Сергей Поляков

Золотинка

Выбор

Повесть

Моим друзьям, испытанным временем, Александру Александровичу, Валерию Викторовичу низкий поклон и посвящение.

Мое колымское детство

По комнате разносится непрерывное стрекотание машинки. Коллеги давно пересели за компьютеры, я не могу расстаться с верной Эрикой. Пальцы порхают над клавиатурой и не успевают справиться с обвалом нахлынувших воспоминаний. Фрагменты Прошлого роятся, теснятся, рвутся наружу и гаснут, растворяются в Небытии. К сожалению, они уходят безвозвратно.

Со времен моего Детства минуло несколько десятилетий. Тем не менее. Прошлое явственно стоит передо мной. Время снисходительно подтрунивает: — «Разве это срок?» Относясь с пиететом к его величеству Времени, я не согласен с Ним. За последнюю четверть века сменился государственный строй, идеология, на смену прежним моральным ценностям пришли иные приоритеты.

Молодое поколение судит об истории страны по бездарным учебникам дилетантов и провокаторов, урокам некомпетентных педагогов. Молодежь бездумно идет на поводу политиканов-популистов, лгунов и жуликов.

Я вспоминаю далекие — близкие годы. Послевоенное лихолетье: голод, холод, нищета наложили неизгладимый отпечаток на наше Детство и все-таки хорошего было больше, я не кривлю душой.

Настали другие времена. Прогресс человечества бьет по скорости все прогнозы и предсказания. Что касается проблем воспитания, они топчутся на месте, если не сказать большего. Вопросы христианской морали, добра и зла, хорошего и плохого восклицательным знаком стоят перед обществом и требуют разрешения.

Разгул наркомании, проституции, малолетней преступности никто не в силах обуздать. В очередной раз мы наступаем на те же грабли, не извлекая уроков из Прошлого. ТВ, кинематограф, «писатели» наперебой прославляют уголовников, «воров в законе». Наши рациональные подростки, как на самодур, клюют на заезженные байки, обветшавшие басни о привольной блатной жизни, о братстве и взаимовыручке уголовников.

Дым виртуальных костров на лесоповале щекочет пацанам ноздри, вонь тюремной параши дурманит глупые головы. Блатная псевдоромантика не сдает позиции и совершает новый виток.

Я не поучаю, не морализирую: додумайтесь, по второму заходу жизнь не прожить. Я вспоминаю сверстников-уркаганов, которые были гораздо круче вас. Их сожгли сифилис и туберкулез в тюрьмах и бурах, зарезали в уголовных разборках. Они свели счеты с жизнью в петле, вскрыли вены, дали «дуба» от ректификата и самогонки, утонули, сгорели, замерзли по пьяной лавочке, умерли от наркотиков, от лечения в ЛТП, сошли с ума.

Вас давно нет в живых Леха Кугий и Вовка Дараган, Витька Титов и Жора Трубанов, Мишка Иванов и Ленька Сагинбаев, Борис Щебланов и Сергей Гущин, Юрка Малышев и Юрка Терехов… Городок Магадан, окраина с ласковым названием Веселый ключ, улицы с незатейливым адресом — Дальняя, Дачная. Почему неприметные улочки дали «путевку» в уголовную жизнь двум десяткам ребят? Чем привлек пацанов криминал? Почему они прошли по жизни, сея горести, насилие, жестокость, смерть? Кто и что было идеологом, наставником одурманенных, замороченных подростков?

Сколько было в стране подобных улочек и переулков?!..

…Обыск в поселке проводился под утро. Дом с прудом на задах огорода окружили, когда забрезжил рассвет. Оцепление в верхнем конце улицы отрезало возможный отход беглецов в сопки. Сиреневый предрассветный свет ложился тенями на хмурые лица солдат, пытался рассеять окружающую дом полутьму, светлил стекла оконных рам. По углам дома встали бойцы с автоматами, у веранды занял пост проводник со служебной овчаркой.

К окну подошел лейтенант и властно постучал.

Мать с сыном спали. Женщина, утомленная вчерашней стиркой, свернулась в клубок около сына и обняла его во сне. Бдительный Рекс, лежащий на полу у кровати, напружинился, поднял голову и зарычал.

Чуткая женщина проснулась, прислушалась к стуку, накинула халатик и подошла к окну. Лейтенант заметил мелькнувшее в окне лицо и крикнул:

— Откройте, проверка документов!

«Прочесывают», — сообразила женщина, — «наверное, побег». Она вышла в сени, отодвинула засов и ступила на крыльцо. Над далекими сопками небо зазолотилось, предвещая восход.

— Посторонние в доме есть? — спросил офицер.

— Посторонних нет, в доме я и сын. Муж на дежурстве.

— Извините, закон для всех один, — ответил лейтенант и с восхищением оглядел молодую хозяйку. Даже со сна, непричесанная, наспех одетая она была невыразимо хороша.

— Вчера из «транзитки» бежали два рецидивиста. Прошла информация, что они скрываются в поселке, ведем розыск.

Солдаты обыскали сарай, чердак, даже в туалет заглянули.

— Пройдемте в дом, — предложила женщина.

Сержант открыл и спустился в подполье. Лейтенант с бойцами вошел в гостиную и указал на запертую дверь:

— Здесь?

— Сын спит.

— Необходимо осмотреть.

— Постойте, — остановила его хозяйка, — муж со службы дрессированную служебную собаку привел, она охраняет сына. Подождите, я ее придержу.

Она скользнула за дверь, села на постель мальчика и ухватилась за ошейник овчарки обеими руками.

— Заходите.

Солдаты вошли и с опаской уставились на огромного, вздыбившегося пса с оскаленной пастью.

— Зверюга, — почтительно пробормотал сержант и отступил. Лейтенант положил руку на кобуру пистолета и с сомнением оглядел хрупкую фигурку женщины; «Удержит ли она взбешенного кобеля».

— Рекс, фу! — уговаривала хозяйка овчарки. — Чего вы копаетесь! Осмотрели и выходите, сорвется Рекс и натворит бед!

— Никого, — подытожил, закрывая дверцу шифоньера, солдат, — полный ажур.

— Извините, хозяюшка, — приложил руку к околышу фуражки офицер, — служба.

Он кивнул головой, и патруль покинул дом.

— Лежать, Рекс, охраняй! — скомандовала женщина. Овчарка легла и положила голову на лапы. Мать подоткнула одеяло под бок разметавшегося во сне сына и вышла запереть дверь. Замерев в дверном проеме, она взглянула на восток. Над скалистыми отрогами гор багровело свежеумытое солнце.

В низине, вдоль огородов, примыкавших к лесу, продвигался другой патруль, отрезая поселок от лесной чащи. Преступники могли попытаться уйти через низину в сопки. С моря задувал знобкий бриз. Молодая женщина запахнула ворот армейского ватника и тяжело вздохнула. Прочесывания не удивляли. Ужасало и томило ночное одиночество, когда муж дежурил.

В доме имелся целый арсенал: два гладкоствольных ружья, малокалиберка, ракетница. При нужде можно отбиться от шайки, если не подожгут. Муж неоднократно водил ее в распадок, обучал владению огнестрельным оружием. Вот сможет ли она выстрелить в человека, пусть и уголовника, женщина не знала. Хотя и выхода не было. Бандиты не помилуют ни ее, ни ребенка. Мать распнут и зарежут, мальчика придушат.

Молодая хозяйка отступила в темноту сеней и клацнула массивным засовом.

Раздевшись, она прилегла поверх одеяла рядом с сыном и нежно поцеловала в стриженный под «бокс» затылок:

— Кровиночка моя, сыночек, Сереженька! Отчего мне не жилось дома, за каким рожном я приехала на жуткую, промерзлую Колыму! Почему я должна трястись за жизнь твою, мужа, свою. Когда придет покой на проклятую людьми и Богом землю! Расти скорей, чтобы ты смог защитить себя, родных и близких!

Мальчик проснулся около восьми. Из репродуктора бодро неслось: «Нас утро встречает прохладой…» Мама, подоив корову, ушла на работу. По пути на кухню он подтянулся на дверном косяке шесть раз и огорченно скривился: «Когда накопятся силы для седьмого». Сергей помакал зубную щетку в жестяную коробку с зубным порошком, почистил зубы, ополоснул лицо из рукомойника, вытерся полотенцем.

На кухонном столе записка: «Разогрей завтрак для отца в 9.30». Накинув куртку, обувшись, надев картуз, мальчик вышел во двор. В сарае хрюкали свиньи, горланил петух, гоготали гуси. Он заглянул в загон, корова Фея прекратила жевать жвачку и просительно ткнулась бархатными губами в раскрытую ладонь. Сережка взял из мешка несколько картофелин и угостил ласковую кормилицу семьи. Между ее ног бродили куры.

Рядом в закуте топталась телочка. Юный хозяин и ее попытался угостить, да куда там. Мала, глупа ткнется в картофелину губами и воротит морду в сторону. Закончив инспекторский обход, мальчик направился к веранде. Скрипнула калитка, завилял хвостом Рекс, уже посаженный на цепь. Со службы вернулся отец. Он потрепал сына по вихрастой макушке и сказал сам себе:

— Девятое мая минуло, нужно снять флаг с крыши, не то кумач вылиняет.

— Я мигом, — откликнулся сын.

— Осторожней, не сорвись, когда станешь отрывать древко.

Завтракали вместе. Мальчик поел гречневой каши, пирожок с повидлом, кисель. Отец насыщался основательно, впереди много работы по хозяйству. Завершив завтрак-обед кружкой крепкого чая, он отправился на двор покурить. Сын принялся за уборку стола и помыл посуду.

Письменные задания по русскому языку и арифметике он выполнил загодя, вечером. Предстояло разобраться с природоведением и выучить отрывок из поэмы Некрасова.

Через час вернулся отец. Он убрался в хлеву, покормил живность, переоделся и чаевничал на завалинке. Сережка вышел во двор. Рядом с главой семьи сидел Рекс, спущенный с цепи. Ты куда собрался, папа?

— У родителей не спрашивают «куда». Можно спросить: «надолго ли». Ты уроки приготовил? — вопросом на вопрос ответил отец.

— Некрасова наизусть учил.

Отец на мгновение задумался, лицо его прояснилось:

«…Было четыре разбойника, был Кудеяр атаман, — начал декламировать отец, — много разбойники пролили крови честных христиан…».

— Папа, ты помнишь стишок со школы?

— В наше время, сынок, знания насмерть вдалбливали. Я иду проверить водозабор, довольно нашим бабам корячиться с коромыслами. Пора запускать водопровод. Заодно Рекс проветрится. Одевайся потеплей, за пару часов обернемся, к обеду и школе.

Улица Дальняя, на которой жила семья, полого поднималась в сопку. День выдался теплый и в придорожных канавах оживали робкие ручейки. Грязи не было, грунт удерживал ночной заморозок. На перекрестке оживленно тараторили односельчанки. Обсуждался актуальный вопрос: у кого чище выстирано белье.

«Дорогу пересекла тетя Катя с пустыми ведрами на коромысле.

Отец развернулся, направился к ближайшей скамейке и присел.

Сын с недоумением уставился на него.

— Баба с пустыми ведрами дорогу перешла, пути не будет, — пояснил отец и вынул из кармана пачку папирос «Звездочка». На лицевой стороне мотоцикл с пулеметом и два солдата.

Минут десять спустя от ручья вернулась с полными ведрами соседка. Тяжело дыша, подъем был крут, она перешла улицу и остановилась перед своей калиткой.

— Доброго здоровья. Катя, — поздоровался отец.

— Здравствуй, Федя! Когда вы, мужики, послезаете с печи и запустите водопровод, плечи ноют, руки отваливаются. Это же надо такую пропасть воды из-под горы натаскать. Для стирки, мытья, скотины, для готовки пищи…

— Иду осмотреть водозабор, Катя. Бог дает на следующей неделе запустим, — утешил соседку отец, — сейчас нельзя, замерзнет.

Впереди мужчины с мальчиком трусил Рекс. Он не обращал внимания на бесновавшихся за заборами цепных собак. Дворовым псам было завидно собрату, вольно гулявшему без привязи, и они неистовствовали за изгородями.

Обойдя здание торговой базы, отец и сын начали подниматься по пологой долине. По ее дну весело журчал ручей. Он огибал поселок стороной. Зимой и весной жители брали воду из другого ручья под названием Веселый Ключ.

На излучине ручей вымыл глубокую бочажину. Поселковые мужчины расширили, обустроили яму и смастерили водозабор. Всем поселком добывали трубы, тянули водопровод, делали разводку по дворам. Из-за значительной разницы высот вода текла самотеком с хорошим давлением. Осенью трубы осушали, приемник поднимали и ждали следующей весны.

Края бочажины сковал лед. В центре промоины вращались, взметались, кувыркались струи неугомонного ручья. Он настойчиво и методично подтачивал забереги и скоро рукотворный пруд освободится ото льда. Отец отодрал от приемника промерзшую мешковину, проверил несколько колен труб, все было в порядке.

— Папка, на полянах пропасть прошлогодней брусники, я уже оскомину набил, — сын протянул отцу пригоршню перезимовавшей ягоды. Ладони и физиономия мальчика были заляпаны брусничным соком.

— Жаль бидончик не догадались взять, — посетовал отец, — до школы полтора часа, пошли обратно.

Они вскарабкались на крутой склон оврага и задержались среди зарослей карликовой березки, тальника, багульника, низкорослого стланика. Высоко, у гребня марчеканской сопки, сверкали в лучах солнца обломки самолета.

— Почему летчики так сильно промахнулись, до вершины еще далеко, — спросил Сережка отца.

— Ночь, сильный туман, — помолчав, ответил тот, — не забывай, мы живем у моря. В Магадане с весны до осени туманы.

— Ты ходил к самолету, папа?

— Нас по тревоге поднимали для спасения пассажиров и охраны места катастрофы от мародеров.

— Кто это мародеры?

— Преступники-грабители мертвецов, не хочется и вспоминать. Я во время войны насмотрелся на разбитые самолеты. Специальная авиадивизия перегоняла самолеты из США в СССР. Некоторые не долетали, их и по сей день не нашли…

Уличная кодла собиралась по вечерам у братьев Копытиных. Братья Володя и Женька соорудили на задах усадьбы неказистую хибару из досок, засыпали простенки опилками и жили там с весны до осени. Владимир успел отсидеть по малолетке пару лет, младший Женька с юношеским рвением стремился не отстать от брата. Родители умерли и Женька жил на иждивении старшей сестры Зинаиды. Похождения братьев она не жаловала, но как выгнать? Родня!

По характеру и внешнему виду братья сильно разнились. Сангвиник, рассудительный Володя по кличке Копыто, был ниже среднего роста, коренаст, белобрыс. Женька, по прозвищу Сявый, роста был высокого, сутуловат, худощав, темноволос. Взрывной, неуправляемый Сявый кратчайшей дорогой шел к отсидке, и его удерживал только старший брат.

Отбыв положенное по закону. Копыто сделал вывод: залетать по пустякам не стоит. Для вида он вел жизнь чинную, устроился на работу токарем, ни шатко ни валко посещал вечернюю школу. Для уличной кодлы Володя вел курс блатной жизни, рассказывал уголовные мифы, разъяснял воровские термины, поощрял драки и кражи. Подталкивая пацанов на проступки, подлости, вожак готовил их к делам посерьезней, а в открытую опытный Копыто мальчишек на правонарушения не подзуживал.

Управление уличной кодлой взял на себя шестнадцатилетний Женька. Он ни в чем не знал меры, и старший Копытин часто одергивал братана. Постоянно вооруженный кастетом и финкой-пером, Сявый грозился при случае пустить их в ход. Окрестная шпана боготворила братьев.

Ватага пацанов-кодла росла дикой травой-сорняком. Липкая, как репей, колючая, точно шиповник, жгучая, словно крапива, живучая, будто пырей. Школой кодлы была улица, наставниками — приблатненные старшие подростки и урки, религией — неписанные воровские законы-понятия, искусством — уголовные легенды и блатные песни.

На сегодняшнем «уроке» ликвидации уголовной безграмотности Копыто решил рассказать о татуировках.

— Пацаны, прежде чем потолковать о наколках, хочу завершить вчерашний разговор… Слово Вор, как и Бог, пишется с заглавной буквы, — он сделал прочувственную паузу, давая время малолеткам оценить значимость сказанного и продолжил, — татуировки — дело тонкое. Они своеобразная биография носителя.

«Заедет» к примеру в хату-камеру «бродяга», и бывалые братки сходу определят его масть.

— Как понимать слово масть, — перебил его один из мальчишек.

— Масть — воровское ремесло, специальность. Есть «медвежатники», «щипачи», «форточники», «ломом подпоясанные», «фармазоны», «деловые» и другие. О мастях в другой раз, сегодня у нас базар о татуировках.

Копыто вытащил портсигар, щелкнул зажигалкой, сделал пару затяжек, пустил колечки дыма.

— Вова, позычь парочку, — попросил дурковатый Генька. Идеолог воровской жизни дал папироску. Генька затянулся и произнес речитативом:

— Баба печку не топила, дым не шел. Баба печку затопила, дым пошел.

После перекура занятия продолжились.

— Бывалые бродяги определят по какой статье «чалился» браток, сколько сроков оттянул, положенец он или нет, на каких зонах и в каких краях побывал. Наколки не простая блажь, не дурь. Они играют большую роль для обладателя-носителя.

«Урок» внезапно прервался. Из-за фанзы появился брат Женька с кирзовой сумкой в руке.

— Здорово, уркаганы! — поприветствовал он пацанов. Те нестройно отозвались.

— Здоровей видели, — не преминул подначить Генька. Сявый сурово глянул на острослова.

— Прикрой хлебало, дерьмом завоняло! — Женька вынул из сумки два больших кулька и высыпал на газету кучу конфет.

— Налетай, подешевело, было рубль, стало два.

Пацаны накинулись на конфеты, братья вполголоса беседовали:

— Заканчивай на сегодня, Вова. Я вина, закуски принес, пойдем, посидим, потрещим.

— Откуда хабар, Женька?

Сидевший рядом Сережка невольно прислушался.

— Я у пьяного фраера «лапотник» подрезал. Ловкость рук и никакого мошенничества, все чисто, как в хирургии.

Подростки смачно хрустели карамелью, мальчик конфет не взял — они ворованные.

Отутюженные брюки, гимнастерка с аккуратно подшитым воротничком висели на спинке стула. Сергей надел брюки, застегнул блестящие пуговицы гимнастерки, свернул ее подол в складку на спине и подпоясался ремнем. На отдраенной латунной бляхе выдавлена буква «ПТ — школа». Такая же буква на кокарде, украшающей околыш форменной фуражки.

В послевоенное время люди то ли инстинктивно тянулись к форме, то ли это было частью идеологии. По радио гремели военные гимны, марши, строевые песни. Улицы были забиты людьми во френчах, сюртуках, мундирах, кителях, гимнастерках. Железнодорожники, моряки, летчики, почтовики, речники имели свою униформу. В нее одели учащихся ремесленных училищ, студентов и школьников.

Отец просматривал газету «Правда», мама строчила на машинке. Прекратив работу, она обратилась к супругу:

— Федя, наш сын дикарем растет, кроме поселковой шпаны никого не видит. Напиши заявление, похлопочи о путевке в пионерлагерь. Там другая обстановка, дети культурные.

— Хорошо, Нина, похлопочу.

В комнату вошел сын и затараторил:

— По радио передали: кругом войны. В Азии, Африке, Латинской Америке. Повсюду протянули хищные лапы США и европейские империалисты. Только СССР стоит на страже мира.

— Мы тоже воюем, — нахмурился отец, — у нас особая война, холодная. Никто не ведает, к чему она приведет.

…Мальчик взвесил в руке портфель: «Тяжеловат».

До школы ребята добирались на маршрутном автобусе с дверкой впереди, которую вручную открывал и закрывал водитель.

Возвращение со школы иное дело. Домой шли пешком и ватагой. Сколько было интересного на обратном пути. Неделю назад они нашли разбитый ящик с яблоками. Видимо у машины самопроизвольно раскрылся борт и ящик вывалился. Пацаны набили фруктами карманы и портфели, водители проходящих машин тоже поживились.

До этого произошел случай еще занимательней. Пьяненький водитель на Газ-51 въехал прямиком в канаву. Вокруг него собралось пяток машин, но троса ни у кого не нашлось. Не оставлять же бедолагу на расправу.

Шоферы подкопали грунт, положили под колеса палки, ветки и вместе со школьниками вытолкали машину на дорогу. Водитель посадил пацанов в кузов, вернулся на Новую Веселую, накупил конфет, ситро. Себе для поправки здоровья взял бутылку водки.

Сев за руль, шофер выпил из горлышка полбутылки. Как он доехал до Веселого Ключа один Бог ведает. Напротив поселка он аккуратно съехал на обочину, выключил мотор и отключился. Вот умора!

Сергей рассказал родителям о происшедшем, мама переполошилась, начала читать нотации:

— Никогда, Сережа, слышишь никогда не садись в машину с пьяным водителем. Он мог разбиться и покалечить вас.

Отец принял половинчатое решение:

— Молодцы, что вызволили автомобиль, что помогли шоферу. Но ему надо руки отрубить за то, что посадил вас в кузов и вез.

Обязанность Сергея с вечера залить в бочки воду. За день она согреется и поливка грядок будет полезней. Как быть! Вечерняя жизнь КОДЛЫ самая интересная. Иной раз он забывает залить воду. Может папа выручит или мама нальет. Правда, если папа увидит маму вечером со шлангом, он ввернет с ехидцей:

— Расти на радость папы с мамой иждивенец, трутень!

— Из латыни пять, из греческого пять! — доложил мальчик вечером. Мама улыбнулась, отец свел кустистые брови:

— Из какой латыни, ты чего несешь?

— Так Ленин отвечал родителям, — сказал сын и положил перед родителями тетради.

— Переодевайся, пора в баню.

…Поход в баню для жителей поселка событие. Баня — место, где обсуждают любые вопросы и проблемы, невзирая на чины и звания. Впереди отца юрким торпедным катером спешит сын с березовым веником. Следом тяжелым крейсером выступает глава семьи с объемистой кирзовой сумкой. В ней смены белья, мыло с мочалкой, полотенце и бутыль с квасом. Хлебный напиток не для питья, им обдают раскаленные камни в печи-каменке, «поддают пару».

На улицу выходят соседи, — дядя Аркаша с сыном, дядя Юсуп с тремя пацанами, дядя Тима, Левон, Николай. Все здороваются. Дядя Аркаша подтрунивает над мусульманином дядей Юсупом.

— Да пребудет милость Аллаха над крышей дома твоего. Рахат Лукомович! Как поживает твой скот?

Юсуп Ибрагимович, человек с юмором, не задерживается с ответом.

— Якши, Угрюм Бурчеевич! Старые кони пали в далекой Татарии. Моя кобылка народила новых жеребят, и я взращиваю их во славу Аллаха и для нужд вождей партии.

Мужики раскатисто смеются. Старшина милиции Тимофей Федотович Вергунов отворачивается, он не терпит подобных шуток. Партия — дело святое.

На входе клиенты кладут плату в обрезанную до половины банку из под американских консервов. Кассир не нужен, никто не унизится до бытового обмана. Мужчины проходят в раздевалку, мальчишки задерживаются в хозяйственном помещении. Их в который раз изумляет: кто, какой умелец исхитрился согнуть и собрать огромные клепки в громадные многокубовые бочки под воду, выковать и насадить непомерные обручи. Имея под руками топор и походный горн, мастер соорудил бондарное чудо-хранилище.

Уютную баню неизвестные плотники соорудили на берегу ручья. Ее срубили из могучих лиственниц, рядом пруд с водозабором. Ручей подпитывался вереницей свершающихся озер, в которых впадают бесчисленные подземные ключи.

Напротив бани стеной высился лес с богатыми ягодниками, грибными полянами, непроходимой чащобой стланика, звонкими ручьями. По ночам и ранним утром над ним кружили совы и вороны. Днем в небе парили чайки, в ветвях деревьев сновала птичья дребедень, вечерами отсчитывала годы неугомонная кукушка.

— Пострелы, мигом в баню! — гаркнул пацанам истопник, шуровавший кочергой в топке. Печь нагревала «каменку» и воду для помывки. Топку закидывали дровами.

Шкафчиков не было и раздевались на скамьях. Рубахи и кальсоны (трусы носили городские) побросали ворохом, стирка дома. Верхнюю одежду аккуратно сложили. В мыльне тепло, влажно и тихо. Болтать сколько угодно можно в раздевалке-предбаннике, в бане моются и парятся. В шайках-тазах запаривались веники. Бутыли с квасом и водой, заваренной травами, уносили в парную. Некоторых мужчин, идущих париться, моющиеся дружно предостерегали:

— Мыло! — Мужчины возвращались и обмывались.

Отец с соседями парился истово. Распаренные, малиновые от жары и прилившей крови, они выскакивали на двор и с гиканьем плюхались в пруд с ледяной водой горного ручья. Зимой парильщики валялись в снегу. Пить спиртное в бане запрещалось.

После бани семьи сбивались в компании. После обильного ужина с горячительными напитками женщины играли по копейке в лото и перемывали кости соседям. Мужики травили анекдоты, забивали «козла», перекидывались в буру, храп, очко, обсуждали виды на урожай, подход «красной» рыбы. Ребятня вертелась вокруг рассказчиков, крутила заезженные пластинки на патефоне.

…Сергей немного опоздал на сходку. Двенадцать-пятнадцать пацанов от десяти до четырнадцати лет сидели кружком, смолили папиросы и жадно внимали блатным откровениям наставника.

— Драки с «ремеслухой» дело давнее. Мы всегда держим сторону первой школы, там учатся городские. В училище набирают шпану из трассовских поселков, привозят из Чукотки. Они чужаки и должны знать свое место.

Дрались в заранее условленном месте. Стукачей не водилось, и милиция терялась в догадках, где произойдет очередное побоище, с обильно пролитой кровью. «Ремеслуха» избивала противников на матросский манер форменными ремнями, намотанными на кисти рук. Городские орудовали чем придется. Милиция и «скорая помощь» прибывали к шапошному разбору, когда драчуны разбегались, утаскивая с собой травмированных.

— Вот я и надумал пощекотать перышком кого-нибудь из чужих. Полежит в больничной палате, поразмышляет, стоит ли связываться с городом.

Копыто воровато огляделся и вынул из кармана, завернутую в тряпку финку. Он развернул тряпицу и показал лезвие. На нем багровели сгустки подсохшей крови.

— В сутолоке и сумятице я всадил перышко в ляжку одному из ремесленников, пусть знают наших.

— Да почему в ляжку, Вовка, — перебил его возбужденный, нервно облизывающий языком губы, братан. Он приходил в неистовство при виде крови. — В живот надо, в живот, чтобы на перо кишки намотались.

— Не спеши, а то уснешь! — прервал его старший. — В живот верная уголовка. Я за паршивого ремесленника на зону отправляться не желаю. Я хотел душу потешить, да и руки чешутся, практики требуют.

— «Ремеслуха» ножами не дерется, — попытался вставить слово один из жиганов, — даже договоренность имеется.

Женька хотел заткнуть пацану рот, старший брат остановил его. Выслушав говорившего, он веско заявил:

— Мы, урки, ни в какие переговоры с фраерами не вступаем, мы сами себе закон и решаем вопросы на воровской «правилке».

Желающих возражать не нашлось, разговор продолжил Сявый:

— Надо вооружаться, жиганы, хватит рогатками и пращами баловаться. — Сашок, — обратился он к одному из старших подростков, — проследи, пускай пацаны «поджиги» смастерят и выучатся стрелять. Ножи готовьте, учитесь кидать. В жизни все пригодится. Скоро лето и придет пора «шерстить» отдыхающих, с городскими, не ровен час, столкнемся. Про «общак» не забывайте. На «киче» бродяги томятся, «грев» необходим. Я на днях обшмонал пьяного лоха. «Ржавье» — кольцо снял, котлы, «лапотник». Вся выручка на «общак» — воровскую казну пойдет. Матерью клянусь!

Сявый засунул большой палец в рот и прикусил его. Расходились молча.

— Пьяных обдирать вроде не по закону, — робко произнес кто-то из пацанов. Его не поддержали, и он не решился продолжить.

Вечером зашел сосед Аркадий Артамонович. Он поздоровался и водрузил на стол полное ведро крупных, разноцветных яиц.

Точь в течь пасхальные — подумал мальчик, — да ведь пасха давно минула.

— Съездили с приятелями на Три Брата, пошарили на птичьих базарах, — пояснил сосед, — там яиц пропасть.

Отец налил гостю полстакана спирта, выставил закуску, отдарился куском копченого сала. Дядя Аркаша одним глотком осушил содержимое стакана, запил водой и крякнул:

— Забористый, чертяка, — он потыкал вилкой в квашеную капусту, вытащил пачку «Севера» и закурил. Вонючий дым пополз по гостиной. Мама, не терпевшая беспричинных выпивок, вышла во двор. Помолчав, сосед сказал:

— Подрастешь, Серега, съездим на птичьи базары.

«Когда это будет», — вздохнул десятилетний мальчик.

К ловле дичи мальчишки готовились давно и тщательно. В подобных делах мелочей не бывает, промахи оборачиваются неудачей.

Обилие дичи позволяло придумывать различные способы добычи.

Витька Хорошилов, пользовавшийся в семье полной свободой, срезал у городских охотников лески с крючками. Петька Хилинский изготовил колышки. Сережка прихватил прикормку и наживку. Местом охоты выбрали отдаленные озера, куда местные охотники не всегда захаживали.

Вышли после обеда, чтобы успеть вернуться до темноты. Время определяли по солнцу. Пришли на озера и сразу принялись за дело. Колька вбивал колышки, Витька подвязывал лески с крючками. Сергей рассыпал прикормку и насаживал на крючки. Закончив подготовку снасти, мальчишки присели в сторонке. Так хочется понаблюдать за прилетом уток на вечернюю кормежку. К сожалению, это невозможно, до дома топать и топать.

Применяли городские охотники успешно и такой способ добычи уток. Уезжая на ночь домой, они оставляли караульного с собакой, разживиться их добычей было невозможно. Сейчас у пацанов появились собственные снасти и теперь все зависело от их умения и фарта-удачи.

Перелетные утки кормились на озерах утром и вечером. Те птицы, которые выводили потомство на месте, бороздили водную гладь и ныряли с утра до ночи. Не зря говорят: прожорлив, как утка.

На следующий день ребята отправились к озерам. Колька взял с собой дворняжку Сильву, и она трусила впереди. К озеру подкрадывались, затаив дыхание: «Сработают ли ловушки?»

Внезапно собака кинулась в заросли пожухлой, прошлогодней осоки, висящей над водой.

Мальчишки ринулись за ней. Из травы выплыла утка и часто взмахивая крыльями попыталась взлететь. Леска остановила ее, и утка затрепыхалась на месте.

— На крючке! — торжествующе завопил Витька.

— С полем! — поздравил корешей Колька. Сняли восемь уток. Хилинский, неоднократно ходивший с дядей на охоту, сортировал добытую птицу.

— Утки породы чернь, пять селезней и три кряквы.

«Папа и мама удивятся», — улыбался про себя по дороге домой Сережка. — Я настоящий добытчик.

Трое соседей Левон, Андрей и отец Сергея выкопали котлован, сделали отвод от ручья и устроили пруд для уток и гусей. Летом их держали в сарае на задах огородов, там кормили, там они неслись. В поселке все знали друг друга накоротке и воровства не опасались.

Вечером, когда заканчивали ужинать, и мама подала к чаю пирожки с вареньем, в дом с двустволкой ворвался сосед дядя Тима.

— Федька, Федька! — отдуваясь, зачастил он. — На пруд стая гусей села. Хватай ружье и побежали.

Отец выдернул ружье из-за шифоньера, сунул в карман горсть патронов и выскочил с соседом на двор. Сын метнулся следом.

Мужчины крались к пруду, скрываясь за невысоким штакетником, дикари вели себя нагло и бесцеремонно. Они отогнали домашних сородичей от кормушек и жадно насыщались овсом, смешанным с пивдробиной. Прирученная человеком живность сгрудилась в углу пруда и негодующе гоготала.

— Вот нахалы, — шепнул отцу сосед, — пируют, словно у себя дома. Вон, в стороне, главарь-гусак за окрестностями следит, сторожит стаю.

— Главное своих не застрелить, — едва шевеля губами, ответил отец, — дробь и моих накрыть может.

— Влет, вдогон стрелять нужно, — ответил сосед. Он заметил притаившегося за их спинами мальчишку и спросил:

— У тебя рогатка с собой?

— Да, с собой.

— Хорошо. Подкрадемся ближе, я дам знать и ты пульнешь из рогатки. Дикари всполошатся и начнут взлетать. Федя, — обратился он к отцу, — не стреляй сразу, отпустим их метров на двадцать, чтобы дробь разлетелась. Так вернее будет.

За встревоженным гоготом домашних гусей вожак перелетной стаи не слышал подкрадывающихся людей, дядя Тима отполз от отца и махнул рукой мальчику:

— Давай, Сережа!

Мальчик привычно снарядил рогатку и пульнул. Камешек описал дугу и шумно бултыхнулся посредине пруда. Дикари переполошились. Вожак тревожно загоготал, предупреждая об опасности, и стая дружно помчалась по воде, набирая скорость для взлета. Они хотели поскорей оторваться от водной глади. Птицы часто-часто взмахивали крыльями и взлетали. У отца не выдержали нервы, он прицелился и выстрелил вдогонку дуплетом. Один гусь кувыркнулся и упал за прудом. Сосед был хладнокровней и опытней. Он отпустил стаю, тщательно выбрал цели и произвел два выстрела. Две птицы резко спикировали и упали на болотистую луговину. Третья, точно подбитый истребитель, тянулась к лесу, и упала через полсотни метров.

— Сережа, собирай добычу, мы с отцом пойдем искать подранка.

В перезимовавшей, грязно-желтой траве найти гусей не составляло труда. Мальчик собрал их и посмотрел в сторону леса. Охотники возвращались. В правой руке отец нес гуся, дядя Тима что-то объяснял, жестикулируя.

— Гуменники, — сосед осмотрел тушки птиц, — определить нетрудно. На Колыме шестьдесят пород уток и лишь две — гусей. — Удачно поохотились, добыча прямо на огороде. Расскажи такое на «материке» — засмеют.

— Шайками в бане забросают, — поддержал отец. На выстрелы сбежались соседи.

— Подвезло, — цокал языком дядя Левон и подначивал соседа:

— Ты на нашем пруду добыл гусей, плати за аренду охотничьих угодий. Бутылка с тебя.

Не жалующий спиртного, удачливый охотник отнекивался.

— Я поставлю, — вмешался в шутливую пикировку отец, — ведь благодаря Тимофею я застрелил гусей.

…Мальчик прошелся по улице. У калитки топтался дядя Фрол, силясь справиться с неподатливой щеколдой. Он повернулся и наткнулся взглядом на пацана.

— Серенький, сынок, — шмыгнув носом, обратился он к мальчику, — чертова щеколда заела, не могу отворить. Пособи старику. Завтра поутру, снимаемся с якоря и уходим в море. Один Бог да Николай угодник знают, когда свидимся.

Мальчик улыбнулся и открыл старику калитку.

Фрол Акимыч был человеком безвредным и забавным, работал он капитаном буксира на Усть-магаданском рыбзаводе. Раз в неделю чудаковатый мореман устраивал соседям представление.

— Уходим от родных берегов! — оповещал односельчан щупленький старичок Фрол Акимыч. Он «ручкался» с каждым встречным-поперечным, предлагал «на посошок», угощал детей конфетами.

Соседи привыкли к причудам старого капитана и относились к ним с пониманием. Старик воевал в гражданскую и Отечественную войну, горел, тонул, был контужен и иссечен осколками, прошит пулями. Его работяга-буксир таскал неуклюжие кунгасы и вместительные доры, битком набитые рыбой, буксировал баржи с солью и снастями, снаряжением для рыбалок, продуктами и товарами для прибрежных поселков и стойбищ орочей.

За домом, огородом, хозяйством следила жена-строгая, чопорная бабка Степанида. В день выхода супруга в море капитанша надевала черное платье, повязывалась платком и ехала на причал рыбозавода проводить мужа в рейс. Наглаженный, начищенный, надушенный, несмотря на вчерашнюю выпивку, капитан неловко тыкался губами в сухую, морщинистую щеку жены.

— С Богом и семь футов под килем, — крестила капитанша моряка и долго стояла на пирсе.

Маловеры и дилетанты, подсмеивающиеся над ритуалом прощания старого морехода, забывают прописную истину — «с морем не шутят», обращаться с ним нужно на «вы», еще никому не удалось приручить своенравную стихию, подружиться с ней. Легкомысленных и забывчивых море жестоко карает.

Рейс-переход был коротким и символическим. Катер поднимал якоря в бухте, огибал полуостров Старицкого и отшвартовывался в морском порту. На его акватории буксир работал пару дней и возвращался на рыбозавод к своим обязанностям. От бухты Веселая до бухты Нагаева десяток километров по объездным дорогам. Капитан уходил в плавание утром и возвращался на автобусе вечером мертвецки пьяным «ни петь, ни рисовать» и громогласно извещал соседей:

— Пришли к родным берегам.

Он приставал к прохожим с предложением выпить за благополучный переход, бушевал и ярился неведомо на кого.

С сурово поджатыми губами, бабка Степанида встречала вернувшегося моряка на пороге дома, истово крестилась на икону в «красном углу». Затем, кривясь от сивушной вони, она отправляла мужа на боковую.

Утром, трясясь с похмелья и опасаясь нахлобучки от жены за вчерашнюю пьянку, Фрол Акимыч уходил из дома от греха подальше и присаживался на скамейку соседей. Законы в торговле были «драконовскими», соблюдались неукоснительно, спиртное продавали с одиннадцати часов. Похмелиться дома — вещь нереальная, к капитанше до «адмиральского часа» не подступиться. Приходилось надеяться на милость и сочувствие соседа.

Отец, обычно копавшийся на подворье, замечал унылую фигуру старого моремана. Он заходил в дом, наливал стакан спирта, кружку воды, собирал немудреную закуску.

— Доброго здоровьичка, Федя! — приветствовал соседа флотский ветеран и пожимал руку.

— Здравствуй, Акимыч, — отвечал Федот Семенович, подавая спирт, блюдце с нарезанной селедкой и напутствовал:

— Поправляйтесь.

Оправдываясь за вчерашний перебор спиртного, Фрол Акимыч извинялся и клятвенно заверял:

— Истинный Бог, больше не буду, Федя!

— Меньше тоже, — скептически вворачивал сосед и советовал, — тебе скрыться надо с глаз подальше, Акимыч. Не ровен час капитанша увидит тебя «под градусом» раньше, не миновать тебе трепки.

Капитан кивал головой и уходил по тропинке на пруд.

…Подростки были городские, значит чужие. Маршрутный автобус ходил редко, мальчишкам, видимо, надоело его ждать, и они двинулись домой пешком.

Не спеша, чужаки месили пыль обочины. За плечами старшего висел редкий по тем временам рюкзак. Младший держал в руке хворостину и стегал ею одуванчики.

— Берем на гоп-стоп, — приказал Сявый. Под рукой не оказалось старших пацанов и приходилось использовать мелочь пузатую — Витьку Выборнова и Серого.

«Впрочем — решил урка, — им пора переходить от теории к практике, приучать к блатной жизни. Обстановка сегодня подходящая. Городские подошли ближе, на руке старшего блеснуло стекло.

«Котлы», — екнуло сердце у Сявого. Он выступил вперед и загородил дорогу чужакам, те остановились.

— Кто такие, откуда и куда идете?

— Мы ходили на море, автобуса не дождались и идем пехом, — простодушно ответил младший.

— Дорога не куплена, по ней любой прохожий имеет право ходить, — заявил старший. Он поднял руку и отер ладонью пот со лба. На запястье ремешком прикреплена пластмассовая коробка.

«Компас», — констатировал про себя главарь, — хотя и его возьмут барыги. Женька мигнул Выборнову, и тот произнес заготовленную речь:

— Пацаны, за проход, проезд по нашей земле берется пошлина. Платите и ступайте своей дорогой, нет денег — дайте что-нибудь взамен.

— У нас только мелочь на дорогу, — сказал младший и вынул из брючного кармана медяки.

«Не жили богато и не хрен начинать», — поморщился урка и хищным взглядом прицелился к рюкзаку.

— Возьмите, — старший подросток снял с руки компас и протянул Женьке. Тот, помня уроки старшего брата, прибор не взял. Кто знает, как дело повернется. Не стоит вешать на себя статью. Он скомандовал Выборнову:

— Забери!

Витька взял компас и положил в карман.

— Это плата за одного прохожего, — произнес он.

— У нас ничего нет.

— Отдайте рюкзак, — посоветовал Сявый. Старший подросток отступил в сторону.

— Рюкзак принадлежит отцу.

— Перебьется отец, время не военное.

— Рюкзак я не отдам.

— Не отдашь, — гнусаво повторил Женька. Он уже считал рюкзак собственностью, трепыханье жертвы ему не понравилось.

— Серый, пусти ему юшку!

Сергею стало жаль ребят, попавших в жесткий переплет. Он незаметно переложил свинчатку из вспотевшей правой ладони в левую и подступил к подростку. В глазах того блестели слезы, руками он вцепился в рюкзак и не пытался защищаться.

— Снимай рюкзак, фраер, врежу и в воздухе переобуешься!

Паренек был старше и крупнее самозваного таможенника. Повстречайся они в другом месте и, как сказать, кто взял бы верх. Увы, рядом маячил детина. Тяжелый, презрительный взгляд чужака уперся в переносицу хулигана. Сергей ударил кулаком в подбородок противника, тот всплеснул руками и рухнул.

— Городским здесь шляться запрещено, — злорадно приговаривал Витька, избивая младшего мальчишку.

Сергей содрал с лежащего, плачущего пацана рюкзак. Удивительно! Младший падал под ударами Витьки, поднимался ванькой-встанькой и не пикнул, лишь неотрывно таращился на остервеневшего драчуна и вытирал кровь из разбитого носа и размазывал по лицу.

— Атас, делаем ноги! — скомандовал главарь, заметив на трассе легковой автомобиль. За поворотом он забрал у пацанов компас и рюкзак.

— Барыгам толканем и будем с наваром, — хихикнул Сявый. По дороге в поселок он брюзжал на мальчика:

— Почему ты бил ладонью без свинчатки, пожалел?

— Рука затекла, — оправдывался пацан. Он явственно представил ненавидящий взгляд старшего подростка, окровавленную физиономию младшего, и ему стало не по себе.

— Никакой жалости! — остервенел урка, — бить до потери пульса, до полусмерти. Лучше стоять над врагом, чем лежать под ним.

У дома Захаровых стояла «полуторка». Урчал мотор, из выхлопной трубы тянулся синий дымок.

— Сережа, поехали с нами в лес, — пригласил его дед Артамон, закидывающий лопаты в кузов.

Мальчик пожал плечами.

— Сейчас в лесу пусто, нет грибов, ягод.

— В лесу пусто не бывает, прервал его дед, — зимой и летом он полон жизни. Главное, ее примечать. Я собрался разбить палисадник у дома, мы с внуком Валеркой едем за саженцами, сигай в кузов.

Пацан ухватился за край борта, уперся ногой в скат и перевалился в кузов. На его полу, подстелив ватник, сидел ровесник Валерка. К ним заглянул шофер.

— Пострелы, держитесь крепко и не вставайте на ноги. На кочке или ухабе можете вывалиться.

Кто станет следовать таким советам. Едва грузовик тронулся, ребята поднялись и ухватились за передний борт, «полуторку» швыряло на ухабах, она проваливалась в ямы и рытвины. Грунтовая дорога была разбита машинами и изъедена весенними ручьями. Грузовик подъехал к опушке и свернул на лесную дорогу. Молодые, малорослые лиственницы, покрытые зеленой хвоей, проплывали мимо. Машина выехала к противопожарной просеке, прорезанной бульдозером. За ней чернел мертвый лес. Обугленные стволы деревьев, опаленные скрюченные ветви кустарника были укором беспечному человеку, пожар произошел давно, но север не юг и лес оправлялся от бедствия с трудом. Землю устлал мох, горелые пни нежно кутала вечнозеленая брусника, кое-где пробились пучки пырея. Много лет потребуется северной чаще, чтобы залечить нанесенные огнем раны.

Грузовик остановился на развилке. Дед Артамон открыл дверку и затянул в кузов.

— Валерка, Сергей, вы не вывалились?

— Нормально.

— Сейчас спустимся в долину, там растительность изобильней. Будем искать молодые прямые березки, тополя и рябину. Кусты шиповника и жимолости выбирайте средние и отдельно стоящие.

В долине густо пахнуло отстоявшимся теплом и ароматом разнотравья. «Полуторка» встала у звонкого ручья. Далеко у вершины сопки спрятались истоки ручья Веселый Ключ.

— Дедушка, как вода оказалась на вершине сопки?

— Под землей огромный водоем. Он герметично замурован. От избытка давления вода расширяется во все стороны, ищет выхода наружу. Вниз ей не уйти, она находит трещины наверху и поднимается, проливается ключами.

Дед раздал лопаты, и друзья двинулись по долине, поднимаясь в сопку. Вскоре они наткнулись на две стройные березки, рядом рос красавец тополек. Валерка заливисто свистнул.

— Ого-го-го! — отозвались мужчины. — Идем! Вчетвером бережно вырыли саженцы, погрузили на носилки.

Дедушка попросил:

— Мальчишки, не уходите далеко от машины. Нам носить саженцы тяжело. Шиповник и жимолость растут у речки, рябина выше.

За излучиной ручья отыскали кусты жимолости, пацаны самостоятельно выкопали саженцы и аккуратно извлекли из земли. Они присели отдохнуть и невольно залюбовались праздником жизни, который зеленел, расцветал, наполнял воздух стрекотом и пением, ручные желтые рододендроны устилали землю пушистым ковром. Они венчали собой корявые, жесткие, похожие на сучья стебли. Тот, кто видел рододендроны в пору цветения, навсегда запомнит пышные, чудесные соцветия.

На сухих, прогреваемых местах проклюнулся и потянулся к свету молоденький щавель. Налилась зеленью шикша, неподалеку раскинулся луг брусничника. Заросли стланика образовывали непроницаемую чащу. Из набухших почек берез и тополей проклюнулись тугие, свернутые в жгут листья, под ногами бегали черные и рыжие муравьи, среди ветвей кустарника взметнулся хвост бурундука. Дала о себе знать пищуха.

Стремительное белое пятно пронеслось мимо замерших ребят. Не дожидаясь ночи, на охоту за полевками вышел горностай. Черная белка спикировала с лиственницы и нырнула в гущу кустарника. Проголодалась и неслась попрыгунья к заветному тайнику, где с прошлого года хранились орешки.

Ночью полакомиться молодыми побегами тальника прибегут зайцы, на тропу охоты выйдут хищные лисы, на нерестовых реках ждут подхода горбуши проголодавшиеся медведи.

У крон деревьев копошится пернатая живность. Она тренькала, дзинькала, свистела, пела, каркала, перекликаясь между собой. Пуночки, кедровки, куропатки, вороны бесшумно снимались с ветвей и, хлопая крыльями, усаживались на верхушках деревьев. Стая чаек пронеслась к морю по своим птичьим делам. Высоко, купаясь в синеве неба, парил ястреб. Он зорко наблюдал за птичьей возней.

На солнцепеке жужжали мухи, тонко прозвенел ранний комарик, грузным бомбардировщиком пролетел овод.

Издалека раздался свист — пора собираться домой. Подойдя к грузовику, в кузове которого высилась целая рощица саженцев, мальчики увидели односельчанина, завзятого охотника дядю Лешу. Он с увлечением рассказывал деду Артамону:

— Логово у них в камнях. Я спрятался, замер и наблюдаю. Мелькнул кончик хвоста и нос лисицы, она следила за окрестностями, принюхивалась к запахам, прислушивалась к звукам. Потом сиводушка вылезла на камень, легла, затаилась и еще несколько минут осматривала россыпь камней, стланиковую чащобу, заросли рябины.

Затем к матери присоединились лисята. Они резвились, кусались, играли друг с другом. Лиса грелась на солнышке и охраняла потомство. В небе появилось семейство воронов, родители ставили воронят «на крыло». Лисица тревожно тявкнула, и лисята растворились в камнях. Мать честная, настоящий цирк.

— Какой цирк, — скривился Валерка, — в наших лесах все серое, невзрачное, однообразное.

— О, дружок! — не согласился с ним охотник, — в прошлое лето я ходил к морю за белыми грибами и видел жар-птицу.

— Жар-птицу, фантазируете, дядя Леша.

— За бытность на «материке» я видел красавцев-павлинов. По красоте оперения северная жар-птица не уступит павлину.

— Как она называется, какой породы? — спросил дед.

— Нужно справочники листать, в библиотеку идти. Красота, дедушка, неописуемая, сравнить не с чем.

— Дед Артамон, пора ехать, — вмешался в беседу шофер.

— Придется всю дорогу «пилить» на первой передаче, иначе повредим саженцы и труд насмарку.

Заметив интерес ребят, рассказчик улыбнулся:

— При случае, пострелы, я вам поведаю о жар-птице. Угрюмый, мрачный Север скуп на жизнерадостные, веселящие глаз тона. Но в ледяных просторах что-то должно согревать душу. Суровый владыка — Север щедро подарил сочные, передающие все цвета радуги краски на создание и украшение своего детища и любимицы. Он выплеснул на палитру буйство колера.

Мальчика изумил рассказ охотника. Он никогда не слышал о тропических фантазиях Природы, не видел ее причудливого, поразительного колорита.

— Неужели на Севере такое возможно? — гадал Сережка, — трясясь и болтаясь в кузове «полуторки», ползущей по ухабам.

…Скрипа калитки Сявый не услыхал, он дрессировал любимца сестры пуделя Тошку. При Зинаиде он к дрессировке не приступал — методы были жесткими и не совсем обычными.

Сестра Галя работала телефонисткой на узле междугородней связи, считала себя человеком интеллигентным и ее немудреное хозяйство состояло из собаки и кошки. Муж — капитан сейнера редко бывал дома, детей семья пока не завела.

— Здравствуй Евгений Петрович! — прогудел басистый голос прямо над ухом Женьки.

Нервный хозяин резко обернулся и обмер при виде милицейского мундира и форменной фуражки. Пульс мгновенно участился, Сявый лихорадочно перебирал в уме прегрешения и проступки.

— Здравствуйте, гражданин начальник, — сумел выдавить он из себя и на ватных ногах направился к завалинке.

Участкового звали Евгений Павлович Рогов, и Сявый знал его с детства. Мальчика за мелкие пакости и сволочизм участковый драл за уши, хотя родителям не жаловался. Подростка Сявого охаживал несколько раз дубинкой по спине, но в участок не приводил, давал возможность взяться за ум.

К сожалению ума не прибавлялось, избытком интеллекта Евгений не страдал.

Образование он завершил в четвертом классе начальной школы и люто возненавидел парту, предпочитая подоконник в сортире.

А участкового он кликал Евгений Падлыч и страстно ненавидел за пытливость, дотошность и придирчивость.

— Как поживаешь Евгений Петрович, чем дышишь?

— На большой с присыпкой, гражданин начальник, дышу как и все кислородом, — Сявый понемногу приходил в себя, участковый настроен мирно.

— На что живешь, чем занимаешься?

— Хозяйничаю. Все в разгоне и дом на мне.

— Сердце у меня болит за твою участь, дружок, — продолжал донимать милиционер, — не работаешь, не учишься, тебя видят в сомнительных компаниях. Старшина Вергунов говорит, что присмотреть за тобой надо. В городе и области рабочих рук не хватает, не стыдно жить на иждивении сестры. Давай я тебя с осени в ремесленное устрою.

— С образованием у меня туго, гражданин начальник.

— Устрою на механический завод учеником, хочешь хорошо зарабатывать — пойдешь на стройку или рыбзавод.

Сявый обреченно молчал, точно получил высшую меру.

— Ничего не хочешь, — огорченно вздохнул участковый, — рассмотрим вопрос с другой стороны. У воров есть понятие «ответственный» за город, поселок. Ему жулики подчиняются. В поселке Новая Веселая образован пункт бригадмила, я назначаю тебя ответственным бригадмильцем за порядок на Веселом Ключе.

У Женьки затряслись руки и ноги, он побелел и закашлялся.

— Я не могу, это не по понятиям, мне бригадмил до фени.

— Откажешься, я поговорю с кумом в тюрьме и среди урок пустят слушок, что ты скрытый бригадмилец! Попадешь на зону, тебя «опустят» и конец воровской карьере, отмыться невозможно.

— Это беспредел, гражданин начальник, — едва не плакал урка.

— Теперь приступим к делу, Евгений Петрович, жалоба на тебя от гражданки Рубцовой Екатерины Ивановны.

…Сережка открыл калитку, миновал двор и пошел по огороду. На бревнах сидели с десяток пацанов и заливались нестройным, визгливым хором:

«Дождик падал на листья и на ствол пистолета

Мусора окружили руки вверх! — говорят».

На потрепанной, расстроенной семиструнке хору аккомпанировал Сявый. Трех аккордов и семи дребезжащих струн ему, как Паганини, хватало, чтобы наяривать любую мелодию. Репертуар поселковой шпаны не отличался разнообразием. «Гоп со смыком», «В кейптаунском порту», «Мурка», «Мы идем по Уругваю», «Таганка», «Ванинский порт» и еще пара десятков блатных шлягеров составляли дежурный набор исполнителей.

В школе ребята пели «картошку», «У дороги чибис», «Шел отряд по берегу», «Орленок», «Взвейтесь кострами, синие ночи».

Попробуй заикнись об этих песнях на сходняке кодлы. Уркаганы заклеймят позором, приклеят обидную кликуху «баба», засмеют.

Придурковатый Генька взвизгнет:

— Пацаны, ссыте на него, он бешеный.

Хозяин подворья устал бренчать по струнам, жиганы отдыхали. Мальчуган поздоровался с присутствующими и подал главарю связку крупной камбалы на проволоке.

— Сосед наловил полный мешок.

— Цимус! — прищелкнул языком урка, — значит пришла к берегу рыбка.

Он зыркнул на пацанов.

— Уркаганы, сходим завтра на рыбалку, удочки, наживка, лодка за мной. Домой рыбы принесем и на «общак» останется.

Несколько подростков согласились составить компанию. Излюбленной темой Володи и Женьки являлся «общак». Мученикам, томящимся на зонах, нужно помочь передачами, ворам, потерявшим здоровье, — лекарствами, бедолагам, сидящим на скамье подсудимых, надо подкинуть денег на подкуп адвокатов.

Вроде все по понятиям, по справедливости, по совести. Только поборы в поселковый «общак» плохо понятны Сережке, разъяснить никто не хочет. Подростки надуются и отвернутся. Они либо как фанатики слепо верят в «общак» и не желают распространяться на данную тему, либо сами толком ничего не знают. Будешь допытываться, приблатненный кодляк заподозрит в тебе сексота и устроит допрос с пристрастием.

В прошлую осень кодла под руководством братьев перекопала половину поселковых огородов. Хозяева не протестовали. Работа оказалась прибыльной, сколько рвения и усердия ни проявляют владельцы, все равно часть урожая остается в земле.

Картофеля накопали много и Женька выгодно сбыл его на рынке.

— Деньги пойдут в «общак», — заявили братья, — «воры в законе» оценят вклад пацанов.

Сявый накупил ватаге конфет и газировки, но ведь это капля в море по сравнению с выручкой от продажи картошки.

Спустя две недели у братьев появились новые ружья, — «тулки». Интересно, с каких доходов они приобретены! Конечно, казначеи «общака» могли премировать братьев за усердие, выделить им ссуду на житье-бытье, на огнестрельное оружие.

Возможно, прав подпевала и приближенный братьев Сашок.

«Кто много думает, тот плохо спит и плохо кончит!», — его любимая поговорка.

Сявый передохнул и ударил по струнам.

«Девушка в черных перчатках в тайный притон вошла», — взревели жиганы. Сегодня отец на ночном дежурстве, и мама будет беспокоиться. Быстрым шагом мальчик спускался по улице, за калитками и за заборами рвались дворовые псы.

Со стороны усадьбы братьев Копытиных доносилось: «Судно пиратов тонет, некому судну помочь!»

Перед выходом на улицу мальчик ощупал отвисшие карманы, вынул и обозрел содержимое. Немало приходится носить с собой уличному пацану. Рогатка, складной нож, клубок шпагата, свинчатка, обойма с пятью винтовочными гильзами. Он вздохнул:

— Ничего не уберешь, не оставишь дома.

Мальчуган надел картуз козырьком назад — последний писк блатной моды и вышел на улицу. На пологой крыше соседского сарая приплясывал с биноклем в руках старшина милиции дядя Тима.

— Сережа! — окликнул он парнишку, — к рыбозаводу буксир кита притащил, поехали смотреть!

Тимофей Федотович шагнул к краю крыши и крикнул во двор:

— Лиза, я с Сергеем на бухту съезжу!

— Камбала дуром прет, — донеслось снизу, — прихвати на «жареху» и соседей угостим.

Дядя Тима выкатил из гаража на дорогу предмет зависти окрестных мужиков — мотоцикл ИЖ-49, мальчик запрыгнул в коляску.

Дорога к морю заняла считанные минуты. На водной глади колыхались одиночные льдины-стамухи. Завораживающе монотонно, безостановочно на берег накатывались волны, подминая под себя гребешки пены. В отдалении застыли на якорях грузные кунгасы и объемистые доры. На рейде отстаивался БМК и сейнер МРС. К берегу подплыла и ткнулась носом в песок плоскодонка, двое мужчин собирали с пайол и укладывали в рогожные мешки-кули из под соли пойманную рыбу.

— Бог в помощь! — обратился к ним Тимофей Федорович.

— Бог то Бог, да и сам будь не плох, — пошутил парень.

— Ребята, угостите рыбкой «на жареху», — попросил дядя Тима и протянул рыбакам две бутылки пива.

— Не жалко, пол-лодки наловили, — обронил мужчина постарше и сказал молодому, — угости людей, всю камбалу до автобуса не донести, насыпь в два мешка.

Тот набрал рыбы в два мешка и подал мотоциклисту.

— Спасибо, — поблагодарил рыбаков Дергунов, и они покатили дальше. Внимание Сережки привлекли бревенчатые, притопленные невдалеке от берега каркасы.

— Что это, дядя Тима.

— Рамы, — отозвался сосед, — рубленные клети стоят на якорях, днища у них из мелкой ячеи, здесь, как в садке, держат пойманную рыбу. По мере надобности рыбу выбирают и отвозят на берег в цеха для переработки, холодильники для хранения, магазины.

На территории завода кипела работа. Грузчики отгружали свежую, копченую, соленую, жареную рыбу. Бригада рыбаков «сажала» наплава и грузила на мелкоячеистый невод.

«Для ловли уйка-мойвы снасти готовят», — догадался понятливый парнишка. Уек на побережье за рыбу не считали. Так, пожарить в охотку, полакомиться. Ее не чистили и не потрошили. Миникорюшку, обваляв в муке, клали на раскаленную чугунную сковороду. Взрослые и дети с удовольствием хрустели вкусной, поджаристой рыбешкой. Ловили мойву и камбалу на побережье недолго, две-три недели. Отнерестившись, уек уходит в океан, камбала перебирается на морские глубины.

От берега, гулко стуча двигателем отвалил мотобот зверобоев. Сами охотники выгрузили добычу и остались подле нее, ожидая грузовик и автокран. Огромные белые туши лежали на песке.

— Белуху от белуги отличишь, Сережа?

— Белуга — рыба процеживает через жабры воду и добывает воздух, белуха-морзверь, животное, у которого есть легкие.

— Знаток, — одобрил Тимофей Федотович.

Мотоцикл миновал деревянные ряжи пирса и направился к устью Магаданки. По полной воде катера затаскивали добытых китов ближе к берегу. На мелководье животных обвязывали тросами и вытаскивали на галечную косу тракторами. Вот и сейчас несколько рабочих в шлюпке закрепляли на добыче тросы.

Рядом попыхивали сизым дымком два трактора.

Рабочие в шлюпке отплыли от кита и замахали руками. Механизаторы накинули, гаши тросов на фаркопы и сели в кабины, дядя Тима заглушил мотор и с Сережкой подошел к рабочим. Бригада покуривала и следила за тракторами, обмениваясь односложными репликами.

Машины взревели, окутались чернильным дымом выхлопных газов, гусеницы провернулись на песке и обрели сцепление с грунтом, тросы натянулись и поволокли кита к берегу. Согласовано, без форсажа, внатяжку тракторы вытащили гигантское животное на косу.

Рабочие отбросили окурки папирос и подступили к огромной туше, примериваясь откуда начать разделку. Большими флешерными ножами рыбообработчики резали сало и мясо на пласты-ленты, делали надрезы, цепляли стропики к трактору и он отдирал огромный кусок от костяка. Часть бригады отгружала разделанную тушу на машины.

— Кит небольшой, — пояснил Тимофей Федотович, — в Охотском море обитают финвалы, блювалы, сейвалы — киты скромных размеров. Гиганты полосатики и голубые киты, кашалоты сюда не заходят.

— А касатки? — поинтересовался Сережка.

— Касатки у нас кишмя кишат, — подтвердил собеседник. На побережье хищных дельфинов морскими волками кличут и боятся, как огня.

— Разве касатки родственники дельфинов?

— Да, Сережа. Только почему-то они не любят своих сородичей, нападают на них и пожирают.

С полчаса они наблюдали за разделкой китовой туши.

— Завтра приедем на легкие и сердце кита взглянуть, сейчас поехали домой, — сказал дядя Тима, и они двинулись к мотоциклу.

…На дворе сильно пахло керосином. Мальчик подошел к забору и приник к щелке — Соседка со странным прозвищем «За власть Советов» готовила пищу на керогазе, рядом стоял бачок с керосином.

«За власть Советов» жила одиноко и замкнуто, прославилась она тем, что в одиночку за четыре года построила дом. Соседи — мужчины помогли поднять и установить потолочные балки и стропила, закрепить стропила на конек крыши. В остальном бабка полагалась на себя. Денег на оплату труда наемного плотника у нее не было, кормилась «За власть Советов» со скудной инвалидной пенсии.

Хозяйство у бабки разнообразием не отличалось, кошка, собака и куры. Собака жила в будке, куры и кошка в избе с хозяйкой. Пищу соседка готовила одну на всех, что себе, то и живности. Осенью «За власть Советов» накапывала картофеля, соседи отдавали ей излишки «красной рыбы», и она засаливала на зиму. Так и существовал Божий одуванчик.

Суровым аскетическим обликом бабуся напоминала о нелегких временах «военного коммунизма». Во все времена года она носила брезентовые штаны, заправленные в кирзовые сапоги, телогрейку. Голову облегал причудливо повязанный платок.

«За власть Советов» состояла на учете в психушке. С диагнозом «тихое помешательство» она для окружающих опасности не представляла. Имела она странности. На крыше у бабки даже бугель не смонтировали. Она безумно боялась пользоваться электроэнергией. Пищу готовила на плите или керогазе, освещалась «трехлинейкой».

Сережка вернулся к огороду. На сегодня задание не выполнено, осталось прополоть двадцать рядков картошки. Черт возьми, какие они бесконечные!

— Змея подколодная, власовка проклятая, бендеровское отродье, — разорялся Сявый, — жаль Сталин не стер ее в лагерную пыль. Сука недобитая настучала участковому, тот приперся с угрозами.

— Не мели языком попусту, что с бабкой! — осадил его брат.

— Ну, неделю назад иду ночью с гулянки, никого не трогаю. Вдруг за калиткой подняла истошный вой шавка полоумной бабки. Я взял дрын, вошел во двор и вправил чокнутой собаке мозги.

— Тебя необходимо отправить в «желтый» дом, не бабку. Собаку держат, чтобы она охраняла, сторожила дом.

— Выбегает из дома курва с котелком, — шмыгнул носом Сявый, — и подняла визг: спасите! Я послал ее подальше и ушел.

— Ты ушел, зато заявился мент, с издевкой резюмировал Копыто, — теперь у тебя куча забот. Сколько дали время на раздумье?

— До середины августа. Потом, говорит, цацкаться не буду. Раньше тебя жалели, нынче за рога и в стойло, проблем убавится.

— Два месяца — срок немалый. Нужно раскинуть мозгами. Насчет кума-опера на киче дело скользкое. Суд «сплетет лапти», мент стука-нет операм, те пустят слух по «хатам» и амба, — припечатал брат.

Лицо Женьки посерело и пошло синюшными пятнами.

— А попадешь на зону и тебя притянут к ответу за бригадмил, попробуй отмойся.

— Как мне жить сейчас? — растерянно спросил Сявый.

Не светись, брось таскаться по гулянкам, ляг на дно, притихни. Тебя надолго не хватит, дурацкий норов возьмет верх, хоть временно отсрочить беду.

— А потом?

— Потом, суп с котом, сейчас нужно наказать хреновину вприпрыжку. Спалить и дело с концом.

— Я сегодня ее сожгу! — яростно взвыл Сявый.

— Во время пожара ты должен находиться при свидетелях в другом месте — это алиби. На дело пошлешь Сашка и Кольку Ворону. Подойдут со стороны улицы, уйдут огородами.

В каждом дворе псы, как жиганам пройти внутрь.

— У Серого отец дежурит по ночам, овчарку забирают в дом, перелезут через забор, подожгут и убегут вниз к луговине. Ты готовь уркаганов, с пацаном насчет отца я потолкую сам между делом.

Незначительный разговор со старшим Копытиным чем-то обеспокоил мальчика. Смуты добавляло появление на луговине Сашка с Вороной. В открытую, днем, они прошли по ручью вдоль огородов односельчан, внимательно рассматривая изгороди. Двор бабки «За власть Советов» примыкал к подворью мальчугана, их разделял забор. Жиганы задержались напротив огорода и долго говорили.

Вчера Сявый разговаривал с Сашком, они переливали в сарае из фляги керосин. Подготовка к неизвестной операции насторожила мальчика, он инстинктивно почувствовал опасность. Усилил смятение и шутливый вопрос Кольки Вороны:

— Овчарка, Серый, хорошо тебя охраняет, сладко спишь?

Сявый задумал совершить пакость, кому он хочет отомстить?

Сережа перебрал в памяти события последних дней и его осенило. Пару недель назад отец выходил из дома ночью на истошный лай соседской собаки. Отец пояснил маме, вернувшись, что пьяный подросток Копытин избил собаку соседки.

— Хотел я гаденышу пинка дать, да убежал стервец, — пояснил муж супруге.

Сегодня у отца ночное дежурство, мальчик вернулся домой пораньше. Маме спокойней, когда сын рядом.

«Если подожгут бабку, то и мы загоримся», — размышлял он. Рассказать родителям нельзя, на всю жизнь зачислят в разряд сексотов, и его вычеркнут из жизни поселка. Даже взрослые презирают доносчиков. Как поступить, мальчик не знал.

Мама устала на прополке картошки и рано легла спать. За окном светло, скоро в полном разгаре наступят «белые ночи».

«После часа ночи жиганы не заявятся, — соображал Сергей, — иначе им от родителей попадет». Нужно подежурить во дворе и, если поджигатели придут, спугнуть их или Рекса натравить».

Овчарка, словно чувствуя, что думают о ней, подняла голову, вероятно, она как-то ощущала тревогу хозяина. Мальчуган поднялся и начал одеваться, кобель встал тоже.

— Рекс, рядом! — приказал Сергей и на цыпочках вышел через кухню в сени. Оттянув засов, он открыл дверь и уселся на крыльце. Рядом примостилась овчарка.

— Охраняй, Рекс! — скомандовал хозяин.

С бухты Гертнера тяжелой непроницаемой громадой полз холодный туман. Сгущались сумерки.

«Главное, чтобы мама не проснулась, — беспокоился мальчик, — тогда поднимется такой шум и гам, что мертвые проснутся. В поселке кое-где брехали собаки, у соседей через дорогу наяривала гармошка, ей вторили голоса подвыпивших певцов.

Сергей задумался и не услышал стука, закрываемой калитки. Зато его отлично услыхала дрессированная собака. Пес вскочил и приглушенно зарычал.

— Фу, Рекс, лежать — вполголоса приказал хозяин, овчарка повиновалась. Сережка подошел к углу дома и выглянул.

Через забор к бабке перелезали два человека. Овчарку травить поздно.

Ветер дул с противоположной стороны и собака соседки не чуяла и не слышала шагов поджигателей. Мальчика сотрясала дрожь от растерянности и бессилия. Он подкрался к забору и заглянул. Пацаны шустро раскладывали мешки и поливали их из канистры. Они делали работу молча и согласованно.

«Что предпринять?» — кусал губы мальчишка. Вспыхнула спичка, керосин нехотя занялся. Сергея осенило. Он выдернул из кармана рогатку, зарядил голышом и пульнул в окошко «За власть Советов». Звякнуло разбитое стекло. Собака бабки дико заверещала и залилась оглушительным лаем. Поджигатели ринулись наутек вниз по огороду. Соседка мгновенно, видимо спала одетой, выбежала во двор, увидела горящую мешковину и дико завопила:

— Ратуйтесь, люди добрые, горим! — Сергей кинулся в дом.

Утром отец вернулся с дежурства, выслушал сбивчивый рассказ жены и сходил на подворье соседки.

— Минут пять и дому конец. Пожарные приедут на пепелище. Удачно собака почуяла негодяев. Наш сарай вполне мог сгореть.

— С какой стати ее жечь? — всплескивала руками мама, — кому помешал «божий одуванчик».

— Тимка Вергунов кое-кого подозревает, но улик нет.

— Она бендеровка, власовка, — затараторил сын.

— Прекрати, молоть ерунду! — оборвал его отец. — Бабушка сидела по бытовой статье «за колоски». Ее этап пришел на «пересылку» последним, и досталось худшее место у дверей, самое далекое от печки. Для сохранения тепла барак был окопан землей, окна забиты наглухо. Среди ночи по недосмотру дневальных барак вспыхнул, пламя отрезало несчастных от входа и они сгорели заживо. Бабка спала у двери, ей удалось спастись. От ужаса она помешалась. Я тогда служил в Ягодном и историю хорошо помню. Теперь у нее бзик-фишка, бабка безумно боится пожара.

Мальчишки боролись по-сибирски на поясах, без подножек и обмана. Схватки были затяжными и частенько безрезультатными. Нужно усыпить бдительность соперника, свалить его. Бросок в арсенале борцов, в принципе, всего один. Борьба обилием приемов не отличалась. Парнишки подолгу топтались на траве и, если не поддавались на уловки друг друга расходились вничью. Раньше боролись, как Бог на душу положит. Правильной схватке научил дядя Тима Вергунов.

Одетого по-городскому парня, мальчишки видели впервые. Он присел на бревно и с непроницаемым лицом следил за борьбой. Пацаны украдкой наблюдали за незнакомцем.

«Наверняка живет в бараках тепличного хозяйства», — решили они.

Среднего роста, худощавый, одетый в салатовую «урлу, выглаженные брюки, начищенные штиблеты он являл собой хрестоматийный образ городского фраера. На его руке блестел большой, никелированный ободок часов. Генька подыскивал в репертуаре подходящую подковырку.

Наконец Генька решился отмочить номер.

— Мы вас ждали с моря на корабле, а вы с горы на лыжах, — обратился он к незнакомцу. Тот игнорировал шутку.

— Ребята, — обратился парень, — так боролись наши предки при первобытном строе в лохматые годы. Сейчас в нашей стране и за границей разработаны эффективные системы единоборств. Вы слышали о самбо. Аббревиатура расшифровывается, как самооборона без оружия.

Мальчишки с открытыми ртами слушали о легендарном рукопашнике и тренере Харлампиеве, создателе уникальной борьбы, он пешком прошел Среднюю Азию и Закавказье, Сибирь и среднюю полосу России. Он следил за схватками борцов, сам участвовал в них. Будущий тренер собирал приемы национальной борьбы в кишлаках и деревнях, аулах и селах, стойбищах и аилах. Выбрав лучшие приемы и объединив их в систему, он создал — борьбу без аналогов и стал «непобедимым» Харлампиевым. Человек, овладевший, техникой борьбы, справлялся с вооруженным противником.

Пацаны познакомились и разговорились с пареньком. Звали его Виктор, и приехал он с родителями из Сахалина. Отец-геолог сейчас «в поле», на разведке, мать устроилась на работу агрономом в тепличное хозяйство. Семье дали комнату в бараке. Виктор перевелся в Магаданский горный техникум на второй курс геологического факультета.

— Два года назад я ездил с родителями в отпуск, мы отдыхали в Приморье. Во Владивостоке на «барахолке» я купил учебник Харлампиева. Два года я с ребятами занимался по учебнику, без тренера.

В Магадане есть тренеры по греко-римской и вольной борьбе, по самбо специалиста нет, — студент замолчал и оглядел жиганов. На лицах некоторых мальчишек заинтересованность, иные сомневались и скептически усмехались.

Молчание прервал приближенный и доверенное лицо братьев Копытиных Сашок.

— Слова к делу не пришьешь. Ты владеешь приемами и показать нам сможешь?

— Продемонстрирую сейчас, — не отказался и не пошел на попятный студент, — надеюсь, желающие найдутся.

Он снял куртку, аккуратно свернул и положил на бревно.

— Вставай, — предложил он уркагану и протянул обломок палки, допустим в руках у тебя финка, бей со всей силы.

Сашок, крупный четырнадцатилетний подросток был ловок и силен не по годам. Он прошел хорошую школу уличных боев.

— Бить не понарошку?

— Со всей силы, — подтвердил паренек. Сашок хищно облизнулся, отвел взгляд в сторону и нанес короткий, резкий, без замаха удар в живот. Соперника обмануть не удалось. Самбист заученно поймал запястье нападающего в перекрестье рук, блокируя удар, сжал запястье и провернулся под рукой противника. Через секунду поселковый задира стоял на коленях с завернутой за спину рукой и неистово верещал:

— Отпусти, сука, руку сломаешь!

Студент отпустил воющего Сашка.

— Это самбо, — без рисовки заявил он, — кто хочет заниматься вместе со мной.

— Я в гробу в белых тапочках видел такие занятия! — отказался обиженный и униженный в глазах кодлы Сашок, — ты нас перекалечишь.

— Я согласен, — встал с бревна Борька Молчун.

— Я тоже, — неожиданно встал и по-петушиному сфальцетил Сергей. Желающих набралось десятка полтора.

…Кукушка выскочила из дупла, прокуковала десять раз и юркнула обратно. Мама встала с дивана, подошла к настенным часам и подтянула гирьку на цепочке, заводя часовой механизм.

— Мама я выйду ненадолго? — спросил сын. Она не возразила обычным «поздно». В полной красе стояли июньские «белые ночи» и на дворе светло, как днем.

На перекрестке скандалили два пьяных мужика.

— Чего ты, хрен стоптанный, пристал, как банный лист?! — говорил один другому.

— Ты комедию не ломай, гони должок, — настойчиво требовал назад, свои кровные второй бузотер. Женька Копытин стоял рядом, лузгал семечки, сплевывая шелуху под ноги, он развлекался, подзуживая скандалистов к драке. — Что вы тянете вола за хвост! Разве у вас рук нет!

Пьяницы созрели для рукопашной схватки и уже пихали друг-друга в грудь. Увлеченный Женька не заметил дядю Тиму.

— Сявый, брысь отсюда и прекращай блатные провокации! Ты у меня на заметке! — строго произнес старшина милиции.

— Чист, как алмаз, гражданин начальник, — урка прикусил ноготь большого пальца и испарился.

— Расходимся, граждане, — разводил мужчин милиционер.

Торговая база, сокращенно торгбаза, расположилась у подножья сопки, на верхнем конце поселка. Уркаганы собрались на перекрестке трассы и бокового ответвления грунтовой дороги к торгбазе. «Грунтовка» представляла собой крутой, затяжной тягун. Опасаясь ненужных свидетелей и чужих глаз, жиганы ушли от оживленной трассы вверх по грунтовой дороге.

Груженая «полуторка» свернула с трассы и потащилась по грунтовой дороге. Открылась навигация, ледокол привел караван грузовых судов и танкеров. Порт работал круглосуточно. Подстраиваясь к его графику, работали день и ночь автотранспортники. Северная навигация коротка. Пароходы необходимо разгрузить поскорей. Им предстоит сделать не один рейс на Камчатку, Курилы, Чукотку, Колыму.

Осенью и зимой грабеж грузовиков проще и безопасней. В темноте хоть глаз выколи, впрыгиваешь в кузов и сбрасываешь несколько ящиков в кювет. Скидываешь на удачу, пролетишь — в ящиках мешанина из битого стекла и содержимого.

Спрятавшись в кювете, воришки пропустили машину и выскочили на дорогу. Шофер «пилил» на первой передаче, и ватага легко догнала автомобиль. «Белые ночи» осложняли грабеж, к счастью вокруг было безлюдно, попутные и встречные автомашины по дороге не проезжали. Жиганы без опаски следовали за «полуторкой».

В кузов кошкой вскарабкался Сашок. Водитель не заметил, зеркал заднего обзора в те далекие времена не водилось.

Ворованный груз полетел на обочину. Сбросив третий ящик, Сашок остановился. Он четко помнил наставления осторожного, понюхавшего пороху в лагере, благоразумного Володи.

— Не увлекайтесь, — инструктировал он уркаганов, — три ящика мелочь. При оприходовании товара их спишут на «усушку и утруску», на ночной просчет тальманов. Своруете больше и на базе возникнут подозрения, устроят дежурство милиции и амба.

Ящики не потекли, значит в них нет стекла и их несли вдвоем. Такая переноска — тягомотное дело. Воришки провозились до полуночи, нужно спешить домой. Решили завтра в обед принести «фомку», вскрыть и обследовать добычу. Когда парнишки проходили по каменистой осыпи, Колька Хилинский оступился и растянул лодыжку. Идти ему помогали по очереди и провозились до часу ночи.

Отец спал, мама встретила упреками.

— Хилинский ногу подвернул, мы его едва дотащили.

— Я завтра проверю, — пригрозила мама.

Утром появился гость Петр Николаевич Фролов, принес мешок крабов. Сережка сбегал к Вергуновым и съездил с дядей Тимой за морской водой. Всякий знает, что крабов, омаров, лобстеров варят только в морской воде. Трое мужчин и мальчик сели за обеденный стол. Отец позвал маму полакомиться деликатесами.

— Видеть страшилищ не хочу, не только кушать, — открестилась мать при виде таза с огромными, красными от варки, крабами.

— Приезжайте с сыном на рыбалку, — предложил Петр Николаевич, — на днях горбуша пойдет, разнорыбицы наловите, на красную рыбу сеть стоит, ракушки для кур на зиму наберете.

— Я о путевке в пионерлагерь хлопочу, — ответил отец, — пока время есть я отпущу сына, ракушка зимой очень кстати.

Отец летнюю рыбалку не жаловал, каждое утро на поселок приезжала подвода, на которой стояли бочки со свежайшей рыбой. Возчик недорого продавал рыбу хозяину, к осени кету брали бочками для засолки и копчения зимой.

Взрослые заговорили о житье-бытье, мальчуган доел второго краба и убежал.

Гвозди заскрежетали, и доска оторвалась. Пацаны увидели большие запаянные, оловянные банки.

— Сейчас ознакомимся с содержимым, — сказал Сашок и вонзил в дно банки финку. Вскрыв банку и отогнув крышку, Сашок подцепил лезвием густую, коричневую массу и поднес ко рту.

— Повидло или джем. Довольные жиганы заулыбались.

— Вечером на фанзу отнесем, — распорядился Сашок, — пару банок оставим в лесу для себя.

— Молотки, — покрутил головой Копыто, когда уркаганы выставили перед ним груду банок, — на «общак» пойдет.

— С миру по нитке, голому петля, — сьюморил Генька.

— Следи за «базаром», — строго посмотрел на шута Володя.

— Вова, ты и Женька много говорите об «общаке». Откуда он берется, где хранится, кто им заведует? — осмелился спросить любознательный Сидорин. Мальчик навострил уши топориком.

Копыто не ожидал подобного вопроса, он не торопясь вынул портсигар, сунул папиросу в рот, щелкнул зажигалкой.

— «Общак» — деньги, вещи, продукты предназначен для поддержки бродяг на зонах, в лагерях, тюрьмах, — начал очередной урок ликбеза Копыто, — у многих нет родни и им поможет «общак». Каждый «правильный» вор отдает на «общак» половину добычи. Если он загремит за решетку, его взносы вернутся «сторицей». Хранится «общак» у самых проверенных и доверенных воров. Они честно распределяют его между урками, попавшими в беду. Казначей «общака» отчитывается перед сходкой и не дай Боже пропадет лишь копейка. Никто ему не позавидует.

— Они поступают, как Робин Гуд? — осведомился Сергей. Копыто закашлялся и отбросил окурок. Окурок жадно подхватил побирушка Хилинский и задымил, как паровоз.

…Заляпанный грязью, истерзанный колымским бездорожьем, перед ватагой, играющей в «вышибалу» притормозил газик — «козлик».

Из кабины вышел главный агроном тепличного хозяйства Иван Ильич.

— Здравствуйте, пострелы! Не надоело баклуши бить и слоняться по улицам без толку? Есть деловой разговор.

Сергей объяснял родителям:

— Агроном предложил поработать на расчистке нового поля. Помнишь, мама, бульдозеры корчевали лес за болотом? — мама согласно кивнула. — Большие пни, деревья, кусты стланика убрали рабочие. Сейчас поле нужно окончательно очистить от веток, корневищ, древесных остатков. Затем его вспашут, заборонят.

— Под что поле готовят? — поинтересовался отец.

— Под «зеленку» — кормовую траву для скота.

— Долго работать?

— За пару недель должны управиться.

— Маленький ты работать за взрослых, мы не бедствуем, слава Богу, чтобы ребенка на заработки посылать, — запротестовала мама, — куриц, гусей кормить надо, грядки полоть.

— Я заявление написал, там деньги платят.

— Работа посильная, не надсадится. Я в его возрасте за плугом ходил, пашню боронил, траву косил, зимой из тайги бревна вывозил, — разразился тирадой отец, — пускай попробует государственную службу, первую трудовую копейку домой принесет.

Мама не унималась.

— Там тракторы ездят, трактористы вечно пьяные, его покалечит.

— Под машину попадают и рядом с домом, — рассудил отец, — надо быть на работе внимательным и не разевать рот.

Утром мама собрала в «авоську» обед и долго нудила:

— Держись от трактора подальше, сынок. С трактористами не дружи, они забулдыги и сквернословы, хорошему не научат. На поле через болото не ходи, намокнешь или угодишь в трясину. На трассе будь внимательней, шоферня с похмелья гоняют, сломя голову. Воду из речки не пей, я налила фляжку молока.

— Остерегайся медведей, задерут, — передразнил сын.

— Медведей тоже, — всерьез подтвердила мама, — они сейчас на краю поля.

Геннадий подозвал Выборнова:

— Ты, малый, разожги костерок, поставь чайник и вскипяти воду. В перекур выпьем по кружке чайку, — он подал мальчику помятый, закопченный, медный чайник, — воду из болота не набирай, вон там ручей.

Выборнов убежал за сушняком и водой. Он без подсказки тракториста знал все родники, ключи, ручьи, речки в округе.

В обед устроили общий стол, разложив домашнюю снедь на куске клеенки. Пацаны брали со стола, кому что нравится. Тракторист мыкавшийся по столовым и питавшийся всухомятку отдал должное кулинарному мастерству матерей ребят. Кружек нашлось всего три, и чай пили по очереди.

Подъехал газик агронома, Геннадий поднялся навстречу.

— Обедайте, — остановил его Иван Ильич и пошел по изрытому бульдозерами полю. Минут двадцать спустя он вернулся и присел перед костром. Водитель принес сверток с едой и кружку.

— Обед и чай на полевом стане, ничего лучше нет, — сказал главный агроном. Он налил в алюминиевую кружку крепкого чаю, долго дул на него и пошутил:

— Дубовая голова придумала такую кружку. Чай остыл, но за ручку не возьмешься — обожжет.

Уезжая, он наказал трактористу:

— Поторопитесь, Геннадий, после зачистки — вспашка. Пахать целину придется тебе.

— Постараемся, Иван Ильич.

Ребята старались, куч с древесными отходами на краю поля становилось больше и больше. Геннадий научил управлять трактором Сашку и Кольку, сам иной раз посиживал у костра, попивая крепчайший чаек, дымил папиросой. Гордые оказанным доверием, самозваные трактористы понукали младших.

Дней через пять половину поля обработали. После обеда Колька Ворона завел машину, и бригада двинулась за скользившей по земле «пеной». Геннадий задержался у костра.

К костру подошла и поздоровалась поселковая женщина. Они поговорили с десяток минут и разошлись. После работы Геннадий задержал ребят.

— Пацаны, есть «шара». Местная молодуха попросила отгрузить три «пены» дров покрупней, за ней не постоит.

Парнишки тщательно отбирали пеньки, стволы покрупней, укладывали дрова со старанием. Спустя два дня, вечером, загрузили третью волокушу и Геннадий объявил:

— Работали по-стахановски, завтра закатим пир горой.

Он поманил Сашку с Вороной, те белками запрыгнули в кабину и трактор застрекотал к трассе.

Назавтра от тракториста сильно припахивало сивухой. Он, нахохлившись, сидел у костра и похмелялся. К трактору Геннадий не подходил и передал бразды правления двум старшим пацанам. Те учили управлять машиной младших, посидеть в кабине, порулить рычагами-фрикционами было поощрением и наградой за усердие.

Обедали поздно, к концу рабочего дня. На клеенке разложили магазинную закуску. Сашок и Колька растолкали спавшего на телогрейках и брезенте Геннадия. Тракторист вытащил из сумки пару бутылок вина и поставил на клеенку. Сашок и Колька придвинули кружки к бутылкам. Механизатор плеснул себе и жиганам в кружки. Сашок вопросительно оглядел мелкоту:

— Слабо?

Мальчишки промолчали, Сашок налил каждому в кружку, сказал:

— Молчание — знак согласия. Пьем за удачную шабашку.

Потом закусывали, курили, наливали снова. Остальное мальчик не помнил. Очнулся он в лесу у родника, жутко болела голова, сухой язык наждаком терся о гортань. Попив воды. Сережка, покачиваясь, поднялся на ноги.

— Штормит с непривычки, — посочувствовал Ворона и протянул горсть леденцов, набранных из жестяной коробки, — бери, отрыжки и запаха не будет.

Через полчаса они двинулись в поселок.

— Не попадись родителям, — вдалбливал напарнику Колька, — расколет и нам кранты. Гену с работы попрут.

На удачу отец с матушкой ушли в гости. Встретил пьяненького хозяина верный Рекс. Он завилял хвостом, лизнул мальчика в щеку, принюхался, брезгливо оскалился и ушел в будку.

— Скотобаза! — ругнул Сергей кобеля, разделся и заснул, поздно вечером вернулись родители.

— Умаялся, сердечный, спит без задних ног, — пожалела мама.

— Утром проснется и будет как огурчик, — возразил отец.

Вид у старика был понурый и убитый. Он сгорбился, поник, на подбородке пробивалась седая щетина.

— Васильич, ты как в воду опущенный! У тебя что-то случилось? — спросил отец.

— Да, Федя, — бесцветным голосом проговорил гость и достал из сумки бутылку вина.

— Ты по будням не выпиваешь! — удивился отец.

— Не пью, — согласился Васильич, — сегодня исключение. — Он разлил вино по стаканам. После второй порции старик захмелел. Вынув застиранный носовой платок, он принялся вытирать слезящиеся глаза.

Фронтовик Васильич год назад вышел на пенсию. Денег на житье не хватало, и деятельный мужик нашел занятие, приносящее небольшой доход. В начале лета, когда земля подсыхала, дед Анапа вооружался топором, лучковой пилой и уходил в сопки. До осени он заготавливал дрова в горельниках и укладывал в штабели. В начале зимы Анапа пробивал, протаптывал дорогу для больших, самодельных саней, грузил дрова и спускал их с сопок. Клиенты находились всегда. Владельцы домов — частники о дровах, угле заботились сами. У городских властей до решения проблемы отопления домовладельцев руки не доходили.

Окрестные леса вырубили или сожгли по халатности в тридцатых, сороковых годах. Черные, горелые проплешины на окрестных сопках явились свидетельством давних пожаров.

Вырученные деньги Васильич отдавал дочери, которая одна растила сына. По выходным он заходил к родителям обсудить новости, перекинуться в копеечную буру.

— Что произошло, Васильич? — допытывалась мама.

— Нина Григорьевна, Федор Семенович, я жизнь прожил, никогда не воровал, без спросу спичку не брал.

Он замолк и снова поднес платок к глазам. После продолжительного перерыва он продолжил:

— Вчера поздним вечером иду от дочери и вижу посредине дороги два новеньких бруса. По всей видимости они упали с проезжавшей автомашины. Я столкнул один брус в канаву, второй подхватил на плечо и поволок домой — не пропадать добру. Километр с передышками я тащил чертов брус, до поворота в поселок оставалось метров пятьдесят.

Вдали вспыхнули фары, шла встречная машина, я отступил на обочину и отдыхал перед последним броском до дома. Напротив меня остановился милицейский газик, оттуда выходят милиционеры.

— Стой, дед, где взял, где украл?

Я объясняю, что не воровал. Брус новый, неподалеку строек нет.

— Как докажешь, что брус не краденный?

Объясняю, что в километре лежит второй брус.

— Поехали, предъявишь, — смеется держиморда, — подхватывай бревно и тащи обратно.

— И вот я, старый дурак, волоку брус назад. С горем пополам допер ношу, показываю добрым молодцам второй брус.

— До седых волос дожил, ума не нажил, — смеются скоты, — не прикасайся к тому, что не тобой положено. Но тебя, старого пердуна, жалеем и не везем в отделение.

Развернулись и уехали. Объясняться бесполезно. У меня сутки душа саднит, обидно и горько. Зачем над стариком издеваться!

— Сволочи! — выругалась мама и удалилась к себе. Васильич посидел, допил вино и пошел домой.

Отец сапожничал.

Он брал из блюдца деревянные гвоздики-колышки и прибивал подошву сапога к головке.

Гвоздики размокнут, разбухнут и будут держать подошву лучше клея и дратвы.

— Папа? — спросил сын, — почему милиционеры заставили деда Анапу нести брус обратно.

— Мал ты, сынок, не поймешь, — отнекивался отец.

— Объясни, — настаивал сын.

— Отголоски сороковых годов, Сережа. Народ у нас безалаберный, безответственный, вороватый, его и приучали к порядку, дисциплине. Не тобой положено, не тронь. Пусть сгорит, сгниет, утонет, сопреет. Кто отвечает по должности, тот и ответит за халатность. Была бытовая статья «за колоски», по ней многие отправились в «места не столь отдаленные». Времена были суровые, тревожные, предвоенные. На три часа на работу опоздал и угодил в тюрьму, вот такие они — «колоски». Что это за статья? В деревнях жили голодно, на картошке, свекле, хлеба не хватало. На поле, после уборки, всегда остаются опавшие колосья пшеницы, ржи, ячменя. Если усердно поработать, и мешочек наберешь. Отшелушишь дома, перемелешь зерна в муку, испечешь лепешек. За незаконный сбор колосьев с колхозного поля преступников судили, отправляли на перевоспитание в лагерь, на зону.

— Ведь это, — мальчик замялся, — бездумно, глупо. Колосья сопреют, никакой пользы не принесут.

— Резон в наказании был, — неохотно отозвался отец, — народ жесткими методами приучали к порядку, боролись с разгильдяйством, самоволием, анархизмом. Ты никому не сплетничай о разговоре с дедом, мы не ведаем, какие времена наступят, кто встанет у руля государства и партии.

На улице никого, кроме играющих в штандарт девчонок. Мальчик презрительным взором окинул кучу кинувшихся в разные стороны юных односельчанок. Девчонок он не терпел.

— Штандарт! — закричала девчонка, остальные остановились и замерли на месте. В глупый штандарт они играли часами.

В январе в класс привели новенькую. Сергей сидел за партой один, и ее усадили рядом. На первый взгляд школьница и школьница, таких полкласса, через две недели они пустячно, без злобы поспорили из-за чернильницы, спор и ссорой не назовешь. Соседка оказалась решительной и скорой на расправу.

Она аккуратно обмакнула перо ручки в чернильницу и вонзила ручку в щеку одноклассника с возгласом:

— Пиши письма, скотина!

Мальчишка чудом не лишился глаза, уборщица, прибежавшая на крик, с трудом оторвала ученика от садистки. Три недели он лечился в амбулатории и сидел дома. Мама ходила в школу выяснить подробности драки. На поверку выяснилось, что у ученицы не в порядке с головой, есть задержки в развитии, дурковатую одноклассницу забрали из школы.

Слащавое, сюсюкающее, сексотное племя во всем было антиподом пацанов. Глупые игры: фанты, салочки, испорченный телефон.

У ребят иное дело: казаки-разбойники, орлянка, прятки, вышибала, «война», лапта… Мальчик взглянул на взлетевший мяч, прыгающие косички разбегающихся девочек и двинулся вверх по улице.

Летом сеновал пуст, и ребята выбрали его для тренировок. С десяток мальчишек от десяти до четырнадцати годков сгрудились вокруг тренера и о чем-то разговаривали. Возле пацанов вертелся Генька, собирал сведения для Сявого.

За месяц занятий часть парнишек ушла, часть пришла и попросилась тренироваться. Виктор никому не отказывал. Не каждый выдержит однообразные, монотонные, длительные занятия, когда отрабатываешь приемы до автоматизма. Не всякий готов терпеть ежедневно боль от ушибов при падении, при вывертывании и заломе рук и ног. На освоение техники тратятся месяцы и годы, пацаны, считающие овладение приемами делом легким, ушли сразу.

Студент не ограничился тренировками. Лето стояло теплое, и он водил ребят на озера, учил их плавать, рассказывал о самураях, камикадзе-смертниках, долговременных укреплениях и казематах с подземными ходами, о японском вооружении. Он принес и показал японский бинокль и офицерский палаш с трубкой, залитой ртутью. Палаш при броске обязательно втыкался лезвием. Паренек приносил книги и читал пацанам занимательные истории и рассказы.

Сергею, самому младшему из занимающихся, досталось больше других, старшие ребята не желали играть роль «живого манекена» — чучела при отработке бросков, подбивов, подножек. Они предпочитали отрабатывать их на младших парнишках.

— Терпи, казак, атаманом будешь! — шутил Виктор. Сережка поздоровался с ребятами, тренером и отошел к штабелю бревен снять пиджачок. На штабеле восседал придурковатый Генька и по обыкновению напевал под нос:

«Сняли модные ботинки, сняли стильный макинтош.

Сняли галстук на резинке и воткнули в сраку нож».

Началась разминка, после каскада падений кувырков, перекатов мальчик с трудом перевел дыхание.

— Самбо начинается с умения правильно, технично упасть и моментально встать на ноги. Учитесь у кошек, — повторял Витя.

Шпион Генька сидел на бревне и зорко следил за мальчишками — готовил донос Сявому. Рядом с ним лежала куртка тренера. Очередной бросок закончился чувствительным ударом о землю, мальчуган присел на бревна передохнуть. За прошедший месяц он кое-чему научился, но привыкнуть к многократным падениям, ударам о землю было непросто.

Сережка смотрел на барахтающихся пацанов, они работали над болевым удержанием противника, и вдруг услышал шорох. Скосив глаза, он увидел как рука Геньки скользнула в карман куртки и достала часы.

Оглянувшись, не заметив ничего подозрительного, воришка передвинулся по бревну и опустил добычу в щель между бревнами. Никто не обращал на Геньку внимания, и он вернулся на прежнее место.

Тренировка закончилась, и парнишки присели передохнуть. Курить при тренере они стеснялись. Посмотрев на тренера, Борька убрал папиросы в карман. Виктор одел куртку и пошарил в карманах в поисках часов.

— Черт подери, подарок отца — часы пропали, — произнес он.

— Может, завалились куда? — предположил кто-то. Мальчуганы обыскали место, где лежала куртка, бесполезно.

— Не толчите воду в ступе, — категорично заявил Борис, — Генька сидел на штабеле и стибрил котлы.

Воришка поджал губы и состроил оскорбленную мину.

— Напраслина и клевета, я ничего не брал.

— Верни часы, шаромыжник, — напирал на него Борька, — я тебе пасть на портянки порву.

— Со мной на бревнах и Серый сидел, — переводил стрелки на мальчишку Генька. Оглушенный наговором, мальчик покраснел и не нашелся с достойной отповедью клеветнику.

Геньку обыскали, — чист. Он манерно раскланялся:

— Я удаляюсь, любезные, с вашего позволения!

Обыскали Сергея, он едва не плакал и показал на щель:

— Здесь часы.

Борька вытащил часы и отдал студенту.

— Сучий потрох, я ему задницу разорву китайским знаком! — кипятился молчун и накинулся на Сережку, — ты видел как Генька подрезал часы и промолчал, со страха язык проглотил, бздун! Сегодня ты прикрыл вора, завтра сам в карман полезешь, шкура!

Пристыженный мальчик поник головой.

Виктора без труда зачислили в клуб парашютистов. Он занимался парашютным спортом на Сахалине, имел в активе пять прыжков. Студент рассказал ребятам о вступлении в клуб.

— Витя, зачем тебе парашютизм, ты на геолога учишься? — спросил Мишка Погодин.

— В Магадане аэроклуба нет, я не прочь на летчика выучиться. Ребята, пока молоды, пока многое впереди, надо пробовать себя в разных делах. Пробовать — не значит распыляться, разбрасываться, пробовать — значит испытать себя, способности, искать дело по душе. Тысячи интересных вещей происходят вокруг нас. Часто я задаю себе вопрос: почему я не участвовал, где я был, чем в это время занимался!

Возможно, именно с парашютом будут прыгать на поверхность Марса, Венеры исследователи. Кто является первопроходцем? Географы, геологи, биологи, химики… Вдруг я попаду в число счастливчиков и окажусь межпланетным геологом!

Кроме работы, есть и другие увлечения, парни послабее духом, «испытывают» себя в драках, преступлениях, измываются над беззащитными и слабыми.

Я прыгаю с парашютом, учусь давать отпор хулиганам, буду работать в «поле» — дикой тайге, безлюдной тундре. Кто из нас смелее, отважней! Что проще, избить слабого в «темном углу» или прыгать с парашютом?!

Пацаны не ответили, над вопросом необходимо подумать, не решать с бухты-барахты.

На одно из занятий Витя принес по просьбе ребят учебный парашют. Он надел снаряжение на Бориса, показал как регулируются ремни, застегиваются и отстегиваются пряжки. Разложив купол парашюта на траве, тренер показал стропы управления и сложил его в ранец.

— Я и ребята из сахалинского клуба частенько катались на парашюте, — между делом сказал студент.

— Давай попробуем, — загорелись глаза у мальчишек.

— Большое, ровное поле необходимо.

— Поле найдется, мы работаем на нем, вечером там ни души, — предложил Сергей.

По дороге Виктор с увлечением рассказывал о конструкциях парашюта, формах купола.

Вечер стоял теплый, с моря подул легкий бриз. Тренер разложил купол, надел на себя ремни, собрал в пучок стропы.

— Тащите и расправляйте парашют бегом!

Ребята ухватились за верх купола и побежали, расправляя его. Под напором ветра полотнище раздувалось. Виктор подтянул стропы, парашют взмыл вверх, поднимая с собой паренька. Сделав гигантский прыжок, парашютист приземлился и резко оттолкнулся от поля. Купол вновь унес его в небо. Так повторилось четыре раза. На пятом прыжке студент приземлился и, гася парашют, повалился набок, мальчуганы, бежавшие следом, принялись помогать гасить купол.

— Здорово! — вопили они. — На поселке не поверят!

— Вы поменьше болтайте на улице, — охладил их пыл тренер. Парашют сложили и отнесли на край поля.

— Кто хочет попробовать свои силы? — тренер оглядел ватагу. Пацаны переминались с ноги на ногу, они побаивались.

— И хочется и колется, и мамка не велит, — подтрунивал Виктор. Старшие подростки не решались совершить прыжок-полет. Вдруг не справишься с парашютом и тебя унесет в лес, там врежешься в дерево и костей не соберешь.

— Слабо вам, — сделал вывод тренер, — пойдем домой.

— Подожди, — прервал его Сережка, — я попробую.

Виктор обстоятельно объяснил как приземляться на полусогнутые ноги, как гасить инерцию, падая на бок, как управлять куполом с помощью фалов-строп. Погодин вполголоса подначил:

— Ты у нас смертник в отпуске.

Тренер надел на пацана ремни, отрегулировал лямки, парнишки растянули шелковое полотнище по земле. При сильном порыве бриза они побежали и начали поднимать и расправлять купол. Эффект был потрясающий.

Ветер рванул купол вперед и вверх, мальчишка полетел, парашют поднял его гораздо выше тренера. Сережка забыл инструкции и не пытался управлять куполом. Он совершил полет метров семьдесят и ударился о землю. Сергей не устоял на ногах, не догадался повалиться набок и парашют потащил его по раскорчеванной целине, ватага отстала и мальчуган рыл землю носом метров пятнадцать. Наконец ребята догнали летуна и принялись гасить купол.

Из разбитого носа текла кровь, тело болело от ударов, рот забился землей, глаза запорошены пылью.

— У тебя все в порядке, руки, ноги, ребра не повредил? — с тревогой спросил тренер, Сережа подвигал руками, ощупал ребра, грудь, все было в порядке, не считая синяков.

— Вид у тебя, краше в гроб кладут, — сделал вывод тренер, — храбрец, синяки до свадьбы заживут.

Мальчик стал героем дня.

— …Осточертело! — Сявый со злостью бросил недоеденный кусок горбуши в миску, — «красная рыба», китайская свинина, консервы, никакого разнообразия.

— Заелся ты, братуха, — иронически заметил, обгладывающий рыбий хребет, Владимир. — Тебя надо отправить на «материк» в деревню. Колхозники по сей день на картошке и капусте сидят, хлеба вдоволь не видят. Нам благодарить природу нужно за такой подарок, как горбуша и кета. Лосось валом прет к нам на нерест, сколько десятков тысяч жизней на зонах спасла «красная рыба». На «материке» люди хвалу Богу пели бы за нее.

— Мне плевать на других, я хочу жареного гуся, лапшу с курицей, паштет из печени.

— Сходи на базар и приобрети.

— Откуда мне взять «бешеные деньги»!

— Охоться или заведи домашний птичник, иди работай на стройке, на любом магаданском предприятии за тебя ухватятся, кругом хроническая нехватка народа. Ты молод, ксивы чистые, смотришь на курсы пошлют.

— От работы кони дохнут, хрен с прибором клал я на труды праведные! Вор не работает!

— Разве ты настоящий вор-урка?

— Нет, но обязательно буду.

— Вдруг тебе дорожку участковый перейдет? Не спеши за решетку, братан. Лучше учиться на ошибках чужих. Мы с тобой наслушались в детстве сказок «вора в законе» деда Матвея, ты по сей день поешь с его голоса. Тюрьма мне на многое открыла глаза.

— Значит «законник» дед Матвей для тебя не авторитет? — спросил Сявый. — Раньше ты исповедовал иное.

— Ты помнишь, чем он кончил? — ответил вопросом на вопрос старший брат, — весь поселок собирал деньги на гроб, машину, поминки. Кто из блатных пришел и раскололся на похороны. О нас помнят доколь мы живы и готовы пойти на дело.

С нами студент тянул срок за валютные спекуляции. Он поведал об уголовниках за кордоном. Гангстеры-бандиты не прячутся с марухами по блатхатам-малинам, не глотают спирт с кокаином, не трясутся при виде милицейского кителя.

Они катаются в роскошных лимузинах, обедают в дорогих ресторанах, владеют поместьями, имеют большие счета в банках. Каждый полицейский знает бандита в лицо и не в силах что-либо поделать. Наоборот, здороваются и предлагают услуги, такого к стенке не припереть, за ним полк адвокатов, орда лжесвидетелей. Наша братва живет словно в пещерном веке.

— У вора нет жены, семьи, он сам закон, недаром слово «вор» пишется с большой буквы, как и Бог, — перебил брата Сявый.

— Слышал я такие байки, — отмахнулся Копыто, — я второй срок по пустякам «мотать» не хочу, за решеткой не сахар. И через силу хожу и буду ходить на постылую работу, зарабатываю репутацию «исправившегося» преступника. Я готовлю себя к крупному делу и не желаю «загреметь под фанфары» за мелочевку.

И ты не суй голову в петлю. Я три года назад взял кражу в магазине на себя и пошел под суд «паровозом». Судьи, адвокат, прокурор знали, что я стоял на «стреме» и в магазине не был, согласно воровским понятиям я добровольно подставился — малолеткам меньший срок дают, главари остались на свободе. Кто мне, кроме сестры, передачку на зону послал? Никто! Русский вор закоснел, отстал от жизни, вся радость: после удачной кражи пощеголять в «хромачах» с гармошкой, плисовой рубахе с кушаком, прокутить деньги и угодить в «кутузку».

— Воры живут одинаково, так велят законы-понятия, — пожал плечами Женька, — нам их не изменить.

— Провернуть крупное дело, уехать в центральную Россию, лечь на дно и завязать, — высказал вслух намерения Копыто.

— Ты рехнулся, от воровского мира нельзя отступиться! — вытаращил плаза Сявый. — Тебя отыщут на дне морском и предъявят за «ссучивание».

— Сначала пускай найдут.

Сявый сменил опасную тему.

— Я раскинул мозгами и готовлю Сашку и Ворону обчистить сарай с гусями у Левона.

— Думать не смей! — обрезал его брат. — Где живешь, там не срешь. Полпоселка гнило в тюрьмах, лагерях, зонах Советского Союза, вторая половина милиционеры, «вохровцы», «энкэведешники». Они все просекут и мгновенно тебя вычислят, не скроешься. Пацанов излупят ремнем, нас изувечат за «курочку рябу» и прилепят по пять лет, тебе твержу: не лезь за решетку по мелочи, а ты опять «за рыбу деньги», не строй из себя «законника», устройся на работу, чтобы отстал участковый, выжди момент и возьми приличный куш.

— Я не сука! — злобно оскалился Сявый. — Видел я работу в гробу, в белых тапочках! С голода сдохну — работать не пойду!

— Вольному воля, спасенному рай, — резюмировал Копыто.

Дом одиноко стоял на крутом, каменистом косогоре. Строитель возвел свое детище в неудобном, неуютном месте. Зимние ветры пронизывали стены насквозь, печь приходилось топить круглосуточно. Летом с вечера до полудня дом окутывал плотный, непроницаемый туман, в комнатах сыро и влажно. Каждый вечер приходилось протапливать печку, чтобы просушить жилье.

В двух кабельтовых от дома все обстояло иначе. Постоянно светило ласковое солнышко, зимние северо-восточные и летние западные ветры сдерживали сопки с двух сторон. Здесь первые поселенцы и основали свой поселок, не последовав примеру пионера.

Запыхавшиеся мальчишки остановились у подножья косогора отдышаться. Они несли из долины по два ведра воды.

— Последний бросок до дома остался, — отер ладонью лоб Витька Фролов, — еще раз пойдешь?

— Раз пойдешь по воду ты, я не буду дома отсиживаться. С какой стати дядя Петя построился на горе.

— Спроси его. Зимой и летом на рыбалке, охоте. Мать, сестра и я живем, как на каторге. Батя гостем изредка приедет, выйдет на крыльцо и часами таращится на море — простор ему нужен, нашей семье «простор» в печенках сидит. Зимой до речки не добраться, воду для приготовления пищи, умывания, стирки вытаиваем из снега. Мать и сестра грозят уехать жить в город.

Попив чаю, пацаны снова отправились по воду. Вернувшись, решили проверить сеть, поставленную на горбушу, в устье ручья. Напава притонули и дергались, как живые. В сеть угодил косяк, с выборкой рыбы не стоило возиться. Рыбаки вытащили сеть на берег, сложили рыбу в два мешка, скойлали сеть и спрятали в густых кустах стланика.

Рыбалка быстро наскучила Сережке, и Витька был сыт ею по горло. Они не успевали освобождать сеть от горбуши. Ловили ее для собак, квасили юколу и зимой кормили псов.

— Это цветочки, ягодки впереди, когда пойдут кета и кижуч. У нас проходная рыба. В устьях нерестовых рек творится ужас.

Ловля крабов также не увлекла гостя.

— Какие к чертям краболовки! — воскликнул Витька. Была охота возиться, шарошкой натаскаем краба-снатки.

Они обулись в болотники, вооружились шестом с усами из толстой проволоки, и в отлив принялись бродить по мелководью, между огромных камней обнажившегося дна.

Наметанным глазом аборигена Фролов замечал и ловко поддевал крабов. Сережка не успевал подставлять мешок и уносить добычу на берег.

Ловля прискучила пацанам. Витька предложил:

— Поехали на косу Вишневый ключ, там артель стоит, мужики моют и просеивают ракушку для птицефермы.

Сергей вспомнил наказ мамы насчет ракушки и согласился. Они вдоволь накормили собак и оставили вареной рыбы на запас, закрыли дом на палочку в дверной дужке и спустились к морю. Утлая плоскодонка лежала на берегу, ребята столкнули лодку в море и заплескали веслами по воде.

Челнок оказался норовистым и своенравным. Он сворачивал и вилял из стороны в сторону. Гребцы прилагали немало усилий, удерживая его на правильном курсе.

Пустынное море заштилело, над косой вился дымок костра, рядом с приставшим к берегу кунгасом суетились люди.

— Артельщики в прилив мешки с ракушкой грузят, — пояснил абориген, — потом выпьют, начнут песни горланить, байки травить, подерутся ненароком. Балаган!

Гость промолчал, такой балаган его не интересовал. Плоскодонка подплыла к кунгасу, под его бортом ошвартовалась моторка-дора. После загрузки она в прилив сдернет баржу с отмели и отбуксирует в поселок Новая Веселая.

Закончив погрузку, работяги спорили с артельщиком Герцем.

— Мужики, ништо вам водки и закуски мало, — язвительно усмехался в густую бороду хитрован.

— Завтра вези гармошку и баб! — бушевали работяги. — Надоела скотская жизнь, одичали вконец!

— Как прикажете, уважаемые, — угодливо хихикнул Герц, — лучшие красавицы поселка вам спляшут и споют, гармонист-виртуоз сыграет. Мойтесь, брейтесь, не напивайтесь и встречайте завтра к обеду. Удовольствие в копеечку обойдется!

— Отбатрачим! — зашумели артельщики.

Мужики в ожидании завтрашнего праздника напиваться не стали. Они дернули по паре стопок, плотно поели и прилегли отдохнуть. Вечером один из работяг обратился к Фролову:

— Витька, ночевать будете у нас?

— Непременно, дядя Толя.

— Мы поплывем в поселковую баню, вернемся ночью в прилив. В отлив наберите мешок крабов, выберите горбушу из сети, снимите и скофлайте ее, она пару дней не понадобится. К приезду гостей наварим крабов, нажарим противень рыбы, уху приготовим.

«Наберите» было метким словом. В малую воду мальчуганы наполнили два мешка членистоногими. От «шарошки» не было спасения. Пойманные крабы угрожающе хлопали внушительными клешнями. Сергей сунул прутик в клешню краба, тот без труда перекусил.

День угасал. Солнце скатилось к западу и исчезло за сопками. Багровое сияние долго вырывалось из-за вершин, подсвечивая проплывающие облака. Рыба, крабы, икра надоели ребятам, они набрали ракушек и испекли их в углях костра.

Витька красочно повествовал о новостях побережья. В прошлую осень дядя Петя удачно поохотился на нерп и лахтаков, хорошо заработал на мясе, жире, шкурах. Зимой неплохо половили навагу и корюшку на «вентерях». Отец заказывал лошадь на конюшне рыбозавода, чтобы вывозить улов со льда на берег. Сейчас он с товарищами стоит на реке Ола и ждет подхода на нерест кеты.

— Дядя Петя на работе числится? — спросил Сережка.

— Да, по договору, он рыбак рыбозавода. Он человек вольный, принудительной дисциплины не жалует. Захотел — работает сутками, захотел — сидит дома, в потолок поплевывает.

Из-за горной гряды полуострова Кони появился краешек луны:

— Пора на боковую, — сказал Витька и сдвинул большой закопченный чайник на край костра, — чайку ночью мужики попьют.

Утром на стане парило оживление. Кок готовил праздничный обед, дядя Толя брил желающих, стриг им бороды и головы. Хромовые сапоги у всех собраны в гармошку и отливали глянцем. Кроме рубах и косовороток, у некоторых нашлись в гардеробе пиджаки. По велению моды мужчины накидывали их на плечи, не вдевая руки в рукава и вальяжно прогуливались.

Ближе к полудню обитателей стана охватило жгучее нетерпение, малодушные начали сомневаться и роптать:

— Артельщик Герц из породы «обещалкиных», посулил и забыл. С глаз долой из сердца вон!

Старшой вынес и выставил на стол две бутылки спиртного для томящихся работяг, ящик с водкой он прикрывал грудью.

— Вам сто граммов для запаха, дури своей хватит.

Море чуть слышно плескалось о гальку косы, из долины тянул теплый ветерок. Полная вода приступала по обнаженному дну к берегу. Мальчишки забрались на утес и разглядывали остров Завьялова, улегшийся напротив полуострова Старицкого.

— На нем несколько временных лесозаводов осеннюю, жирующую селедку перерабатывают, — объяснял абориген, — мужчин, женщин вербуют на путину и привозят с «материка». Сменная она — вербота. Крабов есть брезгуют, нерп и лахтаков боятся больше волков. Умора! Акиб и ларг орочи палкой по носу убивают.

Медведей на острове не сосчитать. В холодные зимы пролив между островом и полуостровом замерзает. Весной косолапые просыпаются, покидают берлоги и в поисках еды переходят пролив по ледяному мосту и выбираются к нам. Трех мишек-бродяг застрелили прошлой весной на свалке. Голодные, обнаглевшие медведи вывели из себя жителей поселка.

Звери вскрыли яму с горбушей, предназначенной для удобрения. Гость вопросительно посмотрел на Витьку:

— Вы рыбой удобряете огороды?

— Конечно, — подтвердил тот, — навоза взять негде и по весне закапывают рыбу в землю, она перепревает в перегной и получается удобрение, Витька обернулся и взглянул на мыс Красный.

— Плывут долгожданные.

Из-за далекого мыса появился БМК, тащивший кунгас. На его палубе мельтешили разноцветные фигурки. Над бухтой разносился отдаленный стук мотора. Артельщики, маявшиеся на берегу, загоготали и выстрелили из дробовика.

БМК с кунгасом не спеша пересекали бухту Веселая.

— Нарочно Герц, сволочь, издевается над нами, плывет потихоньку, власть показывает, — сплюнул в сердцах дядя Толя. Мужикам от нетерпения не стоялось на месте. Они нервно прохаживались по галечному берегу, взбирались на холмик и глядели на кунгас, приставив ладони ко лбу.

— Митрич, уважь народ, выставь пару бутылок, чтобы душа свернулась и развернулась! Герц из нас кровь выпил.

Старшой устал протестовать, он залез в палатку и подал две поллитровки. Артельщики дернули по стакану, закусили «рукавом», задымили «Звездочкой», к закуске они не притронулись.

Полная вода не достигла пика, из-за осадки БМК не подвел кунгас к берегу, они встали на якорь метрах в тридцати от косы. От кунгаса неслись заливистые звуки «двухрядки», на палубе хороводили несколько размалеванных молодух в ярких сарафанах, крепдешиновых юбках, на головах кокошники.

— Умереть — не жить! — охнул один из артельщиков.

Пьяненький артельщик Герц сидел на манер монгольского богдыхана под брезентовым навесом, пряча от солнца лысый череп.

Гармонист-виртуоз закончил играть, подвыпившие бабы сгрудились у борта, призывно махали платочками и кричали:

— Пошто томите, мужички! Разве мы вам не по нраву! Пущай Герц, черт старый, везет нас обратно, другие кавалеры сыщутся, мужики застонали от отчаяния.

— Кавалеры, едри вашу в корень! — дребезжащим голоском завопил Герц. — Чего растерялись, олухи царя небесного. Езжайте на шлюпке, бредите к кунгасу и перенесите девок на берег. Смотрите, лежебоки, я толику погожу и поверну оглобли вспять.

Двое артельщиков кинулись к шлюпке, до которой вода не дошла. Четверо переглянулись и начали снимать сапоги, скинули пиджаки и брюки. Оставшись в исподнем (трусов у них не водилось), они не мешкая побрели к барже. Вода доходила мужикам до пояса. Молодухи не обращали внимания, что их ухажеры в кальсонах.

Артельщики подхватывали притворно визжащих, смеющихся женщин и несли на руках к косе. Двое мужиков бросили возню с шлюпкой и сбросили портки. Каждый желал перенести молодуху на берег. Старшой бережно принял в объятья музыканта-виртуоза и инструмент.

— Гармонику береги! — воскликнул гармонист.

— Все будет в ажуре, — успокаивал его артельщик. По второму заходу к костру вынесли кастрюли, ведра, тазы с закусками. На кунгасе остались шкипер и артельщик Герц.

— Меня снимите! — взмолился он, — черти окаянные, ничто не слышите! — Работяги не реагировали на вопли. Они сбегали в палатку, сменили нижнее белье, вернулись и разгоревшимися от страсти глазами следили за веселым, разноцветным хороводом. Молодухи приплясывали и вертели, махали над головами платочками.

«Мы приехали сюда на хреновом катере. Катер наш перевернулся, к чертовой матери!» — Гармонист, присев на валун, изо всей мочи раздвигал меха.

Мужики не устояли на месте и пустились вприсядку. Земля тряслась от дробного стука хромовых сапог, им вторил перестук лакированных, зашнурованных сапожек. Артельщики оказались неплохими танцорами. Виртуоз грянул кадриль. Кавалеры подхватили барышень и понеслись по кругу.

Прилив подгонял БМК и кунгас к берегу. Старшой внял мольбам старика и перенес его на косу. Герц махнул гармонисту, тот прервал мелодию. Запыхавшиеся пары остановились и с недоумением глядели на распорядителя торжества.

— Девки, танцы-манцы потом. Мужиков жажда мучит, и вам перекусить пора, накрывайте на стол.

Гулянка набирала обороты.

БМК встал вплотную к берегу, с него окликнули мальчика:

— Сережка, как ты сюда попал!

На палубе большого морского катера стоял сосед Фрол Акимыч. Мальчишка объяснил цель приезда, показал поклажу.

— Грузите мешки на катер, — скомандовал старый капитан.

— Здесь сегодня делать нечего. Твою лодку мы отбуксируем к поселку, — сказал он Витьке, — сами пойдем на рыбозавод. Федя и Тима приедут на мотоцикле и заберут груз.

Пацаны погрузили мешки с горбушей, крабами, ракушкой и сели на катер. На косе наяривала гармошка и горланили голоса баб.

Наряду с тракторами лошади являлись основной тягловой силой в тепличном хозяйстве. Летом и зимой на подводах и санях они развозили корм, удобрения, стройматериалы, дрова и другие грузы. В конюшне держали не менее пяти десятков меринов и кобыл. На единственном жеребце ездил сам директор.

Два конюха дежурили через сутки, управляться с фуражом, с уборкой в стойлах приходилось в одиночку. Они не отказывались от помощи посещавших конюшню парнишек. Для поощрения пацанвы конюхи разрешали поездить на лошадях, распрячь и запрячь коня в подводу, сани, выездную бричку.

Сережка неплохо держался на лошади, не спутал бы и гужи, хомут и супонь, недоуздок и уздечку, подпругу.

Отец любил лошадей, помнил их клички из своего сельского детства. Он поощрял тягу сына к животным. Сегодня вечером все обстояло иначе.

— Уркаганы, оторвемся по лошадям, — предложил Сявый, — угоним коней, без «шкоды» покатаемся и вернем обратно.

— Конюх сторожит табун, — вставил Степка.

— Заткни фонтан, трус! Конюх приходит в табун ночью, мы угоним коней вечером. В тумане конюх не сумеет пересчитать, и шухер не поднимет.

Действительно, каждый вечер с регулярностью пассажирского поезда на приморский город наползал густой, холодный, липкий туман. Он иногда не рассеивался, не отступал в бухту до следующего полудня.

Держа в руке кусок хлеба с солью, мальчик подступал к стреноженной кобыле, протянул хлеб, лошадь отпрянула.

— Вьюга, Вьюга, — ласково приговаривал пацан, — возьми хлеб. Кобыла признала по запаху и силуэту мальчишку, который ее кормил и чистил стойло. Теплые, бархатные губы сомкнулись на куске хлеба. Вместо уздечки пацан просунул в рот кобыле веревку.

Он снял путы и повел лошадь к высокой кочке. С нее он хотел взобраться на коня, кобыла упиралась и мотала головой. Она желала пастись, и не хотела возить ночью наездника-угонщика.

Подскакав к месту сбора, Сергей увидел, что управился с угоном одним из первых. Женька и Сашок приехали раньше.

«Для главаря Сашок расстарался», — понял мальчик. Подъехали остальные конники.

— Уркаганы, гоняем до полуночи, — распорядился Ленька, — кто отстанет, потеряет остальных, не дрейфьте. Приезжайте на опушку и отпускайте лошадь. Она сама вернется к табуну.

Гарцевали по лесным тропинкам и стежкам до ночи. Вместе с Сережкой на опушку прискакали Витька Выборнов и Андрей Сидорин.

Они отпустили животных и отправились домой.

Дед Анапа потоптался у порога, вытирая подошвы сапог!

— Доброго здоровьичка Федя, Нина, сынишка!

— Проходи, садись, Николай Васильевич, — пригласил отец. Он отложил в сторону неизменную «Правду» и придвинул табурет.

— Сегодня — выходной, Федя, давай перекинемся в картишки, я и бутылочку сообразил для такого случая.

Васильич водрузил на стол бутылку портвейна, его и прозвали Анапа, потому что он употреблял вино только Анапу, отец подошел к умывальнику сполоснуть руки. Мама, хлопотавшая у печи, почистила и нарезала малосольную, весеннюю селедку, поставила перед мужчинами сковороду жаренной на сале румяной картошки.

Сережке захотелось поесть картошки с селедкой, он подошел к матери и шепнул ей на ухо. Она взяла тарелку и положила в нее картофель, селедку, два кусочка хлеба, и подала сыну, Сергей присел в сторонке на топчан. К столу нельзя подходить, если взрослые выпивают или играют в карты. Мужчины выпили по полстакана вина, закусили и зашлепали картами по столешнице, играли в буру «под интерес», по копейке.

На улице моросил мелкий докучливый дождь-сеянец. Идти некуда, оставалось сидеть дома и коротать вечер в семье. Отец поднялся из-за стола.

— Васильич, я покормлю свиней, задам сена корове, подкину зерна курицам и вернусь, попей чайку.

Дед Анапа налил в кружку чаю, размешал ложкой сахар. В отличие от других фронтовиков, имевших целые колодки наград, на выходном пиджаке деда скромно прилепилась медаль «За победу над Германией», иных наград он не имел.

— Как закончил третий класс, Серега, — спросил он мальчугана, налил чаю в блюдце и с шумом прихлебнул.

— На «отлично» с Похвальной грамотой.

— Молодцом! — одобрил старик успехи школьника.

Поколебавшись, мальчик отважился спросить:

— Почему у тебя одна награда, дедушка? Ты воевал, громил фрицев, не трусил, не дезертировал.

Дед Анапа отставил пустое блюдце на стол.

— Я, Серега, живого немецкого солдата в глаза не видел.

На пленных Гансов насмотрелся вдоволь, солдата с оружием в руках встречать не пришлось.

— Как так получилось, — недоумевающе спросил мальчик.

— После мобилизации я попал в запасной полк — резерв Главного Командования. Нас обучить толком не успели, немец подступил к Москве. Нас погрузили в эшелоны и отправили на фронт, даже винтовки не дали, обещали вооружить на передовой. До линии фронта оставалось километров сто, когда на поезд посыпались бомбы, юнкерсы-бомбардировщики разгромили эшелон и сожгли. Штурмовики косили разбегавшихся солдат толпами. Фашисты убивали нас безнаказанно, в небе ни одного нашего самолета.

Меня сильно контузило и ранило в руку. Три месяца не говорил, только мычал и жестикулировал. Потом госпиталь, операция, санитарный эшелон: эвакуация в тыл для дальнейшего лечения. За пять месяцев подлатали в госпиталях — и снова фронт. Паулюс штурмовал Сталинград, наши солдаты не отступали. «За Волгой для нас земли нет!» — говорили они.

При переправе через реку нашей барже повезло, немецкие батареи нас не потопили. Высадились мы на берег и нырнули в окопы. Сидим в блиндаже, стены сотрясаются, земля ходуном ходит, носа не высунешь. С бомбардировщиков дождем сыпятся бомбы, орудия всех калибров и реактивные минометы-ванюша каждый метр земли вздымают и переворачивают.

Под утро контратака. Артподготовка была жиденькой. Появилась пехота-матушка и двинулась вперед. Немного я прошел. Немецкий пулеметчик сходу срезал трех солдат из нашего отделения. Двоих насмерть, мне прострелили плечо и грудь, пуля застряла в легких. Как меня сумела вытащить девчонка-санинструктор, как перевезли через Волгу, как погрузили в санитарный поезд, не помню.

Очнулся на Урале, в эвакогоспитале, опять операции, эвакуация, лечение, запасной полк.

— Дедушка, значит ты по госпиталям валялся и не воевал?

— Ты не герой, Васильич, — разочарованно заключил мальчик, — лежать в госпиталях и больницах не подвиг.

— Я не герой, Серега, уж так сложилась моя фронтовая судьба, — согласился с ним дед, — ты расскажи мне о героях.

Сережка за время занятий научился, перелетая через соперника сгруппироваться, собраться в комок, перекатиться и кошкой вскочить на ноги.

— Терпи, Серый, — говорил тренер, — тяжело в ученье — легко в бою.

Отдохнув, партнеры поменялись ролями. Сережке достался рослый, крупный Погодин, старше на два года он, пользуясь превосходством в силе и весе, блокировал попытки соперника произвести бросок. Подобное поведение не соответствовало правилам, мальчишки не боролись, они отрабатывали приемы. Мишка не желал лететь и врезаться в землю, больно ударяться спиной.

Он дружелюбно улыбался и не позволял провести прием.

— Мишка, мы не боремся, отрабатываем бросок, — укорял и совестил партнера взмокший от натуги и безрезультатных попыток мальчишка.

— Отрабатывай, Христа ради, — не отказался подросток и в очередной раз блокировал безуспешные потуги Сергея.

Сережка решил пойти на хитрость. Нужно, чтобы Погодин не стоял вкопанным столбом, двинулся на него, поймав его на движении вперед, можно сделать захват, падать на спину и производить бросок с последующим болевым приемом.

Мальчик сгруппировался и изо всей силы толкнул Погодина в грудь. Тот уверенно стоял на ногах, но инстинктивно сделал шаг навстречу. Моментально уловив движение, Сергей захватил куртку соперника, потянул на себя, упал и перебросил его через себя, упираясь ногой в живот.

Увесистый Мишка тяжело шлепнулся на землю и взвыв при болевом приеме:

— Не ломай руку, скотобаза! — Тренер, наблюдавший за борцами, еле заметно улыбнулся.

Погодин пришел в себя после падения, встал на колени и спросил:

— Ты сырого мяса нажрался, швыряешь, точно чучело.

Мальчик победно огляделся и обомлел.

На дороге стоял отец, каким ветром его сюда занесло, и выкатив глаза, таращился на победителя — сына.

…Конники спешились и привязали лошадей к деревьям, старший подвесил к мордам торбы с овсом.

— Будут хрумкать овес и не заржут.

Двое миновали перелесок, и выйдя на край поселка, первый придирчиво оглядел разбегающиеся в стороны извилистые переулки и выбрал один из них.

— Нам сюда. Слушай в последний раз. Выручку магазина она хранит дома, замок сейфа в смешторге неисправен. Утром поступил дефицитный товар — обувь и одежда. Она торговала по паевым книжкам до вечера. Инкассаторы не приезжали. Ты залезешь в форточку, найдешь деньги, и мы смываемся.

— Ты говорил, что у них сын, — спросил младший.

— Сын учится в «ремесленном» и проходит у нас практику. Он трепанул языком в «курилке», крайних не отыщешь. Мы с другого конца города. Ни один легавый не узнает, что вместо десятка километров по улицам, мы проехали напрямую три, да к тому же на лошадях.

На дверях домика висел внушительный замок.

— Обойдем дом, в одном из окон найдется форточка.

Она нашлась, старший вынул скальпель, просунул в щелку и поднял крючок. Младший разулся, надел нитяные перчатки и влез в комнату, старший протянул ему фонарик и напомнил:

— В доме три комнаты: гостиная, комната сына и комната родителей. Деньги, наверняка, в их комнате.

В окошко тихо постучали изнутри, старший подкрался и заглянул в форточку. Напарник стоял перед подоконником и держал мешок.

— В шифоньере под вещами ховала! — возбужденно произнес он и принялся передавать пачки денег в форточку. Закончив, он подал мешок и вылез из окна.

Переулок не просматривался. Густой, влажный туман подкрался с бухты Нагаева и накрыл поселок Марчекан.

— Шито-крыто и смешторг у разбитого корыта, — скаламбурил Генька. Копыто напомнил:

— О происшедшем забудь и умри. Скорей к коням. И ноги в руки!

У односельчан гулянка, со службы вернулся Андрей Чурсин. Пять лет срок немалый, тянуть флотскую лямку пришлось далеко от дома на Балтике. Отпуск положен один, дорога от Кронштадта до Магадана занимает минимум три недели. На поезд и пароход выдали литеры, но прокормиться служившему человеку, моряку помогали военные коменданты, кормили пассажиры, угощали бесплатным чаем проводницы. В то далекое, нелегкое, полуголодное время казенного человека любили и уважали, им гордились и восхищались. Пять позади, военмор дома. Служба медом не казалась, впоследствии он будет вспоминать ее добром.

В парадной флотской форме демобилизованный моряк благостно улыбается. Мать не налюбуется на детище. Слава Создателю, вернулся парень жив-здоров, с руками и ногами. Пол поселка собралось за длинным, праздничным столом, накрытом во дворе. Во главе стола восседает нарочито суровый отец. В душе он рад за первенца-мужчину, в семье две дочери.

К боку Андрея прильнула «вечная клевета» Зойка. Пять лет девушка верно ждала жениха, отвергала предложения сходить в кино, на танцы, на концерт в Дом культуры, приходя с работы, занималась хозяйством, читала книги, писала письма в Кронштадт, гадала на картах.

Подружки давно замужем, родили детей, собирались на торжества по-семейному. «Вечную невесту» в гости не звали, не придет. Пять лет сомнений и тревог, ожидания и страха.

Дождалась, и он рядом родной, дорогой, долгожданный, любимый! Получит бывший комендор орудия, паспорт, устроится на работу, глядишь, к зиме свадьбу сыграют.

Сейчас в это мало кто поверит, криво ухмыльнутся: сказки. Современные ритмы жизни изменили отношения полов, были в те далекие, тяжелые времена девушки, умеющие ждать солдата с фронта, со срочной службы, ждать порой приходилось неимоверно долго. Некоторые парни на спецпроектах тянули лямку по семь-восемь лет.

На дальнем конце стола обмывал счастье друга и заливал горе водкой Васька Булавин. Парня призвали на службу вместе с Андреем. Разминулись их армейские судьбы. Попал Василий в Казахстан. В далеком Семипалатинске получил солдат большую дозу облучения, и его комиссовали. Назначили парню копеечную пенсию и приказали держать рот на замке. Чахнет Булавин, болезнь неизлечима. Никому, кроме родителей, не нужен, вот она, служба!

Гости по обычаю явились со своими фирменными блюдами. Пироги, колбасы, ветчина, окорока, балыки, брюшки, копченая птица… Допьяна не напивались, стыдно оказаться под столом при честном народе. Для приглашенных матерых мужчин демобилизация — важное событие и торжество. Они пришли, увешанные орденами и медалями, в бостоновых и коверкотовых костюмах, женщины и девушки щеголяли в крепдешиновых, панбархатных, шелковых платьях и сапожках.

Выпив и закусив, гости запели, какое торжество в русской семье без песни.

Запев начали женщины, затем песню подхватили баритоны и басы. «Когда я на почте служил ямщиком», «Хасбулат удалой», «Сулико», «Бежал бродяга», «Когда б имел златые горы», «Помнишь, мама моя», «Синий платочек», «Катюша», «Давай закурим», «Выпьем за тех, кто командовал ротами», — репертуар у поющих не кончался, повторов не было.

Наутро нагрянула нежданная визитерша, соседка-бабка «За власть Советов». Войдя во двор, истово перекрестилась.

Отец, орудовавши у верстака рубанком, прекратил стругать.

— Того ж и вам, Екатерина Ивановна.

— Федя, окажи Божью милость, помоги заколоть кабанчика.

Хозяин подворья с удивлением взирал на бабушку.

— Екатерина Ивановна, у вас даже сарайчика не имеется, откуда взяться свинье?

— Я выкормила подсвинка в погребе.

Трое мужчин с сомнением смотрели в потемки подпола. В его глубине металась громоздкая, хрюкающая туша. Из погреба несло неимоверным смрадом.

— Как вы чистили дерьмо в… — Тимофей Федотович хотел сказать хлеву и запнулся, — там, в погребе.

— Накладывала опилки с дерьмом в ведро, вытаскивала ведро на веревке и относила на огород.

— Каждый раз залезали и вылезали?

— Как иначе.

Мужчины изумлено покрутили головами. Свинья в подполе злобно хрюкала и продолжала кружиться по земляному полу.

— Чужих чует, — пояснила «За власть Советов».

— Нам надо спуститься, подготовиться, — сказал отец.

— Я залезу, начну кормить, отвлеку кабанчика. Вы спуститесь, схватите и заколете.

— Без света нам не управиться, — подумав, высказал свои соображения дядя Левой, — нужно со столба кинуть временные провода и подключить переноску.

Хозяйка поджала губы и ничего не ответила.

— Тушу придется поднимать из подполья на веревках, перетаскивать во двор и заниматься с ней: опаливать паяльными лампами, обмывать, разделывать, — произнес Тимофей Федотович.

— Нужно Аркадия Артамоновича позвать, втроем мы такую громадину наверх не поднимем, время потеряем и работу не сделаем. Все впустую.

— Аркашка с работы придет, тогда и начнем, — заключил отец.

— …Пацаны, порадейте для «общака», — разглагольствовал перед кодлой Сявый. Бродяги томятся в тюрьмах, над ними измываются и морят голодом. Зэки в лагерях, приисках, лесоповале вкалывают «за здорово живешь». Сделайте набег на парники тепличного хозяйства.

— Ты с нами? — спросил трусливый Степка.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают. Вам, если попадетесь, надерут уши и отполируют задницу, мне — сходу припаяют статью «хищение государственного имущества».

Мальчишки задумались: «Стоит ли овчинка выделки?» Главарь решил схитрить и отвлечь уркаганов от невеселых мыслей.

— Пацаны, пойдемте гонять голубей, — застоялись они.

Кодла оживилась, турманы у Геньки отменные, голубятня высокая и удобная, выпустив птиц в небо, они махали кепками, куртками, свистели и кричали.

Голуби взмывали вверх, кружились, переворачивались, пикировали вниз и поднимались. Наконец жиганы утомились, уставшие голуби вернулись в голубятню и уселись на насестах. Сявый подбросил в кормушки зерна и вернулся на бревна к кодле.

— Что надумали, пацаны? — обратился он к ребятам, следя за реакцией приближенных: Сашка, Вороны, Геньки.

— Завтра в обед Витька и Мишка устроят мастырку-шухер и отвлекут сторожа. Я, Ворона, Степка и Серый подползем вплотную к крайним парникам. Сторож побежит узнать о причине «шухера», мы лезем в парники. Генька «на стреме». Увидит возвращающегося сторожа и свистнет два раза. Сматываемся, ты с мешком ждешь нас у силосных ям.

Сявый поморщился.

— Неужели сами добычу не упрете!

— Мы демонстративно пойдем к трассе, ты улизнешь на фанзу. Урка скривился и нехотя согласился.

В полдень женщины-растениеводы ушли в бытовку пообедать и попить чаю. У парников остался сторож дядя Матвей. Помидоры, огурцы были на Колыме дефицитным товаром. Женщины получали зарплату от количества выращенных овощей. Степка рогаткой приподнял нижнюю «колючку», и ребята проскользнули на территорию. Проделанный лаз пригодится при отходе. Они вышибут рогатку, колючая проволока вернется на место, и никто не сообразит, каким образом воры пробрались к парникам.

Мишка и Витька кинули несколько навильников сена в кучу у конюшни и подожгли, предварительно полив мазутом. К небу поднялись густые, черные клубы дыма. Окна бытовки выходили на речку и женщины-овощеводы не увидели дым. Его тотчас заметил дядя Матвей и проворно зарысил к конюшне.

С мешком в руке Сережка плюхнулся в невысокий парник. Несмотря на открытую настежь раму, земля сильно нагрелась и парила. От нее поднимался душный, терпкий запах перегноя. Крупные, мелкие, недозрелые, зрелые огурцы скрывались в листве или выставляли себя напоказ. В левой руке парнишка держал мешок, правой срывал плоды. Времени в обрез, и выбирать овощи не приходилось. Главное, пополнее набить мешок, вовремя услышать предостерегающий свист и удрать восвояси.

Выбрав овощи, пацан передвинулся ползком вглубь парника, мешок тяжелел. «Довольно, — подсказал инстинкт, — не жадничай, всего не соберешь и не унесешь».

Сергей приподнял и взвесил содержимое мешка в руках, тяжесть значительная. Он пополз обратно, перелез через торцевую стенку парника, озираясь и пригибаясь метнулся к проволочному ограждению территории. Тревожный сигнал застал его на полпути, сторож спешил к парникам. Сергей прополз под «колючкой» и оглянулся. К проволочному ограждению быстро ползли — бежать опасно — Ворона и Сашок. Степки не видно.

— Не дай Бог, попадется, — кольнула сердце тревога, — заячья душонка всех продаст, и на нас повесят все недостачи!

Жиганы перемахнули через земляную отсыпку и оказались недосягаемыми сторожу.

Отдувающийся, перемазанный суперфосфатом, Колька спросил:

— Ты Степку не видел?

— Я с другой стороны полз, — ответил Сережка.

Ворона помрачнел и вскинул мешок на спину, они побежали к силосным ямам, где их ожидал Женька.

У ямы воришки стали свидетелями любопытного зрелища… Разъяренный Сявый тряс за грудки, как грушу, тщедушного Степку.

— Сучок оборзевший, тебя за чем посылали!

— Парник попался пустой, — оправдывался воришка, — тетки собрали огурцы.

— Почему в соседний не перелез? Почему на полчаса раньше жиганов вернулся, сучий потрох! Лезь сейчас в парники при стороже, вонючий!

Мальчишки пересыпали содержимое мешков Сявому. Набрался полный мешок овощей. Главарь присвистнул:

— Лихо провернули дело, уркаганы!

Он кряхтя поднял добычу и, пошатнувшись под тяжестью, побрел к поселку. Налетчики побежали к трассе.

— …Зелененькие мои, пупырчатые, — умилялся Женька, перебирая и сортируя овощи. Пацаны сидели на бревнах и хрустели отбракованными огурцами, макая их в соль.

— Две трети отборных огурчиков, как с куста, — подвел итог главарь уркаганов. — Прикиньте, братаны, какую ценную «дачку» мы приготовили для «бродяг». Верные люди отвезут посылки на трассу, переправят деликатесы узникам в казематы. Зэки обрадуются: «О них не забыли, «общак» действует»!

— В прошлом году я с родителями ездил в отпуск на «материк», огурцов и помидоров, хоть задницей ешь, — произнес Мишка Погодин, — вода-водой. Неделю я поел и больше к ним не притрагивался. Вишня, черешня, яблоки, груши вкуснее.

— К нам лук и картошка доходят, остальные овощи сгнивают при транспортировке, — сказал Ворона. Хорошо, что Китай нам яблоки продает, родители на зиму по три-четыре ящика покупают.

На самом деле, каждая семья покупала яблоки впрок и хранила в подполе. Фрукты, пересыпанные рисовой шелухой, оставались свежими и лежали до лета.

С работы вернулся старший брат и похвалил жиганов:

— Зэки на зоне спасибо вам скажут, уркаганы.

Сегодня особенный день. Отец, покормив скотину и птицу, разулся и прошел в комнату. Он присел перед тумбочкой и извлек из нее три пары хромовых сапог. По очереди вертел в руках и, любуясь «хромачами», примеривался, какую пару он сегодня обует.

Сделав выбор, мужчина принялся священнодействовать над сапогами. Он драил и без того начищенную до зеркального блеска обувь щеткой и доводил до совершенства бархоткой. Мама, вытиравшая пыль с этажерки, укоризненно заметила:

— Культурные люди сапоги с бостоновым костюмом не надевают, в комоде три пары новых полуботинок.

Муж игнорировал совет, он имел устоявшиеся взгляды на стиль одежды и консервативно следовал им, отвергая веяния быстролетящей, капризной, изменчивой моды.

Завершая обряд одевания, отец водрузил на голову шляпу. Окончательный штрих супруга доконал жену.

— К сапогам фуражку надень, на тебе шляпа, как на корове седло! Не смеши людей!

Муж не соизволил ответить и покинул с сыном дом. Их путь лежал к автобусной остановке, ждать долго не пришлось, «попутка» подобрала голосующего мужчину с ребенком.

Не доехав до центра, пассажиры вылезли из автомобиля и двинулись пешком по узкому переулку, который обступили бараки.

— Вот здесь ты родился, — отец показал на одно из покосившихся строений. Мы жили в городке ВСО возле «транзитки», роды принимали соседки. Акушеры приехали позже.

— Что такое «транзитка», папа?

— Лагерь, где заключенные находятся временно, ждут формирования этапов и отправки на зоны, военно-стрелковый отряд.

Отец с сыном миновали здание горного техникума, студенты и абитуриенты толпились на ступеньках, гуляли по аллее, сидели на скамейках с учебниками, тетрадями, блокнотами. Молодые мужчины и женщины далеко ушли от школьного возраста, держались они серьезно, деловито, степенно.

— Заочное обучение, — бросил замечание отец.

За Дворцом спорта свернули в парк. Крутилась карусель, качались качели, на городошной площадке сражались любители городков. Аттракцион «силомер» обступили дюжие мужчины и по очереди лупили кувалдой по наковальне. Детвора сгрудилась у вольера общей любимицы белой медведицы Юльки и кидала ей печенюшки.

— Зайдем, — мальчик вопросительно посмотрел на отца.

— Время есть, — согласился тот, и они открыли дверь тира. Отец купил десять пулек. Сережке сегодня не везло. Желанная «десятка» оставалась недоступной, пули летели в «молоко».

Покинув парк, отец с сыном направились по проспекту Ленина. Справа остались Дом пионеров и кинотеатр «Горняк». Проспект с обеих сторон обступали зеленеющие березки и лиственницы. От тротуара и проезжей части их отделяли ажурные, металлические решетки.

— Улица раньше проспектом Сталина называлась, — между прочим сказал отец. Они миновали перекресток и свернули на Карла Маркса, прошли мимо первой школы и здания драмтеатра. Паренек с интересом рассматривал скульптуры на крыше театра.

— Папа, в Магадане знаменитые артисты работают?

— Да, Вадим Козин, известный певец, любимец Сталина. Пел для глав государств на конференции в Ялте. Во время войны за ним закрепили поезд, и он разъезжал по фронтам с концертами.

Погуляв по городу, скоротав время в занимательной беседе, отец с сыном попали, наконец, на улицу Дзержинского, где располагалось управление. Мужчина вошел в служебный вход, мальчик остался на улице.

По улице сновали «победы», «волги», газики, мотоциклы с коляской и без нее. Изредка важно и чинно проплывал «ЗИМ».

В дверях показался отец с двумя сослуживцами. Мальчишка знал дядю Митю и дядю Захара. У друзей существовал ритуал обмывания жалования, В ближайшем магазине мальчугану купили две плитки шоколада «Сливочный» и двинулись на базар.

Проходя мимо бревенчатых бараков, которые подпирали столбы-укосины, Сергей удивленно рассматривал деревянную кровлю. Перехватив взгляд мальчика, дядя Митя объяснил:

— Сережа, в те годы со стройматериалами на Колыме было туго. Голь на выдумки хитра. Строители умудрялись находить выход из положения. Кровлю крыли самодельной фанеркой-дранкой.

Рынок кишел народом. Трое мужчин с многозначительными лицами, шествовали вдоль прилавков. Сейчас, пока получка не передана в руки жен, они чувствовали свою значимость. Базар обилием товаров не баловал. Свинина и разнорыбица, балык и теша, прошлогодний картофель и соленый укроп. К женщинам, торгующим свежей редиской, тянулась длинная очередь. Очереди стояли к дефицитным яйцам и молоку.

— Привозом здесь не пахнет, — сделал вывод дядя Захар. Предлагали услуги чистильщики обуви и гадалки на картах. Около пивного ларька толпились мужчины, желающие посмаковать ароматного пива, старушки продавали стланиковые орешки и семечки.

Отец с друзьями свернул в боковой проход, и мальчик оторопел. В торговом ряду стоял младший Копытин. Перед ним весы с гирьками-разновесами, чашка с горкой огурцов. Две женщины торговались с продавцом-воришкой.

— Своими руками, от парников не отходил, — кликушеским голосом убеждал покупательниц торговец.

— Креста на тебе нет! — совестила Женьку одна из женщин.

— Воистину, креста нет, — отшучивался урка, — я безбожник. В комсомоле состою.

Помявшись, покупательницы приобрели по два килограмма и ушли. Мальчик кипел от негодования. Столько убедительных слов об «общаке» сказано братьями, сколько крокодиловых слез пролито над горькими судьбами узников. Расспрашивать Сявого на рынке глупо. Вечером он сходит к Копытиным и спросит: «что, почем».

Мальчишка двинулся следом за мужчинами, входящими в магазин. Из рядов неслось зычное и звонкое:

— Налетай, торопись, покупай, не скупись!

Сергей открыл дверь магазина. Сослуживцы стояли у поплавка, распоряжался дядя Захар:

— Костромского сыра триста, колбасы краковской триста, баночку шпрот, взвесьте три копченые селедки и булку хлеба.

Отметив про себя солидность покупателей, продавец заискивающе обратилась к ним:

— Икорка свежая, только подвезли с завода и бочонок вскрыли. Возьмите для почина. И у меня торговля пойдет.

— Триста граммов, — снисходительно уступил молодухе дядя Захар. Продукты и спиртное уложили в сумку и покинули магазин.

— Захар, — попросил друга отец, — не в службу, в дружбу. В рядах хлюст приблатненный огурцы продает, возьми деньги и купи два килограмма.

— У тебя руки отнялись или язык?

— Он наш, поселковый хулиган, мне подходить к нему не с руки, много чести будет обормоту.

Захар согласился, взял деньги и указал на дальние ряды:

— Вон там располагайтесь, я мигом обернусь.

Мужчины разложили картошку, порезали сыр, колбасу, селедку и хлеб. Хозяйственный дядя Митя достал из кирзовой сумки банку вареной картошки и высыпал ворох вяленой корюшки. Проходивший между рядов, старшина милиции и глазом не моргнул. Главное тишина, спокойствие, порядок и никаких гвоздей.

Откуда ни возьмись перед компанией возник неприметный, плосколицый, с куцей бороденкой, мужичок. На плечи накинут двубортный пиджак, брюки-галифе заправлены в хромачи в гармошку.

— Чайничек с водой не желаете?

— Непременно и три стаканчика не забудь, — отозвался дядя Митя. Минуту спустя на прилавке стояли граненые стаканы и чайник с водой. Мужчина платы не просил и мгновенно исчез.

— Кто он? — полюбопытствовал мальчик.

— Вор «в законе», — обыденно ответил дядя Митя, — работать он не имеет права, жить и жрать хочется. До отправки на пароходе очередь не дошла, он и предлагает нуждающимся чайник, стаканы. По воровским понятиям одолжить чайник с водой «не западло».

Мальчишка явственно представил цепкий, прищуренный взгляд уголовника. Он таил в себе подтекст: попробуй разгадай меня, оцени, взвесь, просеки! Вот какие они «воры в законе».

Подошел ухмыляющийся дядя Захар и высыпал на прилавок кучу огурцов. Проходящая мимо женщина попыталась прицениться.

— Мы сами покупатели, — ответил ей дядя Захар и рассказал:

— Пуганул я приблатненного шпанюка так, что едва в штаны не наложил. Загнул, стервец, цену, что я взбесился. Предъявил удостоверение, ему по хрену мороз, невозмутим, как биндюжник в Одессе.

— Начальник, — говорит гаденыш, — не нагоняй на меня страху, я честный торговец и земледелец.

Хватаю конченого мерзавца за шиворот:

— Ты что, давно в чужих руках не обсирался! Поехали на твой огород, предъявишь парники, на которых ты проливал трудовой пот! Сейчас подгоню «воронок» и поехали!

Сник, притих наглец, не мычит и не телится. Мигом продал по сходной цене шесть килограммов. Разделим огурцы и выпьем за удачную сделку.

Мужчины выпили пару раз, с аппетитом закусили.

— Попить хочется пивка для рывка, — облизнулся дядя Митя, — далеко до ларька, очередь — не достоишься, я и рыбки прихватил.

— Сейчас организуем, — откликнулся Захар и цепким взглядом «энкэвэдешника» извлек из суетливой толпы молодого, тщедушного парня и поманил его. Парень угодливо подскочил и замер.

Дядя Захар небрежно сунул ему деньги.

— Шесть кружек пива, одна нога здесь, другая там.

— Кто этот парень? — осведомился мальчик. Базар, его обстановка, загадочные обитатели, незаметная для постороннего глаза жизнь изумляли все больше и больше.

— Хнырь, — буднично ответил дядя Захар, — молодой уголовник «на побегушках», на вторых ролях, на подхвате.

— Он деньги не украдет?

Мужчины дружно, раскатисто рассмеялись.

— Куда он денется. Рынок единственное место, где он заработает или стибрит в толпе бумажник, кошелек.

Шнырь прибежал с подносом, на котором стояли шесть кружек пива и подал сдачу дяде Захару, тот отмахнулся:

— Оставь себе на «чекушку».

Дядя Митя налил полстакана спирта, развел водой и подал парню кусок хлеба с колбасой и селедкой. Парень, не морщась, махнул стакан, завернул закуску в обрывок бумаги и сунул в карман.

— Гарочкой не угостите?

Отец протянул шнырю две папиросы. Одну парень заложил за ухо, вторую подкурил и испарился. Компания выпила на «посошок» и собралась уходить. Дядя Митя накрыл остатки закуски газетой, рядом поставил бутылку, в ней оставалось граммов сто спирта, под чайник сунул ассигнацию.

— Никто не возьмет? — спросит паренек дядю Митю.

— Сынок, за нами сто глаз следят. К бутылке, еде, деньгам никто на десять шагов не подойдет.

Дядя Захар подтвердил сказанное:

— Сынок, законы в уголовном мире жесткие, вор у вора не возьмет без разрешения. Попадешься на краже у блатного, окрестят «крысой» и расправятся самым страшным образом, чтобы другим неповадно было.

…Братья Копытины сидели за накрытым столом, в середине початая бутылка вина. В углу комнаты Женька смолил папиросу. Младший брат налил полстакана вина и протянул адъютанту.

— Выпей, закуси и постой на «стреме», у нас серьезный базар. Кого попало не впускай.

Женька закусил вино двумя кружками колбасы, сунул в карман пригоршню конфет и хлопнул дверью. Братья выпили по стакану. Копыто поставил на стол вторую бутылку и спросил:

— Часть твоих уркаганов начал приручать студент из барака, ты в курсе дела, братан?

— Вдруг откуда ни возьмись, появился — зашибись! — со злостью отозвался Сявый, — повадился на поселок фраер, липнет к пацанам, байки заливает, борьбе дурацкой учит.

— Надо руки ему укоротить, в противном случае жиганов потеряем. Без них на поселке мы, как без рук.

— Гасить его нужно, суку, — процедил пьянеющий Сявый, — перо по нему плачет.

— Не трогай дерьмо, оно не завоняет, студент-хлюст приведет на разборки парней из клуба, куда мы бежать будем? Самбисты, парашютисты, студенты, комсомольцы, бригадмильцы нам житья не дадут. Боже спаси и сохрани, если студент стуканет бригадмилу. Нас мигом возьмут на заметку, участковый и добровольцы-оперативники нам «лапти на зону сплетут» влет.

— Выселить его, сжечь к чертям собачьим! — с пеной у рта разорялся урка.

— Ты офонарел, в бараке двенадцать семей живут!

— Он, скотина недорезанная, перебаламутил пацанов, оторвать уркаганов от нас хочет, комсомолец хренов!

— Проучить его, чтобы от тени своей шарахался, — согласился старший брат, — надо «мастырку» придумать и подставить.

Младший почесал нос и высказал наболевшее:

— Тут без парашютиста проблемы появились…

Копыто выжидательно посмотрел на Сявого. — Милиционер Тима цепляется и проходу не дает, следит, выспрашивает, вынюхивает.

— Ты осторожней, не учишься, не работаешь, шляешься байстрюком по городу, тащишь, что плохо лежит. Я тебя предупреждал, чтобы ты залег в тину и не квакал!

— Ученого учить, только портить, — передернул щекой Сявый, — я работать не пойду, вору не положено.

— Старые песни, ты знаешь, что с «положенными» делают? — протестующе взмахнул рукой брат, — я работаю для маскировки, иначе придерутся, заметут и предъявят: почему не работаешь, на какие средства живешь?

— Я участковому говорил, что сестра кормит.

— До седых волос, видимо, будет кормить, — ехидно подначил Копыто, — запишись в ШРМ, к осени найдешь какие-нибудь курсы. В вечерней школе не требуют особого рвения, главное посетить занятия. Не выставляй напоказ блатной гонор, спесь. Не пори горячку с жиганами, не нападай на студента в открытую, в лоб. Нужно быть мудрее и подставить парашютиста, чтобы все стрелки сошлись на нем, и он был в дерьме замазан.

Сережка сидел на скамейке у дома и укорял себя за малодушие. Время позднее, скоро братья лягут спать. Пацаны рисковали шкурой, залезая в парники. Сявый отказался возглавить набег, зато, не стесняясь, продал огурцы на рынке и положил деньги в карман. Свидетелей нет, расскажи ребятам, они не поверят. Вожак отопрется, поднимет на смех, обвинит в клевете, даст затрещину.

Необходим свидетель, который выслушает обе стороны и бесстрастно вынесет решение. Мальчишка поднял глаза и взглянул на улицу. По ней вальяжно шествовал Мишка Погодин. Он пацан принципиальный и не откажется сходить к Копытиным. Мишка тугодум, если упрется на своем, его с места не сдвинешь.

«По дороге я ему все расскажу», — подумал мальчик и позвал:

— Мишка, иди сюда!

— Раздайся грязь, говно плывет! — приветствовал Сергея из темноты часовой Женька. По неизвестной причине он недолюбливал мальчика и старался задеть при встрече.

— Закрой пасть, жертва пьяной акушерки! — осадил его появившийся из-за спины Сережки Погодин. — Братья дома?

— Велели не беспокоить.

— Есть серьезный базар.

— Они заняты.

— Тебя посадили на цепь, и ты лаешь на прохожих, — с едкой усмешкой подколол Мишка.

— Иногда кусаю! — угрожающим тоном произнес Генька. Ровесник Погодина, он Мишку побаивался, но сейчас вышел из себя.

— Крути педали, пока в морду не дали!

— Да где тебе, глиста в обмороке! Хиляй по холодку и доложи братьям о нас.

В дверь постучали, она приоткрылась, и в щель просунулась голова адъютанта Геньки.

— Женька, Погодин с Серым приканали, хотят потолковать.

— Завтра, сегодня мы заняты.

— Генька, позови пацанов, мы побазарим, — вмешался Копыто. Парнишки вошли и поздоровались, старший брат показал им на скамейки, подвыпивший Сявый хмуро глядел на нарушителей спокойствия, он не любил ослушания. Занят, значит, занят. Молчал и Володя, Погодин не испугался томительного, угрожающего молчания.

— Володя, вчера по указанию Женьки мы ограбили парники для отправки посылок на зону, — старший Копытин согласно покачал головой, — сегодня Женька продал огурцы на рынке, как это объяснить и понимать?

— Ты на кого клевещешь, на кого бочку катишь? — взвизгнул Сявый. — Я тебе глаз на жопу натяну и моргать заставлю.

— Помолчи, братан, и без угроз! — обрезал брата Копыто. — Мишка, для таких обвинений необходимы свидетели.

— Я был сегодня на базаре и видел Женьку, торгующего огурцами, — подтвердил Сергей.

Матерого Володю врасплох не застать, у него на любой вопрос готов ответ. Хозяин дома не задержался с объяснением:

— В последний момент вышел облом. Известный авторитет попал в жесткий переплет. На него состряпали липу и обвинили в преступлении, которого он не совершал. Прокурор, судья, присяжные против него. Нужны деньги на опытных, изворотливых адвокатов. Они уличат лжесвидетелей, разоблачат подтасованные факты, развалят слепленное на «живую нитку» дело против «вора в законе». Нам передали просьбу о деньгах и велели держать язык за зубами. Выйдет авторитет на свободу, и мы отметим его возвращение.

Извините Женьку, он подвыпил и до упора бьется за конспирацию. Я вам, жиганы, доверяю, — и рассказал о сути дела. — Ты, Серый, не мели языком попусту. Приди к нам и откровенно спроси: что, как, где? Не стоит кричать о сомнениях на всю ивановскую. Мы всегда готовы ответить за наши действия.

— Нет, — смутился мальчик. После обстоятельного монолога Копыто сомнения потеряли под собой почву, тревоги потускнели, обвинения оказались голословными, факты ложно истолкованными.

— Не надо попусту звонить в колокола! Сначала уверьтесь в правоте, — наставлял старший брат.

За пацанами закрылась дверь, и Копыто обрушился на Сявого.

— Кроишь копейки, стервец! Разницу между ценой барыг и своей положил в карман, встав за прилавок. Директор хозяйства заявит в милицию, проверка рынка, и ты пойман с поличным. «Отпелся Бобик, Розка сдохла!» Ты будешь посмешищем зоны, в наше время сесть за решетку, украв полмешка огурцов, надо умудриться. Урод безмозглый!

Укутавшись, свернувшись в клубочек, мальчик спал. Из под одеяла виднелся кончик носа и часть щеки. В больничной палате пусто, он — единственный пациент. Мама поставила сумку с передачей на тумбочку и присела на край постели. Она отвернула одеяло и погладила густые, слипшиеся волосы ребенка.

Отец нервно прошелся по палате взад-вперед и сел на табурет.

— Беда с ним, — молодая женщина бережно провела ладонью по худенькой щеке первенца, — он учится жить, все пробует, испытывает, познает окружающий мир.

— За такое «познавание» я гаденышу шкуру спущу, запорю стервеца, из ушей дым пойдет!

— Ты с какого возраста куришь? — спросила жена. — Пачки на день не хватает, дом воняет табаком, отравлен никотином.

— Я этого не оставлю, я из него дурь вышибу! Я дознаюсь, кто его научил курить, кто дал папиросы! — не унимался муж.

Дисциплина в кодле соблюдалась неукоснительно. Нарушителей и отступников карали жестко, от избиения до изгнания. Если пацана поставили «на лыжи», жить ему в поселке тяжело. Всеобщий бойкот висел над провинившимся дамокловым мечом. Нужно совершить особенный поступок, чтобы кодла простила и вернула в свои ряды. Маменькиных сынков на поселке было три-четыре, и держались они обособленно.

Июль стоял теплый, и ватага заявилась на озеро искупаться. Цепь таких, сообщающихся протоками озер, протянулась по болотистой равнине вдоль русла Магаданки.

Ребята натаскали дров и распалили костер. Несмотря на жаркий день вода в озерах не нагревалась, со дна тянуло холодом. Искупавшись, мальчишки бежали к огню отогреться. Блаженно подставляя лучам солнца и теплу костра тела, они курили. Сережка к курению не приучился, хотя «посмолить» пробовал.

— Скука, — пожаловался Сявый и пустил пару колечек дыма, — что сотворить, чем позабавиться, кого «развести на мякине»!

Кодла призадумалась.

— Рванем на «окопы», пошуруем у отдыхающих, — предложил находчивый Сашок, — продукты, выпивка, вещи, снаряжение.

— Не голова, дом Советов, — одобрил идею урка.

— Совет уехал, дом остался! — подколол насмешник Генька. Пацаны прыснули.

«Окопы» являлись райским местом отдыха для горожан. Густые, тенистые рощи березы и ольхи, солнечные поляны с травой по грудь, заросли малины, красной смородины, шиповника. Здесь все располагало к чудесному отдыху, только к морю спускаться далековато.

Иногда беззаботные, беспечные горожане уходили на морской берег, не оставив дежурного. Уркаганы неоднократно пользовались халатностью разинь и обворовывали их. Сявый обвел строгим взглядом ватагу.

— Серый и Витька! Вы остаетесь часовыми у костра, ждать нас «до упора».

Мальчуганы понурились, сидеть на солнцепеке неинтересно. Выследить простофиль, дождаться ухода на пляж, налететь на бивак и ограбить, вот настоящее дело пацана из кодлы. Жиганы оделись и двинулись вдоль речки к морю.

Купаться не хотелось. Витька с Сережкой сидели у костра и подбрасывали сучья и ветки, под ложечкой засосало от голода, обеденное время минуло, мальчишки захотели есть.

— Долго они копаются с туристами, — сплюнул Витька.

— Из-за Женьки, — поддержал напарника Сергей, — увидит ценную вещь и будет сидеть, ждать, держать в засаде кодлу, пока не украдет приглянувшееся, или отдыхающие уйдут домой.

— Примется костерить каждого, словно пацаны виновны в неудаче, — согласился Выборнов.

— Не уйдешь, — вслух побаловался Сережка, — тарарам, разборки начнутся и «небо с овчинку покажется»!

Голод не на шутку мучил парнишек, солнце заметно скатилось к западу и висело над водами бухты Нагаева, неожиданно Витька увидел на валуне пачку сигарет. В спешке, собираясь «на дело», старшие подростки забыли захватить сигареты.

— Ароматные, — прочел на этикетке Выборнов и показал початую пачку однокласснику. — Ты взатяжку курил?

— Пробовал, — соврал мальчик, стараясь придать голосу грубоватую уверенность.

— Если покурить, голод пропадает, аппетит перебивается, — тоном знатока сказал Витька.

— Откуда тебе известно?

— Я год «втихаря» курю, даже от пацанов хоронюсь.

Обалдевшие от безделья, измученные голодом, парнишки взяли по сигарете, присели на корточки у костра и потянулись за горящими веточками. После первой затяжки Сережка поперхнулся и долго кашлял и чихал.

— Не торопись, я тебя враз научу, — поощрил напарник.

Время тянулось, кодла не появлялась. Прикурили еще по одной сигарете, затем еще. Внезапно Сергей захрипел и ткнулся ничком в землю. Раздался оповещающий свист, уркаганы возвращались с набега на отдыхающих.

Струхнувший Сявый пощупал пульс у потерявшего сознание мальчишки, поплескал в лицо воду.

— Жиганы, тащим Серого к трассе и останавливаем «попутку». Я отвезу его в больницу и вернусь. Добычу несите в фанзу и ждите меня, — приказал вожак, — лишь бы он хвост не откинул.

— Сливай воду, — мрачно произнес Сашок вслед вспыхнувшим габаритным огням попутной машины.

…Женщина прошла сени, открыла дверь на кухню и замерла на пороге. Из гостиной доносился плач ребенка и рык мужа.

— Кто тебя учил курить? Где ты взял деньги на папиросы?

Она кинулась в гостиную. Сын испуганно вжался в угол и рыдал. Супруг навис над ним с портупеей в руке и производил допрос.

— Ты кого истязаешь, мерзавец! — закричала жена. — Ему всего десять лет.

— Он у меня все выложит, говнюк! Он покрывает кого-то, я его мигом расколю, выведу на «чистую воду»!

Мать бросилась к сыну и закрыла его своим телом.

— Колоть тебя в застенках НКВД обучили! — рассвирепела супруга. — Ты нас обоих добей, чтобы не мучались!

— Закрой рот, я тебе слова не давал! — прикрикнул муж. — За подобные речи ты дальше Колымы уедешь! Услышит ненароком посторонний, стуканет куда надо и станем матушку-репку петь!

— Ты хуже бабы! — язвительно припечатала жена, — издеваешься над беззащитными и безответными. Дадут отпор, призовут к ответу, и ты мигом в кусты, ого ты боишься, кругом говорят и пишут про хрущевскую оттепель».

— Глупая ты, жена! Провокаторы и горлопаны обманывают людей сбивают их с толку. Никакой демократии я не верю. Народу необходима сильная рука, и она вернется, попомнишь меня. Они ничего не забудут, не оставят безнаказанным, за все сочтутся. Прикуси язык, нельзя давать материал для «компры», — муж отошел от мальчика и бросил ремень на кровать. — Нина, как говорится в кратком курсе истории ВКП(б) товарища Сталина…

— Прекрати петь дифирамбы тиранам и узурпаторам! Председателя колхоза застрелили участковый и уполномоченный по заготовкам. Папу застрелили при попытке к бегству, курам на смех! Он вернулся с Гражданской войны без ноги, на костылях!

— Не ори, как оглашенная истеричка, — утихомиривал жену супруг, она не унималась.

— Его вина в том, что он выдал излишки зерна после плановой сдачи государству на трудодни голодным семьям колхозников!

— Уймись, уймись, дурочка ненормальная! Не дай Бог соседи услышат, или во двор зайдет посторонний прохожий, — увещевал и махал руками на жену муж.

— Разве дурочки бывают нормальные? — усмехнулась жена.

— С огнем играешь, по краешку ходишь, — бубнил глава семьи, — они все видят и припомнят, придет срок.

— Ты отчего такой напуганный, будто «червонец» отсидел по 58-ой статье?— Ты, Нина, читаешь массу всякой дряни, забила голову чепухой. Она расшатывает устои, подрывает основы.

«Чтобы зло пресечь, собрать бы книги все и сжечь», — продекламировала женщина строки Грибоедова.

— Умный человек и мудрые слова, — одобрил муж, — полезные книги уничтожать не стоит, макулатуру — желательно.

— Умного человека убили фанатики.

— Самодержавие всему виной!

— У тебя синдром страха перед вождями и сексотами. Половина соседей сидела за решеткой по 58-ой статье, половина «за колоски». Все отлично знают, что бывает за «длинный язык».

— Прекрати орать! — кудахтал мужчина, — на Колыме с 37-го года и насмотрелся всякого до тошноты. Иной раз проснусь и жуть пробирает, прошибает холодный пот, волосы на голове дыбом от ужаса. Какая «оттепель» на Колыме! У нас всегда была, есть и будет «вечная мерзлота»!

Высокий, могучий мужчина поник и вышел из комнаты. Мама вытерла полотенцем разбитые губы, прижала ребенка к себе.

— Мама, я никогда не буду курить!

Он сдержал слово и никогда не прикоснулся к табаку.

…Вечером старший брат привел двоих мужчин. Сявый сидел на колченогом стуле и музицировал, разучивал мелодию популярной песни «Целинная». Умельцы-блатари перекроили текст по-своему вкусу и Сявый тихонько напевал:

«Заскрипят запоры, и полезут воры

К молодой хозяйке прямо в новый дом!

Вьется за водкой очередь…»

— Братан, сообрази стопарики и тарелки под закуску, — бросил на ходу Копыто и прошел в спальню. Мужчины достали из саквояжа свертки и передали Сявому. Тот ловко вскрыл банки, нарезал колбасу, сыр, хлеб. Поколебавшись, сменил скатерть.

Гости выставили три бутылки коньяка и уселись на скамейке напротив Копытиных.

— У мужчин базар к тебе, — сообщил Володя Женьке, — я в курсе дела, выслушай ты.

— Через два дня поздним вечером необходимо остановить машину на перегоне между Веселым ключом и Новой Веселой. Место укажем особо, дело безопасное. Основную часть мы берем на себя. Ребята задержат автомобиль и уберутся восвояси.

— Пароход с ВВ придет, — догадался и невольно произнес урка.

— Зачем вслух говорить о конфиденциальных вещах, — укоризненно сказал мужчина с колючим, настороженным взглядом.

— Да. Взрывчаткой вскрывают торфа, породу и моют пески. С аммоналом легче и проще добывать золотишко.

— Взрывы разносятся по округе, вдруг услышат посторонние!

— Они «стараются» в безлюдных местах, там человек — редкий гость.

— Рисковые, фартовые мужики, — позавидовал Сявый.

— Как сказать и посмотреть, — пожал плечами Копыто, — нам за кражу корячится «трояк», их статья тянет на «высшую меру». Стоит ли игра свеч! Мало золото намыть тайком, вывезти из тайги, переправить на «материк». Необходимо отыскать надежный канал сбыта. Заморочек выше крыши. Сбыть металл и не попасться в руки оперативников и «особистов» нелегкая задача.

На указанное мужчинами место пришли засветло. Лес вплотную обступил дорогу в поселок Новая Веселая. Густые кусты тальника, ольхи, стланика образовывали непроницаемые заросли. В десятке метров начинался спуск в крутой, глубокий овраг.

При хорошей скорости машина врежется в трос, ее развернет, и на скользком грунте она может юзом слететь в овраг, — мелькнула тревожная мысль у Сявого. Он успокоил себя: — ВВ перевозят вездеходы «крабы». Зил-157 автомобиль мощный, проходимый, но тихоходный и высокой скорости не развивает.

Уркаганам Сявый рассказал о придуманной каверзе, живо описал ярость водителей, испуг охранников.

— Мы с них обхохочемся. Они со страху подумают, что на них напали грабители и обмочатся от ужаса.

Колька и Мишка не колеблясь согласились с предложением «пошухерить» и развлечься.

На обеих сторонах дороги жиганы выбрали два могучих дерева, к одному привязали на метровой высоте трос.

— Второй конец привяжем ближе к ночи, когда грузовики поедут из поселка, — распорядился главарь.

К нему обратился обстоятельный Мишка Погодин:

— Женька, не ровен час на стальной трос мотоциклист налетит! Верная смерть, ему голову оторвет. Я читал, как разведчики и партизаны «таким макаром» перехватывали гитлеровцев-курьеров.

Колька и Сашок невольно прислушались и насторожились. Сявый заметил тревогу, промелькнувшую на лицах подростков.

— Не празднуй труса, Мишка. Мотоциклист ночью из поселка в город не поедет, раскинь мозгами, тетеря.

Изредка по дороге, пробивая светом фар темноту, проезжали автомашины. Около десяти вечера к поселку проехала колонна грузовых машин «крабов».

«Наши, — прикусил губу Сявый, — за час машина загрузится и отправится в нашу сторону.

Минул час, по пустынной дороге никто не проходил и не проезжал, «Нужно натягивать трос», — решил для себя Сявый и подал команду уркаганам. Пацаны изо всех сил налегли на стальной трос, он преградой встал над дорогой, и прикрепили к дереву. Закончив работу, они ушли прятаться в заросли, Сявый остался.

Дорога здесь делала затяжной поворот и просматривалась километра на два. Вдали появились, исчезли, снова возникли светящиеся точки.

«Идет одна машина, — догадался урка, главное, чтобы с ВВ». Он вынул из кармана самодельную зажигалку и зажег ее на пару секунд. На противоположной стороне дороги мелькнул ответный огонек. «Хищники» сидели в засаде и ждали автомашину.

Слышалось отдаленное завывание мотора, лучи фар скользили по кронам лиственниц и тополей. Сявый перепрыгнул через кювет и скрылся в темноте.

Жиганы с волнением таращились на место, где натянули стальной капкан, их била нервная дрожь.

«Вдруг на ночь глядя, в город попрется мотоциклист! — глодала тревожная мысль Погодина, — смерть или увечье водителю и пассажирам! Больше я в подобные игры не играю.

У поворота мелькнули две точки фар. Грузовик.

Водитель не заметил и не среагировал на неожиданное препятствие. Трос выдержал напор автомобиля и не лопнул, деревья устояли. Грузовик развернулся на девяносто градусов и едва не слетел в кювет. Шофер затормозил, у самой обочины.

Из кабины выскочили испуганные водитель и охранник. Настороженно озираясь, они приблизились к тросу, потрогали его.

— Какая сука устроила нам подлянку, неужели с целью ограбления, — предположил шофер, сжимающий в руке внушительную монтировку.

— Нет, — возразил охранник, — тут постарались поселковые хулиганы, дурью маются, отвагу вырабатывают.

— Подонки, твою мать! Мы чудом в овраг не улетели! — он показал сопровождающему на чернеющую впадину в нескольких метрах от «краба». Охранник поежился.

Шофер сел в кабину, отъехал назад, свернул вбок и осветил фарами дерево, с закрепленным тросом. Из кабины он вылез с топором.

— Кувалдой трос не сбить, с зубилом полночи проковыряемся, срубим дерево и делу конец.

Мужчины по очереди рубили мощный ствол могучей лиственницы, и в темноте не заметили, как через борт грузовика перемахнула человеческая фигура. Отвернув угол брезентового полотнища, грабитель вытащил из укладки и передал сообщникам несколько ящиков. Подельники, не мешкая, нырнули в густой кустарник. Человек вернул брезент на место, поправил его и мягко спрыгнул на землю.

Кромешная темнота, звук работающего мотора, стук топора, отсутствие охраны обеспечивали преступнику полную безнаказанность. Взвалив на плечо тяжелый ящик, он растворился в темноте.

Лиственница, которую подпирал жердью охранник, наклонилась и рухнула. Водитель отер пот со лба подкладкой кепки и двинулся к автомобилю. Бдительный охранник обошел машину, осмотрел брезент, попинал, по привычке, скаты и открыл дверцу кабины.

— Вроде все обошлось.

— Садись и уезжаем, — сказал водитель.

Грузовик натужно взревел и покатил по пустынной дороге.

…Подвыпившие братья вылезли из «попутки» у бараков тепличного хозяйства. В одном из них располагался продуктовый магазин «Сельпо» — называли его местные жители.

— Зайдем в «потребиловку», купим вина и закуски, — предложил старший брат.

У магазина топтался Генька и сшибал мелочь на пачку папирос.

— Наше вам с кисточкой, — приподнял он над головой картуз. — Женька, позычь гарочку.

— Здорово, — поприветствовал его Копыто и вытащил портсигар.

— Генька, не убегай, поможешь «авоську» с продуктами донести.

Братья вышли из магазина, посовещались и надумали зайти к Ваське.

— Угостим вином, он нам сала положит, — сказал Сявый. Переговариваясь, пересмеиваясь, Копытины спустились к трассе. Генька с полной сеткой следовал за братьями и мурлыкал:

«Нож на помощь пистолету, славный выдался денек.

Пуля сломит их упрямство, путь расчистит нам клинок!»

— По-Божески рассчитались с нами старатели-хищники, — повторял в который раз Сявый брату, — прибыльная работенка.

— Не наш профиль, — Копыто не разделял восторга Сявого, за взрывчатку большой срок огрести можно.

— От сумы и от тюрьмы не зарекаются, — философски заметил главарь уличной шпаны.

— Голова дается человеку для обдумывания планов. Ее не стоит совать в петлю за здорово живешь. Женька, кое-какие средства для обживания на новом месте я собрал и сваливаю в центральную Россию. Там народа, возможностей, удобных случаев намного больше, чем здесь, на Колыме. Я и тебе…

Копыто не успел развить мысль, навстречу им шел Виктор. Он вылез из автобуса на остановке и направлялся к баракам. Сявый застыл на месте и придержал брата, уставившись на врага.

— Я его замочу, — прошипел психоватый урка и полез за финкой.

— Погоди, братан, — Копыто сделал шаг к проходившему Виктору.

— Дружок, за тобой должок.

— Всех, кому должен, прощаю, — не задержался с ответом паренек и встал напротив братьев.

— Зачем суешься в поселковые дела, баламутишь пацанов, сбиваешь их с толку. У нас своя дорога, ты иди своей, никто никому не помешает, — урезонивал студента Копыто.

— Вы мальчишек воровать, грабить, пить, курить учите. Вы натаскиваете их к уголовной жизни, к отсидкам по тюрьмам и лагерям. Неужели зоны Колымы и Чукотки опустели и им требуется свежее пополнение из пацанов?!

— Кореш, хреновину порешь! — вмешался в разговор нервный, дерганый Сявый, — не встревай в наши дела, так и «отбивные по ребрам» схлопотать можешь.

— Тебя по-людски упрашивают, — добавил степенный Копыто.

— Не угрожайте, меня на понт, на Одессу не взять. Были повыше и пошире вас, — с иронией отрезал паренек.

— Ох, какой ты говорливый, пососал бы хрен сопливый! — отпустил шуточку из-за спины братьев балагур Генька.

— Прикрой клозет, окурок, дерьмом завоняло! — стеганул жигана предостерегающим взглядом студент.

Благоразумный старший брат не желал совершить вторую ходку в места не столь отдаленные раньше времени.

«Лучше втихаря подлянку самбисту подстроить или подставить его, подвести под монастырь», — рассуждал Копыто.

Нервный, раздражительный Сявый не желал дипломатических объяснений и пошел вразнос, брань фонтаном брызнула из него:

— Сучий потрох, воспитатель хренов, комсомолец задрипанный, ты перед мусорами выслуживаешься, стучишь на нас, посадить за решетку хочешь!

— Вы без меня туда тропку проложили, — ответил Виктор.

— Ты размер моей обуви забыл! Ты у меня срать будешь, где попало, интеллигент вонючий, сука туберкулезная!

— Сука не наука, я ее не изучал! — парировал студент.

— Вовка, Генька, держите меня, я за жизнь фраера не ручаюсь!

Урка вытащил руку с налепленным кастетом и ринулся к пареньку. Тот слегка пригнулся и отклонился. Бандитское оружие пролетело над головой. Самбист перехватил руку, и, используя инерцию, произвел бросок. Противник шлепнулся о дорогу спиной и судорожно засучил ногами.

На помощь вожаку кинулся Генька. Хорошей оплеухи и пинка под задницу хватило, чтобы он отскочил, подвывая и размазывая по физиономии злые, бессильные слезы. Виктор нагнулся над Сявым, схватил руку с кастетом и сжал в сгибе запястье.

— А-а-а-а! — дико заверещал урка.

Копыто в драку не вмешивался. Глядя, на корчившегося в пыли младшего брата, он попросил студента:

— Я подберу брата.

Проходя мимо Виктора, Копыто стремительно повернулся и нанес удар отверткой в живот. Самбист знал о блатных пакостях и был начеку. Он сумел поймать оружие, сделал «проводку» и пнул носком ботинка в локоть блатаря. Тот по-звериному завопил и рухнул на дорогу. Генька, отбежавший в сторону, наблюдал за низвержением уголовных кумиров.

— Подними тело, — посоветовал ему студент и пошел вверх.

— Мы еще встретимся на узенькой, дорожке, — плаксиво выкрикнул жиган и принялся обихаживать Сявого и Копыто.

…Отец вернулся со службы позже обычного.

— В управление ездил, — пояснил он жене и подозвал сына.

— Выдали путевку в пионерский лагерь имени Зои Космодемьянской. Третья смена с первого августа. — Он потрепал сына по вихрастой голове, — пообтешешься, не все тебе с поселковой шантрапой колобродить, с хулиганами якшаться.

— Пионерлагерь пойдет тебе на пользу, — подтвердила мама.

Сережка и Мишка Погодин сидели за столом во дворе, пили молоко и разговаривали. Мишка рассказал о проделке с тросом.

— Я с кодлой больше знаться не желаю, — подвел черту под своими раздумьями пацан, — машины, парники, подлянка с тросом.

— Я в колонию для малолеток не собираюсь и тебе не советую.

Во двор, кланяясь и крестясь, вошла «За власть Советов».

Отец поднялся от пруда, где кормил гусей, и поздоровался с ней.

Они поговорили несколько минут, и хозяин дома ушел в сени.

Бабка пристально посмотрела на мальчишек и медленно приблизилась к столу. Ее диковатый взгляд задержался на банке с молоком. «За власть Советов» внезапно выпалила скороговоркой:

— Не пейте молоко, сынки! Все беды от молока идут!

Она повернулась и спешно покинула двор. На крыльце стоял отец с плотницким ящиком в руке.

— Полоумная бабуся совсем с катушек сошла, мелет чушь, — обратился к нему недоумевающий Сережка.

— Она, сынок, и Богом и людьми обижена, — отозвался отец, — во время войны крестьяне сильно голодали. Власти руководствовались лозунгом «Все для фронта, все для победы» и изымали все выращенное и выкормленное в колхозе. Бабка трудилась дояркой. Муж погиб, остался хилый, болезненный сын. Зимой он простыл, и она принесла с фермы ночью крынку молока. Он состоял в комсомоле, и утром отнес молоко секретарю сельсовета. Женщина получила по бытовой статье восемь лет.

— Он мог не пить молоко и вылить на помойку, зачем доносить на мать и сажать в тюрьму, — спросил изумленный мальчик.

— Так воспитывали тогда и детей и взрослых, — вздохнул отец, — ночью какая-то стерва швырнула корягу в окно бабки. От удара вылетели стекла и оконный переплет. Пойду починю.

— Сявый не унимается, — вполголоса сказал Мишка Сергею. Во двор залетел сосед Витька Выборнов.

— Пацаны, — зачастил он, — братья общий сходняк объявляют, требуют, чтобы все-все, непременно явились.

— Я не приду! — отрубил Погодин.

— Меня тоже не ждите, — вслед за Мишкой произнес Сергей, — я после болезни и в пионерский лагерь собираюсь…

В десять лет он сделал выбор, и никогда не пожалел об этом!

Фермер

Повесть

Леониду Прокопенко и Стёпе Марову посвящается.

1

Степка проснулся среди ночи от неистового лая собак. С вечера их спускали с привязи. От бесноватого ора псов мороз пробирал по коже. Быстро одевшись, мальчик выскочил на улицу. Отец с дядей Лешей топтались на крыльце и с недоумением таращились на болотистую луговину, примыкавшую к огородам фермы.

Дворовые собаки боязливо жались к ногам хозяев и с яростью облаивали неведомого врага. Даже неустрашимый Пират не отважился понестись с поднятым трубой хвостом навстречу опасности.

— Левее высохшей вербы, Коля, — будничным тоном произнес дядя Леша, — три силуэта, приглядись внимательней.

— На огороде Михалыча, — подтвердил отец и резко приказал: — Степка, мигом… и патроны с жаканами!

Степка стремглав понесся в комнату отца и сдернул двустволку со стены.

— Степа, отчего собаки всполошились, ты почему ружье без спроса хватаешь? — спросила проснувшаяся матушка.

— Медведи вовсю разгуливают, мама, — затараторил сын, — целая стая.

С двустволкой в охапку он ринулся к двери. И Елена Викторовна лишь крикнула вдогонку:

— Какие медведи, у нас их отродясь не водилось!

Отец с дядей Лешей с озадаченной пристальностью всматривались в белесую накипь тумана. В разгаре лета ночи в Магадане — понятие условное, не зря их прозвали «белыми».

— Никогда прежде не бывало, чтобы звери так близко подходили к человеческому жилью! — удивлялся отец. — Бескормица. Сильно оголодали медведи.

— Нерестовых рек вблизи нет, прошлогодние ягоды пожухли, шишки опали, — вторил брату Алексей Владимыч, — звери жмутся к человеку в надежде прокормиться.

— Медведица и два медвежонка, — говорил сыну Николай Владимыч. — Михалыч, скряга, удобрил огород прошлогодней горбушей, вот косолапые и явились на уборку урожая, — объяснил он. Брат, Алексей Владимыч, ядовито хохотнул.

В прошлогоднюю путину красная рыба дуром перла на нерест, и рачительный сосед, Михалыч, заготовил рыбы с большой лихвой. Весной проблему с оставшейся рыбой хозяин решил с колымской расточительной простотой. Он использовал горбушу как органическое удобрение, щедро напичкав лососем огород.

Медведица и медвежата не обращали внимания на неистовый, остервенелый брех дворовых псов. Голод пересиливал страх перед человеком. Медведица должна накормить подрастающее потомство.

— Можно СКС достать из сейфа, — сам себе сказал отец.

— Не дури, Николай, — отсоветовал брат, — шкура лезет, мяса нет — одни кости, медвежата без матери подохнут с голода.

— Да и верно, к нам звери не полезут, — пожевал губами отец, — у скупердяя Михалыча полгектара картофелем засажено, все не выроют. Пусть сам садится в засаду и сторожит.

Пересмеиваясь, мужчины прошли через веранду в дом. Бешено лаявшие псы замялись, оглядываясь на уходивших хозяев. Мальчик остался на крыльце. Он впервые видел зверей не в зоопарке. И раньше ходили разговоры о том, что несколько медведей перешли на полуостров Старицкого по весеннему морскому льду с острова Завьялова. Но слухи оставались слухами. Сегодня их семья воочию видела медведей, и первый раз Степка пожалел, что начались каникулы. Одноклассники бы рты раскрыли.

На крыльцо вышел заспанный брат Саня.

— Степка, мама ругается, опять проспишь утреннюю дойку, — тыльными сторонами ладоней Саня потер глаза и осведомился: «Где медведи?»

— Будут они тебя дожидаться, чучело гороховое! — огрызнулся Степка и взглянул на луговину.

Пусто, звери исчезли.

* * *

Прекрасным, волшебным видением она возникала на лесной дороге, проносилась по ней и исчезала за поворотом. Степка с прошлого года терялся в догадках: «Кто эта юная незнакомка на великолепной лошади?»

Красивая девочка на игреневом коне часто проезжала в сторону одного из поселков, отпочковавшихся от города. Всадница, видимо, берегла копыта лошади и не ездила по «бетонке».

Грациозная посадка, роскошные, распущенные волосы из-под каскетки, обтягивающие лосины, хромовые сапожки… Ни дать, ни взять — английская аристократка на прогулке. При виде юной наездницы сердце сладко щемило, и мальчик ожидал чуда. Некая неизвестная, загадочная жизнь протекала вне его. К ней не прикоснешься, можно лишь смотреть краешком глаза.

В один из июньских дней, когда мальчишка пас стадо, обед ему принес дядя Леша. Внезапно из-за поворота выехала легкой рысью восхитительная девочка. Степка замер с пирожком в руке.

— Хороша! — прищелкнул языком дядя Леша.

— Девочка? — спросил племянник.

— Лошадь! Нам бы такую.

— Дядя Леша, ты не знаешь, кто эта девочка?

— Лошадь принадлежит Виктору Ильичу, рыбному деляге, — гнул свое дядя, — я работал у него пару лет назад.

— Девочка его дочь?

— Далась тебе девочка, я про лошадь говорю, — он сделал затяжку и пустил клуб дыма, — девочка — дочь, учится в колледже.

2

— Корова приехала! — весело объявил с порога пошивочного цеха Степка. Швеи оторвались от работы и заулыбались. По плутоватой физиономии мальчика скользила легкая усмешка. В одной руке он держал большой пакет с бутылками молока, в другой — пакет с баночками сметаны и расфасованным творогом.

Работницы ателье сгрудились вокруг парнишки и разбирали заказанную продукцию. Мальчик принимал деньги, записывал заказы на следующий день, отшучивался на незатейливые подначки. Торговля закончилась в несколько минут. Продавец-разносчик не может «жевать сопли» и «тянуть резину».

Распрощавшись с клиентами, он вышел на улицу. До припаркованной «тойоты», за рулем которой сидел дядя Леша, было метров тридцать. Тут Степку и поджидала неприятность.

Напавшие на продавца ребята следили за ним давно и составили четкий план грабежа. Один пацан пристроился сзади, второй прижался справа, третий обнял Степку за шею и криво ухмыльнулся:

— Потолкуем, мелкий! — со стороны все выглядело безобидно, прохожие не обращали внимания на подростков.

Нет, не все просчитали начинающие урки! Не позабыл Степка жестокое детдомовское прошлое. В том прошлом жизнь у слабака, не умеющего постоять за себя, была унизительной и тоскливой. Не позабыл мальчишка и уроки самбо, которые давал ему дядя Леша. Клюнули нападавшие на его хлипкий, беззащитный вид и просчитались.

Степка нырнул под обнявшего его шею противника, захватил предплечье левой рукой, правой — куртку на груди пацана и провел классический бросок через себя.

«Врезать бы тебе ногой в печень! — мелькнула яростная мысль. — Жаль, время дорого и надо уносить ноги».

Нападавшие еще не пришли в себя, а Степка уже сидел в «тойоте».

— По газам, дядя Леша! — скомандовал он.

— Ты что взъерошенный, как панк с похмелья? — осведомился дядя Леша.

— Какие-то уроды напали и хотели отобрать деньги!

— Ты серьезно?

Племянник в двух словах объяснил ситуацию.

— С какого перепугу мы рванули от них, как пьяный от инспектора?

Мальчишка не отозвался.

— Вот он, капитализм с человеческим лицом, — разорялся дядя Леша, — массовая безработица породила миллионы тунеядцев и подонков. Отнять деньги гораздо труднее, чем заработать.

Родственник сокрушался о беспределе, пацан думал о своем. Степку и Саню бездетная семья Мариных взяла из детдома. Степку — раньше, Саню — позже. Марины занимались сельским хозяйством. Самая обычная в средней полосе России профессия фермер здесь, на Колыме, была непривычной и нелепой. В краю горняков и докеров, водителей и рыбаков фермеры считались фантазерами и Дон-Кихотами.

Мальчишкам было по душе сельское приволье, нравилось возиться с животными. Новая семья парнишек педагогических новшеств не знала. Марины руководствовались истиной: «Труд украшает человека». Достаток семьи зависел от надоев молока и сбыта, от качества и разнообразия продукции, от урожая на огороде.

Со Степки и Сани, как со взрослых, никто не спрашивал, но мальчишки не ленились.

Хуже дела пошли в школе. Довольно скоро одноклассники узнали, что родители Степки фермеры, и беспричинно ополчились на Степку. В конце второй недели к нему подошел лидер класса с приспешниками и, демонстративно зажимая нос, произнес:

— Почем дерьмо для народа? — мы тут гадаем, от кого исходит такой смрад. Тебе, вонючий фермер, почаще мыться нужно.

— Закрой пасть, кишки простудишь! — отбрил наглеца Степка.

Дрались после уроков. Противников было четверо, за него заступиться некому. Сбитый с ног, Степка схватил с земли булыжник и врезал по голове главарю. Больше с ним драться не пытались. Класс: объявил мальчику бойкот. Даже одноклассницы (им-то что он сделал) обходили его стороной и воротили носы.

Парнишка по два раза в день мылся в бане, благо она своя. Елена Викторовна не могла взять в толк: что происходит?

— Ничем от тебя не пахнет! — увещевала она сына.

До зимних каникул терпел измывательства Степка. Никто в семье не ведал о творившемся в школе. Только дяде Леше рассказал он о бойкоте одноклассников. В января его перевели в другую школу, где порядки и учащиеся были попроще. У мальчишки появились приятели.

…Дядя Леша тормозит у знакомой, облупленной трехэтажки.

— Я мигом, Стопка (Степку дядя в шутку называет Стопка).

Раз в три дня они завозят полуторалитровую бутылку молока и бесплатно отдают для маленькой девочки, у которой нет отца. Степка видел ее пару раз во дворе. Кто она дяде Леше, где он познакомился с ней? Парнишка не знает и не спрашивает. Воровать нельзя, да случай особый. И Степка молчит. Выкроить бутылку молока можно без ущерба для семьи.

«Тойота» останавливается у поселкового магазина: мать наказала купить кое-что из продуктов. Степка с дядей Лешей идут к прилавку и замечают у кассы брата Саню. Перед тем груда коробок с конфетами, печеньем, хлопьями, жевательной резинкой, бутылки «Фанты». Дядя и племянник удивленно переглядываются.

В семье лакомства покупают постоянно и делят поровну. Кто послал Саню в магазин, откуда деньги?

Брат подает продавцу пятисотрублевую купюру, из-за его спины дядя Леша спрашивает продавца:

— Почему вы берете у маленького мальчишки крупные деньги?

— Он не в первый раз с такими приходит, — не теряется девушка, — в каждой семье разный достаток.

— Где ты взял деньги, урод? — трясет брата Степка.

— Мама дала, — бойко врет тот.

Месяц назад у матери пропала тысяча рублей. Сумма невелика. И она решила, что обсчиталась. Алексей Владимыч берет в руку мобильник:

— Сейчас позвоню маме и узнаю.

— Я взял у мамы в долг, — не сдается неисправимый брехун и мамин любимчик.

— Деньги положи в шкатулку! — твердо говорит Степка.

Вечером Саня прилежно моет полы на веранде.

— Бери пример, Степа, — говорит Елена Викторовна, — никто ему не приказывал. Он хороший мальчик.

«Вот, гад ползучий, еще паинькой прикидывается!» — думает старший брат.

— Хороший, когда спит зубами к стенке! — язвит дядя Леша.

3

Дядя Леша и приемный отец Степки — родные братья. Николай Владимыч старше Алексея на три года. Внешне они похожи, только у старшего пышная шевелюра, а младший щеголяет академической лысиной.

Отец немногословен, постоянно корпит над железками, что-то изобретает, совершенствует. Младший иногда хвалит;

— Золотые руки у тебя, Коля, зря учиться не пошел!

— Проживу без науки, — отмахивается отец.

Мальчик был уверен в правоте отца. По диплому дядя Леша инженер-механик, спившись, сошел с круга и тянет лямку рабочего. Зачем учился? Действительность поколебала его взгляды.

Год назад отцу дали заказ приспособить двигатель СД-240 от трактора «Беларусь» под автомобиль Зил-131. Крепеж и оснастка для мастера — плевое дело. Затруднение вызвал вопрос с маховиком. Нужно, чтобы передаточное число оборотов соответствовало техническим данным грузовика. Две недели настырный отец решал проблему методом «проб и ошибок», и ни с места.

Младший брат в работу старшего не вмешивался. Однажды вечером он зашел в гараж поточить топор и увидел хмурое лицо Николая. Узнав, над чем колдует брат, дядя Леша присвистнул и ушел. Утром он принес бумажку и отдал Николаю Владимычу.

— Вот марки маховиков, что подойдут твоему детищу.

— Попробую, — недоверчиво скривился старший брат.

Вечером хозяин дома был в хорошем настроении.

— Молодец, Леша, в самую точку попал!

«И от науки бывает толк!» — изменил свое мнение Степка.

Алексей Владимыч занимательный рассказчик, острослов.

— Зубоскал, — осуждает родственника Елена Викторовна, — ради красного словца не пожалеет и отца.

С раннего утра Степка в нетерпеливом возбуждении: он ждет отъезда отца. Тот собрался проверить травостой на покосах. Вчера соседские пацаны предложили прибыльное предприятие.

— Фермер (так звали его окрестные ребята), мы собрали в лесу большую кучу металла. Вывезти его к трасе может лишь трактор. Выручи — и ты в доле. Сумма выходит приличная.

Степка согласился. Если дома не будет отца, дядя Леша позволит взять «Беларусь» на пару часов. Так и вышло.

— Не забывай о температуре и давлении, бизнесмен, — напомнил Алексей Владимыч. Племянник кивнул головой.

По лесному бездорожью до места добирались долго. К работе приступили без раскачки. В укладке груза ребята смыслили мало, поэтому без конца окликали:

— Фермер, как уложить эту бандуру?

За час с погрузкой управились и двинулись обратно. До трассы оставалось полкилометра, и беспечный мальчишка не смотрел на приборы. По «закону подлости» патрубок, идущий от радиатора, перетерся, и тосол, охлаждающая жидкость, вытек. Двигатель мгновенно перегрелся, раздался удар, скрежет, и трактор встал, как вкопанный.

Недоумевающий Степка выскочил из кабины. В радиаторе бурно клокотали остатки тосола. Надев брезентовую рукавицу, юный механизатор начал откручивать пробку радиатора и чудом уберег физиономию. Из-под пробки вырвался столб пара.

«Закипятил!» — обожгла сознание жуткая мысль.

Степка обошел трактор справа и обомлел: пробив блок цилиндров, из стенки торчал шатун.

«Перегрел до такой степени, что шатун «братскую руку» показал, — содрогнулся мальчишка, — что теперь будет?»

Компаньоны принялись разгружать металл. Степка помчался на ферму. К счастью, отец не вернулся с покосов.

— Дядя Леша! — плаксиво начал племянник. — Угробил я трактор, блок цилиндров разворотило.

Тяжело вздохнув, дядя Леша завел крохотный Т-16, и они поехали на выручку искалеченной «Беларуси».

— Батя прибьет меня, — ныл по дороге парнишка.

— Не канючь! — оборвал его сумрачный дядя Леша. — Нечего ворон считать, надо за приборами следить.

Дядя Леша не обвинял, не упрекал. Он сноровисто отсоединил кардан от «Беларуси». Степка зацепил трос за фаркоп, и карлик Т-16 по кличке «туки-туки» потащил старшего брата на ферму.

Во дворе стоял грузовичок отца, рядом, опершись о крыло, — отец. За четыре года мальчика не наказывали физически, и сейчас он почувствовал неминуемую, жесткую порку. Бегло взглянув на трактор, Николай Владимыч увидел шатун.

Дядя Леша не стал дожидаться расспросов.

— Николай, я хотел подработать на шабашке. Упустил тосол и кончил двигатель… — Степка взмок от напряжения: дядя брал вину на себя. — За ночь я поставлю оборотный движок.

Николай Владимыч мрачно зыркнул исподлобья и ушел в дом. Мальчишка перевел дух: «Пронесло!»

После вечерней дойки развезли молоко и взялись за трактор. В три часа пацан уснул, и дядя Леша отнес его на топчан. В четыре утра подошел старший брат. В шесть — «Беларусь» застрекотала. В семь — дядя взял аппарат и начал дойку.

4

Скоро полдень. Погода выдалась безветренная, что редкость на побережье Охотского моря. Степка греется под лучами ласкового солнышка. Через час Саня принесет обед. Стадо коров братья пасут по очереди. Сегодня за пастуха Степка.

Насытившиеся, разморенные жарким июльским днем, буренки залегли в высокую траву и вяло пережевывают нескончаемую жвачку. Густой ядовито-зеленый сок стекает по вывороченным нижним губам. Природа и животные погружены в лень и истому.

Неподалеку от стада худенькая старушка собирает коровьи лепешки. Люди занимаются подобным промыслом, как правило, осенью, и сейчас у старушки нет конкурентов. Она складывает навоз в мешок и грузит его в тележку, смастеренную из детской коляски.

Стадо спокойно лежит в траве, и мальчик решает сходить к родничку напиться. Возвращаясь назад, Степка столкнулся с предприимчивой бабусей.

— Здравствуйте, бабушка. Бог в помощь!

— Бог, Бог, да сам будь не плох! — отшутилась бабушка.

— В прошлом году я вас не встречал.

— В округе полно заброшенных огородов, — собеседница протянула руку в направлении луговины, — вот мы со стариком и заняли клочок земли. Наш огород у Веселого ключа, — бабка кивнула на речушку, скатывающуюся с сопки и бегущую к Охотскому морю.

— Где дедушка, почему в одиночку собираете?

— Слег Матвеич, ревматизм скрутил. Почитай сорок пять годков на Колыме, вся жизнь прошла. Хвори и вылазят.

Она на минуту замолчала, собираясь с мыслями. Парнишка не перебивал старого человека.

— Покупать удобрения в магазине нам, пенсионерам, не по карману, вот и приспосабливаемся всяк по-своему.

— Я помогу вам.

Степка докатил тележку до дороги и вернулся к стаду.

Идея пришла в голову мальчика вечером, когда развозили молоко. Он вкратце объяснил задумку дяде Леше.

— Спешите делать добро! — ни к селу, ни к городу изрек тот. Пацан ничего не понял и спросил:

— Не въезжаю в тему, зачем вы это сказали?

— Не я, умные люди сказали это тысячу лет назад.

Назавтра, выкроив полчаса, Степка сбегал к огородику старушки. Две сотки песчаной почвы были разделены мелиоративной канавкой. Картофель аккуратно прополот и окучен — приближалась пора цветения. Степка потрогал ветхие столбики ограды и огляделся. Вокруг сотни невозделанных, брошенных огородов. Потревоженная земля, с которой содрали защитный покров — торф и растительность, зализывала раны сорняками. Десяток лет назад люди рьяно распахали окрестные сопки под огороды, затем ретивость схлынула, и землю забросили. Человек испохабил ее и отшвырнул, как окурок (выкуренную сигарету).

Вечером, перед дойкой, Степка и дядя Леша набрали двадцать мешков навоза и погрузили в маленький трактор «туки-туки».

— Тонна с лишним, — прикинул дядя Леша, — в каждом мешке не менее шестидесяти килограммов. Откроешь борт и скинешь.

Подъехав к жалкой кучке навоза, которую собрала и заботливо укрыла травой старушка, мальчик улыбнулся: «Спешите делать добро!» — ушлые были в древности мудрецы. Прямо в точку.

Он выгрузил и стащил в кучу тяжеленные мешки, постоял, представляя изумленную физиономию старенькой владелицы огорода, и запрыгнул на сиденье трактора. При резко отжатом сцеплении коробка передач заскрежетала и Т-16 застрекотал к ферме.

…Вжииик! Легкое вращательное движение острого, как бритва, ножа, и жабры летят в ванну с отходами. Вжииик! Тушка рыбины распорота до хвоста. Ястыки с икрой уложены в эмалированный таз, внутренности — к отходам.

Вжииик! Столовая ложка выскребает становую жилу кеты и пятикилограммовая тушка грузно шлепается в чан с водой.

Степка досконально знает, что кету промоют и на носилках вынесут во двор, отгороженный от улицы глухим, трехметровым забором. Хозяева усадьбы не любят посторонних глаз. Затем рыбу уложат в брезентовые чаны и засыплют солью.

Чаны подвешены на деревянных каркасах, врытых в землю. После того, как чан наполнят, его раскрепят щитом с грузом-гнетом. Процесс посола закончен, через несколько недель лосось созреет и превратится в готовую продукцию. Зимой хозяева продадут рыбу оптовикам и станут готовиться к следующей путине.

Идет пора рыбалки, заготовки рыбы и икры. Отец Степки подходит к заготовке лосося по-хозяйски расчетливо. Ему не с руки обзаводиться снастями, экипировкой, лодками, выбивать уловистый участок, платить за лицензию. Проще отдать знакомому рыбаку сына и брата на десяток дней в рыбообработчики. За их труд хозяин сочтется рыбой и икрой.

Николай Владимыч завез сына и брата на Олу, поселок на побережье. «Ойла» на языке орочей-эвенов «много рыбы» и действительно рыбы здесь невпроворот.

— Нет в тебе, Коля, поэзии, романтики рыбалки, — шутливо укоряет младший брат старшего, — посидеть на зорьке с удочкой, заварить ухи на костерке, выпить стаканчик…

— Баловство, — не желает ввязываться в дискуссию Николай Владимыч, — день год кормит.

Раннее утро. Рыбообработчики смертельно устали и всех морит сон. Куча кеты-сырца убывает медленно. Не помогает даже крепчайший чай. Еще усилие — и можно отправляться на боковую. Завтра ночью кету не привезут. Понедельник — «проходной день» для лососей, рыбалка запрещена повсеместно. В понедельник лосось свободно поднимается к верховьям реки и нерестится — откладывает икру для выведения потомства. Хозяин и его подручные не хотят обострять отношения с рыбинспекцией, поэтому понедельник — выходной для всех.

В обед племянника расталкивает дядя Леша.

— Ночь впереди. Пообедаем и сходим на реку.

Верно. Неделя пролетела одним днем. Каторжная работа ночами, тяжелое забытье днем. Он не видел хода кеты, не поймал ни одного лосося. Сотни и сотни рыбин «нашкерил» мальчишка, десятки килограммов икры «напопрол», но рыбины пойманы другими.

Давно не было дождей, и Ола значительно обмелела. Мальчик и дядя Леша спускаются вниз по реке к ее устью. На галечных отмелях, откосах Олы мириады рыбьих скелетов. Лосось — особая рыба. Вылупившиеся из икринок мальки следующей весной уйдут в море, потом затеряются в просторах Тихого океана. Они вырастут вдали от родных рек, станут взрослыми, зрелыми особями и вернутся на исконные нерестилища. Отметав икру, щедро полив ее молоками, они дадут жизнь следующему потомству и погибнут. Старое уходит и дает дорогу новой жизни.

За разговором с дядей Лешей время проходит незаметно. У дельты река делится на рукава. В рукавах ямы и омуты, где красная рыба «опресняется». Она несколько лет процеживала через жабры морскую воду, и сейчас ей необходимо «опресниться» — привыкнуть к пресной воде. В прилив лосось заходит в ямы, где морская вода смешивается с пресной, в отлив уходит в море, и так несколько раз.

Приходит время, и инстинкт командует: иди. Ничто уже не в силах остановить рыбу, она рвется к верховьям и протокам. Лосось скользит в прозрачной глубине реки и в кровь раздирает бока об острые камни перекатов. В устьях рек его караулят стаи нерп, по берегам сторожит добычливый медведь. На плесах и ямах рыбачат официальные и неофициальные браконьеры, на перекатах поджидают пацаны с «кошками». Трудно дается красной рыбе выведение потомства.

До берега осталось полкилометра, когда спутники, продравшись сквозь густой кустарник, вышли к реке, и, мгновенно попятившись, нырнули в лесную чащобу.

На песчаной косе, напротив ямы-омута, стоял трактор «Беларусь». За фаркоп застроплены фалы — концы верхних и нижних подборов невода. В кутке не плавало, а проще сказать, переваливалось месиво рыбы. У невода с тупым безразличием на мордах трудились браконьеры. Один сидел на чурбаке и держал в руках полиэтиленовый пакет-вкладыш, остальные по очереди подходили к кутку. Выхватывали дергающуюся тушку, ополаскивали и на ходу вспарывали брюхо. Ястыки с икрой клали в пакет, огромную рыбину отбрасывали в кусты. В лучшем случае на вонючий склад придут полакомиться медведи, в худшем — лосось будет гнить и отравлять берега и реку.

Браконьеры набили руку в «работе» и действовали безошибочно. Они выхватывали из невода самок, самцы — не нужны. Хищники «работали» по икре, им не было дела до выброшенной тоннами рыбы.

— Уходим! — приказал дядя Леша. — Меньше знаешь — дольше проживешь. Дело поставлено с таким размахом, что случайного очевидца «шлепнут», не задумываясь.

Спутники, крадучись, миновали браконьеров и двинулись дальше.

«Смешно и жутко сказать, — размышлял Степка, — мы ведь были в шаге от смерти. Все гораздо проще, чем в триллерах!»

— Несмотря на тысячелетия прогресса, в сущности своей человек остался зверем. Одержать победу над звериным началом, возобладать над ним духовно. Вот что делает высокоорганизованное животное человеком, — озвучивает мысли дядя Леша.

5

Заливистый свист несется над фермой, собаки поднимают оглушительный лай. Елена Викторовна пьет чай на веранде. Она ставит чашку на стол и недовольно говорит сыну:

— Степа, угомони собак и скажи дружкам, чтобы не свистели возле дома, как на разбойничьей сходке!

Степка поднимается из-за стола и спешит к воротам.

— В Испании жители одной из горных провинций переговариваются с помощью свиста на больших расстояниях, — пускается в разглагольствования дядя Леша.

— Слава Богу, мы не в Испании, — морщится Елена Викторовна.

Трое поселковых пацанов стоят возле потрепанных «Жигулей».

— Привет, Фермер!

— Привет!

Прогресс есть прогресс. Совсем недавно, по словам дяди Леши, заветной мечтой мальчишки был мопед, его сменил мотоцикл, сейчас ребята из пригородов объединяются в группы по три-четыре человека, покупают или воруют изношенные автомобили и гоняют по лесным и объездным дорогам.

— Фермер, — обращается к Степке один из ребят, — и у нас на «Москвиче» коробка передач накрылась. Не включается и не выключается.

— Выжимной подшипник посмотрите.

— Смотрели, — лицо собеседника перекашивает кислая гримаса, — причина не в подшипнике.

— Синхроны, — подсказывает Степка.

— Гадать на кофейной гуще бесполезно, — шмыгает носом пацан, — ты бы глянул. Вдруг коробку и снимать не стоит.

— Времени нет, — отнекивается мальчишка, — готовимся к сенокосу, со дня на день отчалим в тайгу.

— Одним глазом, — ноют парнишки, — рассчитаемся по-свойски.

— Лады, — соглашается Степка, — завтра после обеда приезжайте за мной и к шести вечера привезете обратно.

Просители согласно кивают и усаживаются в «Жигули».

Отношения с поселковыми ребятами у Степки хорошие. Они перед ним нос не дерут, приглашают на рыбалку, на футбол, зато мучают просьбами: привари то, отремонтируй это, проконсультируй. Ему, в свою очередь, приходится обращаться к дяде Леше.

Алексей Владимыч, как и отец, мастер от скуки на все руки. Недавно он выковал в небольшом переносном горне фигурные решетки для клумбы с цветами. Получилось настолько оригинально и красиво, что подруги Елены Викторовны приезжали и любовались изделием кузена-самоучки.

Дядя Леша в совете не откажет и поможет. Одна беда, когда ему изменяет чувство меры, он пускается в разгул. Запой длится по неделе — туши свет!

С одноклассниками — сложнее. Класс четко расслоился на бедных и богатых. Ребята из богатых небрежно курят в туалете дорогой «Парламент», девчонки, надув губки, листают «Караван», «Космополитен»… Вот и вся разница. Выходят к доске отпрыски «новых русских», и спесь с них слетает, как пожухлый лист под октябрьским ветром.

Взять самое простое. Осенью прошлого года поехали всем классом за город. На природе решили разжечь костер. Что вытворяли «продвинутые» придурки, словами не опишешь! Они навалили в кучу корье-дубье, мокрый лишайник, зеленый стланик, гнилые пеньки, трухлявый валежник и принялись поджигать древесный хлам. Толку — ноль целых хрен десятых.

Но сколько было на переменках разговоров об участниках передачи «Последний герой»! Со знанием дела, авторитетно юные экстремалы судили о действиях и просчетах «героев». Болтуны со смаком произносили: «Держался молодцом, экстремум, на грани отчаяния», взять их самих, так ни петь, ни рисовать.

Посмеялся над «экстремалами» Степка и в два счета распалил костер. Эх, жаль, Светка не видела!

Мальчик грустнеет. Со Светкой не везет. Все одноклассники давно выросли, даже девчонки в классе выше его ростом. Ровесники ходят на дискотеки, собираются на вечеринках, влюбляются и страдают, знакомятся и расстаются… Его даже из-за парты не видно, кто на него обратит внимание…

— Подрастешь, — уверяет дядя Леша. Его бы слова до Бога. Пока остается ждать у моря погоды и меряться у дверного косяка.

Мысли возвращаются в прежнее русло. «Экстремалы» болтают о выживании. Хорошо. Да кто из них испечет хлеб, починит мотор от бензопилы, лодки, автомобиля?! Кто подоит козу, корову, приготовит сметану, масло, освежует, разделает тушу?! Кто вспашет, заборонит землю, обточит деталь на станке, приварит один кусок металла к другому?!

— Мы школьники, — мигом открестятся теоретики-демагоги.

Так попади он с ними на необитаемый остров, кто выживет?!

…Молоденький сержант ГИБДД опешил при виде огромной скирды высотой с двухэтажный дом, воздвигнутой на полуприцепе КамАЗа. Он растерянно вертел в руках документы, и в голове лихорадочно прокручивал допустимые габариты груза, разрешенные ПДД.

Милиционер замялся, ничего путного на ум не шло. От КПП подошел средних лет майор и поздоровался. Бегло оглядев огромный воз, водруженный на машину, он хмыкнул:

— Лет пятнадцать, кажется, как не возят тюки сена с такой укладкой. Перевелись умельцы.

— Не меньше, — согласился Николай Владимыч, — сельское хозяйство в развале, кто столько в одиночку накосит, запрессует, погрузит, вывезет?

Майор согласно кивнул головой и приказал сержанту:

— Пропустите!

Машины на объездной дороге боязливо жались к обочине при виде нестандартного, необычного автопоезда. Удовлетворенная улыбка играла на губах Степки: они с отцом здорово удивили и профессионалов, и автолюбителей.

6

Сенокосный стан разбили на месте стоянки лесорубов. Лес в окрестностях вырубили, и вальщики уехали на другие участки. Николай Владимыч с хозяйской дотошностью обследовал округу и взял на заметку:

— Лесорубы оставили много металлолома, нужно погрузить и сдать в городе. Глядишь, солярку оправдаем.

На полевой стан притащили жилой вагончик, перегнали технику, привезли продукты, забросили людей. На период сенокоса Марин скооперировался с фермером Луневым. Тот выделил для работы комбайн, передвижной вагончик, трактор «Беларусь», пену-волокушу, рабсилу. Свою долю сена каждый вывозил сам.

В первый день дядя Леща осмотрел местную речку и сказал:

— Стопка, здесь водится хариус. Вечерком попробуем порыбалить на «мушку», погодя — «корабликом» на стремнине.

Домовитый отец нашел в луже и притащил асбоцементную трубу.

— От грязи очисти, — наказал он сыну. — Установим трубу, как вытяжку, на печь-буржуйку. Потом ее домой увезем.

Переночевать отец остался на стане. Поужинав, двое рабочих Лунева, отец, Степка, дядя Леша уселись с кружками чая на топчанах и травили баланду. Раскаленные бока печки рассеивали мрак малиновым светом, на столе теплилась керосиновая лампа.

Внезапно раздался ужасающий грохот, огромный столб пыли и дыма взметнулся к потолку. Вода из опрокинувшегося на плите чайника превратилась в пар, который скрыл происходящее из вида. Лампа на столе мгновенно погасла.

— Помогите! — верещал рабочий компаньона под столом.

— Спичку зажгите! — орал в темноте Николай Владимыч.

— Ничего не зажигайте! — молили из-под стола. — Нас выживают с покоса, печь заминировали, нас перестреляют!

В углу чертыхнулся дядя Леша и чиркнул спичкой. Слабое пламя едва пробило густое облако пыли, дыма и пара. На соседних нарах рабочий Лунева выругался:

— Черт возьми, осколком лоб рассекло!

— Пошарю на полке, отыщу свечку и посмотрю, — отозвался дядя Леша, и в углу зашуршало.

— Никто больше не пострадал? — спросил отец.

— Я в порядке, — ответил Степка.

— Меня, меня придавило, — канючил жалобный голос под столом, — сдвинуться не в силах.

Загорелась свеча. В ее зыбком, колеблющемся свете бесформенная тень Николая Владимыча нырнула под стол.

— Что ты хнычешь, паникер, твою мать! Бестолочь плешивая! Ножкой табуретки придавило полу твоей спецовки, на табуретке сидел я. Привезут кретинов и расхлебывайся с ними! Террорист!

Наконец, зажгли «керосинку», и присутствующие вопросительно переглянулись: «Что произошло? Что взорвалось?» Дядя Леша перевязал лоб рабочему Лунева и присел у печки.

— Мужики, что за дела? Трубы нет, она исчезла!

Отец подошел к буржуйке, труба испарилась.

Вдруг беспричинно, взахлеб рассмеялся дядя Леша. Слушать истерический смех было жутковато.

— Ты не погнал? — участливо осведомился брат. — Со слабонервными бывает.

Алексей Владимыч с трудом подавил рыдающий смех.

— Труба…

— Что — труба?

— Она асбоцементная, предназначена для мелиорации, нагревать ее нельзя. Она взорвалась и рассыпалась в пыль при такой высокой температуре на манер шифера, брошенного в костер.

— …Плохо быть бестолковым, — лукаво произнес дядя Леша. «Ланд Краузер» остановился посредине скошенного поля, из машины вышли трое и направились к перелеску. В окрестностях полно ягод и грибов. Сюда нередко приезжали сборщики даров природы.

— Два дня как прекратились дожди. Джип наглухо засядет в раскисшем поле. Если «Краузер» остановился, ему конец, и понадобится трактор-болотник. Вот нам и шабашка!

Часа через три к автомобилю пришли владельцы. Джип долго буксовал, утопая все больше, пока не сел на днище. Три понурые фигуры направились к балку сенокосчиков.

К костру подошли мужчина, женщина и подросток.

— Мужик, — обратился мужчина, — я вряхался по уши. До трассы двенадцать километров, и вряд ли кто сюда поедет по бездорожью. У вас болотник, дерните мой джип. За ценой не постою, у меня и водка есть.

— Присаживайтесь к костру, попейте чаю с нами. Потом я поеду вас вытаскивать.

Пришедшие уселись у огня, налили чаю в закопченные кружки, женщина брезгливо протерла платком кружку сына и свою. Попивая крепчайший чай, дядя Леша обратился к подростку;

— Школьник, наверное?

— Да, в лицее учусь.

— Кем хочешь стать, когда вырастешь?

Мальчишка с ответом не задержался.

— Я в грязи, как вы, копаться не стану, пойду в депутаты.

Его отец одобрительно крякнул. Мать ласково взглянула на сына. Дядя с племянником вытаращились на избранника народа.

— Чтобы стать депутатом, надо добиться уважения, доверия народа, — произнес Алексей Владимыч, — депутат должен быть ученым человеком, законотворчество — трудное дело.

— Чепуха! — отмахивается подросток. — На депутата работает куча помощников, секретарей-референтов. Добиться доверия не сложно: хорошая программа, побольше обещаний и народ-быдло побежит за тобой. Депутаты правят стадом дураков.

— Значит, я, дурак, обязан вытаскивать твой джип?

— Вам заплатят за работу, выпьете, — кривится пацан.

— Где он учится, кто его воспитывает? — осведомился дядя Леша у родителей.

Предки не чувствуют смущения.

— Юношеский максимализм, сейчас все дети таковы.

— Трактор неисправен! — рубит дядя Леша. — Идите к трассе и ищите тягач. Почему вы обращаетесь к скоту и дураку.

— Вы полчаса назад ехали на нем! — протестует женщина.

— За это время он сломался, идите с Богом, скоро стемнеет.

Мужчина с ненавистью глядит на него и поднимается.

— За что они презирают нас? — спрашивает Степка.

— Обворовывали нас и над нами издеваются, — бурчит дядя.

Миниатюрный японский грузовичок «Тойота» выполз из разбитой грунтовки к вагончику и остановился. Из машины вылез мужчина в камуфляже и следом (сердце у мальчика екнуло!) та самая девочка, красавица-наездница. Они подошли к сидящим у костра и поздоровались. Сенокосчики ответили.

— Каким ветром, Виктор Ильич? — спросил дядя Леша.

— О, Леша! — обрадовался знакомому мужчина. — Я купил для дочери лошадь, и нужно сено. Лошадь съедает его в два раза больше коровы. Я занимаюсь рыбой, и косить траву моим людям не с руки. Вот обращаюсь к вам.

— Виктор Ильич, без разрешения много сена не продадим. Я дам вам на пробу сорок тюков. В Магадане заедете к брату на ферму и столкуетесь о большей партии.

— Добро, и то хлеб. Где грузимся?

— Я с рабочими отремонтирую пресс-подборщик. На поле поедет племянник, он покажет, где грузиться.

Степка влез в кабину и уселся рядом с чудесной девочкой. Он не дышал и не шелохнулся, чтобы не задеть ее ненароком.

— Я вас часто вижу, когда вы катаетесь на лошади по объездной дороге. Лошадь очень красивая, — осмелился обратиться Степка.

— Я езжу на Каве в тех местах, — согласилась восхитительная наездница, — вашу ферму помню. У вас злые собаки и стадо.

— У нас молочная ферма, а собаки помогают пасти коров.

— Степа, меня зовут Ира, и у меня просьба. Моя кобылка привередлива, прямо гурманка. Выберите, пожалуйста, для нее сено позеленее. Она любит зеленое и душистое.

— Постараюсь.

Грузовичок выехал на поле, где длинными, плотными рядами стояли тюки сена.

— Откуда начнем? — обратился к мальчику водитель.

— Я пойду впереди машины и укажу, какие тюки брать. — Мальчик взмок от усердия, выбирая лучшее сено. Когда «Тойоту» загрузили, девочка сказала:

— Спасибо, Степа, за старание. Когда кончаете сенокос?

— Недели через две.

— Я обязательно заеду навестить вас, дам проехаться на Каве. Она добрая и ласковая лошадь донской породы. До свидания!

Мальчишка долго смотрел вслед уползавшему грузовичку. Вот бы до приезда Иры на ферму подрасти немного!

— Ох, и хороша она у Виктора Ильича, — промолвил вечером дядя.

— Дочка? — спросил Степка.

— Господи, твоя воля! Лошадь, голова садовая! Дурь из тебя прет, как зерно из сопревшего мешка.

7

Закончилась сенокосная страда, и племянник с дядей вернулись к повседневной работе. Виктор Ильич с Ирой за сеном не приезжали.

«Может позже подъедут», — тешил себя надеждой мальчик.

Сено охотно раскупали другие фермеры. Не каждый имеет достаточно техники, средств и рабочих, чтобы заготовить его самостоятельно. Марины в этом году накосили, запрессовали сена вдвое больше прежнего. Однажды, когда с матерью рассчитались за очередную партию сена, сын поинтересовался:

— Мы не много продаем?

— У меня все рассчитано, нам останется с запасом.

— Мужчина из соседнего поселка просил оставить для лошади.

Елена Викторовна вопросительно взглянула на Степку.

— Ты откуда их знаешь?

— Они приезжали на сенокос, купили немного сена. Мужчина был с девочкой-дочкой.

— От таких девочек держаться нужно на расстоянии пушечного выстрела. Ненормальных нужно изолировать.

— Что она натворила?

— Дурочка наложила на себя руки.

— Она умерла, — похолодел мальчик.

— Повесилась. Нашла из-за чего. Ты тогда в тайге был и не слышал об этой истории. У девчонки заболела лошадь. С ветеринаром опоздали, и лошадь пала. Дуреха неделю горевала по ней, как по родной сестре, потом написала предсмертную записку, что жить не может без нее, и вздернулась. Идиотизм! Расти, силы вкладывай в такую непутевую, она и выкинет номер!

Сердце у мальчишки оборвалось, запершило в горле, глаза набухли слезами. Он выскочил на крыльцо и бездумно зашагал в сторону леса. Из глаз катились слезы, тело содрогалось от рыданий, голову раскаленным гвоздем жгла неотвязная мысль: «Господи, зачем ты забрал жизнь у того, кто только ее начал!»

На плечо легла крепкая рука.

— Стопка, ты с какого перепугу едва меня не затоптал? — заметив слезы на глазах племянника, дядя участливо спросил; — С поселковыми пацанами дрался?

Степка отрицательно мотнул головой.

— Отчего мокроту разводишь?

Рассказ мальчика был сумбурным и несвязным. Дядя Леша ухватил суть, поднял высоко голову и прищурился на заходившее солнце.

— Знаешь, дружок, в твоей жизни будут потери и приобретения. Я желаю, чтобы последних было гораздо больше. Первая любовь, словно корь у малыша. Каждый проходит через нее. Ты поплачь, поплачь, станет легче. Мужчины иногда тоже плачут.

Он повернулся и, тяжело ступая, пошел к стаду.

Жизнь на ферме не сахар. Горе лечит не только время, но и тяжелый ежедневный труд, не отпускающий много времени на жалобные вздохи и скорбные мысли. Боль притупилась.

— В работе все пройдет, — приговаривал дядя Леша.

Лишь по ночам мальчик явственно вспоминал ореол пышных волос над головой чудесной наездницы, прекрасную, скачущую во весь опор, лошадь и присказку дяди Леши: «Нет ничего прекрасней клипера под всеми парусами, скачущей лошади и танцующей девушки».

Подошло к концу короткое, как стометровка у спринтера, колымское лето. Ночи стали темными и прохладными, рассветы багровыми и росистыми. Утки на соседних озерах готовили птенцов к первому перелету на далекий юг. Из ягод осталась брусника.

Работы у дяди Леши и Степки прибавилось, магаданцы возвращались из отпусков, и число клиентов росло. Алексей Владимыч захандрил. Он не подшучивал над Степкой, они перестали завозить бесплатное молоко девочке. Мужчина после работы покупал чекушку водки и пил в одиночку.

В один из вечеров племянник зашел в комнату к подвыпившему дяде Леше и спросил без обиняков:

— Дядя Леша, когда «синячить» прекратишь?

— Муторно мне. Стопка. С юных лет до седин занимался я техникой, и только сейчас осознал, что предназначение мое — животные. Не знаю почему, но я очень хочу иметь лошадь! Увы, это невозможно. Я прошел свою жизнь по чужой дороге и пришел к печальному финалу. Горестно и тяжко на душе, даже каторжная «пахота» не спасает.

Не все понял мальчик, лишь одно твердо уяснил: трудиться нужно не ради денег, надо, чтоб к работе лежала душа.

В тот день с утра все пошло наперекосяк. Дядя Леша переварил творог, запнулся и опрокинул ведро с утренним удоем, ветврач за отсутствием отца и матушки взгрел его за беспорядок в сепараторной.

Дядя Леша демонстративно вытащил бутылку водки и к вечеру был пьян как сапожник. Степка обмер со страха. Дело принимало скверный оборот. Алексей Владимыч буровил несусветную чушь, кому-то угрожал, с кем-то спорил. Родителей нет, кто сядет за руль и повезет молоко! Конкуренция в борьбе за клиентов жесткая. Если они не привезут заказы, будет скандал. Он «подставит» дядю Лешу, а тот столько доброго сделал для племянника.

Степке четырнадцать, да и ростом он не вышел. Сядешь за руль, и первый сотрудник ПДС стопорнет. Центр города — не лесные и проселочные дороги. На принятие решения отводились минуты. Попадется Степка, и не миновать жестокого наказания.

Степка решился. Наемный рабочий возился в коровнике и ничего не видел. Вдвоем с Саней затолкали дядю Лешу на заднее сиденье, молочную продукцию положили в багажник. Предстояло объехать четырнадцать клиентов. Не первый год мальчик в «штурманах». Он внимательно прочел листок заказов, выбирая оптимальный и безопасный маршрут движения.

— Не всегда самый краткий путь самый лучший, — поучал дядя, и сегодня племянник был с ним согласен.

Город окутала тяжелая, предосенняя темнота. Снопы света фар встречных машин пронзали лобовое стекло и оставались позади.

«Может мне и повезет, — рассуждал мальчишка. — Недавно я читал, что в Сан-Франциско шестилетний карапуз благополучно пересек мегаполис и достиг места назначения. Здесь — Магадан, мне — четырнадцать».

Первые семь заказчиков жили на окраине, и здесь все прошло без сучка, без задоринки. «Мелкий» Саня караулил автомобиль. Степка разносил по квартирам молоко, творог, сметану.

— Полдела сделали, — облегченно вздохнул подросток, выводя «Тойоту» на трассу. Здесь тоже имелась хитрость. К трем клиентам, живущим в центре, можно было пробраться по дворам. Машина долго петляла по узким подъездным дорожкам, проулкам и своего достигла. Степка выполнил еще три заказа.

Прокололись на предпоследнем клиенте. Степка выходил из подъезда с пустым пакетом, когда неподалеку остановился УАЗ ПДС, и оттуда вылез здоровяк-сержант. Степка подбежал к задней дверце и заслонил окошко.

— Эй, пацан! — крикнул ему милиционер. — Где отец? Вы почему автомобиль в неположенном месте припарковали?

— Мы к родственникам в восемнадцатую квартиру приехали, — нашелся с ответом Степка, — сейчас уезжаем.

— Времени нет вами заниматься, — брюзжал сержант. — Газон затоптали, детскую площадку загадили. Я вам покажу родственников. Мигом дергайте отсюда!

Он исчез в подъезде. Тотчас во тьме пропала «Тойота». На заднем сиденье тяжело сопел дядя Леша, зато на душе у мальчика было легко и светло. Он выручил друга. «Мелкому» Сане брат купил мороженое, чтобы не распускал язык.

— Долго сегодня ездили, — недовольно произнесла вернувшаяся домой Елена Викторовна, — случилось что-нибудь?

— Колесо меняли, покрышки никудышные, — не моргнув глазом солгал сын, — покупать новые необходимо.

— Одни расходы с машинами, — скорбно поджала губы матушка, — горючее, запчасти, резина, налоги. Никаких денег не напасешься. Где Алексей?

— У него голова болит, спать пошел.

…Спокойно дышит во сне Степка. Снятся мальчику знаменитые чайные клиперы с наполненными ветром белоснежными парусами. Грезятся табуны прекрасных лошадей. Он подарит одну из них дяде Леше, когда подрастет. Волшебным видением приходит во сне красивая девочка с распущенными волосами…

А впереди целая жизнь.

17.10 – 29.11 2005 г.

Золотинка

Повесть

1

Гигантской допотопной черепахой драга выползла на песчаную отмель и обсохла, не сумев вернуться в родную стихию. Ковши транспортера в последнем усилии вгрызлись в подошву дюны и завязли в ней. Разрушенная промывочная установка угрюмо маячит среди галечных отвалов, не дождавшись прихода воды. Жизнь на плавучей фабрике замерла навсегда!

Я давно хотел осмотреть драгу, но мешал запрет отца. В окрестностях бродят оголодавшие за зиму медведи, которым сложно прокормиться в начале колымского лета. Звери стали непредсказуемы, и встреча с ними небезопасна.

С утра предок с опробщиком ушли на вскрываемый полигон проверить содержание золота, и я немедля отправился к брошенной промустановке. Артель наткнулась на нее случайно. Пески здесь промыли в конце пятидесятых годов, никто не помнит о списанной и оставленной в тайге драге.

Любопытство пересиливает страх перед косолапыми, я подбадриваю себя мыслью, что медведь днем на человека не нападет. На полевом стане скука. Взрослые работают по двенадцать-четырнадцать часов, я жалею, что навязался с отцом в командировку.

Неутомимо палит раскаленное солнце. В отличие от прохладного дождливого побережья +30°–35° на Колыме — постоянное явление. Вдоль заросшей тропинки столбиками застыли евражки, сложив лапки, точно монахи-капуцины. В тополиной рощице отсчитывает годы неугомонная кукушка. Плотное облако комаров колышется надо мной, и я нащупываю в кармане флакончик дэты.

Приближаюсь к проржавевшему, обветшавшему судну. Внезапно на нем раздаются глухие металлические удары. Кого, с какой целью сюда принесло? Обогнув драгу, крадусь вдоль борта в густом ольховнике. Звуки ударов затихают, и охрипший мальчишеский голос спрашивает:

— Всю заплату срубать?

— Всю! — категорично подтверждает тенорок. — Тут работы непочатый край. Стыки сваренных труб, броня скруббера, заплаты, палуба…

— Я два пальца себе раскровянил, — понуро извещает обладатель хриплого голоса и умолкает.

Поднявшись по склону отвала, я нахожусь на уровне палубы драги. Осторожно раздвигаю ветви ольховника. Странная картина предстает передо мной.

Четверо подростков самозабвенно трудятся над проржавевшей обшивкой плавучей фабрики. Они вооружены молотками, зубилами, ножовкой по металлу и прочим слесарным инструментом. Девчонка с ярко-рыжими волосами, повязанными косынкой от пыли, с бледным худеньким личиком старательно скребет и шаркает рифленую палубу судна. В ее руках — металлическая щетка из распущенного троса и метелка.

— Ржавчину до блеска выскребай! — командует худенький, заморенный подросток с прилипшей к губе папиросой. Он выхватывает у девочки щетку и деловито елозит по решетчатой ржавой палубе. Симпатичная девчушка кротко лупает глазами и согласно качает головой.

Шкет, обладатель тенора — видимо, вожак, и остальные беспрекословно подчиняются ему.

Светловолосый крепыш срубает зубилом наваренную на трубу заплату. Кучерявый брюнет бережно выскребает и собирает в ковшик песок из невидимой щели. Вожак, чертыхаясь, пилит ножовкой трубу. Подростки на вид мои ровесники.

Подгонять никого из компании не приходится. Каждый работает усердно. Блондин, в очередной раз угодивший молотком по пальцам, не издает ни звука. Чернявый археолог с непостижимым упорством извлекает песчинки из щели. Девчушка отирает капли пота, беспрерывно скребет и метет рифленый металл.

— Попить бы! — самой себе жалуется она.

Шкет, с завидным упорством выпиливающий стык труб, соглашается;

— Перекур, пацаны!

Ребята рассаживаются на палубе, с удовольствием пьют воду из фляг, вкусно умываются. Напившись, они подставляют лица налетевшему прохладному ветерку и блаженно замолкают.

Молчание нарушает худенький брюнет, обращаясь к главарю:

— Пашка, может, здесь и нет ничего? Без малого полвека минуло: дожди, снег, ветер! Вдруг смыло его?

— Чепуха! — категорически отмахивается Пашка. — Золото воды не боится, оно никаким дождям не поддастся!

— Намыть бы стакан? — мечтательно улыбается девчушка.

— Золотинка… стакан… Губу раскатала! — поддевает Пашка. — В стакане килограмм золотого песка, прикинь! В бутылке из под шампанского восемнадцать килограммов. Нам бы подфартило патрон шестнадцатого калибра намыть. Четко выверено, в гильзе сто сорок граммов.

— Леша, давай я тебе палец перевяжу, — обращается девочка к подростку-блондину. — Болеть меньше будет, и грязь не попадет.

Она достает из кармана спортивных брюк кусочек чистой ткани и бинтует размозженный палец.

— Пашка! — не отстает от вожака мнительный брюнет. — Вдруг до нас драгу чистили?

— Кто сюда попрется, Толик, — укоризненно наставляет маловера Пашка. — Акимыч случайно наткнулся на нее. В округе старожилов не осталось, чтобы помнили о заброшенной драге! Не доставай меня!

— Я ничего, просто… — сконфуженно пасует Толик.

— Просто, — передразнивает приятеля вожак. — На прииске Гастелло заброшенная драга две зимы поселок кормила. Люди сидели без работы и без денег, ловили петлями зайцев, куропаток, — патроны не на что было купить. Зимой на лыжах ходили к драге, привозили на санках соскобленный песок и дома, в тазах, мыли.

Золотинка и Лешка вполголоса переговариваются о чем-то. Вожак отбрасывает окурок и командует:

— Кончай ночевать, к барьеру!

Долго наблюдаю за копошащимися подростками, и меня осеняет: «Золото тяжелый металл. Забившись в микроскопическую щель, оно будет лежать там, сколько угодно. Догадливые (возможно, взрослые подсказали?) ребята приспособились добывать драгоценный металл из труднодоступных мест таким оригинальным способом. Вроде и криминала нет…»

Отползаю за гору отработанного песка. Показываться «хищникам» — так называют людей, моющих пески без разрешения, не стоит. В горячке обвинят в подсматривании, обзовут стукачом, изобьют. «Хищникам» придется покидать добытчивое место. И все-таки подростки совершают уголовное преступление! Жаль.

2

Вечером уставший до смерти отец возвращается с полигона. Он умывается, наспех ужинает в столовой и уходит к рации. Предок входит в комнату, когда я уже дремлю.

— Костя! — окликает он. — Не спишь?

— Нет еще, — я щурюсь на лампу.

— Золото не отходит по плану, — скребет карандашом в затылке отец. — Недотепа-горняк нужные карты с собой не захватил, придется смотаться на денек в поселок, на базу. Развеешься. Осточертело в глухомани?

Компания подростков заинтересовала меня, я решил последить за пацанами, понаблюдать за их деятельностью. От вчерашней хандры не осталось и следа.

— Езжай, я останусь.

Удивленный предок взирает на меня.

— Однако… Утром выезжаем, и, пожалуйста, без возражений!

Дорога, проложенная в долине, просматривается на десяток километров. То есть сама дорога не просматривается, ее выдают огромные клубы пыли, вздымаемые проходящими машинами. Выехал автомобиль из поселка и безоглядно убегает от липкого беспросветного облака, шлейфом несущегося следом.

При въезде в полуразрушенный поселок меня в очередной раз изумляет будничная для местных жителей картина, к которой я никак не могу привыкнуть. Три пожилые женщины и двое стариков деловито промывают золотоносные пески. Тетки шуруют граблями, отбрасывая камни и гальку, мужчины льют в проходнушку воду.

В двух шагах от старательниц покосившаяся хибара, из трубы вьется задорный дымок. Для постороннего человека картина странная и необычная: женщины словно картошку пропалывают в центре полуразрушенного поселка, рядом с дорогой.

Отец высаживает меня в центре поселка и уезжает в контору. Я плетусь по пыльной безлюдной улице и размышляю, чем заняться до вечера. В первую очередь нужно принести воды, попить чаю. Потом время покажет.

Я мучаюсь с капризным замком, вдруг дверь квартиры напротив раскрывается. Мать честная, вот так номер! В дверном проеме — парень из старшей группы. Встретиться с собратом по спорту в брошенном поселке, глухой тайге — фантастика!

Он изумлен не меньше меня.

— Салют, Костя!

— Привет, Глеб! Какими судьбами здесь?

Глеб кривит рот.

— Утром подъехал, — он машет рукой. — На заработки. Баксы нужны.

— Я сейчас заварки, сахару соображу, чайку заварим, — предлагаю я. Земляк соглашается.

…— Никому! — Глеб поднимает указательный палец вверх и морщится. — Чтобы ни одна живая душа, даже предок…

Его история незатейлива. Не имея хороших навыков вождения, Глеб разбил дорогую иномарку влиятельного человека. Попав в такой переплет, любитель быстрой езды приехал в артель отрабатывать долговую кабалу.

В нашей секции кекусинкай Глеб не числится в перспективных бойцах, да и спортивные достижения его не волнуют. В уличной потасовке Глеб квалифицированно «каратнет» противника, и этого ему достаточно. Ускользнув от армии, пан спортсмен трудился на автостоянке, где и влип в неприятную историю.

— Кем приняли на работу? — интересуюсь я.

— Сварщиком.

Глеб поднимается и с озадаченным видом прохаживается по комнате, трогает стены, замеряет высоту потолка.

— Турник хочу установить, — отвечает он на не заданный мной вопрос.

— ???!!!

— Чем тут еще заниматься!

С сочувствием гляжу на полоумного. Сугубо городской человек не имеет понятия о специфике работы в артели. Кроме каторжного труда двенадцать через двенадцать, сварщика дергают в ночь-полночь на авральные ремонтные работы. Отработав ночь, утром, как штык, ты должен быть на рабочем месте.

«Отдыхать будете зимой!» — любимая присказка начальства.

Я не навязываюсь к парню с поучениями, завтра у него первый рабочий день, и он на своей шкуре почувствует артельные прелести. Мастерства и опыта после курсов у Глеба никаких, и ему придется несладко.

Ночью Колыма подтверждает неукротимый и непредсказуемый нрав. После удушающей дневной жары температура резко падает до нуля. Бульдозеристы и мониторщики отыскивают и надевают припасенные к зиме бушлаты и телогрейки, водители включают обогреватели в кабинах автомобилей.

Сегодня двадцать пятое июня, и такой выверт природы не удивляет местных жителей: «Колыма — чудная планета».

3

На участок мы приезжаем после обеда. Начальство выделило на помощь отцу геолога-экстрасенса, и они немедленно отправляются на полигон. Я ни на минуту не задерживаюсь на стане и спешу к плавучей фабрике.

В тайге пышно цветет шиповник, белыми пушистыми гроздьями распустились незнакомые цветы. На отработанных отвалах зеленеют рощицы молоденьких, гибких березок. Розоватыми и белыми цветками покрылись жимолость, рябины, брусника, голубика. Колымскому лету отпущено лишь несколько недель, и природа компенсирует его краткость буйной щедростью.

Перебредаю канавы, обхожу змеящиеся россыпи канав, перескакиваю мелкие ручьи и речушки по валунам и камням.

Вдруг до меня доносится отчаянный вопль:

— Помогите! Леша, помогите!

Сломя голову несусь мимо галечного террикона и оказываюсь на откосе котлована, заполненного прозрачной, зеленоватой водой. У противоположного берега бултыхается, молотит руками по воде и истошно кричит девчонка. Скидываю кроссовки, стаскиваю джинсы и в футболке ныряю в прогретую воду. В несколько взмахов пересекаю водоем, обхватываю утопающую за туловище и плыву к берегу. Испуганная купальщица клещом вцепилась в рубашку и мешает выгребать к отмели.

Вдоволь наглотавшись воды, девчушка кашляет, отплевывается, вытирает выступившие слезы. Тощенькая, жалкая, она вызывает неподдельное сочувствие, я отворачиваюсь, чтобы не смотреть на дрожащее, с гусиной кожей, тело.

Невдалеке одежда потерпевшей, и я приношу ей платье и полотенце.

— Оденься.

— Чуть не утонула, — лязгает зубами незадачливая пловчиха и надевает платье.

— Да, Гутиэре, ты не русалка, — подтверждаю я.

— Я не Гутиэре, я Майка. Пришла помыться, поскользнулась и угодила на глубину. Плавать я не умею.

Это беда колымских детей. За редким исключением, они не умеют держаться на воде. Я научился плавать во время отпусков, на «материке». Золотинка (я ее сразу узнал) чудом не утонула. Хочу спросить ее, где ребята, и осекаюсь: она не должна знать, что мне известно об их компании.

— Тебя бы в московский Аквапарк, — говорю я. — Там к воде привыкаешь и не боишься ее.

— Что такое Аквапарк?

Я рассказываю провинциалке о волшебных водных аттракционах знаменитого водного парка. Сапфировые глаза Майки горят от восхищения. Она повторяет за мной:

— Пещера ужасов. Водные качели. Осьминог. Батут.

Девочка печально улыбается и признается:

— Я на «материке» не была. В Магадан один раз со школьной экскурсией ездила и все.

С сочувствием гляжу на безнадежную темноту. Она не летала на самолете, не видела поезда, не плавала на пароходе, не каталась на трамвае и троллейбусе. Золотинка живет будто на другой планете: для нее все обычное в диковинку.

— Сколько тебе лет?

— В мае двенадцать сравнялось, потому и имя Майка.

— Как тебя родители в тайгу отпускают?

Скорбная складка появляется в углу рта девочки.

— Отца нет, мамку в «зону» закрыли в Приморье.

Разговор ей в тягость, но я не отстаю.

— Родня есть?

— Тетка по отцу и брат Лешка. Мы с ним в интернате учимся.

— Разве тетка не хочет забрать вас к себе?

— Пьет она, — с тоской говорит Золотинка.

Меняю неприятную тему и рассказываю о Москве, о «материке», где был в прошлом году. Завороженная Майка с широко распахнутыми глазами верит всякой всячине.

Доверчивая собеседница объясняет, что раньше они жили в поселке и приехали провести лето к тетке, работающей в одной из артелей поварихой.

— Какой интерес торчать в заброшенном поселке, бродить по тайге, в которой полно голодных медведей?

Майка не столь проста, ответ у нее заготовлен заранее.

— Мы приехали каталку половить.

— Каталка — загадочная рыба сантиметров под сорок, приспособившаяся жить в канавах с промышленными стоками. Поразительно: как ее жабры пропускают воду пополам с песком? Никто из старожилов не в силах объяснить, откуда взялась рыба, живущая в замазученной до предела воде. Мутанты идут на нерест во время паводка.

— Сейчас в тайге голодно, ни грибов, ни ягод!

— Плохо, хлеб кончился, — мрачнеет Майка. — Мальчишек нечем кормить.

— Кроме Леши с вами есть еще ребята?

Проговорившаяся девчушка замыкается и со злостью накручивает на палец рыжий локон.

Я соображаю: «Как помочь «хищникам»?

Девочка делает попытку подняться и уйти.

— Мне пора, брат будет психовать. Ты за мной не ходи.

Я удерживаю ее за рукав: если Золотинка исчезнет, вряд ли мне представится шанс упрочить знакомство.

— Я попробую достать вам хлеба или муки!

— Где?

— Мои проблемы.

За спиной сыпятся камешки с галечного отвала, я оборачиваюсь. Скользя по крутому откосу, к нам спускается брат Майки.

— Ты куда запропастилась? — спрашивает он и окидывает меня тяжелым неприязненным взглядом. — Кто с тобой?

— Леша, я утонула совсем…

Подросток перебивает ее:

— Нечего в котлован соваться, помыться могла в протоке, — он переводит взор на меня. — Ты чего тут рыщешь, что вынюхиваешь, пацан? Здесь не зона отдыха, и туристов не жалуют!

— Захотел и пришел!

— Как пришел, так и отваливай!

Сельский чухан вызывает меня на скандал. Умора! С двенадцати лет (три года) я занимаюсь карате и угроз не боюсь.

— Я бью два раза, — извещает Леша. — Один раз в лоб, другой — по крышке гроба!

Ссора не входит в мои расчеты. Я мнусь в поисках разрешения конфликта. На помощь приходит Золотинка.

— Леша! Он меня из воды вытащил, я совсем неживая была! Отстань от него!

Подросток сплевывает и командует сестре:

— Уходим!

Не обращая на него внимания, я обращаюсь к Майке:

— Приходи завтра вечером на окраину стана. Я принесу хлеб или муку.

4

На полевом стане суматоха. Спешно грузятся металлоломом прибывшие КамАЗы, подметают площадки перед конторой и столовой. Трактор «Беларусь» засыпает нефтяные пятна возле заправки.

— Завтра начальство прибудет, — отвечает на мой вопрос о причине сумятицы отец. — Экстрасенс наобещал им семь верст до небес, теперь предстоит разбор полетов. Чертовщина непонятная! 21-й век — и наивная, слепая вера в шарлатанство, предсказания, гадание на кофейной гуще. Геологии три тысячи лет, а мы отвергаем планомерный поиск, надеемся на колдунов! Завтра полюбуешься, чего шаман на полигоне накуролесил!

Чутко прислушиваюсь к сопению отца, изредка поглядываю на светящиеся стрелки будильника. Два часа ночи, пора! Сейчас поварихи выпекают хлеб и булочки для старателей.

Одеваюсь и выскальзываю из комнаты. На улице кромешный мрак. Через полтора часа рассвет. Летняя ночь на Колыме коротка, как анекдот из журнала «Крокодил».

Подхожу к соединенным геологическим вагончикам, из которых доносится тихая музыка по «Маяку». В одном вагончике столовая, в другом кухня. Дверь в кладовую открыта, поварихи суетятся у хлебопечи.

С эмалированным ведром стою перед дверью кладовой и обливаюсь холодным потом. Попадусь с поличным — и последствия не представить. Отцу не отмыться за сына-воришку. Ему, человеку с безукоризненной репутацией порядочного гражданина, придется увольняться с позором. Кто знает, что припишут вдогонку!

«Лучше отказаться от сумасбродной затеи, — приходит в голову трезвая мысль. — Черт с ними, «хищниками», кто я им, чтобы рисковать головой?»

Я делаю благоразумный шажок назад.

«Зачем тогда хлестался, давал обещания!» — краска стыда обжигает лицо, и я решительно вхожу в кладовку.

Из полураскрытой двери падает сноп света. В углу, перед входом, два раскрытых мешка с мукой. Набираю полное ведро и обмираю от ужаса, — по коридору кто-то идет. Ныряю под стеллаж с консервами и молю Бога, чтобы пронесло…

Шаги прошелестели мимо, повариха вышла на улицу. Спустя несколько минут она возвращается и проходит на кухню. Беру со стеллажа пару банок тушенки, три сгущенки, две бутылки растительного масла и выбираюсь из кладовой.

Теперь основное — не напороться на сторожа или случайного прохожего. Благополучно добираюсь до окраины и прячу добычу в заросли липкого густого стланика. Я сдержал слово!

На душе погано. Воровство даже с благими намерениями остается банальной кражей! Как ни крути, Робин Гудом здесь не пахнет!

…Высокое начальство прибывает утром на двух джипах «Ирокез». Экстрасенс в авторитете у руководства. Курчавая, словно у ассирийца, бородка, крючковатый нос, пронзительный взгляд агатовых глаз вызывают невольное почтение. Начальство здоровается с ним за руку, предку прохладно кивают. Прибывшие влезают в японские вездеходы, я с отцом в потрепанный УАЗ, и колонна катит на полигон.

Мать честная, такого я не видел никогда! Полигон сплошь и рядом обставлен красными, белыми, синими флажками. Замысловатыми зигзагами в землю воткнуты ветки тальника и ольхи. Председатель артели и заместители с опаской косятся на карнавальную бутафорию и помалкивают; ждут разъяснений.

— Кино и немцы! — бормочет отец.

Плотно сбитый, мешковатый экстрасенс мигом преображается в подвижного живчика. Он бильярдным шаром катается по полигону, берет бесчисленные пробы и тычет лотком в физиономии руководителей. Запыхавшееся, ошарашенное начальство завороженно глядит в рот шаману.

Его дару убеждения можно позавидовать.

— Здесь, под ногами, до хрена золота! — восклицает колдун и для наглядности топает болотным сапогом по песчаному месиву. Руководители отшатываются от него: не то от брызг уклоняются, не то боятся, как бы не проломил экстрасенс земную твердь.

— Я чувствую его, чувствую! — с придыханием заклинает шаман.

Отец с картой в руках доказывает начальству, что целины — неотработанного участка — здесь нет, в конце пятидесятых годов район проходили драги и промыли оконтуренное месторождение.

— Ерунда! — решительно рубит рукой воздух колдун. — Часть месторождения ушла за контур, и там навалом золота! Необходимо делать дополнительную вскрышу.

— Позвольте! — вскипает предок. — В те времена в геологии не дураки работали! Я многих знал лично, прекрасные специалисты! Их прогнозы на содержание золота оправдывались!

— Непогрешимых людей нет! — режет экстрасенс. — Они упустили часть месторождения и ошибочно сактировали полигон!

— Дополнительные расходы, снятая с других участков техника в середине сезона неподъемным грузом лягут на рентабельность! — настаивает на своем отец.

Нет… Традиционная геология с позором проигрывает волшебным предсказаниям чародея. Его фанатичная убежденность в собственной правоте шокирует и гипнотизирует. Высокое руководство полностью перешло на сторону экстрасенса и выслушивает возражения вполуха.

— Коллега! — обращается к отцу панибратски шаман. — Мы с вами отыщем исчезнувшую россыпь.

— Без меня, Геннадий Степанович, без меня! — жестко открещивается предок. Я не в силах оживить отработанное месторождение! Увольте!

Начальство после недолгого размышления принимает соломоново решение: начать вскрышу торфов на указанном чародеем месте и параллельно подготовить документы на актировку — отработку ошибочно вскрытого полигона.

Взбешенный отец хлопает дверцей УАЗика. В заднюю дверь к нам влезает упертый оптимист-экстрасенс.

— Коллега! Я хотел с вами посоветоваться…

У предка стекленеет взгляд и подергиваются руки. Он пошел вразнос и в состоянии вышвырнуть колдуна из кабины.

— Давайте вечером просмотрим карты участка, — продолжает экстрасенс.

Деваться некуда: работа превыше личной неприязни. Отец кивает головой.

— Вот и ладненько, — доволен шаман. — Я сегодня уйму энергии потерял.

— Вот аккумулятор, подзарядитесь! — язвит предок.

5

У меня в руках пакет с двумя булками хлеба и кульком карамели. Я иду к окраине стана и призывно насвистываю, чтобы о моем приближении услышала Майка.

— Эй, пацан! — в густом кустарнике стоит главарь «хищников» Пашка. Он верен себе: неизменная папироса зажата в зубах, — родился он с ней, что ли? Я смотрю в его шельмоватые, шныряющие по сторонам глазки.

— Ты вытащил Золотинку из воды?

Я не успеваю ответить.

— Он, он!

Из кустов выходят Майка, Лешка, Толик.

Пашка с ехидцей глядит на куцый пакет, строит дурашливую гримасу и балагурит:

— Чем богаты, тем и рады, «обещалкин» выделил нам порцию хавки.

Майка с обидой за свою доверчивость отводит взор. Не хочется ссориться с компанией, иначе Пашка съел бы папиросу. Необходимо сбить спесь с юмориста.

— Идем! — зову я Золотинку. Мы отходим метров восемьдесят, я показываю ей продукты. Лицо девочки светлеет: я не обманул ее доверия.

— Добряк, еще неделю протянем! — доволен Лешка.

Я ставлю главаря на место краткой репликой:

— На драге работать продолжаете?

«Артельщики» таращатся на меня.

— Нас было двое, нас кто-то предал! — размышляет вслух Пашка.

— Ты нас не вложишь! — с тревогой и страхом блеет нервный Толик. Майка закусила нижнюю губку и с укоризной смотрит на меня.

— До сих пор не предал, не беспокойтесь.

Напряжение разряжает пасмурный Лешка.

— Если ты выследил нас, пошли на стоянку, потолкуем.

— Я узнал о вас, когда осматривал драгу, — отвечаю я.

Выцветшая, латаная-перелатанная палатка-двухместка разбита в стланике, у ручья. С любопытством разглядываю примитивную «проходнушку» — простейшую установку для промывки песков. Три широкие струганые доски сбиты в короб, в его нижней части уложен резиновый коврик. Над «проходнушкой» сооружен искусственный водопад.

Процесс промывки упрощен до предела. Песок засыпают в короб и буторят — отбрасывают камни, гальку, перемешивают песок. Струя воды проносит песчинки по коробу и протаскивает их по ребристому коврику. Тяжелые золотинки задержатся в коврике, более легкий песок вода смоет в ручей. Остается стряхнуть коврик и аккуратно промыть его в тазике.

Обязанности в компании строго распределены: кроха Майка замешивает тесто для ландориков — незатейливых лепешек; Толик ушел с бидоном по воду; Лешка приносит охапку дров и отправляется за следующей; Пашка раскладывает и разжигает костер.

Все, кроме Золотинки, рассаживаются у огня и закуривают. Я отказываюсь от предложенной папиросы. Спортсмены нашей секции кекусинкай презирают «курятину».

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет! — выдает присказку с длиннющей бородой вожак. Мне до одного места поучения шкета, и я начинаю расспрашивать ребят:

— Как вы драгу отыскали, о ней давно забыли?

— Есть тут старожил, клевый мужик — Акимыч, — юморит Пашка. — У него душа шире грудной клетки! Он и дал наводку.

Ребята улыбаются дежурной остроте. Я знаком с Акимычем. Старик он стоящий, только сильно выпивает.

— Как здесь зверей? Медведи, волки водятся? — спрашиваю я.

— Волки держатся вблизи оленьих стад. В округе немного диких оленей, и волки редко у нас появляются, — разъясняет Лешка.

— Что еще водится?

— Много лисиц, зайцев, есть лоси, росомахи, белки, горностаи. Количество зверей растет.

— Почему?

— Поселки бросают один за другим, на место уходящего человека приходят и размножаются звери.

— Медведей встречали?

— В каждой долине живет по медведю. Мы ночами большой костер разводим, дежурим по очереди. Медведи опасаются человеческого запаха, и к нам они не совались.

Разговор прерывает маленькая хозяйка:

— Чай поспел, и ландориков хватает, давайте перекусим.

Я от угощения отказываюсь, не желая объедать проголодавшуюся компанию. Золотинка дует губы. Она хотела, чтобы я оценил ее кулинарные таланты.

Голодные ребята шустро уплетают аппетитные лепешки, макая их в растительное масло, хрустят карамельками, пьют чай. Заботливая Майка подсовывает свою долю брату. У ней не по возрасту развит инстинкт внимания к мужчине-добытчику, кормильцу. Лешка, увлекшись, съедает все подчистую.

После ужина пацаны перебрасываются шутками, подначками. Я помогаю малышке-поварихе мыть посуду.

— Страшно тебе в тайге по ночам?

— Нет, я с Лешей. Он ничего не боится, у него ружье. Ты про ружье никому не говори.

Строгие сапфировые глаза ощупывают мою насмешливую физиономию. Золотинка напоминает мне о бдительности, надо же!

Вечереет. Солнце скрылось за горбатыми сопками, в темно-синем небе вереницей тянутся к горизонту багряные облака. На тайгу плавно опускаются сиреневые сумерки. Ходу до стана около часа. Смех смехом, но встреча с голодным косолапым другом нежелательна. Медведь — зверь осторожный, но что придет в его башку в период бескормицы, вопрос.

Прощаюсь с ребятами, обещаю навестить назавтра, принести хлеба, муки. Хохмач Пашка окидывает меня понимающим взглядом и напутствует:

— Не бзди в тумане, подавай гудки!

Врезать бы хлюсту разок, чтобы уши отклеились. Пересиливаю себя. Из мозгляка я дух вышибу, зато и с ребятами поссорюсь. По большому счету Пашка верно подметил мой мандраж, и я его прощаю.

6

Мы возвращаемся из поселка на стан в потемках. Отец вцепился в баранку и внимательно глядит на заросшую лесную дорогу, изъеденную рытвинами и колдобинами.

Внезапно в свете фар на обочине возникает силуэт медведя. Зверь стоит на задних лапах, как регулировщик, и зыркает на приближающийся УАЗ. Дорогу плотно обступили лиственницы, развернуться невозможно. Предок принимает единственно приемлемое решение. Он включает противотуманки, втыкает четвертую передачу, жмет на сигнал и мчится на хозяина тайги.

При виде четырехглазого, дико воющего, несущегося во весь опор чудовища нервы медведя не выдерживают. Лесной владыка издает яростный рык, опускается на передние лапы и удирает.

Промчавшись с километр, отец переключается на вторую скорость. Закурив, он поучает сам себя:

— Предупреждали: вози с собой ствол. Не послушался, глупец! Мишка, видимо, молодой, дурковатый…

Я навещаю «хищников», подбрасываю продукты, курево. О результатах промывки не спрашиваю — не принято. Ребята в бригаде разные и сплачивает их лишь желание заработать. Насупленный, молчаливый Лешка; тихоня, добряк Толик; солнечная, доверчивая малышка Майка; себе на уме, ерник Пашка.

Тихим, ласковым вечером мы сидим у костра, и ребята, как все дети на свете, мечтают, загадывают, строят планы. Самый прозаичный из ребят Лешка, его желания конкретны и реальны.

— Из армии демобилизуюсь и двину на курсы бульдозеристов, — хмуро цедит он. — Потом дай Бог попасть в фартовую, удачливую артель к справедливому хозяину, чтобы хорошо платили и меньше обманывали. Наша участь известна и предопределена: впрягся в упряжку и тяни, пока силы хватает.

Удивляет кроткий, мягкосердечный Толик. Зачарованно глядя в огонь, он спрашивает:

— Костя, где учат на лесников?

— Кажется, в Уссурийске есть техникум лесного хозяйства.

— В Магадане нет ничего подходящего?

— Скорее всего, нет.

— Огромные деньги на проезд, кто мне даст!

Отец Толика неизвестно где, мать лишена родительских прав и ведет беспорядочный образ жизни.

— Я очень люблю лес и животных, — простодушно улыбается подросток. — Каждого паучка, каждую травинку, былинку примечаю. Они ведь живые, правда?

— Есть гипотеза, что травы, кустарник, деревья чувствуют боль, ласку, страх, радость, — неуверенно отвечаю я. — Где-то читал об этом, надо у папы уточнить.

— Лесники — первейшие браконьеры! — подковыривает Пашка. — Вот бы оттянулся, душеньку отвел.

— Не перевертывай! Я не стану убивать зверей, я их буду защищать от таких, как ты, браконьеров.

— У воды жить и не замочиться! — змеиная ухмылка перекашивает физиономию главаря.

Кандидат в лесники протестующе взмахивает руками.

У Золотинки мечты волшебные и добрые.

— Намоем килограмм золота, или большой самородок попадется, — радостно сияя, в надежде на фарт, говорит она. — Поделим по-справедливости, продадим ингушам, купим нарядную одежду, конфеты, мороженое. Мама из тюрьмы вернется! Все будут счастливые…

Щека у Лешки дергается, и он опускает голову.

Я с сочувствием гляжу на ребят. Все предопределено в их не по-детски трудной судьбе. Они принимают происходящее покорно и смиренно. Никто не делает попытки даже в мечтах вырваться из уготованной жизненной колеи. Горько и страшно!

Прост и незамысловат на первый взгляд Пашка.

— Шофером пойду на бензовоз или в менты подамся. Если башка варит, всегда будешь с капустой.

Не верю я в его шоферство, да и в милиционеры он не годится. Хилый, неприглядный, он не по годам развит, хитер, языкат, нагл. Не лежит к нему душа. По-моему, Пашка прикидывается работягой. Мечты и задумки свои он держит в секрете, не желая выделяться. За любым его словом подтекст, недомолвка. Он постоянно врет, и так увлеченно, что верит себе.

Пойманный на несоответствии, противоречиях, он, как угорь, изворачивается и оставляет собеседника в дураках.

«Деньги — навоз, сегодня нет, а завтра воз!» — демонстративно заявляет он и спорит с Лешкой из-за миллиграмма золота.

— Костя! — жалуется он. — Батя в артели, мама умерла, я сам по себе!

— Тетя Лида умерла! — всплескивает руками Майка.

— Когда? — недоумевает обстоятельный Лешка. — Три недели назад ты с ней в поселок приехал.

— Мне письмо передали.

— Почему ты на похороны не поехал?

— Как с голыми руками домой заявиться? — неуязвим Пашка. Его любимое выражение: «Артель — дело добровольное». И здесь лукавит вожак. Без ребят он беспомощен. Руководствуясь политикой «кнута и пряника», он паучьей сетью опутал компанию, присвоил себе статус геолога и горняка. Даже самостоятельный Лешка старается лишний раз не спорить с главарем.

— На что заработанное потратишь? — настойчиво выпытываю я у Лешки. Он мрачнеет, взгляд становится неприязненным.

— Ты знаешь, в какое старье нас обряжают в интернате? — цедит брат Майки. — Уютно тебе под крылышком папы с мамой! Мы одеты в пожертвованное шмутье и обязаны кланяться благодетелям! У интерната денег на одежду нет!

Майка подсаживается и приникает к брату.

— Хочу сестренку приодеть, себе кроссовки, брюки, куртку купить.

Золотинка преданно заглядывает в его глаза, Лешка ласково треплет ее по огненной голове.

— Носим поношенное, жрем брошенное! — вторит психанувшему Лешке неугомонный вожак.

Брат Майки зол до чертиков, я кляну себя за назойливость. Желание продолжать расспросы отпадает.

7

— Собирай вещи, сынок! — говорит отец. — Я закончил дела на участке, мы перебираемся в поселок.

Укладываю в сумку три банки сгущенки для Золотинки, насыпаю в пакеты рис, гречку, пшено, бросаю сверху десяток пачек «Беломора». Отыскиваю в столе тюбик антикомарина.

— Закончите «стараться», заходите ко мне в поселок, — кратко, без сантиментов прощаюсь я с пацанами.

Золотинка — иное дело. Я в семье один. Прилично одет, обут. Живу в комфортных условиях, и мне искренне жаль кроху-девчушку, вынужденную обитать в детском приюте, мечтой которой является учеба в «кулинарке».

Бесхитростная Майка смотрит на меня снизу вверх и с таинственным видом сообщает:

— У нас уже семьдесят два грамма!

Прикидываю. У подпольных скупщиков золотого песка грамм идет по двести рублей. Сумма выходит приличная.

— Леша мне нарядное платье и туфельки купит! — восторгается малышка и продолжает: — Спасибо, что спас меня! Леша сказал, что этого не забудет! До свидания!

— До свидания!

На улицах заброшенного поселка ветер вздымает пыльные смерчи, словно в пустыне. Отец уехал на отдаленный участок, я второй день предоставлен сам себе. Брожу по базе, где все по горло заняты ремонтом и обслуживанием горной техники.

— Салют, Глеб! — приветствую я земляка.

Он снимает маску и отдувается. По круглому лицу стекают градины пота.

— Пекло! — жалуется магаданец. Я подаю ему пластиковую бутылку с охлажденным чаем. Он жадно, взахлеб пьет.

К нему подходит молодой водитель БелАЗа Сашка. В левой руке у него лопата, в правой деревянный черенок.

— Глеб, по-быстрому привари, — просит он.

Сварщик недоуменно вертит в руках лопату с черенком и таращится на водителя. С едва сдерживаемой улыбкой смотрю на растерянного пана спортсмена. Наконец, до него доходит.

— Сгорит, — говорит тугодум, и мы втроем заливаемся хохотом.

На обед с ближайшего полигона подъезжают БелАЗы и погрузчик. Горохом сыпятся с огромного капота самосвала бульдозеристы, оставившие технику на участке. Я быстрыми шагами направляюсь к чудо-погрузчику Катерпиллеру С-992.

Вес гиганта 120 тонн. Кабина на высоте пять метров. Баллон весит пять тонн и стоит десять тысяч баксов. С-992 поражает любого, кто видит его воочию. Объем грандиозного ковша, грозно оскалившегося стальными клыками, восхищает знатоков и дилетантов.

Сегодня в дневную смену работает молодой водитель Володя. Он добрый парень. Дает мне порулить, когда на полигоне нет начальства, научил забирать в ковш грунт, поднимать и высыпать его в кузов БелАЗа.

— Только без баловства и трепа! — взял с меня слово Володя, и я его держу.

— Володя, возьми меня с собой до вечера, — прошу я. — Болтаюсь без дела, со скуки околею.

— Добро! В темпе обедаем, и на полигон.

Местность вокруг дороги на полигон напоминает ландшафт чужой планеты. Серые, унылые терриконы громоздятся справа и слева. Свинцовые, безжизненные отвалы, с которых пластами сползает зернистый песок и рушится в бесчисленные протоки, ручьи, речки. Каменистые и галечные холмы отработанной породы беспорядочными рядами покрывают долину.

Гигант-погрузчик, раскачиваясь на неровной дороге, как судно на волне, подъезжает к огромной куче песка, которую нагреб бульдозер. Через несколько минут прибывает кавалькада могучих самосвалов. Головной с ходу устремляется под погрузку. На полигоне дорожат каждой минутой и времени на раскачку не дают.

Великан Катерпиллер вонзает зубья в подошву песчаного холма и высоко вздымает ковш. Песок лавиной сыплется в кузов, и БелАЗ отъезжает. На последней машине Володя уступает мне место.

— Давай!

Управление американской техникой упрощено до предела. Две миниатюрные ручки на панели приборов позволяют манипулировать ковшом и управлять машиной. Опускаю ковш на землю и направляю погрузчик к куче песка.

— Не крадись, смелее! — подбадривает водитель.

Набираю полный ковш, поднимаю его и подъезжаю к самосвалу. Ковш кренится, и песок мощной струей заполняет кузов. Взревев, БелАЗ увозит грунт на промывку.

— Теряешь время, ковш нужно поднимать на ходу, — подсказывает Володя.

Пролетают три часа, нам отведено пятнадцать минут на чай. Пьем горячий душистый напиток, съедаем по сдобной булочке. Я с интересом прислушиваюсь к разговору водителя БелАЗа и молодого (видно, это его первый сезон) мониторщика.

…Появляется азарт. Я борюсь с грунтом, который беспрерывно подает бульдозер. Кто кого! Водяной пушкой-монитором я должен не только размыть грунт, но и успеть мощной струей вышвырнуть валуны в отвал.

Мне думается, мониторщик прав! Есть категория людей, которые умрут от тоски и скуки, посади их клерками в самых престижных офисах. Таким людям нужен овеществленный труд, когда наглядно видны его результаты. Им нравится работать с техникой, обрабатывать землю, ухаживать за животными.

Наивные мальчишеские философствования прерывает Володя:

— Костя! Смена не закончилась!

8

На хорошо прогреваемых солнцем отвалах десятками полезли из земли подосиновики. Отец велел насушить для дома побольше грибов. Прежде я любил «тихую охоту», но сейчас мне интересней практиковаться в работе на погрузчике.

За грибами я хожу со старожилом Акимычем. Он зимует в заброшенном поселке, поэтому заготовляет пропасть грибов. Старик общителен, знает множество занимательных историй и колымских баек. Время с ним пробегает незаметно, я дорожу хорошими отношениями с ветераном-старателем.

Возвращаемся мы в поселок к обеду, успеваем перекусить в столовой, и я свободен. В полутемном коридоре сталкиваюсь с Глебом, он испуганно отскакивает. Я ставлю корзину с грибами на ступеньку и протягиваю руку.

— Ты что трясешься, как зимний заяц по чернотропу?

— Батя дома? — вопросом на вопрос отвечает магаданец.

— На Аргычан укатил.

— Зайдем ко мне, поговорить нужно.

В светлой комнате рассматриваю коллегу по спорту. Нос и скулы распухли, под левым глазом расплылся фиолетовый синяк. Над Глебом трудилась целая бригада, одному-двоим он бы не поддался. Я изумленно присвистываю:

— Вид у тебя, краше в гроб кладут!

— Не пялься на меня! — злится сварщик. — Я и не сопротивлялся!

— ???!!!

На разворошенной кровати замечаю набитый рюкзак и сумка.

— Уезжаешь, Глеб?

— Увозят! Вечером идет вездеход на участок Ветреный.

— Что случилось? Выкладывай! Ветреный — неимоверная глушь!

Парень сопит, мнется и, собравшись с духом, рассказывает.

Три дня назад он после работы пошел искупаться километра за два в котловане. Стремясь сократить обратную дорогу, он срезал поворот и прошел по краю вскрываемого полигона. В смерзшемся коме песка и суглинка Глеб, к несчастью, заметил и поднял самородок!

— И ты спрятал! — прерываю я пана спортсмена.

— Они миллионеры, у них не убудет! — брызжет слюной сварщик. — За разбитую тачку они внесли три тысячи баксов, и сколько мне горбатиться на них? Я мог к осени рассчитаться с хозяевами, иначе они по-доброму не отпустят и заставят работать еще один сезон. У меня был шанс слинять из этого концлагеря!

Я молчу и пережидаю вспышку ярости у Глеба. Он успокаивается и продолжает:

— Я с золотом дела не имел и показал самородок мужикам. Кто-то меня вложил!

«Идиот!» — хочется завопить мне, и я сдерживаю выкрик.

— Вчера я отпросился к зубнику. В райцентре меня задержали…

— Тебя отпустили из милиции?

— Милицией там не пахло. Действовала наша охрана.

Сварщик вздыхает и прячет глаза.

Все становится на свои места, о подобных случаях рассказывали старатели. Хозяева ничего не выиграют, если суд впаяет Глебу несколько лет отсидки. На парня составили акты, собрали компромат и пахать ему на артель, как медному котелку. На три-четыре сезона сварщик становится рабом, только без клейма и железного ошейника. Сбежать никуда невозможно, а заставить пахать хозяева умеют.

С сочувствием смотрю на незадачливого старателя. Он достает из кармана два письма и вручает мне.

— Одно родителям, другое девушке, отдай лично в руки! Зимой в город не вернусь, оставят работать в шахте. Слава Богу, если весной отпустят на побывку! — он тоскливо глядит мне в глаза и просит: — Костя! Не говори ребятам в секции, что я так нелепо лажанулся! Может, выкручусь, всплыву!

— Удачи, Глеб!

У крыльца, на лавочке сиротливо поникшие сидят Майка и Толик.

— «Отстарались»? — приветствую я ребят и зову в комнату. Толик с жадностью поглощает холодную тушенку из вспоротой банки, Золотинка с тоской смотрит в окно.

— Где Лешка с Пашкой? — допытываюсь я, ребята молчат.

«К скупщикам поехали», — догадываюсь я.

Толик прикончил консервы и шарит настойчивым взглядом по столу: что бы еще умять? Подаю пластиковую упаковку с маслом, хлеб, сыр, наливаю чаю. Печальная Майка и к печенью не притронулась.

— Ты отчего такая пришибленная? — подшучиваю я. — Так подфартило, что от радости опомниться не в силах?

Я заглядываю в глаза девчушки и замечаю в них слезы.

— Что случилось, Майка?

Толик, проглотивший очередной бутерброд, будничным тоном сообщает:

— Кинул нас Пашка.

— Как?!

— Забрал девяносто два грамма, ствол и смылся.

Майка закрывает лицо ладонями и горько, навзрыд рыдает.

— Лешка осатанел! Сел на попутку и ринулся догонять в райцентр, оттуда будет добираться до Транспортного. Душу вынет из подлеца и вернет металл.

— Разве найдешь Пашку на Колымской трассе?

— Лешка перехватит! — уверен подросток.

— Все утащил, паразит! — жалко лепечет девочка. — И золото, и ружье.

— Не плачь, Майка! — успокаиваю я ее.

— Всю зиму по копейке собирали на продукты. Бутылки сдавали, цветной металлолом отжигали из кабеля. Месяц в тайге комаров кормили, руки в кровавых мозолях! Мы ему, гниде, доверяли! — бубнит Толик. — Такой гад!

— Я боюсь за Лешку, — шепчет девчушка. — Он бешеный! Прибьет вора, и его посадят в тюрьму. У мамки срок шесть лет. Она отсидела два года. Как мне жить!

— Точно, — подтверждает Толик. — Тетя Варя — «относчица», загремела по золоту, там статьи не амнистируются.

— «Относчица» — что такое?

— Выносила похищенное с промприбора золото.

С бессильной жалостью гляжу на девочку. Чем я могу помочь?

— Куда вы теперь?

— Поживем в артели «Старт», тетка Майки нас прокормит. Будем ждать Лешку.

Майка молитвенно складывает на груди ладони.

— Я обойдусь без платья и туфелек! Пусть Лешка вернется! На тоненькой, прозрачной шейке отчаянно пульсирует жилка. Чувство беспомощности охватывает меня. Я не в силах выручить ребят, попавших в переделку.

Набиваю пакет продуктами, суматошно сную из комнаты на кухню и обратно. Ребята сидят у меня до позднего вечера.

Что я могу сделать для них в пятнадцать лет! У меня даже денег нет, чтобы подарить Майке платье и туфельки… Будь я повзрослей, я бы разбился, но придумал что-нибудь.

Толик прощается, берет в одну руку пакет, другой рукой крохотную ладошку Золотинки, и мы выходим в заброшенный двор.

— Вы почаще заходите ко мне.

Майка с безучастным видом смотрит на обширную, изрытую бульдозерами долину реки и не отзывается.

— Приедет Лешка, и зайдем, — обещает Толик.

Две худенькие, жалкие фигурки бредут по неухоженной, обсаженной тополями аллее, и нестерпимо саднит и жжет сердце. Я слишком юн для решения таких проблем. Взрослые же отмахиваются от подобной мелочевки. Судьба одного человека для них семечки. У взрослых вопросы грандиозные, принципиальные, государственные.

9

Приезжал и вновь уехал отец. На участке Аргычан пошло хорошее золото, и необходимо постоянное присутствие геолога. Звонила из Магадана мама, требовала возвращаться — до начала учебного года три недели. Ближний полигон через неделю закрывают — пески промыты. Погрузчик и БелАЗы перебрасывают на Ветреный, за тридцать километров.

Я соскучился по маме, по городу, по приятелям. Может, собраться и уехать?

Чувство неясной вины гложет меня. Вины за сытую, благополучную жизнь перед горемыкой Толиком, хмурым сорвиголовой Лешкой, бедолагой Золотинкой.

Да разве я виноват, что у меня нормальные родители, что учусь в платной гимназии, что готовлюсь в университет, что… Да много есть «что»!

Я уеду в Магадан, обворованные, неприкаянные ребята вернутся в постылый интернат. Не будет куртки у Лешки, платья и туфелек у Майки, у Толика… Я и забыл о желаниях Толика!

Не отыскать Лешке на Колымской трассе воришку. И к лучшему. Он в состоянии изувечить жулика как Бог черепаху, и закон станет на сторону подлеца и проходимца. Неуместна здесь поговорка «вор у вора дубинку украл», все гораздо сложнее.

Странные люди взрослые придумали странные законы. Согласно абсурдным законам окажется негодяй Пашка потерпевшей стороной, работяга Лешка — преступником.

Кто-то из умных людей сказал: «Пусть миром правят дети». Честное слово, получится порядочней и справедливей!

…Приподнятое настроение у рабочих участка: напали на гнездо. Такое бывает в горной практике: хорошее содержание золота отходит на небольшой площади. Запас песков на неделю работы, полигон актируют и сворачивают, и внезапно пошло отличное золото. Съемка подскочила с одного килограмма до четырех.

— Бывалые старатели предупреждали начальство, — вещает Володя. — Появились синие пески — жди хорошего золота! Так и получилось. Жаль, что это только «карман»! При столь богатом содержании металла мы имели бы план и солидную зарплату в сентябре.

Водитель с азартом орудует рычагами, в темпе подскакивают и отъезжают БелАЗы. Бульдозер подрезал борта — края полигона: пусто, золота нет! Россыпь истощена и последний металл полигона в огромной куче песка перед погрузчиком.

— За пять суток управимся, — прикинув объемы, решает Володя. Мыслями он на новом полигоне, здесь работа завершена.

Сумасшедшая мысль приходит мне в голову. В обеденный перерыв, когда на полигоне не будет ни души, отвезти несколько ковшей песка с хорошим содержанием металла к обводной канаве и высыпать.

Свернут участок, и я с Толиком, Лешкой, Майкой промою пески на проходнушке. Сбудется мечта девочки, получит она платье и туфельки. Оденется, обуется Лешка, Толик… Черт подери! Постоянно забываю о Толике!

Здравая мысль тревожит рассудок: «Кража золотоносных песков — не мука и тушенка! За данные деяния закон карает сурово и беспощадно!»

Внутренний голос сопротивляется логике: «Мне лично ничего не нужно, а для пацанов, для сироты Майки»!

«Попадешься и испортишь жизнь себе и родителям»! — настаивает здравый смысл.

«Обобранные ребята останутся на бобах, никому до них дела нет»! — не сдаюсь я.

«Проблемы таких детей решают соответствующие инстанции. Граммы тайком промытого, сворованного металла не изменят волшебным образом жизнь и судьбу Майки, Лешки, Толика. Кто ты, чтобы восстанавливать справедливость»?! — доказывает очевидное здравый смысл.

«Но у меня перед глазами счастливое лицо несчастной девчушки, ее радостное: «Леша купит мне платье и туфельки!» Неужели я трус, ничтожество и не помогу ребятам»!

«Помогать нужно честно»! — режет правду-матку здравый смысл.

С утра сижу на склоне сопки и слежу за полигоном. Приехал и уехал горный мастер. Мерно рокочет погрузчик, ревут и окутываются выхлопным дымком на подъеме самосвалы.

Внутри у меня никакой решительности и собранности, одна опустошенность. Не совершив ничего противозаконного, я выпотрошен, как лосось на прилавке. Тяжело идти на проступок! Я не спал всю ночь, вертел в голове так и этак, искал оправдание благим намерениям. Глупости! Преступление остается преступлением, как ни крути! Был бы рядом Лешка, за ним правда!

Уехал последний груженый БелАЗ, захватив Володю на обед. Едкой горечью наполняется рот, пульс резко учащается, нервный мандраж сотрясает тело. В последний раз оглядываю цепким взором безлюдный полигон и на ватных, негнущихся ногах иду к Катерпиллеру. Пока я не увезу ковш под сопку к обводной канаве, я хулиган. Потом… Лучше не думать про «потом»!

В двери погрузчика нет замка. Отключаю «секретку» и жму на кнопку запуска двигателя. Глухо рыкнул и заурчал дизель. На всякий случай осматриваю полигон. Прибор с мониторщиком за сопкой. Приборист не увидит и не услышит меня. Он не имеет права отлучаться от прибора и обедает на рабочем месте.

Будь что будет!

Зубья с легкостью вошли в рыхлый песок к канаве. Ходуном ходят пропотевшие руки, я уперся взглядом в дорогу, и как страус, прячущий голову под крыло, боюсь скосить глаза вправо-влево.

Второй, третий, четвертый рейс. Они даются громадным напряжением воли. Хочется вылезти из кабины и бежать с полигона, куда глаза глядят! Преодолеваю панику и раскладываю похищенный песок кучками, чтобы не отсыпать подозрительный холмик. Грунт испещрен следами БелАЗов, бульдозеров, Катерпиллера, — даже Шерлоку Холмсу в них не разобраться.

Ставлю погрузчик на прежнее место, прикрываю дверцу и птицей слетаю вниз по лесенке. Сейчас я законченный преступник, обокравший артель! Вчера я грузил золотоносным песком БелАЗы и испытывал законное удовлетворение от выполненной работы. Сегодня лишь стылая жуть содеянного и жалкое самоутешение: не попался!

…Майка и Толик не появлялись и не давали о себе знать. Лешка наверняка не вернулся из погони за вором. Вчера полигон закрыли, технику перебросили на Ветреный.

У ребят есть проходнушка, мы в силах начать промывку песков без брата Майки. До школы десять дней, предок на неделе отправит меня в Магадан. «Если гора не идет к Магомету…»

После завтрака собираю скудные гостинцы для Золотинки: сгущенку, конфеты, половинку арбуза и отправляюсь в артель «Старт». Идти до нее около часа. В южной части поселка я бывал и с интересом гляжу по сторонам. К сожалению, вдоль дороги развалины, пожарища, разруха.

Артель «Старт» охраняют мордастые, квадратные парни и злющие волкодавы с не менее тупыми мордами. Бритый молодой человек с тройным подбородком морщит нос, словно собирается чихнуть и задумывается.

— Точно! Живет у поварихи дохленькая, рыженькая. Вчера видел, картошку чистила.

Он показывает на свежевыкрашенный домик, крытый железом, кричит вслед:

— По территории не шляйся, не положено!

Тетка Золотинки — высокая, статная женщина в белом колпаке с испитым лицом — критически разглядывает меня.

— Ты сам кто таков?

— Я ваш сосед из артели «Корунд».

— Какого рожна ты в артели делаешь?

— Я сын главного геолога, приехал к отцу из Магадана.

— Да, — голос женщины смягчается. — Я полагала, ты из местной шантрапы.

Я переминаюсь с ноги на ногу и с нетерпением жду вразумительного ответа на просьбу позвать Майку или Толика.

— Вчера их в милицию забрали, — спокойным тоном извещает меня тетка. Заметив перекосившую физиономию гримасу, она с явной неохотой рассказывает:

— Племянник страшно избил парня в райцентре, тот лежит в реанимации. Лешка твердит, что это обычная драка. Следователь подозревает другое.

Я цепенею. В дрянную историю влип Лешка. Он перехватил Пашку, жулику не удалось ускользнуть на трассу. Не понимаю, почему он бил его смертным боем!

— Участковый повез Толика и Майку снять показания, — добавляет повариха.

— Отчего они не вернулись обратно?

— У меня в райцентре квартира, дочь живет. Племянница, возможно, задержалась и остановилась у дочери.

Я отдаю женщине пакет с гостинцами и прошу:

— Передайте Майке и Толику, чтобы зашли ко мне. На днях я уезжаю в Магадан, начинаются занятия в школе.

Повариха кивает колпаком.

— Только появятся, голубчики, передам.

Дело усложняется и запутывается. Стоило огород городить! Сейчас все зависит от показаний проходимца Пашки. При его не по-детски изощренном уме он прекрасно понимает, что рассказав о золоте, он подпишет приговор себе. Да и не известно: изъяли драгоценный металл и ствол или нет? Если со зла или по затмению жулик ляпнет про золотой песок, то пошло-поехало цепной реакцией. На Лешку повесят золото, плюс незаконное хранение оружия, плюс избиение с тяжкими последствиями (если жулик Пашка выживет!) Многовато для пятнадцатилетнего подростка!

Милиция клещом вцепится в Толика, он мне не помощник. И заикаться ему о похищенных песках нельзя. Лешке в любом раскладе в ближайшее время свобода не светит. Малышке Майке золотоносные пески — как зайцу стоп-сигнал. Зачем я подставлялся, шел на глупый риск!

Подарить богатые пески дяде не хочется. Кто поможет их промыть? Кто не донесет на меня в милицию, не продаст руководству артели, не обманет при дележке? Попал я в передрягу, куда ни кинь — всюду клин!

На скамейке перед подъездом сидит Акимыч и зовет меня.

— Присаживайся, поговорим.

Он протягивает мне пачку «Беломора» и осекается.

— Ты некурящий, я запамятовал.

Старик глубоко затягивается папиросой.

— Айда завтра за брусникой. Я знаю места, где за полдня по два ведра отборной ягоды наберем.

Я задаю встречный вопрос:

— Акимыч, у вас проходнушка есть?

— Ты, никак, «стараться» собрался? — он испытывающе смотрит мне в глаза.

Времени на подготовку собеседника, раскачку у меня нет, и я рассказываю про драгу, про Майку, про воровство, про Лешку.

— Родителей их хорошо помню и пацанву знаю хорошо. — Старатель замолкает на минуту. — Подлец остается подлецом и в пятнадцать, и в шестьдесят лет. Избивать такое дерьмо до смерти и садиться в тюрьму «по малолетке» себе дороже. Надо было придумать каверзу поумней.

— Прохвост Пашка сам любого проведет, — бормочу я.

— Оставим проходимца, зачем тебе проходнушка?

Надо признаваться или прекращать разговор и уходить. Отец знаком с Акимычем два десятка лет и уважает его. Нужно решаться! Я собираюсь с духом и выкладываю все.

Старик выслушивает рассказ и задает неожиданный вопрос:

— Кто тебя научил?

— Сам дошел.

— Далеко пойдешь, если милиция не остановит, — с иронией в голосе произносит старик. — Молокосос! Золото Лешки и Пашки — проблемное золото. Они пацаны, до реализации дело не довели, и его можно прикрыть. Куда еще кривая вывезет, как все повернется. Ты, обормот, обворовал артель, и пощады не жди!

Запала ему хватает минут на десять. Он переводит дух, закуривает очередную папиросу и успокаивается. Помолчав, он принимает решение:

— Дело надо довести до конца, коль в тебе не просто ретивое заговорило, а ты хочешь помочь ребятам. Два последних года не «старался», — сознается Акимыч. Он вроде молодеет, распрямляется, оживает. — Сколько вывез?

— Четыре ковша.

— Делим пополам.

— Согласен.

— Как у тебя. Костя, со временем?

— В обрез, не больше пяти дней.

— Промыть успеем, ребятам ни полслова! На тебе крупы и консервы. На мне хлеб, чай, сахар. Перед обедом оформлю в конторе разрешение на вольноприносительство, проверю проходнушку. В четыре часа пополудни выходим по одиночке, встретимся у обводной канавы.

Я подтверждаю.

— Шалишь, брат! — говорит Акимыч кому-то. — Я в тираж не вышел!

Он поднимается и требовательно глядит мне в глаза.

— Никогда, слышишь, никогда не делай больше этого!

10

Ранним утром в дверь раздается громкий, настойчивый стук. С трудом отрываю голову от подушки. Нестерпимо ломит и ноет тело, скрюченные пальцы не разгибаются, суставы рук и ног будто заржавели. После двух дней промывки песков я разбит, как паралитик.

Шаркая подошвами, бреду к двери и открываю. На пороге Майка и Толик.

— Салют! — приветствую я ребят и приглашаю в комнату. Они не в духе. Мрачные, насупленные, Золотинка и Толик усаживаются на диван, я ставлю чайник на плитку и возвращаюсь в комнату.

— Как дела у Лешки?

— Держат в камере временного содержания, — пасмурным тоном произносит Толик.

— Милиция изъяла золото и ствол?

— По всему видно, что нет, — отвечает подросток. — Местные оперативники не слишком приставали. Из Магадана приехали следователи на усиление, они выпытывали о жизни в артели, об оружии, брали на «пушку».

— Зачем Лешка бил без пощады прохвоста?

— Я думаю, что у Пашки не было при себе металла и ствола, вот Лешка и перегнул палку, выпытывая, где украденное.

— Куда он все подевал?

— Успел припрятать. Гад живучий! В реанимации очнулся и молчит, как воды в рот набрал, притворяется, соображает, что почем. Я выведал у медсестры, представился ей братом. Он вне опасности.

— Со зла он не брякнет о золоте?

— Гнида не захочет влипнуть сам. Он хитрей нас и станет искать возможность подставить Лешку и остаться в стороне.

— С Лешкой не виделись?

— Кто нас к нему пустит? — шмыгает носом Майка. Во время разговора она сидит сгодившись, обхватив руками худенькие колени, и это ее первая реплика.

— Следователь колол на допросах, хотел, чтобы мы проговорились, — продолжает Толик и трет переносицу указательным пальцем.

— Он ничего не добился и ждет показаний Пашки. Наверняка пришьют избиение с тяжелыми телесными повреждениями.

— Ваша хата с краю! — пробую я поучать ребят.

— Не нуди! — металл звенит в голосе мягкосердечного Толика.

— Мы не вчера родились и не забывай; мы из интерната!

Нехорошая, злая, так не идущая ему улыбка перекашивает лицо. С изумлением гляжу на мягкосердечного подростка, таким я его не видел. Нет Лешки, и на его место встает совершенно неподготовленный к роли лидера Толик. Видя надвигающуюся опасность, он инстинктивно заслоняет собой Майку, защищает ее.

Я тоже должен сделать хоть что-то для Золотинки!

…Сгорая от нетерпения, я с собачьей преданностью гляжу на Акимыча. Времени в обрез, и нужно мыть, мыть, мыть! Старик не торопится. Он обходит кучи песка, берет пробы при помощи небольшого эмалированного таза, удовлетворенно хмыкает.

Измерив расстояние от куч до обводной канавы, старатель хвалит меня:

— Молодец! Пески аккурат у воды высыпал. Сзади сопка, сбоку тальник нас от ротозеев прикроет.

Он тычет в землю.

— Вот отсюда рой протоку к обводной канаве. Лучше подвести воду к пескам, чем горбатиться — носить их к канаве.

Настраиваем проходнушку и приступаем к промывке. Я совковой лопатой подаю песок в желоб прибора, напарник его буторит. Через час ладони начинают гореть, словно ошпаренные. У основания пальцев вздуваются плотные бугорки-мозоли. Акимыч замечает, что у меня нет рукавиц, и бранится:

— Саморуб! Что ты творишь! Завтра ты лопату в руки не возьмешь, сбитыми в кровь руками много не наработаешь!

Он подает мне верхонки и вытаскивает запасную пару из рюкзака.

Размеренно швыряю песок в желоб. Подхваченные струей воды, пробуторенные песчинки проносятся по проходнушке, минуют коврик и рушатся с водой вниз в канавку.

Втыкаю совковую лопату в кучу, поднимаю и замечаю желтый матовый отблеск. Сердце сладко и взволнованно екает. Ставлю лопату на землю и наклоняюсь. Самородочек! Зову Акимыча и мы рассматриваем крошечный кусочек металла. Старик кладет его в спичечный коробок.

В обед подогреваем кашу, кипятим чай. На высокой сопке, над нами, перекликаются голоса. Женщины, собирающие бруснику, не заметят нас, но старатель тушит костер.

— У нас разрешение, документ есть, — замечаю я.

— Чужие люди сглазят золото, и ни черта не намоем! — упрямится суеверный старик. — Глаз бывает жадный, завистливый!

— Предрассудки! — отмахиваюсь я.

— Фарт потеряем! — непреклонен Акимыч.

Поздним вечером производим съемку. На белой тряпице щепотка золотого песка не впечатляет.

— Неказист «желтый дьявол»! — с вымученной улыбкой пробую пошутить. — От такого золота с ума не сойдешь!

Акимыч усмехается:

— Ты запоешь по другому, когда в руках подержишь солидный кисет с металлом.

В его глазах мелькает отблеск удачных сезонов и находок.

— Отожжем, прокалим на сковороде и металл примет товарный вид!

Корявыми пальцами старик берет крохотный лепесток металла и протягивает мне:

— Выброси в канаву для фарта!

«Съехала крыша у старого на приметах и пережитках», — думаю я, беру в правую руку капельку золота и бросаю в канаву. — Возможно, выброшенная золотинка принесет нам фарт-удачу, но фарт на драге не принес счастья Золотинке!»

— Фарт надо приманивать, ублажать, — твердит Акимыч. Мысли мои далеко, и я не обращаю внимания на его бормотание.

Каторжный труд изо дня в день, из часа в час. Деревенеет шея, немеют плечи, обрываются от тяжести лопаты руки. Я закусываю губы, стискиваю зубы и швыряю песок в проходнушку. Сам вызвался на работу и буду презирать себя, если попрошу передышки. Я не отступлю, пока не доведем промывку до конца.

Старикан работает, как заводной, словно нет за плечами груза лет и трех с лишним десятков старательских сезонов. Посасывая потухшую папиросу, он буторит песок, откидывает камни, гальку, и стремительно скользят по желобу песчинки. Смена для него на этом не кончается. Ночью, когда я сплю мертвым сном, Акимыч отжигает, прокаливает золотой песок, превращая его в товар.

Поздним вечером, спрятав инструменты и минипромприбор, мы возвращаемся в поселок. Я иду точно робот, «на автопилоте», не чувствуя ни рук ни ног.

— Так вырабатывается воля, терпение, умение пахать через «не могу», — размышляет вслух старатель.

Меня не нужно воспитывать. Я работал, чтобы доставить маленькой, обделенной душевной теплотой и сердечным участием девчушке немного радости. На пятые сутки мои мучения заканчиваются, пески промыты.

— Сколько намыли? — охрипшим, неестественным голосом спрашиваю я.

— Сегодня отожгу, отобью последнюю съемку, сплюсуем, — уклончиво отзывается старатель. — Завтра утром двину в райцентр и сдам металл ингушам.

Откладывать нельзя, в любой момент отец отправит меня в Магадан.

— Конкретно! — не скрываю я удовлетворения.

— Вечером я привезу деньги!

«Сколько мы намыли? — ломаю я голову ночью. — Старик-хитрован молол, молол языком, а по существу — ничего определенного».

11

Автобус в райцентр уходит в девять утра. С шести часов я на ногах. Неспокойно меряю ногами комнату, выглядываю в окно, выхожу во двор. Измаявшись от ожидания, занимаю место на лавочке и наблюдаю за подъездом Акимыча.

Восемь пятнадцать, восемь тридцать, восемь сорок пять, девять. Старик из подъезда не выходил. Автобус уехал, я теряюсь в догадках. В подъезде живут четыре семьи. Владельцы квартир приезжают в поселок на лето, работают в артелях и пытаются выхлопотать компенсацию за жилье. Остальные квартиры пусты и заброшены.

Изредка в подъезд входят и выходят люди. После обеда я сажусь на лавочку и, не отрываясь, слежу за подъездом. Второй раз из него выходят две размалеванные, беспутные бабенки, живущие за счет старателей. Визгливо смеясь и размахивая руками, они уходят и возвращаются минут через тридцать с четырьмя большими пакетами, набитыми закуской и водкой.

«Раскрутились, паразитки! — я провожаю женщин равнодушным взглядом и едва не подскакиваю от пришедшей в голову догадки: — Акимыч — сосед женщин. Возможно, бабенки пропивают его деньги, отсюда море выпивки и богатая закуска!»

Старик велел мне прийти вечером, сейчас три часа дня. Холодный пот прошибает меня, тело сотрясает нервная дрожь. У пьяниц — бабенок нет ничего святого, они без зазрения совести напоят и оберут денежного мужика.

Время тянется, как гуттаперчевая резина. Смотрю на циферблат наручных часов, и меня обуревает желание подтолкнуть стрелки. В доме напротив «Маяк» проникал пять часов.

Для успокоения совести бодрым шагом миную подъезд Акимыча и иду к автобусной остановке. Полупустой автобус высаживает трех пассажиров и уезжает на окраину поселка. Я знал, что старик не приедет, и пришел удостовериться…

«Вот в чем дело, балда! — одергиваю я себя. — Никуда Акимыч не ездил! Захочет он «кинуть» меня, и все козыри в его руках. Я и пикнуть не посмею!»

Нагнав на себя страха, я понуро высиживаю в комнате до семи часов вечера, и, решившись, иду в подъезд старателя. В дверях пьяная бабенка-соседка старика щурится на меня исподлобья.

— Я к Акимычу!

— Отключился напрочь старый! Приходи завтра!

— Мы договаривались на сегодня.

Вопреки ожиданиям, женщина не захлопывает дверь перед моим носом и впускает меня в квартиру.

— Попробуй, разбуди!

За столом пир горой. Два пьяных неопределенного возраста мужика елозят харями по столешнице. Слабый пол выносливее и устойчивее к алкоголю. Товарка впустившей меня бабенки завывает тягомотную песню и цепко удерживает в руке рюмку. На столе то ли свиньи жрали, то ли шляхта гуляла. Дорогие колбаса, сыр, копченая рыба свалены в кучу, и среди них белыми флажками воткнуты окурки.

В соседней комнате разметался на тахте, как гоголевский запорожец, и сопит расхристанный Акимыч. Трясу за плечо.

— Акимыч!

Мутные глаза следят за мной через щелки неплотно прикрытых век, затем веки широко раскрываются. Старик поднимается с тахты, застегивает пуговицы, заправляет рубашку в брюки и твердым голосом говорит:

— За расчетом пришел?

— Вы сказали прийти вечером, — дипломатично отвечаю я.

Акимыч лезет во внутренний карман и рассыпается беспричинным дробным смешком:

— Обшмонали, язви их в корень!

— Как обшмонали? — холодею я.

— Оставлял в кармане деньги для затравки, они и клюнули! — куражится старик.

Я с опаской гляжу на него: не рехнулся ли Акимыч?

— Где им, парчужкам-ложкомойницам, меня провести! — бахвалится старатель. — Отложил в карман три сотни, они мигом вытащили.

Заметив бегло меняющуюся гамму настроений на моей физиономии, он хлопает меня по плечу.

— Шалишь, брат! У них кишка тонка провести стреляного воробья на мякине!

Мы входим в гостиную. Акимыч, не обращая внимания на пирующих нахлебников, наливает полстакана водки и глотает, как воду.

— Акимыч, тут ребята из артели в гости заглянули, — льстиво обращается к нему одна из пьянчуг.

— Я старателей не выгоняю! — обрывает ее старик.

Мы спускаемся на первый этаж, и он открывает ключом дверь пустующей квартиры. В захламленной кухне Акимыч достает из угла пластмассовый бидончик и извлекает из него пакет.

— Вы влёт обернулись, Акимыч!

— На попутках смотался, — врет, не моргнув глазом, он.

Меня осеняет:

«В поселке живет подпольный скупщик, старик продал металл на месте. Он не желает распространяться, да мне и не нужны «тайны мадридского двора».

— Сто пятьдесят два грамма, как с куста! Удачно сработали! — трезвым голосом произносит старик. — Я три тысячи потратил, три оставляю на пропой, остальное отдай ребятам.

Замерев, я не притрагиваюсь к пакету. Благой порыв через несколько минут угасает, начинает бунт Бахус, требующий свою долю.

— Три тысячи отдай отцу, я потом заберу на похмелье, — добавляет старатель, сует часть денег в бидончик и протягивает пакет мне. — Будет отец любопытствовать, откуда деньги на подарок, скажи: Акимыч дал, так вернее. Иди, Христа ради!

Я с благодарностью смотрю на ветерана старателя, пропивающего все, кроме души и совести.

— Спасибо, Акимыч!

Подарочная коробка с модной курточкой, сапожками, платьем, туфельками засунута под мышку. Я молча слушаю тетку Майки.

— Ты с ними немного разминулся, «скорая помощь» вот только уехала. Я со смены отлучиться не имею права, с ней поехал Толик. Она последнее время плакала, переживала за Лешку, вот сердце и надорвала!..

«Сердечный приступ, сердечный приступ»! — отстукивает метроном в моем мозгу.

Запыленный, заляпанный грязью УАЗ предка стоит во дворе. Уговаривать его не приходится.

— Я и приехал отправить тебя домой, — говорит отец. — Собирайся. Навестишь подружку в больнице, переночуем в райцентре, и завтра я отправлю тебя в Магадан.

Автомобиль плавно вписывается в крутые виражи на спуске с перевала. На многих участках серпантины Колымской трассы не уступают по сложности дорогам Кавказа.

— Папа! — обращаюсь я к отцу. — Майка чудесная девочка и очень несчастная. Давай возьмем ее в нашу семью!

Отец поворачивает голову и изумленно смотрит на меня.

— Костя, нас мама на порог не пустит! Поспешность, скоропалительность до добра не доводят! Нужно обсуждать, анализировать, семь раз отмерять…

— Я уговорю маму, неужели она бессердечная!

— Ты где деньги на подарки взял? — меняет неприятную тему разговора предок.

— Акимыч дал.

— Благородный старик, — легкая улыбка трогает углы его губ, взгляд туманится. — Были люди на Колыме, титаны!..

— Неужели Золотинка нас стеснит или объест? — настаиваю я на своем.

Лицо папы заостряется и каменеет.

— Космос не обогреешь. Костя! — чужим, сдавленным голосом произносит он. — Со временем государство решит проблемы таких детей.

Отворачиваюсь и гляжу на проплывающие по сторонам золотистые сопки. Началась третья декада августа, и столбик термометра с регулярностью авиарейса уходит по ночам вниз, далеко за нулевую отметку. Осень на Колыме в полном разгаре.

Не по возрасту ранняя осень и преждевременные заморозки в судьбе Майки. Ей и другим обездоленным детям некогда ждать, они не могут отложить детство «на потом».

Взрослые, вспомните, ведь и вы были детьми!..

Курс зюйд-вест

Отрывок из повести

— Ссора ссорой! — горячится кап три с «Грозного». — Кусаться зачем? Он, что уссурийский тигр?

Юнга, побагровев от стыда и унижения, вжимается в переборку: — Конченная сволочь. Валька Урывин, вложил и не поморщился. — Как вы узнали о происшествии? — невинно справляется замполит тральщика, точно подслушав мысли юного краснофлотца. Политработник с эсминца «Грозный» тертый калач, легко разгадывает подтекст вопроса:

— Товарищ капитан-лейтенант! Наш воспитанник не стукач, не ябеда, он, как положено, доложил по команде!

Павел Никодимыч Чекмарев, замполит тральщика «Верный», задумчиво постукивает чубуком трубки по столешнице и хмурится.

— Вопиющее безобразие! — не унимается капитан третьего ранга. — Сегодня он товарища покусал, завтра уголовное деяние…

— Совершенно верно изволили заметить, — соглашается Чекмарев. — Безобразие!

Единственный на Тихоокеанском флоте выпускник школы юнг на Соловках, орденоносец, ходивший в боевые походы по охране караванов по ленд-лизу, участник перегона кораблей из США. На его счету четыре десантные высадки в Унгу, Начжине, Сейсине, Вонсане. Для флота война закончилась два года назад, только тральщики воюют. Тихий океан и прилегающие моря нашпигованы сотнями тысяч боевых мин. Ежедневный риск, постоянное нервное напряжение порой ломают и взрослых. Мирное время, никто не хочет погибнуть, опытные матросы подают рапорты на списание, а он ребенок. Три месяца назад взорвался и погиб с экипажем тральщик «Преданный».

— Офицер с эскадренного миноносца «Грозный» молчит.

Юнга, затаившийся у открытого иллюминатора, вздрагивает. На юте появляется боцман Корнилыч, изыскивающий недочеты в приборе. Юнга — из машинной команды, но лучше боцману не попадаться.

…Валька Урывин постоянно задирал Толика Степина, воспитанника с «Верного». Век бы его не видеть, да куда денешься! Все четырнадцать юнг кораблей военно-морской базы Порт-Артур с утра до обеда учились в школе, на берегу. Урывин, самонадеянный подросток, щеголял медалью «За победу над Японией» и ходил в вожаках среди ребят. Он с первого взгляда взъелся на Толика.

Юнга с «Верного» —худенький, небольшого роста с остреньким носиком, щедро посыпанным веснушками, ему поперек дороги не становился. Может, Вальку задевали черно-оранжевые гвардейские ленточки на бескозырке Степина (юнг-гвардейцев было только трое), возможно, орден и две медали на форменке юнги с «Верного».

— Под ураганным огнем пушек я заменил раненого сигнальщика и не покинул пост до конца боя! — лихо «травил» вчера на большой перемене Валька. Одноклассники и особенно одноклассницы с восхищением пялились на самозваного героя-краснофлотца. — Суки-писари похерили представление на Красное знамя в штабах! Ничо! Мой кап враз шорох наведет, орден получу!

Не стерпел, не смолчал Толик, вот и драка. Все обстояло совершенно по-другому. Японские корабли охраны водного района открытого боя с кораблями Тихоокеанского флота не приняли и ушли. Превосходство советской авиации в воздухе было подавляющим. Крейсеры, лидеры, эсминцы встали в безопасном удалении и открыли ураганный огонь из главного калибра по вражеским укреплениям.

Вперед, под огнем береговых батарей, пушек, крупнокалиберных пулеметов, с морскими пехотинцами на борту, рвались торпедные катера, сторожевики, морские охотники, фрегаты. Вместе с ними высаживал первый эшелон десанта тральщик «Верный».

— Ты, Валька, прогремел вокруг кухни с котелком! — едко поддел трепача Толик. Юнги дружно обсмеяли хвастуна. Легковерные девчонки-одноклассницы надулись и отошли в сторонку. Урывин не стерпел насмешек, рассвирепел и кинулся в драку. Рослый, более сильный, он сбил противника с ног и принялся бить головой о пол. Гвардия не сдается, и юнга впился зубами в щеку врага.

— …честь корабля, товарищ старшина! — Чекмарев замечает застрявшего в дверях юнгу и кивает на диван. — Присядь!

Старшина второй статьи, командор Ковальчук, мнется:

— Я никогда…

— Боцман на гири вызвался, в футбол бека играть будет, — укоризненно говорит комиссар, — приказать не могу, не тот случай…

— Добро, — соглашается моряк, — раз боцман… Павел Никодимыч извлекает из-под стола мечту каждого старослужащего — фибровый чемоданчик — «балетку».

— Берите, старшина, пригодится для спортивной формы. От дневных занятий вы освобождены, будете ходить на тренировки. До спартакиады три недели, нужно форсировать подготовку.

— Есть форсировать! — вытягивается в струнку комендор.

Толик лихо заламывает бескозырку перед зеркалом и морщится.

Невзрачный подросток, несмотря на гвардейские ленты и награды, не выглядит орлом. Даже юные замурзанные девчонки-китаянки из Порт-Артура не обращают внимания на неказистого мальчишку и завороженно таращатся на двухметровых гигантов с крейсеров. О неприступных, высокомерных девчатах из Владивостока не стоит и заикаться.

Вместе с Ковальчуком они сходят по трапу. Навстречу идет главстаршина Вася Ежов, с ним юнга участвовал в высадке десантов на восточном побережье Кореи. Моряк служит седьмой год, а замена не приходит. Где она — демобилизация?!

— Привет, тигренок! — здоровается главстаршина. Толик кивает и закусывает губу: «Раззвонили по тральщику, прохода не дают».

Командир корабля разрешил ходить на тренировки с комендором, и юнга безмерно счастлив. Немного радостей было в его жизни: беспризорщина, учеба на Соловецких островах, война, боевые походы, траление, учебные занятия, вахты в машине…

Старшина доверил Толику «балетку» со спортивными шароварами, майкой, тапочками-боксерками. На тренировках юнга старательно повторяет движения Ковальчука, выполняет указания тренера. Они молодцевато козыряют дежурному по КПП и углубляются в проулки старого города. На маленькой пыльной площади Лю с братьями нет. Толик огорчается: «Кок вошел в положение, дал пару банок тушенки, килограмм гречки, сухарей. Неужели придется нести продукты обратно!»

Подходя к тренировочному залу, паренек оживляется, комендор скучнеет. Михаил Ковальчук не боится жестких спаррингов, не хнычет над разбитыми губами и носом. Не такое пережили! Удручают бравого артиллериста никчемная разминка, нелепый «бой с тенью», отработки ударов перед дымным от старости зеркалом. Ему надоели неуклюжее топтанье на носках, совершенствование свингов, хуков, апперкотов. Пулям и снарядам не кланялся отважный моряк, и на двадцать четвертом году жизни ему не по нутру учиться уходить от ударов.

Зал забит спортсменами, от бригады тральщиков выступят четыре команды. От «Верного» в, полутяжелом весе Ковальчук. Крейсеры, лидеры, бригады торпедных катеров, сторожевиков, морских охотников, подводных лодок выставляют свои команды.

Изнуренные тренировкой, краснофлотец и юнга заходят в чахлый сквер и присаживаются на скамейку. Они здорово проголодались — попробуй, помолоти кулаками, попрыгай со скакалкой под приглядом строгого тренера. Толик подает моряку краюху хлеба и вспоротую банку тушенки, сам тщательно пережевывает кусочки ржаного с кусочками трески. На десерт отложены сгущенка и полплитки шоколада, выдаваемые на паек офицерам и юнге. Вместо полбанки кок, по приказу командира, выдает целую банку.

Паренек очень любит сгущенку и шоколад, сейчас они нужней спортсмену, и он, не колеблясь, отдает лакомство. Комендор будет защищать честь гвардейского корабля. Толик влюбленно смотрит, как старшина опустошает банку. Боксеру нужно набираться сил.

— Шоколадку оставь для Лю, не маленький, — Михаил виновато глядит в глаза обожателя, — я по запарке сгущенку слопал, прости. Юнга конфузится вместе с моряком и прячет плитку: «Вдруг на обратном пути встретится Лю, и он угостит девочку».

— Как успехи? — спрашивает юнгу перед ужином комиссар.

— Шансы есть, — веско повторяет слова тренера Толик и предлагает: — Я могу выступить в наилегчайшем весе.

— Вот как! — брови Чекмарева многозначительно ползут вверх.

— Я удары, защиту, клинч выучил! — храбрится подросток. Офицер доверительно кладет руку на его плечо:

— Подрасти, окрепни, Геркулес.

Юнга кривится от проявления неуставных «телячьих нежностей». Обзывать орденоносца непонятными кличками никому не положено.

Перед отбоем он заходит на камбуз проконсультироваться с коком, тот угощает компотом и свежеиспеченной булочкой.

— Степа, ты знаешь слово Геркулес?

— А то, — отвечает бывалый моряк, — «Геркулес» — овсяная каша.

«Ерунда сплошная, — ворочается на жестком тюфячке паренек, — при чем здесь бокс и каша? Чудит комиссар!»

Состязания проводились на гарнизонном стадионе. Матросы, отпущенные в увольнение, заполнили его до отказа. Экипаж «Верного» во главе с боцманом пришел на стадион пораньше, занял места поближе к рингу. Вчера боксеры бригады тральщиков выиграли у команды лидера «Баку». Ковальчук два раза послал в нокдаун соперника, и бой остановили за «явным преимуществом».

Сегодня удача отвернулась от спортсменов бригады, они проигрывали сборной крейсера «Киров». От проигрыша к проигрышу моряки «Верного» мрачнели и уповали только на Ковальчука.

На ринг вызвали полутяжей. Первым пролез между канатов комендор. Моряки бригады громко захлопали, закричали, замахали бескозырками. Юнга оглушительно засвистел, его урезонил кок:

— Толян, уймись, я на дембель глухим пойду!

Старшина в семейных трусах до колена, блеклой майке не выглядел киногероем. У него три недели торопливого натаскивания и нулевой опыт. Неважно. Гвардеец все отдаст для победы.

Появился соперник, и с левой трибуны завопили моряки «Кирова». Молодой, гибкий парень ловко поднырнул под канаты. Недавний выпускник военно-морского училища был одет в роскошный халат.

— Братва, срамота! — возмущенно сплюнул боцман «Верного», и заклеймил офицера-пижона. — Жоржик!

Звякнул гонг. Более мощный Ковальчук, вопреки ожиданиям болельщиков бригады, не набросился тигром на противника. Он видел его на тренировках, знал: перед ним техничный боец-разрядник. Зрители, не зная подоплеки происходящего, подбадривали:

— Вперед, гвардия! Сделай его, Миша!

Опытный боец также не торопил события. Уже пару раз матрос проваливался, представлялись случаи нанести акцентированный удар. Эффектная концовка не проблема. На трибуне сидела команда крейсера, офицеры, молодая жена Наташа, и он хотел доставить им удовольствие.

В конце раунда, понукаемый болельщиками, Михаил пошел в атаку. Соперник финтил, уходил от ударов эффектными нырками и уклонами. Он подставлял предплечье под прямые, подныривал под размашистые боковые удары. Экипаж «Верного» скандировал:

— Вперед!

Боец-разрядник решил остудить пыл новичка. Он по-кошачьи отпрянул от зубодробительного удара в голову. Комендор, увлекаемый инерцией, помноженной на солидный вес, промчался мимо него. Взмыв над полом, офицер нанес редкий по красоте удар сет-степ, обычно применяемый легковесами.

Громовой хохот потряс стадион. Публика ржала, мяукала от восторга. В прыжке опытный боксер точно попал в скулу старшины и тот, получив добавочное ускорение, врезался в канаты и чудом не улетел с ринга, запутавшись в леерах ограждения. Боцман окаменел от досады, матросы тральщика сжали кулаки и играли желваками. Толик едва не заплакал. Грянул гонг.

Во втором раунде болельщики напрасно ждали от Михаила немедленной расправы над обидчиком. Дуболомом артиллерист не был, оскорбительный удар не привел его в ярость. Тренер советовал не терять головы и, сутулясь, прикрывая грудь и голову, он целеустремленно шел на соперника, тесня его в угол ринга. Тот осыпал его градом жалящих ударов. Раскровянил губы, разбил бровь. Решающего удара нанести не удавалось.

С неумолимой монотонностью краснофлотец надвигался на боксера, не подставляясь под нокаутирующий удар. Соперник демонстрировал чудеса ловкости, гибкости, отточенной реакции, уклоняясь от мощных ударов старшины. Казалось, запри его комендор в угол, офицер птицей упорхнет от противника, мышкой ускользнет.

Болельщики крейсера раздраженно загудели. Боксер понял, что пора заканчивать поединок. Он внезапно сблизился и нанес несколько сокрушительных ударов по корпусу. Матроса скрутило, потемнело в глазах. Неимоверным усилием воли он заставил себя держаться на ногах, продолжить бой. Два его мощных удара ушли впустую, но заставили боксера отпрянуть и разорвать дистанцию. Момент для добивания был упущен. Опытный спортсмен поразился живучести моряка и не догадался, что тот держится и сопротивляется из последних сил, на грани возможного.

«Ох, и здоровья у тебя, парень!» — подивился офицер. Он проделал несколько финтов и сделал изящный шажок вперед и вбок, намереваясь повторить атаку. Чувство осторожности изменило техничному разряднику. Мощный прямой удар, посланный наугад, ибо Ковальчук находился в состоянии полунокаута-грогги, попал точно в лоб боксера, и он рухнул на доски, обтянутые брезентом.

На стадионе будто батарея «катюш» открыла залповую стрельбу. Болельщики бригады подняли неописуемый шум и гам. Команда крейсера огорченно замолкла. Юнга залихватски засвистел.

— Наша берет! — заорал главстаршина Ежов, лягнув в азарте нижнюю скамью и попал в задницу болельщика.

— Братишка, ты что, сырого мяса наелся — на людей бросаешься? — повернулся к нему обиженный матрос.

— Прости, дружок. Кореш из нашего экипажа дерется.

Положение спас гонг.

— Прекращай балаган! — выговаривал офицеру секундант. — Ваньку валяешь! Он еще раз врежет и головы лишишься! Тот согласно кивал и нюхал нашатырный спирт.

В заключительном раунде от благодушия бойца не осталось следа. Нокдаун от новичка обозлил его. Спортсмен работал зло, плотно, беспощадно. Выверенными, отточенными ударами он вскрывал защиту комендора и безжалостно бил в солнечное сплетение, печень, подбородок. Старшина уже два раза через силу поднимался с пола и, не умея войти в спасительный клинч, снова и снова шел на противника. Погребенный под градом ударов, он отталкивался от канатов и двигался на офицера. Вопреки практике, законам физиологии, природы матрос оставался на ногах.

«Психопат или болевой порог понижен?» — недоумевал боксер. Состязаться стало неинтересно, нокаутировать моряка не хотелось. Произведя несложные финты, он кружил по рингу, легко уходил от опасного сближения и ждал гонга. Пораженные упорством старшины, болельщики «Кирова» уже не подбадривали своего спортсмена, команды бригады тральщиков безмолвствовали.

В конце боя разрядник перехитрил самого себя и оказался зажатым в угол. Сил у Ковальчука еще хватало, и соперник не желал получить напоследок зубодробительный удар молотобойца. Приходилось бить на опережение самому.

От сильнейшего удара в печень старшина рухнул на колено и уронил голову. В его позе было столько боли, муки и в то же время безумного упорства, что противник завороженно уставился на несгибаемого моряка. Даже рефери опоздал с началом отсчета.

Ковальчук уперся кулаками в пол и принялся через силу, с надрывом, не обращая внимания на открывшего счет судью, подниматься. Воля гвардейца была сконцентрирована на том, чтобы не оставаться на коленях. Стадион замер. Комендор поднялся, выпрямился и посмотрел на офицера. Он не качался, но и двигаться не мог. По правилам бокса его можно было ударить.

Михаил и недавний курсант стояли и смотрели друг на друга. В глазах моряка застыло упрямое выражение; не сдамся! Судья оторопел и не смог произнести команду: «Бокс!»

Молодой офицер повернулся и ушел в свой угол. Загремел гонг.

— Выстоял, не сдался! — украдкой от боцмана промокнул глаза кулаком и шмыгнул носом юнга.

9.04.2010 г.

Об авторе

Сергей Федотович Поляков родился в Магадане 29 ноября 1951 года.

Служил в армии, завершил службу в должности начальника радиостанции. Затем перепробовал множество профессий: автослесарь, тракторист, грузчик, стивидор, инженер. Мыл золото и ловил рыбу, и при всем том успел закончить Хабаровский педагогический институт.

Жизненный опыт даром не пропал.

Уже в первой книге «Билет до Крита», читатель отметил достоверность и убедительность его героев — мальчишек окраины Магадана: ему их не надо было выдумывать, он их знал и в какой-то степени сам таким был.

С. Поляков — победитель конкурса в честь 70-летия города Магадана в номинации «Рассказ», в этом году решением общего собрания представлен на конкурс «Человек года».

Content

Сергей Поляков
Золотинка

Выбор Повесть

Фермер Повесть

Золотинка Повесть

Курс зюйд-вест Отрывок из повести

Об авторе