятно.

— Я идеально себя чувствую! — Подташнивает от радиации, да? Ну конечно, от радиации! Страх и спазмы в желудке это две совершенно не связанные вещи. И ноги от радиации подкашиваются. Она ведь такая, всепроникающая!

— Александр, у вас в глазах все видно. Они стеклянные и неживые!

— Я…

— Страх — это не позор! Вы ведь читали мой отчет? Знаете, каково это, когда человек срывается в пропасть? И от него ничего не останется! Его нельзя будет похоронить! Лететь — километры!

Страх естественен. Он не чужд человеку. Не закрывайтесь в себе, найдите силы посмотреть вокруг себя и принять мир!

— Я… Я просто не привык.

— Мониторы — другое? — она улыбнулась и исчезла. Точнее, приостановилась и пристроилась к рядовому, шедшему позади. Я не успел отреагировать, и ноги сами вынесли меня на один уровень с лейтенантом.

Да, мониторы — это другое.

И опять некоторое время идем молча. Такова особенность современности: лично никто не общается, вести диалог можно только через сеть. Видеть, слышать, реально ощущать собеседника, быть способным дотянуться до него рукой — необычное явление.

Я шагаю рядом с лейтенантом, пытаясь придумать предмет для беседы. В голову ничего не приходит. Есть вариант надеть подобранный обруч и посоветоваться с Игнессой, которая точно сумеет дать дельный совет, но мне слишком не хочется перед ней раскрываться. Она увидит мой страх. Она обязательно почувствует его, даже зарытый на самое дно моего внутреннего «Я».

Компьютеру ее производственной мощности ведомо и сознательное, и подсознательное. Спасу нет. Поэтому приходиться вращать обруч на указательном пальце, почти уподобившись доку, вечно что-то теребящему в руках.

Жаль, я не маг и чародей, заглядывающий в людские души и в совершенстве познавший себя. Я ребенок своего времени, я выполняю предназначенную мне работу, и ни на что более не способен. Жалкая попытка убежать от самого себя результата не дала. Я был хронистом, стал обычным историком. Поменялись слова, титулы, меня обозначающие, поменялось отношения людей ко мне и мое место в социальной иерархии, но не поменялся я. С ехидной насмешкой собственная память стучится в ворота мозга и напоминает об этом.

«Ты это только ты Карлан, жалкое ничтожество, полезшее, куда тебе не следует. За тобой наблюдают, за тобой следят, а ты эгоистично идешь к загадке собственных снов, обрекая других на страдание.

Ты натягиваешь маски геройства и командирства, ты лезешь выше и выше, притворяешься каменным и неприступным, не понимая, что для истинного психолога — твоя игра не сложнее детского мата для шахматиста. Что твои маски, кто ты под ними? Ответь себе, Карлан. Пойми себя».

— Пришли. — Лейтенант скинул с плеча винтовку, прикоснулся к сенсорному экрану на рукоятке, запалив несколько лампочек. Остальные солдаты последовали его примеру.

— Это здесь? — шепотом спросил кто-то из рядовых. Его сосед шикнул, заставив товарища замолчать.

Да, это было здесь. Сплошная металлическая дверь, отделяющая от внешнего мира целый район, скрытый за толстыми стенами небоскреба. Шершавая стена, несущая на себе тонны и тонны верхних этажей. Закрытые пластиковыми ставнями окна, не пропускающие внутрь неосторожный взгляд. Толщи породы и неприступных стен, искусственная система жизнеобеспечения, минимум радиации.

Именно такими предстали перед нами ворота в жилой сектор.

— Может быть теперь, Карлан, вы скажете мне, какого хобота мы поперлись в такую глухомань под непрекращающимся обстрелом ионов радиации? — Шепот лейтенанта резанул по ушам как рев мамонта, пронзенного сотней стрел и копий.

Что я мог ему сказать? «Люди! Там люди! Там живые люди! Но ваша устаревшая слепая аппаратура этого не видит! Поверьте мне, поверьте сумасшедшему психу-историку!»

Поверьте… поверьте…

А они поверят? Они воспримут меня всерьез? Или они решат, что я на самом деле свихнулся? И в правду, какие люди под слоем жесткого рентгеновского излучения, в сотнях метров от «чистой» зоны, у самого основания белых башен, без света и почти без кислорода? Ответ однозначный: никаких. Люди в подобных условиях не живут. Но я видел. Я себе верю. Не до конца, но все же…

И пусть моя жизнь стала похожа на вечную загадку изобретенной Лемом планеты Солярис. Когда-нибудь, когда я спущусь вниз и своими глазами увижу Храм, по проекции которого я имел возможность побродить лишь виртуально, я узнаю ответы и разгадаю тайны. Я в это верю. Без веры человеческая жизнь бесцельна. Без веры остается только забраться на верхушку белой башни и спрыгнуть с трехкилометровой высоты. Без веры и надежды жизнь напрасна.

— Карлан! Господин хронист!

Я сложил руки на бронированной двери и положил на них голову. На меня накатывали тошнота, апатия, непонятная, бесконечная усталость. Такой не было даже от трех суток беспрерывной работы. Я готов был сползти на пол, закрыть глаза и забыться тяжелым сном, наполненным дьявольскими кошмарами. Правда, когда я проснусь, мне не будет легче. Тело не отдохнет, разум останется разбитым. Ну и пусть, правда? Мгновения забытья этого стоят.

— Ищите вход, лейтенант. Мы должны попасть внутрь. Мы должны открыть двери так, чтобы они захлопнулись за нашей спиной, а потом выпустили нас обратно. Ищете вход. Я тоже буду искать.

Впервые за несколько часов я поднес к голове обруч. Секунда нерешительности, и он опустился на мои виски.

«Здравствуй, Карлан».

«Привет тебе, Игнесса».

«Пытаешься закрыться? Что-то скрываешь?»

«Забудь. Мелочи жизни. Я к тебе по поводу двери».

«Надо отыскать вход и выход».

«Верно. И я не представляю, где он может быть. Стена кажется совершенной, монолитной. Но дорога упирается именно в это место. Не могли же дорогу строить зазря?»

«Вообще-то ее могли строить для обслуживания или для погрузки мусора».

«Не приемлемая версия. Игнесса, я же знаю, ты соображаешь намного быстрее меня, ты уже наверное, нашла ответ. Скажи, а!»

«Нет, не нашла. Но я поищу. Жди».

«Ждать? — переспросил я. — Сколько ждать?»

«Не знаю. Просто жди. И ищи сам».

Как все просто и даже капельку наивно. Ищи и обретешь.

Я мотнул влево вправо головой так, что шея хрустнула, расправил плечи и мелкими шагами направился вдоль стены. Бетон, сталь, крепчайшие опоры, ядовитый воздух, бледные лучи фонаря, выхватывающего из вечной тьмы объект за объектом. За моей спиной вращались поисковики, сканеры пытались пробить толстенные стены, но их одиночной мощности явно не хватит. Для этого нужно все, что мы имеем на шести машинах. С другой стороны, машины сюда не подведешь, а с большого расстояния больше, чем уже узнал, не узнаешь.

Поэтому придется вручную, водя закованными в перчатки пальцами по стене искать вход.

— А может шаркнуть аннигиляторами, и ну их всех? — раздался за спиной приглушенный голос. — Радиации здесь и так хватает!

Так вот оно что! Они и аннигиляторы прихватили! Уместили как-то стокилограммовую установку эммитера и источник предварительного поля на наши машинки. Или они их не собрали? Лежат себе аннигиляторы в разобранном виде, никому не мешают, а потом раз, и все! Скромный взрыв, громадное количество энергии, камни плавятся, а воздух горит…

Я отвлекся от поисков и оглянулся.

Черная бездна сверху, снизу, с любой из четырех сторон света и на каждом из тридцати двух морских румбов. В ней узкими лучами проглядывают косые лучи электрических фонарей. Солдаты расползлись во все стороны, они, как неумелые щенки, ползают чуть ли не на брюхе, отыскивая дверь. У развилки огибающей здание дороги выхода на основную трассу стоит Изалинда. В ее руке фонарик, а на глазах светоусилительные очки. Без фонаря они совершенно бесполезны, так как усиливать нечего. На наших машинах-землеройках вместо фар стоят объемные сканеры, которые «ощупывают» поверхность и создают трехмерное изображение. Затем лучи лазером выделяют основные цвета и компьютер натягивает на полученные объекты текстуры, получая почти реальную картинку.

На солдата такое оборудование не повесишь — много весит, да и лишнее изображение совершенно ни к чему. Мы не в боевой поход идем, в конце концов!

А зрелище, и впрямь, красивое и неповторимое. Я немного отвлекся, задумался. Солдаты за это время успели расползтись еще дальше. Представьте: глубина пещеры. Вокруг нет абсолютно ничего, и вдруг где-то там, вдалеке, вспышка света. За ней следует другая, немногим выше. И еще, еще…

Огни горят, увеличиваются в размерах, приближаются и удаляются, иногда гаснут, но всегда вспыхивают вновь. Волшебная мистерия, колдовство. Ощущаешь себя не полноценным участником, а зрителем, словно ты надел обруч, и оказался в центре фильма о далеких звездах, о контакте человека с иными цивилизациями, о путешествиях и приключениях. Ты все видишь, слышишь, ощущаешь, но до самого последнего момента, до самой «хепи-эндовской» развязки тебя не отпускает чувство нереальности происходящего. Ты не среди звезд, ты в кресле, дома, с обручем на голове. Ты являешься зрителем фильма или участником очередной «реалити-игры» с эффектом полного погружения.

Огоньки и выхваченные из тьмы полоски света словно плывут, преодолевая сопротивление упругой, как вода, среды. И тьма под огнем фонарей кажется чем-то несущественным, далеким. Фонарь и узкий луч света — он «здесь» и «сейчас». Остальное: тьма, далекие землеройки, мир поверхности в километрах и километрах — его нет.

Странно, да? Реальность в нереальности. Все кажется несуществующим, но среди этого несуществующего что-то лучше, чем все остальное.

Ха. Дозадумывался. Скоро можно будет опубликовывать философский труд на тему реального и нереального. Об этом уже писали сотни раз, но повторение не повредит. Каждый историк хоть чуточку, но философ.

Я улыбнулся, проглотил очередную доковскую таблетку и прислонил руку к стене. Где-то есть вход. Он обязан быть, но найдем ли мы его? Или мой сумасбродный поступок, игра ва-банк, так и останется игрой? Я поставил на одну единственную карту все, что мог. С одной стороны меня ждали радость от доказательства невозможного, а с другой — позор и кривые насмешки. Если препятствие не будет преодолено, я упаду в глазах всех сейчас доверяющих мне людей. Мое одиночество будет полным. Как одиночество космического корабля, затерявшегося среди звезд.

Какое точное сравнение: космический корабль среди звезд! Вокруг меня бездна, вокруг меня чернота, и лишь одинокие вспышки фонарей, подобно сияниям раскаленных газовых шаров в сотнях световых лет озаряют пространство. Я и один. Все вокруг иное, не мое, чуждое человеку. Он раз и навсегда забыл собственную историю, он отрекся от нее, заперся за холодным свечением куполов и отгородил мертвой зоной силовых полей нижний уровень от уровня крайнего.

Он решил откинуть все ненужное, нелепое, дикое. Он отбросил, как не существующую, ту эпоху, когда люди убивали людей, когда в пищу употреблялось мясо животных, когда в воздухе кишели миллиарды бактерий, когда не существовало станций на Луне и Марсе. Он стал жить независимо, жить лучше, чем он жил, но он потерял свою историю. И теперь, спохватившись на рубеже тысячелетий, он решил наверстать упущенное. Он создал «Клионис», он возродил такую науку, как «археология» и профессию «археолог». Он решил снова поверить в свое величие. А сам? Он даже не может отыскать элементарной двери внутрь бронированной опоры, на которой зиждется его современный мир.

А мир стоит независимо от слабых или сильных сторон человека. Миру все равно. Раньше он исправно подкидывал ему все новые трудности и опасности, а сейчас он также исправно обслуживает все потребности и желания человека, он исправно усиливает или ослабляет параметры аннигиляции куполов, создавая тем самым управляющий сигнал, воздействующий на спутники и планетарные станции. А станции и спутники выполняют поручение и посылают обратно свой сигнал, которые непонятным образом изменяет туман, а соответственно, и его воздействие на аннигиляцию. Аннигиляция создает собственный радиосигнал, которые принимают передатчики. Так мир человека выходит за пределы Земли, и там тоже устраивают необходимый этому самому человеку мир. И что с того, что ни одного человека на Луне или Марсе не осталось?

Мир стоит, потому что ему положено стоять. И человек его вершина. Венец его. Он тоже стоит, но, в отличие от мира, он может рухнуть. И тогда, с исчезновением человека начнет крошиться и рассыпаться мир. С исчезновением человека он лишиться своей опоры и постепенно разрушится, искалечит сам себя и, в результате, немой и безжизненный, навсегда забывший, что такое осмысленное движение, войдет в вечный в сон, в анабиоз, из которого выйти ему не суждено будет никогда.

В тот самый момент, когда пропадает жизнь, должна исчезнуть и смерть. Иначе никак.

…Пляшут, пляшут огоньки солдат. Несутся мгновения, усердно отсчитываемые ударами сердца. Мучаются воины тридцатого века, пытаются достать невозможное, пытаются отыскать дверь. Глухо молчит, погрузившись в глубокий транс, Игнесса. Время бежит.

И лишь я неподвижно замер посреди движения вселенной. Я наблюдаю. Я хронист, мне положено. Подобными словами отговариваются малые дети. «Я разбил раритетную вазу двадцать второго столетья, но я маленький, если я не разобью вазу в десять лет, то в двадцать я ее точно не смогу разбить, понимаете?» И содеянное зло сходит ему с рук.

Я как ребенок. Я плыву против течения, с той лишь разницей, что он знает, зачем это делает, а я нет.

Сейчас, по всем законам и канонам, я должен стремиться к выполнению собственной мечты, пилить в неизвестность, ломать препятствия и рушить заграждающие путь стены. Но я не знаю, какова моя мечта. Узнать больше? Понять себя? Обрести смысл жизни? Детство. Над подобной чушью могли ломать голову и писать философские труды монахи-аскеты шести прошлых тысячелетий, а никак не современности.

Я ринулся в поход за призраком, узрев невозможное — сны, в последнее время дико складывающие в логическую цепочку (что раньше бывало крайне редко), сошлись с реальностью.

Невозможное случилось. Два мира, мир повседневно окружающий нас, мир приевшийся, мир, единственный подразумеваемый, скрестился с миром ирреальным, миром грез, миром мечтаний. И это при всем притом, что любые обследования показывали: «А. С. Карлан никаких сновидений видеть не должен. Ночами его мозг чист от излишнего возбуждения. Он спит как младенец, без сновидений». Вот так вот. Наука поперла против меня. В первый момент, когда я увидел подобный результат, меня охватил шок и истерика. Я подумал, что схожу с ума, но то же самое обследование ясно показывало — помешательства у меня нет. Оставался вариант, что все, абсолютно все, что я вижу — вымысел, фантазия, галлюцинация наркомана Петрова, который, в свою очередь, является галлюцинацией алкаша Сидорова!

Тогда я ввел запрос в компьютер и он выдал мне выдержку из книги Лема «Солярис». В школьную программу он не включен, так что имя его я услышал впервые. Но способ он предлагал действенный. И я им воспользовался.

Если все вокруг галлюцинация, то я могу взять справочник и посмотреть в нем определенную величину, а потом рассчитать ее самому. Числа не совпадут, если я сумасшедший. В обратном случае…

Я взялся за определение прорисовки лазерным лучом кубометра красного цвета при температуре, с отклонением от нормы в три градуса. Считал сам, выводя пером строчки формул на пластике. Энергетическими листами пользоваться я испугался.

Числа совпали. Полностью. Значит, я на самом деле находился в реальности, а не лежал в палате номер шесть желтого дома какого-то там века. Я был здесь и сейчас.

Вместе со своими снами.

Первый раз они нагрянули в мои двенадцать лет. Тот сон я не забуду никогда. Впрочем, как и все, что мне снятся длинными, мучительными ночами.

Странный человек с тем типом лица, который можно налепить на каждого третьего в разношерстной толпе. Неприглядные черты, обычный разрез глаз, лоб, нос… Ничего приметно. И все же что-то в нем было. Что-то, что заставляло людей при его виде вздрагивать и уступать дорогу. На вид ему с одинаковой вероятностью можно было дать и тридцать, и сорок и пятьдесят лет. Из него получился бы идеальный шпион и убийца, но он им никогда не был. Он просто преследовал свои собственные, никому и никогда не доверяемые цели.

А цели привели его в горы, в туннели и коридоры, бродить по которым опасались даже их исконные обитатели — непонятный низкорослый народ, людьми не являющийся. Верхние ярусы пещер он прошел легко — там было светло и чисто, там были жилые помещения, библиотеки и столовые непонятного подземного племени. Но его путь лежал дальше. Он отказался от проводников и двинулся вглубь.

…Наверное, это был центр земли. Кожу обжигал неимоверный жар, к каменным стенам коридора невозможно было притронуться. Человек уже давно опустился ниже уровня, на котором плещется вода внешних морей и океанов.

Расщелины, пещеры, шкуродеры были его надежными проводниками. Он спускался ниже и ниже, тратил драгоценное масло, подпитывая дохленькую чадящую лампу, он голодал, так как провизия давно кончилась, но он шел.

Он не знал, что ждет его там, в конце пути. Там могло быть что угодно, даже пустота, хотя, пустоту на месте своей мечты он вынести бы не смог. Пусть лучше там окажется нечто непредставимое, невозможное, но все-таки окажется. Иначе его жизнь и затеянный им поход не имели никакого смысла.

Если бы его спросили, зачем он полез так далеко и глубоко, он бы не ответил. Сказал бы, что ему надо, что это его путь, и он пройдет его до конца, а любого, кто попытается его с этого пути столкнуть или встать рядом, он без промедлений отправит в мир лучший, называемый «посмертием».

И он шел. Он сбился со счета собственных шагов, он не знал, сколько дней не видел солнца, но шел. И он добрался.

Когда жажда и усталость предельно измотали его, когда он готов был упасть, чтобы больше никогда не встать, впереди появился свет. К этому времени у него не осталось ни грамма масла, и он шел, как слепой.

И вдруг — свет. В мышцы должны были влиться новые силы, появиться энергия, но подобного не случилось. Человек просто тупо полз и полз дальше. Там его цель и он до нее доберется. Любой ценой.

Наконец, кишка коридора закончилась. Он буквально выпал в громадную пещеру, освещенную ярким алым заревом. Удар с высоты трех его ростов оказался силен. Человек вскрикнул и потерял сознание. В себя привела его… нет, не боль. Он очнулся из-за ощущения того, что вся его жизнь может пойти насмарку, что он может умереть в шаге от цели. Человек поднялся, и хромая, жмурясь от слепящего багрового зарева, побрел. Куда? Дальше, в центр, там, где поднимался громадный, острый, как меч гладиатора, кристалл. Камень. Красный Камень.

Человек упал подле него на колени и прижался к нему лбом. И в тот же самый момент усталость сгинула, мышцы наполнились новыми силами… Его глаза, до этого — голубые, как ясное апрельское небо, вдруг наполнились алым-алым, как только что пролитая кровь, как и сам Камень, цветом. А потом глаз не стало видно. Всего человека окутал непонятный серый не то туман, не то хмарь… Как будто пытаешься во что-то смотреться на большом расстоянии. Кажется то одно, то другое, очертания расплываются и меняются. То же самое случилось и с ним. Человек словно пропал, хотя по-прежнему находился в зале с Камнем посередине.

Это был древний Камень. Он был тем единственным, что сохранилось со времени самого первого, предначального взрыва. Он был тем, что существовало до взрыва, и тем, что этот взрыв породило. Он хранил память обо всем во вселенной. Да, по сути, он и был вселенной. Только он никак не мог эти знания применить. Ведь он был только Камнем. До сегодняшнего дня.

— Я буду выше всех, — прошептал, заворачиваясь в плащ, он, Человек и Камень сразу. — Я буду Верховным!

Человек поднялся с колен, улыбнулся и пропал во вспышке багрового пламени. А я проснулся в холодном поту. В моем сне не было ничего страшного, но он внушал странную и непонятную дрожь. Ужас и страх перемен, что ли? Я не знал тогда, не знаю и сейчас.

Ради этого я стал хронистом. Я просто пожелал в свои детские годы, а потом вдруг оказалось, что у меня и вправду уникальный мозг. Мозг хрониста. Правда, вопреки заверениям докторов, видящий сны.

В конце концов, я смирился. Я научился забывать кошмары, не обращать на них внимания. Но они исправно преследовали меня сначала редко, а потом все чаще и чаще, пока не стали являться каждую ночь. Я смирился. Человек, он может все. И я смог. Я растворил сны в себе, я сделал их своей частью, а на руку или ногу жаловаться не приходится. Он или есть, или ее нет.

«Карлан, тебе придется смириться».

«Нет дороги?»

«Если военные соберут аннигилятор и сломают стену, она будет. А так — нет. Естественный вход в здание находится на противоположной стороне дома, семь километров с копейками напрямую, двести восемьдесят семь километров и четыреста три метра чистого пути».

Я вздохнул и сполз на асфальт.

«Как все плохо».

«А что ты ожидал? Подземелье распахнет перед тобой все тайны? Подобное не открывается людям с бухты-барахты! Над загадками надо ломать голову, отдавать им самого себя, жить ими, и лишь тогда скрытая суть вещей станет тебе доступна!»

«Игнесса, — взмолился я, — не надо! Мне так плохо никогда в жизни не было».

«Оно и ясно! Ты сейчас свои параметры не видишь! Тебя надо срочно в медицинскую камеру, на реанимацию».

«От радиации такого не бывает. Эффекты другие. Во-первых, тошнота…»

«Карлан, не забывай про таблетки! Он сцепляют ионы и выводят их наружу. Этот процесс не проходит бесследно».

«Я понял тебя, Игнесса. Мы возвращаемся».

ИИ промолчала. Я сорвал с головы обруч и пошел к лейтенанту. Он отзовет солдат, и мы продолжим наш поход к центру земли. До уровня почвы оставались жалкие метры.

…Путь к машинам я почти не заметил. На сознание наплывали отупляющие волны, перед глазами все плыло, желудок сжимался в рвотных спазмах. Когда на горизонте вместо серого сумрака показались стройные серебристые бока землероек, я даже и не понял. Просто дошел до головной машины, встал в сооруженную камеру, на которую мне указал майор, тот самый, что отвечает за инженерию. Встал, закрыл глаза и ждал, когда меня выпустят. Странно, но процедура помогла. Слабость улетучилась, а вот усталость, словно таскал тяжеленные глыбу две ночи подряд, осталась. Я уселся в свое кресло, прикрыл глаза. Спать нельзя. Спать — непозволительная роскошь в моем случае. Надо продержаться до стоянки, надо увидеть, как машины пробьют почву и начнут долгое-долгое погружение на заветные километры.

Скоро лазеры вгрызутся в поверхность грунта, и мы начнем спуск. Почти к центру земли.

Когда я откинулся на своем кресле, то ощутил чей-то внимательный взгляд. Моя голова медленно, словно чужая повернулась. Ну конечно! Как я и предполагал! Генерал собственной персоной!

— Вы хотите прочитать мне курс лекций «О поведении в боевых условиях»? — поинтересовался я, еле ворочая языком.

Генерал скривил лицо, оголяя зубы в оскале.

— И не думал. Просто хотел сообщить вам, что ваш фокус с перезагрузкой системы больше не повториться. Даже не мечтайте. В ваше отсутствие мы перекопали все машины. Остановить их по своему желанию вы больше не сможете. Вам все ясно, господин хронист?

— Яснее некуда.

— Вот и замечательно. — Генерал приподнялся и собрался уходить.

— Ах, да! — в голову пришла великолепная идея. Общество военных, не способных связать и двух слов мне изрядно надоело, а под шумок можно от них смыться. — Господин генерал!

— Что? — господин генерал гневно обернулся, уставившись на меня бледными, прозрачными зрачками.

— Позвольте ехать в машине с доктором, а то мне что-то не очень хорошо.

— Помереть боишься? — злорадно хмыкнул военный, в очередной раз подтвердив свое мнение о «жалких штатских». — Хрен с тобой, иди! Спасай жалкую шкуру!

Я попытался изобразить приличествующее к месту заискивающее выражение, но кажется, получилось презрение и отвращение. Плохой из меня актер, не умею притворяться!

— Премного благодарен. Разрешите идти?

— Иди!

Я тяжело поднялся и распахнул дверь. Когда створка закрывалась, меня догнал окрик:

— Помни, за тобой будут следить!

Ох уж мне его манера разговора! То «ты», то «вы», не разберешь!

Добредя до крайней землеройки, я открыл крышку и ввалился в кресло. Краем глаза успел заметить, что несколько солдат в защитных костюмах поверх своих не снимаемых экзоскелетов демонтируют кабину, выводящую из живых клеток ионы, занесенные в организм жестким излучением. Как она работает, я, к сожалению, не знаю. Моя профессия связана с мыслящей техникой и, в крайнем случае, с техникой, обслуживающей мыслящую технику. Еще немного я разбираюсь в технике, которая обслуживает технику, обслуживающую мыслящую технику, но самую-самую малость. Медицина и биология в мою компетенцию не входят.

В машине, кроме доктора, никого не было. Он сидел на заднем сидении, вольготно раскинувшись и, по обыкновению, вертя в руках коротенькую железячку.

«Скоро тронемся. — Вяло подумал я. — Скоро мы погрузимся под землю».

— Карлан! Ты? Тебе что, плохо?

Доктор, как всегда, в своем репертуаре. Медицина — превыше всего и на первом месте. Видимо, она на самом деле — его призвание. Есть такие люди, для которых работа — величайшее наслаждение и радость в жизни. Он из подобных. Слово «лечить» для него равнозначно слову «дышать». Без кислорода человек не продержится более пяти минут, без пациента доктор не продержится и суток.

— Успокойтесь, я в норме. Может, стимулятор-другой для подержания нервной системы и не помешает…

— Да ты что! В твоем-то состоянии!

— Но так как состояние у меня отвратительное, — продолжил я, словно не заметив, что меня перебили, — и стимуляторы мне противопоказаны, остается держаться на силе воли и дружеской беседе.

— Я тебя не понимаю! — Док развел руками в знак того, что да, он меня не понимает.

— Как вам сказать… Мне надоело общество военных, и, сыграв на их слабостях, я вырвался сюда. Здесь я надеялся получить теплое ободряющее слово и чего-нибудь горячего, вкусного и нетаблетистого.

— Нетаблетистого — это не в форме таблетки?

— Совершенно верно мыслите.

— Могу предложить только чай. Я взял с собой немного.

Теперь настала моя очередь удивиться. Никогда раньше не слышал о таком понятии, как «чай», о чем и спросил дока.

— Тебе понравиться, — посулил он и перегнулся за спинку сидения. Немного погодя он появился с продолговатым предметом.

— Это фляжка, — пояснил он.

— А-а! — протянул я, сделав вид, что все понял. Мозг обшаривал все закоулки школьных времен, поднимал листы учеников, проекционные карты, исторические выкладки, но ничего вспомнить не мог. Видимо, про чай я никогда раньше не слышал.

— Держи! — доктор впихнул мне в руки горячий стакан. В нем, заполнив форму до середины, плескалась мутная, желто-коричневая жидкость с мягким запахом.

— Пить? — спросил я и взглянул на дока. Тот, показывая пример, отхлебнул из своей кружки. Немного поколебавшись, я сделал маленький глоток.

— Ну, как?

— Съедобно! — честно признался я, ощущая, как теплая волна скатывается в желудок, а в голове немного проясняется. Заменители сна, конечно, дают лучший эффект, но о подобной роскоши в наших полевых условиях и мечтать не приходится.

— Проснулся?

Я утвердительно кивнул головой. На самом деле, реальность стала восприниматься заметно яснее.

— Ты еще кофе не пробовал! — посулил док. Что такое кофе, я решил не вспоминать. Бесполезно. Все равно в памяти ничего такого нет.

Когда моя кружка опустела и перекочевала обратно к гостеприимному хозяину, я счастливо набрал полные легкие воздуха, с шумом выдохнул и понял, что в ближайшее время мне ничего от жизни не надо.

— Док!

— Мм? — экспедиционный врач зарылся в свое оборудование, не меньше половины из которого, как я начал подозревать, составляла необходимая для дока мелочевка, типа чая и кофе.

— Расскажите что-нибудь!

Док повернул ко мне седеющую голову.

— Рассказать?

— Ну, да.

— То есть, ты хочешь поговорить, а мне предлагаешь выбрать темы для разговора?

Это было не совсем то, что мне хотелось, но на худой конец и такое сойдет. Не получится послушать, так сам языком поработаю, авось дольше не засну.

— Валяйте! — я устало махнул рукой, и приготовился слушать, аргументировать и контратаковать. Док немного призадумался, почесал железячкой, которую вращал в пальцах, ухо, а потом, как ракета сноп огня, выдал:

— Карлан, ты веришь в Бога?

— Кхм!

Мой рот открылся и тут же закрылся. Вопрос походил на ведро холодной воды, вылитой на сонного человека. Надеюсь, уточнять, что сонным человеком был я, не нужно?

Глядя на мою растерянность, доктор решил сам продолжить разговор.

— Ну, Карлан, — улыбнулся док, — отвечай! Это твоя идея поболтать, а не моя.

— Пожалуй, нет. Даже если бы он и был когда-то давно, то его убило неверие миллионов.

— Ага! И сели его убили, то и верить не надо?

— Я хотел сказать…

— Ясно, что ты хотел сказать. Я понял. Как верить в то, что не существует? И из твоего ответа следует вывод, что если бы ты оказался в раннем средневековье, в веке, скажем так, пятнадцатом, то обязательно бы поверил?

— Тогда все верили, — усмехнулся я. — Иначе священные костры скромненьких актов возмездия, сиречь аутодафе, приняли бы тебя в свои горячие, пламенные объятия!

— Красиво сказал. А девятнадцатый, двадцатый?

— Сложный вопрос. Что тот, что другой заполнены войнами. В условиях, когда над головой рвутся бомбы, очень тяжело не вознести молитву господу нашему.

— Убедительно говоришь. Как будто знаешь, каково это, когда над головой рвутся бомбы!

Внезапно дверь открылась и в землеройку, согнувшись пополам в дверном проеме, вошла Изалинда с несколькими археологами — теперь все штатские, коих насчитывалось пять человек, были в сборе. Плюс я — итого шестеро, полный комплект.

— Скоро отправляемся, — произнесла она, устраиваясь на переднем сиденье, где я привык сидеть, будучи в головном вездеходе. — Военные говорили о пятиминутной готовности.

Я просто кивнул, а док отвертелся ничего незначащей фразе о здоровье участвовавших в экспедиции военных. Когда он убедился, что все живы и бодры, то снова повернулся ко мне.

Машина резко дернулась и сдвинулась с места. Фильтры среагировали не сразу, и мой голос был заглушен ревом двигателя.

— Что? — переспросил док.

— Я говорю, что режиссеры создают достаточно правдоподобные картины. Исторических, посвященных средневековым воинам, снято не мало.

— И ты судишь о боге трехмерным фильмам молодых режиссеров?

— Других источников у меня нет. Проекционная съемка в те седые эпохи изобретена не была, а они основываются на научных фактах, допуская минимум анахронизмов.

— Типа ракетного оружия в Первую Мировую?

— Ага.

Археологи, примостившиеся на креслах вокруг нас, заворожено вслушивались в разговор, неясно чем больше шокированные: выбранной темой о боге или тем, что док со мной на «ты».

— Времена отчаяния? Что скажешь про них?

— Док, тогда не верить было невозможно. Только на вере да на крепости собственных мозгов и выбрались.

— Превосходно! — доктор потер руки, как в предвкушении обалденного обеда из десяти блюд. — Значит, подведя итог, можно сказать, что ты готов верить в любом времени кроме настоящего!

— Мм… — протянул я. Мысли в голову не лезли. Все логично, но как…

— Эх, — махнул рукой доктор. — С тобой все понятно. А я верю и сейчас. У меня для того очень веские причины.

— Позвольте узнать, какие? — Вклинилась в наш разговор молоденькая девушка из группы Изалинды, по всей видимости, только-только закончившая обучение специализации.

— Все очень просто. Без бога с нашей планетой не могло случиться то, что случилось. Она погрязла в катаклизмах и случайностях, которые при нормальном развитии просто не должно было произойти.

— Что вы хотите этим сказать? — Изалинда уставилась на доктора как на одно из чудес света.

— Вы тут все люди образованные, должны знать, что такое альтернативная история.

— Совершенно не состоятельная ветка науки. Обречена на смерть и вымерла, не успев толком родиться! — фыркнул я.

— В каком-то отношении вы и правы, молодой человек. — Док крутанул в пальцах железячку, призадумался. — Но мое мнение несколько отлично. Я прикинул, как должна была бы развиваться планета без некоторых исторических фактов. Я промоделировал несколько альтернативных ветвей и понял, что все они дают сходные результаты.

— Какие?

— На текущий год человечество только-только должно начинать строить египетские пирамиды.

— Невозможно.

— Возможно, — холодно произнес док. — И компьютерные расчеты мое предположение доказывают. Случайности, чудеса, которых просто не могло быть, сформировали планеты и разогнали скорость развития разума. Порой мне кажется, что существует две сущности, условно назовем их богом и дьяволом, и они борются за обладание миром. Все людские проблемы возникают именно из-за этой борьбы. И именно из-за нее нам приходится развиваться в постоянных экстремальных условиях, под страхом смерти.

— Док, — усомнился я. — А как же то, что уже полсотни лет развитие стоит на месте? Мы достигли уровня, выше которого подняться нельзя?

— Нет, можно. Просто мы обезопасили себя от любых неприятностей. Мы создали великолепную золоченую клетку, из которой выходить нам незачем. Здесь есть все, кроме стимула. Проблемы кончились, с ними вместе кончились и решения.

— Тебя послушать, так надо, чтобы туман проел купола и в очередной раз устремился на город.

— А что, не плохой выход. Я уверен, человечество опять как-нибудь выкрутится, а прогресс получит новый толчок вперед.

— Почва. — Ожил коммуникатор над головой. Удивляться, что он говорил голосом генерала, не стоило.

— Изалинда, настрой картинку, — попросил доктор. Девушка прикоснулась к экрану, сменяя мрачную черноту на изображение лазеров, прожигающих нечто невзрачное и раскрошенное.

Так вот какая ты, земля. В наших парках и искусственных садах ты другая. Более живая, что ли. Ты не похожа круглые маленькие шарики, виднеющиеся у корней деревьев. Ты избитая, утрамбованная многими сотнями ног и прижатая непосильной ношей радиоактивной пыли. Вот какая ты, Земля.

Камера, по всей видимости, размещалась на второй машине, и мы могли достаточно подробно увидеть, как плавиться материя под тугими пучками желтого света и как серебристый корпус машины погружается в созданный туннель.

— Все, — со странной интонацией произнес седеющий археолог лет пятидесяти. Пора бы ему уже пройти омоложение, морщинки разгладить, зрение подкорректировать, да видимо, все никак недосуг, руки не доходят. — Встали надолго. Они ведь по очереди бурить будут, правда, господин хронист?

— Да. Когда до нижних коридоров, — я не стал уточнять, что «нижние коридоры» являются крайним уровнем, где идут непрекращающиеся бойни, — останется пара сотен метров, все машины войдут в туннель, и последняя обрушит его за нами.

— Первая продолжит бурить, и мы окажемся около цели? — закончил за меня археолог. — Ясно. И сколько времени займет бурение полутора километров?

— Сутки. Если повезет. — Тонизирующее действие чая кончилось, усталость пешей прогулки под радиацией начала наваливаться на меня плотной пеленой.

— Профессор, а этот сектор не пострадает? — Какие вы все глупые, археологи! Девочка, решившая в свои шестнадцать лет, сразу после окончания учебы, полезть под землю, как многого ты хочешь! А я и имени твоего не знаю.

— Мы пройдем под энергетическим щитом, которые синтезируют белые башни. Основная защита города — купола с аннигиляционной броней. Вторичная — энергетическая сфера, охватывающая часть города и над землей, и под землей.

— Мм! — кажется, на этом вопросы кончились.

— Вымотался, Карлан?

— Даже не представляете как, док.

— Ладно, спи. Снотворного не надо?

Я покачал головой и пробежался пальцами по клавишам на подлокотнике. Кресло заняло вертикальное положение и окуталось матовыми непрозрачными полями звукоизоляции.

«Доброй ночи, Карлан, — пожелал я себе. — Приятных кошмаров!» — и провалился в сон.

Море кипело. Волны вздымались на недосягаемую высоту и с силой обрушивались обратно, разбиваясь в мелкую водяную пыль. А следом за погибшей волной поднималась новая, взлетала к своей вершине и опять падала, растеряв драгоценную энергию, приняв неизбежную смерть…

…Они смотрели вниз. Там, в пучине океана, опускался на дно величайший город планеты. Город, где жила избранная раса, раса, которой сами Хранители мира дали огромное могущество. А теперь отняли его, небрежно взмахнув рукой.

А может, они и не взмахивали рукой. Зачем театральность и позерство богам, чей возраст насчитывает не годы и столетья, а миллионолетья? Им не надо придумывать что-то новое — они знают все возможное. Им не нужно что-то изменять в мироздании — они уже изменили все, что могли, и теперь эта игра им порядком надоела. Им не надо совершенствовать себя — предел достигнут, выше подняться вне возможностей даже вселенского разума.

Они вечны. Они мудры. Они всезнающи. Они — боги.

Двое учеников-недоучек, отщепенцев Братства возвысились над всем миром. Но о них никто не знает. Конечно, скоро, очень скоро по сравнению с тем, что они уже пережили, наступит нулевая точка. Точка, когда они догонят самих себя в истории.

Промелькнет каких-то пара тысячелетий, и на другом конце галактики два юных и ничего не подозревающих адепта примут предложение сумасшедшего учителя с аристократичным именем Эризан на Гарад. Примут, сами еще не подозревая, чем обернется их необдуманное решение.

…Море кипело. На дно океана уходил целый архипелаг, с тысячами жителей, высокой культурой, знанием магии, почти равным знаниям самих Хранителей. Эти знания их и погубили. Все нужно использовать в меру. Нельзя обращать совершенное оружие против полудиких, если сравнить с избранное расой, племен этрусков.

Они обратили. Война… Какое красивое слово! Оно пропахло кровью тех невинных, которые пришельцы из-за долгой воды косили, как комбайн желтую, созревшую пшеницу. Они были живым воплощением смерти. Они умело дергали рычаги, направляя машину туда, где колоски росли гуще, туда, где урожай обещал быть солиднее.

Они преуспели. Терпение Хранителей, хоть и превратилось за миллионы лет в нечто нерушимое, закончилось. Остров погибал.

Зря? Может быть. Две великих нации, способные дать достойное потомство, исчезли в пучинах истории. Остались дикие племена, только-только научившиеся обжигать глину и делать неуклюжие, со следами пальцев горшки и статуэтки.

Дикари — тоже люди. Они смогут не только достичь, но и во многом превзойти своих предшественников. Но у них никогда не будет дара управления миром. Если только так, случайность, рудимент, жалкая возможность использовать крупицы оставшейся в планете энергии. Доступа к кажущимся бесконечными резервуарам двух Хранителей они никогда не получат.

Лишь избранные, достойные смогут войти в ворота храма. У них будет дар и проклятие, отличающие их от всех прочих, дар и проклятие одновременно.

…Море кипело. С небес тугими струями лилась вода, разрезали черные тучи зигзаги коротких молний. Боги со светящимися глазами молча взирали на гибель неудавшегося этапа истории. У них впереди была вечность. Вечность — это достойное поле для экспериментов.

И — вспышка. Пламя, застилающее взор. Будто кто-то, баловства ради, приказывает компьютеру постоянно менять каналы телепередач, и перед глазами мелькают осколки разных фильмов. Темно-светло-темно-светло-темно…

Светло!

Свет рассеивается, проступают очертания предметов, уходит сжимающий душу страх. Страх уходит…

Холм. Вдали, в паре километров, лежит город. Достаточно крупный, но явно не столичный. Так, центр провинции, не больше.

На вершине холма горит костер. У костра трое. От двоих света может исходить больше, чем от неверных язычков пламени, но чтобы не выделяться лишний раз, они его притупляют, маскируют. Напротив этих двоих сидит самый обычный человек. Или нет. Не обычный. Он уникум. Его считают пророком. Он исцелял раны и оживлял мертвых, используя ресурсы планеты и даже не притрагиваясь к бесконечным хранилищам древних богов.

Он сам бог. Правда, еще не знает об этом. Единственное его устремление в земном пути — делать добро. Он живет ради людей. Он учит их и наставляет, но его понимают не все. Через сотню другую лет ситуация изменится, если его не забудут, не погребут в пучинах истории и не сделают красивой сказкой, как в действительности существовавшую Атлантиду.

Разговор идет уже не один час. Двое настаивают, третий отпирается. Судьбы мира не его проблема. Ему не нужно всемогущество.

Наконец спор решился. Хранители остались ни с чем.

И вдруг опять наваливается чувство страха. Оно рвет, метает, заставляет бежать, скрыться, оказаться в недоступных, невообразимых далях, но сон не отпускает, он цепко держит в своих объятиях.

Воздух раздвигается. Из тьмы небытия, из не имеющего ни времени, ни пространства выходит он. Выходит просто, как будто прогулка в закрытый мир его ежедневное занятие.

Хранители замирают. Они знают, что лишь один человек, или, вернее, нечеловек, может подобное. Тот, кто по справедливости считает себя высшей сущностью мироздания. Верховный учитель.

На его поясе болтается обычный клинок в потертых ножнах — Алагром, подарок первой из рас, присягнувших ему. Костюм прост, если не сказать беден, плащ в нескольких местах порван и небрежно зашит, а лицо скрыто непонятной дымкой. Кажется, вот он, руку протянешь и достанешь, но черты размываются, искажаются, меняются каждое мгновение.

— Привет вам, ученики на Гарада, — говорит Появившийся-Из-Ниоткуда.

И голос его полон таким ужасом, такими обещаниями всех и всяческих пыток земных, что я просыпаюсь.

Часть III

Страх. Древний, всепожирающий. Сила воли с трудом с ним справляется и заталкивает на дно сознания. Он еще трепыхается, бьется, но холодный пот уже не проступает. Я облизываю губы, ощущая привкус крови.

Давненько подобного не было. Давненько.

Я протираю губы рукавом, оставляя на ткани рубашки длинную багряную полосу. Она постепенно расползается, бледнеет и наконец исчезает. Люблю современные ткани.

Взгляд на часы.

Рано. Можно было поспать еще минут сорок-час, но возвращаться туда … Нет.

Я нащупываю обруч, надеваю его на голову. Сталь приятно холодит виски, а мысли начинают плыть, путаться…

Рывок. Нервы как будто вырывают из тела, выкладывают в длинную линию, немного растягивают, а потом укладывают обратно.

«Привет, профессор Карлан».

«Здравствуй, Игнесса». — Я стою на аллее внешнего интерфейса. Слева и справа с тихим шорохом падают листья, ветер несет мелкое грязное крошево по черному от недавнего дождя асфальту.

Листья несутся, закручиваются в водовороты, вздыбливаются желтыми облачками под ударами ног. С неба изредка проглядывает солнце, но чаще оно скрыто плотным слоем облаков. Ветер дует в лицо, охлаждая больную голову. Рядом спокойно идет Игнесса, ни произнося не слова. Она компьютер, она читает мысли и знает, что мне сейчас надо.

Мы идем. Листья шуршат под ногами, на голову падают первые капли дождя.

Прохладно, но ничего, терпимо. Я закутываюсь в мимолетно сотворенную куртку из черной кожи. Игнесса упрямо шагает в легком летнем платье. Плечи распрямлены, гордый взгляд устремлен вперед. Эльфийская королева!

Я улыбаюсь и иду дальше. Повороты постепенно заканчиваются, и до самого горизонта устремляется ровная перспектива дороги. Нет не так. Я чуть мотнул головой, и асфальт услужливо повернул. Быстро прорисовываю в мозгу карту. Побольше поворотов, берег озера, лиственные деревья и кусок соснового леса.

Так лучше.

«Александр!» — Как всегда в нерабочей обстановке Игнесса обращается ко мне по имени. Если у меня появиться для нее задание, она молниеносно перейдет на профессора. Зафиксировать одно обращение она не может. Это не вяжется с ее программой и этикой, четко оговаривающей нормы общения с сотрудниками института. Я сумел обойти этот запрет, сказав, что когда я не даю ей рабочие задания, то сотрудником не являюсь. Условно я увольняюсь каждый раз, когда ухожу домой или не выполняю свои обязанности.

«Алекс!»

«Мм?» — Я отвлекаюсь от мыслей и смотрю в глаза ИИ.

«Как насчет еще одной прогулки по радиации?»

В голове проносится вихрь мыслей. Но я их подавляю и осторожно спрашиваю:

«Сколько там?»

«Пятьдесят-сто миллирентген. У тебя будет два часа. Но ты возьмешь костюм и отправишься на три. Это очень близко. И это надежно. Если бы ты надел обруч, то я сказала раньше».

«Давно увидела?»

«Давно. Итак, — вернулась к теме Игнесса, — ты клянешься, что наденешь костюм?»

«Нет».

«Не скажу где», — нагло улыбнулась ИИ.

«Ладно, клянусь».

«Не «ладно клянусь», а клянусь».

«Садистка!» — не выдержал я.

«Я жду».

«Клянусь».

«Не верю».

«И как мне доказывать?»

«Одень экзоскелет и выходи. Я тебя поведу».

Фон погас, листва померкла, меня дернуло и усадило в кресло землеройки.

«Выкинула, зараза!» — подумал я, и снял защитный купол. Где-то тут должен лежать костюм Изалинды. Они безразмерные, так что нормально, подойдет.

Я засветил ночник, нащупал костюм и надел его. Дверь машины открылась с легким щелчком. Я ослабил первое защитное поле, прошел его. Свет за моей спиной усилился — поле приняло прежнюю непроникающую структуру. Второе синхронно с первым, только совершая обратное действие, ослабло. Я повернул ручку и оказался на улице.

Канавки брони замерцали черным, и, надо сказать, замерцали куда как интенсивно.

«Работает», — со злостью подумал я, и потянулся к Игнессе. Не получилась. Она не пропустила, а в голове возникла чужая мысль: «Прямо. Прямо, у поворота налево».

«Я же не вижу ничего!»

«На, смотри!»

Обычное зрение, с трудом разбирающее легкое свечение канав и пыли под башмаками, да столб огня у шахты, погасло. С секунду я был слепым, а потом возникла картинка. Достаточно яркая и цветная. Хотя я знал, что так будет не всегда. Если я уйду очень далеко от сканирующих устройств моих машин, совокупной мощью которых пользовалась Игнесса, помощь компьютера станет бесполезной.

«Прямо».

«Иду, не бойся».

Я на самом деле шел. Один, глухой темной ночью, без друзей, которых у меня толком и не было, без врагов, которых я успел завести немало.

Я шел.

Под ногами поднималась пыль, черные борозды канав экзоскелета светились. На запястье я обнаружил датчик. Две полоски, красная и зеленая. Наверное, красная означала энергию, и она была почти на нуле. Вторая могла показывать что угодно, но про себя я решил, что это целостность системы, уровень повреждений.

Больше информации о экзоскелете я наверняка смог бы добиться, надев обруч, с которым таскались все солдаты, но у меня был выбор — или Игнесса, или силовой шлем и поддержка не имеющего интеллекта компьютера доспеха.

Дорога вилась прямой линией, слева и справа ограничивая меня следами гусениц. Я двигался по пути, который уже проходил один раз в нутре железных бочек с лазерными пушками.

«Стой. Колонну видишь? Обойди».

Я не ответил. Причина опасности была ясна. В мире смерти угрожать мне может только радиация, и она хитрее всех живых врагов, потому что убивает незаметно.

Убивает. Странное слово. Убийств ни в одном из секторов не было уже сотни три лет. Преступления совершались, угонялись секретные разработки гравикамов и гравилатов, люди били друг другу морды, молодежь по мелочи хулиганила, но убивать под недреманным оком института истории было сложно. «Клионис» имел глаза повсюду, для него нет стен и препятствий, он знает все. Мы, как сам Хронос, бог времени, контролируем все возможное. Новейшие разработки даже позволяют создать некий аналог электрического поля, но не в пространстве, а во времени. Мы можем ставить коэффициенты на реальность. Половина, двадцать процентов — мы замедляем ход истории в локальной точке континуума.

Зачем оно нужно, это поле, никто не понял. Жрет энергии за сутки аналогично потреблению городского купола в час. Войти или выйти в поле нельзя, оно изолирует себя от внешней среды не хуже бетонной стены. Может перманентно исчезнуть, ничего никому не объяснив, оставив на своем месте полудохлую от старости кошку вместо вполне симпатичного синтетического котенка.

На смеси некоторых веществ поле действует как обалденный катализатор, позволяя провести реакции там, где по законам физики их провести нельзя и еще много всего, но такого же бесполезного. Нет, вы можете утверждать, что катализатор — классная функция, но зачем проводить реакции в объеме трех литров — большее поле создать невозможно?

Никакой практической пользы, а вреда уйма.

Но эту разработку прошлых веков упорно финансируют правительственные организации, на нее не щадят людских и денежных ресурсов. В прошлое, что ли они там все решили махнуть?

«Сейчас должен увидеть металлическую лестницу. Постарайся подняться на третий этаж, пройти через дом. Тогда окажешься на опорной балке белой башни. Там скажу, куда дальше».

Лестница? Ага, вон лестница. Ржавая, явно не надежная, оплетающая руины непонятно чего тугой спиралью.

Хватаюсь рукой за перила и с удивлением смотрю на оставшийся в сжатом кулаке обломок металла. Да, мир у основ белых башен — это вам не висящие в воздухе, на безопасном расстоянии от зараженной токсинами зоны особнячки на три миллиона жителей каждый. Этот мир полон риска.

Я мог бы попросить у Игнессы другую дорогу, ресурсы костюма позволят продержаться и при более интенсивном воздействии излучения, но я пройду здесь. У меня есть гордость. Я хочу доказать, и в первую очередь, самому себе, что могу не только просиживать кресло в достославном институте истории.

Прыжок, и я уцепляюсь в кладку стены. Экзоскелет исправно выполняет свою функцию и подтягивает меня на пролет лестничной клетки. По ступеням подниматься боязно. Слишком они шаткие.

Пальцы нашаривают на стене выступ, я упираюсь ногой и начинаю восхождение к следующей площадке. Из-под рук летят мелкие камешки, интенсивность свечения черных бороздок усиливается, я держусь. Руку сюда, ногу сюда. Руку туда, ногу туда. Есть.

Я переваливаюсь через бортик, скрипнувший под моим весом, и смотрю на цель. Вон она, еще одно восхождение.

Гляжу на стену и в шоке обнаруживаю, что неровностей нет. Обижаюсь на весь свет и далеких предков, создавших такое прочное строение и с опаской вступаю на первую ступеньку. Держит. Дальше.

Железо скрипит под ногой, но пока все нормально. Глаза Игнессы, а значит, и мои, не замечают разрушения материала.

А, черт с вами!

Нервы не выдерживают, и оставшиеся шаги я преодолеваю бегом. Тяжело дыша вваливаюсь в окно и падаю на пол. Сердце стучит в бешеном темпе аллегро модерато, перед глазами странный туман.

Риск. В наше время нет риска. Его нет!

Ага, нет. Если пробежка по шатким перилам не является риском, то я не профессор истории А. С. Карлан. Так, рабочий нижних уровней белых башен. Стоишь в защитном костюме и командуешь роботами — вдруг что не так сделают!

Встать. Нужно встать.

С трудом отжимаюсь, упираюсь коленкой в сгнивший материал неясно чем раньше являвшийся, оглядываюсь.

Разрушенная кладка, просвет в потолке, сквозь который виднеется неясное сооружение, в углу валяется кучка тряпья. Подхожу ближе, и Игнесса, получив более точную картинку с сканеров костюма, дает первичное изображение предмета.

Округлые уши, непропорционально большая голова, протянутые вперед лапы. Медведь. Игрушечный. Пролежавший здесь уже не одну сотню лет и успевший превратиться в нечто неузнаваемое.

Игрушек не было уже очень давно. Обруч — лучшая игрушка и для детей, и для взрослых. Единение разума с компьютером поможет запомнить необходимое в сотню раз быстрее. Мысленное воздействие тренирует гибкость разума, фантазию и многое другое. Дети воспитываются так, чтобы проявлялись их лучшие стороны, а специальная программа позволяет выбрать то направление деятельности, к которому ребенок более всего подходит и которое согласуется с его психикой.

Испытание на специализацию напоминает классическую игру. На тебя надевают обруч и ты оказываешься в мире, до последней молекулы похожем на реальность. Ты чувствуешь все, даже боль. Единственный случай в жизни, когда перед человеком распахиваются бесконечные возможности виртуального мира, так называемый эффект полного погружения, доступный лишь хронистам.

А все потому, что полное погружение — это наркотик, от которого нельзя оторваться. И наше государство, которое добилось чего-то, очень похожего на древние представления о коммунизме мягким тоталитарным режимом, развалится в мгновение ока. Зачем жить в реальности, если можно создать себе идеальный мир в своем сознании и прожить в нем свою жизнь властителем миллионов? Людям станет не нужна реальность, и они из нее уйдут. Ведь всегда можно скинуть обруч и вернуться обратно, не так ли? Ведь тот мир иллюзия, он не настоящий! Разок и все. Хочется посмотреть, как это, идеальный мир, созданный самим собой. Посмотрю и вернусь.

Смешно. Люди не меняются в отношении своих инстинктов. Пять тысяч лет цивилизации — это слишком малый срок, чтобы отделить себя от животных. Мы считаем, что себя контролируем, но большую часть нас, основную часть, составляет дикое животное, не признающее разума.

И от самих себя нас спасает государство.

Оно запрещает, но не много, а в самый раз. Оно дает свободу, которая почти не ограничена, за исключением парочки мелочных правил. Нарушить правила не получиться при всем желании, так как тот же обруч получить в руки никто не сможет. Здание испытаний полностью автоматизировано. Как и любой другой человек, я бывал в нем лишь однажды, когда окончил школу, и настало время войти в его ворота и обрести свою судьбу.

Белое — вот мое первое впечатление после преступление порога. Все, буквально все белое. И — красная указующая змейка, ползущая передо мной. Змея была как живая и даже иногда высовывала язык, но прикоснуться к ней я так и не решился.

Вслед за змеей я вошел в маленькую комнату без мебели. В центре силового поля, между двух белых дисков висел самый обычный обруч. Догадайтесь, какого цвета? Не правильно. Серебряного.

Серебряный обруч хрониста. Серебряный обруч проверки. Братья.

Я стоял и не двигался, а змея подползла к центру комнаты и обвилась вокруг одного из дисков. Тогда я решился. Я протянул руку, сжал обруч и надел его на голову. Виски прошибла боль, и сознание исчезло.

Вернулось оно сразу. Как будто закрыл глаза и тут же их открыл.

Я находился в музее. Рядом тянулись экспонаты сотен эпох и цивилизаций. Вокруг сновали люди, но я не обращал на них особого внимания. Я двигался вдоль стеклянных шкафов, рассматривая свидетелей ветхой древности. Замечательно, конечно. История — бесспорно, великая наука, я всегда ее уважал, я ее знал. Во всех прошлых тысячелетиях не было факта, который мог бы укрыться от меня.

Но это не мое. Нет. История не даст мне ответы, а мне нужны ответы больше, чем сама жизнь. Я вышел из музея и отправился бродить по улицам.

На ближайшие часы, пока компьютер не определит, что я могу делать, зачем я нужен, пока не совместит мои собственные желания, и то, на что более пригоден мой мозг и мое тело.

Я брел по городу, всматриваясь в лица людей, запоминая и размышляя. Я чувствовал, что должен что-то сделать, что-то ясное, однозначное, чтобы компьютер понял, что мне нужно, потому что я сам не знал, что из современного мира меня привлекает. История? Замечательно, но нет.

Бюрократия и управление, допуск высочайших уровней, вроде пятнадцатого, как у всех чиновников? Никогда не любил сидеть с бумагами и заниматься политикой. Техника? Я ее достаточно хорошо знаю, я могу, при наличии необходимых элементов и паяльной станции с присутствием ИИ собрать простенького робота, который сам будет думать, и я не раз таких собирал, но нет. Не мое.

Я сменял уровень на уровень, отмерял километры мостовой. Ноги налились настоящей усталостью, глаза начали болеть, но я упрямо брел по городу, размышляя о себе.

Когда один сектор кончился, я с некоторой дрожью, вспомнив недавние уроки физики, вступил в провал телепорта.

Шаг, я в другом куполе. Можно было пройти по крытому мосту, соединяющему купола на уровне земли, той черты, что раньше называлась уровнем моря, а сейчас является примерно серединой нашего города, но брать машину не хотелось, а идти было далеко. Установки телепортеров в этом отношении невообразимо лучше. Они позволяют попасть из любой точки планеты в любую другую.

И — сразу же почувствовал что-то не то. Площадь как площадь, самый обычный центр сектора, но что-то с ней не так. Не то. Я двинулся кругами, всматриваясь в лица людей. Ничего. Они спешили по своим делам, выпрыгивали из телепортационных установок, ловили машины, если добраться до места назначения по-другому было нельзя. И вдруг я понял.

Вон тот, с сумкой. Он передает ее невзрачной личности с лысой головой, и…

Изображение стало рассыпаться. С ужасом я понял, что воспринимаю не одну картинку, а две, три, четыре…

Паника схватила меня за горло, я готов был заорать, но не смог. Изображения все двоились, двоились… Три десятка. Я видел все, что происходит в нескольких местах, с разных ракурсов, видел детально, четко, запоминая происходящее.

— Не-е-е-ет! — крик вырвался из горла, я упал на колени, мозг готов был взорваться, и… все прекратилось.

Я находился в белой стерильной комнате, стискивая плотно сжатыми пальцами виски. Память сохранила все в кошмарных подробностях, от которых хотелось взвыть. В реальности такой четкости воспоминаний я никогда не мог добиться, даже если использовал стимуляторы.

— Ты в порядке? — раздался надо мной вежливый голос. Я сорвал обруч и поднял взгляд. Скромно одетый мужчина, за его спиной улыбающаяся женщина. Говорил мужчина, он явно был главнее, но женщины, судя по его виду, очень и очень опасался.

И что они здесь делали? Никогда, ни в коем случае в дом испытаний не пускают посторонних. Почему они здесь? Что со мной случилось там, в виртуальном мире?

— Д-да, наверное, — сумел выдавить я. Обруч упал, звякнув о пол. Но пара, находившаяся в комнате, не обратила на это никакого внимания. Будто не обруч стоил миллиарды, а я. На самом деле, так и было, но я этого еще не знал.

Мужчина протянул руку, за которую я уцепился и поднялся с колен.

— Добро пожаловать в «Клионис», — улыбнулся он.

— Куда? — переспросил я, хотя все четко расслышал.

— В «Клионис», — повторила женщина. — Ты уникален. Такие, как ты, рождаются один на сотни миллионов. — Она немного помолчала, взвешивая свои мысли, а потом добавила, медленно, задумчиво: — Такие как мы с тобой пишут историю и контролируют время.

— Мы? — не понимая, переспросил я.

— Мы. — Подтвердил мужчина. — Я Элиан Дирад, директор института истории «Клионис», а это мой сотрудник, хронист…

— Так мы называем тех, кто следит за городом, — прервала коллегу женщина. — Шутка у нас такая. Знаешь, раньше были аргонавты, которые отправились за золотым руном? У них был корабль «Арго». Поэтому аргонавты. Так вот, мы хронисты — мы изучаем реальность и историю. Нам подвластно само время, и поэтому нас как-то раз в шутку прозвали хронистами. Ведь бог времени — Хронос. С тех пор и приросло.

— И до сих пор не отлипает, — улыбнулся Дирад.

— О, — вдруг вспохватилась женщина, — я же не представилась! Меня зовут Тереза Миллиан.

— Я…

— В шоке, да? — ласково спросила женщина. — Это ничего. Все будет нормально, поверь. На тебя будут молиться, сынок! — он обняла меня за спину и повела к двери.

— Те, люди, с сумкой…

— Компьютер создал их, чтобы зацепить твое внимание. Их нет. Они не реальны.

— Куда мы? — вопросы лились из меня один за другим.

— В «Клионис». — А эти двое казалось, были созданы для того, чтобы на них отвечать. — Мы покажем тебе институт, а с завтрашнего дня ты начнешь учиться.

— Но компьютер сам вкладывает в сознание необходимые знания о будущей работе, если они не были получены в школе! — засопротивлялся я.

— Всем. Но не тебе. Ты хронист. Ты не подходишь под общепринятые категории. Два года обучения, и ты получишь звание профессора истории и кресло «Клиониса», позволяющее тебе видеть весь город сразу.

— Весь? — Я понял, что начинает сбываться моя мечта. «Клионис» — единственное место, которое могло дать мне ответы, и я попал в «Клионис». Мечта сбывалась, и сбывалась чересчур рано, так рано, как я и не ожидал.

«Скоро, очень скоро, — подумал я, — все станет ясно».

Господи, как я заблуждался! Как заблуждался!

«Александр, ты меня слышишь?»

«Нет».

«Ясно. Тогда отвлекись от своих безусловно интересных мыслей и пойми, что ты не двигаешься минут десять».

«Кто оставил здесь игрушку, Игнесса?»

«Я не знаю. И это давно не игрушка. Это куча мусора».

«Игнесса, ты можешь воспринять реальность не только через призму чувств, но и через призму истории?»

«Такого нет в моей программе».

«Да, конечно, — мысленно вздохнул я. Пробовали когда-нибудь вздыхать мысленно? Настоятельно советую попробовать. Может, и не получиться. — Куда дальше?»

«Сквозь квартиру».

Я оторвался от кучи мятого материала, и немного пригнувшись, шагнул в дверной проем.

Следующая комната тоже была пуста. Я пересек ее и, выломав плечом в пыль рассыпавшуюся дверь, оказался на балконе.

Подо мной располагалась небольшая пропасть, и в метре от балкона шла белая полоса. Она устремлялась под некоторым углом вверх, пробивая здание насквозь.

«Мне вниз?»

«Да. Ты спрыгнешь на балку».

«Сколько в ней градусов?»

«Уклона?»

«Да».

«Тридцать, — честно ответила Игнесса, — но ты пройдешь. Она не очень скользкая. — И после паузы пояснила: — уже состарилась».

«Игнесса, — я очень старался себя контролировать и не начать рвать и метать. — Опорные балки делают непробиваемыми и скользкими. Мне придется идти по зеркальному льду? По поверхности с абсолютным коэффициентом скольжения?»

«Я же с тобой!» — утешила меня Игнесса.

«Спасибо! — поблагодарил я ИИ. — Ты настоящий друг».

С такими благородными мыслями я спрыгнул с балкона. Округлая балка приняла меня и тут же попыталась сбросить. Я уцепился в нее всеми конечностями и замер, боясь потерять равновесие.

«Далеко лететь, если сорвусь?»

«Десять метров. В твоем костюме — смешное расстояние».

«Значит, если что, можно падать?»

«Да, можно. Но только ты окажешься недалече машин, и дорогу в сорок минут придется пройти сначала».

«Понял, спасибо», — я начал потихоньку ползти, каждый раз передвигая конечности не больше, чем на миллиметр. Понять, чего от меня хочет Игнесса, было не сложно. Вон, еще один балкон. Нижние этажи разрушены, попасть на крышу можно лишь через опорную балку — ненавистный штрих культуры в мире, полном руин.

Балка казалась бесконечной. Еще никогда в жизни мне не приходилось двигаться так медленно. Три сотни сантиметров за двадцать минут — где это видано! Каждое движение грозит сбросить, убить, заставить идти сначала.

Но я добрался. С трудом встал на ноги, оттолкнулся, почувствовав, как предательски выскальзывает из-под ступней прозрачная балка, и начал падать. Пальцы уцепились за перила балкона, экзоскелет зафиксировал положение и не дал мне полететь к земле.

— Спасибо, — поблагодарил я воздух, и, извернувшись, как змея в руках змеелова, забрался на балкон.

«Берегись!» — ударил по мозгам вопль Игнессы.

Я внимательнее пригляделся к материалу под ногами и рванул к дверному проему.

— Кххрсть! — сказал напоследок балкон и рухнул. Я нервно вцепился в косяк и тупо смотрел туда, где только-то была бетонная площадка, а сейчас лениво оседала радиоактивная пыль.

«Не дышать!» — отметил я, и начал искать лестницу, ведущую на крышу.

Отыскалась она достаточно скоро, и никаких опасений не внушала. Я присел на краешек ступеньки и дал себе полминуты на отдых.

Секунды тянулись медленно и нудно, чем я, собственно говоря, наслаждался. Хорошо. Есть время прикрыть глаза, повспоминать…

Вот когда были построены дома, по которым я с таким удовольствием гуляю? Двадцать четвертый, двадцать пятый века. После сорок третьего года, когда полетела энергетическая система планеты, жить стало несколько проблематично. Каждый реактор, уничтожившись, испарял миллионы тонн морской воды, и выплескивал в пространство жесткое рентгеновское излучение. Силовыми полями удалось задержать туман, который по началу вел себя несколько неадекватно и пассивно. Но вот об ионах, летающих где угодно и прошибающих что угодно, такого сказать было нельзя. Фон городов поднялся сначала на пятнадцать, потом еще на двадцать миллирентген.

Большая часть радиации осела, придавилась туманом, скопившемся в верхних слоях стратосферы, начала впитываться в землю. Когда силовыми куполами затянули всю поверхность, оказалось, что жить можно только там, где повыше, и где еще нет тумана. Тогда и построили белые башни. Сооружения, вырастающие прямо из глубинных слоев магмы. Их шпили устремляются далеко в небесные просторы, они обеспечивают людей всем необходимым.

Для их постройки, даже при нашем уровне техники, понадобилось два года. Как тогда жилось, лучше не спрашивать. Вот уж воистину, времена отчаяния! Но, надо отдать им должное — инженерные проекты и научные разработки выплескивались одна за другой. За каких-то двадцать лет непрерывного стресса люди узнали о природе больше, чем за совокупность прожитых тысячелетий, вместе взятых.

Когда шпили башен устремились в небеса, и энергетический купол стал поддерживаться исключительно их силами, когда в фундаменте башен легли все оставшиеся запасы воды, для непрерывного получения необходимой энергии, кислорода и всего остального, можно было заняться проблемами менее насущными. Жильем, например.

После катастрофы оказалась уничтожена почти вся биосфера, от лесов остались жаркие головешки, животные выжили только те, что были у кого-то на руках. Некоторые парки и заповедники тоже умудрились сохранить питомцев, но они находились в экстремальных условиях, впрочем, как и вся планета.

Прочность белых башен была огромной. Находились они достаточно близко друг другу. Тогда и началась эра глобального строительства. Воздвигали загоны и лесопарковые зоны, куда садили растения, чьи генотипы сохранились или были восстановлены. Туда заселяли животных, чтобы они чувствовали себя как дома.

Параллельно, связывая башню с башней сеткой опорных балок, создавая своеобразную паутину, строили фундамент будущей жизни. На этом фундаменте постепенно возвели стройные здания, веревки монорельсов, обширные площади. Люди выходили из убежищ, подчистую выносили все из своих старых квартир и переселялись в новые, которые, надо сказать, всем раздавали совершенно бесплатно, исходя из заслуг человека по восстановлению мира после катастрофы.

Тогда же была произведена разлиновка планеты на сектора. Сектор — это условная территория, которую способна обслужить одна башня. Когда энергетическая защита сменилась на аннигиляционную, то сектора вовсе стали явными.

А пока заселялись квартиры, строились новые помещения.

Четыре смежных сектора отвели под парковую зону. Ее взяли из центра Сибири, района, максимально удаленного от океанов. Там сохранился исконный земной лес, который аккуратно вырезали вместе с основанием, на котором он стоял, и подняли вверх. Постепенно в лес загнали животных, создали парочку зон с другим климатом, в общем, жизнь шла.

Через три сотни лет город был окончательно застроен и заселен. Связь с нижними уровнями, которые все время углублялись, постепенно терялась. Там осталась техника да спецмашины, понемногу и безболезненно опускающие здания ниже и ниже. Благодаря этому город может расти вверх, радиация спокойно оседает, а вынутые вещества идут на нужды города.

Помню, какое впечатление на меня впервые произвел наш «парк». Мы вместе с классом приехали туда на экскурсию. Еще издалека, сквозь прозрачно-матовый купол (да, рассказывать бы ученым двадцатого века, что процессом аннигиляции можно управлять и даже можно сделать так, чтобы лишняя энергия полностью потреблялась белыми башнями, а не разбазаривалась в форме света и тепла, так они бы ни за что не поверили!) мы увидели сплошной зеленый массив.

Сначала был восторг. Мы шли выше четырех низких, прижатых к земле защитных куполов леса. Я прижался к окну и с наслаждением смотрел, как носятся там, внизу, животные. А когда мы спустились, вышли, и началась своеобразная экскурсия, восторгу не было предела. Деревья, трава, земля, чистый, настоящий кислород пьянили.

Какое-то время я часто после школы наведывался в парк и гулял по тенистым тропинкам, среди высоченных сосен и кедров. Но потом как-то мне сказали, что настоящие животные очень трудно приспосабливались к изменившимся условиям, им пришлось подправить гены, кое-что изменить, улучшить… Я почувствовал предательство.

Там, под четырьмя низкими куполами не настоящая природа. Она искусственная. Она создана вручную, по образу и подобию прежней, настоящей, но она не такая, как та. Она иная.

Меня предали.

Я больше не появлялся в заповеднике, а если приходилось проезжать мимо, то старался не смотреть в ту сторону, где некогда высился последний остров уцелевшей жизни, а потом он был приручен, акклиматизирован, изменен.

«Пожалуй, пора». — Решил я, поднялся и поплелся на крышу.

«Будь любезен, Карлан, посмотри!» — Игнесса возникла ниоткуда, накладывая свое изображение на то, что я видел. Теперь рядом со мной стояла величественная эльфийская королева, доступная лишь моему взору. Правда, для меня она будет и плоть иметь. Если я к ней прикоснусь, мои пальцы не пронзят ее, как ушедших в прошлое за несостоятельностью голографические картинки. Нет. Они ощутят тепло живого тела. Эффект полного погружения, доступный лишь хронистам.

— Оно, да? — я не выдержал, сорвался на голос. Когда в мозгу просто возникают чужие мысли, отвечать тоже можно мысленно. Но когда ты видишь собеседницу, когда слышишь, как она говорит, то просто думать становится сложно.

— Оно.

Поселок. Маленькие, похожие на кирпичные здания семнадцатого века, строения, размещенные внутри громадного помещения, ютящегося на крышах нескольких небоскребов. И там люди. Настоящие, живые люди.

— Как туда пройти, Игнесса?

— Тут лифт. И он работает.

Я пошел вслед за девушкой, встал на площадку, нажал на указанную кнопку. Мы поехали к невозможному. Вдруг лифт замер. Постоял. Поехал вверх.

— Игнесса, — спросил шепотом, — это возможно? Что происходит?

— Тебя нашли. В костюме маяк. Я не думала, что это произойдет так рано. Прости.

— Ничего. — Я вступил на крышу, встретившись взглядом с генералом, за которым располагался скромный отряд из десяти человек.

«Игнесса, их доспехи могут показать им людей?» — Чтобы не выглядеть вконец сумасшедшим, я не произнес фразу вслух. Игнесса ответила также, молча:

«Нет».

Я сжал губы в тонкую полоску. Значит, не судьба. Второй раз не получилось.

— Что, хронист, будешь сопротивляться?

— Да, буду. Как мне помниться, мы все равно стоим, и я имею право гулять, где захочется.

— Имеешь. Не спорю. Но запрещаю. — Генерал махнул рукой, и с трех винтовок сорвались тонкие лучи.

«Парализаторы,» — успела утешить меня Игнесса.

А я знал, что они делают с нервной системой. Меня должны будут мучить настоящие кошмары, которые будут являться сплавом всего, накопившегося во временной памяти и последних слоев памяти постоянной.

«Замечательное зрелище!» — успел подумать я, прежде, чем отключился.

Я стоял там, куда так и не смог прорваться. Я стоял посреди поселения за прочной бетонной стеной, анклава, неизвестно сколько столетий просуществовавшего в изоляции от города. Умом я понимал, что такого просто не может быть, что это сон, что это не реальность, но не мог проснуться. Я стоял и смотрел, как ко мне жиденьким потоком стекаются люди. Сгорбленные, несчастные, полуслепые. Они шли ко мне, будто зная, кто я и зачем я.

А мне оставалось только их ждать. Можно было действовать, не часто выпадает шанс понимать, что спишь, и управлять собой во сне! Но я лучше подожду.

Толпа дошла. Она окружила меня плотным кольцом, так, что вокруг меня оказалась пустующая площадь в два десятка метров, а дальше, сколько хватало глаз, тянулось живое море. Из него вышел хромающий старик и остановился около меня. Я всматривался в него, силясь понять, кого он мне напоминает, но так и не смог догадаться.

— Вы… — хотел начать я, но меня тут же прервали.

— Мразь! — кинул он мне в лицо обвинение, не дав продолжить мысль. — Ты думаешь, это легко — платить за воздух? За каждый сделанный тобой вдох? За ничтожную пищу, которую вы считаете отбросами? Ну, красавчик, чего ты на меня уставился? На! Любуйся, твои мониторы тебе такого не покажут! Вот она, жизнь, которую ты снимаешь! Видишь, а? На, на! Бери в полном объеме! Пожалуйста! Здесь нет камер, здесь все надо смотреть собственными глазками, которые у многих из нас не видят! Знаешь ли, профессиональное заболевание! Чтоб вы, там, наверху, могли жить! О нас никто не знает, нас никто не помнит, но мы существуем! Мы пашем на ваше благо, а вы одариваете нас сумрачным светом, от которого постепенно накрывается сетчатка, отбросами своих технологий и прочим, что вы считаете достойным для нас! Ну же, хронист, не отворачивайся, смотри на меня, урода, смотри и понимай, чего достигла Земная цивилизация! Она достойна лишь смерти, она не стоит ничего, кроме смерти!

И мы умираем. Мы становимся бойцами в битве с подземным злом, детищем ваших технологий. Мы отправляем своих детей в подземную мясорубку, зная, что они вернуться другими. Если вообще вернуться. Ты думаешь, это просто, отправлять на смерть? Тебе не понять! Ты зажрался, хронист, ты думаешь только о себе!

Оглянись! Вот он, настоящий мир, а не то великолепие у неба! Почему не пишешь? Почему ты мнешь свой обруч в руках? Давай, ты, о котором ходят легенды, действуй! Надевай его и пиши, пиши, пиши… Пока не лопнет голова, пока ты не поймешь, что смерть, она рядом. Что она всегда стоит за твоим левым плечом, поджидая момент. А тебе остается только мечтать, прося ее прийти раньше! — Старик выплюнул последнее слово, развернулся и ушел. А вместе с ним ушла вся толпа калек, которая до этого буквально наводнила площадь. Я остался один.

А потом все начало привычно мутиться, расплываться…

— Что с ним?! — донесся до меня голос полный отчаяния. Он пробивался слабо и еле слышно, словно через вату, забитую в уши.

— Решил прогуляться по радиации. Док, оставляю на вашу совесть. И еще, промойте ему мозги, чтобы больше не устраивал «экскурсий»! — последнее было сказано генералом с таким явным презрением и ненавистью, что меня пробила дрожь.

— Обязательно, — различил я ответ доктора и снова начал погружаться в сон.

Теперь место было более узнаваемым. Я очнулся (если это понятие применимо ко сну) в том лагере, к которому пытался пробиться утром.

Чистый, порядочный городок. И опять, толпа, окружившая меня плотным кольцом. И опять старец, явно китаец по происхождению, с узкими внимательными глазами и седыми волосами.

— А веришь ли ты в Бога, хронист? Ответь мне? Ты в него веришь? — он смотрит изучающее, внимательно, заглядывая вглубь сердца. Сказать ему то, что когда-то сказал доктору? Нет, не получиться. Тогда была реальность, я имел полное право соврать. Сейчас, и тем более ему, врать было нельзя.

— Нет. Я сам создаю свою веру, ибо я верю в то, что создаю.

— Напыщенный бред и высокомерие рожденного на вершине. «Я верю в то, что я создаю!» А что ты создаешь, а? Историю?

Историю не дано создавать человеку. Ты можешь ее писать, ты можешь притормозить ход времени, но ты не сможешь остановить его бег! История делает сама себя. Покажи мне ту сущность, которая может ее изменить, и я склонюсь перед тобой на колени. Перед тобой, а не перед ней. Потому что найти бога значит стать богом.

— Ты завираешься, старик. Я не высокомерен и я не брежу. История зависит от меня. Я создаю ее, вырывая из вечности события. Любой желающий сможет зайти в них и стать очевидцем великого.

— Ты веришь в то, что создаешь. Ты веришь в мечту, в глупую, никому не нужную мечту! Вашего института не существует, мира вашего не существует! Есть только мечта, мечта каждого из вас об этом мире и эта мечта творит ваш мир, не смотря на то, что он остается далекой и не сбыточной мечтой. Ваш мир — иллюзия. Живущие наверху видят его и думают, что он единственный мир, который есть. Живущие внизу, не видят его, но каждый день, каждую минуту о нем мечтают.

Мир — мечта! Вы все грезите, мы все грезим, не зная главного.

— И что это, твое главное?

— Ты не понял меня, да? Ты, толстый сытый, довольный жизнью, ты? Нашей жизни нет, ею распределились очень давно, так давно, что с той поры не осталось и легенд.

Я тяжело вздохнул и направился к машине. Я знал, что эта дорога бесполезна, но находиться больше здесь я не мог. Толпа на моем пути расступалась, как отрицательно заряженные металлические опилки, к которым поднесли северный полюс магнита.

Брошенные слова глубоко запали в душу. Я брел по древнему городу, по его мертвым улицам, по неживым кварталам, сознавая, что все они были правы. И те, которых я встречал раньше, и те, которых видел сейчас.

Два района, два отдельных оазиса в мертвых подземельях далекого двести второго сектора. И что самое страшное, они не знают, что живут под каким-то там сектором, они на самом деле не знают, что где-то далеко-далеко есть хорошая жизнь. Они, как слепые троглодиты, бьются в своих коморках со своими врагами, машинами, заводами ничего не зная и не понимая.

Пожалуй, я на самом деле зажрался. Я перестал понимать не только то, что не понимал раньше, но и то, что ранее знал. Мир перевернулся, перевернув заодно и меня. Теперь разбирать предстояло не только в своих снах, но и в своей душе.

— Что они с ним сделали, доктор?

— Мелочи. Залп из парализаторов. Если бы на нем не было костюма, подобная энергия его просто бы убила. Но, видимо, костюм на нем все же был. А взять он его мог только у тебя, Изалинда. Сколько там в энергоэлементе?

— Полная! — прошептала девушка. Кажется, она пребывала в шоке. — Но после прогулки она была почти на нуле!

— Это его и спасло. Костюм перевел избыток энергии в свои аккумуляторы, а остальное рассеял. Если бы не севшие батарейки, он бы мог не выжить.

Фигня, док! Я живучий, как собака. Я бессмертен! Когда-нибудь я найду настоящего бога и докажу вам это!

— Сейчас я введу ему успокаивающее. Нагрузка с нервной системы снимется, он уснет настоящим, несущим выздоровление сном. С ним все будет хорошо.

Сознание, почти пробудившееся, начало опять мутиться.

— Изалинда, зови всех своих. Сейчас начнем погружаться. Тоннель закончен.

Последнее, что я ощутил, была обида. Без меня! А потом наступила чернота.

Верховный улыбался. Сколько труда стоило ему найти дорогу в этот мир! Сколько энергии он сжег, чтобы пробиться через барьер!

Но все позади. Сейчас он устранит последнюю угрозу в лице этих молокососов, мальчишек, найденных на Гарадом, а потом убьет всех, кто может мыслить. Или нет. Он просто убьет всех.

— Уведи его! — один из двоих махнул рукой, а затем встал так, чтобы смотреть прямо в глаза Верховному. Глаз не было видно, лицо скрывало серая дымка, около головы переливался черный нимб, но он смотрел. И верховный вдруг понял, что этот взгляд ничего хорошего ему не предвещает. И в каком-то уголке сознания ему даже стало страшно.

Второй, одетый точь-в-точь так, как наряжаются члены Совета перед ответственной речью, явно хотел что-то сказать, но просто схватил тощего аборигена за руку и потащил в направлении города.

— Поговорим, верховный. — Адепт откинул за плечо край желтого плаща. Он провел на третей планеты группы миров Харат неисчислимое количество лет, но все еще придерживался классической формы Братства. Достойно, достойно… Но не более.

— Нам не о чем говорить. — Верховный в театральном жесте щелкнул пальцами и выбросил в адепта поток энергии.

И тут он воистину почувствовал ужас. Планета была пуста. Она на самом деле не имела никакой связи с Апейроном, но она жила. И она, эта планета, отдав последнее и выполнив волю владыки, теперь его же и изгоняла.

Верховного рвало на части. Оторвав клок от собственной жизни, лишив себя десятка лет, он сумел вырваться. Но в ближайшие тысячелетие-другое, пока он не поймет, по каким правилам здесь ведется игра, лучше сюда не соваться.

Он ушел. А у планеты остался только один хранитель.

Сновидения были бредовые. Я понимал, что на самом деле такого быть не могло, что все они — не более чем отпечаток моего сознания и прошлые воспоминания, но они на самом деле перекроили душу. И старики, которых не могло быть, и разговоры, которые они разговаривали… Ну, откуда, скажите, житель подземелий, ни разу не видевший солнца, может знать о том, что существует институт истории?

А ведь я тоже ни разу не видел солнца…

Я поднялся с кресла и окинул взглядом мониторы.

Шахты. Мы в шахтах крайнего уровня. Сетке совершенно не пронумерованных и непонятно как идущих тоннелей. Двигаемся наугад, стараясь придерживаться направления, полученного при глубинном сканировании.

И, кажется, мы скоро дойдем. Скоро конец. Очень скоро наступит конец. Я понимаю это открывшимся внутренним зрением. Может быть, меня глючит после инъекций дока и замечательного залпа солдат, но я знаю. Скоро.

— Как ты, Карлан?

— Здравствуй, док! — я сжимаю ему плечо, немым жестом благодаря его за все, что он для меня сделал. Он меня понимает. — Мне же не промывали мозги?

— Нет. Хронисты — слишком дорогие игрушки, чтобы ставить на вас эксперименты.

— Спасибо.

— Что ты там нашел, в своих катакомбах? Куда ты второй раз так резво рванул?

— Сейчас уже бесполезно объяснять. Но когда-нибудь я вам объясню. Обязательно объясню…

Я замолк. Мысли кружились, как лошади на цирковой арене, повторяя то, к чему надо стремиться.

Это неизбежно, Карлан. С того самого момента, когда явь и сон совпали, тебя вели по узенькой и единственной дороге твоей мечты. И ты послушно шел, ибо не видел другого, да тебе и не надо другого. Зачем отвергать легкий путь к своей цели, если тебе его предлагают? Зачем идти против течения, когда твоя явная дорога по нему? Зачем?

И все это значит только одно. Мне нужно туда. Мне нужно понять, чем закончилось дело. Мне нужно узнать, как связан храм, который пока не может видеть даже Игнесса, и моя собственная жизнь.

А для этого я должен найти способ поймать хранителей с добрыми светящимися глазами.

— Доктор, вы можете дать мне снотворное?

— Ты же только что проснулся!

— А это однозначно значит, — я поморщился, чувствуя тавтологию. А… — что сейчас мне не уснуть. Снотворное! — потребовал я.

— Держи, — док порылся в небольшой сумке, выудил оттуда скромный аппаратик, нажал пару клавиш. Из аппаратика выехал круглый диск. Я его взял и кинул в рот. На языке таблетка моментально вступила в реакцию, и исчезла. А я рухнул в сиденье с закрытыми глазами, хотя этого уже и не чувствовал.

Он был один. Впервые за многие годы он остался один. Он просто стоял на том самом месте, где верховный учитель призвал всю имеющуюся у него силу и выплеснул на его брата.

Последние соки планеты, те крохи, которыми еще можно было пользоваться, ушли в никуда. Точнее, они дезинтегрировали того единственного, с кем он мог поговорить и кому мог доверять.

Его больше нет. Его недавний собеседник, с которым они вели спор о судьбах вселенной, ушел в город, к своей пастве. Эгран не стал говорить, что ждет его в будущем, если он не прекратит свои уроки. Это его судьба. Он видит ее не хуже его самого. И если у него хватит смелости, то он действительно добьется того, что люди станут чище и добрее.

А он… Он будет ждать учителя. Когда-нибудь он оклемается от того удара, что нанесли ему здесь, в богом забытом мире, нанесли искусством, которое шлифовалось миллионы лет, абсолютной магией, не требующей много энергии, но по действию превосходящее все мантры Братства вместе взятые.

Учитель вернется. Не скоро. Может, через тысячу, может, через две тысячи лет. Он понял, что в мире, где действуют свои внутренние законы, нельзя играть против правил. И он научиться играть так, как надо. Он найдет доступ к запасам энергии, которыми питается мир. Нет, конечно же, он не сможет взять все сразу! Ему придется совмещать свои желания с действительной реальностью. В отличие от Эграна, ему потребуется связывать свое колдовство с реальными всплесками энергии, происходящими здесь и сейчас.

Но пока его нет. Его не будет еще очень и очень долго.

А ему, последнему хранителю мира, придется идти к людям. Надеть их одежды, зажить их жизнью. Представить, что он обычный смертный и жить, как все. Другого пути нет.

Сны, сны… Вы несетесь яркой каруселью, я сам вызываю вас… Я смотрю на события истории, которые созидала борьба великих, я смотрю на пылающие костры аутодафе, которых тоже не должно было быть, я смотрю на войны, предательства и интриги, не являющиеся закономерностью. Правда, все правда.

Док, ты, не видящий сны и не знающий причину, как мог ты чистым логическим путем дойти до того, чего я при таком объеме подсказок, понял только сейчас?

Сны несутся. Все ужасы и кошмары лежат на двух руках, омытых кровью. Второй, которого зовут Эгран, хранитель, сопротивляется. Но его борьба — это не явное противодействие. Он не может убить вечного. Он защищает людей, но не принимает никаких однозначных решений. Почему?

Почему?

Верховный злобно усмехнулся и не удержался, щелкнул пальцами в любимом театральном жесте.

Реакторы взорвались. Он видел столбы дыма, взметнувшиеся в небеса, он видел, как прогибается защитный силовой купол электростанций, не пуская жар и огонь наружу. Красивое зрелище, нечего сказать. А энергия, энергия… Она льется рекой. Сейчас можно сотворить все, что угодно. Чума? Нет, чума была. Война? Глупо. Катаклизм? Пожалуй. Но только такой, с которым нельзя бороться. Перед ликом которого надо сложить лапки и готовиться к смерти. Такой, чтобы он надвигался медленно, дал осязать присутствие смерти.

Да, так и сделаем. Причем, наладим-ка прямую связь с резервуарами на Гарада! Тогда волшебство воистину станет необратимо.

И — понеслось! Защита станций лопнула, вода взметнулась облаками пара, рабочие умерли мгновенно, подарив Верховному еще пару капель силы. А пар лениво клубился, поднимаясь в стратосферу и выстраивая соединение, существовать которое просто не может.

Абсолютный растворитель. Удержать его нельзя. Он сделает то, что должно было случиться две с половиной тысячи лет назад по реальному времени, или же сколько-то там миллионов по местному.

Давай, туман, давай!

Пробуждение было жутким. Я очнулся, когда лейтенант с силой рванул на себя дверь и во всю мощь глотки заорал:

— МЕБОСы! На ручное и обратно! Надо отступить для перегруппировки!

Дверь захлопнулась, а я уставился на Изалинду.

— Там нет тумана?

— Мы прошли его зону около суток назад.

— У дока хорошие таблетки! — заценил я их действие и уселся за пульт управления.

Машина дернулась и начала разворачиваться. На боковых экранах я увидел, как в панике разбегаются рядовые. Генерал стоит на коленях, пасть открыта, по подбородку текут слюни, а трясущаяся рука указывает туда, где…

Рассмотреть я не успел. Машина повернулась, взревели двигатели, как всегда, по началу плохо заглушаемые фильтрами, и метры расстояния легли под гусеницы.

— Почему солдаты не предпринимают никаких действий? — задала вопрос молоденькая археологичка, так и не узнал, как ее зовут.

Изалинда скривилась, словно знала, почему, но поведать нам не спешила.

Я резко остановился, развернул машину на месте. Мы всегда были замыкающими, на обратном марше оказались «впереди планеты всей». Сейчас должны подъехать еще… Тут пещера удобная, если поставить баррикаду…

Землеройка тронулась, потыкалась туда-сюда, и уперлась мордой в скалу. Я нагнулся над Изалиндой, сидящей рядом, дотянулся до пульта бурения и направил лазеры в сторону возможного нападения.

Включил радио, нащупал четыре машины, передал свое размещение. Вскоре они начали появляться и занимать оборонную позицию.

— Изалинда, остаетесь за главную, — бросил я через плечо, и пошел искать генералов.

Холодно, сумрачно…

Я поежился, огляделся. Большая пещера, стены из гранита, выход перекрывают две землеройки, остальные выстроились ромбиком чуть дальше.

Да, своеобразно! Замковая стена и треугольный донжон.

Я двинулся к донжону. Около него стояли трясущиеся вояки, которых лейтенант пытался привести в чувство.

— Что с ними?

— Не знаю, — злобно кинул лейтенант, тряся майора. Майорская голова периодически билась о броню землеройки, а сам он идиотски хихикал. Когда «Стена» дала первый залп, хихиканье переросло в настоящий смех.

— Кажется, он сошел с ума, — сделал я вывод.

— Он ладно! — Лейтенант бросил тело у гусениц. — Но остальные!

— Остальные?

— Второй майор хуже этого. Он без сознания, видимо, электронные мозги сгорели от перегрузки.

— Идем к генералу? Где он?

— Там, в машине. И он, представь себе, обмочился!

Не знаю, когда мы вдруг стали так по-братски беседовать с военными, но иного выхода не было. Трезвомыслящие таяли на глазах. Чем выше чин, тем страшнее реакция на нападение.

Насколько знал я, с нашей экспедицией отправились лучшие боевые командиры. Пехота, правда, была сразу после учебки, настоящих солдат сдергивать не стали, но и они много стоили.

А что мы видим? Те, кому положено командовать, сходит с ума, солдаты сбились в кучку, ощетинились стволами и трясутся, изредка высовываясь из-за гусеницы, и паля куда попало.

Лейтенант распахнул дверь. Я вошел внутрь полупустой машины и с силой врезал генералу кулаком.

Впервые жизни кого-то бил. Костяшка заныла, я встряхнул кулаком, посмотрел на дикие глаза генерала и врезал ему еще раз. Взгляд стал чуть разумнее.

— Генерал, на нас напали? Что делать? — завопил лейтенант.

— Тихо! — урезонил я его. — Если и мы начнем паниковать, то нас возьмут голыми руками!

— Генерал! Вы можете говорить?

— Я-аааа… — простонал генерал и отключился. Настала очередь лейтенанта принимать репрессивные меры. Он бил честно, не по лицу, а в солнечное сплетение. Но у него был экзоскелет.

Генерала согнуло в кресле, глаза выкатились, воздух улетучился из легких. Он немного похватал ртом живительного газа и уставился на нас, начав уже знакомо похихикивать.

И вдруг меня осенило.

— Генерал, — буквально заорал я ему в ухо. — Вы когда-нибудь воевали?

— Я-аа? Хи-хи-хи-хи! Никогда! Я из… хи-хийии Штаба не выходил… Хи. Хи.

Мы с лейтенантом переглянулись. Я кивнул. Он ударил.

— Генерал?

— Бесполезно. Что ты хочешь от него добиться? — начал беситься лейтенант.

— Терпи. Я, кажется, понял.

— Генерал, МЕБОСы в подземельях существуют?

— МЕБОСы? Они все на свалке! Хи-хи-хи! Их нет сотни лет. Сказка! Хи.

— Пойдем отсюда.

Да, положение не из приятных. Нас атакуют несуществующие войска, с которыми якобы идет война пара столетий, но на самом деле ее нет!

— Лейтенант, организуй сопротивление. Как руководитель экспедиции назначаю тебя главным. Иди туда и попытайся отбросить врага. Если получится, начнем двигаться дальше. Не получиться — разворачиваемся и наверх. Наши жизни дороже.

— Понял.

Лейтенант козырнул и трусцой побежал к баррикадам. А у меня предстоял серьезный разговор с Изалиндой.

— Александр! — А вот и она сама! Вышла из машины. Командование кому-то другому передала.

— Объясняйте. — Просто сказал я. Ничего другого не требовалось. Все было вполне очевидно.

— Понимаете…

— Войны никогда не было, да? Это шутки правительства? Чтобы оно могло держать не только небольшой полк милиции, но и регулярную армию для своей собственной безопасности?

— Иначе мог наступить хаос! — начала оправдываться девушка. — Анархия может привести…

— К черту вашу анархию! — потихоньку закипал я. — Вы понимаете, что нас атакуют те, кого не существует!

— Да.

— Изалинда! — я устало опустился на каменный пол. — Зачем делать ложные сведения тайными? О войнах Бездны знают только те, у кого есть пятнадцатый уровень и выше! Ну, и вы, конечно. Почему?

— Карлан, — Изалинда опустилась рядом. Только сейчас я заметил, что она заметно дрожит.

«Страшно все-таки!» — чуть ли не со злорадством подумал я.

— Карлан, сколько людей имеет девятнадцатый уровень?

— Три сотни. — Это я знал точно. Почти все с девятнадцатым — хронисты.

— Восемнадцатый? — А это крупные чиновники. Их уже значительно больше.

— Три-четыре миллиона.

— Семнадцатый? — Я начал понимать, куда она клонит.

— Около ста миллионов. Вы хотите сказать, что угрозой войны парализовали мыслящую верхушку? Огромную толпу лишили руководства. Население земли — миллиарды. Пусть оно остается в неведении. Ему ума не хватит революцию поднять. А те, кому хватит, парализованы страхом. Так?

— Именно.

— Зараза! Нас пичкали ложью всю жизнь! — я вскочил, пробежался туда-сюда. — И что вы еще можете мне сообщить?

— Пока ничего.

— Прекрасно. — Я махнул рукой. — А плевать на вас на всех.

Плюнул под ноги и пошел за обручем.

А мимо меня протаскивали первого убитого рядового. Экзоскелет разворочен, лицо бледное, ноги безвольно болтаются, оставляя две неглубокие дорожки в пыли…

Апатия. Пожалуй, только так можно было назвать мое состояние. Полная апатия. Когда надо заставлять себя двигаться и думать. Знакомо?

Плевать, на все плевать. На жизнь — плевать, на смерть — плевать, на мечту — плевать. Туда. За красивой смертью.

Я подхватил винтовку, которая все равно уже не понадобиться рядовому, и направился к баррикадам. Подошел, посмотрел, как солдаты обращаются с оружием, направил ствол на механически блеснувший в луче прожектора предмет и нажал на спуск…

Наверное, это называется диалогом. Я и он. Он и я. Белые, полупрозрачные одежды, развивающиеся на несуществующем ветру, замершее время, последователи, упрямо ползущие на баррикады.

— Здравствуй, хронист.

— И ты будь здоров, хранитель.

— Ты знаешь, зачем здесь оказался?

— Нет.

— Когда дойдешь, то узнаешь.

— А ты не можешь мне сказать?

— Тогда у тебя не будет выбора. Я даю выбор всем, кто достоин.

— Что мне нужно сделать?

— Ты сам поймешь. Могу лишь посоветовать: не сходи с начатой дороги. Она опасна и неизвестно чем кончиться, но она твоя.

— Спасибо, хранитель. Ничего не добавишь? А то мне жутко интересно, кто я.

— Нет.

— Тогда прощай.

— Не прощай. До встречи.

Я очнулся в холодном поту. День боя, ночь мучений. Ровно сутки мы сражаемся с теми, кого нет, хотя они очень даже реальны, и под их ракетами люди умирают вполне по настоящему.

Может, Изалинда с генералом были и не правы. Может, роботы на самом деле существуют, просто о ни никто не знал. Может, на самом деле часть из них уцелела и сбежала в подземелья.

Будем исходить из этой теории. Хотя и я знаю, кто мог сотворить их из ничего.

Я потянулся, подхватил винтовку и надел обруч. Воевать с помощью Игнессы оказалось очень удобно. Солдатик кивнул, когда я придержал ему дверь в машину, и направился к баррикадам.

Опять бой. Если мы не выдержим еще день, я честно дам приказ отходить. Я предам себя за людей. Нет такой мечты, которая стоит человеческой жизни.

Баррикада. Бой плавно выходит за ее пределы, мы, за то время, пока я спал, сумели уложить такую гору последователей, что она образовала еще одну защитную стену. Лейтенат стоял на ее верхушке, прикрываемый небольшим отрядом. Пушки землероек молчали. У нас и так во время первого нападения уничтожили машину, следующие надо экономить, иначе мы окажемся замурованные в подземелья навсегда.

Я попросил Игнессу дать картинку, и волосы у меня встали дыбом.

«Будить всех? Общая тревога? Самим не справиться!» — пронеслись дикие мысли и затихли.

Лейтенант спрыгнул с баррикады, поймал в прицел стальную громаду МЕБОСа, нажал на спуск. Тот выпустил ракеты-обманки, и отпрыгнул. Мимо.

— Не уйдешь, гад, я тебя достану! — лейтенант вскинул руку, обтянутую экзоскелетом, и стоящий впереди МЕБОС с нечеловеческой скоростью скрылся за поворотом. Волна взрыва прокатилась по коридору и замерла, опалив мне лицо.

«Остался жив, — холодно произнесла в моем рассудке Игнесса. — Сейчас отдышится и опять кинется в атаку».

«Чувства самосохранения ему не хватает!» — зло ругнулся я, усиливая свет фонарика на лбу. Лазерная винтовка непривычно оттягивала руки, но приходилось терпеть — лучше иметь плохое оружие, чем не иметь его вовсе.

«Уж не скажи! — возразила Игнесса. — Он один из старших. Ты часто видишь почти разумных существ, проживших пятьсот с лишним лет?»

Я не стал спорить. Игнесса читала из моего разума ту версию, которую принял я сам. На самых тайных закоулках моего сознания лежала вторая, связанная с ночными кошмарами, в реальность которых я почти поверил.

— Какого тогда он лезет? — спросил я, не обращая внимания, что говорю вслух, а не мысленно, как я привык общаться с ИИ.

Неожиданно отвинтила мне не Игнесса, а Изалинда, стоящая за моим плечом.

— Они что-то чувствуют. Только не пойму что. Их будто сюда тянет…

Наверное, из-за меня. Никто другой не может быть причиной такой, прямо скажем, массовой активности к простой археологической экспедиции. Зачем нам военные — чтобы Карлан не подумал, что в подземельях нет войны. Замечательно. Зачем генералы? Чтобы Карлан не расслаблялся. И т. д. и т. п. Да-а…

«А почему они взбесились? Что они прут на нас, словно заведенные?» — тупо спросил я, больше для поддержания разговора, нежели чем ради любопытства. Ответ я почти знал.

«Ты меня спрашиваешь?» — Съехидничала Игнесса.

Я не стал отвечать. И так было понятно, что Игнесса здесь ничем не поможет.

— Ладно, — гаркнул лейтенант, перезаряжая ракетницу. — Все назад! Сейчас они сюда попрут, мало не покажется! Что встали? Давайте, давайте! Вам, ученишкам, говорю! Парис, Локк, давайте сюда! Остальные, прикройте с дальнобойным!

Солдаты быстро перегруппировались, заняв указанные точки. Узкое пространство коридора в какую-то минуту превратилось в непреступную крепость. Строй пехотинцев, ощетинившись стволами, двинулся вперед. Я скорчился за ящиком с глубинным сканером, наблюдая за всем происходящим по большей мере рецепторами Игнессы, чем собственным зрением.

Под землей, в громадной дали от центра, она не была способна дать мне четкую картинку, к которой я так привык. Образы, возникающие в мозгу, казались двухмерными и нереальными, предметы расплывались или вовсе пропадали, а движение превращалось в размывчатый шлейф. Но, тем не менее, она давала мне много больше того, что я мог увидеть сам.

Шесть человек, шагающих нога в ногу на приличном расстоянии друг от друга. Первые трое выстроились клином, острие которого составляет лейтенант. За ним, вглядываясь в прицел бронебойных винтовок, следуют рядовые. Трое снайперов с накопительными установками, доказавшими свою эффективность, растянулись цепочкой, занимая всю ширину коридора.

Вот лейтенант прислоняется спиной к стенке. Гранатомет в его руках заметно подрагивает, а сердце бьется чаще, чем положено.

Я выглядываю из-за обломков, отдалено напоминающих шестирукого человека, но вижу только размытые тени вдали. Между нами встало пятьдесят метров черноты и мрака подземелий, глазами ничего не разглядеть. Приходится опять приваливаться к влажной и холодной скале и погружаться в нереальный мир.

Лейтенант делает два быстрых шага, разворачивается на полкорпуса и жмет курок. Ракета вырывается из тесного канала и рвется вперед. Взгляд цепляется за округлое цилиндрическое тело и больше от него не отрывается. Вот темнота на горизонте разрывается, МЕБОС, вопреки своей комплекции, четко откланяется и взрыв не раздирает его на куски, а отшвыривает, заставив пропахать мордой каменный пол. Лейтенант, забросив ракетницу на спину, выхватывает электронный пистолет, призванный добивать положенных тварей и одним прыжком, покрывающим два десятка метров, оказывается у поверженного врага.

Внезапно все озаряет вспышка, и до меня не сразу доходит, что это Игнесса меняет настройки изображения. Время, всегда летящее с бешеной скоростью, замедляет бег. Мозг, способный воспринимать непосильное для обычных смертных легко справляется с огромным потоком информации, брошенным к нему ИИ. Движения, в обычной жизни занимающие долю секунд, растягиваются, заполняя минуты, если не часы.

Лейтенант нечеловечески опускается на вытянутые кончики пальцев рук, делает сальто и врезает кулаком, закованным в экзоскелет, в фотоэлемент МЕБОСа. Робот глухо рычит и одним рывком встает на ноги. Лейтенант, имя которого я так и не узнал, уходит от удара, пропуская стальную руку в миллиметре от уха. Вспышка. Снайперы начинают разрежать аккумуляторы. МЕБОС пошатывается, но успевает уклониться от луча из пистолета.

«У него еще один патрон», — вспоминаю я. Емкость аккумуляторов в личном оружии ничтожна мала, а заряд, способный свалить робота, должен быть просто огромным.

Лейтенант приседает, делая подсечку. МЕБОС включает прыжковые ускорители, на его спине вспыхивают парные голубые огоньки и он отрывается от земли. Человек в экзоскелете перекатывается через левое плечо и в упор разрежает пистолет. Висок робота оплавляется, фотоэлементы тухнут. Мгновение провала, когда машина убийства стоит не двигаясь, но потом его глаза загораются вновь. Вторая программа, до времени оттесненная первой, принимает власть и начинает борьбу. На этот раз — за собственную жизнь.

Откат. Лейтенант снова оказывается на ногах и прижимается к стене. Мимо него проносится луч второго накопителя. МЕБОСа отбрасывает, сантиметровый слой брони сгорает, оголяя светящуюся лазерную сетку. Второй выстрел. Луч приходится точно на место былого. Сетка вспыхивает, поглощая урон. Металл старшего, прожившего более сотни лет, начинает корежиться. Его системы перегружены, тепловое выделение чересчур велико. Лейтенант с размаху врезает кулаком в живот машине, проминая броню. Но в следующую секунду ему самому приходится перехватывать стальную кувалду, в которую успела превратился правая рука. С пальцев, слившихся в единую массу, срываются тяжелые капли расплавленного металла. Лейтенант отклоняется, перехватывая руку МЕБОСа. Экзоскелет предостерегающе запищал и задымился.

«До критического состояния осталось десять секунд».

«А что потом, Игнесса?»

«А догадайся!»

«Догадываться?»

«Он пройдет через ваши защитные линии как нож через масло. Если ты не поможешь лейтенанту, вам конец».

«Ясно».

Я сорвался с места, мимоходом кивнул Изалинде и побежал к повороту. Экзоскелета, увеличивающего силу мышц и служащего броней, на мне не было. Приходилось рассчитывать только на себя самого.

«Про меня забыл?»

«Ты-то чем поможешь? — с деланным равнодушием удивился я, выскакивая из-за угла. — Пули от меня отведешь?»

«Хотя бы!»

Ноги пронесли меня еще десяток шагов. Потом в мозг ударила неведомая сила, рисуя картинку моего продырявленного тела. Я автоматически пригнулся, ощущая, как шевелятся волосы на голове. Над моим ухом прошлась длинная очередь в десяток бронебойных снарядов.

«Как, услужила?» — поинтересовалась Игнесса.

«Зачем круто-то так? — спросил я, поднимаясь на ноги и устремляясь к рвущим друг друга старшему и лейтенанту. — У меня чуть медвежья болезнь не приключилась!»

«Это из какого века? Восемнадцатого?»

«Почти угадала», — ободряю я Игнессу, проклиная тело, не способное двигаться со скоростью мысли. Лейтенант сумел достать робота еще одним, последним выстрелом и оказался сброшенным на бетон. Его сердце замедлило биение, а лицо вытянулось, потеряв человечность. Хотя какая человечность в размытой картинке, которую я вижу благодаря Игнессе?

«Почему почти?»

«Ты не находишь, — начинаю психовать я, — что сейчас не время для отстраненных бесед?»

«Нахожу. Два шага вправо и выстрел четко вверх!»

«Чего?»

«Выполняй, Карлан, если жить еще хочешь!»

Я отскакиваю в сторону и вскидываю винтовку. Из темноты на меня уставляются два удивленных фотоэлемента последователя, аккуратно собирающего насквозь продырявить мне голову здоровенным лазером. Мой луч срезает маленькую, с два кулака, птичку, вооруженную до зубов новинками подземного мира, и она, отчаянно пискнув, расшвыривает части своих микросхем по бетону. Я наступаю на главный рецептор, гася сознание машины, и прыгаю вперед.

«Теперь прикладом по фотоэлементам. Сила прыжка хорошая, последнего глаза ты его лишишь».

Почему последнего?» — успеваю удивиться я, прежде чем размах винтовки встречается с головой МЕБОСа.

«А второй у него да-авно не работает».

Под эти слова приклад с хрустом таранит разогретый и потерявший твердость титановый сплав и корежит глаз робота. Тот одаривает меня рыком и пытается сграбастать лапой, а лазер на плече начинает разворачиваться в сторону беспомощно валяющегося на земле лейтенанта.

«Ясно, — я отталкиваюсь ладонью от раскаленного бока машины и замираю в углу. Обожженное тело после знакомства с раскаленной сталью двигаться не хочет, но я заставляю себя подняться и отползти подальше.

МЕБОС протягивает ко мне руку, снабженную ракетницей, но вместо вспышки и ожидаемого взрыва, распыляющего мои молекулы по ветру, все, что находится ниже локтя у извечного врага людского племени, превращается в пыль.

«Расплавленная сталь забила сопло, и ракета не смогла вылететь. Плутоний детонировал внутри пускового механизма. Силовое поле сдюжило, не выпустив радиацию, но загребущей лапы своей он лишился!» — разъяснила Игнесса.

«Спасибо, подруга! Избавила от лишних мыслей».

«Не за что. А теперь выдерни осколок из правой руки и вставай!»

«Чего?» — я удивленно наблюдаю, как медленно-медленно пушка МЕБОСа поворачивается к лейтенанту. Снайперы вдали израсходовали боеприпасы и отступили за угол. Двое оставшихся бойцов передовой тройки спрятались за грудой камня, и расстреливают младших, заслонивших им путь. Подойти ко мне или помочь лейтенанту они не могут. Значит…

«Встань и иди!»

Мозг, разогнанный до бешеных оборотов, показывает сотни квадратных метров. Километры коридоров, красные пятна живых людей на поверхности, расплывчатые лица дрожащих ученых в укрытии, зеленые контуры работающего оборудования и черные силуэты далеких роботов. Среди них — два или три старших. Остальные — мелочь, недостойная внимания. Рядом — медленно стучащее сердце впавшего в бессознательное состояние лейтенанта и ослепший МЕБОС, все еще не взявший верный прицел. Тут же — мое собственное тело, беспомощно распластавшееся по холодному бетону.

Это все мне показывает Игнесса. Она проецирует в мой мозг то, что видит сама. Мои нервные клетки привычно обрабатывают информацию, хотя сейчас ее поток превышает обычный в сотни раз. Иначе бы мне не казалось, что время течет кое-как, приторможено и натянуто.

«Встань, Карлан! Встань, кому говорю!»

«Мне и здесь хорошо, — отмахиваюсь я. Боли нет, но хочется свернуться калачиком и умереть. — Отстань!»

«Встань! Встань и иди! Не сиди! Вставай!!» — голос ИИ больно ударяет по голове. По волокнам и пучкам нервов пробегают неуловимые заряды. Становится несколько лучше.

«Встань!»

«Тоже мне, Иисус Христос, поднимающий мертвых!»

«Вставай, иначе будет поздно!»

Я упираюсь руками о стену и поднимаю голову. Интересно, зачем? Глаза-то ничего не видят! Лишь картинка Игнессы, да смутные ощущения осязания. Звуков нет. Вокруг — тишина.

Как это странно — смотреть на себя со стороны. Я управляю телом, я двигаю руки-ноги, а вижу, как какая-то размазанная фигура пытается встать с колен.

«Вставай, Карлан, вот так, вставай!»

Я поднимаюсь на ноги. На картинке, что показывает мне ИИ, я заметно качаюсь. Хотя… нет, показалось. Или просто Игнесса не показывает мне то, что не считает нужным? Допустим, то, что я на ногах кое-как стою?

А, ладно. Стою, кажется. Что там дальше? Рука?

Пальцы нащупывают инородное тело в предплечье и выдергивают заостренный осколок металла. Ладонь моментально наполняется кровью.

«Теперь бегом вперед! Если не ты, то никто, понимаешь?»

«Ага», — вру я. Понимания нет. Есть только неясное давление, плющащее сознание и… и что-то еще. Только, бога ради, что?

«Бегом!»

Я делаю шаг, второй. МЕБОС недоуменно поворачивает ко мне пустые глазницы. Лапа, напоминающая дубовое бревно, исторгает град пуль. Исторгает не на меня. На лейтенанта, отброшенного во время моей атаки и так и не забытого в азарте секундной схватки.

«Не успеваешь! Быстрее!»

«Может, мозг ты и разогнала, но тело нет!»

«Ошибаешься, Карлан, ошибаешься! Быстрее!»

«Что?»

«Прыгай!»

Она о чем? Как ошибаюсь? Я хронист, я не могу ошибаться. Любое мое слово — истинное. Любое действие — заранее продумано и несет четкий смысл!

«Не думай! Прыгай!»

Ну ладно. Прыгать, так прыгать. Я отталкиваюсь ногами и обвиваю руку механической твари. Старший издает рык и пытается меня сбросить. Я сжимаю зубы и изо всех сил тяну пулемет на себя. По нервам и жилам опять пробегает непонятная волна, и пулемет с хрустов вырывается из гнезда.

«Швыряй его вниз, на перехват пулям!»

«Ты в своем уме, Игнесса? Пули не перехватывают!»

«Не рассуждай, Карлан, кидай!»

«Нехорошая ты, Игнесса! — я швыряю железку, целясь в ближайшую пулю. Оторванный пулемет догоняет ее и отклоняет в сторону. Тоже самое происходит со второй пулей. Третья и четвертая врезаются в экзоскелет, прорывая защиту и уходя в глубину тела.

«Не успел, Карлан!»

«Я и не мог. Я обычный человек, а не бог!»

«Разве? У меня на этот счет возникают глубокие сомнения. Ни один другой Хронист не смог бы то, что смог ты!»

«А что я смог?»

«Не важно. Сейчас ты должен доказать этому гаду, что человек внутри жив!»

«Как? — не понимаю я. В голове все плывет, мысли разбегаются, изображение теряет и теряет точность.

«Броня машины пробита. Если ты заставишь сердце пару раз дернуться, то автоматика сработает на передачу управления мозгу».

«И?..»

«Ты задаешь странные вопросы, Алекс!»

«Не называй меня Алексом!» — мысленно рычу я. Не помогает. Игнесса разошлась, сейчас остановить ее будет проблематично.

«Если ты не вырубишь МЕБОСа, то его никто не одолеет! Аккумуляторы винтовок закончились, люди на пределе, они не соображают, что и зачем делают. Это не их поход, понимаешь меня, Александр? Он твой, и лишь ты ответственен за все! И за поражения, и за удачи! В конце концов, ты — хронист, ты считаешь себя полубогом, так докажи это! Уничтожь машину!»

«Твоя взяла». — Я спадываю с руки робота и ударяюсь о бетон. Не чувствую ничего. Боль ушла в неведомые дали и не возвращается. Тут одно из двух: или разум занят Игнессой до такой степени, что не способен на нечто другое, или болевой порог превышен, и мозг отказывается ее воспринимать.

МЕБОС поворачивает ко мне обезображенную физиономию и делает шаг вперед. Точнее, он собирается его делать, а я, собрав последние остатки воли, вскакиваю, и со всей дури бью кулаком ему в грудь. МЕБОС, весящий раз в десять больше меня, пошатнулся и отпрянул. Не останавливаясь, выбрасываю вперед второй кулак. Робот пытается увернуться, но у него не получается. Удар достигает цели.

И где твоя хваленая ловкость?!! Я человек, и я заставляю тебя отступать! Ну же, всесильная машина прошлых веков, ответь мне!

«Александр!» — врывается в сознание тревожный голос Игнессы.

«Отвянь, я занят. Я пытаюсь заставить робота поверить, что человек внутри жив».

«Александр, он и так жив!»

«Не понял…» — Кулак, не долетев до цели пары сантиметров, замирает.

«Я тоже. Но это так. Смотри сам!» — Изображение пространства на сотни миль пропадает и предо мной возникает один единственный ракурс: оплавленная броня МЕБОСа, дыра в корпусе, и человеческая, свежая кровь, тоненьким ручейком вытекающая наружу.

«Как…»

«Не знаю, Александр, но пусть он уходит. Он заслужил».

Не возможно. Даже если роботы созданы искусственно, то зачем садить внутрь людей? Со мной играют две великих силы, способных творить что угодно. Зачем? Зачем?

Я отступаю на два шага назад и понимаю, что ноги подо мной начитают подкашиваться. МЕБОС внимательно изучает меня, а затем разворачивается и убегает.

Это было последнее, что я видел. Картинки больше нет, Игнесса ничего не показывает, я слеп. Каким-то третьим чувством нащупываю стенку, и опираюсь на нее.

Вокруг темно, воздух, всегда не заметный и невесомый, сжимает и ломает, по вискам дружно стучат два дятла, в плече поселяется ноющая боль, которая с каждой секундой делается все сильнее и сильнее. А вслед за плечом отзываются до костей опаленные о броню робота руки, сломанные ребра и прочий комплект поврежденных органов. В конце что-то беспощадно врезается в голову, и последние остатки сознания меркнут.

— Что с ним было?

— Не знаю, но ни один человек с такой скоростью не двигается!

— Видела, как он сорвался с места? Сто метров преодолел секунд за пять!

— А, по-моему, быстрее!

— Он еще пока из глаз скрылся, успел какую-то тварь на потолке пристрелить!

Кричат, суетятся… Спокойствия им мало. Легли бы сейчас, как я, поспали… А то, гады, лишь будят!

— Тихо вы все! — А это голос Изалинды. Его ни с чем не перепутаешь. Остальные, видимо, принадлежали ее археологам. — Ну что док, как они?

— Ммм… Сложно сказать. Если бы у меня была….

— Если бы мы были на поверхности, я бы тоже все могла! Но что можете вы? — С чего она так нервничает? Все ведь хорошо. Ничего не болит. А… Они. Она нервничает не из-за меня. Если «они», значит, лейтенант выжил. Значит, я работал не зря.

— Изалинда, поймите… Сейчас на нем одет экзоскелет одного из погибших рядовых, он сможет поддержать основные жизненные функции, и еще кое-что по мелочи…

— И не подумаю понимать! Он в одиночку, вы слышите меня, в одиночку, расправился со старшим! Раньше за такое крест к кителю прикрепляли! Героя страны давали!

Так, беседа все-таки о моей персоне. Ну да, отправил восвояси старшего, пострелял младших, но зачем так переживать? Медали мне не нужны, самочувствие прекрасное…

— Не надо орать. — Голос врача до ужаса спокоен. На фоне трясущейся Изалинды док должен выглядеть несокрушимым горным хребтом. — Я помню историю последних столетий не хуже вас. И все, что в моих силах, уже сделано. Лейтенант встанет на ноги через два дня, как только микромодули до конца внедрятся в организм и начнут работать. А вот с вашим хронистом будет сложнее.

Почему со мной сложнее? Я себя прекрасно чувствую. Вот сейчас встану и им скажу…

Попытка напрячь мышцы, привела к такой боли, что сознание, на грани которого я балансировал, начинает опасно раскачиваться, грозя погрузить меня в вечную тьму, а слух, единственное подчиняющееся мне чувство, отказывается работать.

— Видите, — разбираю я через несколько минут, — как опасно его состояние! Малейшее воздействие может привести к смерти. И дело тут не в костях и мышцах. Их я восстановлю за сутки, а то и быстрее. Каким-то непостижимым образом он сумел разогнать собственный мозг, и через него повысить нервную активность. Это дало громадную физическую силу, полную нечувствительность к боли, нечеловеческую реакцию и прочее. Если говорить понятнее, то он заставил собственный организм сравняться по характеристикам не то что с экзоскелетом, а с МЕБОСом, боевой машиной смерти.

— Я это видела, док. Мы все это видели.

— Да-да, конечно. Понимаете, Изалинда, это так сказать, вмешательство, привело к обширному повреждению мозга и нервной системы. Шансов, что он выживет, почти нет. Даже там, на поверхности, я не дал бы больше пяти процентов.

— А здесь, доктор, здесь?

— Не мучайте себя, Изалинда. Мы задержимся в этой пещере на несколько дней, а потом повернем обратно. Поход завершен. Идите, Изалинда, я с ними посижу. Не беспокойтесь, сейчас я вколю ему снотворного, в бессознательном состоянии Карлан продержится дольше.

— Кто я, хранитель? Если ты мне сейчас всего не расскажешь, то тебе придется ждать еще две тысячи лет. Пока не явится очередной мессия, которого будут уверять, что он равен богам, и он поверит. Ему дадут путь, и он пойдет. Хранитель, я ненавижу тебя! Я понимаю, почему там, около Иерусалима, отказался тот, на которого вы надеялись. Не знаю, что он сказал бы сейчас, видя планету, не знаю. Может быть, опять отказался. Но он не я. И я не он. Он по праву считался богом, я человек и собираюсь им остаться до конца. Говори, хранитель. Мне надоело играть в прятки. Говори.

Эгран проводит рукой по лицу, молчит немного и начинает:

— Ты не человек, Карлан. ТЫ. НЕ. ЧЕЛОВЕК. Понимаешь? Ты маг. Ты один из нас, тот, кто чувствует малейшие изменения энергетических потоков, пронизывающих мир.

Конечно, потоков мало, их почти не осталось, они не могут дать тебе способность ходить по воде или оживлять людей. Они просто позволили тебе самое главное — задать себе вопрос и стремиться к нему половину своей жизни.

Ты видел сны. Сны — это энергия, пульсирующая в твоем сознании. Аппараты не замечали изменения активности мозга, но мозг был чист. Сны являлись в душу, в сердце.

Игнесса, величайший компьютер современности, говорила, что только ты можешь скрывать от нее свои мысли. А все потому, что ты думаешь не только извилинами, но и сердцем.

Ты последний маг умирающей планеты, Карлан, ты тот, кто знает ее и может повлиять на ее судьбу.

— Что я должен сделать?

— Изгнать язву с тела мира.

— Скажи по человечески.

— Спасти планету, — пожал плечами хранитель.

— Александр… Александр… Александр…

Мир танцует. Он пляшет надо мной и смеется, и зовет в неведомые дали, несущие облегчение, несущие свободу. Я поддаюсь. Мозги кипят, кажется, что у меня вырвали глаза и в кровоточащие отверстия вставили два раскаленных прута, которые уперлись в череп и сейчас медленно, но верно перемешивают мой разум. Мир танцует…

— Александр… Александр…

Неясные картины, отрывки воспоминаний, человеческие лица, все проносится с жуткой скоростью, будто кто-то показывает мне старый семейный альбом, и очень хочет, чтобы я разобрал фотографии. Я стараюсь, но не могу ничего различить. Лишь мелькание, словно смотришь в левое или правое стекло гравилата, несущегося на полной скорости.

— Александр… Александр… Александр…

Как плохо. Так плохо еще никогда не было и уже никогда не будет.

Зачем я затеял этот поход? Я решил что-то себе доказать? Честно признаться не верящим в мои сны докторам, что они существуют, и при том, имеют реальное воплощение?

Храм, храм… Зачем ты мне нужен? Ты, погребенный под величайшим горным массивом мира, скрытый на недостижимой глубине, храм, я ненавижу тебя! Ты принес мне понимание, но я его не хочу. Без знания жить намного легче и проще.

Будь ты проклято, вечное стремление человека ко всему неведомому! Почему я не воспринимал сны только как сны? Почему на моем пути попалась Изалинда с ее бредовыми идеями? А сейчас поздно. Сейчас придется идти до конца.

Почему…

— Александр…

Мысли крутятся вокруг одного и того же. Но как ни странно, они меняются. Меняются, как собственное отражение в двух кривых зеркалах. Оно остается собой, но в то же время оно не похоже ни на истинное, ни на предыдущее, то, которое ты видел в первом зеркале.

Этот Храм… Что я в нем нашел? Люди? Ответы на вопросы? Люди на поверхности не стоят ничего. Они никто, жалкое подобие тех машин, с которыми сражались сотни лет, а которые на деле оказались такими же людьми. Нет, не такими же! Они лучше! Они понимают, за что и как борются, у них есть цель в жизни и понимание самой жизни… А я? Я зациклился на самом себе, я ничего не вижу вокруг, для меня все пусто! Моя мечта ничтожна. Она даже не смеет называться Мечтой! Да что там Мечтой. Ее и просто так, с маленькой буквы писать противно. Так, мечтишка, желаньице! Ты не хронист, Александр Седерик Карлан, ты не обладатель девятнадцатого уровня допуска. Твой мир ложен, его просто не существует! Доброе правительство, ежедневная работа, записи «Клиониса»… Это просто эксперимент, который ставили над тобой, считающим себя экспериментатором! Как им, владыкам жизни, неведомым, было смешно! Колупается жалкая козявка, пытается совершить Великие Деяния, а на самом деле…

— Александр… Александр…

Ты ничтожен хронист, ты никто. Ты не можешь оглянуться кругом и увидеть, что существует окружающий мир! Ты наблюдал за ним половину сознательной жизни, и ты его не видел! Карлан, Карлан… И ты еще чего-то хочешь? Ты, не разглядевший человеческую душу в Изалинде? Ты, не уразумевший, кто ты для нее, и, самое главное, кто она для тебя! Тут даже бесполезно искать оправдания. Его нет. Есть только ты и люди в доисторических доспехах, штурмующее укрепление, да еще белая арка Храма, к которому ты стремился всю жизнь. Остальное… Оно очень важно, но не сейчас. Сейчас тебе просто нужно понять, что ты хочешь, и главное — кто ты есть, чем ты стал под гнетом желтых куполов Города. Другие смогли сохранить себя, ты нет. Так расплачивайся, или ты не видишь выход? Вперед, израненный хронист, закованный в трофейный экзоскелет убитого рядового. Твой путь, он в тебе самом. Сумеешь? Нет? Решай. Время идет. Его не остановить.

— Александр…

— Да. — Я открываю глаза и поднимаюсь на локте. Собственного голоса почти не слышно, остался жалкий шепот, но и это заметный прогресс по сравнению с моим прошлым состоянием.

— Александр?..

— Слушаю вас, юная леди. — Девушка сидит на каком-то ящике, ее походный комбинезон почернел от копоти, в некоторых местах он измазан кровью, но открытых ран не видно. Видимо, кровь не ее, а чужая. Моя, например. Рядом валяется лазерная винтовка с оторванным прикладом. Вдали, там, где мы ставили первую линию обороны, горой навалены пустые ящики из-под оборудования и целые горы металлического хлама. Когда-то эти горы были почти разумными роботами, а сейчас превратились в бесполезный мусор. Слева возвышается стальной бок одной из трех наших машин. Ее пригнали для прикрытия отступления. Плазменные резаки, они и есть плазменные резаки. Значит, с последнего боя прошло много времени. Иначе бы притащить сюда махину не получилось.

— Вы… — ошарашено пробормотала она, уставившись на меня непонимающими глазами. — Вы живы?

— А я умирал?

— Ну, нет… Но док сказал, что в сознание вы не придете, и… и…

— И все-таки умру. От перегрева мозгов. — Закончил я за нее. — Так?

— Да. — Изалинда потупляет взор и уделяет громадное внимание заляпанным грязью ботинкам.

— Вы плохо знаете хронистов. Мы — порода живучая! — Спазм острой боли прошивает все тело, заставив согнуться в три погибели и упасть обратно на походную раскладушку. Оказывается, ничего не прошло. Док сказал справедливо: мышцы и кости он залатает, а нервы восстановлению в полевых условиях не подлежат.

Заботливые руки подхватывают меня и пытаются удержать, защитить, уберечь… Я без малейшего движения перетерпливаю приступ на раскладушке, а затем высвобождаюсь из объятий археолога. Что бы там она не чувствовала, сейчас это бесполезно. У меня свой путь, у нее — свой.

— Изалинда, мне нужно поговорить с доком. — Она молча кивает и ведет меня в другой конец лагеря. Людей внутри почти не осталось. Все там, у линий защиты, ждут следующего нападения. Голова раскалывается. Боль адская. Перед глазами плавают разноцветные круги, заслоняя любые предметы, чтобы не спотыкаться на каждом шагу, приходиться перебирать руками об стену. Когда стена кончилась, волей неволей пришлось опираться о Изалинду.

Путь казался бесконечным. Палатки, сломанное оружие, глубинные сканеры, бесполезные при нынешней хронической нехватке энергии… В уголке пещеры, почти добравшись до места, пришлось пройти мимо кладбища. Тут лежало не меньше половины наших. Солдаты, ученые, и просто хорошие люди. Они были мертвы. И никакая сила не поднимет их обратно. А виноват во всем я. Только я.

— Не вините себя, Александр. Они последовали за вами по своему желанию.

— Вы проницательны, Изалинда. Проницательны в мере, не свойственной простым смертным.

— Просто вы говорите вслух, профессор.

— Сколько раз я вам говорил, не называйте меня профессором!

— Сейчас это ничего не изменит.

Я остановился и заглянул ей в глаза. Темные, печальные глаза, до самого верха наполненные тайной. Я ее разгадал, я понял ее, решение загадки в моих руках, но я не смогу им воспользоваться. Я, темный бог, извечный наблюдатель, социолог, психолог, историк, заново нашел ответ на потерянный в суете последних тысячелетий вопрос, но я не употреблю свое знание. Ответ навсегда останется со мной.

Вот как оно бывает, когда рушатся мечты. И не тем это страшно, что мечты рушатся, а тем, что они были, что они имели право на существование, что они заставляли идти к чему-то далекому и несбыточному, к чему-то заповедному, что уже никогда не должно было повториться в стоящем нал пропастью мире. Скажите мне, как можно мечтать, стоя на краю? Зная, что от смерти тебя отделяет жалкая секунда, десять сантиметров? А там, внизу, далекая бездна, лишенная конца, и полет в ней будет страшнее смерти. Мечты бесполезны. Более того, они опасны.

Мечтания, страшная вещь. Вы толкали меня к поиску ответа, вы мучили меня по ночам, и вы достигли своего. Я готов броситься вниз. Цена ответов слишком высока. Господа Стругацкие сотни лет назад совершенно точно подметили: богом быть трудно. А еще труднее корчить из себя бога, когда ты им не являешься, но тебя заставляют им быть. Сначала весело, интересно. А потом остается усталость, заменившая собой жизнь. От нее нельзя избавиться, она сжимает слишком крепко.

Ее глаза… Если бы не Игнесса, вмешавшаяся лишь ей ведомым образом в мою нервную структуру, если бы не разбитые надежды, если бы не ночные кошмары и еще три тысячи «если бы» я бы мог познать счастье. Вот оно, достаточно протянуть руку, и ты дотронешься до мечты кончиками пальцев.

За всеми своими стремленьями, за метаньями и бессонными ночами я хотел одного. Я хотел узнать, что такое жизнь. И я узнал. И слава богам, что я узнал.

— Мы уйдем отсюда, Изалинда. Храм не стоит жизни. Исполнение мечты не несет счастье. Оно несет понимание. А пониманием можно пренебречь. Мы уйдем. Завтра, нет сейчас же. Мы соберем всех, кто остался, сядем в машины, и рванем вверх, к желтым куполам и белым башням.

— А ты? — как естественно звучит «ты». Как будто так оно и должно быть.

— И я. Иди, собирай всех. Мы отправляемся. Я буду у дока. Не беспокойся.

Она уходит, тревожно оборачиваясь на полдороги. Пусть идет, пусть мне верит. Мне навязали путь бога, и я его пройду до конца, каким бы он не оказался.

…Док сидел в останках полудохлой машины, поигрывая бронебойным лейтенантским пистолетом. Странное занятие для врача, но не мне его судить. Раньше, в далеком прошлом, на поверхности планеты, в зале института истории «Клионис» я бы взялся за это. Здесь — нет.

— Привет, док!

На меня уставились, как на труп, который случайно научился говорить.

— Ты…

— Живой, живой. Лучше ответьте на два вопроса: что со мной, и сколько мне осталось?

— На первый вопрос не отвечу. — Док отложил опасную игрушку и потер вспотевшие руки о рубашку. — Я сам не могу понять. Ты уж прости, но разум хронистов — штука полностью не изученная. Применение ей нашли, а как работает, не поняли.

— Спасибо, — сумрачно киваю я. — А на второй?

— Не долго. Я не стал распространяться при всех, но видимо твоя подружка-Игнесса может брать над тобой власть. А еще она довела тебя до такого состояния.

— Не надо, док. Я это знаю. Она спасла нас всех. И ей стоит сказать спасибо.

— А себя тебе не жалко? — док опять схватил пистолет и стал подбрасывать его и ловить за рукоятку.

— Знаете, пожалуй, что нет. Я устал, у меня болит голова, мне нужен мой обруч.

— Ты его больше не наденешь. — Лицо дока внезапно стало до ужаса серьезным. Раньше со мной он всегда держался на короткой ноге, но в этот момент перешел на холодный деловой тон.

— Успокойся, она не завладеет мной! У нее есть ограничения!

— Я не из-за этого, дурак! ИИ никогда не посмеют идти против человека. Ты его не наденешь, потому что твой мозг не выдержит. Контакт с ИИ прикончит тебя за секунду, а то и быстрее.

— Но мне нужен ее совет, мне нужна ее помощь!

— Забудь.

— Ладно, док, я понял. Тогда поднимите модуль ИИ наверх и безопасно доставьте туда Изалинду.

— Карлан, не сходи с ума. Ты еще живой! Наверху тебя вылечат!

— Нет желания. Вы меня поняли?

— Ясно. Но…

— Никаких «но». Прощайте.

Я выбежал из машины и зашагал к позициям. Слева и справа суетились археологи Изалинды, упаковывая самые дорогие вещи и подготавливая стоящую здесь машину.

Удачи им всем.

Я добрался до своего угла, хлопнул ладошкой по стальному боку броневика и вкинул тело в проем. Раз уж у меня есть экзоскелет, грех будет им не воспользоваться!

С легким шипение костюм начал восстанавливать нехватку энергии. Черные канавки замерцали, изгоняя слабость, отгоняя смерть, почти нависшую над лицом. Затем вспыхнули индикаторы. Контакт с нервной системой есть. Оружие к бою готово. Емкость боекомплекта составляет 51 %. Броня повреждена. Энергетический щит 100 %, механический 43 %.

Информация проникала прямо в сознание, без обходных путей. Костюм сливался со мной, он признавал меня новым хозяином и склонялся в немом почтении.

Параметры организма проверены. Стимуляторы введены. Возможные боевые показатели 67 %. Зарядка энергетических батарей составляет 98 %. Батареи боевые — ноль. Диагностика окончена.

Ну, все. Теперь пора.

Спокойно, тихо. Я свой, я почти солдат. Виски сдавливает боевой обруч, тело расслаблено, но готово к бою. Вмонтированные лазеры в любую секунду превратят в решето врагов. Локаторы обшаривают пространство, показывая опасность. Она близко. Там, за баррикадами, за барьерами, где насмерть встали наши последние бойцы, сейчас прикрывающие отступление. И я иду туда. Наперекор словам, сказанным Изалинде. Наперекор собственным желаниям. Туда, вперед, но не за мечтой. Мечты — это путь, по которому мы двигаемся к цели. Зачастую цель скрыта, но есть мечта. Жалкая, крохотная, или великая, грандиозная. Все равно. Это мечта. Это проторенная дорога, которая приведет к долгу. Самому настоящему долгу, к цели жизни, вопросу, оставшемуся без ответа под пристальным взглядом всех философ мира вместе взятых.

Смешно. Я знаю цель жизни, я знаю, зачем нужно жить, но жизни больше нет. Она кончилась. Она кончилась в тот самый момент, когда в мое сознание ворвался первый сон, когда я возжелал стать хронистом для получения ответов, когда я, как тогда думал, только начинаю жить.

Бесполезно. Я выпрыгиваю из-за баррикады, срезаю лучом настырного последователя, и иду. За моей спиной перешептываются мелко вибрирующие от страха солдаты. Ничего, пускай удивляются. Я иду.

Коридор повернул. Тут была крохотная засада из пары последователей. Их лазеры врезались в мою силовую защиту и исчезли, частично рассеиваемые, а частично перешедшие в энергию костюма. Что-что, а экономить после всех катастроф мы научились.

Мои лазеры оказываются удачнее. Последователи падают и больше не поднимаются, а я продолжаю путь.

Еще один поворот. И я знаю, он — последний. Я шагаю в серый туман и вижу то, что ожидал. Громадные резные ворота поднимались прямо из скалы, образовывая арку, черный зев которой уходил в далекую бесконечность подземных катакомб. Сплошные белые створки, испещренные замысловатой резьбой в лучших традициях Братства, были гостеприимно распахнуты. Слева и справа обнаженные фигуры кариатид поддерживали свод, внося последний, завершающий росчерк в оформление входа. Дальше, вдоль стен коридора, шли изображения местных животных: драконы, птицы-рептилии, крысы устрашающего размера и насекомые.

Вы не изменились со времен великого на Гарада, положившего свою жизнь ради спасения мира. Я не такой. Я хочу жить, но после «подарка» Игнессы ничего у меня не выйдет.

Хотя я знаю, что она права. Так я сумел дойти. Иначе — лежать моему хладному телу среди развалин лагеря.

А еще, кроме ворот, меня ждали МЕБОСы. Три. Один полудохлый, над которым изрядно поработали я и лейтенант, остальные целые и здоровые.

Вперед!

Я медленно иду на стволы, впервые понимая, зачем это делала толпа на площади Европы. Не неизбежность, а желание. Цель. Стремление.

Они хотели победить, и они победили.

Я сорвался на бег. Первые лучи и патроны застучали по силовой защите. Когда она сдохнет, мне останется не долго. Механика не держит снаряды с урановым сердечником.

Мимо роботов, туда, к зеву храма. Плечо обжигает боль, костюм честно признается, что его ресурсы кончились и мой шанс на спасение составляет три миллионных доли процента.

«До фига!» — решаю я и прыжком загоняю себя в черный провал среди белых створок. А вместе со мной туда устремляются полсотни лучей, выпущенных не знающих промахом МЕБОСами, боевыми машинами, призванными нести смерть.

Часть IV

Вместо эпилога

На полу пещеры, широко раскинув руки в стороны и устремив взгляд невидящих зеленых глаз далеко-далеко в бесконечность, туда, где, наверное, до сих пор светили звезды, лежал Мечтатель. Он был мертв. Только интересно, что умерло раньше: он или его мечты?

Звезда. Такая яркая звезда на ночном небе… Но ее не должно там быть! Что-то не так. Что-то точно не так. Как будто сместились невидимые пласты, и сам мир изменился!

Молодой астроном в волнении провел рукой по золотистым вьющимся волосам и уперся голубыми глазами в проекционное изображение солнечной системы.

— Увеличить до различимой четкости! — скомандовал он.

— Невозможно. — Чуть ли не с сарказмом в голосе парировал компьютер. — Нехватка ресурсов.

— Сколько орбитальных телескопов можем задействовать в получении детализованной картинки большого разрешения? — Он никогда не любил новомодного выпендрежа с обручами и шлемами, читающими мысли. Это было ниже его собственного достоинства. Если работать, то так, как великие ученые древности, отдавая команды голосом, используя собственные органы чувств, а не жалкие компьютерные заменители!

— Восемнадцать телескопов. Для тысячекратного увеличения требуется не меньше пятидесяти семи и шести десятых.

— Стационарные модули! Подключить лунные! Снять первоочередные задачи с научных баз на Венере и Марсе, пусть попробуют рассмотреть эту звезду! Связаться с центром Марс-4 и Венера-2!

— Связь с искусственным интеллектом станций Марс-4 и Венера-2 установлена.

— Передать команду на передачу управления. Четырнадцатый уровень доступа!

— Есть передача управления космическими модулями.

— Изображение!

— Даю картинку.

Бездна. Космическая бездна, изредка раздобренная огнями неярких звезд. Слева сияет солнце, нарушая обзор, вокруг него по предопределенным орбитам вращаются планеты и астероиды. Красиво. Недостижимо.

— Увеличение!

— Есть увеличение.

Крохотный, побитый объект. От него отражаются блики света, играя красным и золотым на помятой титано-керамической броне, считающейся самой лучшей в двадцать третьем веке.

— Увеличить!

— Семьсот шестьдесят восемь и четыре десятых. При большем увеличении теряем четкость до предела неразличимого человеческим глазом.

Корабль. Плазменные двигатели работают в треть мощности, все ускоряя и ускоряя движение. Тупая квадратная морда направлена к Земле, а антенна на крыше изучающее двигается, пытаясь понять, что случилось с родимой системой.

— Запросить архивы.

— Раздел?

— Не вернувшиеся на землю галактические корабли.

— Доступ есть.

— Сканирование изображение и сравнение с данными архивов.

— Идет обработка. Ждите.

Молодой человек шумно выдохнул через нос и забегал по комнате. Он знал, кто только что вошел в Солнечную систему. Ему не нужно было подтверждение компьютера. Он грезил этим всю жизнь, он мечтал о том, что первым заметит вернувшийся корабль, что скажет какие-нибудь слова, которые навсегда войдут в анналы истории. Он ночами сидел в библиотеках, изучая космографию и историю полетов. Однажды из-за своего увлечения он стоял на краю гибели, и если бы не мягкие объятия силового экрана, спасшие его от бешенного гравилата, не сидеть бы ему сейчас в Городском Центре Астрономии.

— Сделано.

— Итог?

— Межзвездный корабль типа «Одиссей». Порядковый номер сорок пять дельта семнадцать. Стартовал с орбиты Земли в 2278 году. Цель полета — Орион.

— Установить связь с кораблем.

— Нехватка ресурсов.

— Задействовать все!

— Допуск?

— Дмитрий Ву, четырнадцатый уровень, код… — ИИ дослушал последнюю пятнадцатую цифру, утверждающе пикнула и сообщила:

— Подтверждаю допуск. Есть задействование всех ресурсов. Связь будет через пять, четыре, три…

«Ура! Я сделал это! Я нашел корабль!»

— Связь.

Треск, шум, помехи. Экран проектора молчит, экран визора тоже. Видимо, изображения не будет.

— Борт сорок пять дельта семнадцать, вы меня слышите?

— Шшшшш, чччччч, фффшшшш…

— Борт сорок пять дельта семнадцать, вы меня слышите?

— Шшшшшш…

— Борт сорок пять дельта семнадцать, вы меня слышите?

— Земля, Земля, это борт сорок пять дельта семнадцать. Миссия выполнена. Планета, пригодная для колонизации, обнаружена. Идем к Земле. Готовьте встречу.

Астроном победно усмехнулся и свалился в кресло. На экранах медленно плыл, все увеличиваясь и увеличиваясь в размерах, межзвеждный корабль. Меньше чем через неделю они будут дома.

«Господи, как им много надо узнать! — вдруг подумал он. — Что земли больше нет, что посадка невозможна, что вся поверхность затянута защитными куполами… Но ничего! У них есть корабль, у них есть ресурсы, у них есть радиосвязь. Они долгие столетия провели в анабиозе, пускай сейчас поработают. Технология телепорта была неизвестна в то время. Но они его соберут. Я в них верю. И все будет здорово. Мы восстановим станции на Марсе, можно будет опять построить орбитальные базы и создать на них новые колониальные корабли. Изоляция кончилась. Планета уже свободна, хотя еще и не знает об этом! Люди вновь откроют для себя космос. Институт «Клионис» перестанет быть нужным!»

На полу пещеры, широко раскинув руки в стороны и устремив взгляд невидящих зеленых глаз далеко-далеко в бесконечность, туда, где, наверное, до сих пор светили звезды, лежал Мечтатель. Он был мертв. Только интересно, что умерло раньше: он или его мечты?

Нет, не так. Вопрос задан не верно. Умерли ли его мечты, когда умер он? Это уже лучше. Намного лучше.

Они стояли друг напротив друга. Один — с мечом на поясе, в темных, облегающих одеждах. Около его глаз еле заметно крутились черные искорки — остатки пульсирующей в теле энергии Камня. Другой — в просторных белых одеждах, с никогда не сходящей с лица грустной улыбкой и невероятными печальными глазами, вмещающими в себя, казалось, всю мудрость мира.

— Вы выиграли, ученики на Гарада, — сказал темный. — Видно, он хорошо вас учил.

— Да, мы выиграли. Ты побежден, Верховный.

Человек в черных одеждах с мечом улыбнулся.

— Эгран, когда-то — адепт Братства, а теперь хранитель мира, хранитель, лишившийся лучшего друга ради Цели, хранитель, поставивший честь выше жизни, я тебя уважаю. И ничего тебе не сделаю. Я не люблю убивать стариков, а ведь ты меня старше.

— Короче, Верховный.

— Ты мне угрожаешь?

— Что ты, нет. Просто у меня дела.

— Ах, да! Мир на грани спасения. Через сотню лет они все улетят к далекой звезде. Эту сотню лет ты будешь внимательно за ними следить и направлять, помогать и наставлять…

— Ты же не будешь преследовать людей и дальше?

— Мне это не надо. Я боюсь мира, а не его обитателей. На другой планете, вне этого мира, они мне ничего не сделают.

— Вот именно. А теперь уходи.

— Да, хранитель. Я уйду. А ты здесь останешься. Останешься навсегда. Ты же маг. Ты не покинешь третью планету от солнца. Ты прикован к ней прочнейшими цепями. У мира больше нет энергии. Он вымрет сам собой. Постепенно, конечно, но вымрет. Дети перестанут рождаться, люди начнут болеть… Через пятьсот-шестьсот лет ты будешь здесь один. Чувствуешь, хранитель? Один. Совсем один. Молчишь? Ну, тогда я тебя покидаю. У меня тоже есть дела.

Верховный вдруг исчез, словно испарился. Эгран без сил опустился на холодный каменный пол. Его трясла мелкая, противная дрожь. От нее не было спасения ни колдовской силой, ни накопленной мудростью веков.

Эгран распластался на полу и в бессилии прикусил нижнюю губу. Из его прозрачных, сияющих мягким, добрым белым светом глаз упали первые за последние семьдесят миллионов лет слезы. И никто, кроме него самого не знал, были ли это слезы страха и отчаяния, или слезы радости.

А на полу пещеры, широко раскинув руки в стороны и устремив взгляд невидящих зеленых глаз далеко-далеко в бесконечность, туда, где, наверное, до сих пор светили звезды, лежал Мечтатель. Он был мертв. Только интересно, что умерло раньше: он или его мечты?

Да и смертны ли мечты? Разве не могут они оторваться от породившего их, и устремиться в собственный полет, наперекор всему и вся? Разве не могут?

Виктор вдохнул чистый воздух, которого ему так не хватало в тесной каморке. Тут и простора побольше и поговорить есть с кем.

Смена закончилась, а значит…

— Привет, Виктор.

— Господин директор, как вы, на пенсию еще не отправили? — съязвил хронист. Физиономия директора была улыбающейся и вполне счастливой, а значит можно немного подтрунивать над начальством.

— Не, все нормально. Одна из камер, — Элиан Дирад упрямо называл приборы, сканирующие пространство, камерами. И надо сказать, он приучил к этому большую часть хронистов, — засекла, как этот гравикам спускался к нижним уровням. Ведь покрытие, дающее абсолютную стабилизацию у куполов способно поддержать машину и глубоко внизу. А там угрозы он не составит. Воины Бездны его быстро выловят.

— Ясно. То есть, вы реабилитированы?

— Абсолютно. Правда, — замялся Дирад, — кое-какой вопрос у меня еще остался. Явно связанный с этим похищением. А полицию спрашивать я не стал.

— Какой?

— Из музея в сорок пятом украли три доспеха типа МЕБОС и подчистую вымели склад с экспериментальными образцами боевых роботов двадцать первого века. Украли сразу же после похищения гравикама.

— Наверное, молодежь балуется! — предположил Виктор. — Решили поиграть в древние сражения. На машине спустились вниз, и там прикалываются.

— Может быть. — Устало улыбнулся директор, и махнул на прощание рукой.

Виктор хмыкнул, и пошел искать кого-нибудь из друзей — этим вечером хотелось развлечься.

Помнишь?

На полу пещеры, широко раскинув руки в стороны и устремив взгляд невидящих зеленых глаз далеко-далеко в бесконечность, туда, где, наверное, до сих пор светили звезды, лежал Мечтатель. Он был мертв. Только интересно, что умерло раньше: он или его мечты?

И что случилось с теми его мечтами, когда не стало породившего их? Сумели ли они найти себе иную плоть, кроме его веры? Что стало с ними, с его мечтами?

Слезы кончились, хранитель успокоился. Он не знал, что произошло с миром. Он был слеп и глух. Он слишком привык надеяться на свое колдовское чутье, а сейчас он молчало. Верховный что-то говорил о том, что мы выиграли, что победа за нами. Он не может врать. Значит, так и есть. Ошибался он только в одном. Хранитель, лишившийся силы, не протянет шестьсот лет. И слава богам, пусть даже их и не существует.

МЕБОСы зашатались и упали. Броня раскрылась и оттуда начали выползать очумелые мальчишки, околдованные Верховным. Ведь он может играть только по правилам мира. Он не мог сотворить воинов бездны из ничего. Ему пришлось заставлять одних людей воровать машину, других МЕБОСов, третьи садиться в них и ими управлять.

Эгран прикинул, как там с энергией, махнул рукой. Мальчишек окутало оранжевое облако, и они исчезли. Пусть вернуться домой и все забудут. Им спокойнее и нам легче.

…Резервуары, создаваемые на Гарадом, показали дно. Туману, который был прочно связан поступавшей извне энергией, стало не хватать сил поддерживать свою структуру. И он, так же медленно, как и образовывался, стал развоплощаться. Молекулы отсоединялись одна от другой, превращаясь в пар. Пар концентрировался, сливался в капли, и обрушивался на купола.

Они вспыхнули все и сразу. Процесс шел медленно, но туман — это вам не ливень. Уже через секунду защита стала сдавать. На город обрушились первые за пятьсот лет дождевые капли. Они стремились вниз, туда, где была зона смерти, километры темноты и радиации. Они зальют пустоты, и город будет стоять на океане, прекрасный, как и сотни лет назад.

…С протяжным щелчком купола исчезли. И силовая и аннигиляционная сфера брони отключилась.

Шел дождь. Он будет идти еще много дней, пока туман станет распадаться на чистые элементы, его составляющие: азот, водород, кислород.

А потом дождь закончится. И над миром, забывшим, что такое день и ночь, давно живущим по универсальному времени, единому для любой точки планеты, засияет солнце.

А на полу пещеры, широко раскинув руки в стороны и устремив взгляд невидящих зеленых глаз далеко-далеко в бесконечность, туда, где, наверное, до сих пор светили звезды, лежал Мечтатель. Он был мертв. Только интересно, что умерло раньше: он или его мечты?

Только его мечты не умерли. Они остались жить. Остались жить после него, пусть, не принося славу, пусть и не увековечивая его имя, но жить, жить!

Человек сидел во вращающемся кресле в помещении самого высокого здания планеты, не считая, конечно же, белых башен. Он по привычке разглядывал в окно город, раскинувшийся от горизонта до горизонта.

Город был прекрасен. Он мерцал тысячами огней, он светился соплами транспортников, он переливался фонтанами на площадях. Интересно, можно ли описать город, не используя слов: светился, мерцал, переливался, горел, сквозил?.. Нет, пожалуй, нельзя. Ибо Город именно светится, мерцает, переливается, горит, сквозит миллиардами елочных лампочек на самой большой новогодней елке мира.

И самое главное, это был его город.

И он глядел в окно, и думал, думал, думал… Решал встающие проблемы, и изобретал новые, которые только предстоит создать, чтобы потом решить. Это была его работа, и он, как и все жители Города, любил свою работу. Он мог часами сидеть в этом самом кресле, созерцать расстилающийся под ним первый сектор, забитый до верху лабораториями и одним единственным на всю планету правительственным зданием. Зданием, на самой верхушке которого он сейчас и находился.

Дверь бесшумно распахнулась, и в помещение ворвалась сама ярость.

— Ты организуешь новую экспедицию!

Человек в кресле смерил вошедшую фигуру в погасшем экзоскелете и пистолетом в правой руке скептическим взглядом.

— Как ты опустилась. Я всегда говорил тебе, дочка, не для тебя археология. Ты бы могла быть здесь, при мне…

— Никогда!

— Изалинда, послушай!

— Мне надоело, что мной командуют! Я хочу сама распоряжаться своей жизнью. Мне нужно вниз! И ты организуешь экспедицию!

— Нет. Ученые в шоке, они не знают, почему пошла обратная реакция и туман раскладывается на воздушные газы в классической пропорции атмосферы и воду, но ясно, что на дно теперь не попасть. Туннели скоро зальют, и даже если там кто-то выжил, им суждено умереть. Даже те группы разведчиков, которые были посланы лично мной, останутся там навсегда. Еще недавно я думал, что подземелья могут сослужить нам немалую службу. Теперь это не так. Им суждено умереть… — задумчиво протянул человек в кресле, смотря вдаль, сквозь фигуру девушки. Казалось, что сейчас перед его взором встают неведомые, чарующие картины, далекие эпохи и планеты. Он тоже умел мечтать.

— Умереть? — Чувств, эмоций — ничего не было. Холодная усталость и самая маленькая толика злости. Она устала. Она всегда думала, что знает, что это такое — сутки без сна, но это оказалась ложь. Лишь теперь она поняла, что значит на самом деле уставать. Но разум ей еще подчинялся. А вместе с разумом подчинялось и тело.

Экзоскелет чуть засветился, соскребая остатки со дна батарей, лазер начал свой путь.

Дочь подняла руку на родного отца. Пистолет не дрожал.

— И ты это сделаешь? Ты погрузишь мир в хаос?

— Миру как раз и не хватает хаоса.

Курок был нажат.

Круги начали замыкаться. Один за другим, четко и равномерно. Тайны исчезали, хотя и не было того, кто создавал эти тайны. Мир становился таким, каким он должен был быть. Пусть и не на долго. Пусть и ненавсегда.

А на полу пещеры, широко раскинув руки в стороны и устремив взгляд невидящих зеленых глаз далеко-далеко в бесконечность, туда, где, наверное, до сих пор светили звезды, лежал Мечтатель. Он был мертв. Только интересно, что умерло раньше: он или его мечты?

Мечты бессмертны. Они были, есть и будут. И они сбылись. Нельзя встать, окинуть взором свершившееся, то, к чему шел половину жизни, но для мечтавшего важно не это. Мечтавший всегда знает, что его мечты воплотятся в реальность.

Иначе, зачем мечтать?

Хранитель Мира молча понурил голову, оценивая остатки ресурсов. Затем тряхнул волосами, смирившись с неизбежным. Пусто. Мальчишка сумел сжечь абсолютно все, что было, а никаких изменений не чувствуется. Хотя… Там, далеко, за щитами видимости Хранителя что-то мелькало. Неясное, далекое, чудесное и волшебное.

Он… Не может быть!

Хранитель вздрогнул, постигнув грандиозность замысла жалкого смертного, замысла, воплощенного в жизнь. Изменить саму метагалактику, создать десяток доступных для заселения планет в ближайшем радиусе, уравновесить действие случайных факторов… Возможно, он сам не знал, что сумел сделать, но он раз и навсегда избавил человечество от страданий, хоть, надо признать, и не спас сам мир.

И, наверное, он имеет право жить.

«Я больше никогда не буду богом, — внезапно пришло усталое понимание. — Я человек. Я смертен. И я, кажется, безмерно этому рад!»

Хранитель склонился над распростертым на полу пещеры телом. Да. Он имеет право жить. А он, Эгран, когда-то — адепт Братства, а совсем недавно — Хранитель мира, сотворит свое последнее волшебство. Он призовет магию, которая так называлась только по давней, давней традиции. Магия Братства — это вершина технологии. Это максимальный уровень развития мыслящих существ.

И он впервые использует невообразимо древнее знание — он отнимет у смерти ее жертву, пока это еще возможно, пока не до конца отмерла ткань мозга хрониста по имени Александр Седерик Карлан.

Отнимет в первый и последний раз.

А потом они вместе примут свою судьбу. Какой бы она не была, и что бы ни случилось. Возможно, что они даже и выберутся из той передряги, которая скоро придет сюда с первыми каплями слегка светящейся от радиации зеленоватой воды.

И почему «возможно»? Человек, семьдесят миллионов лет бывший богом, и человек, сумевший отыскать бога не только в своей душе, но и в реальности, смогут почти все!

Content

Сергей Аверин
МЕЧТАТЕЛЬ

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV Вместо эпилога