Мэтт Рафф

Страна Лавкрафта

Посвящается Харолду и Рите

Copyright © 2016 by Matt Ruff

© М. Молчанов, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Страна Лавкрафта

ДЖИМОВА МИЛЯ – единица измерения, которой пользуются исключительно чернокожие автомобилисты. Вычисляется как расстояние, помноженное на страх, паранойю, издевательства и ненависть в переменных пропорциях. Из-за непредсказуемости результата не дает точно рассчитать время в пути, а также подвергает здоровье и рассудок путешественника бесконечным испытаниям.

Из «Безопасного путеводителя для негров», летний выпуск 1954 г.

До дома оставалось совсем чуть-чуть, когда Аттикуса тормознул полицейский.

Два дня назад Аттикус выехал из Джексонвилла на подержанном «кадиллаке» 48-го года, который купил на остатки армейского довольствия. За первый день он преодолел 450 миль. Корзинку с едой и питьем он собрал заранее, останавливался только на заправках. На одной из них туалет для цветных не работал, ключ от уборной для белых заправщик не дал, так что отливать пришлось в кусты неподалеку.

Переночевал он в Чаттануге. В «Безопасном путеводителе для негров» были указаны адреса четырех гостиниц и мотеля, все в одном районе. Аттикус предпочел мотель, потому что при нем имелась круглосуточная кафешка. «Путеводитель» не соврал: комната стоила три доллара.

Наутро за завтраком Аттикус изучил дорожный атлас. До Чикаго оставалось еще 600 миль. Примерно на полпути располагался Луисвилл, штат Кентукки, где, если верить «Путеводителю», можно было пообедать. Аттикус обдумал этот вариант, но задерживаться на Юге хотелось гораздо меньше, чем ехать домой. Поэтому после завтрака он забрал из машины корзинку и, переговорив с местным поваром, набил ее сэндвичами, банками с «колой» и холодными окорочками.

К полудню он добрался до реки Огайо, естественной границы между штатами Кентукки и Индиана. Пересекая мост, названный в честь какого-то давно умершего работорговца, Аттикус высунул из окна согнутую в локте руку и вытянутым средним пальцем попрощался с Джимом Кроу. Ехавший навстречу белый водитель принял жест на свой счет и прокричал в ответ что-то грубое. Аттикус только рассмеялся и надавил на газ. Ну, здравствуй, Север!

Не прошло и часа, как у «кадиллака» лопнуло колесо, прямо посреди фермерских угодий. Аттикус с трудом свернул на обочину, чтобы не перекрывать движение, и полез за запаской, но та оказалась спущена. Издевательство какое-то: проверял ведь перед отъездом! Увы, хмурься не хмурься, а колесо как было спущенным, так и оставалось. Как пить дать южное – прощальный «подарочек» от Джима Кроу[1].

Последние десять миль были сплошные поля да леса, но впереди, милях в двух, виднелась группка построек. Аттикус сунул «Путеводитель» в карман и зашагал туда. Мимо проносились машины, и поначалу он махал рукой, пытаясь остановить какую-нибудь попутку, но водители не обращали на него внимания, а некоторые даже прибавляли скорость. В конце концов Аттикус бросил эту затею и просто пошел, упрямо глядя перед собой.

Вывеска на первом же здании гласила: «Автомастерская Янссена». «Повезло», – подумал было Аттикус, а потом увидел над входной дверью флаг Конфедерации. Можно сразу разворачиваться и уходить, но он все же решил попытать счастья.

В мастерской работали двое белых. Щуплый парень с жиденькими усиками сидел на барном стуле и читал журнал, а его напарник – широкоплечий верзила – копался под капотом пикапа. Заметив вошедшего, парень оторвался от журнала и нарочито громко цыкнул зубом.

– Прошу прощения, – сказал Аттикус, привлекая внимание верзилы.

Тот вылез из-под капота и обернулся. На предплечье у него была вытатуирована стилизованная волчья голова.

– Простите, что отвлекаю, – продолжил Аттикус, – у меня тут небольшая авария. Нужно колесо.

Верзила смерил его недовольным взглядом, затем сухо сказал:

– Нет.

– Да, я вижу, что вы заняты, – как можно более дипломатично ответил Аттикус. – Я не прошу вас его мне поменять. Просто хочу купить колесо и…

– Нет.

– Не понимаю, вам что, деньги не нужны? От вас ведь ровным счетом ничего не требуется, просто…

– Нет. – Верзила сложил руки на груди. – Еще сто раз повторить? Мне нетрудно.

Аттикус начинал понемногу закипать.

– Это ведь волкодав, да? Двадцать седьмой пехотный полк? – Он ткнул пальцем в армейский значок у себя на воротнике. – Я сам служил в двадцать четвертом пехотном. Мы с вашими бок о бок прошли чуть ли не всю Корею[2].

– Я в Корее не воевал, – сказал верзила. – Я был в Гуадалканале и Лусоне[3]. И что-то не припомню ни одного долбаного ниггера.

С этими словами он снова залез под капот. Спина его недвусмысленно намекала, что разговор окончен, но при этом оставалась удобной мишенью. Если бы Аттикус захотел продолжить диалог в подобном ключе, конечно. Это стало еще одной каплей вдобавок ко всем тем издевательствам, что он пережил в последние месяцы во Флориде. Очень некстати зачесались кулаки. Парень все это время продолжал наблюдать за Аттикусом. Всего одно слово или улыбочка, и заморышу несдобровать; верзила, конечно, выручит, но зубов он недосчитается. Парень это понял, поэтому ничего не сказал и даже не улыбнулся, и Аттикус вышел, бессильно сжимая и разжимая кулаки.

На крыльце супермаркета через дорогу стоял таксофон. Аттикус заглянул в «Путеводитель» и отыскал там автосервис, принадлежащий чернокожим, – в Индианаполисе, милях в пятидесяти отсюда. Он позвонил по указанному номеру и объяснил ситуацию. Механик с пониманием выслушал и пообещал помочь, только придется подождать.

– Ничего страшного, подожду. Куда я денусь? – ответил Аттикус.

Он повесил трубку и поймал на себе чей-то взгляд: пожилая женщина настороженно разглядывала его из-за двери супермаркета. Пришлось снова разворачиваться и уходить.

Вернувшись к машине, он открыл багажник. Рядом с бесполезной запаской стояла картонная коробка, в которой лежали потрепанные книги в мягких обложках. Покопавшись в них, Аттикус выбрал «Марсианские хроники» Рэя Брэдбери, уселся на заднее сиденье «кадиллака» и начал читать про «ракетное лето» 1999 года, когда мощным выхлопом ракеты, направляющейся к Марсу, растопило январский снег. Аттикусу тоже захотелось попасть на такую ракету и в струе пламени умчаться в небо, навсегда оставив и Юг, и Север.

Прошло четыре часа. «Марсианские хроники» закончились. Аттикус выпил нагретой «колы», закусил сэндвичем, однако курицу на виду у проезжающих мимо водителей есть не стал. Стояла июньская жара, ветра не было, пот лился ручьями. Настойчиво напомнил о себе мочевой пузырь, и Аттикус, дождавшись, пока машин станет поменьше, сходил за росшую у дороги сикамору.

Эвакуатор приехал уже после семи. За рулем сидел седой квартерон по имени Эрл Мэйбри.

– Эрл, просто Эрл, – поправил он, когда Аттикус обратился к нему «мистер Мэйбри». – Ну что, поставим лошадку на ноги?

С этими словами он достал из кузова запасное колесо.

Вдвоем они управились меньше чем за десять минут. И ради этого он проторчал тут целый день? Аттикус снова почувствовал, как закипает, и отошел в сторону, чтобы успокоиться, сделав вид, что смотрит на закат.

– Тебе далеко надо-то? – поинтересовался Эрл.

– В Чикаго.

– Сегодня?

– Ну… Хотелось бы.

– Вот что, рабочий день у меня закончился, так что поехали ко мне. Поужинаешь по-человечески, отдохнешь чутка.

– Нет, сэр, неудобно как-то…

– Не говори ерунды. Тебе так и так по пути. К тому же я не хочу, чтобы ты думал, что в Индиане сплошь негодяи и мерзавцы.

Дом Эрла – узкий, двухэтажный, с крошечной лужайкой у крыльца – находился в негритянском гетто вдоль Индиана-авеню к северо-западу от столицы штата. Солнце уже зашло, а наползавшие с севера тучи только ускоряли наступление ночи. Мальчишки играли в стикбол[4], но одного за другим мамы зазывали их по домам.

Эрл с Аттикусом тоже зашли в дом. Мейвис, жена Эрла, тепло поприветствовала гостя и отвела к умывальнику. Несмотря на радушный прием, Аттикус садился за стол с опаской, ожидая разговоров о службе в Корее, работе в Джексонвилле, сегодняшних злоключениях – в равной степени неприятных, но меньше всего хотелось говорить о Чикаго и об отце. Однако после молитвы Эрл завел беседу о «Марсианских хрониках»:

– Заметил у тебя на сиденье. Как тебе?

Дальше стали обсуждать Рэя Брэдбери, Роберта Хайнлайна, Айзека Азимова, которые Эрлу нравились, потом Рона Хаббарда[5], который ему не нравился, а также серию о приключениях Тома Свифта, которые Эрлу нравились в юности, чего он теперь стыдился: и оттого, как автор описывает негров, и оттого, что подростком Эрл этого не замечал, хотя отец неоднократно пытался его вразумить.

– Ага, мой тоже не одобрял мои книжные пристрастия, – признался Аттикус.

Мейвис за весь ужин практически ничего не сказала, только слушала да подкладывала Аттикусу, если вдруг его тарелка пустела. Когда съели десерт, уже совсем стемнело, а в кухонное окно барабанил дождь.

– Ну, в такую-то погоду точно ехать не стоит, – сказала, наконец, Мейвис.

Аттикус уже и сам передумал сопротивляться, даже для вида, так что покорно поднялся за хозяйкой в свободную спальню. На комоде возле кровати стояла фотография молодого человека в военной форме. На углу рамки была повязана черная лента.

– Наш Деннис, – сказала Мейвис, застилая свежее постельное белье, – так, по крайней мере, послышалось Аттикусу. – Погиб в лесах.

В Арденнах, стало быть[6].

Аттикус лежал в кровати с книгой, которую ему дал Эрл: снова Брэдбери, на этот раз сборник рассказов под названием «Темный карнавал». Приятно, конечно, хотя едва ли подходящее чтиво на сон грядущий. Прочитав рассказ об ужине в семействе вампиров, затем – очень странную историю о человеке, из которого вынули скелет, Аттикус захлопнул книгу, посмотрел мимоходом на оттиск издательского дома «Аркхем хауз» на корешке и отложил в сторону. Потянулся к штанам, достал из кармана отцовское письмо и перечитал его.

– Аркхем, – прошептал он, задержавшись пальцем на слове почти в самом низу страницы.

Дождь прекратился в четвертом часу. Аттикус открыл глаза. Было тихо, и он не сразу сообразил, где находится. Не включая света, он оделся и крадучись спустился на первый этаж. Он хотел оставить записку, но Эрл, как оказалось, тоже не спал: сидел за кухонным столом и курил.

– Решил скрыться по-тихому? – спросил он.

– Да, сэр. Большое спасибо за гостеприимство, но мне нужно домой.

Эрл кивнул и махнул рукой, в которой держал сигарету.

– Передайте спасибо миссис Мэйбри. Скажите, что я попрощался.

Эрл снова махнул рукой. Аттикус сел в машину и поехал по темным, еще мокрым после дождя улицам, чувствуя себя призраком – как тот парень, в чьей кровати он только что спал.

До рассвета удалось проделать немалый путь на север. Вот показался знак, сообщавший, что до Чикаго 52 мили. На противоположной обочине был припаркован полицейский автомобиль. Патрульный дремал, и если бы Аттикус проехал хотя бы минут на пять раньше, то все бы обошлось. Однако рассвело, и патрульный, зевая, протирал глаза. Заметив проезжающего мимо Аттикуса, он тут же проснулся.

В зеркале заднего вида Аттикус увидел, как полицейский разворачивает автомобиль. Он достал из бардачка паспорт «кадиллака» и договор купли-продажи и положил на пассажирское сиденье вместе с водительским удостоверением. Все должно быть на виду, чтобы не пришлось потом лезть – полицейский может неправильно понять. Патрульный автомобиль мигнул фарами, завыла сирена. Аттикус свернул на обочину, остановился, опустил стекло с водительской стороны и положил руки на руль – так ему объяснили на первом же занятии по вождению.

Патрульный, не торопясь, вылез из автомобиля, потянулся и вразвалку подошел к «кадиллаку».

– Твоя машина?

– Да, сэр, – ответил Аттикус.

Не убирая рук с руля, он кивнул на пассажирское сиденье, где лежали бумаги.

– Показывай.

Аттикус передал ему документы.

– Аттикус Тернер, – прочитал патрульный на удостоверении. – Знаешь, почему я тебя остановил?

– Нет, сэр, – соврал Аттикус.

– Нет, не за превышение, – успокоил патрульный. – Я просто увидел твой номерной знак и подумал, может, ты заблудился. Флорида в другую сторону.

Аттикус сильнее сжал руль.

– Я еду в Чикаго. Сэр.

– С какой целью?

– К родным. Меня позвал отец.

– Но сам ты из Флориды?

– После демобилизации я работал в Джексонвилле.

Патрульный широко зевнул, не удосужившись прикрыть рот рукой.

– Работал или работаешь?

– Не понял, сэр?

– Во Флориду возвращаться намерен?

– Нет, сэр. Не намерен.

– Не намерен. Значит, останешься в Чикаго?

– На какое-то время.

– На какое?

– Не могу сказать. Зависит от того, зачем я понадобился отцу.

– А потом что?

– Не знаю. Еще не решил.

– Еще не решил. – Полицейский нахмурился. – А здесь проездом, так?

– Так, сэр, – ответил Аттикус, борясь с желанием добавить «если соблаговолите уйти с дороги».

Не прекращая хмуриться, полицейский вернул Аттикусу документы, тот снова положил их на сиденье. Патрульный указал на корзинку на полу и задал следующий вопрос:

– А тут что?

– Остатки вчерашнего обеда.

– А что в багажнике?

– Одежда. Армейская форма. И книги.

– Какие еще книги?

– В основном научная фантастика.

– Научная, говоришь? И это твоя машина?

– Сэр…

– А ну выходи.

Полицейский сделал шаг назад и положил руку на револьвер. Аттикус медленно вышел из машины. Ростом он оказался чуть повыше полицейского. За такое неуважение к стражу порядка его развернули, прижали к «кадиллаку» и грубо обыскали.

– Ладно, теперь открывай багажник, – приказал патрульный.

Сначала он прощупал армейскую сумку Аттикуса, похлопывая ее по бокам, как будто это был еще один черный, который свернулся калачиком в багажнике. Затем принялся за книги: перевернул коробку и высыпал содержимое на дно. Аттикус терпел из последних сил, говоря себе, что книги в мягких обложках на то и рассчитаны, чтобы переносить лишения. Но внутри все равно клокотало, будто у него на глазах избивали друзей.

Патрульный взял в руки сверток в подарочной упаковке, который лежал на дне коробки.

– Это еще что?

– Тоже книга. Подарок для дяди.

Полицейский сорвал упаковку. Под ней был томик в твердой обложке – «Принцесса Марса».

– Твой дядя сохнет по принцессам, что ли? – спросил патрульный, покосившись на Аттикуса.

Он кинул книгу обратно в коробку, она раскрылась и упала прямо на страницы. Сердце Аттикуса оборвалось.

Патрульный обошел «кадиллак» и открыл пассажирскую дверь. Аттикус подумал, что пришла очередь «Марсианских хроник», которые лежали где-то там. Но патрульный достал из машины «Безопасный путеводитель для негров». Перелистал. Озадаченность на его лице сменилась удивлением.

– Что это за адреса? Это что, места, где обслуживают цветных?

Аттикус кивнул.

– Да уж, всякого повидал, но такого… – Патрульный, сощурившись, посмотрел на «Путеводитель». – Тонковат что-то, а?

Аттикус не стал отвечать.

– Ладно, езжай, – сказал полицейский наконец. – Путеводитель я заберу. Не волнуйся, тебе больше не понадобится, – добавил он, пресекая возможное возражение со стороны Аттикуса, хотя тот и не думал возражать – себе дороже. – Говоришь, в Чикаго едешь? Так вот, отсюда дотуда остановок у тебя больше не будет. Ни одной. Ясно?

Куда уж яснее.

* * *

Главный офис турагентства «Безопасные путешествия для негров» (владелец – Джордж Берри) располагался в Вашингтон-парке в чикагском Саутсайде. Аттикус припарковался по соседству, у входа в масонский храм, и смотрел на ранних пешеходов и водителей – все черные. В Джексонвилле тоже были улицы, где белых практически не встретишь, но там он не чувствовал себя как дома – здесь же он родился и вырос. Один вид этих домов успокаивал не хуже, чем голос матери. Аттикус расслабился, внутреннее напряжение постепенно спадало. Все-таки патрульный был прав: здесь путеводитель ему без надобности.

Офис турагентства в такую рань был еще закрыт, однако в квартире над ним горел свет. Аттикус не стал звонить, а обошел дом, вскарабкался по пожарной лестнице и постучал в кухонную дверь. Внутри громыхнул отодвигаемый стул, скрипнула щеколда. Дверь приоткрылась, и из-за нее осторожно выглянул дядя Джордж.

– Привет! – воскликнул он, увидев, кто перед ним, потом распахнул дверь и крепко обнял Аттикуса.

– И тебе привет, – смеясь, ответил племянник, обняв дядю.

– Господи, как я соскучился! – Дядя схватил Аттикуса за плечи и оглядел его сверху вниз. – Когда приехал?

– Вот только что.

– Ну заходи, заходи!

На кухне Аттикуса вдруг вновь посетило ощущение того, что он на ярмарочном аттракционе – то же ощущение преследовало его в прошлый раз, в первую побывку после того, как он пошел в армию. Нет, с вербовки он в росте нисколько не прибавил, просто самые яркие воспоминания были из детства, а в детстве все выглядит большим. Поэтому и казалось, будто комната вдруг съежилась. А когда дядя закрыл за ним дверь и обнял его во второй раз, стало ясно, что уменьшился и он: теперь они с Аттикусом были одного роста.

– А тетя дома? – спросил он, желая помериться и с ней.

– Нет, она в Вайоминге. Неподалеку от Йеллоустонского заповедника открылся новый курорт, причем заправляют им – не поверишь – квакеры. Вроде как туда пускают всех. Вот она и поехала проверять.

Когда Ипполита только вышла за Джорджа, она вызвалась стать корреспондентом «Безопасного путеводителя для негров» и специализировалась на курортах и местах отдыха. Поначалу они с Джорджем путешествовали вместе, но в последнее время она все чаще ездила одна, а Джордж оставался дома присматривать за сыном.

– Ее не будет еще неделю как минимум. А вот Хорас тебе очень обрадуется, когда проснется.

– Он что, еще спит? – удивился Аттикус. – Учебный год ведь не кончился?

– Еще нет. Но сегодня суббота. – Прочитав на лице Аттикуса удивление, Джордж рассмеялся. – Все, понял, про поездку спрашивать не буду.

– Ты прав. Не надо.

Аттикус бережно, как птицу с перебитым крылом, вынул из-за пазухи книгу.

– Вот, это тебе.

– Так, и что тут… А, мистер Берроуз!

– Сувенир из Японии, – пояснил Аттикус. – Неподалеку от нашей базы в Гифу я набрел на книжную лавку. Там была целая полка книг на английском, почти все – научная фантастика… Мне показалось, что это экземпляр первого издания. Впрочем, теперь я думаю, что она просто старая.

– Зато много путешествовала, – сказал Джордж.

Книга раскрылась на смятых страницах. Аттикус, как мог, постарался их расправить, однако до конца убрать сгибы не получилось.

– Прости, когда я ее покупал, она выглядела куда лучше.

– Пустяки, – отмахнулся Джордж. – Читаться она от этого хуже не станет. Давай поставим ее на почетное место, – сказал он с улыбкой.

Дядя пошел в спальню, где вместе с ним и Ипполитой обитали их самые любимые книги.

Аттикус последовал за Джорджем, но на полпути остановился и заглянул в комнату к двоюродному брату. Двенадцатилетний Хорас лежал на спине, приоткрыв рот, дыхание у него было хриплое и тяжелое. Из-под подушки торчал выпуск комикса «Том Корбетт, космический кадет», еще несколько журналов валялись на полу.

У стены, напротив кровати стоял коротконогий стол для рисования. На нем лежал лист ватмана, разделенный на панели, в которых были наброски сцен космических приключений: негры в плащах куда-то шли, а ландшафт вокруг словно был взят прямиком из комиксов про Бака Роджерса[7]. Аттикус вглядывался в рисунки, пытаясь понять сюжет.

Подошел Джордж.

– Парень прямо растет над собой, – прошептал Аттикус.

– Да. Уговаривает меня начать издавать комиксы. Я сказал ему, пусть сначала накопит какую-нибудь сумму, и тогда мы вскладчину отпечатаем небольшой тираж… Слушай, ты, наверное, есть хочешь? Давай я разбужу сорванца, позвоню твоему отцу, и мы вместе сходим куда-нибудь позавтракать. Ты уже заходил к Монтроузу?

– Еще нет, – ответил Аттикус. – Собственно, поэтому я пошел сначала к тебе. Надо кое о чем переговорить.

– Хорошо. Тогда присаживайся, я поставлю кофе.

Джордж возился на кухне, а Аттикус вышел в переднюю гостиную, которая в детстве служила ему и библиотекой, и читальным залом. Книжный шкаф там тоже был разделен на «дядину» и «тетину» половины. На полках тети Ипполиты стояли в основном труды по науке и естествознанию, между которыми затесалась пара романов Джейн Остен. Дядя Джордж тоже отдавал дань уважения классической литературе, но главное место в своем сердце и на полках отводил «бульварному» чтиву: разномастной фантастике, детективным и криминальным повестям, ужасам и мистике.

Аттикус разделял любовь дяди к этим жанрам. Увы, почти все писатели были белыми, и это служило источником постоянных ссор с отцом. Поскольку Джордж старше Монтроуза, ему подобные пикировки были нипочем; к тому же он всегда мог поставить младшего брата на место. Аттикус такого себе позволить не мог. Если отцу вдруг взбредало в голову поспорить о литературных пристрастиях, приходилось терпеть.

А спорили о многом. Взять того же Эдгара Райса Берроуза: начиная с повестей о Тарзане (Монтроуза не устраивало в них все, и прежде всего сам персонаж) и заканчивая «барсумским» циклом, главный герой которого – Джон Картер – прежде чем стать полководцем на Марсе, служил капитаном в армии Северной Вирджинии.

– Главный герой – конфедерат?! – с отвращением спросил отец.

Аттикус попытался возразить, мол, технически Картер – бывший конфедерат; он перестал быть конфедератом, попав на Марс, на что Монтроуз издевательски засмеялся:

– Бывший – это как? Послушать тебя, так есть и «бывшие нацисты». Он воевал за рабство! Такие люди не могут быть «бывшими».

Монтроуз мог просто-напросто запретить читать подобные книги. Отцы некоторых приятелей Аттикуса так и поступали: сгребали их комиксы и подшивки «Удивительных историй» и отправляли в мусорный бак. Но Монтроуз, за редким исключением, не одобрял запрета на чтение. Зато он требовал, чтобы сын думал, о чем читает, а не просто поглощал все подряд, и в глубине души Аттикус признавал, что это разумное требование. Однако добрые намерения нисколько не оправдывали того, что отец постоянно искал повод прицепиться к сыну.

Обращаться за помощью к дяде Джорджу было бесполезно.

– Твой отец не так уж и не прав, – ответил он как-то раз на жалобу Аттикуса.

– Тебе же самому нравятся эти истории! Не меньше, чем мне!

– Да, нравятся, – согласился Джордж. – Но истории – они как люди. Наша любовь не делает их безупречными. Мы склонны ценить в первую очередь достоинства, а на недостатки закрываем глаза. Вот только они – недостатки – никуда не деваются.

– Ты ведь не выходишь из себя, как отец.

– Правда, не выхожу. По крайней мере, из-за книг. Хотя, признаюсь, порой они меня задевают за живое. – Он оглянулся на полки. – Порой они ранят меня в самое сердце.

Аттикус подошел к шкафу и снял со знакомой полки книгу с оттиском «Аркхем Хауз»: «Изгой и другие истории» Г. Ф. Лавкрафта.

Аттикус не ожидал, что Лавкрафт ему так понравится. Он писал ужастики, а ими больше увлекался дядя Джордж, тогда как Аттикус предпочитал приключенческие истории со счастливым или хотя бы обнадеживающим финалом. Но однажды ему вдруг взбрело в голову почитать Лавкрафта, и он наугад выбрал повесть потолще: «Хребты безумия».

В книге рассказывалось о научно-археологической экспедиции в Антарктиду. Разведывая новые места раскопок, ученые наткнулись на горную цепь с пиками выше Эвереста. За горами раскинулось плато, и на нем стоял город, построенный много миллионов лет назад расой пришельцев – старцев, или старейшин, – которые прибыли на Землю из глубин космоса еще в докембрийский период. И хотя старцы давным-давно оставили город, их бывшие рабы – протоплазменные чудища, которые назывались «шогготами» – по-прежнему водились в подземных туннелях.

Зря Аттикус пересказал этот сюжет отцу.

– Шугготы? – переспросил тот.

– Шогготы, – поправил Аттикус.

– Без разницы. А их хозяева – старосты…

– Старцы. Или старейшины.

– Дай угадаю: они светлокожие. А шугготы – темнокожие.

– Старцы вообще бочкообразные. И с крыльями.

– Но шкура-то у них белая, разве нет?

– Нет. Серая.

– Бледно-серая?

Были еще подколки в этом духе, а также замечание – вполне справедливое, впрочем – о том, как вольно Лавкрафт обходится с законами эволюции. Потом Монтроуз вроде бы оставил эту тему. Однако прошло несколько дней, и он принес домой сюрприз.

Мама ушла гулять с подругой, и Аттикус был в квартире один. Он читал «Зов Ктулху», стараясь не обращать внимания на жуткое ворчание в трубе под раковиной. Приход отца его даже обрадовал.

Монтроуз перешел к делу прямо с порога.

– Зашел я после работы в городскую библиотеку, – говорил он, вешая плащ. – Решил разузнать кое-что про твоего дружка мистера Лавкрафта.

– И что? – безрадостно откликнулся Аттикус.

В голосе отца звучали одновременно злоба и удовольствие – наверняка откопал что-то очень неприятное, специально, чтобы расстроить сына.

– Он еще и поэт, оказывается. Не Лэнгстон Хьюз[8], конечно, тем не менее… Вот, почитай.

Отец вручил Аттикусу стопку печатных листов, которые напоминали дешевую пародию на запретные тексты из произведений Лавкрафта. Это был какой-то любительский литературный журнал, размноженный на древнем ротаторе и переплетенный в два заляпанных листа картона. Хотя титульная страница отсутствовала, судя по наклейке на обложке, экземпляр был отпечатан в Провиденсе в 1912 году. Как журнал попал в чикагскую библиотеку – загадка, но раз он и впрямь существовал, то неудивительно, что отец смог его разыскать. У него прямо нюх на такие вещи.

Нужную страницу отец заложил библиотечной карточкой. Аттикус перелистнул. Там были напечатаны два юмористических четверостишия за авторством Говарда Филлипса Лавкрафта.

Стихотворение называлось «На сотворение негров»[9].

«Порой они ранят меня в самое сердце…» – еще как.

Появился Джордж и принес кофе.

– Перебираешь старых знакомых?

– Ага. – Аттикус вернул книгу на место и принял из рук Джорджа чашку. – Спасибо.

Они сели на диван, и Аттикус вдруг почувствовал, как на самом деле устал.

– Ну, что там во Флориде?

– Сегрегация, – ответил Аттикус и сразу подумал, что выбрал неподходящее слово: то же самое можно было сказать про что угодно, хоть про Чикаго.

Но Джордж понял.

– Так и знал, что на Юге тебе не понравится, просто не ожидал, что ты так скоро оттуда уедешь. Думал, до конца лета протянешь.

– Я тоже так думал. И вообще, собирался потом в Калифорнию… а потом получил вот это.

Он протянул Джорджу отцовское письмо.

Дядя узнал почерк на конверте.

– Да-да-да, Монтроуз спрашивал твой почтовый адрес.

– Не говорил, зачем?

Джордж засмеялся.

– Ну ты даешь. Чтобы он да признался, что хочет тебе написать? Просто попросил твой адрес – «на всякий случай». Пока тебя не было, постоянно выпытывал у меня, где ты да как ты, но признаться, что он и вправду беспокоится, – упаси боже. Так, посреди разговора, словно невзначай спросит: «О, и раз уж зашла речь, про нашего парня ничего не слышно?»

– «Нашего парня»? Серьезно? – скривился Аттикус.

– А ты как хотел? Называй он тебя по имени, все бы поняли, что ему и правда не все равно. Для него и «наш парень» – большой шаг вперед. В первый год, когда тебя перебросили в Корею, он даже этого не спрашивал. Придет, бывало, к нам на ужин и ждет, пока я что-нибудь не расскажу. Если я вдруг молчу, сам не спрашивает, но и не уходит. Так и сидит – до десяти, до одиннадцати, до полуночи, если совсем уж прижмет. Волей-неволей приходилось переводить разговор на тебя. Прямо безумие какое-то. – Джордж покачал головой. – И о чем он там пишет?

– О маме. Пишет, что узнал, откуда она родом.

– Надо же, все никак не угомонится?

Дора, мама Аттикуса, родилась вне брака, братьев и сестер у нее не было. Отца она не знала, а мать запрещала о нем даже упоминать. Родные от матери отреклись, поэтому она редко про них вспоминала, и в итоге о родственниках с материнской стороны Доре тоже мало что было известно: только то, что они жили в Бруклине, а до этого – где-то в Новой Англии.

Монтроуз же знал своих предков до пятого колена, поэтому поклялся раскопать все, что можно, о семействе Доры. Поначалу, в период ухаживания, он задумывал это как доказательство любви; к рождению Аттикуса расследование стало личной одержимостью – и очередным поводом для ссор.

Аттикус помнил, как в детстве, лежа в постели, слушал родительские перебранки.

– Как это ты не хочешь знать? – говорил отец. – Твои корни – часть тебя самой. Как вообще можно жить без этого?

– Я знаю, что бывает, когда слишком копаешься в прошлом, – отвечала мама. – Ничего хорошего. Так зачем мне все это? Разве от знания бывает счастье?

– При чем тут счастье? Я говорю о внутренней гармонии. Это твое право… твой долг.

– Я не хочу. Забудь об этом, прошу.

Дора умерла, когда Аттикусу было семнадцать. В день похорон он видел, как отец копался в ее шкатулке. Монтроуз достал оттуда фотографию родителей матери Доры – единственный снимок, который у нее сохранился, – и вытащил из рамки, чтобы посмотреть, нет ли на обороте какой-нибудь подписи, какой-нибудь зацепки.

Он явно не ожидал, что Аттикус выхватит фотографию у него из рук.

– Положи! Забудь! Она ведь просила!

Монтроуз сперва оторопел, но быстро пришел в себя, причем ярости в нем было куда больше, чем у сына. От удара Аттикус упал на пол, а отец навис над ним и, весь багровый от гнева, проорал:

– Никогда – слышишь? – никогда не указывай мне, что делать!

– Угомонится он, как же, – ответил Аттикус на вопрос Джорджа. – Поэтому и хочу спросить… Ты говоришь, что он как-то странно себя ведет. Как ты думаешь, не свихнулся ли он? – И Аттикус зачитал вслух отрывок из письма, местами с трудом разбирая отцовский почерк: – «Я знаю, что ты, как и твоя мать, думаешь, будто пришлое – прошлое! – можно забыть. Нет. Это не так. Прошлое живое суш… живое существо, и оно твар… твое. После долгих поисков мне удалось найти кое-что проро… пра… про родителей твоей матери. Пришло время тебе стать последни… наследником и вернуть то, что тебе прочита… причитается по праву рождения».

– Стать наследником? – переспросил Джордж. – Это что, вроде завещания?

– Он не говорит прямо. Только то, что все как-то связано с тем местом, откуда якобы родом мамины предки. Дальше он пишет, мол, приезжай, и мы вместе отправимся туда, чтобы потребовать «причитающееся мне по праву».

– На записки сумасшедшего не похоже. Чересчур пафосно, не без этого, но…

– Я даже не про историю с наследством, а про место, куда он хочет, чтобы мы отправились. Это «страна Лавкрафта».

Джордж непонимающе воззрился на племянника.

– Аркхем, – сказал Аттикус. – Он пишет, что предки мамы родом из Аркхема, штат Массачусетс.

Аркхем: там жил Герберт Уэст, воскрешавший мертвых, там находился Мискатоникский университет, организовавший экспедицию в хребты безумия.

– Но ведь его не существует, так? То есть…

– Да, конечно. Лавкрафт, мне кажется, списал его с Салема, но сам город вымышленный… Дай-ка еще раз взгляну.

Аттикус протянул письмо, Джордж внимательно его рассмотрел, повертел в разные стороны, поднес поближе.

– Это «пэ», – сказал он, наконец.

– Чего?

– Тут написано «Арпхем» – через «пэ», – а не «Аркхем».

Аттикус встал, обошел диван и уставился на письмо из-за дяди.

– «Пэ»? Ты уверен?

– Ну.

– Да ладно. Тогда уж больше похоже на «эн»…

– Нет, определенно «пэ». Точно, Арпхем.

– Вот черт, – раздраженно скривился Аттикус. – Только и знает, что твердить о том, как важно быть образованным – мог бы сам для начала научиться писать нормально!

– Монтроуз не виноват, что у него дислексия.

Вот так новости!

– С каких это пор?

– С детства. Отсюда и все трудности в школе… Ну, и отсюда тоже. Такая же проблема была, кстати, и у его отца – твоего деда по линии Тернеров.

– А почему я об этом не знал?

– Точнее, почему Монтроуз тебе не рассказывал? – Джордж засмеялся. – Угадай.

Он снял с полки дорожный атлас, заглянул в указатель и открыл разворот с картой Массачусетса.

– И правда, вот он.

Арпхем был обозначен незалитым кружком (поселок с населением меньше 250 человек) и располагался на севере штата, прямо у границы с Нью-Гемпширом. С юга его огибал безымянный приток реки Коннектикут. Прямой дороги на карте не было, однако неподалеку речку пересекала автострада.

Аттикус, нахмурившись, изучал карту.

– Так что, увы, – сказал Джордж, – твой отец еще не выжил из ума. Наверное, тебе стоило позвонить, прежде чем тащиться сюда.

– Нет, мне все равно пора было возвращаться. Ладно, пойду, что ли, к нему. Узнаю хоть, что это за «право рождения» такое.

– Погоди-ка… Округ Девон. – Джордж ткнул пальцем в карту. – Округ Девон, Массачусетс. Что-то знакомое… Хм. Интересно. Слушай, а может, этот твой Арпхем и вправду находится в стране Лавкрафта…

– В каком смысле?

– Давай спустимся в офис. Надо кое-что уточнить.

* * *

Джордж начинал издавать «Безопасный путеводитель для негров» с целью прорекламировать услуги своего туристического агентства. И хотя «Путеводитель» в итоге стал приносить прибыль сам по себе, агентство, у которого появилось уже два филиала, все равно оставалось дядиным главным делом и источником дохода.

Забронировать гостиницы и билеты через агентство мог кто угодно, но основными клиентами были чернокожие граждане среднего класса, с которыми туристическая отрасль отчего-то не желала иметь дело. Благодаря своим связям и армии корреспондентов, у Джорджа всегда имелся актуальный список гостиниц, где принимают чернокожих постояльцев, а также авиалиний и круизных компаний, которые не отменяют бронирование в последний момент. Тем, кто хотел бы посетить заграницу, агентство могло порекомендовать места, где не так распространены расовые предрассудки и, что немаловажно, не бродят толпы американских туристов. В конце концов, нет ничего обиднее, чем преодолеть несколько тысяч миль и столкнуться с тем же оголтелым расизмом, который не дает покоя дома.

Записи хранились в кабинете, приспособленном под архив. Джордж включил свет, достал что-то со шкафа за дверью и вручил племяннику.

– Вот, погляди.

Это был дорожный атлас – то же издание, что и в квартире, только снабженное обилием ярких цветных иллюстраций. Аттикус узнал стиль Хораса: паренек начинал пробовать себя в рисовании как раз с карикатур на картах заправок. С тех пор он здорово набил руку, и, листая атлас, Аттикус вдруг понял: перед ним не что иное, как «Безопасный путеводитель для негров» в картинках.

Крупные поселения чернокожих, вроде чикагского Саутсайда, были изображены в виде светящихся крепостей. Небольшие райончики в местах, где преобладало белое население, отмечались башенками и оазисами. Отдельные гостиницы и мотели выглядели как таверны с приветливыми хозяевами. Пансионы – частные дома, где сдавали комнаты путешествующим неграм – как крестьянские хижины, домики на деревьях или хоббичьи норы.

Враждебные части страны населяли людоеды и тролли, вампиры и оборотни, дикие звери, привидения, злые волшебники и рыцари в белых колпаках. Вокруг города Талса в Оклахоме обвился огромный белый дракон, выдыхающий пламя, в котором полыхал район, где родились отец Аттикуса и дядя Джордж.

Округ Девон был отмечен солнечными часами – символом, который неоднократно возникал на страницах атласа. Рядом с часами стоял мрачного вида тамплиер с петлей в руках; тень его служила гномоном.

Пока Аттикус рассматривал атлас, Джордж перерывал папки. Наконец, он добыл лист с отпечатанным на машинке текстом и победоносно им помахал.

– Виктор Франклин!

– Кто? – переспросил Аттикус.

– Мой однокашник из Говардского университета. Навряд ли ты с ним знаком, последние пару лет он заведует филиалом на Гранд-бульваре. Прошлой осенью он ездил на восток к родственникам, и я попросил его сделать крюк через Новую Англию, проверить кое-какие новые адреса для «Путеводителя».

Один такой адрес находился в Нью-Гемпшире. Лестер Диринг, наш общий приятель по университету, переехал туда и собирался открыть гостиницу. К тому времени она уже должна была вовсю работать, однако у Лестера возникли трудности с местными строителями, так что открытие откладывалось. И как раз в тот день Лестер отъехал в соседний городок за новым электриком, чтобы тот доделал проводку. Так вот, приезжает Виктор, гостиница закрыта, внутри никого. Тогда он стучится в мотель дальше по дороге…

– Там, конечно же, свободных мест нет.

– Верно. Для него – нет. В общем, он плюнул на все и решил, что вернется в Массачусетс и переночует в пансионе.

Едет он, значит, на юг, пересекает границу штата, и тут ему приспичило. Можно было дотерпеть до заправки и попроситься в туалет там, но, поскольку день и так уже не задался, он знал, что ему ответят. Поэтому он съехал на обочину, чтобы отлить в лесу.

Только он вышел из автомобиля, как накатила непонятная тревога. Темнело. Уже много миль ему не попадалось ни единой машины, а чернокожих он не встречал с самого Бостона. Но терпеть невмоготу, поэтому он зашел за деревья, чтобы его не было видно с дороги. Делает он свои дела, как вдруг в чаще что-то зашумело.

– Шоггот? – спросил Аттикус.

Джордж усмехнулся.

– Едва ли Виктор знает, кто такие шогготы, однако представил он себе явно что-то подобное. «Не знаю, что это было, но что-то очень большое, – рассказывал он мне потом. – Выяснять, насколько большое, мне не хотелось». Поэтому он быстро убрал хозяйство, побежал к дороге, и вот там-то его поджидало настоящее чудовище – окружной шериф.

Виктор так внимательно прислушивался к шуму в лесу, что даже не заметил, как подъехал патрульный автомобиль. А тот – прямо за викторовским «линкольном». Шериф стоит, опершись на капот, в руках у него двустволка, а лицо такое, что у Виктора сразу возникло желание развернуться и побежать назад в лес. Останавливало лишь то, что в этом случае его точно пристрелят в спину.

В общем, Виктор поднимает руки и говорит:

– Добрый вечер, в чем дело?

Шериф без лишних предисловий переходит к стандартному допросу, мол, кто такой, откуда едешь, зачем тут остановился… Виктор как можно уважительнее отвечает, наконец, шериф обрывает его:

– То есть, ты хочешь сказать, что проехал от самого Чикаго, чтобы поссать у меня в лесу, как зверь какой-то?

Виктор пытается придумать ответ, за который не схлопочет пулю в лоб, а шериф задает еще один вопрос:

– Ты знаешь, что такое «закатный» город?

Виктор говорит, что да, слышал о таких.

– Ну вот, – говорит шериф, – а Девон – это «закатный» округ. Застукай я тебя здесь после заката, моим долгом было бы тут же вздернуть тебя на ближайшем дереве.

Виктор – он, к слову сказать, уже был так напуган, что не чувствовал страха (знакомо такое ощущение?), – поднимает взгляд к небу: солнце ушло за деревья, но еще не стемнело.

– Солнце еще не зашло, – говорит он.

Услышав эти слова из своих уст, Виктор ждал, что у него вот-вот случится разрыв сердца. Мол, удумал: перечить шерифу… А тот, понимаешь, смеется.

– Да, еще не зашло. Сегодня закат в девять минут восьмого. Так что семь минут у тебя есть.

– Тогда, если отпустите меня, – отвечает Виктор, – я покину ваш округ уже через шесть.

– Если поедешь на юг, то не успеешь, – сообщает шериф. – Придется гнать, и тогда я тебя остановлю за превышение…

– Я вернусь на север.

– А что, это мысль. Попробуй, посмотрим, что выйдет.

И вот Виктор идет к «линкольну», с ужасом думая про себя, что шериф решил напоследок поиграться и вот-вот выстрелит. Он смотрит на дорогу, потом на шерифа и говорит:

– А разворот здесь разрешен?

– Молодец, что спросил, – отвечает шериф с улыбкой. – По правилам, я бы счел это нарушением, но если скажешь «пожалуйста», то на этот раз, так и быть, прощу.

И вот Виктор говорит «пожалуйста», шериф еще немного тянет время и, наконец, отвечает: «Валяй». Они садятся по машинам, Виктор разворачивается и едет, откуда приехал, на самом пределе разрешенной скорости, а шериф всю дорогу дышит ему в затылок. В итоге до Нью-Гемпшира Виктор добрался с тридцатисекундным запасом.

Слушая этот рассказ, Аттикус испытывал разные ощущения, но самым сильным был стыд. Он так переживал после встречи с патрульным на выезде из Индианы, а тот ведь даже пистолет не достал.

– И что потом? Шериф его отпустил?

– Шериф остановился у границы штата. До ближайшего поворота, однако, оставалось еще с полмили, и когда Виктор посмотрел в зеркало, то увидел, как полицейский выходит из патрульного автомобиля, берет двустволку и прицеливается. Виктор пригнулся, и вовремя: первый выстрел раскрошил заднее стекло, второй прошел насквозь и пробил лобовое стекло точно на уровне глаз водителя. Виктору, впрочем, хватило самообладания не бросить руль и не убрать ногу с педали газа. Он, не останавливаясь, промчался через целый округ, пока не убедился, что шериф его не преследует. И вот тогда наступил шок: его так затрясло, что «линкольн» чуть не угодил в кювет.

– Как же он добрался до дома?

– Через Канаду. Квебекские пограничники, конечно, поспрашивали насчет битых стекол и пулевых отверстий, но пропустили, а стекла Виктор заменил потом в Монреале. Вернувшись, наконец, в Чикаго, он напечатал этот отчет. – Джордж снова помахал листком. – В заключение он пишет, что добавлять округ Девон в «Безопасный путеводитель для негров» не рекомендует.

– Что ж, спасибо за предостережение, дядя Джордж. Ты ведь понимаешь: отцу такого рассказывать нельзя. Это его только сильнее раззадорит.

– Да уж. Упоминать про шогготов при нем я бы тем более не стал.

* * *

Аттикус позвонил в дом, где квартировал отец. Никто не открыл. Он позвонил снова, и на пороге появилась миссис Фрейзер, хозяйка, которая в свои восемьдесят два слышала, как в сдаваемых ею комнатах падает булавка. При виде Аттикуса она повела себя как дядя Джордж: радостно обняла и пригласила внутрь. Похлопотав вокруг немного, она, впрочем, сказала, что отца нет дома уже с неделю.

– В прошлое воскресенье, незадолго до темноты, за ним зашел белый человек, и они уехали.

– Белый человек? – переспросил Аттикус. – Полицейский?

– Ой, что ты, навряд ли. Он был в штатском, а для следователя чересчур молод. И машина у него – дорогущая. Серебристая, с черными стеклами. Никогда таких не видала.

– Он не представился?

– Нет, и отец твой тоже его имени не назвал. Сказал только, что ты должен приехать, а еще, что ты знаешь, где его искать.

– Понятно. Миссис Фрейзер, а отец – он… ну, в себе был?

– Ох, как тебе сказать… Сам знаешь, его редко можно застать в добром настроении, но, видать, тот белый человек вызывал в нем меньше злости, чем обычно.

Аттикус попросил у хозяйки запасной ключ, поднялся на третий этаж и вошел в отцовскую квартиру. И снова то же ощущение, что все вокруг сжалось: тут и раньше было не развернуться, а теперь будто стало еще теснее. В зале почти все место занимал раскладной диван-кровать, на котором Аттикус когда-то спал, и фонограф-франкенштейн, собранный Монтроузом из подручного материала: старинный корпус, вывезенный из охваченной пламенем Талсы, в который он установил современный вращающийся диск, радиоприемник и динамики. Аттикус свежим взглядом оценил отцовское собрание пластинок на полках: среди них были не только музыкальные записи, но также выступления, аудиоспектакли и лекции.

Чего Аттикус не ожидал увидеть, так это телевизора. Отец долго не хотел им обзаводиться, мол, незачем тратить деньги, пока у негров не будет своего канала. Значит, в «Популярной механике» стали выпускать приложение с инструкцией по сборке телевизионного приемника своими руками.

Узкий коридорчик вел из зала в родительскую спальню, мимо крошечных кухни с ванной. Еще там была пара неглубоких встроенных шкафов без дверей, в которые Монтроуз вставил дополнительные полки. Хотя на некоторых еще можно было разглядеть имя «Аттикус», нанесенное через трафарет, его вещей на них не стояло. Отец, верный своей угрозе, вышвырнул их, когда сын заявил, что намерен служить в вооруженных силах. К счастью, самое ценное Аттикус загодя перенес к дяде Джорджу на хранение, так что угрозы его не пугали, – поняв это, Монтроуз перешел от слов к кулакам. Аттикус стерпел, но пообещал себе, что больше никогда не позволит отцу распускать руки.

Впрочем, самая крупная их драка случилась позже, летом 51-го, когда Аттикус вернулся домой на побывку после первой боевой операции. С размолвки прошло достаточно времени; оба успели раскаяться в том, что сделали и наговорили друг другу тогда, хотя бы отчасти. Ни мириться, ни даже извиняться, естественно, никто и не думал, однако когда Аттикус неожиданно постучал в дверь квартиры, Монтроуз его впустил, что само по себе говорило о многом.

Негласное перемирие не продержалось и суток. Вечером того же дня Аттикусу позвонил репортер из «Чикаго дефендер»: хотел расспросить его о некоторых подробностях жизни чернокожих военнослужащих. Аттикусу такое внимание польстило, Монтроуз же как с цепи сорвался:

– Совсем ополоумел?! Мало того, что сам жертвуешь своей жизнью ради страны, которая тебя ненавидит, так еще хочешь подбить других парней на эту же глупость?

В этот раз от ругани к драке перешли быстрее, и Аттикус твердо решил, что теперь-то уж не уступит. На стене спальни все еще виднелись трещины в местах, куда они, сцепившись с отцом, кидали друг друга. Как ни странно, остановил драку Монтроуз – еще чуть-чуть, и дошло бы до серьезных увечий. Аттикус тогда ушел и поклялся, что навсегда. Номер репортера, он, впрочем, выбросил и с тех пор никому не давал интервью о своей службе в войсках.

– Папа, папа… – вздохнул Аттикус.

Он провел рукой по стриженым волосам и посмотрел на кровать. Та манила, но ложиться он не стал, а пошел на кухню глотнуть воды. На холодильнике была записка: клочок бумаги с одним словом. Точно, «пэ», теперь никаких сомнений, однако в голове по-прежнему звучало другое название, пускай оно существовало исключительно в вымышленной стране Лавкрафта.

Аттикус позвонил Джорджу.

– Ну что, поедешь за ним? – спросил дядя.

– А у меня есть выбор?

– Это да, нету. Я с тобой.

– Уверен?

– Конечно. Возьмем «Вуди». – Это дядин «паккард» 22-й модели, кузов «универсал», отделка и боковые панели из березы. – Несколько часов только погоди, пока я найду, на кого оставить Хораса, и еще с кое-какими делами разберусь.

– Договорились. А я пока узнаю, что это за белый человек, который увез отца. Не подскажешь, у кого можно поспрашивать?

– Зайди, что ли, к Гарви. Если Монтроуз на самом деле уехал в прошлое воскресенье, то наверняка взял отгул. Иначе мне уже стали бы названивать, спрашивать, куда он запропастился.

В «Типографии братьев Гарви» (на самом деле, владельцами была еврейская чета по фамилии Гарфилд) печатались все необходимые материалы для турагентства, в том числе тиражи «Безопасного путеводителя для негров». Монтроуз работал на станках, а также ремонтировал их и периодически обслуживал два грузовика, на которых развозили печатную продукцию.

Аттикус подъехал к типографии и поговорил с дежурным. Тот подтвердил: Монтроуз и правда вперед срока взял двухнедельный отпуск – «по срочным семейным обстоятельствам», так он выразился. Ни про какого белого человека дежурный, впрочем, не слышал.

Гораздо больше удалось разузнать в «Денмарк Весси»[10], баре, куда отец захаживал посидеть после работы. У Чарли Бойда, бармена, полторы недели назад как раз выпала вечерняя смена. В тот вечер в бар заявился белый человек – дело небывалое, поскольку светлокожие заходили в «Весси», только если искали неприятностей или хотели обстряпать какое-нибудь темное дельце.

– Ему было слегка за двадцать, – рассказывал Чарли. – Шатен, голубоглазый, одет по последней моде. Навряд ли из копов, но держался весьма самоуверенно и довольно нахально. Даже Древа не испугался.

Древом звали вышибалу. Это был шкаф под два метра ростом, настолько черный, что даже другие негры порой пугались.

– И тот парень беседовал с моим отцом?

– Ага, прямиком к нему и пошел. Ну, ты своего отца знаешь, тот сразу, мол, ты еще кто такой, а парень ему в ответ: «Мистер Тернер? Добрый вечер. Мы с вами говорили по телефону», – и протягивает визитку. Не знаю, может, адвокат какой. – Чарли пожал плечами. – Иначе откуда у него такая тачка?

– Ты видел, на чем он приехал?

– Древ видел. Серебристый четырехдверный седан с затемненными стеклами. Марку он не разобрал, так что, скорее всего, зарубежный. И чертовски дорогой.

– А о чем говорили?

– Вот этого уж не знаю. Монтроуз взял карточку, и они ушли за перегородку. Проговорили с четверть часа, потом белый парень встал и ушел. Отец твой посидел еще чуть-чуть, допил бутылку и тоже ушел. Все, больше я его не видел.

– Еще раз, когда это было?

– На прошлой неделе в среду.

А на следующий день, судя по почтовому штемпелю, Монтроуз отправил Аттикусу письмо. Но где-то между четвергом и вечером воскресенья он, видимо, решил ответа не дожидаться.

Продолжая гадать, что все-таки случилось, Аттикус вернулся в отцовскую квартиру. Снова накатила усталость, и на этот раз он сдался: рухнул на кровать в отцовской спальне и проспал до вечера.

Его разбудил телефонный звонок. Дядя Джордж сказал, что возникли еще какие-то обстоятельства, но к шести он управится. Аттикус повесил трубку и заглянул в холодильник. Ничего съедобного среди остатков недельной давности не нашлось, поэтому он, зевая, перешел в зал, лениво раздвинул шторы и выглянул в окно.

Народ в этом микрорайоне был в основном зажиточный – средний класс, стремящийся осуществить американскую мечту потребительства. Зачастую это стремление не приводило ни к чему, кроме разочарования, но они все равно тратили заработанные тяжким трудом доллары на мебель и бытовую технику, хоть в крохотных квартирах девать это было некуда, на дорогие наряды для походов в церковь, кинотеатры и ночные клубы, куда пускали темнокожих, ну и на роскошные авто. Ездить на таких за пределами города было небезопасно, зато их можно поставить под окнами – главное, чтобы все видели.

Но даже несмотря на то, что вдоль улицы стояли сплошь «кадиллаки», машина, припаркованная на углу, затмевала их все, являя собой совершенно иной уровень достатка и статуса. Вытянутая и обтекаемая, с низкой посадкой, излучающая потаенную агрессию – такую стоило назвать в честь какого-нибудь хищника. Серебряный корпус и отделка холодно светились в лучах вечернего солнца, как будто на дворе зима, а не лето. Стекла были даже не затемненные, а словно закопченные изнутри – почти непроницаемо черные, и понять, кто или что там внутри, было невозможно.

Машина вызвала интерес не только у Аттикуса. Мимо по тротуару шла ватага мальчишек – они замерли с раскрытыми от удивления ртами. Один из ребят протянул руку, чтобы потрогать корпус, но тут же с визгом отдернул. Приятели захохотали, потом стали спорить и подначивать друг друга. Наконец, другой мальчишка положил ладонь на капот… и с воплем отскочил. Ребята кинулись врассыпную; одни смеялись, другие кричали от страха.

Аттикус накинул рубашку, натянул брюки, надел ботинки и побежал по лестнице. Едва ли все это заняло у него больше двух минут, однако серебристого автомобиля уже и след простыл. Аттикус огляделся, но увидел только пустое место, где тот был припаркован. Уж не померещилось ли?

* * *

Когда Аттикус подошел к дому Джорджа, у «паккарда» караулила невысокая стройная девушка в летнем платьице.

– Летиша? – спросил он. – Это ты?

– А кто же еще, – ответила Летиша Дэндридж, притворившись обиженной: она-то завидела Аттикуса, как только он вышел из-за поворота, и сразу узнала его. Впрочем, девушка тут же рассмеялась и раскинула руки для объятий.

Они росли вместе. Дэндриджи жили к западу от Стейт-стрит, в менее благополучной части района. Руби, старшая сестра Летиши, бывало, присматривала за маленьким Аттикусом, а ее брат Марвин подрабатывал у Джорджа в турагентстве. Летиша, на год младше Аттикуса, долгое время была единственной девочкой в «Саутсайдском клубе любителей футуризма и научной фантастики», который собирался в гостиной Джорджа после уроков. В какой-то момент миссис Дэндридж запретила Летише ходить туда, мол, хватит тратить время на всякую ерунду, пора отрабатывать свое содержание, как брат с сестрой. После этого Аттикус с ней практически не виделся.

– Тиша Дэндридж, просто не верится, – протянул он. – Как у тебя дела? Что нового?

– Да знаешь, почти как у тебя. Много где поездила, много чего повидала.

– Так уж и много? – Аттикус улыбнулся. – Уж крови и насилия, надеюсь, меньше, чем я.

Летиша повела плечом.

– Всякое бывало.

– А теперь что? Вернулась сюда?

– Ну да. Мама умерла в прошлом году. Слышал?

– Наверное, дядя Джордж о чем-то таком писал. Мои соболезнования.

– Я не попала на похороны, – сказала Летиша. Таким тоном рассказывают, что опоздали на автобус. – Похоже, мама здорово разозлилась: с тех пор у меня прямо черная полоса.

Аттикус изо всех сил старался сохранить невозмутимость. Миссис Дэндридж работала в косметическом салоне, но это было лишь прикрытие: на самом деле она предсказывала будущее и устраивала спиритические сеансы. Свой дар она якобы получила напрямую от Иисуса, что очень в духе пятидесятников. Летиша принимала все за чистую монету; у Аттикуса своего мнения на этот счет как-то не сложилось.

– Значит, ты вернулась, чтобы… заслужить прощение?

– Другого выхода, похоже, нет, – вздохнула Летиша. – Живу у Руби, пока не придумаю, чем заняться. Сестра твердит, чтобы я устроилась горничной к кому-нибудь в Нортсайде, но я скорее умру…

– А здесь ты что делаешь? Джордж попросил тебя посидеть с Хорасом?

– Нет, Руби посидит. А я еду с вами.

– С нами?

– Ей по пути, – ответил за нее Джордж.

Он вышел из офиса, таща на себе сумку с продуктами и ворох канистр, и подошел к открытому задку «паккарда».

– Подбросим Летишу до брата – он живет в Спрингфилде, штат Массачусетс. Оттуда до Арпхема миль пятьдесят. Там мы передохнем, а затем отправимся за Монтроузом.

– Ты узнал, как проехать в Арпхем? – спросил Аттикус.

– А это еще один повод заехать к Марвину. Он сейчас работает в газете «Спрингфилд афроамерикан», и я попросил кое-что для нас разузнать. Он пообещал достать карту округа Девон. Может, и еще что раскопает.

Уложив еду и питье, Джордж достал список и начал вычеркивать: матрас, подушки, одеяла; запасное колесо, домкрат; канистра с бензином; фальшфейеры; аптечка; фонарики; чтиво…

– Похоже, все на месте, – подытожил он. – Первым поведу я. Кто еще хочет ехать спереди?

Аттикус с Летишей озорно переглянулись, как в детстве.

– Пускай Летиша едет, – сказал Аттикус. – А я лягу на заднем сиденье. Разбудите, когда пора будет меняться.

– Тут впереди целый диван, – возразила Летиша. – Втроем поместимся! – Она игриво изогнула бровь и взяла его под руку. – Я, если что, не против.

* * *

Северокорейские партизаны делали вылазки в основном по ночам. Днем они прятали оружие и скрывались среди мирного населения. Не раз, проезжая мимо рисовых чеков, Аттикус разглядывал крестьян в хлопковых шароварах и пытался угадать, кто из них с наступлением темноты отбросит мотыгу и возьмет в руки винтовку со штыком. Однако если и был какой-то особый признак, по которому можно распознать партизана, Аттикус о нем не знал.

С белыми людьми, судя по его опыту, было куда проще. Они редко скрывали ненависть, но даже когда зачем-либо прятали свои чувства, то делали это обыкновенно со всей хитростью пятилетнего ребенка, которому невдомек, что окружающие видят его насквозь.

В общем, то, что в Симмонсвилле их ждут неприятности, Аттикус понял сразу.

Дорога была вполне приятной. Индиану, Огайо и северо-западный уголок Пенсильвании пересекли без приключений. Джордж точно знал, где располагаются заправки «Эссо», так что с туалетом проблем не было. После второй остановки, около полуночи, Джордж уступил место водителя Аттикусу, а сам прикорнул на заднем сиденье. Летиша тоже уснула, прислонив подушку к пассажирской двери и свернувшись клубком. Время от времени она пихала Аттикуса ногой, как будто следила, чтобы тот не дремал за рулем.

Утром въехали в городок Эри, Пенсильвания. Позавтракать остановились в кафешке «Эгг Бенедикт», которую советовал «Путеводитель». Джордж еще раз подтвердил эту рекомендацию и сделал пометку в карманном блокноте. Когда все поели, Летиша настояла на том, что теперь ее очередь вести. «Паккард» оказался не рассчитан на таких малышек: чтобы дотянуться до педалей, ей приходилось сползать с сиденья; тем не менее, вела девушка вполне уверенно. Джорджа пугало только, что она чересчур давит на газ. Сквозь дрему Аттикус слышал, как дядя настойчиво просит: «Помедленнее, не гони, не то нас точно остановят». Однако Летиша отмахивалась, мол, сегодня воскресенье, и Иисус нипочем не допустит, чтобы с ней что-то случилось, пока она не искупит пропущенный поход в церковь. Придумал ли Джордж, чем на это возразить, Аттикус не услышал – заснул.

Когда он проснулся, они уже были на стоянке дальнобойщиков в Оберне, штат Нью-Йорк. Джордж захватил канистры и отправился за водой, а Летиша взяла из хозяйственной сумки яблоко и вышла размять ноги. Аттикус тоже не глядя сунул руку в сумку и достал оттуда банан.

Он стоял у «паккарда», протирая глаза спросонья, и тут со стороны заправки до него донесся хохот. Водитель грузовика и заправщик щерились в его сторону, пихая друг друга локтями. Аттикус посмотрел на недоеденный банан и почувствовал, как наливается кровью лицо. В миллионный раз он спросил себя: неужели нельзя просто не обращать внимания? Увы, именно такие мелочи задевали больнее всего. Заправщик застучал себе по груди, подпрыгивая и ухая, как обезьяна. Аттикус отбросил банан в сторону и сжал кулаки.

Не успел он сделать и шага, как пирамида из банок с маслом, сложенная у колонок, с грохотом развалилась. Заправщик перестал изображать гориллу и бросился ловить банки, укатывающиеся в разные стороны. Одна из них угодила ему под ногу, он поскользнулся и плюхнулся на задницу. Дальнобойщик снова заржал, на этот раз над заправщиком, к нему присоединились другие водители. Аттикус не засмеялся, но посчитал себя отмщенным. Он опустил руки и отвернулся к машине. С другой стороны подошла Летиша; яблока у нее уже не было.

Поехали дальше. Аттикус вел, а Летиша с довольным видом лежала сзади, сложив руки под подбородком. Джордж, изучив свои дорожные заметки, сообщил, что надо заехать в Симмонсвилл пообедать.

– Там есть ресторанчик, называется «У Лидии». Отзыв хороший. Раз уж все равно едем мимо, я подумал: может, проверим?

– Показывай, – ответил Аттикус.

Джордж ткнул пальцем в карту: Симмонсвилл – крошечное пятнышко посреди сельхозугодий к югу от Ютики. В иллюстрированном атласе Хораса такие места, скорее всего, населяли тролли, пожирающие скот и ковыряющиеся в зубах костями незадачливых путешественников.

– Ты правда хочешь остановиться посреди сельской местности? Что нам мешает доехать до Олбани?

– Ничего, конечно, – ответил Джордж, – но корреспондент, который оставил отзыв, сказал, что хозяйка там ну прямо очень гостеприимная. Говорила, что будет рада видеть снова.

Дорога туда заняла еще полтора часа. Ехали на восток по автомагистрали – иногда четырехполосной, но чаще двухполосной. Вдоль одного из узких отрезков стоял рекламный щит, сообщавший о близящемся грандиозном открытии «скоростного шоссе штата Нью-Йорк». Объявление сопровождала картинка: белое семейство в буквальном смысле летело над дорогой в парящем автомобиле со стеклянной крышей-куполом.

– Джордж, взгляни-ка, – сказал Аттикус. – Вот такое будущее нас ждет.

На симмонсвиллской развилке между дорогами вклинилось добровольческое пожарное депо. Перед входом на побеленном деревянном стуле сидел мускулистый блондин в коричневых парусиновых штанах с серыми подтяжками, загорал и курил сигарету. Он с интересом посмотрел на приближающийся «паккард» и, увидев, что тот сворачивает в Симмонсвилл, нахмурился.

– Нам нужно красное кирпичное здание, – говорил Джордж, уткнувшись в записи. – На самой окраине, по левую руку.

Аттикус видел и понял выражение лица пожарного, поэтому молчал и поглядывал в боковое зеркало, пока депо не пропало из виду.

Дорога шла на юг, мимо редких домиков, потом заворачивала влево на короткую главную улицу с пятью-шестью магазинчиками. Все были закрыты, из людей никого; только мальчонка лениво выделывал восьмерки на велосипеде перед продуктовым. За магазином шел пустой участок, огороженный заборчиком так, что получался небольшой загон. В нем скучала крупная гнедая кобыла, вяло отмахиваясь хвостом от тучи мух, роившихся над пылью.

Дальше стояло неопрятное строение из побеленного кирпича. На стекле от руки было намалевано: «Закусочная».

– Наверное, это оно, – сказал Джордж.

Аттикус притормозил у входа, однако глушить двигатель не стал.

– Ты, кажется, говорил, что оно называется «У Лидии»?

– Больше кирпичных зданий тут нет, – сказал Джордж. – К тому же – на окраине. Все сходится.

Действительно, дальше была только дорога и широкие распаханные поля.

– Ох, Джордж, не нравится мне это место.

– Да брось. Не хуже меня знаешь, что книгу по обложке не судят.

– Книга не может отказать тебе в обслуживании или плюнуть в стакан, – возразил Аттикус.

Но Джордж был непреклонен, поэтому Аттикус, вопреки здравому смыслу, уступил и припарковался на отсыпанном гравием участке сбоку от здания. Он развернул «паккард» к дороге, а ключ оставил в замке зажигания. На всякий случай.

Закусочная была маленькая – несколько столиков да прилавок с грилем. Единственный посетитель – мужчина в шляпе поркпай – сидел у прилавка и макал хлеб в подливу, оставшуюся на тарелке. При появлении темнокожей троицы он обернулся, глаза его сузились в щелку, совсем как у давешнего пожарного, а у паренька-подростка за прилавком, наоборот, глаза расширились, как будто вместо Джорджа, Аттикуса и Летиши перед ним предстали зеленые марсиане, телепортировавшиеся прямиком с Барсума. Впрочем, через секунду изумление сменилось плохо скрываемым безразличием: белые вообще быстро приходят в себя.

– Доброго дня, – нарочито дружелюбно сказал Джордж, дабы подчеркнуть, что они ничего плохого не замышляют. – Мы тут проезжали мимо и вот решили…

Посетитель грохнул ладонью по прилавку; тарелка, а вместе с ней и паренек-официант, подскочили. Затем мужчина встал, поправил шляпу и попер к двери, прямо на Летишу – того и гляди раздавит. Однако она и не думала уходить с дороги, и в последнее мгновение он сделал шаг в сторону, лишь слегка толкнув девушку плечом.

– Так мы присядем? – как ни в чем ни бывало спросил Джордж у официанта.

Парень моргнул, кадык у него заходил вверх-вниз. Джордж решил истолковать это как «да» и присел за ближайший к двери столик.

– Дядя… – начал было Аттикус, но махнул рукой и со вздохом сел на соседний стул.

Летиша садиться не стала, только отряхнула с плеча что-то невидимое.

– Я в дамскую, – сообщила она.

Парень-официант как раз выходил из-за прилавка с несколькими меню в руках. Едва не столкнувшись с Летишей, он неуклюже запрыгал на одной ноге, взмахнул рукой, чтобы удержать равновесие, и сбил на пол подставку с салфетками.

– Ну, что посоветуете? – спросил Джордж, беря в руки меню, которое официант уронил на стол перед ним.

Парень в ответ лишь снова моргнул и сглотнул. Аттикус уже забеспокоился: может, он вообще того?

– Вот что, – сказал Джордж. – Не сделаете ли нам кофейку?

Со смесью облегчения и нового испуга на лице парень ретировался за прилавок. Он достал блюдца, кофейные чашки и потянулся к кофейнику, но тут зазвонил телефон. Парень обернулся на звук, замер, затем опять взялся за кофейник. Телефон зазвонил снова, парень снова обернулся, снова не смог принять решение, но на этот раз каким-то образом смахнул чашки на пол. Увернувшись от осколков фаянса, он вскинул руки и на третий звонок побежал в заднюю комнату. Аттикус посмотрел ему вслед, услышал, как парень снимает трубку и тихо говорит кому-то:

– Алло?

Что ж, язык хотя бы на месте.

Аттикус взглянул на Джорджа.

– Хороший отзыв, говоришь?

– Несколько месяцев прошло, да. – Джордж пожал плечами. – Кто знает, может, тут владелец сменился?

– Ты так думаешь?

– Неважно. Все равно мы уже здесь.

– Нас тут никто не держит. Слушай, давай вернемся в машину. До Олбани всего полтора часа.

– Пришли, значит, сидим. Выбирай, что будешь заказывать.

– Дядя…

– Я сказал: сидим, – с нажимом произнес Джордж. – Имеем право, в конце концов. Я – гражданин этой страны. И ты гражданин, к тому же ветеран, не абы кто. Наши деньги ничем не хуже.

– Это-то понятно, но лично я хочу быть уверен в том, за что плачу. Если еда здесь такая же, как обслуживание…

– Ладно, тот мужик даже тарелку вылизал… И вообще, я голоден. Ну, нервничает парнишка, с кем не бывает.

А нервный парнишка все не возвращался. Летиша тоже. Аттикус откинулся на спинку стула и потянулся. Чиркнув костяшками пальцев по стене, он заметил, что изнутри закусочная выкрашена той же побелкой, что и снаружи. Взглянул на потолок: доски свежие, некрашеные, а вот грубо обтесанные опоры, толстые, как телефонные столбы, тоже белые. Следом он посмотрел на пол: линолеум новый, но положен как-то наспех.

– Дядя… – позвал Аттикус.

– Мм?

– А помнишь, когда я был маленький, мы с тобой и отцом ездили в Вашингтон?

– Еще бы. Я тогда, между прочим, с Ипполитой познакомился. А чего это ты вдруг вспомнил?

Снова оглянувшись на стену, Аттикус повторил загадку, которую кто-то из них загадал в той давнишней поездке:

– Почему Белый дом – белый?

– Во время англо-американской войны тысяча восемьсот двенадцатого британские солдаты сожгли резиденцию президента. Позже, когда рабы восстанавливали ее, им пришлось выкрасить стены в белый, чтобы…

– …скрыть следы от огня, – договорил за него Аттикус.

В эту минуту перед закусочной возникла пожарная машина. За рулем сидел верзила в серых подтяжках, с ним в кабине еще один пожарный и давешний посетитель в шляпе. Еще двое ехали на подножках, уцепившись за кузов.

Джордж отодвинулся от стола.

– Ну что, черный ход? – предложил он.

– Тогда уж лучше забаррикадироваться здесь и разбираться с ними по одному, – сказал Аттикус.

Пожарный с командой выстроились в боевой порядок рядом с машиной. Тот, что в подтяжках, держал в руках пожарный топор, еще один вооружился бейсбольной битой. Но пойти на приступ они не успели: что-то заставило их обернуться влево. На мгновение все замерли, потом мужчина с битой скрылся из виду. За ним другой, еще один, и наконец, мужик в шляпе. Рядом с машиной остался только верзила в подтяжках. Он опустил топор и обескураженно развел руки в стороны.

Аттикус и Джордж прильнули к окну, пытаясь увидеть, что происходит. В это время из уборной вернулась Летиша. Она шла спокойно, но шустро. На лбу у нее выступил пот, а волосы побелели от пыли.

– Уходим, – сказала она.

Дополнительного приглашения не требовалось. Выскользнув через входную дверь, они побежали к «паккарду». Джордж и Аттикус все оглядывались. Оказывается, кобыла вырвалась из загона и теперь отбрыкивалась от окруживших ее мужчин. Тот, что с битой, подошел слишком близко и получил копытом в грудь.

Джордж дернул пассажирскую дверь и прополз по переднему дивану на водительское место, Летиша с Аттикусом забрались следом. Только Аттикус захлопнул за собой дверь, как верзила в подтяжках, запоздало заметив их бегство, что-то закричал своим. Джордж надавил на газ, и «паккард» рванул с парковки, взметая колесами гравий.

Они неслись мимо полей. Джордж то и дело поглядывал в зеркало заднего вида. Аттикус вопросительно посмотрел на Летишу.

– Официант ушел через черный ход, – объяснила она. – А перед этим я услышала, как он говорит кому-то по телефону, мол, в закусочную ввалились какие-то жуткого вида негры. Мне показалось, нужен отвлекающий маневр.

– Нужен еще один, – сказал Джордж.

Пожарная машина висела у них на хвосте. Джордж покрепче сжал руль и прибавил газу.

– Летиша, детка, пожалуйста, засунь руку под мое сиденье. Только осторожно.

Там лежал массивный «кольт» 45-го калибра, одним своим видом вселявший уверенность. Аттикус удовлетворенно кивнул.

– А я уже боялся, что ты про него забыл.

Он протянул руку к револьверу, но Летиша не отдала. Сначала она откинула барабан, проверила, что все каморы заряжены, и защелкнула его.

– Только никого не убей, – попросил Джордж. – Достаточно, чтобы эта бестолочь отстала.

– Постараюсь, – пообещал Аттикус.

Он еще раз требовательно взглянул на Летишу, затем взял у нее из рук револьвер и опустил стекло со своей стороны.

В глаза бросился какой-то размытый блик. Правее, за клочком поля была еще одна дорога, и по ней, вровень с «паккардом», мчался серебристый автомобиль с закопченными стеклами.

– Джордж… – сказал Аттикус.

– Вижу.

Впереди две дороги пересекались, но, поскольку сзади догоняла пожарная машина, тормозить было нельзя. Вместо этого Джордж утопил педаль газа в пол и несколько раз надавил на клаксон.

Серебристый автомобиль не отставал.

Аттикус взвел курок и произвел предупредительный выстрел над полем. Водитель серебристого автомобиля не отреагировал, но когда грохот рассеялся, сзади послышался тихий хлопок. Из пожарной машины высовывался мужчина в шляпе поркпай: одной рукой он придерживал головной убор, другой – целился из уродливого короткоствольного револьвера.

Джордж выругался. Летиша зажмурилась и спешно забормотала молитву Господу. Аттикус навел «кольт» на серебристый автомобиль.

В последнюю секунду тот уступил дорогу. «Паккард» с ревом пронесся через пересечение, серебристый автомобиль въехал следом и, визжа тормозами, встал точно на пути у пожарной машины. Та неслась на него; клаксон и сирена слились в один протяжный вой.

Водитель пожарной резко взял вбок – на взгляд Аттикуса, слишком поздно. Столкновение казалось неминуемым, однако за долю секунды до удара неведомая сила отшвырнула машину в сторону. Она пронеслась в каких-то дюймах от серебристого автомобиля, завертелась на дороге и, пробив забор, укатила в поле. Аттикус успел разглядеть, как из кабины вылетел пожарный, а затем все заволокло огромным облаком пыли.

Серебристый автомобиль остался на пересечении. Через мгновение облако пыли, поднявшееся над дорогой, скрыло и его. Напоследок автомобиль моргнул фарами, как будто подмигнул Аттикусу.

* * *

Марвин, брат Летиши, в детстве перенес полиомиелит, из-за чего у него отсохла левая рука, но он все равно забрал у сестры сумку и занес в дом. Внутри приятно пахло рагу, которое томилось с обеда, и горячим, только что из печи хлебом. Уже через несколько минут все расселись за кухонным столом, произнесли молитву и наконец-то принялись за еду. Настроение поднялось настолько, что, когда Марвин спросил про поездку, троица дружно рассмеялась.

Джордж с Аттикусом рассказывали о симмонсвиллских злоключениях, наперебой расхваливая Летишу за гениальное решение выпустить кобылу из загона.

– Она у нас прямо настоящий индеец-проводник и талисман в придачу, – говорил Джордж.

– Ну ладно, скажете тоже, – засмущалась Летиша.

По негласному уговору, однако, они ничего не упомянули ни про серебристый автомобиль, ни про то, как избавились от погони. Аттикус помнил, что им с Джорджем еще предстоит дальнейшая дорога, поэтому расслабляться себе не позволял и, когда Марвин принес десерт – домашний черничный пирог и ванильное мороженое, которые одним своим видом отбивали желание куда-либо ехать, – бросил недвусмысленный взгляд на настенные часы. Перевалило за четыре.

Марвин намек понял и, не доедая свою порцию, ушел в соседнюю комнату за блокнотом.

– В общем, как вы и просили, я кое-что разузнал, – сказал он, вернувшись. – Про округ Девон всякое рассказывали, но до сих пор я даже не подозревал, что это место настолько странное.

Он сверился с записями:

– Байдфорд, окружной центр, назван так в честь английского городка, в котором проходил один из последних ведовских процессов в стране. В тысяча шестьсот восемьдесят втором году женщину по имени Темперанс Ллойд обвинили в совокуплении с дьяволом, который явился ей в обличье черного человека. Ее и еще двух женщин повесили.

Джордж удивленно поднял бровь.

– Хочешь сказать, что здешний Байдфорд основали ведьмы?

– Скорее, наоборот: охотники на ведьм. Немало тех, кто основал Байдфорд в тысяча семьсот тридцать первом, – родичи обвинителей по делу Темперанс Ллойд, чем очень гордятся. Со временем они заслужили славу чрезмерно закоснелых, даже по меркам восемнадцатого века. Во время Войны за независимость жители Байдфорда выступали на стороне британской короны, а в тысяча семьсот девяносто пятом ополчение штата арестовало местного мэра за то, что тот держал рабов еще целых десять лет после того, как Верховный суд штата Массачусетс объявил рабство вне закона. Чуть позже пробовали слить округа Девон и Вустер. Большинство девонцев были согласны, но Байдфорд и еще три соседних городка отказались наотрез. В итоге легислатура махнула рукой и оставила все как есть. С тех пор история будто обходила эти места стороной, городок целиком погрузился в прошлое, люди стали замкнутыми и выродились.

– А еще там не рады неграм, – сказал Аттикус.

– Если уж на то пошло, там вообще никому не рады, – подытожил Марвин. – Но ты прав, у нас в архиве немало свидетельств о том, как в Девоне нападают на путешественников. Встречаются и сообщения о пропавших без вести. – Он посмотрел на Джорджа. – Помните ту историю с Виктором? Ему очень повезло: цветным водителям на ту дорогу лучше вовсе не заезжать, неважно, днем или ночью.

– Ясно. А по Арпхему что-то есть? – спросил Джордж.

– Этот Арпхем – та еще загадка. Вроде бы он был основан примерно в то же время, что и Байдфорд, однако ни в одной из местных хроник не сказано, кем. Неясно и кто там живет теперь. Новостных вырезок тоже нет. Я уже хотел позвонить в кадастровую палату, попросить документы на землю, но в выходные они не работают, а в байдфордском отделении, сдается мне, едва ли захотят со мной разговаривать.

– Это все ерунда, – перебил Аттикус. – Просто скажи, как туда доехать.

– Да, сейчас. Подай, пожалуйста, вон тот тубус. Он на холодильнике.

Убрав посуду, они развернули на столе карту округа Девон. По центру располагался лесной массив под названием «Королевство Шабаш», вокруг него неправильным многоугольником – четыре города, в юго-западном углу – Байдфорд. Пятой вершиной можно было считать поселок Арпхем, который примостился у верхней кромки карты, стиснутый между безымянными холмами на севере и притоком реки Коннектикут на юге (на карте – «Шедоубрук»). Дорога оттуда шла на юго-восток, по мосту и дальше в лес на милю – а затем растворялась, как будто у картографа высохло перо. Миль через семь-восемь к юго-западу она возникала вновь, пересекала речку Торридж и упиралась в Байдфорд.

– Это самая подробная карта, – развел руками Марвин. – На других нет даже намека на дорогу через лес, хотя она есть. Да, грунтовая, сплошь петли, ответвления да тупики, но по ней можно ехать и в конце концов попадешь в Арпхем. По крайней мере, мне так рассказывали.

– Кто? – спросил Аттикус.

– Приятель из бюро переписи штата. Репутация у округа Девон своеобразная, и я подумал, может, он мне чего-нибудь расскажет, и буквально перед вашим приездом позвонил ему домой. В общем, сам он там не был, но разговаривал с переписчиком, который посещал Арпхем в пятидесятом. То еще приключение, говорит. С первого раза он не доехал – развернулся на полпути; ему показалось, что его преследует гризли. Вторую попытку он предпринял неделю спустя в сопровождении рейнджера из Маунт-Холиок.

– Он как-нибудь описывал Арпхем?

– Да, сравнил его со средневековой крестьянской деревушкой: большая усадьба на холме, а по склону к реке спускаются домики и огороды. Пейзаж будто с открытки, а вот жители не приветливее байдфордцев. В особняке никто не открыл, а деревенские закидали машину камнями.

– Ну что ж, – вставил Джордж, – уверен, Монтроуз без труда нашел с местными общий язык.

– А что с тем шерифом? – спросил Аттикус.

– Ах да, шериф. – Марвин снова открыл блокнот. – Юстас Хант. Он в этой должности всего несколько лет, но у НАСПЦН[11] лежит целая стопка жалоб на него. Из личного дела: родом из Северной Каролины, сорок пять лет, холост, сержант, служил инструктором по строевой подготовке морпехов. Уволившись из вооруженных сил, переехал в Байдфорд.

– Погоди. Ты говорил, что чужаков там не жалуют.

– С ним случай особый: он что-то вроде блудного сына. Семейство Хантов принадлежит к числу основателей Байдфорда, но в тысяча восемьсот шестьдесят первом году у некоторых из них проснулась тяга к отделению, и они ушли на юг воевать за генерала Ли. То ли дед, то ли отец нынешнего Ханта участвовал в атаке Пикетта под Геттисбергом[12] и выжил.

– И шериф, безусловно, этим гордится, – догадался Аттикус. – Ты уверен, что в Арпхем нельзя попасть по-другому? Скажем, из Нью-Гемпшира по какой-нибудь тихой и живописной дороге через вон те холмы?

– Прости, я рассказал все, что узнал, – сказал Марвин.

– Итак, какой план? – спросил Джордж.

– Не знаю, как тебе, но мне на сегодня деревенщин хватит, – ответил Аттикус. – К тому же, если верить Марвину, не важно, поедем мы туда засветло или как стемнеет. Шериф нам не обрадуется в любом случае. Значит, правильнее всего сделать так, чтобы он нас не увидел.

– То есть, едем ночью?

– Скорее рано утром. Выдвинемся часа в два, в районе трех, пока охотнички на ведьм дрыхнут, проскочим Байдфорд. Доедем до леса, посмотрим, что там за дорога, и либо поедем дальше, либо найдем место поукромнее, чтобы гризли не сцапали, и дождемся рассвета. А к завтраку доберемся до усадьбы.

– Отличный план, мне нравится, – засмеялся Джордж.

– Я поеду с вами, – вдруг подала голос Летиша.

Все это время она сидела так тихо, что мужчины забыли о ее присутствии.

– Чего? – переспросил Аттикус. – Ни в коем случае.

– Даже не думай, – добавил Джордж.

Теперь засмеялся Марвин.

– Ну все, держитесь, кое с кем только что поговорил Иисус.

Летиша обиженно посмотрела на него.

– Да что ты сразу начинаешь нести всякую ересь? А вы? – Она обратилась к Аттикусу с Джорджем. – Кто тут только что распинался, мол, как вам повезло с попутчицей?

– Мы, и причем совершенно искренне. Мы очень благодарны тебе, детка, – примиряюще сказал Джордж. – Но…

– Я ведь говорила вам, что Господь меня в обиду не даст? Вы правда думаете, что нам всем просто повезло?

– Начинается… – сказал Марвин.

– Вы правда думаете, что мне оказалось с вами по пути совершенно случайно?

– Случайно или нет, но в Арпхем тебе не надо, и мы тебя туда не возьмем, – отрезал Аттикус.

– Аттикус…

– Летиша, нет. Нам с Джорджем туда не очень-то хочется, а еще ты. Это тебе не просто расистская глушь, это что-то… вообще непонятное.

– Тем более, зачем тогда отказываться от дара свыше?

– «Дар свыше», – повторил Марвин. – И кто из нас тут еретик?

Он снова засмеялся, но вовремя отодвинулся от стола, и нога Летиши до него не достала.

Однако Аттикус с Джорджем были непреклонны.

* * *

Летиша заночевала в комнате Марвина, а он сам устроился на раскладном диване в гостиной. Джордж с Аттикусом урвали несколько часов сна на паре матрасов в подвале. Джордж заснул сразу же, Аттикус до полуночи читал.

Будильник прозвонил без четверти два. Джордж решил провести ревизию в автомобиле, Аттикус пошел на кухню. Марвин уже поставил кофе.

– Летиша тоже проснулась, – походя бросил он. – Слышал, как она ходит. Но провожать вас, скорее всего, не будет.

– Прости, что так вышло. Глупая ссора.

– Да ладно, я сам тоже хорош, нечего было ее дразнить. Она вообще-то приехала занять у меня денег. Не знаю пока, на что, но наверняка это какое-нибудь очередное «повеление свыше». А раз того хочет Иисус, то как мне отвертеться? Одна беда: оказалось, я еретик и смеюсь над Божьим промыслом, и она вбила себе в голову, что Господь решил ее испытать. Теперь ей якобы нужно меня переубедить, а сделать это можно, только помогая вам. – Он покачал головой. – Все от мамаши, та тоже постоянно так себя оправдывала. Летиша, в отличие от нее, хотя бы искренне в это верит…

Аттикус не знал, что ответить, поэтому молча пил кофе.

– Короче, ничего страшного. Придумает что-нибудь еще и сразу остынет, – подвел черту Марвин. – Божью волю можно ведь толковать по-разному.

Вернулся Джордж.

– Все, готовы.

– Может, кофе на дорожку? – предложил Марвин.

– Спасибо, не надо. Спать мне в ближайшее время не захочется, а останавливаться в лесу и искать кустики совсем неохота.

– Дело ваше, – сказал Марвин. – Ладно, берегите себя. Поедете обратно, загляните, чтобы мы знали, что все в порядке. – Он посмотрел на Аттикуса. – Мы с Летишей помолимся за вас.

За рулем сидел Джордж. Ехали на север, через белый Спрингфилд. У городской черты их задержал светофор, и тут на соседней полосе пристроился патрульный автомобиль. Джордж головой вертеть не стал, Аттикус последовал его примеру. Зажегся зеленый, полицейские пропустили «Вуди» вперед, а сами пристроились сзади и следовали за ним до самого выезда. Когда стало ясно, что «паккард» с пассажирами точно уезжает, патрульные отстали. С одной стороны, хорошо, что не остановили, с другой – их появление подсказывало, что затея с ранним выездом лишена смысла.

– Байдфорд куда меньше Спрингфилда, там из ночных патрулей только небось помощник шерифа, и тот сидит в участке, закинув ноги на стол, – рассудил Джордж.

– Да, было бы здорово. – Улыбка у Аттикуса вышла идиотской. – Главное, что ты в это веришь.

По трассе шли быстро и в начале третьего проехали съезд на Нью-Сейлем. Вдруг Джордж погасил фары и свернул на обочину.

– Что такое? – спросил Аттикус.

– Не знаю, может, почудилось… Нас как будто кто-то преследует.

Они посидели в темноте, вглядываясь в развилку, которую только что проехали: столб с фонарем и больше ничего.

– Значит, почудилось, – решил Джордж, хотя уверенности в его голосе не было.

Через несколько миль встретился знак, сообщивший, что они въезжают в округ Девон. После него – перекресток; на нем повернули в сторону Кинг-стрит, главной улицы Байдфорда. На карте, которую добыл Марвин, было видно, что до моста через речку Торридж можно добраться, минуя центр города, но Джордж с Аттикусом решили: лучше проехать напрямик, чем случайно свернуть не туда и заблудиться.

И снова выходило, что замысел не так хорош, как казалось вначале. Как бы избирательно байдфордцы ни относились к достижениям науки и техники, электричество они освоили в полной мере. Фасад мэрии, окружного суда и еще нескольких зданий украшали мощные прожектора, и в этих двух кварталах было светло, будто днем. Прямо по центру располагался перекресток с единственным на весь городок светофором, который, стоило «паккарду» подъехать, естественно, тут же загорелся красным.

Так, в лучах света, они ждали, пока сигнал не изменится, чувствуя себя ужасно неуютно, даже несмотря на то, что, как и на трассе, рядом не было ни одной машины. Джордж нервно постукивал пальцами по рулю и беспокойно оглядывался на пустынные тротуары. Аттикус всматривался в темные окна над угловой цирюльней, потом в витрину и заметил, что внутри на скотч приклеен выгоревший предвыборный плакат Демократической партии прав штатов, с которого сурово взирали белые лица Строма Термонда и Филдинга Райта[13].

Наконец, зажегся зеленый. Джордж надавил на газ, и «паккард» рванул с места, пронзив предрассветную тишину визгом шин. Далее проехали мимо приземистой кирпичной крепости с вывеской «Полицейское управление округа Девон», подсвеченной очередным прожектором. Джордж с Аттикусом инстинктивно пригнулись.

Кинг-стрит упиралась прямо в реку. Они свернули направо на Бэнк-стрит, узенькую набережную, которая шла за парой небольших фабричных корпусов. У заднего входа в один из них курил белый человек. Увидев вынырнувший из-за поворота «паккард», он бросил окурок и вышел на середину дороги.

– Уэйкли, ты? – крикнул он, прикрывая рукой глаза.

Джордж с Аттикусом замерли, как будто это их ослепили фарами.

– Уэйкли? – снова окликнул их мужчина и пошел навстречу, засовывая руку в карман штанов. – Да кто здесь?

Он направился к водительской двери, и тут Джордж снова надавил на газ. Мужчина с криком «Эй!» отпрянул в сторону и вжался в шедшее вдоль реки ограждение.

На скорости они чуть было не проскочили въезд на мост, никак не отмеченный и неосвещенный, но Аттикус вовремя заметил в отбойнике разрыв и указал Джорджу: «Туда!»

Удар по тормозам, визг шин, и, громыхая по доскам, автомобиль пересек крытый мост. Поначалу дорога на другом берегу была заасфальтирована, потом, как чернильный след на карте Марвина, иссякла и превратилась в проселок, сплошь ямы да рытвины. О днище «паккарда» бились камни, по крыше и стеклам стучали возникавшие из темноты ветки.

– Вот ведь… – вполголоса выругался Аттикус.

Дорога резко забрала влево, и на мгновение сквозь заросли снова проглянули огни Кинг-стрит. Поворот направо, затем под уклон вверх… Ехать становилось все труднее. Джордж что-то шипел сквозь зубы. Впрочем, на вершине подъема дорога выровнялась, деревья перестали долбить по крыше. Такое ощущение, что предыдущий отрезок был своеобразным испытанием, и они его прошли.

– Вот не дай бог Монтроуза там не будет, – процедил Джордж.

– Это точно, – сказал Аттикус. – А представляешь, в итоге выяснится, что он в Арпхеме, штат Миннесота? Вот смеху-то…

Они вписались в еще один крутой поворот, и дорогу им перегородили ворота: металлическая решетка между каменных столбов и табличка: «Частные владения». Джордж затормозил и остановился. В свете фар было видно, что цепи на створках нет, а вместо замка обычная щеколда.

Сидя в машине, они прислушивались, не бродят ли вокруг гризли. Или, к примеру, шогготы.

– Ну что, кинем жребий? – предложил наконец Джордж.

– Да нет, не надо, я открою. – Аттикус взялся за ручку двери и со смехом добавил: – Ты прав, не стоило пить кофе на дорогу.

Поляну накрыло шумом и светом. Вот так: прислушивались, прислушивались, а патрульный автомобиль, который, видимо, скрывался среди деревьев за поворотом, все равно подкрался незаметно. Резко вспыхнувшие фары послужили сигналом для людей, которые устроили засаду в кустах у ворот. «Паккард» мгновенно окружили, прикладами ружей выбили окна. Брызнуло стекло, Аттикус отшатнулся. Дядя попытался было достать из-под сиденья револьвер, но инстинкт самосохранения подсказал, что делать этого не стоит. Джордж вскинул руки вверх, а за выбитым стеклом замаячило дуло дробовика.

Дальнейшее происходило мрачно и донельзя предсказуемо: их вытащили из машины, побили, наорали, обыскали, еще побили, затем под конвоем проводили к багажнику «паккарда» и усадили на задний бампер, приказав сцепить руки за головой и скрестить ноги.

В свете фар, будто зловещее небесное тело, затмившее солнце, возник шериф Юстас Хант. Рядом с ним маячили два мелких спутника – помощники. В руках у них были помповые ружья, а у шерифа – двустволка. Близко не подходили, так что кидаться бесполезно.

– Ну, Истчерч, что я тебе говорил? – обратился шериф к помощнику слева. – Опыт не пропьешь: чужак всегда лезет в заднюю дверь, думая, что за ней не смотрят.

– Точно, шериф. Только вы говорили, что это будут цыгане, – ответил помощник.

– Ну-у, мало ли что я говорил. Главное – суть, а все остальное – мелочи. К тому же, – Хант указал на номерной знак, – с гастролерами я тоже угадал.

– Если только не угнали у кого-то, – предположил второй помощник.

– Молодец, Тэлбот, соображаешь… Что скажете, парни? – обратился он к Джорджу с Аттикусом. – Правда из Иллинойса? Или просто пара угонщиков из Вустера?

– Шериф… – начал Джордж, но, еще раз взглянув на ружья, замолчал.

– Ну-ну, продолжай. Нам очень интересно.

Джордж медленно покачал головой.

– Шериф, я не знаю, кого вы здесь поджидали, но могу с уверенностью сказать, что вы… что… что произошло досадное недоразумение.

Шериф не выдержал, рассмеялся.

– Слыхал, Истчерч? Хотел ведь сказать «вы ошибаетесь», а? Вовремя спохватился – значит, понимает, что негру, который рискнет ткнуть доброго белого христианина в ошибку, несдобровать. А вот указать на недоразумение, к тому же «досадное», – это пожалуйста, это вежливо… Не знаю, как тебе, а мне этот типчик нравится. Соображает.

– Не особенно, раз все же сунулся сюда, – проворчал помощник.

– Каждому положено столько ума, сколько отмерил Господь, – объявил шериф и обратился к Джорджу: – Что ж, я тоже не дурак. Не веришь? А хочешь, угадаю, что ты скажешь дальше? Ты будешь утверждать, что вы и знать не знаете ни о вчерашнем ограблении в Байдфорде, ни о еще двух – в Бакс-Миллс на той неделе. А когда я скажу, что в пятницу Джон Уэйкли видел в этих лесах костер, ты станешь отпираться, мол: «Какой костер, шериф? Мы что, похожи на бойскаутов?» – Благодушие его улетучивалось с каждым словом. – Знаешь, что вас подвело? Жадность. Вам вообще не стоило соваться к нам в Девон, но ограничься вы Бакс-Миллс, может, и смогли бы улизнуть. Коулман, еще один мой помощник, почти убедил меня, что за ограблениями стоит местная шпана – он, кстати, ловит их сейчас в Инстоу, там у него своя засада. То-то он расстроится, когда узнает, что мы заграбастали все веселье.

– Шериф Хант, – подал голос Аттикус. Все три ружья тут же нацелились ему в голову. – Джордж, мой дядя, прав. Произошло недоразумение. Мы не грабители. Не верите – откройте багажник, проверьте, есть ли там награбленное, и…

– Истчерч? – перебил его Хант.

– Да, шериф?

– Я не ослышался? Этот ниггер только что любезно разрешил мне осмотреть его машину?

– Так и есть, не ослышались.

Шериф разочарованно покачал головой.

– Ай-яй-яй, вот этот типчик мне совсем не нравится.

Аттикус не сдавался:

– Мы не грабители, шериф. И не угонщики. Мы здесь по приглашению.

– По приглашению? – Смех у шерифа был неприятный, лающий. – Здесь, у меня в лесу? Думаешь, я поверю в эту дичь?

– Нас пригласили в Арпхем. Возможно, мы что-то нарушили, проникнув сюда, к вам, но нас ждут, а другой дороги, насколько нам известно, нет.

– В Арпхем? Вот умора! – Снова смех. – Парень, не умеешь врать – не берись. Народ в этом поселке, конечно, странный, но чтобы там были рады таким, как вы… Ладно, будем считать, что я ничего не слышал.

– Это правда, шериф. Нас пригласили в арпхемскую усадьбу, ту, что на холме. Нас ждут.

– Ждут, как же. И кто именно, если не секрет?

– Монтроуз Тернер.

Шериф защелкал языком.

– А вот тут-то я тебя и подловил. Причем надо же, мое имя разнюхал, – что уже само по себе наводит на размышления, – но отнесись ты к делу посерьезнее, то знал бы, что единственные Тернеры в этих краях – это Эндрю и Грейс, и те в Инстоу.

– Монтроуз Тернер – мой отец, – сказал Аттикус. – Он гостит в арпхемской усадьбе. И позвал нас приехать к нему.

– И при этом не сказал, кто хозяин? Занятно. Там, откуда я родом, если ты едешь к кому-то в гости, то обязательно знаешь имя хозяина, даже если тебя пригласил кто-то из гостей. Может, конечно, у вас в Иллинойсе порядки другие…

– Шериф…

– …но скорее всего, вы просто привыкли к тому, что в вашем кругу общения верят даже в такой идиотский вымысел.

– Шериф, я не прошу вас верить нам на слово. Отведите нас в Арпхем, и все встанет на свои места.

– «Отведите нас в Арпхем». Каково, а? Три часа ночи, а ты хочешь всех перебудить?

– Ничего страшного. Нас ждут.

– Ты уверен?

– Совершенно, – ответил Аттикус и даже сам себе поверил.

– Что ж, хорошо, – кивнул шериф. – Отведу вас в Арпхем.

Аттикус с Джорджем, ожидая подвоха, остались сидеть.

– То есть, отвести-то я вас отведу, – продолжил шериф, – однако дорога туда уж больно плохая, на машине не проедешь. Сами видели, как она петляет, а за воротами так еще хлеще. Зато я знаю короткий путь. Вон там. – Шериф кивнул на чащу в стороне от дороги. – Тэлбот, будь добр, раздобудь нам фонарь. Мы пойдем через лес, и не хотелось бы, чтобы кто-нибудь случайно врезался в дерево.

– Так точно, шериф. – Помощник метнулся к патрульному автомобилю.

Хант повел двустволкой.

– А теперь медленно поднимаемся, руки за головой.

– Шериф… – попытался возразить Аттикус.

– Подождите. Это… – сказал Джордж.

– Я сказал: поднимаемся, – повторил шериф. – Или я отправлю вас в Арпхем прямо здесь.

* * *

– Тэлбот, не тряси фонарем! – приказал Хант. – Малой думает смыться, а я не хочу напрягать зрение, когда буду дырявить ему спину.

Они уходили все дальше от проселка. Аттикус отчаянно высматривал хоть какое-нибудь укрытие, которое, решись они с Джорджем на побег, защитило бы от первого залпа. Увы, либо шериф действительно хорошо знал «свой» лес, либо сама чаща вступила с ним в сговор: как назло, ни единого оврага, кустарник редкий, а деревья, столь плотно окружавшие дорогу, вдруг расступились. Впрочем, будь Аттикус один, он бы все равно попытался. Чувствуя, что еще несколько шагов, и им прикажут встать на колени, а затем пристрелят, он, не поворачивая головы, попробовал поймать взгляд Джорджа. Если договориться и броситься одновременно врассыпную, у одного из них будет шанс спастись.

– Брось эту затею, малой, – предостерег шериф. – Я служил в Кэмп-Лежен и неплохо стреляю по тарелочкам. Даже если побежите в разные стороны, я подстрелю обоих, без перезарядки. Так что…

Звук – резкий треск, будто кто-то выстрелил из ружья или переломилась толстая ветка, – раздался откуда-то спереди, куда не доставал свет. Следом что-то глухо топнуло в кустах. Аттикус, Джордж и трое полицейских замерли. Луч фонарика задрожал.

– Не тряси фонарем, говорю! – снова приказал Хант.

В темноте ползло или волокли нечто очень большое. Хрустнула еще одна ветка, потом еще, затем протяжно застонало дерево и с грохотом повалилось.

КР-РАХ!

Грохот дробовика заглушил все остальные звуки. Джордж пошатнулся и рухнул на колени. Аттикус со сдавленным криком кинулся к нему и ощупал в поисках раны. В ответ Джордж лишь покачал головой, мол, цел, просто ноги подкосились от страха.

Аттикус огляделся. Шериф, держа дробовик на изготовку, повернулся влево, над одним из стволов вился дымок. Тэлбот светил ему фонарем. Однако Истчерч по-прежнему не сводил ружья с Аттикуса и Джорджа.

– Это мой лес, слышишь, ты? – крикнул шериф в темноту. – Мне плевать, человек ты или зверь, но чтоб твоей задницы тут не было!

Он спустил второй курок. Джордж опять дернулся в руках Аттикуса.

Все стихло. Хант переломил двустволку, перезарядил и прислушался. Из леса не доносилось ни звука: человек или зверь, который валил деревья, либо был мертв, либо притворялся.

– То-то же, – сказал шериф. – Так, на чем мы остановились?

– Давай, Джордж, вставай, – зашептал Аттикус.

– Сидите-сидите. Думаю, мы отошли достаточно далеко. Пора заканчивать. Если только, – он сделал паузу, – вы не решили сознаться в тех ограблениях.

И снова шум – на этот раз со стороны проселка: сработало зажигание, а затем вспыхнуло пламя. Шериф и его помощники обернулись, и их глазам предстал охваченный огнем силуэт автомобиля.

– Что за?.. – выругался Тэлбот.

Хант впился взглядом в Аттикуса.

– Так, малой, ты не хочешь ничего мне рассказать?

Раздался автомобильный гудок. «Паккард»! Значит, сожжению подверглась машина полицейских.

– Истчерч, за мной, – скомандовал шериф. – Тэлбот, остаешься здесь. Чуть дернутся – пристрели.

Он еще постоял, раздумывая, не выполнить ли последнюю часть приказа самому, но тут «паккард» бибикнул еще раз, и он побежал к дороге, Истчерч – с небольшим отставанием – за ним.

Аттикус посмотрел на Джорджа. Тот многозначительно кивнул: прямо перед ним на земле валялась толстая ветка.

Аттикус осторожно повернул голову, чтобы краем глаза видеть Тэлбота. Помощник шерифа стоял в трех-четырех шагах от них, в одной руке фонарь, в другой – ружье. Оно было направлено на Аттикуса и Джорджа, однако ствол клонился к земле, а луч фонарика блуждал туда-сюда: то на удалявшихся сослуживцев, то на пленных чернокожих, то в лес, где недавно повалилось дерево.

Аттикус убрал руку с груди Джорджа и нашарил палку. Крепко ухватив ее, он дождался, пока луч фонаря снова уйдет в сторону, затем оттолкнул дядю, вскочил, шагнул вбок, замахнулся и со всей силы нанес удар.

Палка прошла сквозь пустоту, и Аттикус едва удержался на ногах. Пытаясь восстановить равновесие, он увидел, что фонарик лежит на земле. Перехватив палку обеими руками, он крутанулся в поисках полицейского, ожидая, что в любое мгновение прогремит выстрел. Но Тэлбот как сквозь землю провалился.

Что за?..

И тут он услышал. Знакомый уже звук донесся из чащи прямо перед ним и гораздо ближе. Зверь, точно зверь, причем большой – такой, что валит деревья и одним махом способен утащить зазевавшегося полицейского. Так же внезапно он затих, лишь слегка шуршали кусты. А потом зверь начал уходить. Нагнувшись, Аттикус подобрал фонарик, выронил, опять подобрал. Когда, наконец, удалось его снова включить, до зверя луч света уже не доставал. Тот, видимо, делал круг и двигался к дороге.

– Аттикус, помоги, – позвал Джордж.

Он обхватил дядю одной рукой и помог ему встать. Пламя на мгновение потускнело, будто перед ним промелькнула огромная смазанная тень.

– Истчерч?.. – донесся от дороги окрик шерифа Ханта. – Ты куда подевался?

Никто не ответил. Затем – выстрел. Сверкнуло вроде бы на дороге, но почему-то строго вверх.

И снова повисла тишина, которую нарушал только треск пламени.

Аттикус с Джорджем переглянулись. Джордж вздохнул и пожал плечами. Аттикус выключил фонарик и пошел вперед, стараясь не шуметь.

Они уже почти вышли на дорогу, когда Аттикус споткнулся обо что-то твердое. Ружье. Одноствольное. Присев, Аттикус огляделся в поисках других следов Истчерча, но ничего не увидел. Впрочем, это уже не удивляло. Он передал фонарик Джорджу, сам взял ружье и продолжил идти к проселку.

Полицейская машина превратилась в неопознаваемый обугленный остов, из которого вырывался огонь и валил дым. У «паккарда» был открыт багажник и задний борт, всполохи пламени выхватывали из темноты отодвинутые в сторону матрас и одеяла.

Шериф Хант лежал лицом вниз за «паккардом» с пробитой головой. Чуть поодаль валялась запасная канистра с бензином – окровавленная и с характерной вмятиной.

– Летиша, ты здесь? – тихо позвал Аттикус.

Девушка вышла из теней с противоположной стороны дороги. В руках она держала шерифскую двустволку.

– Что с остальными двумя? – спросила она.

– Гризли задрал, – ответил Аттикус, не вдаваясь в подробности и отгоняя логичный вопрос: почему нас не тронул?

Патрульный автомобиль изрыгнул еще один клуб огня. Жар стоял такой, что пламя только чудом не перекинулось на «паккард».

– Кошмар, – сказал Джордж. – Надо поскорее отсюда убираться.

Он побежал куда-то вперед, а Аттикус, стоя над лежащим без сознания шерифом, смотрел на Летишу. Та довольно улыбалась.

– Я же говорила, что Господь не случайно послал вам меня.

Вместо ответа Аттикус посмотрел в чащу. Почему-то казалось, что руку к их спасению приложил вовсе не Бог.

Джордж тем временем открыл ворота и стоял у водительской двери.

– Садитесь и погнали! – крикнул он.

Летиша положила шерифскую двустволку в багажник «паккарда», Аттикус подобрал канистру – она была еще наполовину полная – и кинул туда же. Летиша побежала к пассажирской двери и залезла на переднее сиденье, а Аттикус с ружьем Истчерча в руках стоял над шерифом и размышлял, как поступить.

– Аттикус, быстрее! – позвал Джордж, заводя двигатель.

– А, к дьяволу! – выругался он, сунул ружье в багажник «паккарда» и забрался следом.

Аттикус закрыл за собой борт багажника и уже собирался опустить дверь, как заметил еще одну машину. Она стояла в отдалении, слегка выглядывая из-за поворота. Двигатель молчит, фары выключены – нипочем не поймешь, что там такое, и только пламя горящего патрульного автомобиля блестит на серебристом корпусе.

Джордж надавил на газ. Аттикус не удержал равновесие и чуть не упал через борт. К счастью, он вовремя за что-то ухватился, но момент был упущен: они прошли очередной поворот, и сквозь деревья виднелся лишь тусклый отсвет пожара. А через мгновение пропал и он.

* * *

Аттикус открыл глаза: тускло брезжил рассвет, все вокруг было подернуто предутренней дымкой. Он пошевелился, разминая затекшие мышцы и чувствуя под собой осколки стекла. Джордж сидел за рулем и, запрокинув голову, храпел. Летиша, закутанная в одеяло, спала на заднем сиденье.

Аттикус открыл дверь и вышел. «Паккард» стоял на поляне, окруженный деревьями и скрытый от дороги высоким кустарником. С противоположной стороны шумела вода. Аттикус осторожно пошел на шум, продрался через ветки и вышел на крутой берег. Внизу текла река – у берега мелкая и каменистая, а затем дно резко уходило вглубь, образуя стремнину.

За речкой, наполовину затянутая дымкой, располагалась крестьянская деревушка – в точности такая, какой ее описывал переписчик. Шедоубрук наподобие рва вился мимо огородов, разделенных невысокими каменными стенками. Один участок, прямо напротив Аттикуса, был распахан, но не засеян; на нем паслись козы, щипая сорняки и траву. Справа в отдалении располагался мост.

За огородами начинался холм. Выше по склону стояли белые домики, чуть левее – здания покрупнее, в том числе церковь с остроконечной крышей. А на самой вершине можно было различить бледные очертания усадьбы. Хотя дымка скрадывала ее истинные размеры и форму, в некоторых окнах точно горел свет.

Свет, только не такой яркий, горел и в нескольких домиках. Из одного вышел мужчина с табуретом и парой металлических ведер в руках. Он пошел к распаханному полю; козы, заслышав его приближение, побежали навстречу. Слева раздался всплеск – женщина с кадкой зачерпывала из реки воду. Она сидела совсем рядом, можно окликнуть, но и женщина, и пастух были белыми, поэтому Аттикус бесшумно ретировался в кусты.

На плечо опустилась чья-то рука. Джордж. Аттикус приложил палец к губам и прошептал:

– Похоже, добрались.

Он раздвинул ветки, чтобы дядя мог посмотреть.

– Похоже на то, – согласился Джордж как-то безрадостно. Он убрал голову, нахмурившись, посмотрел на автомобиль, потом снова на Аттикуса. – Меня вот что волнует…

– Дай угадаю: хочешь узнать, как мы сюда попали? – закончил за него Аттикус.

Он уже задавал себе этот вопрос. Он помнил горящий патрульный автомобиль, помнил бесконечное петляние по темной чаще – чем дальше, тем больше похожее на сон… А потом – пробуждение, тусклый рассвет и предутренняя дымка.

– Понятия не имею, – сказал Аттикус; Джордж нахмурился еще сильнее. – Хотел спросить то же самое у тебя.

* * *

Все трое сидели спереди: Джордж за рулем, Летиша посередине, Аттикус у пассажирского окна, на коленях – револьвер.

По обеим сторонам покрытого мхом арпхемского моста через равные промежутки стояли металлические столбы с крючьями – надо полагать, для фонарей, хотя трудно было не думать и о других возможных применениях, особенно глядя на те, что посередине и с которых выше падать. Джорджа, видимо, посетили подобные опасения, поэтому он прибавил скорости, а оказавшись на другом берегу, резко ударил по тормозам: на пути «паккарда» возник белый мужчина.

На плече он нес самодельную удочку, в ведре плескалась свежевыловленная форель. Ну все, сейчас или выругается, или заорет «караул», швырнет камнем или замахнется ведром… Однако мужчина как бы виновато опустил голову и шагнул назад, уступая дорогу. Джордж от неожиданности впал в ступор, но рыболов терпеливо стоял и глядел под ноги. Наконец, Джордж пришел в себя и включил передачу.

Дальше – развилка: одна дорога вела налево, в глубь поселка, вторая – вверх, на холм. Решили поехать по ней. В конце подъема дорога была отсыпана щебнем и плавно переходила в подъезд к усадьбе.

Хозяйский дом, сложенный из бледно-серого камня, состоял из трехэтажной центральной части с плоской крышей и двухэтажных флигелей, крытых черепицей. Во флигелях было темно, но в центральной части все окна горели. Аттикус заметил, что с третьего этажа на них кто-то смотрит.

Джордж подъехал к самому входу. Слева был небольшой пятачок с газоном, вокруг которого стояли железные скамейки, а по центру – пьедестал с солнечными часами, будто сошедший с рисунков Хораса. Их внимание привлек серебристый автомобиль, припаркованный перед западным крылом. На капоте и непрозрачном ветровом стекле лежали капли росы.

– Ну, предлагаю постучать и спросить, что на завтрак, – сказал Аттикус, убирая револьвер в бардачок «паккарда».

Пространство над входными дверями украшал серебряный барельеф: солнце, наполовину взошедшее над горизонтом. На самих дверях половины солнц поменьше служили панелями для молотков. Аттикус поднялся по ступенькам и взялся за тот, что справа, как дверь вдруг распахнулась.

На пороге возник рыжеволосый мужчина в костюме дворецкого. Он был невероятно бледен, практически альбинос, смотрел прямо, а улыбался приветливо и непринужденно.

– Мистер Тернер, я полагаю? – обратился он к Аттикусу. – Добро пожаловать в арпхемскую ложу, сэр.

* * *

– Меня зовут Уильям, – представился дворецкий. – Я полностью в вашем распоряжении, мистер Тернер. Моя задача – проследить, чтобы вы и ваши спутники ни в чем не нуждались. А вы, я так понимаю, мистер Берри? – обратился он к Джорджу. – Единокровный брат мистера Тернера-старшего?

– Да, Монтроуз – мой брат.

– Отлично. Мистер Тернер предполагал, что вы тоже приедете. А вы, мисс?..

– Дэндридж, – ответила Летиша.

– Друг семьи. Близкий друг, – добавил Аттикус.

– И, стало быть, тоже желанный гость, – заверил Уильям.

– А разрешите поинтересоваться, у кого именно мы гостим?

– У господина Сэмюэла Брейтуайта. Это его загородная резиденция. – Уильям обвел руками дом и прилегающее пространство.

– Брейтуайт, – медленно повторил Аттикус, как будто что-то припоминая. – А это случайно не его машина? – Он указал на серебристый автомобиль.

– Вы про «даймлер»? Так точно, сэр. Сделан по специальному заказу. Замечательное транспортное средство, не так ли?

– Весьма, весьма, – ответил Аттикус. – Что ж, Уильям, спасибо за столь радушное приветствие, но мне все-таки хотелось бы повидать отца. Отведете нас к нему?

– Увы, сэр, боюсь, это невозможно. Мистер Тернер с господином Брейтуайтом вчера вечером уехали в Бостон на встречу с адвокатом.

– Как в Бостон? Вы же только что упомянули, что это машина мистера Брейтуайта.

– Не единственная, сэр, – уточнил Уильям. – А теперь прошу в дом, я покажу вам ваши комнаты. О вещах не беспокойтесь, их занесут.

Аттикус заходить не спешил. Он думал об оставленном в лесу шерифе: тот небось уже добрался до Байдфорда и вовсю скликает толпу для линчевания.

– Что-то не так, сэр? – участливо поинтересовался Уильям, а потом посмотрел на «паккард». – Бог ты мой… Неприятности на дороге?

– Ну да, можно и так сказать, – усмехнулся Джордж.

– Значит, Байдфорд, – утвердительно сказал Уильям. – Искренне, искренне сожалею, мистер Тернер… Надеюсь, никто не пострадал?

– Пока нет, – ответил Аттикус.

– Что ж, здесь вы в полной безопасности. Можете ни о чем не беспокоиться.

Аттикус вспомнил полыхающую в ночи патрульную машину.

– Я бы на вашем месте не спешил с обещаниями.

– Уверяю вас, мистер Тернер, – настаивал Уильям. – Вы – гости господина Брейтуайта, а значит, под его покровительством. Здесь, в Арпхеме, байдфордцев можно не опасаться. То же касается и вашего отца – конечно же, пока его сопровождает господин Брейтуайт… Так что прошу, заходите.

Холл ложи напоминал фойе загородной гостиницы, но едва ли такая попала бы на страницы «Путеводителя». На стенах, обшитых темным деревом, висели красочные пейзажи, где на фоне природы охотились белые охотники, скакали белые всадники, любовались красотами белые путники.

Два коридора вели из холла во флигели, а за двойными дверями в дальней стене была столовая. Чуть левее располагалась ниша с рядами крючков, на которых висели ключи. Уильям подошел туда и замер, задумчиво потирая подбородок.

Пока дворецкий прикидывал, в каких комнатах разместить гостей, Аттикус решил изучить полотно справа от входа в столовую: портрет белого мужчины в мантии на фоне алхимической лаборатории. В правой руке у него деревянный посох, а на пальце – серебряный перстень-печатка с изображением полусолнца. Левой рукой мужчина указывает на окно, за которым находится оживленная пристань. Небо ночное и звездное, но над горизонтом уже разливается розоватое свечение.

– «Тит Брейтуайт», – прочел Аттикус на табличке под рамой.

– Основатель Арпхема, – подсказал Уильям, подходя к портрету с ключами в руках. – Свое состояние Брейтуайты заработали на грузоперевозках, однако Тит Брейтуайт живо интересовался натурфилософией – естествознанием. У бостонских соседей его изыскания вызывали недовольство, поэтому он основал Арпхем и построил эту ложу – своего рода убежище, в котором он вместе с единомышленниками мог бы проводить эксперименты вдали от посторонних глаз.

– Странно, что он выбрал именно это место, – заметил Аттикус. – Особенно, если учесть, как жители Байдфорда относятся к ведьмам и колдунам.

Уильям вежливо кашлянул.

– При всем уважении, мистер Тернер, Тит Брейтуайт не был колдуном.

– А разве за колдовство вешали только ведьм?

– Вы правы, сэр. Однако Тит Брейтуайт наладил хорошие отношения со светской публикой Байдфорда. Благодаря богатству и политическим связям он сумел оказать городу определенную поддержку, а взамен его жители стали охранять подходы к Арпхему – отваживали излишне любопытных, так сказать. Иными словами, Брейтуайту удалось обратить их предрассудки во благо.

– Сомнительное утверждение, – заметил Аттикус. – Что-то не припомню, чтобы от предрассудков была хоть какая-то польза.

– Безусловно, сэр, – не стал спорить Уильям. – Возможно, тут он был не прав. И, возможно, именно это его погубило. В тысяча семьсот девяносто пятом году здесь случился страшный пожар. Здание ложи сгорело дотла, похоронив самого Тита Брейтуайта, а также его помощников и почти всю семью. Нынешний хозяин ложи – потомок двоюродного брата Тита Брейтуайта, который в то время проживал в Плимуте.

– И чем же занимается нынешний господин Брейтуайт? Все тем же, грузоперевозками?

– Много чем, его интересы довольно разнообразны.

– А в чем, если не секрет, причина его интереса ко мне и моим родственникам?

– Не могу знать, сэр. В любом случае, я не имею права это обсуждать. Я лишь слежу за хозяйством господина Брейтуайта.

– Правда? – Аттикус кивнул в сторону портрета. – Судя по вашему рассказу, вы немало осведомлены о делах семьи.

– Это все история, мистер Тернер. Будем считать мой рассказ маленькой экскурсией. А теперь разрешите проводить вас в ваши комнаты.

Лестница на второй этаж находилась в западном крыле. На площадке посередине имелось окно, через которое в помещение попадал свет, но, как и в холле, тут же висели люстры и настенные лампы.

– Откуда у вас здесь электричество? – поинтересовался Аттикус.

– За гаражом позади дома есть генераторная, – ответил Уильям. – В двадцатых, когда господин Брейтуайт заново отстраивал ложу, он решил добавить кое-какие современные удобства. Так что к вашим услугам все человеческие радости, в том числе и кран с горячей водой.

Поднявшись наверх, повернули направо. Центральную часть второго этажа занимали игровая, библиотека и курительная комната. Уильям кратко показал доступные развлечения, подчеркнув, что они в полном распоряжении гостей. О, разве что курительная предназначена только для мужчин.

– Что мы там говорили про предрассудки? – пробурчала Летиша.

– А на третьем этаже что? – спросил Аттикус.

– Личные покои господина Брейтуайта. Уверен, он с радостью пригласит вас туда по возвращении. – Уильям пошел дальше. – А пока что я поселю вас в восточном крыле. Там тише, чем в западном, к тому же вы будете одни, так что другие гости господина Брейтуайта вас не побеспокоят.

– Здесь есть и другие постояльцы?

– Пока нет, сэр, но в ближайшие дни будет проходить собрание ложи. Полагаю, ее члены скоро начнут съезжаться.

– Цель этого собрания вам, конечно же, тоже неизвестна.

– Вы весьма проницательны, мистер Тернер.

Уильям провел их в восточное крыло и остановился у третьей двери справа.

– Это ваша комната, мистер Тернер, – сказал он, вставляя ключ в замок. – Она соединена с соседней, в которой будет жить мистер Берри.

Первым делом в глаза Аттикусу бросилась огромная двуспальная кровать. На массивном изголовье была вырезана очередная сцена, показывающая, как белые люди проводят время на природе. Справа, у стены стоял гардероб, настолько большой, что в нем без труда поместилась бы еще одна кровать. Левая часть комнаты перед широким многостворчатым окном была отведена под гостевую зону с камином, высокими закрытыми креслами, стеклянным шкафчиком для мини-бара и письменным столом.

– Уютно, – сказал Аттикус.

Пройдя дальше, он увидел, что вдоль стены за входной дверью тянутся книжные стеллажи.

– Здесь, мистер Тернер, ваша ванная. – Уильям подошел к дверце между гардеробом и кроватью. – Там вы найдете все необходимые туалетные принадлежности. Если вдруг чего-то не хватает, только скажите. Не знаю точно, какую одежду вы с собой взяли, но если захотите одеться к ужину, то здесь висят запасные костюмы. – Он указал на шкаф. – Кстати, ужин подают в восемь вечера в столовой внизу, – продолжил он, переходя в гостевую зону. – Обед – в час дня, а позавтракать можно с шести до девяти утра. Кроме того, в любое время вы можете заказать еду прямо в комнату. – Он положил руку на старинный телефонный аппарат на письменном столе. – Просто наберите «ноль» и попадете на кого-нибудь из прислуги.

– А могу ли я позвонить за пределы усадьбы?

– Увы, сэр, у нас только внутренние звонки. Господин Брейтуайт планировал провести к ложе полноценную телефонную линию, но столкнулся с рядом технических, а также бюрократических препятствий. Видите ли, отношения нынешнего хозяина с остальными жителями округа Девон не столь сердечные.

– Я его понимаю. – Аттикус ненадолго замер перед окном. – Кстати, о местных жителях. Кто живет в поселке?

– О, в высшей степени простой люд, – ответил Уильям.

– Что значит «простой»? Вроде амишей?[14]

– В определенном смысле. Однако при этом арпхемская община куда древнее меннонитов[15].

– И они живут здесь постоянно?

– Так точно, сэр. Арпхем – их укрытие от внешнего мира. Кроме того, они освобождены от арендной платы; вместо этого они обслуживают ложу. Например, практически все, что у нас подают на стол, выращивают в поселке.

– Иными словами, они кормят господина Брейтуайта, а взамен он дает им защиту?

– Именно, сэр.

– А электричество и горячая вода у них тоже есть?

– Как я уже сказал, народ здесь в высшей степени простой. Им все это не нужно. Мистер Берри, – обратился дворецкий к Джорджу, – ваша комната прямо за этой дверью. Прошу за мной.

Уильям увел Джорджа в смежную комнату, а Летиша, стоявшая у книжных стеллажей, подозвала Аттикуса к себе:

– Вот, взгляни.

– На что?

– Просто взгляни.

– Хм… Берроуз?..

На верхней полке стояло полное собрание произведений о Тарзане, ниже шел марсианский цикл про Джона Картера и венерианский – про Карсона Напьера, а также серия о Пеллюсидаре. Было здесь еще немало знакомых книг и писателей, в том числе и весьма неожиданные – в подобном окружении.

– Ну что, все любимчики в одном месте? – спросила Летиша.

– Почти все, да. И еще много книг, которые я давно хотел прочесть…

– Держи ухо востро. Не нравится мне все это, – предупредила Летиша.

– Не волнуйся, мне тоже.

Аттикус присел на корточки. Нижние полки занимала «страна Лавкрафта»: тут был и Элджернон Блэквуд, и Роберт Блох, и Август Дерлет, и Уильям Хоуп Ходжсон, и Фрэнк Белнап Лонг, и Кларк Эштон Смит, ну и, конечно же, сам Говард Филлипс. Аттикус перебирал корешки книг и вдруг наткнулся на явно лишний томик, вставленный между «Домом в порубежье» и «За стеной сна».

На обложке тиснением было выведено восходящее солнце, а под ним – заглавие: «Устав и заповеди адамитов из Ордена Изначального рассвета». Аттикус показал книгу Летише, но тут из соседней комнаты послышались шаги, и он быстро сунул ее на место.

– Мисс Дэндридж, прошу за мной, – позвал Уильям. – Ваша комната напротив.

Они ушли.

Аттикус посмотрел на дядю.

– У тебя тоже своя библиотека?

– Да. Если еще и еду будут приносить, я бы охотно задержался тут на месяц.

– Может, этого они и добиваются. Весьма мило с их стороны выделить нам целое крыло, не находишь?

– Весьма… Ты видел, чтобы сюда вела еще хоть какая-то лестница, кроме той, по которой мы поднимались?

– Нет, ни одной.

– Что ж, будем надеяться, еще одного пожара тут не случится.

Из коридора донесся вскрик Летиши. Аттикус с Джорджем бросились на звук.

Летишу с Уильямом они нашли в ванной. Девушка, зажав рот руками, стояла перед огромной дырой в полу – так показалось на первый взгляд. На самом деле это была утопленная ванна, отделанная черным мрамором и такая большая, что они могли свободно уместиться в ней вчетвером.

– Вы только поглядите, – сказал Джордж, заглядывая через плечо Аттикусу. – Тише целый личный бассейн достался!

* * *

Через минуту они снова были в коридоре.

– Ваш багаж скоро принесут. Не знаю, сможет ли наш механик починить окна в машине, но я прослежу, чтобы ее перегнали куда-нибудь под крышу.

– Спасибо, Уильям, – сказал Аттикус. – И еще…

– Да, сэр?

– Напомните, пожалуйста, когда господин Брейтуайт с моим отцом возвращаются из Бостона?

– Он точно не говорил. Скорее всего, сегодня вечером; в крайнем случае, завтра с утра. Но не волнуйтесь, – дворецкий снова улыбнулся, – у вас много возможностей скрасить досуг. Помимо того, что я вам уже показал, на первом этаже есть музыкальная комната, тренажерные залы и другие развлечения. Также вы можете свободно ходить по деревне и окрестностям. Если вдруг пожелаете прогуляться подальше – скажем, по лесу или по холмам, – я выделю провожатого, чтобы вы не заблудились.

– Это лишнее. Вряд ли мы захотим уйти настолько далеко.

– Как скажете, сэр. Тогда, если я вам больше не нужен…

– Еще одну минуту, – сказал Аттикус.

– Слушаю?

– А моего отца вы в какую комнату поселили?

Уильям замешкался лишь на мгновение.

– Вот в эту, сэр. – Он указал на дверь сразу за комнатой Летиши.

Аттикус дернул ручку.

– Заперто.

– Естественно, сэр. Если пожелаете, я могу принести ключ – он внизу. Однако там нечего делать. Все вещи, какие у него были, ваш отец забрал с собой в Бостон. И потом комнату уже прибрали. – Он помолчал немного. – Но если вы очень хотите…

– Нет, нет, спасибо, – ответил Аттикус с такой же дружелюбной улыбкой, как у дворецкого. – Я вам верю.

* * *

Аттикус с Джорджем молча сидели на скамейке возле усадьбы, а перед ними, вокруг пьедестала с солнечными часами, прогуливался павлин.

– Тит Брейтуайт… Знакомое имя? – спросил наконец Джордж. – Ты как-то изменился в лице, когда рассматривал тот портрет.

– Правда? – Аттикус откинулся на спинку. – Ну да, ему принадлежала прапрапрабабушка моей матери.

– Мне казалось, Дора не знала своих предков.

– По сути, только то, что прапрапрабабушку звали Ханной и что она принадлежала Титу Брейтуайту, бостонскому купцу, который промышлял работорговлей. Она была служанкой в загородной усадьбе Брейтуайтов, откуда в итоге сбежала.

– Сквозь эту чащу? Храбрая женщина.

– Может, и храбрая, но скорее напуганная до потери пульса. Ей было все равно, лишь бы оказаться подальше отсюда. В доме произошел какой-то катаклизм; она чудом унесла ноги.

– Пожар? – предположил Джордж.

– Похоже на то. По словам мамы, Ханна никому не рассказывала о случившемся – говорила лишь, что это нечто очень ужасное и ей оставалось только бежать… В общем, она каким-то образом спаслась, начала новую, свободную жизнь, однако до последнего вздоха боялась, что Брейтуайт или кто-то из его родственников разыщет и поймает ее.

Джордж задумался, а потом спросил, тщательно подбирая слова:

– А когда она сбежала… она случайно… не носила дитя?

– Я как-то спросил у матери. Она сказала, что суть истории не в этом.

– А в чем?

– Никогда не оглядывайся. И не доверяй людям по фамилии Брейтуайт.

– Монтроузу она этого, видимо, не говорила.

– Нет. И заставила меня пообещать, что я тоже ему не скажу. Получается, он как-то сам вышел на них. Или наоборот.

На крыльце возникла Летиша. Волосы у нее были мокрые после мытья, а еще на ней было фиолетовое платье – точно Золушка, хоть сейчас на бал.

– Ого, – сказал Джордж.

– Нравится? – Летиша с задорным смехом повертелась перед мужчинами. Блестки ярко вспыхнули в лучах солнца, которые пробивались сквозь дымку.

– Очень красиво, – оценил Аттикус. – Ты что, привезла его с собой?

– Дурачок, конечно, нет. Я нашла его в комнате. И еще с десяток похожих. Вы что, в шкафы не заглядывали?

– То есть ты взяла первое попавшееся платье и оно подошло? – спросил Джордж.

– Да, как будто на меня сшито, – ответила Летиша и снова крутанулась.

Аттикус встал.

– Предлагаю пройтись до поселка.

– Думаешь? – спросил Джордж. – Может, лучше забаррикадироваться в комнатах и ждать возвращения Монтроуза?

– Я бы не очень на это рассчитывал. Никуда он не уезжал, нужно искать его здесь.

– Ты полагаешь, что он в поселке?

– Скажем так: я уверен, что он не в Бостоне с господином Брейтуайтом.

– Допустим. Но не логичнее ли тогда его держать в усадьбе?

– Зависит от того, насколько хорошо ты знаешь Монтроуза.

Аттикус взглянул на окна третьего этажа, потом снова на Джорджа. Тот вопросительно смотрел на него.

– Будем считать, что это интуиция.

– Хорошо, я тебе верю, – сказал Джордж. – А когда мы его найдем…

– Свалим отсюда, да побыстрее. И не будем оглядываться.

Джордж согласно кивнул.

– Поддерживаю.

– И я, – подала голос Летиша. – Надеюсь, вы не думаете, что нас так просто отпустят?

* * *

«Паккард» уже куда-то отогнали. Следуя по отсыпанной дорожке, гости усадьбы обогнули западный флигель и вышли к гаражу, который раньше, по-видимому, служил конюшней: длинный навес и отдельные загоны с раздвоенными дверями. Внутри были припаркованы небольшой грузовичок, два седана «роллс-ройс» с затемненными стеклами и антикварный двухместный кабриолет жемчужно-серого цвета.

«Паккард» стоял в загончике номер пять. Аттикус достал из бардачка револьвер, проверил барабан. Заряжен. Вот только носить его негде: в штаны не засунешь – будет выпирать.

– Придется подняться наверх и взять пиджак, – сказал он.

– Дай сюда. – Летиша протянула руку. – И отвернитесь.

Пока Аттикус и Джордж смотрели в другую сторону, она каким-то образом спрятала револьвер в складках платья, а потом снова покрутилась, демонстрируя наряд.

– Когда выберемся отсюда, обязательно расскажешь, чем ты все-таки занималась, – сказал ей Аттикус.

От ложи в поселок вела дорожка, которая упиралась в арпхемскую церковь. Навстречу шла группка поселян. Один из них – уже знакомый Аттикусу пастух – тащил на спине освежеванную козью тушу, за ним следовала женщина с ведерком яиц и парой ощипанных кур, а еще двое мужчин волокли мешки с корнеплодами и другими продуктами. Тяжелая ноша, впрочем, не помешала им уступить дорогу Аттикусу, Джорджу и Летише и застыть с опущенной головой, как давешний рыболов.

– Доброе утро, – поздоровался Аттикус. Никто из арпхемцев не ответил и даже не посмотрел на него.

Церковь и другие постройки образовывали собой прямоугольную площадь. Напротив церкви располагалась мастерская. У входа сидел мужчина и на ножном станке точил лезвие косы. Он мельком взглянул на троицу и тут же вернулся к работе. А вот мастиф, прикованный рядом, был менее сдержан: заметив чужих, он спрыгнул с крыльца и подбежал бы к ним, если бы не цепь.

Джордж с опаской посмотрел на собаку.

– Ну что, откуда начнем? – едва успел спросить он, а Летиша уже открывала дверь церкви.

– Видимо, отсюда, – сказал Аттикус.

Внутри церковь представляла собой одно большое помещение. Прихожую отделял занавес, который поднимали и опускали с помощью закрепленных у потолка блоков, затем прихожая переходила в неф с грубо обтесанными деревянными скамьями человек на сорок. Свет проходил сквозь высокие узкие окна, забранные матовым стеклом, а над центральным проходом тускло мерцала масляная лампада в сосуде из розового стекла. Впереди неф снова сужался – там находилась сцена с пресвитерием, но не было ни алтаря, ни кафедры, стояла лишь небольшая деревянная трибуна, на которой лежала большая книга.

Единственным украшением в аскетичном убранстве церкви был витраж с изображением райского сада в стене над трибуной. Летиша, шедшая впереди, взвизгнула и, прикрыв рот рукой, захихикала. Аттикус решил подойти поближе.

Он узнал Адама и Еву, которые, обнявшись, стояли в лучах розового, наполовину взошедшего солнца – по всей видимости, того самого «изначального рассвета». В привычном сюжете недоставало некоторых деталей: Сатаны в обличье змея и запретного плода, хотя деревьев и кустов хватало. Руки Евы поэтому были заняты совсем иным «предметом».

А еще художник не нарисовал ни одного фигового листочка. У Аттикуса отвисла челюсть: чего-чего, а вот витражной порнографии он ранее не встречал.

– Да уж, это явно не баптисты, – пробормотал Джордж.

– Ага, это адамиты, – кивнул Аттикус. – Что бы это ни значило.

Он поднялся к трибуне, посмотреть, что за Библия там лежит, но его ждало разочарование: мало того, что книга была закрыта на замок, так еще и прикована к трибуне цепью.

Они вышли на улицу. Из мастерской доносился звон молотка, мастиф по-прежнему беспокойно натягивал цепь.

Следующей их целью стало каменное строение слева от церкви: круглое, одноэтажное, футов тридцать в основании и сужающееся к верхушке. Сбоку, у самой крыши, виднелись проржавевшие остатки железной решетки. Когда-то там, судя по всему, было окно, но его давно заделали. Окованная железом дверь оказалась заперта, а еще была настолько толстой, что Аттикус, постучав по ней кулаком, почти не услышал эха.

– Что скажете? – спросил он, обращаясь к Джорджу с Летишей. – Или слишком очевидно?

– Эй, что-то потеряли?

К ним подошла женщина с длинными рыжими волосами и очень бледной кожей. Поначалу Аттикус принял ее за родственницу Уильяма, потом ему показалось, что она вылитая Ева с витража, только одетая. На ней была хлопковая блузка с длинными рукавами, джинсовые штаны и кожаные сапоги. На поясе болталась связка ключей всевозможных форм и размеров.

– Доброе утро, – поприветствовал ее Аттикус, улыбаясь. – Меня зовут Аттикус, а это Джордж и Летиша. Мы гостим в усадьбе.

– Да уж ясно. – Женщина улыбнулась в ответ, но в глазах играла насмешка. – Я – Делла.

– Вы здесь представляете закон? – Она вопросительно наклонила голову. Аттикус указал на ключи и кивнул в сторону каменного строения. – Это ведь тюрьма?

– Тюрьма?! – фыркнула Делла.

Она обошла Аттикуса, сняла с пояса связку, нашла самый большой ключ и отомкнула замок. Схватившись обеими руками за кольцо, женщина потянула дверь на себя, затем жестом пригласила Аттикуса внутрь.

– Осторожно, порог.

Вход был низкий, пришлось пригнуться, а дальше – пустота, каменный пол оказался на добрых восемь дюймов ниже порога. Внутри было прохладно и сухо, пахло сладко и аппетитно. Привыкнув к мраку, Аттикус разглядел в темноте оторванную конечность – на цепи, свисавшей с потолочной балки, болталась оленья нога. Рядом висели еще крупные куски мяса: вяленого и копченого, целые и уже порядком искромсанные.

Аттикус пошел вдоль стены, заглядывая в корзины. Их содержимое он угадывал больше по запаху, чем на глаз. Джордж двигался следом, а Летиша топала ногами, проверяя, нет ли тут подвала. Однако пол казался цельным, и люков Аттикус тоже не приметил.

– Звери, – сказала Делла, стоя в проходе.

– То есть?

– К нам частенько залезают разные звери, ищут, чем бы поживиться. Еноты, лисы, иногда даже медведи. Эти, если совсем оголодают, могут в дом вломиться, но сюда им не залезть.

– Говорят, в окрестных лесах гризли водятся.

– Гризли, ха! – снова фыркнула Делла. – Нет, никаких гризли, только черные медведи – барибалы, – сказала она и весело добавила: – Та еще дрянь, эти черные. Они умны. Не в смысле по-человечески «умны» – звери все-таки, – однако напакостить могут. И к тому же упрямы. Мы спускаем на них собак, но порой они не отступают, даже когда сильно ранены. Самые упорные в итоге все-таки попадают сюда… в каком-то смысле.

Она указала на чью-то крупную ляжку.

Пока Аттикус с остальными думали о судьбе медведя, Делла отошла с порога и положила руку на дверь. На мгновение показалось, что сейчас их запрут, но нет – она просто выпускала их наружу.

– Ну что, пойдемте дальше?

* * *

Делла проводила их к яблоневому саду, разбитому на склоне к западу от деревни. Местный пасечник приветствовал их очередным безмолвным поклоном. Делла же, по ее словам, была в Арпхеме кем-то вроде «поселкового смотрителя»; в ее обязанности входило передавать хозяйские приказания и следить за их выполнением. Когда Аттикус спросил, не родня ли она Уильяму, Делла рассмеялась.

– Я не настолько высокородна и влиятельна, чтобы принадлежать к его семье.

Еще Аттикус хотел узнать про церковь и как Делла с ней связана, но из-за поразительного сходства Деллы с Евой на витраже он так и не придумал, как подступиться к теме. Сама провожатая по этому поводу ничего не говорила.

Из сада спустились к мосту через реку и замкнули круг, вернувшись на главную площадь. Аттикус хотел позаглядывать в домики, только без няньки за спиной. Поэтому он поблагодарил Деллу за экскурсию и сделал вид, что идет к усадьбе. Делла, попрощавшись, ушла в мастерскую, где все еще громыхал молоток. Как только дверь за ней закрылась, Аттикус резко развернулся и повел Джорджа с Летишей в глубь поселка.

Впрочем, далеко они не ушли. Мастиф разгадал их маневр и отчаянно залаял. Аттикус, не оглядываясь, ускорил шаг. Однако из-за ближайшего дома вдруг возникли еще собаки и заступили дорогу. Всего в шайке было четыре пса: две дворняги среднего размера, рэт-терьер и какой-то огромный зверь, похожий на смесь волкодава с немецким догом. Они не нападали, а просто уселись поперек дороги и, высунув языки, тяжело дышали – видимо, выжидая, осмелятся ли любопытные гости пойти дальше.

Мастиф умолк, и Аттикус обернулся. Делла стояла на крыльце мастерской, сложив руки на груди и скривив губы в презрительной усмешке.

«Та еще дрянь, эти черные, – эхом прозвучало в голове Аттикуса. – И к тому же упрямы. Мы спускаем на них собак».

– Вот так, значит, – проговорил Аттикус вполголоса. – Ладно-ладно.

* * *

Пришлось все-таки подниматься к усадьбе. Стоило сойти с дорожки, псы сразу утратили к ним интерес. Впрочем, с гребня холма было видно, как одна из дворняг и дог-волкодав бродят между домами, будто акулы, кружащие возле берега.

– Ну, что скажете? – спросил Аттикус у остальных.

– Во всем поселке только две постройки с каменным фундаментом: амбар и мастерская, – заметила Летиша.

– Думаешь, в мастерской есть подвал?

– Ага. И там можно кого угодно запереть: грохот такой, что хоть обкричись – никто не услышит.

Аттикус перевел взгляд на Джорджа, тот передернул плечами.

– Если к вечеру Монтроуз не объявится, после ужина можно попробовать туда влезть, – предложил он. – Захватим мяса – отвлечь собак, – и…

– Как вариант, – сказал Аттикус.

Он вспомнил, что в багажнике «паккарда» лежат два дробовика. А еще он вспомнил ночную вылазку в деревню под Пхеньяном. Задача, казалось бы, простая: найти и вытащить своих, но в итоге все пошло наперекосяк, и взвод потерял убитыми четверых солдат-негров.

– Или стоит подойти к делу иначе…

– Например?

– Еще не придумал.

– Тогда предлагаю зайти в дом и заказать обед, – сказал Джордж. – За едой всяко лучше думается.

– Согласен, – кивнул Аттикус. – А еще мне надо кое-что почитать.

* * *

Остальные гости, о которых говорил Уильям, начали съезжаться ближе к вечеру. Аттикус сидел в своей комнате, читая «Устав и заповеди адамитов из Ордена Изначального рассвета», и время от времени выглядывал в окно членов арпхемской ложи. Всего их оказалось четырнадцать, все белые, в возрасте от пятидесяти до семидесяти, а то и больше. Кто-то приехал сам, кто-то с шофером; автомобили все сплошь лимузины и прочая роскошь. Номерные знаки на половине массачусетские, у остальных – из близлежащих штатов, а один – припозднившийся – был из самого округа Колумбия. Все члены ложи носили крупные серебряные перстни-печатки – знак посвященных.

Посвященные – они же, согласно уставу, «искатели рассвета», «сыны адамовы», а также «антенавты», то есть «те, кто родом из Предшествующего» (имеется в виду время, предшествующее грехопадению, хотя в их трактовке «грехопадение», как и изображение райского сада в арпхемской церкви, значительно отличалось от того, чему Аттикуса учили в воскресной школе). Слово «колдуны» в книге не упоминалось, но из текста явно следовало, что посвященные ими являются либо желают стать. Разглядывая их одного за другим, Аттикус пытался понять, обладает ли кто-то магическими способностями; увы, судя по всему, распознавать колдунов по внешнему виду так же трудно, как и партизан.

В четверть восьмого, вскоре после того, как последнего из сынов адамовых препроводили в ложу, зазвонил телефон. Уильям справлялся, не желает ли мистер Тернер и его спутники отужинать в столовой вместе со всеми.

– Да, желаем, – ответил Аттикус. – А что, есть какие-то трудности?

– Никаких, мистер Тернер. Так что готовьтесь, а ровно в восемь я за вами зайду.

Аттикус заглянул в гардероб и достал оттуда ладно скроенный черный костюм. Сидел он идеально, как и нашедшиеся там же ботинки. Джордж выбрал себе смокинг, а Летиша вышла из комнаты в изящном вечернем платье молочного цвета. За обедом она поделилась своим намерением стащить фиолетовый «золушкин» наряд и еще несколько понравившихся вещей.

– А что? Все равно ведь убегать, так почему бы не прихватить с собой парочку нарядов?

Однако теперь она глядела не так уверенно – значит, в плане обнаружилась прореха.

– Что случилось? – спросил Аттикус. – Уильям тебя застукал?

– Да нет, платья-то уже в машине, – отмахнулась Летиша. – Загвоздка в другом.

В чем была загвоздка, она рассказать не успела: в коридоре возник дворецкий.

– Мистер Тернер, мистер Берри, добрый вечер. Мисс Дэндридж, очаровательно выглядите. Надеюсь, вы хорошо провели время?

– Да, довольно интересно, – ответил Аттикус. – Должен сказать, вам не обязательно провожать нас в столовую. Думаю, мы и сами в состоянии найти дорогу.

– Безусловно, сэр. Но, по правде говоря, я опасаюсь, что некоторые члены ложи могут… резко повести себя с… незнакомцами. Пока вас не представят официально, будет лучше, если вас буду сопровождать я.

– Проще говоря, вы не хотите, чтобы нас приняли за прислугу?

Уильям ответил все той же улыбкой.

– Ваш столик уже готов. Прошу за мной, мистер Тернер.

Сыны адамовы тем временем толпились в холле, между ними ходили слуги с подносами, предлагая напитки и закуски. Некоторые члены ложи – те, кто постарше – ворчали, мол, почему это их до сих пор не пригласили в столовую, а антенавт из Вашингтона – трясущийся старикан – в голос заявлял, что уж его-то никто не имеет права держать в прихожей, как какого-нибудь мальчишку. При этом он так активно размахивал тростью, что Аттикус про себя окрестил его Престоном Бруксом[16].

С появлением Аттикуса все притихли, однако, в отличие от поселян, прятать глаза нужным не считали. Большинство взглядов были просто любопытствующими, а вот «Престон» умудрился трижды измениться в лице: сначала интерес, потом – при виде Джорджа и Летиши – смятение и наконец возмущение.

– Сразу три?! – проревел он, вскидывая трость. – Откуда три-то?!

Уильям сделал вид, что не услышал выкрика, но при этом встал так, чтобы загородить Аттикуса от Престона. Летиша, проходя мимо, помахала ему ручкой, затем все четверо проскользнули в столовую.

– Мистер Тернер, прошу сюда.

Уильям провел их к столику под красным полотнищем, на котором серебряной нитью было выткано наполовину взошедшее солнце. Столик располагался по центру и как бы отдельно – то ли в знак почета, то ли чтобы выставить гостей на всеобщее обозрение. Двое слуг, дежуривших рядом, пододвинули стулья Джорджу и Летише; Аттикуса усадил сам Уильям. Затем разлили воду и вино, а с кухни принесли первое – суп.

После этого в столовую впустили сынов адамовых. Их рассаживали по двое или по трое, и только Престону достался персональный столик. Некоторые продолжали глазеть на Аттикуса, пока Летиша не начала корчить им рожи. После этого все сосредоточились на еде.

Когда подали салат, в зале появился еще один гость: белый, на вид двадцати с небольшим лет, шатен, костюм с иголочки, почти того же покроя, как и тот, что на Аттикусе. Не привлекая к себе внимания, молодой человек прошел к единственному незанятому столику в самом углу, у входа на кухню. Прочие посвященные не обратили на него внимания, чего нельзя сказать о слугах: не прошло и минуты, как перед ним расставили еду и напитки.

Принесли горячее.

– Если еще не наелись, советую доедать побыстрее, – сказал Аттикус.

– А что такое? – спросил Джордж. – Собираешься улизнуть, не дожидаясь десерта?

– Хочу устроить небольшое представление. Чем закончится – не знаю.

Остальные гости только-только заканчивали с салатом. Дождавшись, пока они, включая Престона, отдадут тарелки и сядут в ожидании горячего, Аттикус встал.

– Прошу прощения! – объявил он и постучал ложкой по стакану с водой. – Минуточку внимания!

Все как один воззрились на него. Многие смотрели с любопытством, хотя были и те, кто не скрывал раздражения оттого, что их оторвали от ужина. Престон потянулся за тростью.

Аттикус обратился к собравшимся:

– Разрешите представиться, меня зовут Аттикус Тернер. Как и все вы, я здесь по приглашению мистера Брейтуайта. Вообще, я приехал в Арпхем найти своего отца, но пока мне это не удалось. Не понимаю, зачем он понадобился мистеру Брейтуайту, и уж тем более, зачем ему понадобился я.

Аттикус ненадолго прервался и посмотрел на искаженные злобой лица, ожидая, что кто-то его перебьет, но все сидели молча и лишь грозно сопели.

– Впрочем, у меня есть гипотеза на этот счет. Очень надеюсь, господа, что вы поможете мне ее проверить. Вы все, насколько я понял, состоите в клубе под названием «Орден Изначального рассвета». У меня в комнате завалялся экземпляр вашего устава, и я полистал его. – Он достал книгу из внутреннего кармана пиджака, помахал ею и, заметив, как нахмурились окружающие, добавил: – Надеюсь, у вас нет запрета по поводу непосвященных. Поверьте, мне известно, как тайные общества любят хранить секреты. Мой отец и дядя – вот он, рядом со мной, кстати, – состоят в масонской ложе Принса Холла, и есть вещи, обсуждать которые с посторонними запрещено.

Кто-нибудь из вас слышал про масонство Принса Холла? Про масонов как таковых, уверен, знают все, но вот Принс Холл – случай особый. Он жил в Бостоне во время Войны за независимость и был аболиционистом[17]. Чтобы вместе со всеми сражаться против короны, он записался в массачусетское ополчение. В местную масонскую ложу его не приняли из-за цвета кожи, поэтому он с другими свободными неграми основал собственную.

– Я был очень расстроен, узнав, что в ваш клуб, согласно уставу, Принса Холла тоже не приняли бы. Заметьте, не удивлен, – добавил Аттикус, обращаясь к Престону, – а всего лишь расстроен. Однако, почитав дальше, я нашел в разделе о членстве одну лазейку – правило, которое имеет наивысший приоритет, а именно: мужчины, состоящие в кровном родстве с Титом Брейтуайтом, автоматически считаются членами Ордена. Не «имеют право вступить», а сразу члены – и точка. Даже прошение подавать не надо.

Конечно, понятие «кровного родства» всегда вызывает массу споров – в вашем уставе тоже несколько страниц посвящены тому, кого считать кровным родственником, а кого – нет. Но в итоге все сводится к тому, что прямой потомок Тита Брейтуайта под это определение подходит. При условии, что таковой сыщется.

Ах да, и самое главное! Представители семейства Брейтуайтов в Ордене на особом счету. Как там было?.. Они не просто «сыны адамовы», а «сыны, превосходящие над всеми». – Аттикус поднял глаза на полотнище. – Превосходящие над всеми. Занятная игра слов… Попросту говоря, Брейтуайты возглавляют ваш клуб. И здесь мы подходим к моей гипотезе. Напрашивается единственный вывод: меня пригласили, потому что я – прямой потомок Тита Брейтуайта, причем последний. Повторюсь, это всего лишь догадка. Однако вы, господа, наверняка знаете, как все обстоит на самом деле, иначе зачем еще вы здесь собрались.

Если все сказанное правда, я мог бы задать прямой вопрос, и вы бы ответили, как обязывают вас ваши же собственные правила. Да, можно было бы сделать так, но за последние пару дней я устал, претерпел немало лишений и хочу поговорить с мистером Брейтуайтом лично. Поэтому поступим следующим образом: как «сын, превосходящий над всеми», я приказываю вам немедленно встать и покинуть столовую. Оставляйте тарелки, бокалы и просто выходите вон в ту дверь и далее – на улицу. Если захотите присесть, пожалуйста, там есть скамейки. Сидеть вы там будете, пока я либо мистер Брейтуайт не позволим вам вернуться. – Господа, это приказ, – подытожил Аттикус.

Повисла тишина. Престон сжал трость так, что костяшки пальцев побелели, и хватал ртом воздух, будто его душат. Остальные, впрочем, выглядели не лучше. Молчание затягивалось, и в голове Аттикуса промелькнула ужасная мысль об ошибке; Джордж с Летишей, сидевшие рядом, тоже напряглись, готовые к тому, что сейчас на них набросятся и разорвут.

Громыхнул отодвигаемый стул. Аттикус обернулся: один из сынов адамовых, побагровев лицом, медленно встал. Затем он коротко кивнул, развернулся и двинулся к двери. Следующими поднялись двое за тем же столиком, затем еще двое – за соседним. Один за другим встали и остальные – даже Престон, только тот не поклонился.

Антенавты выходили в холл, следом потянулись слуги. Уильям пропустил членов ложи, закрыл за ними двери и проследовал в кухню. В столовой остались только Аттикус, Джордж, Летиша и молодой человек за столиком в углу. Из всех белых гостей он единственный явно наслаждался представлением, даже поаплодировал. На руке у него был серебряный перстень.

– Не сомневаюсь, что ты в курсе, – сказал молодой сын адамов, когда Аттикус подошел к нему, – но в уставе также сказано, что «сыном, превосходящим над всеми» является старший из присутствующих в данный момент представителей семейства Брейтуайтов, то есть, в нашем случае, я. У нас с тобой разница год и десять дней. – Он сверкнул зубами. – Впрочем, те недоумки этого не знают, а нарушать правила никто из них не осмелится, даже старый пердун Пендергаст… Тебе, кстати, повезло. Заговори с ним таким тоном обыкновенный негр, он без лишних слов огрел бы его тростью.

– Пусть бы только попробовал, – сказал Аттикус.

Брейтуайт улыбнулся еще шире.

– Меня, кстати, зовут Калеб, – представился он. – Может, присядешь?

Он кивнул, и стул рядом с Аттикусом сам собой выдвинулся. Аттикус моргнул, однако удивления не показал. Садиться тоже не стал, просто оперся на спинку.

– Значит, Калеб. Стало быть, Сэмюэл Брейтуайт – твой отец?

– Верно.

– Но за рулем «даймлера» сидел ты? И это ты похитил моего отца из Чикаго?

– Да, я, – кивнул Калеб. – Мой отец не любит длинных поездок.

– Так при чем здесь мой отец? – спросил Аттикус. – Вам ведь нужен я. Точнее, не вам, а твоему отцу… Почему бы просто не увезти меня?

– Правила есть правила, – ответил Калеб Брейтуайт. – Ты должен был приехать по собственной воле, без принуждения. А если бы я пришел и попросил, ты мог бы не согласиться. Точнее, скорее всего не согласился бы… Но вот отцам отказывать труднее, не так ли?

– Где он?

– В безопасности. И если будешь делать, что велено, с ним ничего не случится.

– Я хочу его увидеть.

– Не сомневаюсь.

Джордж с Летишей встали по бокам от Аттикуса, и Калеб Брейтуайт замолк на полуслове.

– Так-так, спокойно, – сказал он, и Джордж со сдавленным стоном выронил нож для стейка. Тот звонко ударился об пол, а Калеб перевел взгляд на Летишу. Она с вызовом смотрела на него, демонстрируя пустые ладони.

– Я хочу встретиться со своим отцом, – потребовал Аттикус. – Сейчас же.

– Хорошо, но сначала встретимся с моим, – сказал Брейтуайт-младший, не сводя глаз с Летиши.

* * *

В кухне был служебный лифт.

– Извините, только для родни, – сказал Калеб, пропуская Аттикуса внутрь.

– Не волнуйтесь, – успокоил Аттикус Джорджа с Летишей. – Ждите тут, я скоро.

– Советую закончить трапезу. – Калеб нашел глазами дворецкого, который стоял поодаль. – Уильям, поухаживайте за ними. И отправьте кого-нибудь в поселок, пусть приведут Делайлу.

– Будет сделано, сэр.

Лифт поднимался ужасно медленно. Калеб Брейтуайт воспользовался этим, чтобы сообщить еще кое-какие правила.

– Мой отец тактом не отличается и наверняка скажет что-нибудь, за что ему захочется врезать. Так вот, не надо. Бесполезно. У него неприкосновенность.

– Неприкосновенность к кулакам? – спросил Аттикус.

– И к кулакам тоже. Список длинный.

– Тогда, может, я врежу тебе?

Калеб усмехнулся.

– Попробуй.

На третьем этаже двери лифта открылись. Калеб с Аттикусом оказались в небольшой отдельной столовой: стол с одним стулом во главе, на столе – остатки ужина.

Напротив лифта – картина, менее реалистичная, чем портрет в холле. На ней изображен человек в короне и мантии под розовеющим небом. Он царственно простирает руку к бесформенным силуэтам, выходящим из-за деревьев. Самые дальние напоминают аморфные сгустки, но по мере приближения к «царю» у них начинают появляться головы, хвосты, конечности, однако даже тень, что сидит у ног «царя», узнаваема с трудом. Аттикусу показалось, что это собака.

Калеб Брейтуайт подошел к одной из двух дверей, ведущих из комнаты.

– Отец? – позвал он.

Вдалеке что-то грохнуло и будто бы упало. Ненадолго все стихло, потом послышались приближающиеся шаги.

Сэмюэл Брейтуайт не походил ни на чародея, ни на царя – скорее на заработавшегося бухгалтера и – немного – на изобретателя в духе Эдисона. Воротник рубашки расстегнут, рукава закатаны, в руках – тряпка. Появление Аттикуса в хозяйской столовой его не удивило, но и не особенно обрадовало. Впрочем, он никак этого не показал, зато внимательно изучил пришельца.

– Думал, он будет светлее, – молвил Брейтуайт наконец. – Ты уверен, что это тот самый?

– Уверен, – подтвердил Калеб.

– Все гости на улице. С чего бы это?

– Видите ли, сэр. Дело в том…

– Не надо. Уильям позвонил и все рассказал. Как к нему попал наш устав?

– Понятия не имею, сэр, – ответил Калеб. – Их ведь никто не запирал. Может, валялся где-нибудь в доме.

– Валялся… – Брейтуайт-старший, нахмурясь, посмотрел на сына. – А ты что же? Видел же, что он творит, почему не вмешался?

– Я…

– Неважно. И так знаю. – Брейтуайт вздохнул. – Ну что ж… Значит, ты у нас Тернер?

– Для вас – мистер Тернер, – сказал Аттикус.

– Хоть представляешь, какую головную боль ты мне устроил? Эти сыны адамовы невыносимы даже в добром расположении духа, а уж на голодный желудок… И все по твоей милости.

– Весьма сожалею.

– Ты не знаешь, что значит сожалеть. Пока. – Брейтуайт закончил вытирать руки и кинул тряпку на стол. – Итак, мистер Тернер, вам любопытно, зачем вы мне понадобились?

– Да. Наверное, все-таки не за тем, чтобы получить свою долю наследства.

– Верно, – сказал Сэмюэл Брейтуайт. – Ты и есть наследство.

– Чего-чего?

Повторять Брейтуайт-старший не стал, а вместо этого указал на картину.

– Что думаете об этом произведении искусства, мистер Тернер?

– Не знаю, я в этом не особо разбираюсь, – пожал плечами Аттикус.

– Йозеф Таннгаузер, современник и в каком-то смысле единомышленник Тита Брейтуайта, хоть и не член ложи. Умер в тысяча восемьсот первом, в бостонской лечебнице для душевнобольных. Это одна из последних его картин, называется «Бытие, глава вторая, стих девятнадцатый». Текст знаешь?

Аттикус мотнул головой.

– «Господь Бог, – процитировал Брейтуайт, – образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей». В представлении Таннгаузера, акт наречения – это нечто большее, чем навешивание ярлыков. Человек – то есть Адам – непосредственно принимает участие в творении, придавая каждой твари конечный вид и определяя ее место в иерархии природы.

– То есть расставляет всех по своим местам.

– Точно. На заре времен – ненадолго – все стояли на подобающих им местах: сверху Бог, дальше мужчина, женщина и так далее до самой мерзкой ползучей твари. – Он посмотрел на Аттикуса. – А потом, как обычно, вмешалась энтропия. Человека изгнали из Рая, Потоп и Вавилонское столпотворение внесли сумятицу, и когда-то изящная и стройная иерархия распалась, превратившись в клубок племен и народов. Ясное дело, происходило все совсем не так. Только недалекие трактуют Библию буквально. Но как аллегория она и в самом деле весьма удачна.

– Аллегория на энтропию, – подытожил Аттикус.

В уставе действительно немало говорилось про энтропию, историю, развитие и деградацию человеческого общества.

– И тут появляетесь вы со своим Орденом. Ваша цель – вернуть все на круги своя, как было в райском саду, так? С помощью колдовства.

Брейтуайт презрительно поджал губы.

– Какое грубое слово, – сказал он, буравя Аттикуса взглядом. – Так говорят лишь недалекие простолюдины. Мы не волшебники. Мы – ученые, философы. Мы проникаем в суть природы. Природа незыблема. У природы есть законы, – говорил он, выделяя каждую мысль ударом кулака по столу. – Те, кто верит в колдовство, полагают, будто возможно все. Это не так. Нельзя взмахнуть волшебной палочкой и превратить свинец в золото. Так ничего не добьешься.

– А как добьешься?

– Начнем с того, что большинству людей успех не светит в принципе. Природа не подчиняется жалким прихотям самозваных волшебников. – Он снова коснулся стола, но на этот раз медленно провел по дереву пальцами. – И все же в ней есть трещины. Не лазейки в законах – таких, как ты сам понимаешь, не бывает, – а своего рода частные случаи, природные аномалии, которые, обладая достаточным видением, можно обнаружить и обратить себе на пользу. Хотя и тут есть жесткие границы – так, маленькие чудеса, на большее рассчитывать не приходится. И лишь самые выдающиеся натурфилософы способны на что-то поистине значительное.

– Такие, как вы, например.

Брейтуайт, почуяв издевку в словах Аттикуса, начал раздражаться.

– Мой потенциал еще предстоит раскрыть в полной мере. Но даже теперь я куда могущественнее любого из адептов. Имей это в виду.

– А как же Тит Брейтуайт?

– О, это был исключительный случай. Прирожденный гений.

– Допустим. Вот только как все закончилось?

– Плохо, – признал Сэмюэл Брейтуайт. – Спорить с энтропией – опасное занятие, и гений, увы, не спасает от случайностей. Тит Брейтуайт осознавал, на какой риск идет. И все равно решился.

– Да, и сжег дом.

– Пожар – лишь полбеды, – сказал Брейтуайт. – До сих пор никто не знает наверняка, что произошло в ту ночь. Долгое время считалось, что не выжил никто, кроме арпхемца по имени Тобиас Фут. Он утверждал, что перед тем, как обрушиться, усадьба вспыхнула всеми известными и неизвестными в природе цветами. От такого зрелища Фут повредился рассудком и в итоге угодил в ту же лечебницу, что и Йозеф Таннгаузер, где через год умер. Мне в руки попал его дневник. Читать невозможно, но среди бредней есть намеки на то, что выжил еще кто-то – некая «черная женщина», которая убежала в чащу, как только дом вспыхнул.

Впрочем, об этом стало известно много позже. Поначалу случившееся казалось невосполнимой утратой. Погибли лучшие умы Ордена. Те немногие, кто не участвовал в ритуале, были лишь жалкими прихлебателями и после катастрофы разбежались кто куда. Мы лишились огромных массивов тайных знаний, и работа, которую проводил Орден, замерла.

Только в начале этого века моему отцу удалось по крупицам собрать остатки тех знаний и восстановить Орден. С тех пор мы достигли значительных успехов и теперь, полагаю, готовы продолжить тот великий труд, что прервался в тысяча семьсот девяносто пятом. Однако мир тоже не стоял на месте. Орден Изначального рассвета возник, когда эпоха королей только-только начинала уступать эпохе простолюдинов, – и именно страх перед тем, что она сулит, отчасти заставил Тита Брейтуайта пойти на риск. Могу представить, какой ужас он испытал бы, увидев, что творится сейчас, после ста восьмидесяти лет господства простолюдинов. И тем не менее, все это меркнет перед тем, что ждет нас в ближайшие десятилетия. В общем, действовать нужно быстро. Время уходит.

– Звучит, конечно, серьезно, – признался Аттикус. – Но я все еще не понимаю, каким боком это касается меня.

– Ты – один из сынов адамовых, мистер Тернер, – сказал Сэмюэл Брейтуайт. – Подчеркиваю: сынов. Сила истинного философа передается по крови, а Тит Брейтуайт – истинный сын, превосходящий над всеми – был крайне могущественным человеком. Его сила течет и в твоих жилах. Да, разбавленная, да, немного испорченная, но все же сила, и она нам нужна. Орден Изначального рассвета нуждается в тебе.

Аттикус переводил взгляд с Брейтуайта-старшего на сына и обратно, пытаясь разглядеть хоть какой-то намек на то, что все это надувательство, розыгрыш, подстроенный эксцентричным богачом. Самое забавное, впрочем, что он ожидал чего-то подобного. Читая устав, он что-то такое себе представлял. Вот только в голове это звучало не так глупо…

– То есть вы нуждаетесь в магическом негре? – произнес Аттикус.

Брейтуайт не видел ничего смешного.

– Боюсь, ты не до конца осознаешь, в каком положении оказался. И я понимаю причину твоего смятения. Дело в том, что, с одной стороны, ты – потомок самого Тита Брейтуайта, наиболее близкий его родственник по крови. И именно из уважения к благороднейшему предку я так с тобой обращаюсь: пригласил в гости, а не затащил силком; обеспечиваю не просто безопасность, но и удобство, привечаю, кормлю, даже одеваю. Все это ради Тита Брейтуайта. Но вместе с тем, как ты верно отметил, мистер Тернер, ты – негр. И вот этот факт не вызывает у меня ни капли уважения, хоть ради общего дела я и согласен терпеть – даже дома. Однако терпение мое не безгранично, и ты уже начинаешь испытывать его.

Аттикус вовремя вспомнил про неприкосновенность. Тянуло проверить, такая ли уж она безграничная. Но он не забыл, зачем все это затеял, так что приходилось сдерживаться.

– Я хочу видеть отца.

– Допустим, я дам тебе с ним встретиться. Тогда ты перестанешь досаждать другим гостям? Будешь соблюдать приличия?

– Обещаю оставить остальных гостей в покое. При условии, что они оставят в покое меня.

Брейтуайт вновь скривился. На его лице равно читалось негодование и желание поскорее выставить Аттикуса вон.

– Позаботься об этом – приказал он сыну. – И проследи, чтобы он больше ничего не натворил.

– Будет сделано, сэр, – кивнул Калеб Брейтуайт.

– Скажи Уильяму, что я готов к встрече. Пусть забирает всех с лужайки и ведет сюда.

– Будет сделано, сэр.

– А вот этот понадобится нам на завтрашнем ритуале, – сказал Брейтуайт-старший, кивая на Аттикуса. – До тех пор я не желаю ни видеть его, ни узнавать от Уильяма о его очередных выходках. Я понятно выразился?

– Так точно, сэр, – ответил Калеб и с выражением высшей покорности поклонился, прямо как арпхемец.

Правда, заходя в лифт вслед за Аттикусом, он снова ухмылялся.

* * *

Калеб с Аттикусом спустились в холл. Там их ждали Джордж, Летиша, Делла с Уильямом и еще пара слуг – крепких малых, видимо, для того, чтобы никто не вздумал бедокурить. Антенавты уже поднялись к хозяину. Двери в столовую были открыты; там шла уборка.

– Делла отведет тебя к отцу, – сказал Калеб Брейтуайт. – А вы, – он обратился к Джорджу с Летишей, – останетесь в доме. Уильям проводит вас в ваши комнаты. Если, конечно, вы не желаете разделить со мной десерт, – добавил он, с улыбкой глядя на Тишу.

– Спасибо, в другой раз, – ответила в тон ему Летиша и сказала Аттикусу: – Мы будем тебя ждать.

Аттикус кивнул, а Калеб Брейтуайт напомнил:

– Не забывай: натворишь еще что-нибудь, жди последствий.

– Да, уяснил, – ответил Аттикус и обратился к Делле: – Пошли.

Они спустились с холма. Сгущались летние сумерки. Арпхемцы уже разошлись по домам. В окнах зажглись лампы и свечи, а также фонари на мосту. На площади было пусто и темно, свет горел только в мастерской.

Делла поднялась на крыльцо, к ней подбежал спущенный с цепи мастиф.

– Это я, – сказала она, грубо схватила пса за шкирку и оттащила в сторону. Тот отошел в угол и уселся, однако навострил уши и, утробно рыча, неотрывно следил за Аттикусом.

Мастеровой сидел на табурете, прислоненном к столбу в центре помещения. Рядом на верстаке лежала недавно заточенная коса, стояла высокая кружка с чем-то пенным, а на поле, вырезанном в столешнице, были разложены камушки, похожие на шашки.

– Все спокойно? – спросила его Делла, и тот кивнул, пристально разглядывая Аттикуса.

Люк оказался под сундуком в дальнем углу мастерской. Делла открыла его. Аттикус уставился в черный провал, куда уходила крутая деревянная лестница.

– Так, значит, там вы держите моего отца? – Он окинул взглядом обоих поселян.

– Нам приказали, – ответила Делла без тени стыда или раскаяния, затем сняла со стены лампу и подала Аттикусу. – Возьми, пригодится.

– А вы разве не пойдете?

– Он меня недолюбливает, – сказала Делла. – Начинает кидаться всем, что под руку попадет.

– Что ж, и правильно.

Аттикус спустился в подвал. Там, как и в амбаре, было прохладно и сухо, хотя воздух отдавал затхлостью. Лампа выхватывала из темноты деревянные стеллажи, на которых поблескивали длинные шеренги банок с всякого рода соленьями, и разнообразный мусор: колесо без спицы, киянка с отломанной ручкой и прочая, и прочая.

– Пап? – позвал Аттикус.

В дальнем углу подвала что-то зашевелилось.

Аттикус пошел на звук, и под ноги начал попадаться мусор другого рода: засохшие брызги каши, расплющенный огрызок, битое стекло. Вспомнилось: «Начинает кидаться всем, что под руку попадет».

Еще несколько шагов, и показался грубо сколоченный топчан. На матрасе, накинув покрывало на плечи, кто-то сидел. Блеснул металл: левая щиколотка была закована в цепь, которая тянулась к кольцу в стене.

– Пап?

Человек поднял покрасневшие глаза, прикрыл их рукой от света. На ладони виднелись застарелые шрамы. Аттикус поднес лампу к себе, чтобы подсветить лицо.

– Пап, это я.

В глазах отца медленно появилось узнавание, но почти сразу же его сменило другое, до боли знакомое выражение: разочарование вперемешку с отвращением. Аттикус невольно почувствовал, как на него в ответ, будто тошнота, накатывает омерзение.

– Что, прямо так, пап? Серьезно?!

– Двадцать два года, – сказал Монтроуз Тернер. – Двадцать два года ты мне во всем перечишь. И вот единственный раз, когда я не хочу, чтобы ты слушался меня… Что на тебя нашло?

– Хочешь поговорить о годах? Ладно. Сколько лет мама просила тебя бросить эту затею? Почему ты не послушал ее?

Монтроуз, скидывая покрывало, вскочил.

– Мать вспомнил, да? Ну давай, подходи, поговорим!

– Я сюда не драться пришел. – Аттикус посмотрел на цепь, потом снова на отца. – Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке, – огрызнулся Монтроуз, не желая успокаиваться. – Зачем ты вообще сюда приперся?

– Потому что ты позвал. Вот что бы тебе меня не дождаться? Послал письмо, а сам…

Монтроуз снова прикрыл лицо рукой, но не от света, а от вопроса, и отвернулся.

– Это все тот парень. Калеб, – сказал он через мгновение. – Совсем мне голову заморочил.

– То есть загипнотизировал?

– Нет!.. Не знаю, как объяснить. Я сразу понял, что верить ему нельзя, не дурак же я, в самом деле. Стало быть, убеждаю себя, раз я знаю, что это обман, значит, я на шаг впереди. Ну, думаю, буду подыгрывать, пока не докопаюсь до правды… Должен же я был до нее докопаться! Не для себя. Для Доры. Для тебя, в конце концов… В общем, он предложил мне проехаться с ним досюда, и я сказал: «Конечно, давай». – Отец, нахмурясь, посмотрел на цепь. – Конечно, давай. Ага.

– А потом? Он что, привез тебя и запер здесь?

– Нет, это уже папаша. Сперва меня привели в дом. На несколько часов. Дольше они меня дурачить не смогли, да и старик не такой хороший лжец, как его щенок. Или, может, ему просто не хотелось терпеть меня под своей крышей. В общем, как только я с ним увиделся, морок, или как там его, спал. Ну, я и разбушевался. – Монтроуз натянуто улыбнулся, впрочем, улыбка быстро пропала. – В итоге меня отдали крестьянам… Какой сегодня день?

Аттикус задумался.

– Понедельник. Вечер. Ты пропал восемь дней назад.

– Восемь дней? Всего-то?

– Я выехал, как только получил письмо.

Монтроуз покачал головой.

– Да уж. А я думал, месяц еще будешь собираться, а то и вовсе рукой махнешь. Даже молился, чтобы так и было… Двадцать два года, – снова с отвращением процедил он.

– Да-да, это я уже понял. Напомни, после договорим.

Аттикус поставил лампу на пол и тихонько покрался назад к лестнице.

Делла ждала, стоя над люком. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Аттикус ударил ее киянкой в лоб. Глаза девушки сошлись в точку, и она мешком осела на пол. Аттикус тем временем обошел ее, уклонился от кинувшегося в его сторону мастифа и оглушил того киянкой.

Следом вскочил мастеровой, расплескав пиво, поставил кружку и схватил косу. Аттикус отшвырнул киянку и взял стоявшую у стены лопату. Отбив штыком лезвие косы, он ткнул мужчину рукоятью в шею. Мастеровой закашлялся, Аттикус схватил его за волосы, ударил об верстак и, пока тот не пришел в себя, протащил к люку и спустил с лестницы.

Мастиф силился встать, но лапы не слушались. Аттикус ударил его лопатой, потом еще, еще – наконец, тот затих. Аттикус замер, унимая дыхание, и прислушался к звукам снаружи. Где-то залаяла собака, но ближе не подходила и вскоре замолчала.

Аттикус снял у Деллы с пояса кольцо с ключами и нашел болторез.

Мастеровой лежал без сознания у нижней ступеньки. Аттикус перешагнул через него, вернулся к отцу, отдал ему ключи и инструмент. Затем оттащил кузнеца от лестницы и прислонил к полке с банками. Поднялся наверх, взвалил Деллу на спину, спустил и усадил рядом. Монтроуз тем временем уже высвободился. Он подошел, держа в руках лампу, и посветил на своих тюремщиков.

– Следующие двое – мои.

– Да хоть все пятьдесят. А если мы поскорее отсюда не выберемся, то и больше.

– Ты на машине? – спросил Монтроуз.

– Да, на «Вуди».

– Что, и Джордж здесь?

– Вообще-то родне на тебя не плевать. Так что смирись.

Вдвоем они скинули в люк мастифа, опустили крышку и задвинули сундук на место. Задув все светильники, вышли через главную дверь и, прислушиваясь, стали ждать.

– Где Джордж? – прошептал Монтроуз.

– Надеюсь, уже пробрался к машине.

– Надеешься?

– Помолчи. – Аттикус вскинул руку. – Слышишь?

Среди домов к ним ехал автомобиль. Аттикус выглянул из-за крыльца, и его ослепил дальний свет фар.

Вот только это был не «паккард», а «даймлер». Аттикус все не мог поверить своим глазам, а серебристый автомобиль тем временем остановился перед мастерской. Из водительского окна выглянула Летиша.

– Аттикус! – позвала она.

– Ты взял с собой девчонку?! – возмутился Монтроуз.

– Может, по дороге обсудим? – ответил Аттикус.

Они забрались на заднее сиденье. Аттикус сел позади Летиши, Монтроуз – за братом. Джордж обернулся к нему.

– Монтроуз, живой! Как ты?

– Вы взяли с собой девчонку?!

– Здрасте, мистер Тернер! – Летиша, разворачивая автомобиль, весело улыбнулась в зеркало заднего вида. – Неправда, они не хотели меня брать, но мы с Иисусом решили по-своему.

– Как вы выбрались? Без шума? – спросил Аттикус у дяди.

– Надеюсь, что да. – Джордж повертел в руках револьвер. – Закрыли Уильяма у Тиши в ванной, загородили дверь гардеробом, вырвали телефонный провод. Еще заперли дверь в коридор. С Уильямом, правда, был один из тех верзил, так что высадят они ее в два счета, но, по крайней мере, мы выиграли время и покинули усадьбу, не привлекая внимания.

– А почему не на «Вуди»?

– Пришлось оставить, – с грустью ответил Джордж. – Столько лимузинов, ни пройти, ни проехать… Летиша заметила это, когда выходила… прогуляться. А «даймлер» стоял прямо на выезде.

– Ага, и еще ключи в замке, – добавила Летиша, а в голосе слышалось: «дар свыше».

Как ни странно, Аттикус видел преимущества в том, что они уезжают на «даймлере». Ни один местный не станет их останавливать. Даже собаки лаять не будут.

– Эх, «Вуди», конечно, жаль, – вздохнул Джордж. – Ладно, когда доедем до дома, попробую обменять эту на новую.

– Каким же образом? – спросил Монтроуз. – Не подозревал, что у тебя есть связи в преступном мире.

– У меня есть пара знакомых, – вставила Летиша и резко свернула направо к мосту.

На половине поворота двигатель смолк – не чихал, не тарахтел, а просто отключился. Автомобиль по инерции подкатил к мосту и замер. Летиша несколько раз повернула ключ зажигания, но без толку.

– Что за чертовщина? – спросил Монтроуз.

Впереди на мосту на железных крюках висели фонари – пять пар. Нет, уже четыре – самые дальние вдруг погасли. Через мгновение потухли еще два, словно из леса на них накатывала волна темноты. Когда тьма поглотила третью пару фонарей, стало ясно, что эта волна – не обман зрения. Фары «даймлера» по-прежнему светили, но добивали лишь до середины моста, а затем свет как будто обрубало. Дальше – пустота.

Летиша перестала мучить зажигание. Чернота замерла на середине моста, зато становилась гуще, напоминая клубок оживших теней. Аттикус вспомнил картину, висящую у Брейтуайта: «Бытие, глава вторая, стих девятнадцатый». Одно существо так и осталось непоименованным.

– Да чтоб тебя! – проревел Монтроуз, отобрал у Джорджа револьвер и вышел из автомобиля.

– Папа, стой!

Аттикус испугался, как бы отец не отправился воевать с чернотой на мосту, но оказалось, что он пошел в другую сторону.

По дороге от усадьбы неторопливо спускался Калеб Брейтуайт. Он был еще довольно далеко, однако лицо его отчетливо виднелось в темноте, как будто подсвеченное. Калеб улыбался.

Аттикус выругался и открыл дверь, но стоило ему вылезти из автомобиля, как ноги приросли к земле, словно он наступил в цемент, который тут же застыл.

Отец, впрочем, тоже ушел недалеко – всего шагов на пять от «даймлера». Он наклонился вперед, будто боролся с сильным ветром, выставив правую руку перед собой. Ствол револьвера направлен на Брейтуайта, курок взведен, палец на крючке. Но Монтроуз то ли выжидал, то ли почему-то не мог выстрелить.

А Калеб Брейтуайт все приближался, даже не пытаясь уйти с линии выстрела. Аттикус обеими руками ухватил свою застывшую ногу и попытался оторвать ее от земли. Не получилось. Сзади донесся шум: Летиша с Джорджем изнутри стучали в двери «даймлера», но выйти не могли.

Калеб, не прекращая улыбаться, встал прямо перед Монтроузом, упершись в револьвер. Аттикус отчаянно желал про себя, что он попытается отнять оружие и оно случайно выстрелит. Однако Калеб был предельно осторожен. Поставив палец под курок, он медленно выкрутил револьвер из руки Монтроуза.

Брейтуайт откинул барабан, проверил, на месте ли патроны, защелкнул. Снова взвел курок.

– Стой, не надо! – крикнул Аттикус.

Калеб мельком посмотрел на него.

– Я предупреждал.

Затем он приставил револьвер к груди Монтроуза и выстрелил.

* * *

Наступило утро.

Задремавшего у постели отца Аттикуса разбудил крик петуха. Он наклонился к Монтроузу, убедился, что тот еще дышит, затем откинул одеяло. Грудь отца мерно поднималась и опадала.

А раны не было.

Но ведь грянул выстрел, Монтроуз согнулся и повалился на землю! Со всех сторон набежали слуги. Аттикус, объятый гневом, отчаянно отбивался, хоть и не мог двинуться с места, но его быстро скрутили. Всех четверых вернули обратно в усадьбу, в восточное крыло и заперли в сдвоенной комнате. Ноги снова слушались; Аттикус крикнул Джорджу и Летише принести воды и полотенец. Он разорвал на отце рубашку, однако не увидел никаких повреждений: кожа и кости были целы, сердце билось ровно и уверенно.

Невероятно. Брейтуайт стрелял в упор – с такого расстояния промахнуться нельзя. В отчаянии Аттикус перевернул отца сначала на один бок, потом на другой, но так ничего и не нашел. Ни пулевого отверстия, ни следов пороха на рубашке, а кровавые пятна – это от разбитых кулаков самого Аттикуса.

Пока его переносили, Монтроуз открыл глаза и сказал Аттикусу, мол, отстань, я в порядке. Правда, по голосу было совсем непохоже. Он попытался сесть, однако внезапный приступ боли заставил его лечь. Стиснув зубы, он попробовал снова, на этот раз даже встал на ноги, но несуществующая пуля где-то в груди вызвала такую боль, что он потерял сознание. Аттикус вовремя подхватил его и перенес в кровать. Вот тебе и чудеса: отец жив, а встать не может.

Аттикус снова укрыл Монтроуза, тот зашевелился и медленно разлепил глаза.

– Доброе утро, пап. – Хотя Аттикус говорил спокойно, он был готов силой удержать отца, если тот будет порываться встать.

Однако Монтроуз, кажется, сделал выводы из вчерашнего.

– Мне снилась твоя мать, – сказал он.

– И как сон? Хороший?

– По крайней мере, она мне не говорила «я предупреждала». – Монтроуз осторожно повернул голову. – Где Джордж с Летишей?

– В соседней комнате. – Аттикус указал на дверь.

– Они как?

– Тише съездили по лицу, чтобы не брыкалась; будет фингал. Джорджу тоже досталось. В остальном вроде все целы.

Монтроуз посмотрел в другую сторону.

– Окно открыть пытались?

– Мы тебя тут не бросим.

– Пускай хотя бы девчонка сбежит.

– Думаешь, сможешь уговорить Тишу? Хорошо, давай я ее прямо сейчас позову.

– Не надо. Боюсь, уговоры не мой конек. – Он нахмурился. – Хотя бы узнал, для чего ты нужен Брейтуайту?

– В общих чертах, да.

– Он собирается призвать одного из этих, как их, старост. И сонмище шугготов в придачу. А ты для них навроде подношения.

– Рад, что у тебя есть силы шутить. Значит, не так все плохо.

– Поверь, радостного мало. Я прочитал достаточно этих твоих повестей и знаю, чем они чаще всего заканчиваются. Великий маг и его приспешники тоже становятся обедом. Или сходят с ума.

– Как правило, да, – подтвердил Аттикус. – Тем не менее Брейтуайт довольно уверен в себе. Может, он и вправду знает, что делает.

– Папаша – кретин. А вот сыночка я бы поостерегся. Если выпадет возможность спихнуть его в какую-нибудь пропасть, не мешкай.

Прошло полчаса. Монтроуз снова заснул, а вскоре во входной двери повернулся ключ. На пороге стоял Калеб Брейтуайт. Один.

– Ты за мной? – спросил Аттикус тихо, чтобы не разбудить отца.

– Нет. – Брейтуайт словно нехотя шагнул в комнату. – До ритуала еще несколько часов. Они там все спорят, когда именно нужно начинать.

– А от этого что-то зависит?

– Отец думает, что нет, а Пендергаст и еще кто-то провели астрономические расчеты. Результаты не сходятся, но каждый отстаивает их с пеной у рта. Решили обсудить за завтраком. Если в итоге они не переубивают друг друга, то тебя заберут около полудня.

– А ты где в это время будешь? – спросил Аттикус. – Ты что, не участвуешь?

– Нет. Мне приказано убраться отсюда подальше и не возвращаться до конца ритуала.

– Чтобы сохранить род, если что-то опять пойдет не так? Или просто взрослые не хотят, чтобы ты путался у них под ногами?

– Думаю, и то, и другое, – ответил Калеб Брейтуайт. – Так что я зашел попрощаться. И попросить прощения. – Он кивнул на спящего Монтроуза. – Мне правда очень жаль.

– Ну да, ну да, я видел, как ты был расстроен вчера, когда стрелял.

– Я всего лишь выполнял приказ. Я ведь предупреждал…

– Ладно, можешь не распинаться, – сказал Аттикус. – Хочешь загладить вину – увези хотя бы Летишу. Ну и Джорджа, если получится.

– Не могу.

– Они ведь ни при чем, зачем их тут держать? Да и я не стану ничего вытворять, особенно когда папа в таком состоянии.

– Ты – не станешь. Наверное, – допустил Брейтуайт. – А вот Летиша – запросто. Только представь, что она устроит, попытайся я вывезти ее одну, без тебя. К тому же мой отец выразился предельно четко: уезжаю только я.

– Тогда нам больше не о чем говорить.

– Ладно, ухожу.

У двери он обернулся.

– Попрошу принести завтрак.

– Спасибо, я не голоден.

– Зря отказываешься. Поверь, лучше поесть, – сказал Калеб. – Во время ритуала силы тебе пригодятся. К тому же никогда не знаешь, какой завтрак будет последним… Никто не знает.

* * *

К полудню Аттикус был уже собран. Он начистил ботинки, надел брюки и свежую рубашку, даже рукава закатал – к тяжелой работе готов.

Дверь открыл Уильям. Он улыбался, как будто пришел проводить Аттикуса к обеду. Слуги, толпившиеся в коридоре, выглядели менее дружелюбно. У некоторых были синяки и ссадины – напоминание о вчерашнем вечере.

Аттикус в последний раз оглянулся на отца и на стоявших рядом с ним Джорджа и Летишу.

– Не бросайте друг друга. И помолитесь за меня.

Ритуал проводили в большом вытянутом зале посреди третьего этажа. Ни единого окна, только люк в крыше и пять-шесть ярких настенных светильников. Царапины на полу и кое-какие другие признаки подсказывали, что это нечто вроде лаборатории и обыкновенно здесь стоит куча массивной мебели и оборудования. Однако сегодня по случаю ритуала вынесли все, кроме самого необходимого.

Картина складывалась необычная. У правой стены зала стоит одинокая дверь. На раме вырезаны буквы неизвестного алфавита – скорее всего, магические письмена. Сама дверь сделана из черного блестящего материала, а петли и ручка – серебряные. На полу вокруг двери белым мелом с серебряной крошкой начерчен круг. Слева он незамкнут, и оттуда идут две параллельные линии, образовывая узкую дорожку ко второму кругу на противоположном конце комнаты. В нем расположено диковинное устройство: серебряный цилиндр в половину человеческого роста, с навершием из прозрачного хрусталя. Ровно посередине между дверью и цилиндром, точно под люком в потолке, – третий круг. По его окружности написаны другие непонятные буквы, а внутри – большая пятиконечная звезда. Линии изгибаются, как будто под действием магнитного поля. Мысль о магнетизме возникла не случайно: в кругах и дорожках узнавалась электрическая цепь. Принцип ритуала стал немного понятнее. Открывается дверь, и через нее из другой реальности по направлению к цилиндру (видимо, конденсатору) начинает течь некая энергия. Чтобы цепь замкнулась, необходим проводник: его задача – направлять энергию, куда следует… или сгореть, если ее будет слишком много.

– Мне встать сюда, верно? – спросил Аттикус.

– Верно, – ответил Сэмюэл Брейтуайт.

Облаченный в церемониальную мантию, он больше походил на какого-нибудь университетского профессора – не хватало только соответствующего головного убора, – нежели на волшебника. Прочие сыны адамовы, тоже одетые подобным образом, кучковались за цилиндром (а еще оттуда, кстати, было ближе всего к выходу). Уильяма с прислугой отпустили, приказав ждать внизу. Интересно, кому-нибудь пришло в голову убежать подальше в холмы?

– Еще тебе нужно прочесть особые слова, – сказал Брейтуайт.

Он жестом подозвал какого-то антенавта. Тому было явно не по себе; он, дрожа, развернул перед Аттикусом свиток пергамента.

– Как же я прочту, если даже не знаю, на каком языке это написано?

– Это язык Адама. Его все могут прочесть. Надо только вспомнить как.

– Ладно… Что там, за дверью?

– Свет. Изначальный свет творения.

– Изначальный свет творения, – повторил Аттикус. – И что он со мной сделает?

Престон ударил тростью по полу и возвестил:

– Пора!

– Скоро узнаешь, – сказал Брейтуайт. – Давай, становись.

От такого тона Аттикусу снова захотелось как следует съездить Брейтуайту по лицу, но теперь он знал, что ничего не выйдет. К тому же он не мог рисковать жизнью отца, да и Джорджа с Летишей. Чтобы спасти их, требовалось пройти через все это до конца.

Поэтому он шагнул в круг.

– Повернись к двери! – приказал Брейтуайт. – Вытяни руки перед собой.

Аттикус повиновался. Брейтуайт вытащил из-под мантии нож и полоснул ему по ладоням. Лезвие было настолько острым, что кровь полилась раньше, чем Аттикус почувствовал боль.

– Пора! – снова возвестил Престон, а кто-то из антенавтов задул в рог. Низкий, вибрирующий гул отдавался дрожью у Аттикуса в костях.

Капли крови падали на искривленную пентаграмму, дрожали, как шарики ртути, а затем впитывались в нее, а вместе с ними, казалось, и уходили лучи полуденного солнца, которое висело точно над головой. Знак засветился.

Брейтуайт достал откуда-то посеребренный мел и присел. Он добавил штрих к одной из букв, изменив ее на другую, и ноги Аттикуса приросли к полу. Брейтуайт кивнул помощнику, и тот отдал пергамент Аттикусу. Он взял, по-прежнему не понимая, что там написано.

Брейтуайт поднялся, быстро обошел комнату за дверью и оказался по другую сторону круга, в котором стоял Аттикус. Снова задули в рог, Брейтуайт нагнулся и исправил еще одну букву. На Аттикуса, будто водопадом, снизошло понимание. Теперь он мог прочесть слова на пергаменте, даже произносил их про себя. Однако стоило ему попробовать проговорить их вслух, как язык отказывался слушаться, а на губы словно давил чей-то невидимый палец.

– Пора! Пора! – еще раз крикнул Престон. Опять зазвучал рог, а Брейтуайт нанес третий росчерк мелом. Аттикус смог открыть рот.

Он начал говорить, причем краем глаза видел, как Брейтуайт с помощником быстро ретируются к остальным антенавтам. С каждым новым словом помещение вокруг будто истаивало, и в итоге остался только светящийся рисунок на полу да одинокая дверь.

Из-за нее начал пробиваться свет. Такого оттенка Аттикус прежде не видел и не мог описать его словами, однако при этом он казался удивительно знакомым. Свет разгорался все ярче, и тут до Аттикуса начало доходить. Дверная ручка задрожала. Ну, теперь все ясно.

Вскоре после переброски в Корею Аттикус попал на воскресную службу в военном лагере. Их полкового капеллана отправили на гауптвахту – его вместе с еще несколькими неграми обвиняли в том, что он затеял потасовку с белыми солдатами из-за того, что те не пожелали обедать с ними в одной столовой. Капеллан, назначенный на замену, посчитал своим долгом рассказать чернокожим военнослужащим 24-го пехотного полка о важности расовой терпимости.

– Нужно стремиться прожить свою земную жизнь так, как будто вы уже пребываете в раю, – говорил он. – В доме Господнем вы оставите свою бренную оболочку. Там не будет ни рас, ни полов – лишь чистые души, единые во Христе.

Паства, естественно, встретила эту проповедь в штыки, поскольку она явно была рассчитана не на ту аудиторию. В конце концов, это ведь не чернокожие военные противились указу президента Гарри Трумэна о десегрегации, да и не они устроили драку за столовую, что бы там ни утверждали следователи военной полиции. Однако кое-кто из сослуживцев Аттикуса нашел повод придраться и к теологическим умозаключениям капеллана.

– Как так – в раю и без полов? – ворчали рядом. – Какая это, к дьяволу, жизнь, если я перестану быть мужчиной?

Теперь Аттикус знал ответ на этот вопрос и на тот, что задал Сэмюэлу Брейтуайту чуть раньше. Опытный натурфилософ, возможно, еще сумеет выстоять под концентрированным светом творения, Аттикуса же просто расщепит. Он будет лишен всего, что делает его Аттикусом Тернером: перестанет быть не только мужчиной, но и живым существом. Что-то сродни смерти, но не просто забвение, а полное ничто. Изначальное состояние материи, без имени и формы.

Полное ничто. Как ни странно, такой исход пугал гораздо меньше, чем можно было ожидать. Более того, кому-нибудь он мог показаться скорее желанным, нежели кошмарным.

Кому-то, только не Аттикусу. Он был вполне в ладах с собой, что бы ни случалось. Не ладил он, пожалуй, лишь с другими тварями Божьими, и то лишь изредка.

Так что поскольку пустота его не манила и умирать он не собирался, Аттикус отвернул левый рукав и достал спрятанный там обрывок бумаги – анонимную записку, которую ему принесли вместе с завтраком.

«Аттикусу, – было написано на ней, а на обороте: – все меняется. Как представится возможность, прочти это: …», – и три слова на языке Адама.

«Пора», – подумал Аттикус.

Он произнес эти слова, и сияющий рисунок на полу изменился. Круг у двери исчез, а вместе с ним и дорожка. Круг, в котором стоял Аттикус, наоборот, замкнулся, и вовремя. Дверь как раз открывалась.

Аттикуса накрыла спасительная темнота, защищая его от света, который в противном случае развоплотил бы его на месте. Сознание, почувствовав, что темнота – это хорошо, решило его оставить.

В обморок Аттикус падал под истошные вопли сынов адамовых.

* * *

Тьма рассеялась. Аттикус, свернувшись клубком, лежал на полу. Раны на ладонях закрылись, остались едва заметные шрамы. Помимо этого, он был цел и невредим.

Чего не скажешь о помещении. Половицы за пределами защитного круга почернели, стены и потолок покрылись пятнами сажи. Конденсатор и волшебная дверь обуглились и оплавились, в потолке зияла дыра.

А сынов адамовых было уместнее теперь называть «сыновьями Помпеи»: они застыли пепельными статуями в позах, изображавших крайний ужас. Аттикус сделал несколько шагов, и этого хватило, чтобы нарушить хрупкий баланс. Энтропия довершила дело: каждый антенавт превратился в горку белой пыли.

Стараясь в нее не наступать, Аттикус покинул зал.

* * *

Джордж вместе с Летишей и отцом ждали в холле усадьбы, рядом стояли сумки. Все трое напоминали разочарованных туристов, которые собирались выехать из не понравившейся им гостиницы.

– Папа! – крикнул Аттикус. – Ты как? Ожил?

Монтроуз в ответ лишь дернул плечами.

– Буквально несколько минут назад позвонил Уильям и сообщил, что мы свободны, – рассказал за него Джордж. – Когда нас отперли, Монтроуз уже встал и ходил.

– А где Брейтуайт и его Орден? – спросила Летиша. – Они что?..

– Их нет. Совсем, – ответил Аттикус и посмотрел на отца. – Брейтуайт-младший устроил переворот.

– Как чуял, – кивнул Монтроуз.

– И как мы дальше? – спросил Джордж.

Снаружи донесся шум двигателя, и все вышли посмотреть. Из-за дома выехал «паккард», за рулем сидел Уильям. Разбитые стекла заменили, машину начистили и отполировали – теперь она блестела как новенькая.

– Мистер Тернер! – приветливо воскликнул Уильям, выходя им навстречу. – Очень рад, что вы в полном здравии пережили испытание!

– Не поверите, я тоже, – сказал Аттикус. – Здорово вы ее отремонтировали.

– Это все господин Брейтуайт, – сказал Уильям. – Он лично проследил за работой утром перед отъездом. Еще он приносит извинения, что не может вас проводить, и искренне сожалеет о том, через что вам пришлось пройти. Чтобы хотя бы отчасти искупить вину, он преподносит вам и вашему дяде несколько коробок с книгами, а вам, мистер Тернер, – он обратился к Монтроузу, – максимально полную родословную вашей почившей супруги, которую ему удалось собрать. Мисс Дэндридж, я взял на себя смелость заново упаковать отобранные вами платья. Ах да, мистер Берри, отремонтировав ваш автомобиль, господин Брейтуайт внес также одно небольшое усовершенствование. Ему показалось, вы оцените.

– Что за усовершенствование? – спросил Джордж.

– Печать неприкосновенности. С ней вы реже будете попадать в неприятности по дороге. В частности, дорожная полиция будет как бы закрывать на вас глаза.

– Выходит, Джордж может гнать как хочет совершенно безнаказанно? Так, что ли? – спросил Монтроуз.

– Именно, сэр. Признаться, я и сам не знаю, как это работает, но у господина Брейтуайта такая печать на каждом автомобиле. Весьма удобно, когда торопишься – ну, или когда все разрешенные парковочные места заняты.

– А шериф Хант? – спросил Аттикус. – Он тоже как бы закроет на нас глаза?

– В каком-то смысле, да. Насколько мне известно, шериф сейчас занят подбором новых помощников. Он совершенно забыл про вашу давешнюю встречу – и не вспомнит, если вы постараетесь не попадаться ему на глаза. Кстати, когда переедете через мост, на всех развилках держитесь левее. После третьей развилки вы покинете лес и округ Девон, минуя Байдфорд.

– И все? – недоверчиво спросил Аттикус. – Мы просто садимся в машину и едем домой?

– Если только вы не решите поехать куда-нибудь еще, мистер Тернер.

Посмотрев на усадьбу, Уильям поднял руку и щелкнул пальцами. На улицу вышли слуги с багажом.

– А что мистер Брейтуайт? – спросил Джордж, когда все погрузили.

– Что именно вас интересует?

– Думаю, дядя Джордж хочет спросить, каковы дальнейшие планы мистера Брейтуайта, – пояснил Аттикус. – В конце концов, он теперь здесь хозяин.

– Не могу знать, мистер Тернер. Как я сказал вам в первую нашу встречу, я лишь слежу за хозяйством семейства Брейтуайт, но в их дела не вмешиваюсь.

– А я тогда же сказал вам, что, на мой взгляд, вы немало осведомлены об этих самых делах. Взять хотя бы сегодняшнее, как вы выразились, «испытание». Не получи я ту записку, меня бы тут не было.

– О, это целиком замысел господина Брейтуайта, мистер Тернер. Я лишь выполнял указания. – Уильям помолчал. – К моей чести, следует признать, что я вовремя сообразил, кого из господ Брейтуайтов слушаться… Впрочем, это оказалось нетрудно. – Он улыбнулся. – Мне еще предстоит уборка, так что прошу извинить. Аккуратнее на дороге.

Он снова поклонился напоследок и быстро ушел.

Иначе говоря: всем спасибо, все свободны.

– Нет, они неисправимы, – проворчал Монтроуз. – Сначала тиранят, а потом делают вид, будто ничего не произошло. Мол, скажи спасибо, что живой остался.

– Не знаю, как тебя, а меня лично это более чем устраивает, – произнес Джордж.

Он провел рукой по деревянной отделке автомобиля.

– Неприкосновенность, говорите? Ну-ну…

– Надо обязательно проверить, пока едем к Марвину! – сказала Летиша. – Если что, я могу сесть за руль.

– Ну уж нет, – засмеялся Джордж. – Чур я первый!

Летиша с Монтроузом сели спереди. Аттикус втиснулся между багажом и прощальными подарками Брейтуайта, чтобы было удобнее смотреть назад.

Сначала он все глядел на усадьбу, потом, когда пересекли мост и въехали в лес, он всматривался в дорогу: не мелькнет ли где-нибудь за поворотом серебристый корпус. «Даймлер» не появлялся, однако на третьей развилке Аттикус заметил между деревьями большой черный силуэт. Тот постоял немного, потом развернулся и двинулся назад. Что бы это значило? «Прощайте»? «До скорой встречи»?

Еще через милю они проехали щит, гласивший: «Вы покидаете округ Девон».

– Хвала Иисусу, – сказала Летиша.

– Аллилуйя, – добавил Джордж.

– Чтоб им провалиться, – проворчал Монтроуз.

Аттикус хранил молчание. Он смотрел перед собой, стараясь верить, что страна, в которую они въехали, не похожа на ту, которая осталась позади.

Твари на пороге

Ни одна часть данного объекта недвижимости никоим образом не может находиться в пользовании, как прямом, так и косвенном, людей негритянской расы. При этом данное ограничение не препятствует проживанию уборщиков или шоферов в период исполнения ими профессиональных обязанностей в специально отведенных помещениях, в частности, в подвале, гараже, подсобных помещениях либо пристройках для прислуги. <…>

Ни одна часть данного объекта недвижимости не может быть продана, подарена, передана или сдана в аренду людям негритянской расы; также Владелец не имеет права давать разрешение на пользование любой частью данного объекта недвижимости людям негритянской расы, за исключением прислуги, уборщиков или шоферов, нанятых владельцем, как указано выше.

Из ограничительного ковенанта (стандартная форма), составленного Нейтаном Уильямом Макчеснеем из Чикагской комиссии по городскому планированию для Совета по недвижимости города Чикаго, 1927 г.

На исходе лета Летиша все-таки получила воздаяние, которого так долго ждала. На смену июню пришел июль, затем – август; невзгоды, пережитые в Арпхеме, понемногу забылись, и порой начинало казаться, что у Господа не было никаких особых планов на ее счет и что она все выдумала. Или что возможность помочь Аттикусу в спасении отца (и вернуться после этого живой и здоровой) есть награда сама по себе.

Будь оно и вправду так, Летиша приняла бы это безропотно и с благодарностью. Что бы там ни говорил Марвин, Летиша вовсе не полагала, будто Господь ей что-то должен. Наоборот, она знала: пути Его неисповедимы, и ценой за Его дары часто бывает терпение.

В итоге воздаяние превзошло все ее самые смелые ожидания. Правда, в одном она ошиблась: невзгоды только начинались.

* * *

Обналичив чек, Летиша сразу же пошла в турагентство «Безопасные путешествия для негров». Из сотрудников в офисе был только Джордж; он просматривал гранки грядущего осеннего выпуска «Путеводителя». Летиша сразу перешла к делу.

– Покупаешь недвижимость? – спросил Джордж. – Ты что, выиграла в тотализаторе?

– Вроде того. На прошлой неделе мне пришло заказное письмо.

Вообще-то на конверте было написано «Мисс Дэндридж», а поскольку Летиша гостила у Руби, стоило предположить, что письмо все же адресовано сестре. Однако тем утром дома, кроме Летиши, никого не было, да и любопытство взяло верх.

– Писали из адвокатской конторы. На их счет поступили деньги от одного из отцовских деловых партнеров, в уплату старого долга.

«Деловыми партнерами» Уоррена Дэндриджа были такие же картежники, как и он. Суть в том, что отец Летиши и Руби зарабатывал на жизнь игрой в карты: прежде всего, в покер и джин рамми[18], но не гнушался и другими играми, особенно если они сулили выигрыш.

– Я знаю, что вы сейчас скажете…

– Нет, детка, ничего не скажу. Я всегда уважал твоего отца.

– Ага… Хотя подумать все равно подумали. И правильно: мой папа аферистом не был, но вот среди его дружков попадались всякие. Руби хотела сжечь письмо.

– А ты? Нет?

– А я решила разнюхать, что к чему. – Ну и пускай афера, из нее тоже можно извлечь пользу. – Контора оказалась в крутом здании на Ласалль-стрит. Охрана меня даже в фойе не пустила.

Ей сказали воспользоваться служебным лифтом – хороший знак. Недоступность – классический ход афериста, однако нанять белого адвоката, да еще в белом районе, пожалуй, перебор. К тому же едва ли дружки отца были высокого мнения о женской проницательности.

– Адвокат сказал тебе, кто этот деловой партнер? – спросил Джордж.

– Нет. Выяснилось, что тот пожелал остаться неизвестным.

– Подозрительно.

– Еще как. Ну, думаю, сейчас начнет просить деньги, типа залог или аванс. Но ему ничего не было нужно, даже подписи. Я просто показала водительское удостоверение, и он отдал мне чек.

– И на какую же сумму?

– Вы никому не скажете?

– Само собой.

Она назвала цифру.

– Внушительно, – кивнул Джордж. – На такие деньги и впрямь можно купить небольшую квартиру. Если только…

– Ага, если только они настоящие. Ничего, скоро узнаем. Впрочем, я пришла к вам не совсем поэтому. Мне не нужна квартира.

– А что? Дом?

Летиша замялась, ища слова, чтобы правильно описать мечту.

– Свое место, – сказала она наконец. – Чтобы там жили мы с Руби, а не сидели друг у друга на голове, как сейчас, и чтобы там была комната для Марвина, если он вдруг заедет погостить, и еще свободные комнаты для жильцов…

Джордж не сдержал улыбки.

– То есть ты хочешь сдавать комнаты внаем?

– Знаю, не самое уважаемое занятие, но да, что-то в этом духе. – Летиша оценивающе оглядела офис турагентства. – А может, и дело свое открою…

– Что ж, твои стремления похвальны. Увы, даже если денег хватит на первый взнос за подобное «место», ни один банк не оформит тебе ипотеку, ты ведь знаешь.

Летиша кивнула. Банки не желали вкладываться в кварталы, в которых жили или которые могли заселить цветные, поэтому у негров практически не было шансов оформить ипотеку. Покупая жилье, многим приходилось подписывать договоры рассрочки. По сути, та же ипотека, с той лишь разницей, что до погашения всей суммы собственность тебе не принадлежала, и если ты не выплачивал в срок хоть какую-то часть, даже самую последнюю, сделка расторгалась: тебя выселяли, а все вложенные средства «сгорали». Зато подобный договор мог оформить кто угодно, да и продавцы с охотой соглашались на такой вариант, особенно если чувствовали, что покупатель не сможет выплатить всю сумму. Так можно собрать задатки по много раз за одну и ту же недвижимость.

– И это не все. Дальше нужно найти место, – продолжал Джордж. – Полагаю, ты уже сама ознакомилась с ситуацией на рынке жилья и знаешь, что там творится.

– Да, я пораскинула мозгами и, скорее всего, попробую стать первопроходцем.

– Ты хочешь купить жилье в белом районе?!

– Вы ведь знакомы с теми, кому это удавалось? Как их… мистер и миссис Пауэлл? Вы же помогли им поселиться в Ист-Вудлоне, когда там не было практически ни одного темнокожего? Разве нет?

– Ну да, – нехотя признал Джордж. – Но история Альберта и Теи больше поучительная, чем образец для подражания…

– Так расскажите, – попросила Летиша. – Как вы это провернули, а?

– Хорошо. Это было шесть лет назад, сразу после того, как Верховный суд постановил, что ограничительные ковенанты по расовому признаку противоречат конституции. Альберт с Теей накопили достаточно денег и уже давно мечтали купить собственный дом, так что восприняли это как сигнал к действию. Тогда-то Альберт и обратился ко мне с вопросом, не знаю ли я какого-нибудь надежного посредника по делам недвижимости.

Одного они не учли: суть постановления заключалась в том, что такие ковенанты не имеют законной силы, однако домовладельцы все равно имеют право их придерживаться. Причем белые, если только их положение не совсем бедственное, нипочем не стали бы продавать жилье цветным, ведь так можно растерять всех друзей. То есть Альберту был нужен не просто посредник, а еще и подставное лицо для совершения сделки.

– Чтобы через него купить дом? И что, его надо было нанимать за деньги?

– Да, обычно делают так, – подтвердил Джордж. – Альберту повезло: его сестра как раз вышла замуж за белого. За еврея, конечно, – но он еще не совсем ассимилировался и мог сойти за немца-лютеранина. Таким образом, зять Альберта взял их с Теей деньги и купил этот дом. По договоренности, как только сделка заключена, собственность переписывают на Пауэллов.

Дальше надо было заселиться, и это тоже далеко не так просто. Даже при поддержке Верховного суда Альберт и Тея боялись, что новые соседи воспрепятствуют их переезду. Поэтому они устроили все тайно: сходили в церковь в субботу вечером, попросили защиты у святого Иуды Фаддея[19], а вещи перевозили на следующее утро, пока остальные жители района сами были в церквях. Разгрузив фургон, Альберт позвонил в местный полицейский участок и сообщил, что на их территории теперь будет проживать негритянская семья, которой, вероятно, потребуется защита.

Полицейские, естественно, тут же оповестили весь район. И к утру понедельника, когда Альберт с Теей отправились на работу, почти перед каждым домом в округе стояла табличка: «ПОШЛИ ВОН – ЭТО РАЙОН ДЛЯ БЕЛЫХ!»

Это было в понедельник. Во вторник вечером неизвестный кирпичом разбил окно в передней гостиной. Альберт снова позвонил в полицию. Те опять ничего не предприняли. Тогда он обратился в НАСПЦН и городскую Комиссию по общественным отношениям. Я тоже сделал несколько звонков. В результате полицейских обязали вести у их дома круглосуточное дежурство. Помогло ли это – вопрос: только за первый год против Пауэллов было совершено тридцать девять актов вандализма, в том числе два поджога. Собаку Альберта отравили. И конечно, едва они с Теей выходили на улицу, в их сторону тут же выкрикивали всякие оскорбления.

Летиша кивнула. Она понимала, к чему клонит Джордж, но свой вывод тоже сделала:

– Тем не менее дом остался у них, верно?

– Да, верно, – кивнул Джордж. – Только Альберт от постоянного недосыпа до срока поседел, а Тея перенесла сердечный приступ. А так – да, дом остался у них… – Он покачал головой. – Я смотрю, ты не передумала?

– Мистер Берри, я не верю, что Господь ниспослал мне эту возможность, не желая, чтобы я ею воспользовалась.

– А как к этому относятся Марвин и Руби?

В письме было прямым текстом сказано, что чек предназначался дочерям Уоррена Дэндриджа. Следовательно, Марвина можно вообще не спрашивать, а что до Руби…

– О, они только за, – уверенно сказала Летиша.

* * *

Надпись на стеклянной двери гласила: «Харолд Бейли, риелтист» – то есть чернокожий посредник по сделкам с недвижимостью (не путать с риелтором, членом Национальной ассоциации риелторов США, куда негров не принимали). Рядом висели наклейки, уведомлявшие, что мистер Бейли является также членом масонской ложи Принса Холла и Ордена Лосей[20].

Летиша вместе с Руби ждала в коридоре, у запертых дверей, борясь с раздражением.

Со стороны трудно было догадаться, что они сестры. Летиша – стройная, не очень темная, лицом в отца. Руби же – фигуристая и совсем черная, вылитая мама в юности, только безвольная. Впрочем, ее податливость имела свои пределы, и порой внутри нее, как подводный вулкан, просыпался подлинный мамин характер. Хитрость состояла в том, чтобы добиться желаемого и убежать, пока не попал под раздачу. Сейчас Летише удалось склонить сестру на свою сторону, но если сегодняшнюю встречу с посредником придется переносить, она может и передумать.

– Блин, ну договорились же в девять…

– Я, между прочим, обещала миссис Паркер, что приду посидеть с Клэрис к половине двенадцатого, – сказала Руби. – А еще очень хотела успеть в подвальчик братьев Мэндел, прикупить себе новые туфли для обслуживания банкетов.

– И зачем тебе еще одна работа? Не понимаю. У нас теперь есть…

– Не понимает она! Конечно, куда тебе? Сначала хотя бы на одной сумей задержаться.

– А вот и сумею! У меня теперь будет постоянная работа, притом очень надежная! Так-то.

– Ну да, ну да, большая хозяйка с тихой улочки, пара пустяков. – Руби вздохнула. – Знаешь, еще не поздно пожертвовать деньги церкви.

– Руби, ты что?! – ужаснулась Летиша. – Ты всем разболтала? Признавайся!

– Да не бойся ты, тетушка Толстосум[21], никому я ничего не рассказывала.

– Вот и не надо. Папа оставил эти деньги нам, понимаешь? Нам.

Руби фыркнула.

– Как будто тебя заботит, что там хотел папа.

– Заботит! И о тебе я тоже забочусь. – Сестра снова фыркнула. – Неужели ты хочешь остаток жизни ютиться в той комнатушке?

– Конечно, нет. Но…

– Вот! А что толку от твоих ста трех работ? Ты хоть раз видела такие деньжищи?

– Ни разу. И именно поэтому чую, что здесь какой-то подвох.

В дальнем конце коридора открылась дверь. Сестры обернулись: оттуда на них смотрел белый мужчина.

– Мисс Дэндридж? – спросил он.

– Это я, – отозвалась Летиша. Руби нахмурилась, и она поспешила добавить: – Точнее, мы.

– Очень приятно. Джон Арчибальд, друг мистера Бейли. Он просил передать, что не сможет сегодня уделить вам время…

– Ну вот…

– …а также рассказал о вашем деле. Если хотите, с радостью им займусь.

Он вышел в коридор, и Летиша быстро заглянула в его кабинет. На стекле задом наперед было написано: «Риелтор». Мистер Арчибальд истолковал заминку по-своему.

– Конечно, если вы предпочли бы работать с мистером Бейли…

Руби потянула Летишу за руку, мол, пошли отсюда. Но когда у нее снова выдастся свободное время? Через неделю? Слишком долго!

– А вы с мистером Бейли – так, приятели, или?.. – спросила Летиша.

– Партнеры, – сказал Арчибальд. – «Молчаливые» партнеры.

* * *

– Да это же все белые районы!

– Так и есть, – сказал мистер Арчибальд. – Хэл говорил, что вас интересуют именно они.

– А мне почему никто не сказал?

Руби сурово воззрилась на сестренку. Та сосредоточенно листала страницы в папке, которую ей предложил риелтор.

– Я что-то не очень понимаю… – Летиша ткнула в разворот. – Взять вот эти два дома: участки почти одного размера, метраж тоже. А первый в разы дешевле. Почему?

– Все зависит от местоположения, – объяснил мистер Арчибальд.

– Так они на одной улице.

– Зато в разных микрорайонах. Первый дом находится целиком в белом квартале. Думаю, не мне вам рассказывать, как трудно первым темнокожим, въезжающим в такой район…

– Нет, нам трудности не нужны. Совсем не нужны, – встряла Руби.

– …и поэтому продавец – инвестор и наш с Хэлом хороший знакомый – согласился на так называемую «скидку для первопроходцев». После первой сделки все станет гораздо проще, и, соответственно, цены будут расти, как видно из второго варианта. Потом наступит переломный момент, все больше людей начнут переезжать, и через год-два в таком квартале будут жить только темнокожие.

– А значит, больше новых клиентов для вас, – сделала вывод Летиша.

– Не только. Для мистера Бейли тоже, – поправил ее Арчибальд. – И к тому же новые дома для достойных негритянских семей.

Летиша кивнула.

– Справедливо.

Конечно, ни о какой справедливости речи не было, но не срываться же на человеке, чьими услугами собираешься воспользоваться. Главная беда заключалась в другом: даже с такой «скидкой» денег едва ли хватало – и как бы мистер Арчибальд ни корчил из себя честного дельца, Летиша нисколько не сомневалась, что риелтор с радостью подпишет с ней договор на дом, за который она в итоге не сможет расплатиться.

Она перевернула страницу.

– Чего?!. Нет, такого точно не бывает, – проговорила Летиша, снова и снова перечитывая объявление. – Это ведь опечатка, да?

Мистер Арчибальд наклонился посмотреть, что она имеет в виду.

– Ах, вы про этот, – сказал он. – Это дом Уинтропов.

– Чей-чей дом? – переспросила Летиша.

* * *

– Он страшный, – сказала Руби.

– Потому что не наш. Будет наш, сразу станет красивым, – ответила Летиша. – Это как с детьми.

Был полдень воскресенья, со встречи с риелтором прошла неделя. Сестры, прямиком из церкви, не переодеваясь, приехали к угловатому сооружению, кирпичный фасад которого настойчиво навевал воспоминания о школе. Однако Летишу больше волновало, каково оно внутри. С улицы был виден стеклянный купол: под ним, если верить объявлению, находился двухэтажный атриум, из которого выходило четырнадцать комнат. Четырнадцать! Летиша с братом и сестрой росла в двухкомнатной квартире, а санузел был общий, причем один на несколько этажей.

К дому Уинтропов примыкал заброшенный паб и заросший сквер, мимо шла двухполосная улочка. По другую ее сторону стояли отдельные домики, где жили сплошь белые семьи. На крыльце дома напротив сидела женщина. Поначалу она смотрела на двух негритянок с настороженностью, а когда те остановились, тут же превратилась в коршуна.

– А еще отсюда далеко до работы, – жаловалась Руби.

– Не без этого, зато представь: приходишь домой, устраиваешься поудобнее и расслабляешься.

– Я и у себя могу так сделать.

– Так здесь-то лучше, – продолжала настаивать Летиша.

Она снова посмотрела наверх, и в этот раз ей в глаза бросился изъеденный ржавчиной стул, примостившийся на углу крыши.

– Ух ты, оттуда, наверное, здоровский вид! Небось и озеро видно, а?

Она с улыбкой обернулась и наткнулась на враждебный взгляд женщины из дома напротив.

– Вид-то, может, и хороший… – Руби тоже украдкой посмотрела на другую сторону улицы. – Уверена, здесь мы сможем расслабиться как следует.

* * *

Мистер Арчибальд задержался на несколько минут. Приподняв шляпу в знак приветствия кипящей от злости соседке напротив, он подтолкнул Летишу с Руби в дом.

В лучах света, проникавших через стеклянный купол на выложенный черно-белой плиткой пол, кружились пылинки. За арочными проходами справа и слева, как сказал Арчибальд, находились столовая и гостиная. Поскольку мебели не было, приходилось верить ему на слово. Вдоль правой стены атриума шла лестница, ведущая на галерею второго этажа. И сверху, и снизу располагались двери.

В центре атриума, внутри приподнятого мраморного кольца, стояла некая фигура, накрытая полотном. В объявлении упоминалось про фонтан, однако Летише и в голову не пришло, что он окажется внутри.

– Можно? – спросила она.

– Пожалуйста, – сказал Арчибальд.

Летиша ухватилась за край полотна и потянула. Ее глазам предстало обнаженное божество, отлитое из бронзы.

– Господи… – проговорила Руби.

Волосы бронзового изваяния были уложены в высокую прическу и убраны под тиару в форме полумесяца. В обеих руках оно сжимало по массивному факелу; пламя, тоже металлическое, поднималось выше плеч. Между обнаженных грудей висел мастер-ключ. У ног стояла корзина с шипящими змеями; их медные тела уходили в недра фонтана.

– Геката, – подсказал Арчибальд. – Богиня луны у древних греков.

– Почему-то я так и подумала, – сказала Летиша, зайдя к статуе с тыла.

Вместо затылка у Гекаты было еще два лица, что делало ее похожей на персонажа цирка уродцев, а за пятками неприятно сгрудились жабы. В их рты, как и у змей, были вделаны разбрызгиватели.

– Это надо убрать.

– Я, конечно, могу поговорить с продавцом, – сказал Арчибальд, – но, как я объяснял вчера, согласно условиям договора купли-продажи…

– Да-да, я помню, не бойтесь.

Поскольку до выплаты всей суммы дом формально ей не принадлежит, любые «значительные конструктивные изменения» необходимо согласовывать с продавцом.

– Так я точно не могу поговорить с ним сама?

– Увы, нет.

В объявлении говорилось, что дом Уинтропов принадлежит риелторскому агентству «Полумрак», владеет которым, судя по всему, тот самый «хороший знакомый», а то и мистер Арчибальд собственной персоной. Как бы то ни было, общаться можно только через него.

– Не сомневайтесь, ваши претензии я сообщу.

– Уж сделайте милость. – Летиша шмыгнула носом. – Мы ведь хотим сдавать жилье семьям с детьми, к тому же среди наших много верующих. Им такое не понравится. Совсем не понравится.

Безусловно, неграм из чикагского Саутсайда приходилось мириться и с большими неудобствами, нежели непристойная языческая статуя, лишь бы иметь крышу над головой. Но зачем мириться, если можно убрать, да и самой Летише не улыбалось каждый день наблюдать эти, кхм, лунные полушария.

Дальше ее заинтересовали темные проемы на каждом этаже, один под другим, оба перекрыты складными воротами.

– А тут что? Лифт?

– Да, – подтвердил Арчибальд и пояснил: – Хайрам Уинтроп, по чьему заказу строился дом, включил его в проект для супруги. Она болела полиомиелитом.

– Руби, слыхала? Полиомиелитом. Прямо как Марвин.

– Марвин преспокойно пользуется лестницей, – отозвалась сестра.

– Разные же случаи бывают. Думаю, жильцы на такое слетятся.

Особенно старики. Старики – вообще клад. Тихие. Сговорчивые. Вовремя платят.

– Лифт нуждается в починке, – заметил Арчибальд, и по вкрадчивости его тона сразу стало ясно, кому предстоит этим заниматься.

Руби фыркнула.

– Ну разумеется. Что еще здесь не так?

– Нужно посмотреть проводку. Сейчас электричество отключено, однако предыдущий владелец отмечал, что постоянно выбивает пробки. Кроме того…

– Нет, я спросила, что здесь не так? – Она, сощурившись, пригвоздила риелтора к полу, в глазах начинал клокотать вулкан. – Такой большой дом буквально задарма, и вы отдаете его нам? Тут дело явно не в пробках. Что вы от нас утаиваете?

Мистер Арчибальд замялся. По лицу было видно: он ждал этого вопроса и даже рад, что клиенты сами затронули тему. И все же ответить с ходу не мог.

Выручила Летиша:

– Все просто. Тут привидения.

– Чего? – спросила Руби.

– Это дом с привидениями. А как еще? – Летиша посмотрела на Арчибальда; тот промолчал, то есть все равно что сказал «да». – Ну, и кто же тут обитает? Миссис Уинтроп? Каждую ночь катается в своем кресле по коридорам?

– Да не знаю я! Понимаете…

– Минуточку, – перебила его Руби. – Так это правда?!

– Ничего конкретного, только слухи. – Арчибальд поднял два пальца: «слово скаута». – Сам я ни с чем подобным тут не сталкивался, да и не собираюсь. Но врать не буду, предыдущие владельцы отмечали некоторые… случаи. Всякие стуки по ночам, толчки. Нескольких последних покупателей это отпугнуло.

– И когда вы собирались сообщить нам эту замечательную подробность?

– Боже упаси, мисс Дэндридж, у меня и в мыслях не было что-то от вас утаивать. Просто я, как человек рациональный, не верю…

– Ничего страшного, проехали, – сказала Летиша. – Мы с сестрой не боимся всяких там мертвецов.

– Летиша!

– И все же, раз такое дело, может, продавец еще скинет цену?

– Летиша! – повысила голос Руби.

– Руби! – в тон ей ответила Летиша. – Здесь есть лифт!

* * *

Первой на новоселье приехала Ипполита, супруга Джорджа. Она была за рулем своего «бьюика», рядом сидел Хорас, а на крышу они привязали подержанную кровать.

Лифт еще не сделали, и затаскивать кровать в комнату, которую Летиша определила для себя, пришлось по лестнице. Один край несли Летиша с Хорасом, а другой – Ипполита, как самая рослая. В комнате уже лежали пружинный блок, матрас и постельное белье. Когда все собрали, Летиша сделала шаг назад и глубоко вдохнула, боясь, что сон вот-вот закончится и она проснется в квартире у Руби. Дом мечты, однако, никуда не делся. Она выдохнула и засмеялась, затем обратилась к Ипполите:

– Ну что, пойдемте! Устрою вам экскурсию.

Вышли на галерею. Хорас уже спустился и пытался заглянуть под полотно, которым была накрыта Геката.

– Берегись! – предупредила Летиша; паренек аж подскочил. – Не то ослепнешь! – Она снова засмеялась. – Давай, иди сюда, покажу кое-что. Вам с мамой точно понравится.

Она отвела Ипполиту с Хорасом в комнату в юго-западном углу второго этажа. По проекту это, скорее всего, был рабочий кабинет, в пользу чего говорил стенной книжный шкаф, но Летиша хотела сделать из него дополнительную сдаваемую спальню. Впрочем, пока что комнату занимала гигантская игрушка, прихоть богатея.

Арчибальд назвал эту штуковину «оррерий», то есть модель солнечной системы. Только система именно не Солнечная, а какой-то другой звезды. Два светила в виде золотой и серебряной сфер были закреплены на центральном валу. Вокруг них на латунных стержнях разной длины держались одиннадцать планет, некоторые даже со своими спутниками, а также комета – молочного цвета кусок кварца. Вся эта роскошь опиралась на приземистый металлический столик со стеклянной крышкой, сквозь которую виднелся сложный шестереночный механизм.

– Ого! – выдохнул Хорас.

Ипполита промолчала, но глаза у нее загорелись, как и у сына. Она наклонилась рассмотреть одну из планет покрупнее: это был стеклянный шар, заполненный подкрашенной жидкостью, с разводами и завихрениями, как в атмосфере Юпитера.

– Говорила же, что понравится. А еще это чудо двигается. Хорас, залезь под стол и щелкни вон тем переключателем.

Дважды просить мальчика не понадобилось. Оррерий пришел в движение. Светила обращались вокруг центра, латунные стержни тоже крутились. Механизм громко щелкал и тикал, однако планеты шли плавно. А если смотреть под определенным углом, то казалось, что они летят сами по себе, без опоры.

Летиша краем глаза взглянула на Ипполиту. В эту минуту супруга Джорджа напоминала великорослого ребенка на утро Рождества.

– Нравится? Забирайте.

– Еще как! – крикнул Хорас.

– Ну нет… – возразила Ипполита, хотя в глазах все равно читалось «ах, если бы…».

– Я бы продала его в антикварную лавку, но нельзя, так как это не моя собственность, – объяснила Летиша. – Однако дарить договор не запрещает. К тому же я уверена, что вам он нужнее, чем мне.

– Мама! Ну пожалуйста…

– И куда мы его поставим?

– В мою комнату!

– Да, конечно, если вынесем оттуда кровать. Спать-то ты где будешь?

– На полу!

Он с готовностью лег на паркет, и планеты кружились у него над головой.

– Фотографии тоже забирайте, – продолжила Летиша.

На стене напротив книжного шкафа висели фотографические пластины со снимками звездных скоплений.

Ипполита подошла рассмотреть поближе.

– Странно. Не узнаю ни одного созвездия.

Она с любопытством вглядывалась в изображение спиральной галактики с подписью: «Тонущий осьминог».

– Ты знаешь, где они были сделаны?

Летиша пожала плечами.

Хорас тем временем вскочил и заглянул в узкую дверку за шкафом.

– А там что?

– Лестница на крышу. Только ты не ходи! – сказала Летиша, потом снова обратилась к Ипполите: – Я, между прочим, серьезно. Забирайте. Поставите у себя на крыше.

– Да как его туда поднять, ты хоть представляешь? – со смехом сказала Ипполита. – Такую махину даже из комнаты не вынесешь, нужно разбирать.

– Я могу! – поднял руку Хорас. – Я могу разобрать! А потом заново соберу! А еще…

С грохотом захлопнулась дверь в коридор. Хорас подскочил, Ипполита тоже дернулась. Только Летиша была спокойна и невозмутима – по крайней мере, внешне.

– Сквозняк, – сказала она. – Старый дом, что поделать.

* * *

Постепенно подтягивались остальные гости. Одни привезли в подарок мебель, другие – еду и напитки, чтобы отметить новоселье. Древ Хокинс, вышибала из «Денмарк Весси», привел еще троих таких же верзил, как он сам. Парни приехали на ржавом «кадиллаке» с прогоревшим глушителем, так что об их приезде знала вся округа. Договорились, что в конце гулянки они тихонько выйдут через заднюю дверь, а машину оставят, мол, чтобы соседи видели, с кем, в случае чего, им придется иметь дело.

К ночи набилось пятьдесят с лишним человек – столько народу в доме Уинтропов не собиралось вот уже много лет, а возможно, что и никогда. Летиша пошла проверить стол, накрытый в столовой, и задержалась там поговорить с отцом Аттикуса – он, кстати, подарил на новоселье двустволку и коробку патронов.

– Три человека, – сказал Монтроуз, ткнув в семейный портрет над камином в столовой: на нем был изображен Хайрам Уинтроп, его супруга и паренек – примерно ровесник Хораса. – Все это городилось для троих человек.

– Точнее, для двоих, – поправила Летиша. – Я кое-что раскопала. Оказывается, миссис Уинтроп умерла незадолго до того, как они должны были сюда въехать. Так что тут жил только муж с сыном. Ну и прислуга, само собой.

Комнаты для прислуги располагались в цокольном этаже, под кухней и прачечной.

– А как он сколотил такое состояние, узнала?

– Его предки владели текстильными фабриками на востоке. Впрочем, старина Хайрам больше был настроен не преумножать семейное богатство, а тратить.

– Текстильные фабрики, – проворчал Монтроуз. – Хлопок, стало быть.

– И вон оно как все в итоге обернулось. Правда забавно?

В атриуме Древ с другими вышибалами играли на музыкальных инструментах. Гости танцевали – по крайней мере, пытались: квартет постоянно сбивался. Народ разочарованно гудел, однако никто не ругался.

Летиша подошла к Чарли Бойду; тот сидел на краю фонтана. Геката стояла закутанная в полотно на манер тоги, а на один из факелов кто-то повесил флажок «Говардских бизонов».

– Да что с ними такое? – спросила Летиша. – Обычно они так не лажают.

Чарли пожал плечами.

– Наверное, устали парни. Все-таки не первая вечеринка за сегодня. Хотя Древ божится, что их сбивает какая-то дрожь.

– Дрожь?

– Из-под пола. – Чарли изобразил недовольного соседа снизу. – У тебя, случаем, нет жильцов в подвале?

– Пока нет. Но если тебе интересно, там есть добротные двухъярусные койки.

– Спасибо, в подвале я уже живу. Вот сдала бы ты мне какую-нибудь спальню наверху…

– Обсудим при случае, – пообещала Летиша. – Тебе, кстати, Аттикус не попадался?

– Попадался. По-моему, собирался залезть на крышу.

Выключатель в комнате с оррерием не работал, но и в свете из коридора было видно, что дверь на крышу открыта. Летиша аккуратно обошла игрушку, чтобы ненароком не задеть, и тут ей показалось, что в шаре с жидкостью плавает нечто крохотное и многоногое. Присмотрелась повнимательнее. Нет, все-таки показалось.

Трубы на крыше окружали стеклянный купол на манер стоунхенджа. Аттикус сидел на стуле на дальнем конце спиной к Летише. Она уже хотела было окликнуть его, как вдруг перед ней предстал очередной морок: будто на стуле сидит кто-то с бледной шеей и черными, зачесанными назад волосами.

Человек обернулся. Аттикус.

– О, это ты, – сказал он с улыбкой. – Я уже говорил, что ты сегодня просто красавица?

В ответ Летиша крутанулась, сверкая платьем в лунном свете. Тут же вспомнилось, откуда оно ей досталось. Улыбка на лице Аттикуса померкла: он тоже вспомнил.

Летиша подошла к нему. У соседей напротив была своя вечеринка. Отец Летиши как-то описал праздники у белых: «Музыка хуже, напитков больше, вот и все».

– Ведут себя вроде пристойно, – сообщил Аттикус. – Недавно какие-то парни выходили на лужайку, хотели испепелить взглядом «кадиллак» Древа. Не получилось, и они убрались восвояси. Сегодня, думаю, проблем не будет. Вот завтра…

– Я не боюсь, – машинально отозвалась Летиша.

– А Руби боится. И ее можно понять.

– Это она тебе сказала? Когда же?

– Встретил ее на улице несколько дней назад. Летиша, послушай. Это, конечно, не мое дело…

– Правильно, не твое, – отрезала она. – Если ты так за нас волнуешься, как вышло, что ты обо всем узнал от Руби, к тому же на улице? Сколько уже прошло с той истории? Три месяца! А сколько раз ты за это время позвонил или зашел поинтересоваться, как мои дела? А?

– Ты права, я вел себя как свинья, – кивнул Аттикус. – Просто думал, что будет безопаснее, если я буду держаться от тебя подальше. Пока не станет ясно, что все на самом деле кончилось.

– Да поняла я… Но тебе не пришло в голову сначала спросить, нужна ли мне такая защита? Хотя бы это я заслужила?

Аттикус не нашел ответа, поэтому, отвернувшись, притворился, что смотрит в ночное небо, на опознавательные огни пролетающего самолета. Они помолчали.

– Слышала, ты теперь работаешь на Джорджа?

– Не сказал бы. Так, выполняю разные поручения, в основном для «Путеводителя». Езжу, проверяю рекомендации.

– Как Ипполита?

– Не совсем. Тетя Ипполита сама выбирает, куда ей поехать. Мне Джордж вручает список адресов и оплачивает бензин и прочие расходы.

– И чем это отличается от работы?

– Ну, папа вот говорит, что это несерьезно. Все пристает, чтобы я бросил маяться дурью, а воспользовался армейской льготой и поступил в колледж. Он, безусловно, прав, но… Не знаю, не могу. Сдается мне, что-то еще будет.

– Ясно. Если тебе вдруг нужна еще подработка, то мне бы очень пригодился кто-нибудь рукастый. Ты в лифтах разбираешься?

– Это больше по папиной части. Лучше с ним поговори.

– Я говорю с тобой. Платить нечем, зато ты можешь жить и питаться тут бесплатно между своими поездками. Съедешь, наконец, от отца. Если хочешь, конечно.

Аттикус взвесил это предложение.

– То есть буду у тебя кем-то вроде мастера по вызову? Ну и пугала для соседей заодно?

– Тоже неплохо, – согласилась Летиша. – Будешь время от времени маячить тут в форме – пусть знают, что у меня квартирует военный.

– Заметано, – кивнул Аттикус. – Только завтра мне надо отъехать в Колорадо: проверить новую сеть мотелей и договориться с владельцами кое-каких заправок, чтобы они распространяли у себя «Путеводитель». К пятнице вернусь. Вы с Руби продержитесь?

– Да что с нами будет. – Летиша улыбнулась. – К тому же мы не одни. С нами Святой Дух.

* * *

Мама пообещала нагрянуть в гости. У Летиши это как-то вылетело из головы, а в понедельник утром она вскочила и поняла, что времени всего ничего.

Выбежав на галерею, она с ужасом узрела, что так и не прибралась после субботней гулянки. Пол атриума был весь усыпан горами цветного конфетти, отовсюду свисал серпантин. А что творилось в столовой – словами не передать: стол ломится от грязных тарелок и чашек, все стены в жирных пятнах, которые еще надо оттирать.

А Геката!.. Богиня стояла во всей своей обнаженной красе, к тому же стала еще непристойнее: груди и ягодицы выросли, губы скривила мерзкая ухмылочка, как будто предвосхищавшая реакцию мамы. Летиша в отчаянии схватилась за голову: «Все, ремня я сейчас отхвачу, это точно!»

Она приготовилась бежать на кухню, искать веник и начинать подметать: конфетти, посуду, статую, все вместе, – однако богиня тяжелой бронзовой рукой ухватила Летишу за плечо и не пускала. Снаружи подъехало такси, хлопнула дверь, донесся голос мамы, которая кричала на водителя, мол, поосторожнее с чемоданом.

Снизу полыхнуло светом. Из подвала поднимался лифт, освещенный ярко, как маяк. В кабине ехал Хайрам Уинтроп собственной персоной и гневно взирал на Летишу сквозь стеклянное забрало космического скафандра. Летиша моргнула, голова Уинтропа исчезла – вместо нее клубилась тьма, в которой возились многоногие твари.

Лифт все поднимался, а Геката больно сжимала плечо, словно хотела раздавить. Мама тем временем уже колотила в дверь.

– Летиша, открывай! – кричала она. – Я знаю, ты дома! Ле…

– …тиша!

Она открыла глаза и села в кровати. Было темно; сестра трясла ее за плечо.

– Что? Что такое?

– В доме кто-то есть, – прошептала Руби.

Летиша прислушалась. Через секунду издалека донеслись ритмичные щелчки.

– Что это?

Не дожидаясь ответа, она стряхнула сестрину ладонь и скинула ноги с кровати. Босые ступни обожгло холодом, зато теперь Летиша окончательно проснулась. Нашарив под кроватью ружье, она проверила, на месте ли патроны, и вышла на галерею.

Пол атриума – между прочим, безупречно чистый – заливало лунным светом, струящимся сквозь купол. Геката купалась в своей стихии. Лифт, как и во сне, стоял на втором этаже, двери открыты.

– Он-то меня и разбудил, – сказала Руби. – Я услышала, как он поднимается.

Летиша сунула голову в пустую кабину. Внутри пахло сырым деревом и кожей. Она снова прислушалась. Ритмичные щелчки стали громче, прибавилось тиканье.

Дверь кабинета была приоткрыта, и в коридор пробивался клин желтого электрического света. Летиша досчитала до трех, прошептала «Господи Иисусе, спаси и сохрани» и шагнула внутрь.

Солнца и планеты с щелканьем и тиканьем вращались. Летиша вслед за ними повела ружьем из угла в угол. В кабинете, по крайней мере, на первый взгляд, никого не было.

– Что там, Тиша? – спросила вполголоса из коридора Руби.

– Ничего.

Она опустила двустволку, сделала шаг назад, и тут дверь прямо перед ее носом захлопнулась. Руби завопила. Следом загремели ворота лифта, потом, одна за другой, все двери в доме: бах, бах, бах, БАХ!

– Божечки-божечки-божечки… – панически шептала Руби, и на смену страху к Летише пришла злость.

– Чтоб тебя, Руби, хватит причитать! Это всего лишь шум!

И тут же – оглушительный грохот! Весь дом как будто подняли с фундамента и уронили. Летиша с трудом удержалась на ногах, а Руби отбросило к стене.

– Летиша, мамочки! – завопила она. Если бы ее не сковал ужас, она бы очертя голову бежала куда глаза глядят. – Я хочу домой!

– Ты уже дома, – ответила сестра.

Дом Уинтропов тряхнуло снова, однако Летиша была готова: ноги широко расставлены, как у моряка в качку.

– Теперь дом наш, так что никуда мы не уйдем, – сказала она, наклоняясь навстречу шторму. – Это переломный момент, и мы обязаны его пережить.

* * *

Но Руби было не переубедить. Едва рассвело, она побросала вещи в чемодан, вызвала такси и укатила – словно давешний сон проигрывали задом наперед.

– И куда ты? – спросила Летиша.

– Подальше отсюда, – ответила сестра.

Провожая такси взглядом, Летиша почувствовала, что на нее смотрят. Действительно: на крыльце дома напротив стояла белая женщина и ухмылялась так самодовольно, будто знала про привидение. А потом Летиша заметила «кадиллак» Древа. Он по-прежнему стоял на обочине, только колеса были проколоты, а на капоте кто-то нацарапал «НИГГЕРЫ». Вот, значит, в чем дело. Думаете, Руби от этого бежит?

Она с вызовом посмотрела на соседку, и та вдруг сникла, как спущенная шина, после чего поспешно удалилась – видимо, забыла что-то на плите.

– От меня вы так просто не избавитесь! – громко заявила Летиша ей вслед.

Внутри дома Уинтропов царило затишье, по крайней мере временное. Ночью их потрясло еще с четверть часа, а потом все резко прекратилось. Повисло какое-то ощущение усталости, словно у дома села батарейка. Летиша посмотрела на статую Гекаты, как бы спрашивая: «Сколько времени уходит на перезарядку? И часто такое будет? Каждый день? Дважды в неделю?»

«Мне-то ничего не страшно, – говорила она про себя, – а вот как удержать жильцов? Даже саутсайдцы едва ли захотят жить там, где каждую ночь землетрясение. С другой стороны, снимают же квартиры рядом с железной дорогой, и ничего».

Заключив, что проблемы лучше решать на сытый желудок, Летиша пошла на кухню. Тарелки, кастрюли и сковородки – большая часть которых полагалась вместе с домом – от тряски не пострадали. И вот еще, кстати: ни один из снимков в кабинете с оррерием со стен тоже не свалился. То есть, выходит, своему имуществу призрак не вредит? Так-так-так…

Летиша достала миску и коробку с сухой блинной смесью и уже потянулась за мерным стаканчиком, когда за спиной тихо скрипнули петли. Она вышла в коридор между кухней и прачечной. Дверь в подвал была открыта. Девушка посмотрела на лестницу, уходящую в темноту, потом осторожно, не переступая через порог, потянулась к выключателю. Не работает. Наверное, опять щиток барахлит. Летиша закрыла дверь и вернулась на кухню.

Она снова взяла коробку со смесью, наклонила ее над миской и лишь теперь услышала, что внутри кто-то скребется. Из коробки водопадом хлынули тараканы, личинки, пауки и прочая ползучая мерзость. Жирная многоножка заползла прямо ей на руку. Летиша завизжала и, тряся рукой, отскочила. Коробка упала на пол, начала разбухать изнутри, потом картон затрещал, и оттуда вырвался шевелящийся клубок красных червей. Ноги сами собой вынесли Летишу в атриум.

Она напряженно смотрела на щель под кухонной дверью – не выползет ли кто. Постепенно сердце утихомирилось, и сквозь биение в ушах она услышала, как течет вода. Оглянулась на Гекату – фонтан молчал. Тогда Летиша вышла из-под галереи и посмотрела наверх.

Из хозяйской ванной, через стенку от ее спальни, валил пар. Летиша настороженно поднялась по ступенькам. Ванна была переполнена – еще чуть-чуть и польется через край, – а в воде плавало нечто, похожее на труп, фиолетовый и распухший. Вдруг Летиша разглядела в воде блестки. Она упала на колени, перекрыла кран и достала из кипятка насквозь вымокшее платье. По рукам потекли фиолетовые струйки, смешанные с красками других, непоправимо испорченных платьев.

Она так и стояла на коленях, готовая разрыдаться, затем что-то заставило ее повернуть голову. На запотевшем зеркале над раковиной было написано то же слово, что и на «кадиллаке», а под ним – еще одно ругательство покороче.

Все эмоции мигом улетучились. В образовавшуюся пустоту хлынул гнев. Летиша поднялась на ноги и перешла к решительным действиям.

Схватив двустволку, она направилась в кабинет с оррерием. Дверь захлопнулась перед ней, но теперь это ее не остановило. Подойдя вплотную, она из одного ствола высадила ручку вместе с добротным куском дерева. Толкнула дверь плечом и навела ружье на оррерий.

Только она надавила на спусковой крючок, незримая сила подбросила ствол вверх, и выстрел оставил дыру в потолке. Летиша отряхнула с лица штукатурку и перехватила ружье, как бейсбольную биту. Однако призрак вырвал у нее оружие, а потом чьи-то невидимые руки вытолкнули девушку обратно в коридор. Дверь – точнее, то, что от нее осталось, – снова с грохотом захлопнулась.

– Я все равно сюда войду! – заорала Летиша и несколько раз со злостью ударила по двери, потом наклонилась и заглянула в простреленную дыру. – Войду и разберу вашу долбаную игрушку на мелкие кусочки, ясно? Только попробуйте мне помешать!

С грохотом и скрежетом раскрылись двери лифта. Летиша повернулась на шум, и внезапно на нее накатил ужас. Невидимые руки снова схватили девушку за плечи и поволокли по галерее. Она отчаянно брыкалась, но кулаки и ноги задевали только пустоту.

Кабины лифта на втором этаже больше не было, на первом тоже. Призрак подтащил Летишу к обрыву шахты, наклонил… В последнее мгновение она успела ухватиться за ограду.

– И что вы хотите со мной сделать? – крикнула она. – Ну сломаете шею, а дальше что? Думаете, я не вернусь с того света, чтобы мучить вас? Ошибаетесь!.. Ну давайте, сделайте из меня привидение! Вот вы у меня тогда попляшете!

Давление ослабло. Воздух вокруг сочился злобой, но в нем также ощущалось сомнение. Летиша решила этим воспользоваться:

– Я понимаю, вы построили этот дом и до сих пор считаете его своим. Но вы не можете продолжать жить в нем в одиночку. Живая или мертвая, я никуда отсюда не денусь. А будем ли мы дружить или воевать – решайте сами.

Ее дернуло так резко, что она отпустила ограду, взвизгнула и зажмурилась. Вот и все, в руки Твои, Господи, предаю душу…

Однако призрак швырнул ее не в шахту, а прочь – на перила.

* * *

Среда, вечер.

В многоквартирном доме на Стейт-стрит случился пожар. Жильцы стояли на тротуаре, ожидая, пока пожарные разъедутся и они смогут вернуться внутрь: кто собрать хоть какой-то скарб, а кто, не имея других вариантов, продолжить жить в выгоревших и залитых водой квартирах.

Летиша стояла на автобусной остановке и смотрела на толпу, но мысли ее блуждали в другом месте. Больше суток она разыскивала Руби, а та, оказывается, вернулась в свою бывшую однокомнатную квартиру. Более того, даже договор аренды не разорвала. Летиша хотела уболтать сестру, мол, вернись, дай дому еще один шанс, но это открытие выбило ее из колеи. Получается, план побега был у Руби с самого начала. По мнению Летиши, это не что иное, как предательство, будто солгать на Библии.

Руби даже слушать ничего не хотела.

– Ты злишься на меня? То есть, ты затащила нас в дом с привидениями, а когда не сложилось, я еще и виновата?!

– А как, по-твоему, должно было сложиться, если ты даже не старалась?

– Вот ты и постарайся. Забирай дом, деньги. Мне плевать, все твое. Ты ведь так и хотела с самого начала.

– Нет, Руби, не хотела! Я купила этот дом для тебя и для меня, для нас обеих!

– Да, да, убеждай себя, убеждай. Будешь спокойнее спать.

«Так ведь нечестно, нечестно! – капризно думала Летиша. – Ну да, конечно, я хотела дом для себя – кто бы не захотел? Но я же готова делиться, почему она не понимает?»

Среди погорельцев она заметила высокого светлокожего негра. В руках он теребил кепку, а сам все смотрел на ряд закопченных окон на верхнем этаже. Его поникший вид пробудил в Летише желание сыграть роль доброго самаритянина. Она только решила предложить ему жилье, как девочка, стоявшая рядом с мужчиной, обернулась и подозрительно сощурилась на нее.

– На что это ты уставилась?

– Силия! – строго прикрикнул мужчина и извиняющимся взглядом посмотрел на Летишу.

Обиженная в лучших чувствах, девушка молча села в подъехавший автобус.

Когда она доехала до своей остановки, уже стемнело. Хотя район был в основном цветной, Летиша все равно оглядывалась по сторонам и сжимала опасную бритву в кармане юбки.

Недалеко от дома к ней пристроился четырехдверный «олдсмобил» ярко-зеленого цвета. Летиша узнала его – он принадлежал кому-то из соседей напротив. За рулем сидел светловолосый парень чуть младше ее.

– Эй… Эй… Эй! – окликнул он.

Летиша не знала никого по имени «Эй», поэтому обращать внимания не стала.

Впереди и слева был заброшенный паб. Его огибала дорожка, которая вела прямиком к заднему ходу дома Уинтропов. Летиша пообещала себе, что не станет пользоваться входом для прислуги, однако парень-то этого не знал. Она уверенно свернула туда, но «олдсмобил» ускорился и въехал на тротуар перед ней, преграждая путь.

– Эй! – повторил блондинчик, высовываясь из водительского окна. – Как дела, крошка? Может, подвезти?

Летиша посмотрела ему в глаза.

– Может, уберетесь на хрен с дороги?

Парень изобразил наигранное изумление.

– Ого… Как грубо.

Открылись задние двери, и из седана вышли еще двое парней. Водитель тоже вылез. Они окружили Летишу. Ростом ребята были выше, но Летиша не трусила и вертела в кармане бритву. «Только троньте, – думала она, – полосну по лицу».

– Вежливее надо быть, – говорил блондинчик. – Мы, понимаешь, со всей душой, а ты… Причем ведь одна, ночью, в чужом районе.

– Это и мой район.

– А вот и нет. – Он замахнулся, будто хотел ударить, но остановил руку в дюйме от ее лица. – Ты здесь чужая, и…

Его перебило утробное рычание. Блондинчик, не опуская руку, отступил на шаг и обернулся: на тротуар вышел пес – здоровая немецкая овчарка, клыки обнажены, уши прижаты.

– Познакомьтесь: Чарли Бойд-младший, – сказала Летиша. – Он живет со мной и сторожит дом. Чарли, этот парень говорит, что мы тут чужие. А ты как думаешь?

Овчарка бросилась вперед, клацая зубами и гавкая, и блондинчик отскочил.

– Эй… Эй… Эй! – приговаривал он, срываясь на фальцет.

Летиша дождалась, пока пес прижмет парня к машине, досчитала про себя до десяти и щелкнула пальцами. Пес тут же умолк и подскочил к ней.

Не сводя глаз с овчарки, блондинчик нашарил ручку двери. Его дружки спешно залезли на заднее сиденье. Когда все трое сидели в машине, блондинчик выглянул из окна.

– Мы еще… – начал было он, но тут Чарли Бойд-младший передними лапами оперся на дверь, засунул голову внутрь и яростно залаял.

Блондинчик включил заднюю передачу и надавил на газ. Седан прыгнул через всю улицу на противоположный тротуар и въехал в фонарный столб: задний габарит вдребезги, крыло здорово помято. Блондинчик выругался сквозь зубы, передвинул рычаг вперед и рванул с места, оставляя жирные следы шин на асфальте. Из «олдсмобила» донесся крик:

– Мы еще тебе покажем!

Летиша улыбалась. Разбитая фара и помятое крыло, конечно, недостаточная месть за испорченный «кадиллак» Древа, но для начала сойдет.

Она посмотрела на Чарли Бойда-младшего; пес преданно смотрел на нее.

– Ну что, малыш, твой тезка теперь возглавляет список будущих жильцов.

Чарли Бойд-младший, радостно погавкивая, проводил ее до самой двери, однако внутрь заходить не стал. Когда Летиша повернула ключ, овчарка, навострив уши, потрусила вокруг дома к самодельной конуре, которую поставили в гараже. С Гекатой пришлось встречаться один на один.

* * *

Четверг.

Мистер Уилкинс, старый приятель мамы и управляющий магазином Армии спасения, обещал зайти и посмотреть, какой еще мебели не хватает. Уговор был такой: он достает все необходимое, а взамен Летиша сдает комнату его матери с отсрочкой оплаты на полгода. Летиша надеялась, что удастся сторговаться на трех месяцах, однако поняла, что надо быть осторожнее с обещаниями. Комнаты стремительно заканчивались, а количество нахлебников росло.

Чтобы скрасить ожидание, Летиша сидела в столовой и раздавала карты для воображаемой партии в покер. Это была своеобразная форма молитвы, которой ее обучил отец. Уоррен Дэндридж утверждал, что покер – истинно христианская игра. Те, что играют праведно – просчитывают вероятности, не лезут на рожон, сдерживают эмоции, – процветают; тех же, кто предается пороку – закладывается на везение, позволяет азарту затмить рассудок, – ожидает участь нераскаявшихся грешников.

Баптисты, в общине которых он рос, вряд ли одобряли эту позицию, особенно после того, как Уоррен обыграл сына пастора на пять сотен долларов (тот пытался сблефовать на неудачном стрит-дро)[22]. К моменту знакомства с мамой отец уже усвоил: не садись играть с тем, с кем ходишь в одну и ту же церковь. Вместо этого он выбрал путь странствующего проповедника и зарабатывал деньги, переезжая из города в город, от одного подпольного игорного клуба к другому. Он играл добродетельно и отчаянно боролся с падшей троицей: шулерами, ворами и полицейскими. Бывало, он приходил домой весь избитый, иногда до крови, зато всегда с деньгами. В общем, семью кормил.

Однажды в 1944 году он играл в Детройте, в каком-то подвальном казино, и тут случилась облава. Полицейские почему-то забыли или не успели обложить черный ход, и в суматохе Уоррен с приятелем сумели улизнуть. Они пробежали где-то с квартал, и тут, на беду, им навстречу из бара вышел патрульный, только с дежурства. Он ничего не знал об облаве, но все равно достал пистолет и застрелил бегущего Уоррена Дэндриджа в спину.

Хотя Летише жутко не хватало отца, она знала, что он присматривает за дочкой, и что, взяв колоду карт, она в любой момент может вызвать его дух на Землю. Она кидала карты на стол, а на ухо ей шептал отцовский голос, давал инструкции, объяснял условия каждой конкретной игры: число участников, размер ставок, банк, положение относительно других игроков. После этого он задавал вопрос: как следует поступить в такой ситуации добропорядочному христианину? Летиша отвечала и чувствовала, как отец одобрительно кивает.

Она сгребла карты, чтобы снова замешать их, и вдруг почувствовала, что рядом есть кто-то еще. Оборачиваться она не стала.

– Здравствуйте, мистер Уинтроп. В покер играете?

Ответа не последовало, но у нее на шее зашевелились волосы – значит, он совсем близко. Будь у него дыхание, она бы ощутила его.

Летиша еще раз перетасовала колоду и сдала: тройка бубен, тройка треф, шестерка треф, шестерка червей, семерка пик.

– Итак, стрит-дро, лимит ставок два-четыре, блайнды по одному и два доллара. Банк на столе, четверо игроков перед вами уже сделали ставки. Поддерживаете или пасуете?

Воздух слегка наэлектризовался. Семерка пик, дрогнув, немного отделилась от имеющихся двух пар.

– Нет-нет, погодите, – сказала Летиша. – Вероятность собрать фулл хаус[23] один против двенадцати. А если не получится…

Снова шевельнулась семерка пик.

– Ладно, уговорили. Хотите разориться – ваше право… – Она сдала очередную карту: шестерка бубен. – Вот те раз.

Летиша рассмотрела карту. Нет, отметин на ней не было; видимо, призраку они и не нужны.

– Хм, об этом я не подумала… Я как раз собиралась пригласить вас сыграть; значит, придется найти что-то, где подглядывать невозможно… О, может, в шахматы? Небось играли со своим пареньком? Вот мой папа…

Невидимый кулак ударил по столу, затем какая-то сила вырвала колоду у нее из рук и разметала карты в стороны.

– Что?! Что я такого сказала? – воскликнула Летиша.

ШМЯК!

В переднее окно будто врезалась птица. Летиша обернулась: по стеклу медленно сползали грязные ошметки. Следом ударился второй ком, более крупный; окно задрожало. Летиша вскочила со стула, и тут комья начали бить в другие окна, в кирпичную кладку. Девушка выбежала в атриум, и шум стал непрерывным, как будто на фасад дома Уинтропов обрушился коричневый град.

Она открыла входную дверь, и в ноздри ударил запах навоза. Улицу перегородили два фермерских грузовика. В открытых кузовах стояли люди в капюшонах и зачерпывали ведрами свежий навоз. Один из них заметил Летишу, указал на девушку, и весь огонь сосредоточился на ней. Она едва успела заскочить в дом и захлопнуть дверь, а снаружи одна за другой прилетели сразу несколько коровьих лепешек.

С неистовым лаем из-за угла выскочил Чарли Бойд-младший – и тут же напоролся на лавину сгустков дерьма. Кто-то особо меткий угодил ему прямо между глаз, и лай сменился скулежом.

Обстрел продолжался. Летиша взбежала по ступенькам и достала двустволку. Внизу, в одной из спален зазвенело разбитое стекло. Хоть бы не в той, что она уже приготовила!.. Затем снаружи заревели моторы.

– Куда?! – закричала она и помчалась в атриум.

Летиша выбежала на улицу, чуть не поскользнувшись в кучке навоза на крыльце.

– Эй, вы! Вернитесь! А ну, вернитесь!

Встав на проезжей части, она прицелилась вслед удаляющимся грузовикам.

Вандалы заметили это, пригнулись, однако один смотрел в другую сторону и на мгновение стал отличной мишенью: мушка находилась аккурат между лопатками. Потом время будто замерло, и Летиша услышала отцовский голос, который напоминал ей правила игры под названием жизнь: важно понимать, кого можно безнаказанно пристрелить в спину, а кого – нет, и что будет, если ошибешься.

Момент был упущен. Летиша опустила ружье, а парень, чью жизнь она только что пощадила, с громким ржанием махал ей рукой, пока грузовики не скрылись за поворотом.

В доме Уинтропов зазвонил телефон. Он трезвонил и трезвонил, но сквозь гулкие удары пульса в ушах Летиша не сразу расслышала.

В трубке тяжело дышали.

– Кто это?

– Это первое и последнее предупреждение, – ответил мужской голос. – В следующий раз мы войдем в дом.

Длинные гудки. Летиша положила трубку и, вне себя от гнева, начала нарезать круги по дому. В конце концов ноги привели ее обратно в столовую.

Колода карт аккуратно лежала на обеденном столе, а по центру стояла шахматная доска, которую Летиша до этого не видела. Черные фигуры были повернуты к ней. Королевская пешка белых уже шагнула на две клетки.

Летиша долго не мигая смотрела на доску.

– Ладно, хорошо, – кивнула она наконец. Аккуратно прислонив двустволку к стене, села на стул и положила подбородок на руки. – Итак, на что играем?

* * *

Пятница, поздний вечер.

Они вошли через кухню. Тишину в доме нарушил звон битого стекла – монтировкой высадили окно над раковиной. На подоконник влез парень с мешком на голове вместо маски и в рабочих перчатках, от которых все еще попахивало коровьим навозом. Взгромоздившись одной ногой на подоконник, другой – на раковину, он вытащил из-за пояса короткоствольный револьвер 38-го калибра. Тот казался таким весомым, когда парень стянул его из отцовского комода, теперь же выглядел почти игрушечным. Дрожащей рукой парень выставил револьвер перед собой, ожидая, что из темноты вот-вот выпрыгнет овчарка.

Но пес не появлялся. Чертов мешок, глушит звуки. Парень снял его и поправил светлые волосы.

– Даги, ты что творишь? – раздался шепот снаружи.

– Заткнись! – ответил он и прислушался.

Тихо. Он неуклюже сполз с раковины, чуть не прострелив себе бедро.

Задняя дверь была закрыта на засов. Его заело, пришлось выбивать. Поднялся страшный шум, да еще и рукоять револьвера попортил. Когда дверь, наконец, поддалась, вошли еще двое: у одного – канистра с бензином, у второго – монтировка.

– Где этот гребаный пес? – спросил парень с бензином.

– Не знаю, – ответил блондинчик. – Думал, он будет на заднем дворе. Может, забрала с собой?

– Не забирала, – возразил тот, что с монтировкой. – Говорю же, уехала час назад с каким-то другим ниггером. И пса в машине не было.

– Так здесь-то его тоже нет.

Блондинчик заметно успокоился; глаза тем временем попривыкли к темноте, и он начал рассматривать кухню – она была гораздо просторнее, чем у родителей.

– Ничего себе домина, а?

Ведя пальцами по столу, он пошел к двери в столовую.

– Даги, ты куда? – окликнул его парень с канистрой. – Давай уже сделаем все и свалим по-быстрому.

– Нет, сначала осмотримся.

– Черт побери, Даги!..

Но блондинчик уже ушел в столовую, и через мгновение за ним последовал парень с бензином. Парень с монтировкой пошел было следом, однако посреди кухни вдруг ощутил какой-то сквозняк.

Блондинчик вышел в атриум. Заметив силуэт Гекаты, он вздрогнул и вскинул револьвер, а затем рассмеялся.

– Что это за фигня? – Парень с канистрой откинул капюшон и, сощурившись, вгляделся в статую богини. – Это типа… типа вуду, или как его там?

Вместе они подошли к Гекате вплотную. Блондинчик расплылся в похабной улыбочке, его напарник хмурился.

– Ладно, Даги, хватит. Давай запалим тут все и валим.

– Не мельтеши, – отмахнулся блондинчик. – Куда Даррен подевался?

– Понятия не имею. За мной вроде шел.

– Так найди и приведи его.

Напарник хотел еще что-то сказать, но лишь выдохнул и, поставив канистру на пол, ушел на кухню. Блондинчик шагнул в пустой фонтан, подмигнул Гекате и взял ее за грудь.

– Привет, детка.

Что-то резко зашипело и куснуло его чуть выше лодыжки. Парень взвизгнул – больше от неожиданности, – шагнул назад, споткнулся и больно упал. Вскочив, он нашарил выпавший из руки револьвер и огляделся в поисках пса.

– Ронни! Даррен! – позвал блондинчик. – Где вы там запропастились?

Под галереей с грохотом раскрылись лифтовые двери.

– Кто там? Даррен?.. Я тебе башку снесу, если это твои шуточки!

В шахте кто-то был. Не Даррен. Не Ронни. Не пес. Внезапно очень захотелось убежать, но, опустив глаза, Даги с ужасом увидел, что его ноги сами собой скользят по плитке, будто та натерта воском.

– Нет-нет-нет!.. – завопил он, вскинул револьвер, готовясь выстрелить.

Какая-то сила вырвала оружие у него из рук, а потом кто-то железной хваткой вцепился ему в плечи и потащил в черноту.

* * *

Домой они возвращались уже затемно и всю дорогу смеялись. Поездка в Колорадо прошла так удачно, что Джордж выплатил Аттикусу небольшую премию. По этому поводу Аттикус решил раскошелиться и сводить Летишу в приличное место. После ужина они пошли на танцы. Летиша была на седьмом небе от счастья, но, увидев перед домом Уинтропов пожарную машину, тут же спустилась на землю. Не успел Аттикус затормозить, а она уже выскочила из машины и побежала ко входу.

В доме горел свет, и повсюду рыскали люди в форме. Одного из полицейских Летиша застала за разглядыванием фонтана.

– А ты еще кто такая? – строго спросил он.

– Я здесь живу, – ответила Летиша. – Что случилось?

– Прислуга, что ли? А хозяин где?

– Я хозяйка.

Двери лифта на первом и втором этажах были распахнуты, на галерее стояли двое пожарных и смотрели в шахту. Сам лифт застрял между этажами – его дно виднелось как раз под галереей. В зазоре торчала светловолосая голова – еще чуть-чуть, и ее бы отрезало. Летиша как-то была свидетелем подобного происшествия в одном дешевом многоквартирном доме. Сразу представилось, что блондинчик там мертвый, с переломанной шеей. А потом пожарный спрыгнул на крышу кабины, от встряски парень очнулся и истошно завопил.

Когда вошел Аттикус, вопли перешли в хныканье.

– Что тут происходит?

– Парень влез в дом, видимо, хотел устроить поджог. – Полицейский указал на канистру с бензином на полу. – И непонятно как застрял в лифте. Нас вызвали соседи, сообщили, что отсюда доносятся жуткие крики.

– Я требую, чтобы его арестовали и предъявили обвинение, – сказала Летиша.

– Не волнуйтесь, мисс, никуда он не денется. – Полицейский посмотрел на Аттикуса. – Это точно ваш дом?

– Ее, да, – ответил он.

– Недавно въехали? – Полицейский опустил взгляд на канистру и кивнул. – Могу ли я поинтересоваться, на какие средства вы приобрели этот дом?

– Нет, не можете, – отрезала Летиша.

Из столовой вышел напарник полицейского.

– В подвале еще двое.

– В подвале? – спросил первый. – Трупы или?..

– Да не, живые. Ну, по большей части. – Второй усмехнулся. – Белые, как смерть, покрыты какими-то укусами, но еще дышат.

Он смахнул что-то с рукава, потом ткнул пальцем в сторону Летиши с Аттикусом.

– А это кто? Прислуга?

* * *

– Платить будете первого числа каждого месяца, – объясняла Летиша. – В вашем распоряжении кухня, прачечная и ванные комнаты на обоих этажах. В подвал ходить нельзя, в угловую комнату с табличкой «Не для посторонних» на втором этаже – тоже.

Новый жилец, мистер Фокс, внимательно слушал и кивал. За спиной у него цокали детские каблучки: девочка играла на плитке атриума в классики.

– Силия! – окликнул мистер Фокс.

– Пусть скачет, – сказала Летиша. – Я вас поселю рядом с миссис Уилкинс. Она туга на ухо, так что шум ей нипочем, к тому же любит детей. Уверена, она с радостью будет приглядывать за девочкой, пока вы на работе.

Фокс снова кивнул, потом указал на шахматную доску на столе.

– Вы играете?

– Ага.

– Белым мат через три хода.

– Знаю. Осталось, чтобы соперник это понял. Вы тоже играете?

– Так, время от времени. И немного – в джин рамми.

Летиша улыбнулась.

– Тогда вы попали в нужный дом. Берите дочку и смотрите комнату. Вверх по лестнице и направо. С зелеными шторами. Я подойду через минуту.

Фокс еще раз кивнул, развернулся и пошел звать дочь.

Летиша подошла к окну. Перед домиком напротив стоял грузовичок, а на соседних лужайках – таблички с надписью «Продается».

– Пока-пока! – помахала рукой Летиша.

Белый король покачнулся и упал.

* * *

Риелтор закрывал офис на ночь. В коридоре его поджидал Аттикус.

– Прошу прощения. Мистер Арчибальд?

– Слушаю вас.

– Аттикус Тернер, друг Летиши Дэндридж. Она приобрела через вас дом Уинтропов, помните?

Арчибальд запер дверь и сунул ключ в карман.

– Боюсь, других таких вариантов у меня нет. Впрочем, зайдите в рабочее время, и мы…

– Меня не интересует недвижимость.

– Что ж, тогда ничем не могу помочь.

– Вообще-то, можете. У меня есть вопросы по поводу этого дома.

– Если у мисс Дэндридж есть какие-то жалобы, она сама знает, как со мной связаться. Вас же я впервые вижу. А теперь…

Аттикус заступил ему проход.

– В столовой висит фотография семейства Уинтроп, – сказал он. – Меня сразу что-то в ней насторожило, но я никак не мог понять что. А вчера в подвале я нашел коробку с другими снимками, и все встало на свои места. На фото в столовой правая рука мистера Уинтропа обрезана. – Он как бы невзначай посмотрел на ладони Арчибальда: узкие, бледные, без колец, даже без обручального. – Зато на других видно, что он носил большой серебряный перстень-печатку. И вот еще… – Он извлек из кармана снимок: двое мужчин перед сверкающим черным родстером. – Если глаза меня не подводят, то это новенький «форд». Значит, снимку где-то лет двадцать. А человек рядом с мистером Уинтропом очень похож на Сэмюэла Брейтуайта. Вам знакомо это имя?

Но риелтор на снимок даже не посмотрел.

– Мистер Тернер, дайте пройти.

– Кому принадлежит риелторское агентство «Полумрак» – семейству Брейтуайт или Ордену? И на кого из них вы работаете?

– Повторяю: дайте пройти. Если не уйдете с дороги, я возвращаюсь в кабинет и вызываю полицию.

Аттикус слегка сдвинулся, и Арчибальд протиснулся мимо него. Прибавив шагу, он пошел к лифту.

– А еще я поговорил с мистером Бейли, – сказал Аттикус ему вслед.

Риелтор замер, держа палец на кнопке вызова.

– Он действительно с вами знаком и даже подтвердил, что время от времени имеет с вами дело. Однако он очень удивился, узнав, что вы называете его партнером, – продолжил Аттикус. – Помните, когда он назначил встречу Летише с Руби? Он утверждает, что ни о чем вас не предупреждал. Более того, он даже почти дошел сюда, но какие-то полицейские скрутили его прямо у входа, надели наручники, запихнули в машину и битых два часа допрашивали о каком-то ограблении в винно-водочном магазине. А вы тем временем увели его клиентов. Думаю, он обиделся.

– Видимо, не так сильно, раз взял свою долю за посредничество, – сказал Арчибальд.

– Да-да, он сказал, что вы решили поделиться с ним, чтобы купить его молчание. Но он все равно собирается донести на вас в Ассоциацию риелторов. Жаль только, что их едва ли заинтересует, как вы обманули негров. Другое дело, что вы вообще с ними связались.

– Так устроен мир, ничего не поделаешь. – Арчибальд нажал на кнопку лифта. – И все равно не вижу повода для претензий. Мы с Хэлом заработали свои деньги, у вашей подруги прекрасный дом. Все довольны.

– Пока что. Я хочу, чтобы вы передали Калебу Брейтуайту: пусть ведет дела со мной и не впутывает в них Летишу.

– Я не понимаю, о чем вы, мистер Тернер.

– Еще как понимаете. И кстати, я нашел ваш домашний адрес в телефонном справочнике. Район, конечно, незнакомый – я там не бывал, – но, если с Летишей что-то случится, я до вас доберусь.

Приехал лифт. Арчибальд на мгновение задержался, тщетно подбирая слова для ответа.

А затем исчез, будто привидение.

Книга безумного араба

…Что касается моей свободы, которую, как вы говорите, я могу получить, то на этот счет ничего делать уже не надо, так как я получил вольную в 1864 году от начальника военной полиции департамента Нэшвилла. Мэнди говорит, что она боится возвращаться без каких-либо доказательств того, что вы будете обращаться с нами доброжелательно и справедливо; и мы хотели бы проверить вашу искренность, попросив вас отправить нам нашу заработную плату за все то время, которое мы у вас служили. <…> Из расчета по двадцать пять долларов в месяц для меня и по два доллара в неделю для Мэнди оплата составит одиннадцать тысяч шестьсот восемьдесят долларов. Добавьте к этому проценты за то время, которое мы не получали наши зарплаты, вычтите то, что вы потратили на нашу одежду, на три визита врача ко мне и на вырванный зуб Мэнди, и получится сумма, которая по справедливости нам причитается. Деньги просьба высылать через «Адамс экспресс» на имя В. Уинтерза, эсквайра, Дейтон, штат Огайо.

Из письма Джордана Андерсона своему бывшему хозяину, 7 августа 1865 г.

В понедельник, накануне Дня благодарения, Джордж с Монтроузом отправились в банк забрать «Дне´вник» – гроссбух, содержащий в себе полное описание рабской доли прабабки Ады: работы, которые она выполняла, истязания, которые она переносила, а также плата и компенсации, которые ей полагались. Прабабка умерла в 1902 году, но потомки продолжали вести учет и каждый год собирались, чтобы подсчитать проценты, набежавшие по неуплаченному долгу.

Добавив новую строчку, они вспоминали историю «Дне´вника».

Ада родилась в 1840 году в семье рабов на плантации в штате Джорджия. Работать на полях ее заставляли, начиная с семилетнего возраста. А 22 ноября 1864 года к воротам усадьбы пришли северяне с факелами. Так Ада стала одной из одиннадцати тысяч рабов, которых освободили солдаты генерала Шермана. В феврале 1865 года она слегла с тифом, и ее отправили в полевой госпиталь, устроенный в заброшенной больнице для душевнобольных неподалеку от Саванны. Там, мучаясь лихорадкой, она постепенно поняла, что негров не лечат, а бросают умирать, дабы сократить их численность. Еще не вполне поправившись, она сговорилась о побеге с другим бывшим рабом по имени Ной Прайдуэлл. Им удалось уйти на запад. Пережив множество лишений, они осели в Канзасе, построили там дом и завели семью. И вот, в 1878 году, спустя четырнадцать лет после того как Ада получила свободу, она засела за «Дне´вник».

Все записи в нем делала Рут, дочь Ады. Та, хоть и выучилась читать, писать не умела, зато обладала великолепной памятью. Сосредоточившись на конкретной дате, она могла вспомнить все, что делала она и что с ней делали другие – за все время от пробуждения до отхода ко сну.

На каждый день Рут отводила отдельную строку. Где нужно, Ада своей рукой добавляла закорючки, обозначавшие разные виды лишений: оскорбления, побои, прочее.

В отношении платы за труд Ада полагалась на расчеты бывшего хозяина, Гилкриста Бернса. Он имел привычку сдавать своих рабов в аренду другим землевладельцам и не скрывал, во сколько оценивал их работу. Ребенком Ада «зарабатывала» по двадцать центов за полный рабочий день. К шестнадцати годам ее «повысили» до доллара в день – столько же зарабатывали взрослые мужчины (господин Бернс, надо сказать, имел удивительно прогрессивные взгляды касательно равенства полов; особенно когда речь шла о деньгах, идущих ему в карман).

По поводу компенсаций за лишения Ада обращалась к Библии. Побои оценивались в двадцать семь долларов двадцать шесть центов (так как бичевание Спасителя описывалось в главе двадцать седьмой, стихе двадцать шестом Евангелия от Матфея)[24]. Плата за самое распространенное из надругательств, относящихся к категории «прочее», составляла двадцать два доллара с четвертью – эта цифра по той же логике была взята из Второзакония[25].

Рут записывала числа в аккуратные колонки, сводила их и подсчитывала итог. Окончательная сумма, за вычетом расходов на содержание, но без учета процентов, составила 8 817 долларов 29 центов – по тем временам небольшое состояние.

Однако для Ады куда большее значение имел сам процесс перечисления трудов и дней. Взяв в руки заполненный «Дне´вник», она почувствовала, что будто прошла через обряд очищения. Воспоминания о рабской доле, естественно, никуда не делись, но основной их груз перешел на страницы гроссбуха. Она как бы снова освободилась – на этот раз по-настоящему – и прожила остаток дней в мире и гармонии, которых прежде не знала.

Принадлежала же книга, по сути, Рут, и следующие двадцать пять лет она безуспешно пыталась стребовать деньги с потомков Бернса. Те, однако, считали, что сожжение плантации сняло с них всякую ответственность за рабов, и на письма не отвечали. Точно так же повели себя одиннадцать губернаторов Джорджии и шесть президентов США.

В конце концов Рут завещала «Дне´вник» старшей дочери, Люси, а та, в свою очередь, – Джорджу. Следующим хранителем должен был стать Хорас, если только Монтроуз, который в пять лет самочинно объявил себя заместителем хранителя, первым не вырвет ее из мертвых рук брата. Офелия же, средняя сестра, давным-давно устранилась от всех этих дел. Нет, она по-прежнему приезжала на каждый День благодарения и вела записи, так как у нее самый аккуратный почерк, но хранение книги оставила на братьев.

Она знала, что в их руках «Дне´внику» ничего не грозит.

* * *

В полдень Джордж с Монтроузом встретились у банка. Каждый добирался туда по-своему: так у них повелось с 1946 года, когда их обоих задержала полиция. Слово за слово, они попали в участок, и лишь немалой взяткой их удалось оттуда вытащить. В банк они успели чудом; еще чуть-чуть, и он бы закрылся на все праздники.

Сегодня добрались без приключений, но уже в банке стало понятно, что что-то не так. В фойе было полно народа, даже с учетом того, что сейчас у всех обеденный перерыв; очередь выходила аж на улицу. А вместо заведующего банком Бена Розенфельда их встретил охранник Уайти Данлап.

– Что тут такое, Уайти? – спросил Джордж. Осмотревшись, он заметил, что шторки на окнах кабинетов заведующего и его помощника закрыты.

– Копы заходили, – объяснил Уайти вполголоса. – Отдел по борьбе с организованной преступностью.

– И что хотели?

Уайти пожал плечами.

– Понятия не имею. Меня поставили сторожить у входа. Знаю только, что из-за этого работать начали на час позже, и пронесся слух, будто банк закрывают, и народ спешит поскорее снять деньги. Мистер Розенфельд с самого утра на телефоне, успокаивает перепуганных вкладчиков. Он просил извиниться, что не может лично вас обслужить, но разрешил это сделать мне.

Ячейка находилась в подвале. Уайти открыл дверь хранилища, пропустил Джорджа с Монтроузом внутрь, потом подобрал с пола окурок сигары. Нахмурившись, он проверил помещение, не затаился ли тут кто.

Джордж уже стоял со своим ключом наготове.

– Уайти? – позвал он.

– Да-да, сейчас…

Зажав окурок двумя пальцами, Уайти выудил из кармана свой ключ.

Джордж вытаскивал коробку из ячейки, а Монтроуз стоял рядом, готовый подхватить ее, если вдруг с братом случится удар или он заживо вознесется на небеса. Лицо у Джорджа действительно изменилось, но от того, что коробка подозрительно легкая.

– Что такое? – спросил Монтроуз.

Джордж снял крышку. В коробке хранилась кожаная папка: бумаги на освобождение семейства Берри, датированные 1833 годом, а также более недавние документы, например, свидетельство о рождении Хораса. А вот «Дне´вника», который обыкновенно лежал сверху, не было. На его месте они обнаружили короткую записку:

«МОЛОТ ВЕДЬМ»

Беруик-стрит, запад, д. 750

Чем раньше, тем лучше.

– Ах ты ж сын сукин, – проговорил Монтроуз.

Вместо подписи было нарисовано восходящее солнце – символ Ордена Изначального рассвета.

* * *

По адресу ехали уже вместе, на «паккарде».

– Револьвер-то захватил? – спросил Монтроуз, пока Джордж заводил двигатель.

– Под сиденьем, – ответил Джордж, а когда Монтроуз потянулся, схватил брата за руку. – Не надо, я сам.

– Что, теперь твоя очередь стрелять в него?

– Я просто попробую вернуть книгу Ады. – Джордж удержался от напоминания, как Монтроуз пытался застрелить Калеба Брейтуайта и чем это закончилось. – Лучше найди адрес. Карта в бардачке.

Монтроуз что-то проворчал себе под нос, но дальше пререкаться не стал.

Джордж старался терпеливее относиться к брату – да, к брату, и не «единокровному», а полноценному: именно так он представлял Монтроуза окружающим и сам в это верил. Ты либо родственник, либо нет; третьего, по его мнению, не дано. Но все равно то, что у них разные отцы, нередко давало о себе знать, и ярче всего проявлялось в вопросе с книгой прабабки Ады.

Семейству Берри повезло: их последний владелец, Люциус Берри, был из тех редких, истово верующих христиан, каких еще называют «солью земли». Родители, братья и сестры Люциуса погибли во время вспышки холеры в 1832 году, и ему достались в единоличное владение семейная табачная плантация и семеро рабов. Истолковав эпидемию как знак свыше, Люциус задался целью искупить грехи предков. Он распродал остатки наследства, погрузил рабов со скарбом в повозки, под охраной вывез их на запад и подарил им не только свободу, но и землю и деньги на новую жизнь: сказка, ставшая былью.

Впрочем, «повезло» не значит, что обошлось совсем без страданий. Освобожденным Берри пришлось хлебнуть немало горя. Одного убили белые поселенцы, не пожелавшие соседствовать с чернокожим. Трое мальчиков и девочка из второго поколения погибли на Гражданской войне. А отец Джорджа, Джейкоб Берри, успешный коммерсант, умер в двадцать четыре года: богатство, увы, не спасло от астмы, которая мучила его всю недолгую жизнь. Одно облако пыли, взметенное проезжающей повозкой, – и легкие не выдержали. Джорджу тогда было всего три, а Офелии не исполнилось и года.

После смерти первого супруга Люси Берри вышла за Улисса Тернера, человека с совершенно иной биографией. Отчим Джорджа не уставал напоминать, что Тернерам не досталось ничего: ни свободы, ни даже фамилии. Дед Улисса был урожден Саймоном Суинсгудом на плантации Суинсгудов в Северной Каролине. В 1857 году он сбежал на Великое мрачное болото и шесть лет жил отшельником, после чего присоединился к армии северян. Именно там, на болоте, он взял себе имя Нат Тернер – распространенное прозвище среди изгоев, которое обычно подтверждали доблестными деяниями, такими как убийство ловцов рабов и налеты на поселения белых.

Так, по крайней мере, рассказывал Улисс. В более сознательном возрасте Джордж понял, что именно байки о похождениях прадеда Тернера стали его первым знакомством с приключенческой литературой и фантастикой. Нет, он не считал их выдумкой – скорее пересказом «по мотивам» реальных событий. Однако Монтроуз верил каждому слову, и неудивительно, что он вырос с твердой уверенностью: хранителем книги Ады должен быть Тернер, а не Берри.

Такого же мнения придерживался и отчим. Он не скрывал своего презрения к тому, что, мол, Берри все получили «на блюдечке», а также убеждения, что Джордж слишком неженка, но традиции все-таки уважал. Именно поэтому в последнюю ночь мая 1921 года, когда белое население Талсы объявило войну черным, Улисс, вопреки уговорам матери, разрешил Джорджу отправиться за книгой Ады. Она хранилась в сейфе в магазине, который отчим держал на Арчер-стрит. А тем временем первые отряды поджигателей уже переходили железную дорогу, разделявшую два города. В ту ужасную ночь произошло много всякого, и поэтому Джордж никогда не хвастался своим поступком, тем более перед Монтроузом. Хватало того, что он показал себя и что брат это знает.

– Беруик-стрит… Это в Лейк-вью. – Монтроуз ткнул в карту.

– Понял. Держись.

Он прибавил газу – рискованный поступок для темнокожего, который направляется в белый Чикаго. Однако заклятие, которое наложили на «Вуди» в Арпхеме, все еще держалось, и патрульные либо смотрели куда-то в сторону, либо в упор машину не замечали. Омрачало удовольствие только то, что волшба Калеба Брейтуайта оберегала их, по сути, для того, чтобы они без задержек явились на его зов.

На вывеске «Молота ведьм» пуританин в цилиндре жег на костре женщину. Кроме этого, здание не выделялось ничем: обыкновенная кирпичная кладка, вместо фасадного окна мелкие стеклянные блоки, стальная дверь выкрашена под кирпич. Идеальное место для подпольного бара во времена «сухого закона». Впрочем, так, скорее всего, и было.

Джордж вышел из машины, пряча револьвер в кармане. Монтроуз открыл багажник «паккарда» и вооружился разводным ключом.

Над дверной ручкой была записка: «Закрыто на частное мероприятие», но дверь оказалась не заперта. Джордж вошел внутрь, Монтроуз следом, и они попали в бар с низким потолком.

За столиком в центре зала сидел Калеб Брейтуайт, а с ним еще один белый человек с сигарой – крупный широкоплечий мужчина с каштановыми волосами с проседью, стриженными под ежик. Нос ему, видно, неоднократно ломали, а красные пятна на щеках указывали на то, что он крепко пьет, причем не один десяток лет. Однако взгляд голубых глаз, которые смотрели на Джорджа и Монтроуза сквозь табачный дым, был острым и внимательным.

Еще двое белых дежурили у барной стойки: оба без курток, у каждого одинаковые подмышечные кобуры, а на жилетках – полицейские звезды. Между ними, склонив голову и держа перед собой руки, скованные наручниками, сидел негр. Джордж не сразу признал племянника: ведь тот должен был сегодня отбыть в Айову проверять новые адреса для «Путеводителя».

Аттикус поднял голову.

– Привет, дядя, – уныло сказал он.

* * *

– Господа, это Джордж Берри и Монтроуз Тернер, – представил их Калеб Брейтуайт, затем кивнул на полицейских, окружавших Аттикуса. – А это детективы Берк и Ноубл, и с ними – капитан Ланкастер из комитета по борьбе с организованной преступностью при мэре Чикаго. Также он возглавляет местное отделение Ордена. Мы как раз обсуждаем возможность слияния арпхемской и чикагской лож и, дабы упрочить связи, решили объединить усилия в рамках одного исследовательского проекта, и тут мне потребуется ваше участие.

Джордж практически не слушал. Присутствие здесь Аттикуса застало его врасплох, на что негодяи наверняка и рассчитывали. Рука машинально перехватила револьвер поудобнее. Движение было практически незаметным, но детективы незамедлительно потянулись к своим пистолетам, а Ланкастер сунул широкую руку под пиджак.

– Господа, господа, – мягко произнес Брейтуайт, и все замерли. – Давайте не будем горячиться… Капитан Ланкастер, кажется, в дальней комнате стояла бутылка сорокалетнего «Далмора». Может, вы со своими спутниками пропустите по стаканчику? А я пока объясню господам Берри и Тернеру, в чем, собственно, дело.

– Точно один справишься? – спросил капитан.

– Не беспокойтесь, – ответил Брейтуайт и добавил с улыбкой: – Мы с ними давние приятели.

Ланкастер поднялся и погрозил Джорджу пальцем, потом кивнул детективам, и все трое вышли из зала.

– Итак, объясняю в первый и последний раз, – начал Калеб. – Силой вы ничего не добьетесь. У меня неприкосновенность. Застрелить меня нельзя. – Он посмотрел в глаза Джорджу, потом перевел взгляд на Монтроуза, который, изо всех сил пытался поднять разводной ключ выше уровня пояса. – Ударить тоже. А даже если бы и можно было, книгу Ады вы так не вернете. Давайте поговорим о деле, как воспитанные люди.

С этими словами он повернулся к Аттикусу и мановением руки расстегнул наручники.

– Чего тебе нужно? – спросил Джордж.

– Предлагаю обмен: книга за книгу, – сказал Калеб Брейтуайт. – Помните, я только что говорил о слиянии двух лож? Это не первая попытка. В тридцатых мой отец хотел заключить подобное соглашение с бывшим мастером чикагской ложи.

– Случайно не с Хайрамом Уинтропом? – предположил Аттикус.

– С ним самым. Тогда ничего не вышло. Как обычно бывает в таких случаях, двое могущественных мужчин не смогли договориться.

– А при чем тут книга? – спросил Джордж.

– Уинтроп был первооткрывателем. Он посетил множество диковинных мест и привез оттуда интересные находки. Самая ценная из них – книга на языке Адама.

– Волшебная?

– Трактат по натурфилософии. В буквальном переводе: «Книга наименования» или «Книга имен».

– «Некрономикон»?! – удивился Аттикус.

– Тогда бы это была «Книга имен мертвецов», – усмехнулся Брейтуайт. – В нашем случае все наоборот. Книга посвящена жизни. Преобразованию. Творению.

– И что с ней произошло? – спросил Джордж.

– После смерти Хайрама Уинтропа мой отец смог заполучить кое-что из его имущества, но книги там не было. Отец предполагал, что Уинтроп ее спрятал. К несчастью, Чикаго стал для него небезопасным, и возможности провести тщательный поиск не представилось.

– А твои новые друзья знают, где она?

– Капитан Ланкастер утверждает, что книга хранится в Музее естественной истории. Хайрам Уинтроп состоял в совете попечителей и якобы приказал построить там потайное помещение.

– Так почему они сами не пойдут туда и не заберут ее?

Брейтуайт оглянулся через плечо вслед полицейским и продолжил шепотом:

– Капитан только недавно стал мастером ложи, причем при весьма загадочных обстоятельствах. О том, что произошло с его предшественником, почему-то не распространяются… В общем, договор у нас такой: он показывает мне, где потайная комната, а я иду туда и достаю книгу.

– Или находишь того, кто сделает это за тебя, – подытожил Джордж. – А если мы откажемся?

Брейтуайт пожал плечами.

– Тогда в четверг вам придется сообщить родственникам прискорбную весть.

* * *

На этот вечер также было назначено очередное собрание в масонской ложе Принса Холла. Поскольку приближался праздник, народу ожидалось немного, но без секретаря, Абдаллы Мухаммада, встреча пройти не могла. А двоюродный брат Абдаллы (к слову, его настоящее имя Перси Джонс) работал ночным сторожем в Музее естественной истории.

Джордж с Монтроузом прибыли пораньше в надежде переговорить с Абдаллой до собрания, однако тот, как назло, явился точно вовремя, потому что подвозил мастера ложи, Джо Бартоломью, которого за повязку на глазу прозвали «Пират Джо».

Вместе с ними пришел только Мортимер Дюпре – стоматолог. В масоны его, по словам Монтроуза, затянула одноглазая пирамида с оборота долларовой банкноты. Да, сюда вступали по самым разным причинам, и не в последнюю очередь из-за романтических мифов, которые окружали вольных каменщиков. Кое-кто в итоге смирялся с тем, что масонские ложи – прежде всего клубы для общения, благотворительные организации и кассы взаимопомощи; другие же, с разочарованием узнав, что стать тайными властителями мира им не светит, уходили. Мортимер принадлежал к числу первых, но все равно втайне лелеял надежду, что есть еще и некий внутренний круг, о котором рядовым масонам не рассказывают, и что однажды его отзовут в сторонку и пригласят туда. Надо только показать себя в выгодном свете, чем Дюпре усиленно и занимался.

На собраниях ложи обыкновенно читали лекции просветительского характера. Например, Джордж как-то делился советами по открытию и развитию своего дела, а Монтроуз рассказывал о генеалогических изысканиях. Выступления Мортимера в основном касались более оккультных материй вроде необъяснимых «грободвижений» в склепе на острове Барбадос[26] или рисунках на плато Наска, Перу[27]. К этому вечеру он подготовил уменьшенную копию гробницы Тутанхамона в комплекте с фигурками Говарда Картера и графа Карнарвона[28].

В любой другой день Джордж с радостью послушал бы о «проклятии фараонов», но сегодня были дела поважнее, поэтому, как только собрание объявили открытым, он воспользовался правом обратиться за помощью и попросил слова. Мастер позволил, и Джордж озвучил проблему, однако вскоре понял, что совершил просчет. Как бы обтекаемо он ни рассказывал про Калеба Брейтуайта, Мортимер заводился прямо на глазах. А когда речь зашла о «Книге имен», он сделал тот же вывод, что и Аттикус, причем так же, вслух, чем вызвал смятение среди тех, кто с творчеством Лавкрафта был незнаком.

– Что еще за «Некрономикон»? – спросил Пират Джо.

– Книга по черной магии, – с воодушевлением начал объяснять Мортимер. – Ее написал Абдул Альхазред, безумный араб…

– Какой-то заикающийся араб, скорее, – проворчал Абдалла. – И не «Абдул», а «Абд-ал». «Абд» значит «слуга», а «ал» передает принадлежность, так что этот твой Абд-ал аль-Хазред переводится как «слуга, принадлежащий хазреду».

Пират Джо моргнул.

– А что такое «хазред»?

– Не забивай себе голову. Просто неудачная попытка белого парня из Род-Айленда сострить, – сказал Монтроуз.

– Да забудьте вы про «Некрономикон»! – не выдержал Джордж. – Мы говорим о настоящей книге.

– Настоящей магической книге, – уточнил Абдалла.

– Спорное утверждение.

– То есть? Ты не веришь в колдовство?

– Неважно.

– Для меня – важно. – Абдалла положил ладонь на грудь. – Я – Абд Алла, «слуга божий». Я готов на многое ради брата по ложе, Джордж, но помогать злодею стать еще могущественнее – увольте. Судя по твоему рассказу, этот Калеб Брейтуайт – весьма жуткий тип.

– Еще какой, – подтвердил Джордж. – Именно поэтому книгу мы ему не отдадим. Сошлись мы вот на чем: в среду после закрытия музея я, Монтроуз и мой племянник встречаемся с Брейтуайтом и его дружками. Они пускают нас внутрь, проводят к потайной комнате, потом мы заходим и забираем оттуда эту «Книгу имен». Вот что предлагаю я: пойти туда заранее, завтра ночью, самим отыскать комнату с книгой и…

– …и заменить ее на фальшивку! – встрял Мортимер. – А потом, в среду, «найти» ее, отдать Брейтуайту и вернуть книгу прабабки Ады!

Джордж недовольно посмотрел на него.

– Ну, в целом, как-то так.

– И где же вы раздобудете фальшивую «Книгу имен»? – поинтересовался Пират Джо.

– Еще не придумал, – сказал Джордж. – Важное уточнение: насколько нам известно, Уинтроп – ну, тот, который спрятал книгу, – очень не хотел, чтобы она попала в руки Брейтуайтам. Следовательно, кто докажет, что потайная комната не пустышка? На мой взгляд, в общем, не страшно, если Брейтуайт догадается, что ему подсунули фальшивку. Главное – заставить его поверить, что за всем этим стоит именно Уинтроп.

– Вилами по воде, – возразил Абдалла. – А если он умеет читать мысли? Или купится, но решит попридержать книгу вашей прабабки, пока вы не отыщете настоящую потайную комнату?

– Для этого надо думать на десять шагов вперед, – сказал Джордж. – Я считаю, надо разбираться с проблемами по мере их поступления.

– А еще лучше предусмотреть их заранее и избежать, – заметил Абдалла. – Давай поступим так: я договорюсь с кузеном, чтобы он завтра пустил вас в музей. Но я иду с вами. И если мы действительно найдем «Книгу имен», вы отдаете ее мне.

– Что ты с ней будешь делать?

– Помнишь, я рассказывал про здание в районе Калумет, где мы недавно открыли молельный зал? Там в подвале есть мусоросжигатель… Прах к праху, как говорится. А этому вашему Брейтуайту скажете, мол, раскаялся Абдул Альхазред и начал изучать Коран.

Джорджу замысел не понравился, но он понимал, что Абдалла непреклонен. Возможно, он даже в чем-то прав.

– Ладно, договорились, – вздохнул Джордж. – Если – повторяю: если – мы найдем книгу, она твоя. Но…

Снова встрял Мортимер:

– Здорово-здорово, – сказал он, потирая руки. – Итак, братья, во сколько встречаемся?

* * *

– Нельзя было просто сказать нет? – спросил Аттикус.

– Он – брат по ложе, – ответил Джордж.

– Ничего не поделаешь, – добавил Монтроуз.

Без четверти полночь они втроем стояли у служебного входа с восточной стороны музея и наблюдали за приближающимся к ним Мортимером Дюпре. Тот, вместо того чтобы идти по тротуару, прятался в складках местности, перебегая от дерева к дереву. Любой прохожий немедленно что-нибудь бы заподозрил. К счастью, час был поздний, да еще и подмораживало, так что в округе не было ни души.

Мортимер, наконец, дошел до них.

– Хороший костюмчик, – оценил Монтроуз.

Стоматолог облачился в черные ботинки, черные брюки, черный свитер, черную вязаную шапку и черные замшевые перчатки. На плече у него висела объемистая черная сумка, в которой что-то погромыхивало.

– Воровское снаряжение, не иначе?

– На всякий случай, – сказал Мортимер и ткнул в портфель в руках Джорджа. – Что, нашли подделку?

– Да, – ответил Джордж. – Толкование Каббалы на иврите, в добротном старинном переплете. – Он показал Мортимеру уголок книги. – Увидели в магазинчике у Тербера Ленга. Ничего более похожего на «настоящую» магическую книгу не попалось.

– Плевать на переплет, – в который раз проворчал Монтроуз. – Брейтуайт сразу поймет, что мы его надули.

– Естественно, поймет, но в этом-то и цель. Главное, чтобы он не догадался, кто именно совершил подмену.

– Да-да, надейся, как же.

– От нас требуется лишь верно все преподнести.

– Дал бы ты мне ее все-таки доработать, пусть бы взорвалась ему в лицо. Посмотрели бы заодно, спасает ли неприкосновенность от этого.

Абдалла с Пиратом Джо прибыли почти точно в полночь. Абдалла провел отряд к полуподвальному помещению с табличкой «Только для сотрудников». Ровно в одну минуту первого дверь открылась, из-за нее выглянул кузен Абдаллы и тут же нахмурился.

– Перси, ты офонарел? Весь свой клуб решил притащить?

– Брэдли, не кипятись. Помнишь, когда тебя выселяли и шериф дал час на сборы? Если не ошибаюсь, тогда ты ничего не имел против того, что я привел подмогу.

– Сравнил тоже: тогда – это тогда, а сейчас – это сейчас, – проворчал Брэдли, но все-таки впустил их. – Только ни звука, пока наверх не поднимемся.

Он провел посетителей через раздевалку и дальше по коридору, мимо приоткрытой двери с табличкой «Охрана». Внутри говорило радио, шелестела газета.

– Ах ты ж!.. – донесся голос какого-то белого человека. – Ирландцы херовы!

Брэдли приложил палец к губам. На цыпочках компания прошмыгнула в конец коридора, поднялась по ступенькам и попала в сувенирную лавку при музее.

– Мой начальник, мистер Миллер, – сказал Брэдли, посчитав, что тот уже достаточно далеко. – Он редко покидает кабинет – только по нужде, – но от скуки может проверить, не филоню ли я. Очень любит подкараулить где-нибудь и потом с криком выскочить. Такое у него чувство юмора.

– Не волнуйся, нас он врасплох не застанет, – успокоил его Абдалла.

Брэдли в ответ только хмыкнул.

– Ну, что за «потайная комната»? Вы хоть знаете, в какой части музея искать?

Абдалла посмотрел на Джорджа.

– Мы с Монтроузом сегодня утром зашли в библиотеку, копались в отчетах о работе музея. За те годы, что Хайрам Уинтроп состоял в совете попечителей, работы по реконструкции проводились неоднократно, но больше всего нас заинтересовало то, что было сделано в тысяча девятьсот двадцать пятом. В том году Уинтроп на собственные средства предпринял экспедицию в Судан, а по возвращении подготовил проект нового выставочного зала. Если предположить, что тогда же он замыслил создать и потайную комнату, то интересующее нас место находится в северо-западном углу музея, на втором этаже.

– Второй этаж, северо-западный угол, – повторил Брэдли и удовлетворенно кивнул. – Отлично. В такую даль мистер Миллер не попрется.

Они пересекли главный холл музея и поднялись на галерею. В зале, где раньше были выставлены находки из Судана, теперь располагались чучела животных из Амазонии. Брэдли оставил сообщников у входа, рядом с коллекцией тарантулов – каждый паук размером с ладонь.

– Я иду вниз продолжать обход. Загляну снова через полчаса. Постарайтесь не шуметь. И не трогайте экспонаты, – добавил он, глядя на воровское снаряжение Мортимера.

– Можешь не тревожиться, – ответил тот.

Они разошлись по всему залу и начали искать секретные панели или люки. В самом выставочном зале не обнаружилось ничего, но в западном конце оказался Г-образный переход в соседнее помещение. На стене плиткой был выложен пустынный пейзаж, посреди которого стояла арка в человеческий рост из розоватого камня. Небо вокруг было голубым, песок – желтым, а пространство внутри арки – просто черным. Сооружение украшали иероглифы, а вот на замковом камне были выписаны отдельные буквы, причем знакомые.

– Судя по всему, оно. Это язык Адама, – сказал Аттикус.

– Наверное, надо нажать на одну из плиток, – предположил Мортимер.

Он подошел и, встав на носочки, дотянулся до замкового камня. Тот не нажимался.

– Вот эту попробуй. – Пират Джо указал на плитку по правую сторону, на которой был изображен мужчина, державший анкх[29] на манер ключа.

Тоже не сработало. Абдалла с Джорджем начали наперебой предлагать разные варианты.

– Да хватит тыкать во все подряд! – не выдержал Монтроуз. – Нужна система.

– А что, если тут не одну плитку нужно нажать, а две или даже три сразу? – спросил Пират Джо.

– Тогда мы застряли здесь на всю ночь, – сказал Джордж. – Но если иначе нельзя…

Щелкнул складной нож; все обернулись. Аттикус сделал надрез на большом пальце.

– Что ты делаешь? – спросил Абдалла.

– Подсмотрел у натурфилософов. Долго объяснять.

Он вышел вперед и провел пальцем черту по замковому камню так, чтобы окропить все буквы. Кровь впиталась в плитку почти мгновенно, и она будто засветилась. Постепенно свечение растеклось на всю арку, а черные плитки по центру слились в одну. Тьма становилась осязаемой, приобретала глубину, и наконец, в стене образовался полноценный проход.

Первым опомнился Абдалла:

– Мы ведь в углу здания? Тогда это внешняя стена…

– Да, похоже на то, – кивнул Джордж.

Тусклый свет фонаря не проникал в глубь отверстия, однако, вглядываясь в черноту, все ощущали, что проход выходит за пределы здания, туда, где уже должна быть улица.

Мортимер снова всполошился.

– Это иное измерение! Может, даже другая вселенная!

– Ага… – сказал Пират Джо. – Ну что, кто первый?

* * *

Первым внутрь шагнул Джордж, за ним – Монтроуз, следом остальные.

Дыра вела в прямой, не очень широкий тоннель. Темные каменные стены переходили в сводчатый потолок. Воздух внутри был прохладный и сухой.

Джордж с Монтроузом взяли по фонарику, Мортимер захватил целых три. До конца тоннеля лучи не добивали.

– Может, оставим кого-нибудь смотреть за выходом? И заодно сказать Брэдли, куда мы делись? – предложил Пират Джо.

Аттикус покосился на Мортимера; тот, как будто защищаясь, прижал к себе сумку.

– Ни за что! Я хочу посмотреть!

– Время теряем! – нетерпеливо рыкнул Монтроуз.

В итоге пошли все вместе: Джордж, Монтроуз и Абдалла впереди, а Мортимер, как бы он ни демонстрировал свою решимость, боязливо держался позади.

Тоннель тянулся и тянулся, без развилок, поворотов и ответвлений, и вскоре начал навевать скуку.

– Кто-нибудь считает расстояние? – спросил Абдалла.

– Сдается мне, не будь мы в этом ином измерении, то уже пересекали бы железную дорогу, – предположил Монтроуз.

– На станции, кстати, есть круглосуточная забегаловка – «Склад Макси», – вспомнил Пират Джо. – Там делают вкусные пончики.

– От пончика я бы не отказался, – сказал Аттикус. – Мортимер, вы случайно не захватили перфоратор?

– Кого?! – встрепенулся Мортимер. – Нет, я как-то…

– Впереди что-то есть, – сообщил Джордж.

Все замолчали и замедлили шаг. Впереди действительно что-то поблескивало. Вскоре лучи фонарей выхватили из темноты сундук: серебряный, на черном пьедестале высотой по пояс. Стены перестали давить, появилось гулкое эхо – они вошли в более просторное помещение.

– Что ж, похоже, вот она, наша сокровищница, – сказал Монтроуз. – Готовь инструменты, Мортимер.

– Погоди. – Джордж придержал брата.

Он опустил фонарь: всего в паре шагов темный каменный пол заканчивался. Джордж снова посветил на сундук и присмотрелся повнимательнее. Никакого пьедестала под ним не было; сундук просто висел посреди пустоты.

Рядом парил еще какой-то силуэт. Джордж перевел фонарь на него и прошептал:

– Господи Иисусе…

При жизни человек был белым, после смерти его ссохшаяся кожа приобрела сероватый оттенок. Костюм висел мешком, ладони, торчащие из рукавов, скрючились, пальцы потемнели, ногти были переломаны. В раскрытом рту между обнаженных зубов виднелся бледный кончик языка.

Рука Джорджа дрожала, и в неровном свете фонаря казалось, что язык двигается, как будто бывший мастер чикагской ложи хочет что-то сказать. Или прокричать.

* * *

– Это сфера, – заключил Абдалла, проведя фонариком по гладким округлым стенам. – Причем большая, ярдов пятьдесят.

Сундук парил аккурат посередине, точно напротив тоннеля. Мертвый мастер ложи плавал в верхнем полушарии, в районе «конских» широт[30]. Он медленно совершал оборот за оборотом, как обломок корабля, захваченный слабым течением. В отличие от трупа, сундук висел неподвижно.

– Как же они там держатся? – удивился Монтроуз.

Джордж подошел к краю пропасти и осторожно вытянул руку.

– Возьмите меня за ремень.

– Чего? – не понял Монтроуз.

– Ты и Аттикус, давайте, берите меня за ремень.

Брат с племянником встали за Джорджем, одной рукой взялись за ремень, второй – за брюки.

– Отлично, теперь держите крепче. – И Джордж шагнул вперед.

Он лишь слегка перенес массу тела внутрь сферы, как вдруг сила тяжести пропала. Ноги оторвались от пола, и по инерции он принял горизонтальное положение, беспомощно размахивая руками. Монтроуз и Аттикус с трудом старались его удержать.

– Господи… – пропищал Мортимер.

– Дядя Джордж, ты как? – спросил Аттикус.

– Жить буду, – ответил Джордж с нервным смехом. – Желудок бунтует, но в целом ощущение довольно забавное. Главное – не отпускайте меня, хорошо?

Вдруг из ниоткуда прямо в бок Джорджу ударил порыв ветра, подхватил, как воздушный шар на параде по случаю Дня благодарения, и с силой потянул вправо, вместе с теми, кто его держал. Монтроуз стоял на подветренной стороне, и его подтолкнуло к краю. Стоило ему перевалиться через невидимую границу – раз, и он тоже взмыл в воздух. Теперь их удерживал только Аттикус.

Пират Джо кинулся к нему и схватил Монтроуза за одну ногу, а Абдалла за другую. Налетел очередной порыв ветра, однако втроем Аттикусу, Пирату Джо и Абдалле все-таки удалось вытянуть Монтроуза с Джорджем из сферы. Как только они оказались в тоннеле, в свои права вновь вступила сила тяжести, и пятерка повалилась друг на друга. Мортимер все это время стоял поодаль и причитал: «Господи, господи!»

Джордж сполз с Аттикуса и сидел, восстанавливая дыхание. Затем поднялся и помог встать остальным. Подобрав оброненный фонарик, он опять посветил на мертвеца, который по-прежнему лениво плавал в северных широтах.

– Теперь понятно, как он туда попал, – произнес Джордж. – Слишком далеко высунулся, а придержать было некому. Вот его и затянуло.

– Допустим, – сказал Аттикус, отряхиваясь. – А умер он от чего, по-твоему? От жажды?

– Ну да. Или замерз, – предположил Джордж. – А может, влетел в стенку и разбил голову.

– Заметьте, сейчас его никуда не уносит, – сказал Монтроуз. – Что, если ветер дует только тут, на входе?

– Возможно. – Джордж понял, к чему клонит брат. – Мортимер, у тебя есть веревка?

– Конечно, сколько хочешь.

– Отлично. Обвяжите меня и оставьте моток на страховку.

– Нет, ты не пойдешь, – возразил Монтроуз.

– Пойду, – настаивал Джордж.

– Нет. Ты слишком крупный. Я, в общем-то, тоже. Нам нужен кто-то небольшой, кто не потянет всех за собой в пустоту, если мы ошиблись с ветром. – Он оглядел спутников и задержался глазами на коротышке Дюпре. – Скажем, кто-то, кого можно швырнуть.

* * *

– На счет «три», – сказал Джордж.

Они с Монтроузом отошли на несколько шагов от обрыва, держа Мортимера за руки и за ноги, как таран. Сзади с веревками стояли Пират Джо и Абдалла. Одну веревку обмотали в виде упряжи вокруг туловища Мортимера, вторую – страховочную – затянули на правой лодыжке. Аттикус стоял сбоку от отца и светил им самым ярким фонарем.

– Ох-ох-ох… – пробормотал Мортимер и щелкнул шахтерским фонариком, который носил на лбу. – Так. Я готов, я готов. – Он зажмурился. – Батюшки…

– Не дрейфь, Дюпре, – успокоил Монтроуз. – После такого тебя точно примут в какие-нибудь «иллюминаты».

– Поехали, – скомандовал Джордж. – И раз… И два… И три!

Мортимер полетел головой вперед в пустоту. Переход в невесомость произошел мгновенно, но мозг упорно не хотел этого осознавать: ему казалось, что человек, которого сбросили в бездну, должен упасть, причем больно. Дюпре открыл глаза.

– А-а-а-а-а!..

Его вопль потонул в свежем порыве ветра, который, однако, стоматолога не задел – слишком далеко тот вылетел. Слегка отклонившись вверх, Мортимер поплыл прямо к сундуку, расправив руки точно крылья. Абдалла и Пират Джо разматывали веревки, стараясь их не запутать.

– Так, так… – приговаривал Джордж. – Все, хорош, притормозите.

К этому времени Мортимер уже достаточно освоился и начал сам отдавать команды:

– Вот, уже почти… еще чуть-чуть… спокойнее…

Абдалла с Пиратом Джо перестали разматывать веревки. Мортимер застыл неподалеку от сундука. С их точки зрения, он висел чуть выше и левее.

– Мортимер, ты как? – крикнул Джордж.

– Подштанники придется сменить, – отозвался тот. – Зато теперь понимаю, как чувствует себя Супермен.

– Может, тогда применишь свое суперзрение на сундуке? – предложил Монтроуз. – Что видно?

– Богато украшен снаружи. Всякие звезды, планеты и прочая. Снова эти странные буквы… – Мортимер помолчал. – Мне ведь не надо резать себя?

– Пока не надо, – ответил Джордж. – Можешь сказать, как он открывается?

– Так, замков или задвижек не видно. Поверху идет зазор – может, край крышки. Если подлететь поближе, попробую поддеть… Да вот же! – Мортимер резко развернулся. – Тут цепь! Крупная такая, тянется к дальней стене… Похоже, чугунная. Кстати, сильно натянута, будто сундук на ней висит, ну, только по горизонтали.

– Может, тут какое-то магнитное поле? – спросил Джордж у брата. – Оно и удерживает сундук.

– Тогда оно должно бы влиять на все помещение… Эй, Мортимер! – крикнул Монтроуз. – Тебя ничто не тянет за пряжку? Или за пломбы?

– Нет, – ответил Дюпре, потом озабоченно спросил: – А что?

– Давай дальше про цепь, – перебил Джордж. – Как думаешь, ее получится перерезать?

– Только автогеном… А при чем тут мои пломбы?

– Ни при чем, забудь. Как цепь крепится к сундуку? Ее можно отцепить или снять?

– Сейчас гляну…

Хватаясь за веревки, Мортимер перевернулся вниз головой. Вытянув руку, он зацепился ногтем за выступающую филигрань на сундуке – совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы придать импульс. Через пару мгновений он уже крепко обхватил сундук и подтянулся к нему, пытаясь оседлать.

От столкновения с Мортимером сундук слегка закачался на своем подвесе. В дальней стене что-то лязгнуло, словно открылась дверь или ворота, а затем ухнуло и покатилось вроде как по желобу. Мортимер повернулся на звук.

– Ой…

Стук прекратился, вместо него тихо застрекотал какой-то моторчик.

– Ой-ой… – повторил Дюпре.

– Что за «ой-ой», Мортимер? – спросил Джордж.

– Хреновина какая-то. На вид как маленькая подводная лодка.

Аттикус перевел фонарь в сторону, и из темноты выплыла черная торпеда длиной с вытянутую руку, с непропорционально большим пропеллером и куцыми крылышками, которыми она лавировала в невесомости. Нос ее опоясывали ограненные хрустальные наросты, похожие на стрекозиные глаза, переливающиеся на свету. Торпеда медленно кружила по комнате против часовой стрелки. Когда она проплывала мимо отверстия тоннеля, было слышно, как внутри работает механизм.

– Думаю, Мортимера пора спасать, – заметил Аттикус.

– Согласен, – поддержал Джордж и крикнул: – Мортимер! Приготовься, сейчас мы тебя вытянем!

– Почему? – откликнулся тот. – Думаете, эта штука опасна?

– Дюпре, просто отпусти хренов сундук! – рявкнул Монтроуз.

Но Мортимер не отпустил. Наоборот, он прижался крепче и, вертя головой, следил за торпедой. Она сделала оборот, залетела за сундук, и вдруг пропеллер зажужжал звонче. Аттикус поводил фонарем, чтобы снова поймать снаряд в луч: да, он теперь летел быстрее, а носовая часть раскрылась, обнажив жуткого вида комплект лезвий. С завыванием, как у бормашины, они начали вращаться.

– Эй! – прикрикнул Мортимер, будто на него наступал бездомный пес. – Эй! Фу!

Торпеда нацелилась на веревку, обмотанную вокруг Мортимера, и без труда перерубила ее. Лохматые концы разлетелись в стороны, а снаряд в это время снова ушел за сундук для очередного захода.

Джордж схватился за веревку, которая была привязана к ноге, и резко дернул.

– Мортимер, отпусти сундук! Мы вытянем тебя назад!

Но Мортимер, замерев от ужаса, не сводил глаз с торпеды и отцепляться от сундука не собирался.

Джордж отпустил веревку и полез в куртку за револьвером.

– Аттикус, не води фонарем.

– Понял, – ответил Аттикус.

Торпеда снова вылетела из-за сундука. Джордж тщательно прицелился и спустил курок. Оглушительно грянул выстрел, однако пуля пролетела мимо, только высекла искру, чиркнув по стене. Джордж быстро сделал поправку и выстрелил снова. Опять мимо.

– Да чтоб тебя, – сказал Монтроуз. – Дай сюда!..

Он потянулся было выхватить револьвер из руки Джорджа, но тут Абдалла встрял между братьями и схватился обеими руками за веревку. Когда торпеда встала на курс, он слегка ослабил натяжение, потом резко дернул, послав по веревке высокую волну. Орудие перестроиться не успело, и поэтому лезвия не перерубили веревку, а лишь слегка надрезали.

– Стреляйте! – умолял Мортимер. – Да стреляйте же! Сбейте, сбейте ее!

Джордж еще раз выстрелил в удаляющуюся торпеду. И снова мимо.

– Твою мать! – выругался Монтроуз.

– Брат Дюпре, – повысив голос, заговорил Пират Джо, – я клянусь тебе как брат по ложе, что мы не бросим тебя умирать – при одном условии: ты сейчас же оторвешь свой зад от этого сундука.

Мортимер, дрожа всем телом, заполз на сундук целиком. И снова замер.

– Или ты слезаешь оттуда, или мы тебя исключаем, – пригрозил Пират Джо.

Мортимер с криком оттолкнулся и прыгнул. Монтроуз с Абдаллой вытягивали веревку, но от натяжения там, где надкусила торпеда, начали лопаться нитки.

– Осторожнее! – предостерег Джордж.

Тем временем Мортимер, который летел под углом вверх, увидел, что несется напрямую к трупу мастера ложи.

– А! Иди прочь! – заорал он на мертвеца, но тот почему-то не послушался.

Они столкнулись и завертелись, перепутываясь руками и ногами. Лопнула еще одна нить. Торпеда, совершив очередной оборот, повернулась к сплетенным телам и ускорилась в финальном рывке.

В ушах Мортимера стояло надвигающееся гудение. Извернувшись, он выставил тело мастера ложи перед собой наподобие щита. Торпеда впилась в подставленную спину, прорубила позвоночник, перемолола остатки сердца и легких и уже принялась за грудную клетку, однако на полпути застряла. Протестующе завизжал перегревающийся мотор.

– А-а-а, прочь, прочь, прочь! – заголосил Мортимер, уперся руками в плечи мертвеца и оттолкнул.

Абдалла и Монтроуз аккуратно подтянули веревку до надорванной части, затем поднатужились и одним махом затащили отчаянно матерящегося Дюпре в тоннель.

Торпеда натужно развернулась и, толкая мертвеца перед собой, полетела к тоннелю. Мастер ложи плыл на сообщников, осклабившись и раскинув руки, как для объятий. Джордж снова вскинул револьвер, навел его на кровавый бутон в груди мертвеца и трижды выстрелил. Одна пуля все-таки попала. Что-то вспыхнуло, шестерни издали протяжный скрип, и пропеллер замер.

По инерции труп продолжил плыть им навстречу, но тут снова подул ветер и отправил мастера ложи обратно в темноту. Сломанная торпеда торчала у него из спины, будто страшного вида заводной ключ.

* * *

– Очевидно, надо подойти к делу с другой стороны, – заключил Монтроуз несколько минут спустя.

– И с какой же? – спросил Джордж. – Внимательно слушаю.

– Наша цель не придумать, как добраться до сундука, а понять, как его доставал Уинтроп. Это же его потайная комната? Его. И навряд ли он водил сюда толпы друзей. Нет, приходил один… Вопрос, что он делал дальше?

– Да что угодно – взлетал, например. Он же колдун.

– Тот мертвый парень тоже колдун, и он не летал, – заметил Монтроуз. – Умей они летать, такие ловушки не имели бы смысла.

– Хорошо, допустим. И что?

– Все это помещение – большая машина. Не случайно оно устроено так, что от входа цепь не видно. А если ты не знаешь про цепь, то будешь полагать, будто сундук просто парит в воздухе, а значит, нужно как-то до него добраться. Итог нам известен… Мортимер, – обратился Монтроуз к бедняге-стоматологу, который забился подальше в тоннель и сидел там, закрыв лицо руками, – ты видел, куда ведет другой конец цепи?

– Куда что? – вскинул голову тот. – К дальней стене, говорил же.

– И все? А на чем она там держится? Или уходит куда-то внутрь?

Мортимер наморщил лоб.

– Ну… не могу точно сказать. Не разглядел. Знаю только, что там есть дыра, откуда вылетела та монстровина. Может, есть еще одна.

– Цепь на катушке. Зуб даю, – сказал Монтроуз брату.

– Значит, Уинтроп подтаскивал сундук к себе. Но как?

– В этом-то и загвоздка. Если тут нужно заклинание, то все, мы в тупике.

– А какие еще варианты?

Джордж начал осматривать стены и потолок в конце тоннеля – вдруг где-то окажется малозаметный рычажок?

– Нет, не здесь, – сказал Монтроуз. – На его месте я бы установил переключатель внутри сферы. Не сунув голову, не увидишь, зато нащупать и нажать можно не глядя.

Джордж встал на колени у обрыва и, стараясь случайно не перевалиться через край тоннеля, начал ощупывать кладку. Монтроуз пристроился рядом и стал двигаться в противоположную сторону.

На трети пути к левой стене Джордж обнаружил небольшое углубление с кнопкой.

– Вроде нашел.

Он нажал на кнопку, и сундук, повинуясь некой неведомой силе, поплыл по направлению к ним; цепь с характерным стуком раскручивалась. Наполовину выдвинувшись в тоннель, сундук замер, паря в воздухе. Зажужжал встроенный мотор, крышка поднялась и отъехала назад.

Несмотря на богатую внешнюю отделку, внутри сундук был максимально простым. Загорелась вмонтированная в крышку флуоресцентная лампочка и осветила содержимое ярким белым светом.

«Книга имен» покоилась на толстой кожаной подушке, перехваченная двумя ремнями. По размеру она походила на добротную энциклопедию или на Писание, но явно не священного толка. Переплет был сделан из пористой кожи какого-то животного с вырезанными на ней адамовыми буквами. Такое ощущение, что зверя подвергли шрамированию, дали зализать раны, а затем освежевали.

– Еще ловушки будут, как думаешь? – спросил Джордж, разглядывая внутренности сундука.

– Понятия не имею. Не исключено, – сказал Монтроуз, потом пожал плечами: – А, к дьяволу…

Они с братом одновременно сунули руки в сундук и расстегнули застежки. Джордж схватил книгу за один край, Монтроуз за другой, и вместе они ее вытащили. Ничего не произошло, только «Книга имен» оказалась весьма увесистой. Стоило перенести ее в тоннель целиком, навалилась сила тяжести, и они едва ее не выронили.

– Все в порядке, держу, – сказал Монтроуз.

– Нет, это я держу, – ответил Джордж.

– Прошу прощения, братья, но уговор есть уговор, – сказал Абдалла.

* * *

Вся экспедиция заняла чуть более часа. Последним из тоннеля вышел Джордж, оглянулся, и у него на глазах отверстие неслышно затянулось.

Абдалла перешел в выставочный зал и тихо позвал:

– Брэдли!

Он нес «Книгу имен» перед собой, как нечто грязное. От натуги руки начали трястись.

– Брэдли? Ты где?

Тишина. Они двинулись к выходу, и вдруг в темноте чиркнула спичка. Тут же справа щелкнули взведенные курки, и из-за витрины выступили детективы Берк и Ноубл с револьверами наготове.

– Вот, видите? – сказал Калеб Брейтуайт. – Говорил же, что у них получится.

– Ага, – отозвался капитан Ланкастер. – А я говорил, что они попробуют нас провести. – Он закурил сигару и выбросил спичку. – Ладно, давайте кончать… Вы незаконно проникли на территорию, находящуюся в муниципальной собственности. Я вполне имею право, – обратился он к Джорджу с сообщниками, – закрыть всех за проникновение со взломом. Или могу приказать своим людям пристрелить вас на месте, заодно сэкономлю на бумаге. Теперь ты, – он ткнул пальцем в Абдаллу. – Персиваль Эвери Джонс, Уобэш-авеню юг, дом пятьдесят семь тринадцать, квартира два-цэ. Подумай о жене Рашиде и сыне Омаре. Что будет с ними, если ты не вернешься домой? А кузен Брэдли? Здесь он больше не работает, а если ты заставишь меня силой отбирать эту хренову книгу, я добьюсь, чтобы его устроили заправлять койки в джолиетской тюрьме.

Абдалла прижал «Книгу имен» к груди; руки по-прежнему дрожали, только теперь по другой причине.

– Рашида и Омар, – напомнил Ланкастер.

Абдалла уронил голову и полным отчаяния голосом произнес:

– Прости меня, Джордж…

Он шагнул было навстречу полицейскому, однако Джордж его придержал.

– У нас был уговор, – сказал он Брейтуайту.

– Был, – добродушно подтвердил Брейтуайт. – И я с радостью выполню свою часть. – Он подтолкнул вперед сумку, которая лежала у его ног. – При условии, конечно, что это настоящая «Книга имен». Каббала меня как-то мало интересует, – добавил он с усмешкой.

Джордж отчаянно искал способ выкрутиться… Увы, иного выхода не было: оставалось пережить ночь и надеяться, что в будущем выпадет шанс все исправить.

Он отпустил Абдаллу и махнул, мол, иди. Брейтуайт забрал книгу и пролистал ее.

– Ну что? – спросил Ланкастер.

– Все в порядке, – кивнул Брейтуайт.

– Тогда расходимся.

Капитан молча взглянул на детективов, те убрали пистолеты.

– Музей закрыт, – объявил Ланкастер. – Найдите запасный выход и валите отсюда к чертям собачьим.

Сунув сигару в рот, он развернулся и ушел; детективы за ним.

– Это все вам, – сказал Калеб Брейтуайт, обращаясь к Джорджу, и еще раз подтолкнул ногой сумку. – Книга и кое-что сверх. Компенсация за причиненное неудобство… Ладно, до следующего раза!

С этими словами он удалился.

– «До следующего раза», – передразнил Монтроуз.

Джордж наклонился и заглянул в сумку. «Дне´вник» лежал сверху, обернутый в чистую белую тряпку. Убедившись, что гроссбух в целости и сохранности, Джордж полез внутрь посмотреть на «компенсацию». От удивления у него отвисла челюсть.

Монтроуз заглянул ему через плечо.

– Вот же ублюдок, – выругался он.

– Что там такое? – спросил Аттикус.

– Деньги, – ответил Джордж. Не веря своим глазам, он глядел на перехваченные резинками пачки стодолларовых банкнот. – Похоже, он решил погасить долг Бернсов.

– Ты имеешь в виду долг прабабушке Аде? Базовую часть, небось, восемь восемьсот?

– Нет, я имею в виду весь долг, включая проценты за девяносто лет.

Джордж запустил руку в сумку, перебирая пачки. Одновременно с этим гроссбух, который он держал в другой руке, словно становился легче, да и он сам ощущал легкость, как будто снова попал в невесомость.

– Здесь триста тысяч. Триста тысяч долларов.

– Гребаный. Сукин. Сын, – припечатал Монтроуз.

Ипполита против вселенной

«Так вот в чем проблема: вы забыли включить телепортатор в розетку!»

Орития Блу

Взошел Юпитер. Ипполита присела облегчиться посреди заснеженного пастбища и, чтобы отвлечься от мороза, выискивала яркую точку между созвездиями Рака и Девы. Марс тоже взошел, но он был в Водолее, в западном полушарии неба, у нее за спиной, за лесистым холмом. И к счастью: не хотелось бы, чтобы марсиане разглядывали ее в таком положении.

Вернувшись в машину, она включила печку и, пока двигатель прогревался, листала одиннадцатый выпуск «Межпланетных приключений Оритии Блу». Как-то Ипполита озвучила мысль, что для разнообразия было бы неплохо почитать научно-фантастическое произведение, где главный герой – женщина. Хорас услышал, и так появилась Орития Блу – выпускница Говардского астротехнического института 2001 года и лучший в Солнечной системе специалист по починке оборудования. Орития летала с планеты на планету в своем верном космобиле марки «Бьюик», ремонтировала телескопы или компьютеры; и каждое такое поручение неизбежно выливалось в крупные авантюры: то война между солнечным и теневым племенами Меркурия, то закулисные интриги правительств спутников Сатурна, то бесчинствующий монстр – родственник лохнесского чудовища – в Большом канале Марса. И прочая, и прочая.

В свежем выпуске Орития возвращается на Землю, к семье на праздники, и по дороге решает залететь на Цереру, в магазинчик сети «Маршалл Филдз», купить рождественские подарки для сына. Однако Мегаджоуль – робот-властелин Титана, не простивший героине поражения, которое потерпел от ее рук в седьмом выпуске, – отправляет своих приспешников захватить ее. Дальше на нескольких разворотах показаны гонки по поясу астероидов, но главный вопрос не в том, «спасется ли в итоге Орития» (в конце концов, она талантливейший космический пилот и легко ориентируется в трех измерениях, тогда как роботы Мегаджоуля путают лево и право), а «успеет ли она до закрытия отдела игрушек». На одной странице крупным планом изображен список пожеланий. Какие бы изменения ни произошли в будущем, вкусы двенадцатилетних мальчишек, видимо, останутся прежними. Кто бы мог подумать, что и в двадцать первом веке они будут коллекционировать игрушечные машинки «Мэтчбокс»? Ипполита вдоволь над этим посмеялась и подумала: почему бы и нет? Хорас хорошо себя вел, до Рождества еще несколько дней, так что желание можно и исполнить.

Но раз речь зашла о желаниях, то сначала свои. Отложив комикс, Ипполита взяла с пассажирского сиденья томик под названием «Реестр астрономических обсерваторий Северной Америки», который нашла, когда недавно заходила в гости к Летише. Она сидела в кабинете с оррерием и захотела запустить механизм, как вдруг в основании игрушки открылся потайной ящичек.

Большую часть обсерваторий в «Реестре» она знала, однако на последней странице от руки была записана еще одна:

ОБСЕРВАТОРИЯ ХАЙРАМА УИНТРОПА

ЧАРОДЕЙСКИЙ ХОЛМ, ШТАТ ВИСКОНСИН

Ниже шла табличка восемь на восемь ячеек, и в каждой по трехзначному числу. Под ними – подпись: «Т. Хайрам».

Вместе с «Реестром» в ящичке лежала пара ключей: один обычный, как от дома, другой – с ладонь длиной в виде прута с петлей на конце. По случайному совпадению почти таким же Орития Блу заводила свой космобиль.

Ипполита показала книгу и ключи Летише и попросила разрешения взять их.

– Собираешься в Висконсин?

– На следующей неделе планирую съездить в Миннеаполис, а на обратном пути можно сделать крюк.

Летиша склонила голову набок, как бы обдумывая ее просьбу. В пол снизу кто-то стукнул.

– Ладно, хорошо, – разрешила Летиша и добавила: – Будь осторожна. Построил ее, может, и мистер Уинтроп, но кто знает, кому она принадлежит теперь.

– Хорошо, буду, – пообещала Ипполита.

* * *

К астрономии ее пристрастил отец. Так вышло. На Рождество 1928 года он подарил себе телескоп, а в оправдание сказал, что это на самом деле для Аполлона, брата Ипполиты, мол, вдруг понравится, а там и оценки по естествознанию подтянет. Однако небо интересовало Аполлона, только когда туда улетал бейсбольный мяч.

Его место заняла девятилетняя Ипполита. По ночам она стала вылезать с отцом на крышу дома, в котором была их квартира, а также периодически выезжала с ним за город. Такие поездки случались где-то раз в месяц. Отец одалживал у приятеля машину, и они отправлялись на север от Нью-Йорка к мистеру Хиллу, еще одному приятелю – тоже негру, но настолько светлому, что он легко сходил за белого. Приезжали они затемно, здоровались с мистером Хиллом и его супругой Гретхен, немного болтали, иногда пили чай с пирогом. Потом хозяева ложились спать, а Ипполита с отцом выходили в поле.

Там, вдали от городских огней, она впервые по-настоящему разглядела звездное небо. Отец сидел за телескопом, а Ипполита, сверяясь с эфемеридами[31], указывала направление на небесное тело, за которым они в ту ночь наблюдали.

Больше всего отца интересовал Марс. Он рассказал дочери о Персивале Лоуэлле, белом астрономе из Бостона, который считал, что линии на поверхности красной планеты суть каналы. Хотя коллеги Лоуэлла сомневались в этой гипотезе, она нашла отклик не у одного поколения писателей-фантастов, и отец был на стороне последних. К несчастью, апертуры их домашнего телескопа не хватало, чтобы разглядеть каналы, поэтому он просто смотрел на размытый красный диск и усилием воли заставлял себя видеть эти линии (чем, возможно, не так уж сильно отличался от того же Лоуэлла), а сам вслух рассуждал о том, видят ли его марсианские звездочеты.

Ипполиту же больше занимала другая идея фикс Лоуэлла – поиск так называемого «транснептунового объекта», наличие которого объясняло бы необъяснимые искажения в орбитах Урана и Нептуна. Лоуэлл тщетно искал эту «планету икс» до самой смерти.

Ипполита твердо задалась целью отыскать предполагаемую планету. Отец, потакая ей, позволял водить телескопом по небу. Впрочем, с таким же успехом можно неводом ловить в океане какую-нибудь мелюзгу. В библиотеке Ипполита как-то вычитала, что для поиска планет требуется специальное оборудование: не просто более крупный телескоп, а телескоп с фотоаппаратом, а еще блинк-компаратор для быстрого переключения слайдов, на которых запечатлен один и тот же участок звездного неба, но в разные дни, с целью различить подвижные объекты. Стоило все очень дорого, свое собрать тоже не выходило, так что Ипполите оставалось только выучиться на астронома. По сравнению с мечтой брата – тот вообще хотел стать первым негром-питчером в «Нью-Йорк янкиз» – стремление вполне осуществимое.

Однако в октябре 1929 года началась Великая депрессия. К декабрю приятель отца потерял работу и был вынужден продать машину. Ездить на ферму к Хиллам стало не на чем. Ипполита продолжала изучать небо с крыши, теперь все чаще одна. У отца тоже начались трудности с работой, и, чтобы свести концы с концами, он часто брал сверхурочные.

А 14 марта 1930 года в утренней газете опубликовали статью о том, что Клайд Томбо, младший астроном Обсерватории Лоуэлла в Аризоне, обнаружил ту самую «планету икс». Поначалу Ипполита не знала, радоваться или плакать по этому поводу, но, когда в полной мере осознала новость, расстройство все же возобладало.

Отец всячески пытался ее утешить.

– А вот, смотри: пишут, что название для планеты еще не придумали, – сказал он. – Уверен, сейчас вовсю принимают предложения.

Мама Ипполиты, которая готовила у плиты кашу, прямо взвилась. Она и раньше не поощряла воздушные замки, а когда стукнул финансовый кризис, еще активнее стала вдалбливать в детей практичный подход к жизни.

– Бернард! Не смей!

Муж не стал слушать.

– Вот что: напиши-ка им в обсерваторию, – подсказал он дочери.

Как и любой серьезный первооткрыватель, Ипполита подошла к выбору названия для планеты самым тщательным образом. По традиции, имя следовало искать в античной мифологии, причем оно должно ассоциироваться с темнотой, холодом и недоступностью. После долгих размышлений она пришла к двум вариантам: Плутон, он же Аид, бог подземного царства, и Персефона, его супруга. Ипполита склонялась к Персефоне (а то нечестно, что в космосе только одна женщина – Венера), но по всем другим критериям это имя не подходило. Родилась-то Персефона богиней плодородия и до похищения Плутоном пребывала под солнцем. Да и после проводила под землей лишь часть года – осень и зиму. А вот ее супруг, Плутон, как и «планета икс», пребывал во тьме постоянно.

Выходит, остается только «Плутон». Идеальное название.

Ипполита хотела прогулять школу, чтобы составить письмо, однако мама и слушать не желала. Пришлось писать весь день под партой. Получилось сочинение в триста слов о том, почему «планету икс» следует назвать Плутоном. Она выклянчила в школьной канцелярии конверт и написала адрес: «Г-ну Клайду Томбо, Обсерватория Лоуэлла, г. Флагстафф, штат Аризона».

Отец ждал ее возле школы. Не успела Ипполита спросить, почему он не на работе, тот сразу же поинтересовался:

– Ну что, написала?

Девочка кивнула и показала письмо.

– Маме ни слова, хорошо?

И они, взявшись за руки, пошли на почту.

Прошло два месяца. Отца перевели в Хобокен, Нью-Джерси, и дома он бывал только по выходным, да и то через раз. Мама осталась в Гарлеме, но уходила раньше и возвращалась позднее. Завтрак Ипполите готовил Аполлон, и в школу провожал ее тоже он.

Утреннюю газету они больше не выписывали, поэтому о том, что «планета икс» получила официальное наименование, Ипполита узнала из подшивки в библиотеке. Увидев какое, она издала победоносный возглас, за что получила замечание от библиотекарей. Однако радость была преждевременной: автор статьи приписывал славу не Ипполите Грин из Гарлема, а некой Венеции Берни из Оксфорда, что в Англии.

Как же так?! Ну да, конечно, не она одна писала в обсерваторию, да и наверняка не она одна предложила Плутон – вариант-то, если вдуматься, довольно очевидный. Но почему Англия? Как так вышло, что письмо из-за Атлантики дошло до Аризоны быстрее, чем из Нью-Йорка?

Потом все встало на свои места. Венеция Берни не просто какая-нибудь школьница: ее двоюродный дедушка Генри Мадан преподавал в Итоне (он, кстати, придумал имена лунам Марса), а родной дед Фэлконер Мадан в прошлом возглавлял Бодлеанскую библиотеку Оксфордского университета. Именно он предложил сообщить придуманное Венецией название в Обсерваторию Лоуэлла телеграммой.

Телеграммой!.. Конечно, как тут тягаться! Как бы Ипполита ни торопилась, ее письмо небось не успело еще покинуть гарлемское почтовое отделение, а телеграмма – да эта Венеция ее даже не сама составила! – уже пришла.

Ипполита из последних сил утешала себя: это еще не конец, по предварительным расчетам астрономов, наличие Плутона не до конца объясняло искажения орбит Урана и Нептуна. А значит, своего часа ждали другие транснептуновые объекты. Пока еще безымянные.

Ее самообладания хватило лишь до позднего вечера, когда с работы пришла мама. Та уже давно забыла про всю эту суету с «планетой икс», однако у Ипполиты отложилось, как скептически она отнеслась к затее с письмом. Она бы и сейчас, если бы вспомнила, наверняка сказала что-то вроде «Ну, а ты чего хотела?». Стоило представить это, и из глаз рекой хлынули слезы. Не прошло и минуты, как плач перешел в вой и вопли.

Мама не на шутку встревожилась: она не успела переступить порог квартиры, даже слова еще не сказала.

– Что такое, доченька? Что случилось?

Какое-то время из уст маленькой Ипполиты доносились только рыдания. Мама обняла ее и стала гладить по голове. Наконец, девочка выдавила между всхлипами:

– Я… все равно… ее найду… еще одну…

– Не плачь, милая, не плачь, – в замешательстве приговаривала мама. – Конечно же, найдешь. Обязательно.

* * *

Чародейский холм находился среди лесов вперемешку с сельхозугодьями между Ла-Кроссом и Мэдисоном, на околице села Эймсборо. Ипполита проехала через него в районе десяти. Почти все местные жители спали, окна горели только в одном здании – судя по вывеске, ложе белых масонов.

На съезде в сторону холма стояла табличка «Частная территория». Для тех, кто читать не умел, поперек дороги была натянута цепь. За ней лежали давно не хоженные сугробы, но пешеходную дорожку кто-то расчистил.

Ипполита припарковала «бьюик» перед цепью, рядом с уже стоявшим там грузовичком «шевроле». Взяла «Реестр», ключи, достала из бардачка фонарик и револьвер, который, по настоянию Джорджа, брала с собой в загородные поездки. «Орития Блу» осталась на пассажирском сиденье присматривать за машиной.

Ипполита постояла, наслаждаясь безлунной ночью. Фонарик решила не включать. Когда глаза привыкли к темноте, она перешагнула через цепь и пошла по дорожке, ориентируясь по Млечному Пути.

Дорожка изогнулась, и впереди возникла деревянная сторожка, в окнах которой горел свет. Останавливаться Ипполита не стала; шум речушки неподалеку заглушал хруст снега под сапогами. Она подкралась к ближайшему окну.

Внутри было двое белых мужчин: они сидели у пузатой буржуйки, а на столике в углу теснились керосиновая лампа и бутылка из-под джина. На астрономов они не походили – скорее всего, местные фермеры, вынужденно подрабатывающие ночными сторожами. Оба спали: один – запрокинув голову так, что видно только щетинистый подбородок, а другой – завалившись вперед, вот-вот упадет лицом на плитку.

«Не стану их будить, просто осмотрюсь, – решила она, перебирая ключи в кармане. – Войду и выйду, и тут же домой, в город. Никто даже не заметит, что я где-то задержалась. А местные пускай спят».

И она пошла дальше, не дожидаясь, пока мужество ей изменит.

* * *

Впервые Ипполита попала в обсерваторию без приглашения посреди ночи в 1938 году в Суортмор-колледже.

Она там не училась. Даже если бы родители могли оплатить ей высшее образование, получать диплом астронома было бы непрактично. Какое-то время девочка лелеяла надежду пойти по стопам Клайда Томбо и стать астрономом-любителем. Ведь получил же он место в Обсерватории Лоуэлла – и все благодаря серьезным, пусть и непрофессиональным, наблюдениям за Марсом и Юпитером. Но когда Ипполита поделилась этой мечтой с гидом в планетарии Хайдена, тот разрушил ее всего тремя простыми словами: «Ты же негритоска».

Девятилетняя Ипполита начала бы спорить, но в подростковом возрасте она сильно изменилась. Вымахала буквально в одночасье и стала не просто негритоской, но еще и великаншей. Такое увеличение в размере сказалось и на характере: она сделалась более апатичной и практически без борьбы уступала перед ограничениями, в которые упиралась. Бабушки и тетушки, приезжая погостить, постоянно отмечали, насколько она замкнута, и тревожно шептались, что виной тому неразделенная любовь. В те годы Ипполита действительно, подобно сверстницам, могла совершить какую-нибудь глупость и непоправимо загубить жизнь, но все знакомые мальчики пугались ее и либо обзывались, либо старались вовсе не замечать.

У необычного роста была и оборотная сторона: пришлось освоить кройку и шитье. Вот тут-то и пригодился талант к работе руками. Сложись жизнь по-другому, она бы делала телескопные линзы, а так все мастерство уходило на то, чтобы регулярно перешивать одежду, которая стала мала. Когда Ипполита выпустилась из школы, мама отправила ее в Вашингтон, к дяде Джасперу, который содержал портняжную мастерскую.

Еще у дяди Джаспера был «форд фаэтон», и дядя настоял, чтобы Ипполита выучилась на права и развозила готовую одежду. Она, как обычно, перечить не стала, но, впервые попав на автостраду, поняла: водить ей нравится, причем очень. Права Ипполита получила быстро и, доказав, что присмотр за ней не нужен, стала упрашивать дядю, чтобы он разрешал ей брать машину в личное пользование. Дядя согласился – с условием, что бензин она оплачивает сама. Эти расходы надолго стали главной статьей в ее бюджете.

Как-то в феврале девушка поехала навестить родителей. Отец по-прежнему работал в Хобокене – служил личным водителем у некоего Арнольда Зильберштейна. Его дочь Мирна только-только уехала в Суортмор после каникул на второй семестр, а учебники забыла дома. Мистер Зильберштейн хотел приказать Грину отвезти книги, но, узнав, что Ипполита скоро возвращается на юг, любезно попросил сделать это ее.

Ипполита приехала в кампус поздно ночью. Оставив книги у старшей по общежитию, она шла к машине, когда увидела купол обсерватории Спроула, которая располагалась на территории колледжа. Ноги сами свернули туда. Поначалу девушка просто хотела полюбоваться на здание снаружи, но дверь оказалась открыта, охраны не было, и она вошла внутрь. Поднявшись на второй этаж, прошла по коридору к двери с табличкой «Наблюдение за звездами». Внутри гудел двигатель, поворачивающий купол.

Ипполита все набиралась смелости, чтобы постучать, как вдруг дверь открылась сама, и оттуда выглянул долговязый белый парень в очках с крупной оправой.

– А, Делберт Шоннеси, это ты? – весело поинтересовался он.

– Кто-кто?

– Делберт Шоннеси, – повторил парень. – Наш новый лаборант. Ты разве не он?

Ипполита только непонимающе моргала. Парень перестал улыбаться и покраснел.

– Прости, несмешная шутка. Я Том. Том Эпплтон.

– Ипполита Грин, – представилась она.

– Рад знакомству, Ипполита. Пришла посмотреть на телескоп?

– Если можно… – осторожно ответила она, не до конца понимая, всерьез он или все еще шутит. – Если это… не против правил.

– Конечно же, против. Так что никому ни слова, договорились? – сказал Том Эпплтон и заговорщицким тоном добавил: – Ты очень удачно выбрала ночь. Мы наблюдаем Плутон.

Мгновение – и она снова девятилетняя девочка.

– Плутон?! Правда?

– Ну, сначала его надо найти. Пока не получается. Поэтому-то я и ждал, что придет Делберт.

– Плутон сегодня в созвездии Рака, – сказала Ипполита.

Том расплылся в улыбке.

– Да, мы тоже так думаем. Заходи!.. Артур! Юджин! – крикнул он еще двоим парням. – Отличные новости: к нам подкрепление!

Ипполита провела незабываемую ночь в поисках Плутона. Труднее всего было понять, что вот он, перед тобой, что среди крошечных огоньков в выбранном скоплении именно этот огонек не звезда, а планета – кусок льда, отражающий солнечный свет. Она спорила с новообретенными коллегами, бесконечно сравнивая слайды на блинк-компараторе:

– Зуб даю, что это он…

– Вот этот?..

– Нет, вот этот!..

…В конце концов Ипполита смогла подойти к телескопу и с уверенностью сказать:

– Ну, здравствуй, планета икс. Вот мы и встретились.

Будь Ипполита героиней комикса, в это мгновение ее жизнь волшебным образом изменилась бы. В реальности, конечно, все сложилась иначе. Месяц спустя она правдами и неправдами устроила так, чтобы снова попасть в Суортмор. Увы, обсерватория была заперта. Когда она стала искать Тома Эпплтона (а ведь чего стоило попросить у него номер телефона, так нет, постеснялась), ее поймал охранник кампуса и, пригрозив на будущее тюрьмой, выпроводил прочь.

Так все и закончилось. Ипполита вернулась в мастерскую к дяде-портному и проработала там еще несколько лет. Потом она познакомилась с Джорджем, вышла за него замуж, родился Хорас… Жизнь шла своим чередом. Она продолжала смотреть на звезды, но все чаще через лобовое стекло «бьюика». Вновь повидаться с Плутоном ей довелось не скоро.

Как-то раз, пару лет назад, она поехала в Калифорнию проверить рекомендацию для «Безопасного путеводителя для негров». Сумерки застигли ее в предгорьях Паломара. Служащий в мотеле, где она планировала провести ночь, сказал, что мест нет, а табличка «Свободно» – это так, просто забыл снять. На тот же недосмотр пожаловались и в мотеле напротив. Ипполита раздумывала, заночевать ли ей прямо в машине или потерпеть и все-таки доехать до Сан-Диего, как вдруг увидела указатель на Паломарскую обсерваторию. Впервые за многие годы она вспомнила про Тома Эпплтона, и ее посетила безумная мысль: вдруг кому-нибудь из местных астрономов потребуется помощь.

На половине подъема ей встретился человек. Его машина стояла у обочины: забарахлил карбюратор. Это был Ерванд Азарян, астрофизик. Ипполита предложила его подвезти, он согласился, а по дороге решил проверить, действительно ли новая знакомая так увлекается астрономией. Он попросил назвать все одиннадцать спутников Юпитера в порядке их открытия. Ипполита вежливо заметила, что вопрос с подвохом: всего несколько месяцев назад в обсерватории Маунт-Вилсон нашли двенадцатый спутник, но названия у него еще нет. Ерванд остался доволен. Он лично проводил Ипполиту в купол, где находился крупнейший на тот момент телескоп в мире, и разрешил взглянуть на объект, за которым наблюдали той ночью: галактику Боде.

С тех пор Ипполита завела себе хобби: в ходе поездок она по возможности посещала разные обсерватории, какие вдруг находились поблизости. Ей не всегда были рады (охранники в Маунт-Вилсоне дважды ее прогоняли), зато ни разу не арестовали. И ни один астроном, с которым ей довелось познакомиться, негритоской ее не называл.

В Обсерваторию Лоуэлла пока что попасть не удалось. Она убеждала себя, что надо дождаться благоприятного момента, однако на самом деле ей просто недоставало смелости. Тем временем в Ипполите крепла еще одна уверенность: все эти поездки по обсерваториям не случайная прихоть, а целенаправленное движение по пути к… не совсем понятно, к чему, но наверняка к чему-то важному.

Она словно обращалась вокруг своей цели по орбите с высоким эксцентриситетом, но каждое воздействие на пути все приближало ее к заветной мечте. Главное, чтобы в нужный момент хватило ума распознать свой шанс и смелости не упустить его.

* * *

Ипполита пересекла речку по пешеходному мостику и стала взбираться на Чародейский холм. Тут уже без фонарика никак: деревья заслоняли звезды, а булыжники, служившие ступеньками, были неровные и скользкие. Она насчитала их шестьдесят четыре, пока добралась до вершины – плоской круглой поляны с куполом посередине.

Купол был бетонный. Поводив по нему фонариком, Ипполита нахмурилась. Она не увидела ни отверстия для телескопа, ни какого-либо намека на то, что купол может поворачиваться.

Отыскать вход было нетрудно, так как и здесь дорожку расчистили от снега. Ипполита обошла купол по часовой стрелке, и вот она – дверь.

Ее Ипполита открыла первым ключом. Посветив внутрь, увидела короткую бетонную лестницу, которая поднималась на решетчатую платформу с парапетом. Сразу за входной дверью нашелся рубильник.

Пола под платформой не было – был бассейн с блестящей черной жидкостью. По его периметру стояли лампы, подсвечивавшие внутреннюю поверхность купола, такую же гладкую и невыразительную, как и снаружи. В центре помещения находилась площадка с чем-то вроде пульта управления. За площадкой платформа тянулась еще немного и, не доходя до противоположной стены, упиралась в вертикальную прямоугольную раму, на вид покрытую той же черной блестящей жидкостью, что и в бассейне.

Ипполита осторожно наступила на платформу. Она не знала, что за жидкость налита в бассейн, а нос с мороза не различал запахов: ни химических, ни каких бы то ни было вообще, – однако окунаться туда явно не стоило.

Она подошла к пульту. Основная панель состояла из 64 окошек сеткой восемь на восемь, в каждом по три металлических барабана с числами. Все установлены на 001. Справа располагалось небольшое круглое отверстие и кнопка.

Ипполита попробовала нажать на кнопку. Что-то гулко щелкнуло, и только. Тогда она достала длинный ключ и вставила в отверстие. Ключ подошел идеально, и она протолкнула его до конца.

Лампы мигнули. Где-то под ногами зашумели двигатели. Звук все нарастал и становился глубже, бассейн подернулся рябью. Затем гул постепенно спал и звучал теперь на грани слышимости. Лампы снова мигнули, погасли, и купол исчез. Ипполита оказалась на вершине холма.

Точнее, нет. Купол никуда не делся, хотя теперь она наблюдала панораму того, что происходит снаружи, спроецированную на него. Был виден Юпитер на ночном небе и ее следы в снегу.

Ипполита снова посмотрела на пульт. Барабаны с числами подсвечивались красным. Ипполита выбрала нижнее правое окошечко, осторожно тронула пальцем крайний барабан, и единица сменилась двойкой. Панорама на куполе осталась прежней. Ах да, теперь кнопка.

На этот раз все здание завибрировало. Купол на мгновение почернел, и единственным источником света осталась только красная подсветка на пульте. Затем проекция вернулась, однако холма больше не было – Ипполита стояла посреди звездной пустоты.

Она завертела головой в поисках знакомых созвездий, но не нашла ни одного. В глаза бросились две звезды – не потому, что знакомые, а потому, что они ближе всего и их можно различить невооруженным взглядом. Два крошечных диска: голубой и оранжевый, как посаженные рядом разноцветные глаза. Двойная звезда!

Где-то у подножия купола медленно вращался третий объект – небольшой бугристый астероид, – каждый раз подставляя звездам новый участок поверхности. Ипполита радостно засмеялась и захлопала в ладоши. Вот бы папа это увидел!

Она снова посмотрела на пульт и прикинула в уме: шестьдесят четыре окошка, в каждом числа от 000 до 999, итого десять в сто девяносто второй степени комбинаций! Ипполита попыталась придумать, что это будет за число: какой-нибудь – иллион или – иллиард. Вдруг в голову пришло: «шестидесятитриллион». Она снова рассмеялась.

Шестидесятитриллион небесных панорам. И что, прямо все-все разные?

Ипполита переставила барабан с двойки на тройку, а затем, постепенно входя в раж, начала переключать все без разбора.

Она снова нажала на кнопку…

Вр-р-рум.

… и погрузилась в пучину голубых облаков. Вокруг горами высились лазурные грозовые тучи, а сквозь тонкую дымку просвечивало очередное незнакомое солнце и широкие полосы колец, что опоясывали планету.

Зрелище завораживало и пугало одновременно, особенно если смотреть вниз. Рама на конце платформы теперь казалась дверью прямиком в бушующую бездну, в которой ослепительно сверкали молнии. Резко закружилась голова. Уцепившись за пульт, Ипполита крутанула первый попавшийся барабан и ударила по кнопке.

Вр-р-рум.

Яркий свет заставил зажмуриться. Прикрыв глаза рукой, она разглядела выжженный ландшафт: черный камень, залитый алым, нависшим прямо над горизонтом солнцем. Интересный обман зрения: там, где край солнечного диска пересекал раму, перспектива искажалась. Та часть картинки, что попадала внутрь проема, почему-то казалась ближе.

Ипполита задрожала от холода. Мороз внутри купола никак не соответствовал адскому пейзажу вокруг нее. А если сходить на улицу, набрать снега и бросить в проем, что будет? Он пролетит насквозь и размажется по стене купола? Или, попав в чужой раскаленный мир, тут же обратится в пар?

Интересный опыт. Можно даже попробовать, вот только… Дверь ведь не для того, чтобы кидать в нее снежки. Через дверь ходят, а значит, должно быть место, куда можно пойти – место, где человек не задохнется и не обратится в горстку пепла.

Перебирать весь шестидесятитриллион вариантов в поисках более или менее гостеприимного можно было хоть целую вечность. Мысль остаться здесь и просматривать мириады миров один за другим, конечно, захватывала, но надо поторапливаться. Поэтому Ипполита решила схитрить и подсмотрела ответ, написанный в захваченной с собой книге на последней странице.

Сверяясь с записями, она выставила нужные значения. Бросила последний взгляд на выжженную планету под алым солнцем (вероятность найти ее снова близка к нулю, а переписать координаты она не догадалась) и нажала на кнопку.

Вр-р-рум.

На мгновение все опять почернело, потом над головой возникла огромная спиральная галактика. Она висела в ночном небе и многолапой луной отражалась в черной глади океана, накатывавшего на белый песчаный пляж.

Ипполита подошла к проему и, ухватившись за перила, заглянула за него.

Пусть это и обман зрения, зато очень изощренный. С обратной стороны проема панорама казалась непрерывной, а вот если смотреть прямо, то пляж был словно перед тобой, и не какая-нибудь плоская проекция, а объемное пространство: шагни и попадешь туда.

Странное ощущение. Перед тобой, но вместе с тем где-то невообразимо далеко. Было видно, как на берег накатывает прибой, совершенно бесшумно. Изо рта Ипполиты вырывались клубы пара – зимний висконсинский воздух. А вот на пляже наверняка теплее – непонятно откуда, но она это знала.

Она просунула руку сквозь раму. Ладонь неприятно закололо, причем чем дальше, тем больнее. Сопротивление тоже нарастало. В итоге Ипполита не выдержала. Стало ясно: полумеры невозможны. Нельзя просунуть в другой мир только палец или ногу; нужно набраться смелости и пройти целиком.

Ипполита посмотрела на бассейн под платформой. Пройдешь – и тут же свалишься в вязкую жижу, да еще и сломаешь себе что-нибудь. Это же обман зрения. Ведь правда?..

– Никому ни слова, договорились? – сказала она и шагнула в проход.

* * *

На пляже и вправду было теплее.

Мерно шумел прибой, со стороны океана дул соленый ветерок, по ощущениям – поздняя весна или ранняя осень. Типичное межсезонье: в это время можно по дешевке снять виллу на побережье, если только кто-нибудь сдает. Ипполита глубоко вдохнула. Воздух пах морем, но немного иначе, чем знакомая с детства Атлантика. Кислорода, впрочем, хватало: голова не кружилась, в обморок не тянуло.

Песок под ногами непривычно пружинил. Ипполита опустила глаза и несколько раз оттолкнулась пятками. Стало ясно: не в песке дело, а в ней. Она была легче. Ненамного (вот Орития Блу на Марсе или Ганимеде преодолевала огромные расстояния длинными прыжками), но все равно ноги ощущали меньше нагрузки. Кто-то будто слегка подкорректировал гравитацию.

Ипполита, улыбнувшись, раскинула руки, встала на носки и совершила грациозный полупируэт. И тут ее глазам предстал ровный прямоугольный проход, будто кто-то вырезал кусок из ткани реальности. Сквозь него виднелась холодная внутренность обсерватории на Чародейском холме. Проход обрамляло небольшое свечение, бросающее блики на песок.

Ипполита обошла портал. Интересно, что с той стороны? Как оказалось, ничего. Светящийся ореол сохранялся, однако с какого угла ни посмотри, был виден все тот же пляж. А вот стоило зайти спереди, как вдруг из ниоткуда снова возникло здание в Висконсине.

– Понятно, – кивнула она.

Так, что тут еще? Пляж упирается в высокий каменистый утес. По верху идет шеренга деревьев, листья которых отсвечивают серебром в звездном свете. Утес уходит влево до самого горизонта вместе с непрерывной полосой песка. Ничего примечательного, если не считать одинокого черного валуна где-то в отдалении. А справа, ярдах в двухстах, из утеса выдается скала: высокий мыс, который, разрезая песок, уходит в море. По его стене тянется ломаная линия металлического оттенка – лестница! На вершине утеса два здания: одно – приземистое, с плоской крышей – на перешейке между скалой и утесом, другое – у самого обрыва. Оно имеет форму купола, и, хоть разглядеть его с пляжа трудно, Ипполита готова поклясться, что заметила люк для телескопа.

«Надо посмотреть. Войду и выйду», – подумала она и, оглянувшись на проход, ведущий на Землю, вдруг задалась вопросом: «А что, если, пока я здесь, кто-то придет и выключит аппарат?»

Ответ прост: проснусь. Это же сон. Другого объяснения нет, ведь так?..

Теплый бриз, ласкавший щеку, утверждал обратное.

Она решила не обращать внимания.

* * *

Это действительно была лестница, и вдоль нее шли перила. Вход преграждали ворота; щеколда представляла собой головоломку, требовавшую двух рук, похожих на человеческие. От кого они защищают, интересно? Ипполита вспомнила про кальмароголовых людей, живущих в океанах Европы, из пятого выпуска приключений Оритии Блу. Если так, то ничего страшного: револьвер с ними справится.

Ипполита открыла ворота, и где-то над ней прозвонил звонок. Она быстро вошла и прислушалась. Ничего. Только тихо шумел прибой.

Несмотря на то, что гравитация здесь была ниже земной, ступеньки все равно неприятно дрожали под ногами. Последний пролет Ипполита преодолела бегом и остановилась на верхней площадке отдышаться. Теперь купол был виден отчетливо: да, определенно обсерватория. Другое здание, следовательно, – жилище или гостиница для астрофизиков, путешествующих с планеты на планету. Оба здания выглядели заброшенными.

На выходе с лестницы стояли еще две калитки, а между ними – небольшая десятифутовая клеть. Вспомнился атмосферный шлюз-ловушка, с помощью которого корсары Нептуна взяли в плен Оритию Блу в четвертом выпуске. Однако отступать было поздно, и Ипполита, коротко помолившись, шагнула внутрь.

Вторая калитка не открывалась. Ипполита наклонилась, чтобы получше рассмотреть защелку, и тут над головой что-то затрещало, волосы поползли вверх, как будто их тянули невидимые пальцы. Она подняла глаза. Сверху свисали несколько катушек, по которым перебегали голубоватые искры.

«Вот черт», – подумала Ипполита, а затем у нее в глазах, что вполне характерно, заплясали звезды.

* * *

Ипполита пришла в себя, лежа на тахте в небольшой, тускло освещенной комнатке. Первая мысль: она снова в Висконсине, ее отнесли в сторожку. Однако стены и потолок были не деревянные, а металлические, и рядом сидели не фермеры, а незнакомая чернокожая женщина, седая и с глубокими морщинами на лице. На коленях у нее лежал «Реестр обсерваторий», открытый на странице с числами, а в руке она держала отобранный у Ипполиты револьвер.

Не сводя глаз с оружия, Ипполита села. Голова немного кружилась, хотя больше ничего вроде бы не болело. Она спустила ноги на пол.

– Встанешь без разрешения, и я вышибу тебе мозги, – сказала старуха.

Она говорила спокойно, не угрожая, а будто объясняя, как устроена Вселенная – по крайней мере, в этом уголке. Ипполита кивнула и сложила руки на коленях.

– Хорошо.

– Кто ты?

– Ипполита Берри.

– Это он тебя прислал?

– Кто?

– Уинтроп! Хайрам Уинтроп!

– Нет. Я…

– Не ври мне! – Старуха ткнула ей в лицо раскрытой книгой, как ордером на арест. – Это его почерк!

– Я понятия не имею, чей это почерк. Да, я нашла книгу в доме Уинтропов…

– Ага, ты была у него дома! Значит, работаешь на него!

– Нет, – возразила Ипполита. – Владельцев дома, насколько я знаю, уже нет на свете. Сейчас там живет Летиша Дэндридж, моя подруга. Это ее дом.

– Ты водишь дружбу с белой женщиной по имени Летиша Дэндридж?

– Она не белая женщина.

– В доме Уинтропов теперь хозяйничает чернокожая?!. Так это она послала тебя?

– Никто меня не посылал! Я пришла сюда сама. Просто хотела увидеть обсерваторию.

– Увидеть обсерваторию? И зачем же? – Женщина бросила «Регистр» на колени и выставила перед собой револьвер. – Предупреждаю: еще одно слово вранья, и…

– Выслушайте меня, пожалуйста, – попросила Ипполита. – Дайте объяснить. Когда я была маленькой, мой папа принес домой телескоп…

* * *

– Ладно, верю. Сочинить такое и правда тяжело, – сказала старушка, когда Ипполита закончила рассказ. – И все же, что бы ты тут ни говорила, тебя послал господин Уинтроп.

– Да как? Он ведь…

– Умер, да, я слышала. Но дух-то его жив. – Старуха посуровела, видимо, прочитав недоверие на лице Ипполиты. – Ой, ты посмотри, какая ученая, в призраков не верит! А мигом переместиться на другой конец Вселенной – это ее не удивляет… Вынуждена тебя огорчить, дорогуша: ты снова опоздала. Господин Уинтроп уже дал имя этой планете.

Ипполита, почувствовав внезапный и глупый укол разочарования, посмотрела на книгу.

– «Тэ Хайрам» значит «Терра Хайрам»? – догадалась она. – Земля Хайрама…

Старуха молча кивнула.

– Ладно, можешь встать. Меня, кстати, зовут Ида.

* * *

– Есть хочешь? – спросила Ида.

– Спасибо, нет.

– А вот я хочу.

Они перешли в более просторную комнату с обеденным столом и стульями. Вдоль стены стояла кухонная мебель, а окна выходили в сторону купола и на пляж. Практически все в комнате, как и сам дом, было изготовлено из того же сероватого металла. Сев на стул, Ипполита изучила стены и разглядела на них швы: металлические листы были сварены вместе, как детали мозаики.

– Это все построено из набора, – пояснила Ида. – «Портативный дом первооткрывателя» – как-то так. К нему прилагается инструкция. Однако я бы с большим интересом взглянула на ящик, в котором его доставили сюда.

На столешнице рядом с раковиной стоял некий агрегат, похожий на миниатюрный духовой шкаф с откидной дверцей. На панели управления – окошко на восемь цифр, зеленая лампочка и кнопка. Ида подошла к духовке и нажала на кнопку. Щелкнул замок на дверце, и лампочка загорелась красным. Зазвучал низкий гул. Через полминуты он смолк, лампочка стала желтой, и замок открылся. Ида достала из духовки металлический серый поднос. Поставила на стол, сорвала фольгу – из-под нее повалил пар. Ипполита наклонилась поближе: на подносе лежал какой-то белый, приятно пахнущий бисквит.

– Ангельское блюдо? – предположила она.

– Манна, – ответила Ида, присаживаясь. – Так, по крайней мере, сказано в инструкции. Если верить описанию, обеспечивает дневную потребность в пище. Так или иначе, с голоду я еще, как видишь, не умерла.

Она оторвала кусочек бисквита и отправила в рот.

Ипполита посмотрела на фольгу: на ней были выдавлены цифры 00000001.

– Каждое число обозначает что-то свое, – объяснила Ида. – Все съедобное, но в инструкции описан только номер один, меню нет, поэтому понять, что получится, можно лишь опытным путем. А еще тут установлен регулятор, который разрешает пользоваться печкой лишь раз в четыре часа. – Она указала на желтую лампочку. – Если выйдет что-то неприятное, то придется либо глотать через силу, либо терпеть. Вот Мэри порой не спала ночами, играла в угадайку. Я все ждала, когда же она, наконец, угадает, какое число дает горячий шоколад.

Ипполита изучила агрегат для приготовления пищи.

– Вы знаете, как эта печь устроена?

– В подсобке стоит большой круглый бак с кучей трубок, идущих туда-сюда. В инструкции он значится как «сосуд с изначальной материей», а еще сказано, что его никогда и ни в коем случае нельзя открывать. Думается мне, эта «изначальная материя» не что иное, как прах земной, из которого Господь вылепил Адама и потом вдохнул в него жизнь. – Она оторвала еще кусок манны. – Ну и пускай прах, зато вкусно.

– А кто такая Мэри?

– Мы вместе служили в доме Уинтропов. Нас было шестеро: Джеймс Сторм – личный водитель господина Уинтропа, Гордон Ли – повар, мистер Слейд – разнорабочий, и три горничные: Мэри, Перл и я.

Перл сбежала с сыном господина Уинтропа. Он знал, что сын к ней ходит, но значения не придавал. А вот когда всплыло, что они сбежали и хотят сочетаться законным браком, – тут он разбушевался. Собрал всех нас и начал выпытывать, куда они делись. Обещал не наказывать Перл, но мы-то знали, что это неправда, поэтому молчали в тряпочку. Не выдержав, господин Уинтроп вызвал нескольких людей из своей ложи, нас связали, распихали по машинам и вывезли за город.

Я думала, нас отвезут в лес и будут пытать. Так, например, умер мой брат Рой в Кентукки. Однако у господина Уинтропа был другой план. Он привез нас на вершину холма, завел в тот бункер – перевалочный пункт или чем он там служит – и открыл портал в этот мир. А потом повел нас туда. – Она указала на обсерваторию за окном. – Поставил перед телескопом и сказал:

– Видите вот то пятнышко на краю бесконечности? Это Млечный Путь. Где-то там – Земля, на которой остались все, кого вы знаете и любите. Она так далеко, что звезды погаснут, прежде чем вы пройдете хотя бы мизерную долю этого расстояния. Так далеко, что сам Господь умрет от старости, прежде чем вы дойдете.

Как легко догадаться, мы уже достаточно испугались и были готовы на все. Мистер Слейд, в частности, очень хотел заложить Перл и Уинтропа-младшего, хоть и не знал ничего. Однако хозяин наложил на нас какое-то заклятие, которое сковывало нас страхом. Как бы мистер Слейд ни хотел говорить, он не мог. И никто не мог. Только с позволения господина Уинтропа.

– Вы уже раскаялись, я вижу, и готовы все рассказать. Хотя кто-то из вас по-прежнему хочет меня запутать. Вы отняли у меня немало времени, так что в назидание я оставлю вас здесь на несколько дней. Для начала. Подумайте над своим поведением.

Странное заявление. Если он так спешит, к чему такие сложности? Ведь гораздо проще было бы и вправду начать нас пытать. Впрочем, думаю, эта планета – его повод покрасоваться. Как с дорогой машиной: зачем владеть ею, если не перед кем хвастаться?

Так мы и попали сюда. Думать над своим поведением. Вот только из Чикаго господин Уинтроп так и не вернулся. И никого за нами не прислал.

– А когда это произошло? – спросила Ипполита.

– В тысяча девятьсот тридцать пятом, восемнадцатого июля, – ответила Ида. – Знаешь, когда он умер?

– Нет, только то, что уже довольно давно. Когда точно и как – понятия не имею.

– Насчет «как» мысли есть. Скорее всего, господин Брейтуайт его все-таки прикончил. – Ида замолчала, следя за реакцией Ипполиты, но ей эта фамилия была незнакома. – Я имею в виду Сэмюэла Брейтуайта. Они с господином Уинтропом были партнерами по какому-то делу, а потом у них все разладилось, и к лету уже шла настоящая война. Думаю, вот почему Уинтропу-младшему с Перл удалось так просто улизнуть. Позже я вспомнила, что где-то за неделю до их побега хозяин кому-то говорил по телефону, мол, «Брейтуайта надо изгнать». Именно так: «изгнать»… И тогда до меня дошло: возможно, он как раз хотел отправить его сюда, потому-то и привел нас. – Она мрачно усмехнулась. – Белый человек в изгнании – ему же слуги полагаются… В общем, господин Брейтуайт все равно победил. И Перл тоже победила, в каком-то смысле. – Ида опустила глаза, улыбка угасла, осталась только грусть. – Надеюсь, это все было не зря. Очень надеюсь.

Она тряхнула головой, отгоняя непрошеную мысль, и снова посмотрела на собеседницу:

– Какой нынче год? Пятьдесят четвертый?

– Да, – сказала Ипполита.

– Ноябрь?

– Нет, декабрь. Двадцать первое.

– Двадцать первое?! – ахнула Ида. – Все расчеты переделывать… Видишь ли, мы тут старательно следили за ходом дней, но эта планета вращается медленнее матушки Земли. От полудня до полудня здесь почти двадцать пять часов. Счет мне дается хорошо, но вот дроби – сущий кошмар. – Она тяжело вздохнула, затем вдруг улыбнулась; видимо, ей в голову пришла какая-то счастливая мысль. – Двадцать первое декабря – это же скоро Рождество. Мэри бы обрадовалась.

Ипполита молчала, однако Ида увидела в ее глазах невысказанный вопрос.

– Ну валяй, спрашивай. Ведь вижу, что хочешь.

И Ипполита спросила:

– А что стало с Мэри и остальными?

* * *

Место, где утес переходит в скалу, было перегорожено крепким и высоким двойным забором. Этот барьер уже не оглушал, как тот, на входе, а убивал на месте, о чем недвусмысленно намекала большая красная лампочка, которая горела на пульте управления за калиткой – огромное око, сулящее неизбежную гибель тому, кто решит влезть без спроса.

На открытом пространстве между забором и домиком стояли четыре креста, сделанные из веток, связанных чем-то вроде стеблей осоки или нарезанных пальмовых листьев. Три креста были просто воткнуты в тонкий слой песчаной почвы, покрывавшей утес, четвертый же высился на большом холмике из камней, под которым наверняка покоилось чье-то тело.

– Здесь похоронена Мэри, – сказала Ида, указывая на могилу. – Гордона мы погребли в море, а трогать то, что осталось от Джеймса, ни у кого не хватило духу.

Первым нас покинул Джеймс. Господин Уинтроп предостерегал от походов на пляж, но Джеймс считал, что это выдумка, лишь бы мы не вздумали сбежать. Он не сомневался, что открыть портал можно и отсюда. На второй день он отправился разбираться как. Тогда-то сцилла его и сцапала.

– Что еще за Сцилла[32]? – спросила Ипполита.

– Следующим был Гордон, – продолжала Ида. – Шел тридцать четвертый день. Пока все отходили от гибели Джеймса, у него проснулась тяга к исследованиям. Ему не терпелось узнать, что вон там. – Она махнула рукой в сторону бледных деревцов вдоль края утеса. – Каждое утро он уходил туда и пропадал по часу, а то и по три. Поначалу даже приносил всякие находки: камни, деревяшки, а один раз какой-то странный букетик для меня. Мистер Слейд в итоге запретил ему, мол, мало ли что тут валяется, вдруг опасное. Однако удержать Гордона он не мог.

И вот однажды Гордон не вернулся. Смеркалось, и я предложила отправиться на поиски. Мистер Слейд наотрез отказался. Мэри тоже не хотела идти, но и оставаться наедине с ним боялась, поэтому все-таки составила мне компанию. Мы набрели на след Гордона и через пару миль нашли его там, где утес немного нависает над океаном. Он лежал на спине рядом с каким-то… наверное, гнездом. Он был мертв, это точно, однако мерзость, которая его убила, возможно, была еще жива: она сидела у него на голове, как чепец.

Бросать его вот так мы не хотели, но и вдвоем не дотащили бы. К тому же мистер Слейд нас бы на порог не пустил. Поэтому мы с Мэри просто помолились, затем ухватили Гордона – я за руки, она за ноги – и скинули в океан.

Вернувшись, мы рассказали все мистеру Слейду. Тот вышел из себя, начал вопить, что он ни при чем, что все из-за нас и что с него хватит.

– С этого момента мы никуда не уходим, а сидим ждем господина Уинтропа! А когда он вернется, вы рассказываете, куда его сынок смылся со своей сучкой. Если правду придется из вас выбивать, я с радостью приму участие.

Меня-то он, конечно, не напугал. Никчемный человечек, даже Мэри поборола бы его в честной драке. Но все равно следовало быть настороже. Мы уже начали догадываться, что господин Уинтроп не вернется. И я понимала: если мистер Слейд окончательно утратит надежду, то сорвется и прирежет нас во сне. Поэтому я присматривала за Мэри, а она за мной. Так мы прожили еще пятьдесят дней.

На восемьдесят восьмой день случилась гроза. Мы уже видели тут и ливни, и ураганы, но такое впервые: приплыла чернющая туча, дождь стеной, отовсюду громыхает. Хотя в инструкции сказано, что дом защищен от удара молнии, нам все равно было не по себе.

Тем вечером за ужином Мэри предложила сыграть в свою угадайку. Она уговорила мистера Слейда выбрать число – надеялась, наверное, что попадется что-то приятное, он воспримет это как милость Божию и немного смягчится.

– А вышла… пакость какая-то. – Иду передернуло от воспоминания. – Мэри и раньше попадались отвратительные блюда, но чтобы оно еще шевелилось – никогда. На подносе лежали личинки: жирные, белые, в пушку. – Она пальцами показала что-то размером со сливу. – У меня аппетит отбило сразу. У Мэри тоже. А вот мистер Слейд… Он расхохотался. Так смеются, когда понимают, что ад существует и ты как раз в нем. Точно так же себя вел перед смертью и мой брат. Слейд схватил личинку, сунул в рот и, чавкая, начал жевать. А сам все смеялся, смеялся…

Потом вскочил, да так резко, что опрокинул стул, схватил поднос, как будто хотел швырнуть в кого-то из нас. Однако решить, кого ненавидит больше, Мэри или меня, так и не смог, поэтому кинул поднос куда-то между нами, и вся эта мерзость рассыпалась по полу. Я вскипела: убирать-то мне! Ну, думаю, только подойди, живым не оставлю… Но он отошел к окну и встал к нам спиной.

Сверкнула молния, мистер Слейд снова расхохотался.

– Господи, Господи, хвала тебе, Господи! – закричал он. – На пляже свет!

Мы с Мэри подошли ближе; в такой ливень не было видно ни зги.

– Сейчас, сейчас, подождите, – сказал мистер Слейд.

Опять молния, но мы ничего так и не увидели. А он уже был невменяем.

– Я возвращаюсь! Вы оставайтесь здесь и сдохните, мне все равно, а я иду домой – немедленно!

С этими словами он вышел в грозу. Удерживать его мы не стали. Да, знаю, грех, но в ту минуту я думала лишь «ну и катись к черту». Снова сверкнула молния, и я в последний раз увидела его силуэт: он направлялся к лестнице на пляж. А потом исчез.

Мэри помогла мне прибраться и пошла спать. Я просидела всю ночь, не смыкая глаз, на случай если мистер Слейд все-таки вернется. Однако ни к утру, ни после он не появился.

– В общем, остались мы вдвоем. Шли месяцы. – Ида оперлась на крест. – Мы отлично ладили, впрочем, как обычно. Да и не так тут плохо, если вдуматься; главное, на рожен не лезть.

– Вот видишь, твоя мечта сбылась, – подшучивала я над Мэри. Она родом из Саванны и всегда хотела иметь домик у океана.

– Ага, конечно, – обижалась она. – Я все равно что дома: пляж рядом, а купаться нельзя.

Ида тихо засмеялась и погладила крест.

– У нее было слабое сердце. Странная пища, едва ли полезная, да и постоянная тревога: а ну как Иисус ее здесь не отыщет?.. Отыскал. Утром четыре тысячи девятьсот тридцать второго дня Мэри не проснулась. – Ида посмотрела на Ипполиту. – Это был, получается, сорок девятый год.

– Пять лет назад… И с тех пор вы здесь совсем одна? – спросила Ипполита.

– Одиночество меня никогда не угнетало. Я по-прежнему могу говорить обо всем с Мэри, с братом, да и с Иисусом тоже. А от безделья спасает обсерватория Уинтропа. – Она усмехнулась. – Уверена, он о таком даже и помыслить не мог. Но там есть и руководство, и журнал для записи наблюдений. За эти годы я хорошо со всем разобралась и многого добилась.

Она окинула Ипполиту оценивающим взором и заговорщицки подмигнула.

– Ну что, хочешь взглянуть на мой телескоп?

* * *

Галактика уже начала заходить за горизонт, ее нижняя конечность будто пробовала воду в океане.

– «Тонущий осьминог», – сказала Ида по дороге к обсерватории. – Так господин Уинтроп пишет в своих записях. Называет ее «галактикой с синим смещением», то есть она идет к нам. Мэри я этого не говорила – не поймет еще, напугается.

– А что известно про саму солнечную систему? – спросила Ипполита. – Здесь одна звезда или больше? Есть у этой планеты спутники? Сколько всего планет?

– Звезда одна, ярче, чем Солнце. Луна тоже одна, меньше и дальше, чем наша. Господин Уинтроп обнаружил еще четыре мира. Но на самом деле их шесть.

– То есть вы открыли целых две планеты?

– Не совсем. Пятую господин Уинтроп уже почти отыскал сам. Я доделала его работу по оставшимся черновикам. Дала ей имя «Ида» – в пику Хайраму. А вот шестая планета – заслуга моя и только моя. Ее я назвала «Перл». Кстати, она сегодня на небе. – Ида ткнула пальцем в точку прямо над скалой. – У нее есть крошечный спутник, который тоже можно различить в телескоп. Сегодня условия благоприятные.

Они дошли до купола. Ида уже взялась за ручку двери, как вдруг замерла, поглядела на пляж и выругалась.

– Что такое? – спросила Ипполита, но тут увидела все сама.

Внизу, рядом с сияющим порталом появился еще один огонек – керосиновая лампа. В ее свечении было видно двух белых мужчин, одетых по-зимнему. Тот, что с лампой, смотрел в их направлении, однако едва ли он видел женщин – так, расплывчатые очертания мыса. Тем временем его спутник, держа наготове винтовку, изучал звездного Осьминога, как будто хотел подстрелить.

Ипполита встретилась взглядом с Идой. Та смотрела на нее зло.

– Я не знаю, кто это!

– Не двигайся и говори тихо, – приказала Ида.

– А если они дойдут до лестницы? – прошептала Ипполита. – Может, нам…

– Не дойдут. Сцилла их уже учуяла.

Так, значит, валун и есть та самая сцилла. Пока Ипполита была в гостях у Иды, валун переместился по пляжу и теперь караулил в нескольких шагах от портала. Вблизи он походил уже не на камень, а на пушечное ядро почти в человеческий рост.

Мужчина с винтовкой тоже его заметил. Он подошел к черному шару, перекинув оружие в одну руку, другую при этом сжал в кулак. Но не успел он подойти и постучать, как шар вдруг раскрылся, подобно лопнувшему апельсину. Черная «кожура» расползлась, обнажив белую шевелящуюся «мякоть». Оттуда вырвалось множество бледных щупалец, которые обвились вокруг рук, ног, шеи и туловища мужчины и в одно мгновение затянули его внутрь. Он и вскрикнуть не успел. Его спутник с лампой даже не понял, что случилось: когда он обернулся, валун уже закрылся.

Тогда он поднял лампу повыше и прокричал чье-то имя. Подумав, видимо, что напарник решил вернуться в Висконсин, он подошел к порталу и заглянул в пультовую комнату. Когда Ипполита набрала в грудь воздуха, чтобы предостеречь его, Ида вцепилась ей в руку и прошипела:

– Замри!

Мужчина с лампой тем временем двинулся к шару.

Теперь сцилла была не так быстра. Он даже успел развернуться и побежать. Щупальца, тянущиеся за ним, были похожи на плотные канаты, которые змеями ползли по песку. Запутавшись в них ногами, мужчина упал.

Сцилла подтягивала добычу к себе; отчаянные вопли эхом гуляли среди утесов. Наконец шар захлопнулся, и крик смолк. Через секунду из недр сциллы вылетел какой-то предмет, похожий на обросший мхом камень, и, расплескивая на ходу масло, покатился к воде. Огненный след погорел немного и потух.

На пляже снова стало тихо. Покой ночи нарушал только прибой, звезды и тусклое свечение портала на Землю.

– Все, тебе пора, – сказала Ида.

* * *

Они вернулись в домик. Ида сунула недоеденную манну вместе с подносом и фольгой в отверстие с табличкой «Переработка материи».

– За ними придут еще, – сказала старуха. – Ты должна закрыть дверь навсегда. Вернись и выброси ключ.

С этими словами она отправила в переработчик и «Реестр» вместе с космическими координатами Земли Хайрама.

– Не пойду я на этот пляж, – заупрямилась Ипполита, и тут на глаза навернулись слезы. Как же так, застрять здесь навечно? Прощай, Хорас?!

– Сцилла уже поужинала, – сказала Ида. – Судя по тому, как было с Джеймсом, она отползет куда-нибудь подальше и будет мучиться желудком. Нас, людей, трудно переваривать.

Старуха сполоснула руки под краном и поднесла к сушилке.

– Я провожу тебя и прослежу, чтобы ты дошла до портала.

– Вы со мной не пойдете?

Сушилка прекратила дуть, но Ида все смотрела в стену.

– У тебя есть ребенок?

– Есть.

– Ты ее любишь?

– Да, люблю. Только у меня сын.

– Ты – мать, ты меня поймешь. Я очень хочу снова увидеть Перл, узнать, что с ней все хорошо. И будь Хайрам Уинтроп мертв окончательно и бесповоротно, я бы не раздумывала. Но если он, даже будучи на том свете, по-прежнему разыскивает своего сына, мне лучше не показываться на Земле.

– Уинтроп ведь и так знает, где вы.

– Нет, он знает только, где меня оставил. – Ида повернулась. – Он не знает наверняка, здесь я или уже нет. А если ты ему не расскажешь, то так и останется. Конечно, он может отправить сюда кого-нибудь еще, но раз за девятнадцать лет, кроме тебя, послать было некого, то мне ничего не грозит. Это моя планета.

Она помолчала и, посмотрев на Ипполиту каким-то странным взглядом, добавила:

– Надо только, чтобы ты наконец ушла.

* * *

Ида на несколько минут удалилась в дальнюю комнату и принесла оттуда пальто Ипполиты, а также потертую холщовую сумку.

– Револьвер я оставлю, – сказала она. – Мало ли кто еще пожалует.

Ипполита не спорила, только неприятно защекотало спину, когда Ида приказала идти впереди.

Они спустились на пляж. Как старуха и предполагала, сцилла укатилась, обратившись в едва различимое пятнышко где-то вдалеке. Но Ипполите все равно было не по себе; пляж теперь казался минным полем.

По дороге к порталу их никто не съел. Ида достала из сумки металлическую шкатулку примерно пять на пять дюймов, обмотанную стеблями осоки, – прощальный подарок.

– Это чтобы ты молчала.

По спине Ипполиты снова пробежал холодок. То есть про Рождество старуха забыла, а подарок приготовила? Для кого же?

– Не стоит. Я и так буду молчать.

– Возьми, – настаивала Ида.

Шкатулка оказалась необычно тяжелой для своего размера – и, видимо, чем-то плотно набитой. Ипполита неуклюже приняла подарок, чуть не выпустив его из рук.

– Откроешь, когда вернешься, – сказала Ида. – Как отключишь портал, избавишься от ключа и уберешься на безопасное расстояние, тогда и открывай… Ты все поймешь.

– Ида, – снова обратилась к ней Ипполита, – вы не обязаны тут больше оставаться. Давайте я…

– Нет! – Ида извлекла из сумки револьвер. – Ты вернешься одна. Вернешься, закроешь портал, а я буду считать, что ты мне приснилась… Все, иди!

Ипполита все же хотела переубедить старуху, но тут сцилла громогласно рыгнула на весь пляж. Другого сигнала не требовалось: развернувшись на месте, Ипполита нырнула в проход.

Резко ударил мороз. Сила тяжести изменилась, и Ипполита, потеряв равновесие, едва не свалилась в бассейн. Спас парапет.

Она повернулась. Буквально в двух шагах – и в бессчетном числе миль – от нее стояла Ида. Старуха махала рукой: мол, поторапливайся.

Ипполита заспешила к пульту. Взялась за ключ, однако вытаскивать не торопилась. Отчетливо шевеля губами, чтобы ее слова можно было разобрать с другого края Вселенной, она сказала:

– Ида, вы уверены? Точно не…

Старуха вскинула револьвер. Несмотря на то, что портал отсекал все звуки, Ипполита отчетливо услышала, как щелкает курок. Она вырвала ключ из отверстия. Купол почернел, и фоновое гудение стихло. Наступила полная тишина. Одна за другой зажглись лампы, следом послышались щелчки: барабанчики с числами сбрасывались, автоматически возвращаясь к значению 001.

В одной руке Ипполита держала ключ, в другой – шкатулку. На мгновение ее посетила мысль выкинуть их в бассейн, но она все-таки заставила себя спрятать ключ в карман и, прижимая шкатулку к груди, пошла к машине.

* * *

За время ее отсутствия над Чародейским холмом сгустились тучи. Снаружи купола было хоть глаз коли, и Ипполита осторожно пошла вниз по склону. Она пересекла мостик, миновала опустевшую сторожку, и тут в фонарике сели батарейки. К стоянке пришлось идти почти вслепую, закрывая лицо от летящего в глаза снега.

Цепь оказалась ближе, чем думала Ипполита. Вдруг стало светло, как днем. Зажглись фары: у въезда стоял еще один грузовичок «шевроле», а рядом толклись трое белых мужчин. Один – по виду фермер-сторож – копался в бардачке «бьюика», другие два стояли поодаль в ожидании. Выглядели они более респектабельно: седовласые, в дорогих длинных пальто.

Ипполиту заметили.

– Эй ты! – крикнул седовласый и вскинул пистолет. Его спутник тоже вытащил оружие, а фермер высунул голову из машины.

– Не стреляйте!

Ипполита бросила в снег бесполезный фонарик, шкатулку и подняла руки.

– Ты кто такая и что здесь делаешь? – спросил первый.

– Не стреляйте, пожалуйста! – повторила Ипполита и, держа руки на виду, перешагнула через цепь.

Седовласый схватил ее за воротник, как собачку за ошейник, прижал к «бьюику» и приставил ствол ей к лицу.

– А ну говори, что ты тут забыла!

– Я просто еду домой! – взмолилась Ипполита. – Прошу вас, сэр… Я заблудилась, свернула куда-то не туда и ходила спросить, как вернуться на трассу…

Было видно, что ей не верят, однако кого бы они тут ни ловили, Ипполита под описание явно не подходила.

Фермер перемахнул через цепь и подобрал брошенную шкатулку. Поднес ее к уху, потряс, потом достал ножичек и перерезал стебли осоки.

– Подождите, не надо, – вмешалась Ипполита.

– Заткнись! – сказал мужчина и надавил стволом ей на щеку.

Фермер поддел крышку и, сощурившись, рассмотрел содержимое. В шкатулке лежал некий черный шар. Вспомнились слова Иды: «Это чтобы ты молчала», – затем ее ответ: «Не стоит. Я и так буду молчать». И тут до Ипполиты дошло: на что готова пойти мать, лишь бы защитить свое дитя, и на что могут толкнуть годы одиночества на чужой планете.

Фермер, которому это было невдомек, поднес шар к лицу и понюхал.

– Что там такое? – спросил второй в пальто.

Фермер пожал плечами и ткнул «подарочек» кончиком ножа.

Тот буквально взорвался: вылетел из шкатулки и вывернулся наизнанку; крошечные щупальца устремились фермеру в глазницы. Он упал на спину, пытаясь отодрать присосавшуюся к лицу тварь.

– Дьявол…

Седовласый в пальто ослабил хватку и, опустив пистолет, шагнул к лежащему в снегу фермеру. Ипполита оттолкнулась от машины и с силой пихнула его. От неожиданности он выпустил ее воротник и, споткнувшись, налетел на спутника. Следом раздались два громких хлопка, и оба мужчины отвалились в стороны. Полуоткрыв рты и не мигая, они смотрели в небо, будто не в силах оторваться от какого-то астрономического зрелища.

Фермер тем временем издавал хриплые стоны и отчаянно месил снег.

Ипполита села в машину и уехала, а фермер продолжал биться в конвульсиях, но все слабее и слабее.

* * *

Через три дня, дома.

– Хорас, а тебе не попадался тот комикс? – спросила Ипполита у сына.

– Который? – уточнил он, отвлекаясь от лежащих под елкой подарков.

– Новый выпуск про Оритию Блу. Одиннадцатый.

– Нет. Ты ведь брала его с собой.

– И ты не забирал его из машины, когда я вернулась?

– Нет, – сын мотнул головой. – А что такое, мам?

– Да просто подевался куда-то…

– Ты успела его прочитать? – Хорас бегло оглядел, что ему досталось: коллекционные машинки, целая коробка принадлежностей для рисования, робот по имени Роберт на дистанционном управлении.

– Да, отличный комикс. – Ипполита вымучила улыбку, а сама успокаивала себя: документы в бардачке, все остальное тоже на месте… мало ли куда он мог подеваться. – Жалко просто.

– Ничего страшного, еще один нарисую, если хочешь. – Хорас подхватил игрушечный лондонский автобус и с жужжанием пронес его над головой: получился эдакий двухэтажный космолет.

– Здорово, – сказала Ипполита. – Кстати, а как ты его подписал?

Узнав, что доктор Сьюз на самом деле немец и зовут его Теодор Гейзель, Хорас начал выдумывать себе псевдонимы. Джорджу это не особо нравилось: он считал, что фамилия Берри тоже весьма неплоха, и нет ничего постыдного в том, чтобы ее увековечить. А вот Ипполита защищала право Хораса подписывать свои работы, как ему заблагорассудится.

– Ха Гэ, как и все про «Оритию Блу», – ответил Хорас.

Это сокращение от «Хорас Грин», в честь девичьей фамилии матери. Кроме того, такие же инициалы были у Хьюго Гернсбека, основателя журнала «Удивительные истории».

– Ах да. А я и забыла… – Ипполита облегченно выдохнула. – Ты точно уверен?

– Ну… А что?

– Ничего, ничего, милый.

Она ободряюще улыбнулась, но Хорас по-прежнему смотрел на маму с удивлением. Тут из кухни вернулся Джордж, неся поднос с тремя дымящимися кружками.

– Ну что, кому шоколада?

Джекил из Хайд-парка

…С первым же дыханием этой новой жизни я понял, что стал более порочным, несравненно более порочным рабом таившегося во мне зла, и в ту минуту эта мысль подкрепила и опьянила меня, как вино.

Р. Л. Стивенсон, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»[33]

На Новый год Руби проснулась белым человеком.

Неудачи преследовали ее с Рождества, и она была готова к худшему. Но к такому… Впрочем, жаловаться не на кого: сама напросилась.

Все началось в Сочельник. Руби работала в «Демарски кейтеринг», фирме по обслуживанию банкетов. В тот вечер она разносила напитки на приеме в большом доме в Рейвенсвуде. Администратором назначили Кэтрин Демарски. Она была младшей в семье и просто обожала грубить всем подряд: зачем подыскивать добрые слова там, где можно обойтись злыми. Руби не любила ее больше всех из Демарски – за лень, за то, что исчезала в самые ответственные моменты.

И вот когда Кэтрин вновь куда-то запропастилась, хозяин подошел к Руби с особым поручением: одному из гостей стало плохо, и он заблевал туалет на втором этаже. Нужно убрать. Вытирать рвоту не входило в служебные обязанности Руби, но и пункта о том, что можно отказывать хозяину, в них тоже не было. Она пошла искать тряпку и ведро.

На пути в туалет случайно наткнулась на Кэтрин Демарски.

– Что это ты тут забыла? – гневно спросила Кэтрин.

Руби показала ведро и объяснила ситуацию.

– Ну так иди убирай и мигом тащи свою задницу вниз.

При слове «задница» глаза у Руби сузились, но она прикусила язык и пошла выполнять поручение.

На следующее утро она посетила рождественскую службу в церкви, потом посидела в закусочной с приятельницами. Вечером у нее в графике стояло очередное мероприятие, и она пошла домой переодеваться, – а в квартире ее ждали полицейские. Вчера, сообщили они, во время приема из хозяйской спальни пропала пара жемчужных серег, и «из надежного источника» им известно, что украла их Руби.

На нее надели наручники, затем отвезли в участок на допрос к детективу Моретти. Тому явно не нравилось работать на Рождество, и свое недовольство он вымещал на Руби. Она же держала эмоции в узде и только отвечала на вопросы, коротко и последовательно. Солгала лишь однажды. Следователь спросил: если не она стащила серьги, тогда кто? Руби ответила, что не знает.

Около шести вечера Моретти запер ее в камере, наказав поразмыслить над раскаянием, и ушел. Спустя пару часов некая добрая душа разрешила ей выйти в туалет и предложила воспользоваться телефоном. Однако звонить Руби не стала: в конце концов, она невиновна, к тому же примешивался стыд. Не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, где она.

Ночь Рождества прошла в участке. Детектив Моретти так и не вернулся. На следующее утро пришел другой следователь и спросил, готова ли Руби во всем сознаться. Она повторила, что ни в чем не виновата. Следователь, пожав плечами, выпустил ее и сказал, что она свободна – пока не вскроются новые обстоятельства.

– Только не вздумай уезжать, – предупредил он.

Руби поехала домой убираться. Поначалу тряслась: а ну как снова нагрянет детектив Моретти и оттащит ее в участок на новый допрос? Однако постепенно тревога сошла на нет; осталась только злость на бесцеремонное обращение.

На следующее утро Руби стояла у офиса «Демарски кейтеринг». Подъехал Лео, старший брат Кэтрин. Руби он явно не обрадовался.

– Какого черта ты сюда приперлась? Тебя уволили, ты в курсе?

– Мне нужен расчет.

– Ничего ты не получишь. Все зарплатные ведомости подписывает папа, а твою он точно не подпишет. Вчера утром у него дома были копы.

– Ага, у меня тоже.

– Знаю. Он даже предложил поехать с ними, чтобы выбить из тебя признание. Не дай бог он застанет тебя здесь…

– Пусть лучше скажет спасибо, что я не выдала твою сестру.

– А при чем тут моя сестра?

– Сам догадайся.

– Ну да, так я и поверил.

– Я серьги не брала. А кто на меня наябедничал, уж не она ли? Ты ведь слышал. Вот и вспомни, с каким видом она это говорила.

Лео вспомнил – и тут же отогнал от себя эту мысль.

– Кэти – хорошая девочка.

– Хорошая, плохая – мне-то какое дело? Я просто хочу получить свои деньги. Мало того, что уволили, так еще и обокрасть хотите.

Лео достал кошелек и отсчитал несколько купюр.

– Вот, забирай.

Руби пересчитала.

– Еще двенадцать долларов.

– Ну ты даешь, Руби. Забирай и проваливай. Скажи спасибо и на этом.

– Вот еще!

– Больше ты не получишь ни цента. Точка.

– Лео, так нельзя.

– Тебя никто не спрашивает, – ответил он. – А теперь, будь добра, убирайся, пока папа не пришел. Не то я не знаю, что он с тобой сделает.

* * *

«Тебя никто не спрашивает». И вообще, Руби, жизнь несправедлива, пойми ты уже наконец!.. Господи, как же достало все это слышать! Ладно, пускай жизнь несправедлива, но почему исключительно к ней?

Впрочем, слезами за квартиру не заплатишь, и в тот же день она принялась искать новую работу. Агентство в Кенвуде набирало уборщиц, а гостиницам в центре были нужны горничные и работники ресторана. Однако все спрашивали рекомендации от прошлых работодателей, а менеджер в одной из гостиниц сказал, что из-за недавней волны краж каждого нового сотрудника проверяют по полицейской базе.

Вечером она обзвонила всех знакомых узнать, не нужна ли кому-нибудь няня. Как выяснилось, никому, даже супругам Берри, которые на праздники имели обыкновение уезжать.

– Твоя сестра пригласила нас на новогоднюю вечеринку, но Ипполита говорит, что плохо себя чувствует, – сказал Джордж.

– Ой, надеюсь, она не сильно больна?

– Нет, здорова, просто не в настроении. Они с Летишей случайно не поссорились?

– Я, по крайней мере, не в курсе. Впрочем, мы с сестрой в последнее время редко видимся.

Проведя следующий день в нескончаемых звонках и визитах по объявлениям о поиске работников, Руби, вымотанная, вернулась домой. Из двери торчало приглашение в дом Уинтропов.

«Руби, – писала ей Летиша, – знаю, ты, скорее всего, и в новогоднюю ночь работаешь, но мы будем веселиться до рассвета, так что непременно приходи. Чарли Бойд приведет кузена – того красавчика, помнишь? Он, кстати, про тебя спрашивал. P.S. Я поговорила с мистером Уинтропом, и он пообещал, что не будет переворачивать дом в твое присутствие».

Руби покачала головой. Нахалка в своем репертуаре: совсем недавно призрак пытался ее выгнать, а теперь они с Летишей будто лучшие друзья.

А еще она живет в собственном особняке, приобретенном на деньги, ради которых даже палец о палец не ударила.

«Тебя никто не спрашивает».

К Новому году Руби по-прежнему была безработной, поэтому после ужина накрасилась и надела праздничное платье. Таксист высадил ее на углу квартала, где жила Летиша, перед заброшенным пабом. Руби закурила, дрожа от холода и воспоминаний о первой и последней ночи, которую провела в том доме.

Все окна в особняке Уинтропов горели, что выделяло его на фоне темных домов через дорогу; перед одним все еще стоял знак «Продается». Ладно, пора идти, не то можно и закоченеть. Но Руби вместо этого шмыгнула под навес паба.

Только она полезла в сумочку за очередной сигаретой, как дверь у нее за спиной открылась, и из непроглядной черноты вышел мужчина. Руби быстро отодвинулась. Заперев дверь, он повернулся и с улыбкой приподнял шляпу. Молодой, ухоженный, одетый с иголочки. А еще весьма привлекательный.

– Добрый вечер, – сказал он и оглянулся на дом Уинтропов, откуда гремела музыка. – Идете на вечеринку?

– Не уверена, что хочу… А вы что тут делаете?

– Ну, меня, к сожалению, не пригласили. Так что я тут так, по своим делам.

– Это ваше заведение? – Она кивнула в сторону паба.

– Теперь да. Раньше оно принадлежало моему отцу, но летом он умер, – объяснил молодой человек. – Давно хотел зайти посмотреть, как тут что, никак руки не доходили…

Определенно очень милый. А у нее давненько никого не было.

– Ну, и куда вы теперь? – спросила Руби.

– Не знаю, – он пожал плечами. – Особых планов нет.

– Не хотите пойти со мной?

– С удовольствием, – ответил он с улыбкой. – Конечно, если вам самой хочется.

– Да уж… В этом-то и загвоздка.

– А знаете что? В северной части города есть клуб, называется «Противосолонь». Можно поехать туда.

Руби задумалась. Ехать в Нортсайд с белым парнем, которого впервые видишь, – так себе затея. С другой стороны, идти в дом Уинтропов…

– А в этой «Противосолони» духов и привидений не бывает?

Он засмеялся.

– Ну, дух там, конечно, витает, но только алкогольный, клянусь.

– Тогда уговорили. Да, меня зовут Руби, Руби Дэндридж.

– Калеб Брейтуайт, – представился он в ответ и подал ей руку. – Рад знакомству, Руби.

* * *

– Шерпа?[34]

– Ну да, знаешь, как на Эвересте.

– Я знаю, кто такие шерпы, – со смехом сказал Калеб. – Просто ни разу не слышал, чтобы ими можно было «стать».

– Так мы же про работу мечты говорим… Когда в прошлом году тот новозеландец покорил вершину, в газетах появились фотографии: сам альпинист, рядом шерпы, которые несли за ним снаряжение, а на фоне – горы. «Вот было бы здорово, – подумала я тогда, – иметь работу с таким видом». – Она повела плечами. – Глупости это все, конечно…

– Нет-нет, совсем не глупости. Разве что на ноги большая нагрузка.

– Да у меня что ни работа, все нагрузка на ноги, – ответила Руби. – Но ради такого вида потерпеть можно.

Они решили устроить перерыв в танцах и сели за отдельный столик на балконе. Внизу парочки медленно двигались под музыку из «Хижины на небесах», а огромный циферблат за спинами оркестра отсчитывал последние минуты 1954 года. Руби уже пила третий по счету коктейль и чувствовала себя в приятном возбуждении. Калеб Брейтуайт ей нравился. В иных обстоятельствах она бы с большим подозрением отнеслась к мужчине, который так мало говорит о себе, а все спрашивает, но сегодня Руби была рада побыть в центре внимания. Даже если Калеб притворялся и имел какие-то виды, что ж, пускай так, она не против.

– А ты о чем мечтаешь?

– Пока не решил.

Руби ждала, что он разовьет мысль, но Калеб молчал.

– Ну давай, колись, – подначивала она его.

– Все изменилось. Никак не привыкну, что могу сам определять свою судьбу. До сих пор это было из области фантастики.

– Из-за отца?

– У меня в жизни все так или иначе из-за отца, – мрачно кивнул Калеб. – Он был очень властным человеком и не терпел, когда ему перечат, даже если бывал не прав. Он требовал беспрекословного подчинения, и, естественно, в первую очередь от сына. Я много с чем не соглашался, однако долгие годы ничего не мог поделать. Он был куда сильнее меня… А ты как, ладишь с отцом?

– Да, ладила, пока он бывал с нами. Хотя ближе я была с мамой. Она умерла в прошлом году. Эмфизема.

– Мои соболезнования.

Руби уставилась на бокал.

– Иногда мне ее очень не хватает.

– Чем она занималась?

– Разговаривала с мертвыми. – Руби усмехнулась, представив, какое лицо состроила бы мама, услышав подобную характеристику. – Типа спиритуалист. Вообще, она работала в салоне красоты под названием «Две Эль» и была второй «эль» – Элоизой, а ее лучшая подруга, Элла Прайс, на чьи деньги и открыли салон, соответственно, первой. Там оказывали комплексные услуги. Женщины приходили, делали прическу, маникюр, а затем их приглашали в темную комнату к маме. Чем больше они тратили на косметические процедуры, тем дольше длился сеанс.

– Отличный бизнес-план, мне кажется.

– Да, какое-то время дела шли хорошо. Потом мама заболела и заставляла меня занять ее место, а я противилась. Так мы и ругались до самой ее смерти.

– А почему противилась? Привидений боишься?

– Нет, врать не люблю. У мамы и правда был дар: она умела читать мысли. Не как экстрасенс, скорее как мой папа за покерным столом. Впрочем, в «Двух Эль» можно было обойтись и без этого. Когда женщина садится к парикмахеру, надо только слушать. К окончанию процедуры ты уже точно знаешь, что ее тревожит и что она хочет услышать с того света. Все остальное – салонные фокусы.

Такое описание маму покоробило бы. Она постоянно с пеной у рта доказывала, что не обманывает людей, а помогает им; иными словами, делает богоугодное дело.

Руби неоднократно видела эти ее представления. До открытия салона мама устраивала сеансы дома. Основную массу клиентов составляли соседи, но время от времени заглядывали и белые посетители, которым ее рекомендовал кто-нибудь из прислуги. Для них она устраивала целый спектакль: играла голосом, подвывала, щелкала суставами на ногах, изображая призрачные шорохи. В рукаве она прятала линейку, с помощью которой шатала стол, при этом держа ладони на виду. По окончании мама часто смеялась, мол, какие эти люди все-таки легковерные. Убежденность белых в том, что негры обладают волшебным даром, казалась ей самым диким суеверием. В конце концов, колдовство упоминается даже в Библии, значит, оно существует, следовательно, думала Элоиза Дэндридж, как и любая другая форма власти, сосредоточено в руках сильных. Так что настоящий волшебник, по всем признакам, должен быть белым человеком, причем непременно знатного происхождения – из тех, чьи предки носили напудренные парики.

Руби не спорила, но все равно недоумевала: а темнокожие клиенты разве не такие же доверчивые? Нет, возможно, мама делала различие между незнакомцами, которых она дурила, и друзьями, которым она в самом деле помогала, но Руби не знала, где проходит эта грань, а учиться отказывалась. Чем дальше, тем больше мама злилась. Она называла дочь неблагодарной дурой: как это, не продолжить дело матери, упустить такой шанс?! С таким отношением ничего в жизни не достигнешь.

– Ну и пусть! – огрызнулась тогда Руби. – Пусть я ничего не достигну. Зато когда настанет мой черед предстать перед Иисусом, мне хотя бы не придется объяснять, почему я обманывала людей, прикрываясь Его именем.

Заиграла новая композиция, и Руби очнулась. Оказалось, что все это время она сидела, будто застыв, глядя в стол.

– Извини…

– Все в порядке, – ответил Калеб.

Она подождала, не скажет ли он что-то еще – что-нибудь теплое, мол, я тебя понимаю. Но он просто смотрел на нее с какой-то странной заботой, и ей подумалось, может, у них и правда есть нечто общее.

Руби допила коктейль, встала и протянула Калебу руки.

– Все, уже почти Новый год. Я хочу встретить его в танце.

* * *

Из клуба вышли в два часа ночи и направились к автомобилю. Улочки опустели; они останавливались, целовались и двигались дальше. Руби смеялась и, нетвердо стоя на ногах, висела на Калебе Брейтуайте.

Его «даймлер» был припаркован под фонарем перед темными витринами. По сторонам от автомобиля стояли двое белых парней и пытались заглянуть в салон. Завидев парочку, они распрямились. У того, что стоял на тротуаре, был пистолет. У Руби внутри все сжалось.

Парень с пистолетом вскинул подбородок.

– Твоя тачка, шеф?

– Да, моя, – с нажимом сказал Калеб.

Руби вцепилась ему в руку, безмолвно умоляя не геройствовать перед ней, но он спокойно высвободился и с холодной усмешкой шагнул к бандитам. Такое впечатление, будто смертельная угроза его забавляла. Руби захотела убежать, однако в голове всплыла гадкая мыслишка: если Калеба застрелят, им будет не до нее, и она по-тихому скроется. Рука тем временем сама собой полезла в сумочку, где нашарила рукоять ножа, который Руби всегда носила для самообороны.

Бандит навел пистолет на приближающегося Калеба.

– Гони ключи и бумажник, – потребовал он. – Дважды повторять не буду.

– Верно. Не будешь, – ответил Калеб.

На лице стрелка мелькнуло удивление. Видимо, от мороза патрон заклинило.

– Чего ждешь? – спросил его напарник, стоявший на проезжей части. – Пристрели уже ублюдка!

Но выстрела все не было, и тот сам пошел к Брейтуайту. Калеб поднял руку ладонью вперед, и грабителя будто ударило в живот тяжелой гирей. Он подлетел и бесформенной кучей приземлился на противоположной стороне улицы.

Стрелок боролся с пистолетом уже двумя руками.

– Отпусти меня, пожалуйста, – взмолился он, как будто это у Брейтуайта было оружие.

Калеб подошел к нему, осторожно отнял пистолет, взвесил его на ладони. Кивнул головой, и бандит отшатнулся назад, будто марионетка, отпущенная с веревочки.

– Теперь беги, – приказал Брейтуайт.

Тот рванул так, что пятки засверкали. Калеб поднял свободную руку, сжал в кулак и как будто швырнул ему вслед снежок. Бандит почти добежал до поворота, и вдруг упал лицом на асфальт, немного проехался по скользкому тротуару. Быстро вскочив, он с криками убежал в ночь.

Руби, которая, затаив дыхание, следила за сценой, хрипло выдохнула.

– Можешь расслабиться, все позади, – сказал ей Брейтуайт и выбросил пистолет в сливную решетку.

Он с улыбкой шагнул к ней, но она отскочила и, выхватив нож, выставила его перед собой. Выглядело это смехотворно.

* * *

Руби пришла в себя только в машине.

– Что это было?

– Ничего особенного. Они нас недооценили. Остальное доделала природа.

– Нас? Я просто стояла.

– Ты здорово держалась. Знаю, тебе хотелось убежать, но в этом случае тот парень тебя бы пристрелил, и, боюсь, я не успел бы ему помешать.

Она почувствовала в его голосе лесть, и страх сменился раздражением.

– Кто ты такой?

– Думаю, тебе и так понятно. Другое дело, что мы по-разному это называем.

Они ехали по Лейк-шор-драйв. Руби смотрела из окна на проносящиеся мимо фонари.

– Я хочу домой, – сказала она.

– Позволь сперва спросить. Ты довольна своей жизнью?

Руби непонимающе воззрилась на него.

– Чего?

– Я ведь не просто так расспрашивал тебя сегодня. Ты мне понравилась. Мне показалось, мы с тобой чем-то похожи.

– Ага, конечно, прям два сапога пара.

– Поверь, я знаю, каково это, когда от тебя только требуют и никто не спрашивает, чего хочешь ты.

– Ну, а мне-то что с того?

– Ты хотела узнать, о чем я мечтаю. А я ответил, что пока не решил. Это правда. Я уже близок, но мне нужна помощь. Причем довольно специфическая и от специфического человека.

– Ты предлагаешь мне работу?

– Ты, кажется, жаловалась, что тебя уволили?

Руби подозрительно сощурилась.

– И что за работа?

– Интересная. Горных видов не обещаю, зато ноги уставать не будут.

Руби скрестила руки на груди.

– Ты что, за дуру меня держишь? Это не ответ.

– Прости, что говорю загадками. Просто работа в самом деле необычная, к тому же требует секретности, поэтому прежде чем обсуждать подробности, я хочу показать, что ты получишь взамен.

– И что же?

– Свободу распоряжаться своей жизнью.

– Свободу, говоришь? – фыркнула Руби. – Ты собираешься платить мне свободой?

– Почему? Деньгами тоже.

– И как ты себе это представляешь?

– На слово ты мне не поверишь, поэтому нужно продемонстрировать. Рискни, доверься мне. Думаю, ты останешься очень довольна; в противном случае, если ты решишь, что такая работа не для тебя, то всегда сможешь уйти.

Они свернули с набережной и ехали теперь по району ХайдПарк. Брейтуайт свернул во дворик, окруженный таунхаусами.

– Где мы?

– Тоже отцовское наследство. – Брейтуайт заехал за один из домов, но мотор глушить не стал. – То, что я тебе покажу, внутри. Надо зайти в дом. – Он положил руку на рычаг переключения передач. – Или, если не хочешь, могу сейчас же отвезти тебя домой.

Домой – самый благоразумный вариант. Еще благоразумнее, пожалуй, было бы выскочить из машины и, как тот стрелок, с криком убежать в ночь. Вот только к чему?..

Свой вопрос она услышала как бы со стороны:

– Если мне не понравится, я смогу уйти?

– В любое время, – пообещал Брейтуайт.

– И что от меня требуется?

– Для начала согласиться.

– Хорошо. Показывай.

* * *

Она проснулась с гудящей головой, а простыня под ней была скользкой и кровавой.

Утреннее солнце медленно заползло на кровать и резало глаза. Руби зажмурилась крепче и попыталась вновь провалиться в сон, но солнце не отставало. Лучи жгли щеку и шею, ставшие чувствительными из-за чудовищного похмелья.

Со стоном она перевернулась на спину и попыталась сесть. Никак не удавалось зацепиться. Простыня была как будто в чем-то теплом и скользком. По мере того как к Руби возвращалась способность соображать, пришла и пугающая мысль. Она открыла глаза. Больно ударило солнце и снова заставило зажмуриться. Но перед этим она увидела, что все постельное белье алое от крови.

Господи Иисусе! Руби в панике скатилась с кровати лицом вниз и начала спихивать с себя кровавое одеяло. Сердце отчаянно колотилось.

«Это ведь не моя кровь, не моя, – думала она и молилась, чтобы так оно и было. – Не моя, тогда чья? Я что, убила кого-то?»

Она попыталась вспомнить, что случилось накануне ночью, но в памяти всплыло только одно: Руби сидит за столом напротив Калеба Брейтуайта, а тот ставит перед ней флакончик с красной жидкостью. Она чувствовала, что этим дело не кончилось и что последствия она испытывает сейчас, но больше ничего вспомнить не получалось. В голове эхом звучало наставление матери: не позволяй малознакомому мужчине смешивать тебе напитки.

Не разлепляя глаз, Руби встала, на ощупь нашла открытую дверь и ступила в прохладную темноту. Наткнулась на раковину, открыла краны и плеснула водой в лицо и на грудь. В голове прояснилось, и снова накатила паника.

– Господи, господи, господи… – бормотала Руби, склонившись над раковиной.

Она наконец открыла глаза, посмотрела перед собой, и из темноты ей навстречу выплыло перекошенное от страха бледное женское лицо.

Руби завизжала.

* * *

На какое-то мгновение сознание, видимо, отключилось, потому что Руби вновь была в спальне. Убегая из ванной, она захлопнула за собой дверь, всю внешнюю сторону которой занимало зеркало. И в нем тоже отражалась напуганная белая женщина.

Руби опять завизжала; женщина в зеркале тоже. Руби зажала себе рот руками; женщина повторила движение один в один. Вывод: белая женщина – это и есть Руби.

Крови на ней не было, просто на плечи ниспадали длинные, слегка вьющиеся огненно-рыжие волосы, а руки – и в чуть меньшей степени грудь и плоский белый живот – были усыпаны веснушками. Между ног прятался рыжий бобрик – под таким непристойным углом казалось, что пониже живота свернулся клубочком какой-то зверек. Руби оторвала взгляд от зеркала и увидела, что это ее лоно и ее «зверек». Взвизгнув, она резко отшагнула назад, словно хотела покинуть чужое тело, и стала бить себя по щекам, приговаривая:

– Проснись, проснись, проснись!..

Бесполезно: в зеркале по-прежнему отражалась белая девушка, только теперь ее лицо пошло красными пятнами.

Перед Руби встал выбор: либо сойти с ума, либо приспособиться к сложившемуся положению. Как дочь Элоизы Дэндридж, она решила приспособиться.

И усилием воли заставила себя отвернуться от зеркала. Дотронулась до простыни, скользкой и алой. Атлас. Хотя Руби никогда не доводилось спать на атласных простынях, как-то она видела их у женщины, в доме которой убиралась. Она осмотрела спальню. Справа от ванной стоял комод, на нем лежал комплект нижнего белья и пара красных туфель. На двери в дальнем углу висели плечики с зеленым платьем.

Окно второго этажа выходило во двор, окруженный другими двух- и трехэтажными таунхаусами. Перед домом стоял серебристый седан с закопченными стеклами. При виде его всплыли новые воспоминания о вчерашней ночи, и еще больше захотелось бежать.

Руби подошла к комоду. В спешке махнула рукой на чулки и невесомый кружевной пояс с подвязками, надела только трусики, при этом стыдливо отведя глаза. С бюстгальтером пришлось повозиться: новые груди были меньше и непривычной формы. Платье село идеально. Оставались красные туфли – блестящие, как атласные простыни, на удобном низком каблуке. Руби примерила их, убедилась, что они по размеру, однако надевать не стала, а понесла в руке.

Выйдя из спальни, она попала в полутемный коридор. Влево уходила лестница. Руби прислушалась, затем пошла вниз, цепляясь за перила, поскольку не до конца освоилась в новом теле. На первый этаж спустилась без приключений. Прямо перед ней была дверь с прорезью для почты. На внутренней стороне висело ее родное пальто. Рядом на полу лежала сумочка.

Руби натянула пальто и уже наклонилась за сумочкой, как вдруг снизу послышались шаги. Она оглянулась. В конце коридора, за лестницей находилась залитая солнцем кухня. Было в ней что-то знакомое: уж не за тем ли столиком она сидела, когда Калеб предложил ей напиток?

Проверять некогда. Кто-то уже поднялся из подвала, и в глубине дома скрипнула дверь. Руби заткнула сумочку под мышку и, стараясь не издать лишнего шума, выскользнула на улицу. Потанцевав босиком на заиндевевшем крыльце, она надела туфли и побежала к низким железным воротцам. С тротуара оглянулась: таунхаус, сложенный из серого камня и увитый плющом, был похож на замок волшебника, только уменьшенный, чтобы вписаться в городскую планировку.

Почти на углу, перед чьим-то домом остановилось такси с пассажиром.

– Подождите! – крикнула Руби, размахивая руками, но водитель и так ее заметил, поэтому стоял, вежливо придерживая дверь.

– Прошу вас, мисс.

Ныряя на заднее сиденье, она ударилась головой: даже без каблуков она была непривычно высокой. Водитель закрыл дверь и ужасно медленно поплелся за руль. Руби тем временем отчаянно вертелась, высматривая, не преследуют ли ее.

– Куда едем, мисс? – спросил таксист.

Руби выпалила первое, что пришло в голову: домашний адрес. Такси не тронулось с места. Водитель удивленно повернулся.

– Мисс, вы не ошиблись?

– Нет, это же мой до… – Она осеклась на полуслове.

– Мисс?..

– В центр. Отвезите меня в центр.

– Куда-то конкретно или…

– Поехали уже!

* * *

Через двадцать минут она стояла неподалеку от магазина «Маршалл Филдз» на Стейт-стрит и оценивала сложившуюся ситуацию. Деньги, оставшиеся после уплаты таксисту, можно было растянуть на пару дней. Если добавить к ним экстренный запас, зашитый под подкладку пальто, то хватит на неделю. От удостоверения личности толку никакого, так что с банком возникнут трудности.

Руби остановилась перед витриной и вгляделась в свое отражение. Раньше было как-то не до того, но теперь она увидела, что на самом деле ее новое «я» красивая, даже в чем-то аристократичная – такая явно привыкла не подчиняться, а приказывать. Возможно, попадись какой-нибудь трусливый банковский служащий, удостоверение и не понадобится. Другое дело – имя: если не считать огненно-красных волос, на «Руби» она совершенно не походила.

На кого же тогда? Она перевела взгляд в сторону, на образцы одежды: манекены в зимних нарядах позировали перед нарисованными горами. Скорее всего, это были Скалистые горы, но Руби сразу представились Гималаи, и она снова вообразила себя на вершине Эвереста, только уже в новом качестве: не шерпом, а предводителем шерпов. Вот, кстати, как звали человека, который первым покорил Эверест?

– Хиллари[35], – произнесла она вслух и повторила, как заклинание: – Хиллари.

«Ну как? Нравится?» – молча обратилась она к отражению. Девушка напротив улыбнулась и удовлетворенно кивнула.

Хотя на улице было людно, прохожие ее осторожно обходили. Однако стоило ей принять новое крещение, как тут же кто-то налетел прямо на нее и грубо оттолкнул, даже не извинившись. Руби открыла было рот сказать что-то вроде «Осторожнее!», но так и замерла. Это была Кэтрин Демарски.

Сначала она не поверила своим глазам; вскоре сомнения рассеялись. Не пройдя и десяти шагов, Кэтрин столкнулась с чернокожей девочкой, которая шла за руку с мамой, сбила ее с ног и чуть было не прошлась по ней. Девочка заплакала, мать крикнула «Эй, вы!», на что Кэтрин, не сбиваясь с шага, выпалила через плечо:

– Смотри, куда прешь, дура!

На такую наглость мать не нашлась, что ответить. Другие прохожие недовольно оборачивались, но никто ничего не сделал, и Кэтрин шла вперед, как ледокол, раздвигая собой беспомощных людей.

Хиллари беспомощной не была.

Кэтрин скрылась в «Маршалл Филдз». Руби вошла следом и по шуму перебранки без труда отыскала бывшую начальницу. Та стояла в отделе косметики лицом к лицу с продавщицей. Руби подошла к соседнему прилавку и притворилась, будто рассматривает шелковые шарфики.

Предметом ссоры был некий Роман – то ли жених, то ли молодой человек Кэтрин. У продавщицы, как поняла Руби из разговора, было много имен, причем весьма обидных, в частности Шлю. Ее якобы застукали с вышеупомянутым Романом, и Кэтрин доходчиво объясняла, что с ней за это сделает. Шлю, в свою очередь, отрицала связь с Романом, а еще пыталась огрызаться (зря, подумалось Руби) и утверждать, что Кэтрин слишком хорошего мнения о своем ухажере.

Громкость ссоры и количество бранных слов истощили терпение менеджера.

– В чем дело, дамы? – спросил он.

Пока все отвернулись, Руби стянула один шарфик. Хиллари, смотревшая за происходящим из зеркала за вешалкой, одобрительно кивнула.

Не обращая внимания на менеджера, Кэтрин выкрикнула очередную угрозу в адрес бедняжки Шлю и пошла прочь. Руби нарочно подвернулась ей под ноги и сунула шарфик ей в карман – так, чтобы торчал ценник. Затем, подняв руки, отскочила, изобразив чудовищное раскаяние в ответ на ругань Кэтрин. Впрочем, Руби было не до этого, потому что в ушах Демарски она заметила жемчужные серьги.

Выйдя на улицу, Руби подошла к полицейскому, который покупал хот-дог.

– Прошу прощения, сэр, – голос Хиллари был уверенным и не допускающим возражений. – Я – заведующая этим магазином. Вон та женщина только что украла в одном из наших бутиков шарф.

Полицейский посмотрел на нее без энтузиазма, в его глазах читалось: «Ну и что вы хотите от меня?» Руби не сомневалась, что, окажись перед ним негритянка, он бы высказал это вслух. Однако Хиллари в ответ сжала губы и свела брови, как бы говоря: «Это ваша работа».

Полицейский вздохнул и со словами «Присмотрите, пожалуйста» отдал хот-дог продавцу. Подтянув брюки, деловито поинтересовался:

– Которая? Темные волосы, коричневое пальто?

– Именно, – кивнула Хиллари и добавила: – Я видела ее также в ювелирном отделе. Стоит поинтересоваться, не оттуда ли у нее серьги.

Полицейский вперевалку засеменил за Кэтрин и, догнав ее почти на углу, схватил за локоть. Та вырвалась, разразилась какими-то проклятиями – ее не смущало даже то, что перед ней страж закона. Полицейский, задыхаясь от короткой погони, ткнул в шарфик, который торчал у Кэтрин из кармана. Девушка вытащила его, удивленно повертела в руках, потом обвиняюще ткнула им в полицейского, как будто это он ей подсунул. Затем патрульный сказал что-то, отчего Кэтрин вскинула руку к мочке уха, и на мгновение сквозь маску высокомерия прорезался страх. Затем злость вернулась, и она отчаянно замотала головой.

Но полицейский уже все для себя решил. Он снова попытался поймать Кэтрин за руку, та шлепнула по его ладони и толкнула в грудь. Полицейский побагровел и толкнул ее в ответ – правда, только одной рукой и с гораздо большим усилием. Кэтрин полетела на тротуар. Тут же, впрочем, вскочила и с кулаками накинулась на обидчика. Из-за угла вышли еще двое патрульных, полюбовались стычкой со стороны, а через каких-то пять секунд Кэтрин пришлось отбиваться уже от троих.

Вплоть до этого момента Руби наслаждалась зрелищем, однако когда ситуация приняла суровый оборот, ей стало нехорошо. Патрульные пытались повалить Кэтрин на тротуар, та впилась когтями в шею первого полицейского, разодрала до крови, и тот, рассвирепев, ударил ее кулаком по лицу.

– Ни хрена себе! – воскликнул продавец хот-догов.

Кэтрин упала, трое полицейских навалились сверху, чтобы ее утихомирить. У Руби скрутило живот. Она отвернулась, думая, что ее сейчас вырвет, но вместо этого побежала прочь.

– Это не я, это не я… – бормотала она, впадая то в жар, то в холод. – Я не могла, это не я…

Она бежала по тротуару в другой конец квартала и, выскочив из-за угла, налетела на еще одного полицейского.

– Господи! – воскликнула Руби, отшатываясь. Ну все, теперь и ее скрутят.

Однако молодой парень (по заспанным глазам и раскрасневшимся щекам было видно, что он заступил на дежурство сразу с вечеринки) отреагировал добродушно.

– Вы бы поаккуратнее, мисс! – со смехом сказал он и поймал Руби за руку, но не для того чтобы арестовать, а чтобы поддержать. Не увидев улыбки в ответ, он вмиг посерьезнел. – Вы в порядке? Вас кто-то…

Полицейский посмотрел ей за плечо, нахмурился.

– Вон те, что ли?

Была какая-то знакомая интонация в этом «вон те». Руби оглянулась: на пешеходном переходе стояли четверо темнокожих подростков. Просто ждали зеленый свет и никого не трогали.

– Они, да? – переспросил полицейский. – Они вам что-то сказали? Сделали?

У Руби снова свело в желудке, в голове пронеслась мысль: а ведь он мне поверит. Стоит мне захотеть, и он их убьет.

Патрульный истолковал ее молчание как знак подтверждения.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Сейчас я с ними разберусь.

Хиллари коснулась его руки и задержала.

– Нет, они ничего мне не сделали.

Полицейский недоверчиво взглянул на нее.

– Правда, ничего. Никто ничего не сделал.

Загорелся зеленый, и ребята начали переходить дорогу. Коп был готов любую минуту сорваться с места и броситься в погоню – так, из принципа.

Поэтому Хиллари снова взяла молодого человека за руку и сказала:

– Может, угостите девушку?

* * *

– Роман, значит? – спросил полицейский, которого, кстати, звали Майк. – По мне, так просто мудак, простите за выражение.

– Да нет, парень нормальный, – возразила Руби. – По крайней мере, мне так казалось.

– Если вздумал гулять от такой девушки, то он полный кретин.

Видимо, Руби все-таки повредилась рассудком. Она ведь не собиралась обедать с полицейским, но когда дошли до закусочной, приткнувшейся под железной дорогой Лейк-стрит, неприятное ощущение в животе рассосалось, и Руби поняла, что умирает от голода. Так что вместо того, чтобы под каким-нибудь предлогом удалиться, она вошла и села. И начала болтать.

Хиллари Эверест, в Чикаго в гостях на праздники. Услышав имя, Майк и бровью не повел. Снова возникла мысль: можно говорить, что в голову взбредет, поверит. Одурманенная тем, что полицейский принимает ее слова за чистую монету, Руби говорила и говорила. Получилась целая пьеса о приключениях Хиллари в новогоднем Чикаго, в том числе и ряд второстепенных персонажей: недалекий племянник Лео, избалованная кузина Кэтрин, старенькая тетушка Шлю, у которой Хиллари остановилась. А когда Майк задал неизбежный вопрос, есть ли у нее кто-то, Руби выдумала Романа; только утром она узнала, что в ее отсутствие он позволяет себе поразвлечься. Вид Майка, преданно готового отомстить обидчику, вызывал странное ощущение. Видимо, так же себя чувствовала и мама, проводя свои сеансы. И хотя Руби помнила, что врать нехорошо, но раз говорила Хиллари, в стекле отражалась Хиллари, то она вроде как бы и ни при чем.

– Значит, сегодня домой? – спросил Майк.

– Да, в Спрингфилд, Массачусетс, – кивнула она. – В понедельник на работу.

– Эх, жаль, что ты не задержишься.

– Ничего, приеду еще.

Майк тут же просиял.

– Да? И когда?

– Летом, наверное. – Дальше ее понесло: – Я говорила тетушке Шлю, что думаю пойти в университет на курсы…

– Что за курсы?

– Журналистика.

– Хочешь стать репортером? – В голосе Майка впервые прозвучало сомнение – не в истории Руби, только в планах.

– Мой брат Марвин работает репортером, – сказала она слегка обиженно. – Чем я хуже?

– Ладно, ладно. – Он примирительно вскинул руки. – Если ты решила… В любом случае, как приедешь, позвони мне. Я устрою тебе полноценную экскурсию по городу.

– Посмотрим.

Майк допил кофе.

– Эх, прости, пора возвращаться на пост. – Руби тоже начала подниматься. – Нет-нет, ты оставайся! Посиди еще, закажи десерт. И не волнуйся о чеке, все устроено. – Он начеркал на салфетке номер телефона и протянул ей. – Счастливо добраться до дома. А Роману своему передай, что он скотина – мол, Майк так сказал.

Руби проводила его взглядом, помахала рукой, потом вгляделась в отражение лица Хиллари в оконном стекле.

– Плохая девочка, – укорила ее Руби, на что Хиллари беспечно ухмыльнулась. Руби почувствовала, что ей тоже становится легко. Подумать только: месть, бесплатный обед, свой ручной полицейский… Чем еще ты можешь меня удивить?

– Что будете на десерт, мисс? – спросила официантка.

* * *

Идти после обеда было некуда, поэтому Руби просто решила прогуляться. Она перешла через реку, и хотя ветер счел своим долгом напомнить, что у нее голые ноги, Хиллари, укрепившись большим куском шоколадного торта, не чувствовала холода. Она прокручивала в голове историю, которую сочинила для Майка, вновь и вновь дивясь тому, с каким упоением она это делала. Подумать только: из ничего создаешь новую жизнь, где граница лишь твое воображение. Разве что с братом нехорошо вышло. Нельзя впутывать Марвина в дела Хиллари. В следующий раз надо ограничиться тетушкой Шлю.

Затем Руби вспомнила про курсы журналистики. Почему именно журналистики? Проходя мимо очередной витрины, она встретилась глазами с Хиллари и повторила слова Майка: «Хочешь стать репортером?» Хиллари пожала плечами, как бы переадресовав вопрос ей: «А ты?»

Пройдя почти с милю, Руби все-таки замерзла, поэтому заскочила в первый попавшийся открытый магазин – небольшую антикварную лавку на Уэллс-стрит – погреться.

– Я просто посмотрю. Можно? – спросила она у владельца.

У Руби этот фокус никогда не срабатывал, но у Хиллари все получилось играючи. Продавец галантно пригласил ее внутрь, мол, чувствуйте себя как дома.

Вернувшись на улицу, Руби ощутила, что и прохожие реагируют на нее иначе. Многие белые, особенно мужчины, приветливо улыбаются, и уж точно никто не косится исподтишка, подозрительно не оглядывается. Куда бы она ни пошла, в какое угодно заведение, ее никто не останавливает. Да что там, весь мир открыт перед ней.

На краю парка Линкольна распахнул двери парикмахерский салон для белых под названием «У Донны». Внутри одиноко сидела светловолосая девушка и сама себе подпиливала ногти. Завидев Хиллари, она подняла взгляд и улыбнулась.

– Здравствуйте, меня зовут Эми. Что желаете?

«Ничего, просто зашла», – чуть было не вырвалось у Руби, Хиллари вовремя опомнилась и сказала:

– Еще не решила.

Эми профессиональным взглядом оценила волосы посетительницы.

– Может, какой-нибудь перманент? Скажем, кудряшки?

– Нет, никаких кудряшек, – возразила Руби. Она пыталась заставить себя извиниться и уйти, но любопытство взяло верх. – Просто подстричь?

– Легко. Какую длину хотите?

Над зеркалом во всю стену висели фотографии с примерами причесок, вырезанные из журналов.

Руби понравился снимок, на котором была изображена известная летчица со слегка растрепанным каре. Она стояла в открытой кабине небольшого самолета, на фоне виднелся горный силуэт.

– Давайте эту.

– А-ля Амелия Эрхарт?[36] – Эми кивнула. – Сделаем. Если только ваш парень не против. Некоторым не нравится, когда девушки так коротко стригутся, – пояснила она.

– А я, пожалуй, все-таки рискну.

Пока Эми расчесывала волосы Хиллари, Руби испытала на ней новую биографию. Теперь она была коренным чикагцем, родилась и выросла в Хайд-Парке. Работала у матери в салоне красоты. Год назад мама умерла, и Хиллари, продав свою долю в бизнесе, отправилась за границу устроить себе путешествие мечты.

– И в Париже были? – спросила Эми.

– В Непале, – ответила Руби, просто чтобы почувствовать, как звучит.

– Это тоже во Франции?

Так вот, за границей Хиллари спустила все деньги и даже влезла в долги, поэтому вернулась и ищет работу, чтобы совсем не обнищать. А пока что живет у сестры.

– Донне нужны помощницы, если вам интересно, – предложила Эми.

– Нет, спасибо, я ищу что-то другое.

– Например?

– Еще не придумала. – Она встретилась взглядом с Хиллари в зеркале. – Все так изменилось…

– Если вам нравится путешествовать, сделайте, как моя кузина Холли. Она стюардесса. Хотела летать на международных, но в авиакомпании сказали, что лицом не вышла. А вот у вас получится… Представьте, будете летать в Непал, и вам же за это будут платить.

Хиллари в зеркале вскинула бровь.

– А как туда устроиться? – спросила Руби.

– Точно не знаю. Обратитесь в это агентство, как его, «Лайтбридж». По всему городу плакаты, может, видели?

Спустя удивительно короткое время Руби снова была на улице. Все вместе: мытье головы, стрижка, укладка феном плюс маникюр – заняло меньше часа. Руби и раньше знала, что белым женщинам все дается легче и проще, но бог ты мой, сколько сразу свободного времени!.. К тому же прическа «а-ля Амелия Эрхарт» смотрелась на ней удивительно хорошо.

По-новому приосанившись, Руби шла дальше на запад. На первом же крупном перекрестке она подняла взгляд, и на верхнем этаже невысокого офисного здания увидела транспарант, о котором говорила Эми:

АГЕНТСТВО ДЖОАННЫ ЛАЙТБРИДЖ

ПО ПРОФОРИЕНТАЦИИ И ТРУДОУСТРОЙСТВУ

«КЕМ ТЫ ХОЧЕШЬ СТАТЬ?»

На плакате в ряд стояли женщины, демонстрировавшие не прически, а профессии. Вторая слева – стюардесса, на форме крылатый значок, точно она служит в каком-то загадочном подразделении ВВС, задача которого – разносить мартини. Рядом женщина с большим блокнотом – то ли репортер, то ли, скорее, секретарша. Нет, референт – а значит, у нее есть свой офис в каком-нибудь небоскребе, и она сама решает, кого принять, а кому отказать.

Руби просмотрела все варианты, и ее вновь охватило воодушевление: привлекала не столько какая-то конкретная профессия, сколько сама возможность выбора.

«КЕМ ТЫ ХОЧЕШЬ СТАТЬ?»

* * *

Согласно указателю в фойе, агентство Джоанны Лайтбридж располагалось на шестом этаже.

– Правда, не уверен, что они сегодня работают, – предупредил охранник.

– Можно хотя бы пройти посмотреть? – поинтересовалась Руби.

– Всегда пожалуйста.

Охранник улыбнулся и предложил Руби ручку. Она размашисто вписала в вахтенный журнал имя: «Хиллари Эрхарт».

По дороге вверх она смотрелась в начищенные до блеска двери лифта. Да, стоило все-таки купить где-нибудь чулки. Впрочем, платье достаточно длинное, может, и сойдет. Главная беда – пальто Руби Дэндридж. Даже Эми в удивительно обтекаемых выражениях отметила, что Хиллари оно совсем не идет.

– Мамино, – ответила тогда Руби.

Она быстро сбросила пальто и перекинула через руку. Аккуратно разгладила платье. Гораздо лучше.

Двери лифта открылись в холл со стеклянными стенами. Свет был приглушен, на двойных дверях висела табличка «Закрыто».

Руби подошла к стеклу и воззрилась на портрет, который висел за пустым столом секретаря. Безупречно одетая белая женщина в блузке и куртке стояла, скрестив руки на груди. Каштановые волосы подстрижены коротко, почти как у Хиллари. Судя по всему, это и есть мисс Лайтбридж. Шагнув в сторону, Руби посмотрела в коридор и увидела, что в одном из кабинетов горит свет. На стене двигалась тень женщины с короткой стрижкой.

Руби улыбнулась. Она уже привыкала к тому, что перед Хиллари открываются все двери. Личная аудиенция с владелицей агентства занятости? Почему бы и нет?

Потянувшись к звонку, она заметила на кончике пальца каплю крови. Небось Эми надкусила ей заусенец, когда делала маникюр. Однако кровь сочилась не только из указательного пальца – она лилась из-под всех ногтей сразу.

Руби мгновенно охватила та же паника, что и при пробуждении. Сердце отчаянно заколотилось, а потом куда-то рухнуло. Хотя нет, просто грудная клетка пошла вширь, как будто кто-то закачивал туда воздух.

– Только не это, – выдохнула Руби.

Лифт за спиной начал закрываться. Она еле-еле успела забраться внутрь, оставляя на металле кровавые разводы.

Когда двери закрылись, обратное преображение уже шло вовсю. Туловище укрупнялось, и бюстгальтер беспощадно впился в кожу. Руби бросила пальто и сумочку на пол, обеими руками потянулась к спине. Красные туфли грозились разорваться под напором наливающихся ног. Краем глаза она видела в отражении, как прекрасные волосы Хиллари становятся грубее, темнее, начинают виться, а из кожи уходит белизна.

Поднатужившись, Руби разорвала застежку на бюстгальтере и склонилась, судорожно хватая ртом воздух. Ладони оставляли на платье кровавые пятна, а сами руки чернели прямо на глазах.

Лифт последний раз дернулся и остановился. Руби быстро подхватила пальто – снова ее, родное, – застегнулась и постаралась прикрыть самые ужасные пятна. Двери разошлись. Приводить волосы в порядок было поздно, да и бесполезно, и Руби, шатаясь, вывалилась в фойе.

– Эй, ты кто такая и как сюда попала?! – взревел охранник.

– Уже ухожу, – промямлила Руби.

Она попыталась улыбнуться, но вышла какая-то гримаса. Хромая, поковыляла к выходу, каждый шаг в этих туфлях как пытка. Охранник что-то еще кричал ей вслед, но она не слышала и продолжала идти, молясь не упасть в обморок, пока не вызовет такси.

* * *

Через три дня Руби вернулась в Хайд-Парк.

Она сопротивлялась изо всех сил. Возвращаться туда – безумие, и самое благоразумное – забыть все, как страшный сон. За первые сутки, добравшись до квартиры, она почти убедила себя, что так и поступит. Однако на второй день, когда с ног сошел отек и она вновь смогла нормально ходить, Руби вдруг поняла, что не желает больше искать работу – по крайней мере, в своем истинном обличье.

Утром третьего дня она встала пораньше и оделась потеплее. Долго думала, как будет искать этот особнячок, но когда таксист спросил «Куда?», адрес всплыл в голове мгновенно.

На свежий взгляд дом уже не казался замком – так, старое здание, отчаянно нуждающееся в ремонте. Однако вокруг него витало какое-то таинственное очарование, и Руби еще долго разглядывала дом с улицы. «Еще не поздно уйти, – говорила она себе. – Войдешь туда, второй раз сбежать не выйдет».

Прижимая сумочку к себе, Руби прошла через воротца. Не успела она подняться на крыльцо, как дверь распахнулась. На пороге, приветливо улыбаясь, стоял Калеб Брейтуайт.

– Здравствуй, Руби.

* * *

– Ты помнишь, как приняла эликсир?

Они стояли у противоположных стен в небольшой прихожей. Руби выставила перед собой нож и потребовала, чтобы Брейтуайт оставил входную дверь открытой. Из-за нее доносился уличный шум, и лодыжки обдавал холодный ветерок.

– Я… помню, как ты предлагал мне какое-то зелье. Но не помню, чтобы пила.

Брейтуайт кивнул, как будто ждал этого ответа.

– Боюсь, это я виноват. Я был готов к тому, что превращение тебя шокирует, а на самом деле стоило подумать, что ты еще пила в ту ночь.

Руби напряглась.

– Ты что-то подмешивал мне в коктейли?

– Нет. Просто ты была немного пьяна…

– Я была не немного пьяна.

– Но выбор ты сделала сознательно. Однако вкупе с похмельем шок от превращения вызвал приступ паники. Это вполне ожидаемо, такие перемены действительно непривычны.

– Непривычны, ага, – хмыкнула Руби, вспомнив, что произошло в лифте.

– В общем, ты потеряла сознание. Я отнес тебя наверх и уложил в кровать, чтобы ты поспала хотя бы несколько часов.

Руби вспомнила, что лежала на шелковом белье совсем голая.

– Ты раздел меня?

– Платье ты разорвала на себе сама во время превращения, остальные вещи свалились сами.

– Ну, а ты решил воспользоваться моментом?

– Ничем я не пользовался. Просто уложил в кровать, и все. Посидел немного рядом, ждал, вдруг ты очнешься. Ты проспала всю ночь… Утром я был занят в мастерской в подвале, а когда поднялся проведать, тебя уже след простыл. Я решил тебя не преследовать. Ты и так была немного не в себе, а стало бы еще хуже. Ждал, что ты все-таки придешь сама. Я, кстати, подправил формулу, – добавил Брейтуайт. – В следующий раз превращение будет менее болезненным.

– Кто говорит про следующий раз?

– А ты разве не за этим вернулась?.. Ладно, прежде чем переходить к сути, должен признаться: наша встреча перед Новым годом не была случайной.

– В смысле?

– У меня сильная интуиция. Можно сказать, талант на удачные совпадения. Я всегда нахожу способ получить то, чего хочу. Не овладей я этим искусством, жизнь с отцом была бы и вовсе невыносимой.

– То есть, это интуиция подсказала тебе ждать меня там, на углу?

– Да. – Он немного замялся. – Ну, не только. Я не все сказал тебе о своих делах в Чикаго, чтобы не отпугнуть. И прежде чем я все выложу начистоту, ты должна понять…

– Да поняла я все, – перебила его Руби. – Сам ведь сказал, что вся новогодняя ночь – один сплошной обман.

Она хмыкнула, мол, ну и подумаешь, однако на самом деле чувствовала себя преданной и была недовольна, что так легко повелась.

– Надо отдать тебе должное, ты весьма убедителен.

– Руби! – воскликнул Брейтуайт. – Ты все не так поняла. Да, правда, в ту ночь я преследовал свои цели. Но я и не подозревал, что мы так хорошо проведем время. Все эти разговоры, танцы… поцелуи…

Он улыбнулся.

– Ладно, молодец, получил, чего хотел. Но больше этого не повторится! – Руби угрожающе взмахнула ножом.

Брейтуайт вскинул руки.

– Хорошо-хорошо, понял.

Однако улыбаться он не прекратил, мол, не зарекайся.

– А те двое парней у машины – тоже?.. – спросила она.

– Всего лишь совпадение. Счастливая случайность.

– Счастливая?!

– Нет, вечер-то мы провели замечательный, и мне нравилось, к чему все шло. – Он снова улыбнулся. – Однако в конце концов так и так пришлось бы переходить к делу, и было бы неудобно, если… ну, ты понимаешь. А встреча с бандитами позволила переменить настроение.

– Ага, а как бы переменилось настроение, если бы нас убили!

– Со мной они бы ничего не сделали. Да и тебе, в общем-то, ничего не угрожало.

Руби покачала головой.

– На все-то у тебя есть ответ.

– Я – человек, который знает, чего он хочет от жизни, – сказал Брейтуайт. – Я понимаю, ты злишься, причем не без оснований. И все-таки, Руби, я оказался прав. Тебе это нужно.

– Пускай так, это не значит, что я совсем рехнулась.

А потом она тряхнула головой и сказала:

– Ладно, рассказывай, что тебе от меня надо.

* * *

Когда прихожая совсем выстыла, Брейтуайт, попросив разрешения, закрыл входную дверь. Они переместились на кухню. Калеб поставил на плиту чайник и сел за столик напротив Руби.

Дальше он поведал ей свою историю. Все началось в Массачусетсе в 1795 году. Тит Брейтуайт, двоюродный брат одного из предков Калеба по отцовской линии, собрал вокруг себя единомышленников, желающих обуздать силы творения. Однако они не преуспели: если вкратце, там, где надо было сказать «абракадабра», они сказали «Сезам, откройся», и дело закончилось локальным концом света.

Прошло сто с небольшим лет. Дед Калеба, Аддисон, собрал уже своих единомышленников, а отец Калеба, Сэмюэл, преумножил их число, а заодно восстановил разрушенную усадьбу Тита Брейтуайта. В ходе изысканий они узнали, что в той памятной катастрофе выжила девушка-рабыня по имени Ханна, которая носила ребенка от хозяина. Долгие годы они пытались напасть на ее след; в итоге загадку решил именно Калеб благодаря своей интуиции. Он же подсказал родителю, где искать последнего живого потомка Тита.

Затем Брейтуайт поведал, каким образом заманил Аттикуса в Массачусетс. Руби вспомнила, как в июне ей позвонил Джордж Берри и попросил посидеть с Хорасом, пока они с Аттикусом отъедут куда-то на восток по семейным делам. А потом вспомнила, что с ними в том же направлении поехал кое-кто еще.

– А когда Аттикус с Джорджем приехали к твоему отцу, они были одни?

– Должны были быть. Но за ними каким-то образом увязалась твоя сестра. – С плохо скрываемым восхищением Калеб добавил: – Летиша вообще весьма находчивая девушка.

«Откуда тебе-то знать», – подумала Руби, а потом поняла, что, видимо, это не пустой комплимент.

Рассказ завершился тем, что Брейтуайт пошел против отца и тем самым спас жизнь Аттикусу и остальным. Затем он какое-то время разбирался с наследством и вот, наконец, приехал в Чикаго и вышел на еще одну ложу. Дальше последовала другая предыстория, но когда всплыло имя Хайрам Уинтроп, Руби перебила:

– Тот самый, кому принадлежал дом Уинтропов?

– Да. И чтобы сразу ответить на другие возможные вопросы: да, именно я устроил так, что дом достался Летише. И риелтор, и юрист, который дал ей деньги, работают на меня. Одним из учредителей риелторского агентства «Полумрак» был мой отец. А сам дом принадлежит мне.

Руби уже не слушала.

– Я знала! Знала, что такого не бывает. – В ее глазах заклокотал вулкан. – Но почему? Почему она?

– Интуиция, – спокойно ответил Брейтуайт. – В этом доме остались весьма ценные вещи. Я и сам думал туда заселиться, хотя тогда мне пришлось бы иметь дело с призраком Уинтропа. Обычно я не против потягаться с достойным соперником, но тут вовремя сообразил, что у кое-кого шансов больше.

– У Летиши, что ли? С чего ты взял, что…

– Твоя сестра очень настойчива. Мне показалось, что, если ее должным образом мотивировать – допустим, пообещать ей дом, – она сумеет усмирить Уинтропа. Как видишь, я не ошибся.

– Ну да, ну да. Только чего ты этим добился? Тиша ведь не знает, что это ты подарил ей дом?

– Нет. И очень надеюсь, что ты не расскажешь. Это ее расстроит.

– Как будто тебя волнуют ее чувства!

– Не поверишь, Летиша мне нравится.

– Боюсь, это едва ли взаимно. В общем, ей достался дом Уинтропов, а ты так и не получил, что хотел. И пойти к ней спросить, нашла ли она что-нибудь, ты тоже не можешь.

– Нет, – признал Брейтуайт. – Зато ты можешь.

– Так вот в чем заключается эта твоя «работа»? Ты хочешь, чтобы я шпионила за собственной сестрой?

– Нет! Я лишь хочу, чтобы вы больше общались, – уклончиво ответил Брейтуайт. – Не надо ее допрашивать. Просто узнай, как она и что, сама что-нибудь расскажет. Заведи разговор с Аттикусом, с другими жильцами. Осмотри дом.

– В одиночку?! Ни за что.

– Понимаю. Ладно, тогда пообщайся с жильцами, как бы невзначай. Поспрашивай, не попадалось ли им что-то необычное: странные книги, карты, ключи, непонятные устройства. Потайные помещения. А самое главное: не подходил ли к ним еще кто-нибудь с подобными расспросами и не следит ли кто-нибудь за домом.

– «Кто-нибудь» – это кто?

– Белые люди. В частности, полицейские.

Руби холодно посмотрела на Калеба.

– Во что ты впутал мою сестру?

– Это другая история, не менее длинная. Я обязательно тебе расскажу, но сначала тебе надо поприсутствовать на одном собрании. Думаю, после него многие вопросы отпадут сами собой. А вот потом мы уже поговорим о настоящей работе.

– Что за собрание? Какой-то банкет?

– Не бойся, закуски разносить ты не будешь. Ты будешь в числе гостей.

– Как мило. Вот только мое выходное платье порвалось.

Брейтуайт достал из кармана стеклянный флакончик и поставил на стол. Красная жидкость будто пылала на солнце.

– Уверен, у меня найдется то, что тебе подойдет, – сказал он.

* * *

– …Нет, именно прикладное прорицание, – поправила пожилая женщина. – Не цыганские нашептывания с хрустальным шаром, а рациональное прогнозирование, основанное на математике. Это было предметом наших исследований с октября двадцать девятого года, и, если не считать периодических тупиков, мы добились значительных успехов. Также недавно я самостоятельно начала интересоваться областью исцеления. – Она взглянула на свою разбитую артритом руку, которой сжимала трость. – Стоило заняться этим раньше… Эх, всегда кажется, что все еще впереди… Ну, а ты, милочка? Чем ты занимаешься?

– Общаюсь с мертвыми, – ответила Хиллари.

– Каким же способом? Призрачное радио? Телетайп Бартона?.. Только не говори, что через дощечку с буквами[37].

– Нет, просто разговариваю. Это дар. Унаследовала от матери.

Женщина поджала губы, как будто Хиллари сказала что-то дилетантское. Однако затем улыбнулась во все зубы и захихикала.

– Дар! Не вздумай говорить такое всем подряд, милочка. А то примут за ведьму и, чего доброго, сожгут.

– Закосневшие в предрассудках люди меня не пугают, – ответила Хиллари.

– Оно и видно, – снова захихикала старушка. – Так, говоришь, ты с Нантакета?

– Да, у нас там небольшая ложа. Куда меньше, чем раньше. Той весной наш мастер перешел в Арпхем, и многие разбежались.

– Арпхем! – фыркнула старушка. – Кто-то из моих тоже переметнулся туда. Насколько мне известно, они все плохо кончили, вместе с искусителем, мистером Брейтуайтом. – Она снова захихикала. – Может, по шампанскому, милочка? Где тут официант?

Пока собеседница выискивала поднос с напитками, Руби позволила себе ненадолго выйти из образа и оглядела зал. Она искала Калеба Брейтуайта.

Перед мероприятием они сидели в его «даймлере» на стоянке загородного клуба, наблюдая сквозь темные стекла за другими гостями. Брейтуайт называл каждого по городу, ложу которого тот представлял: Балтимор, Атланта, Новый Орлеан, Лас-Вегас, Лос-Анджелес – всего два с лишним десятка. Нынешней собеседницей Руби была Нью-Йорк.

Между прибытиями лимузинов Калеб повторял для Руби ее легенду:

– Много не говори. Ты там будешь единственной привлекательной девушкой. Все станут навязываться к тебе в знакомые. Отлично. Улыбайся, изображай интерес, и пусть распускают хвосты. Посмотрим, что выболтают.

По плану они должны были прибыть по отдельности. Поэтому, когда пришло время, Брейтуайт отвез Руби в гараж, расположенный в нескольких милях от клуба, где ее ждал личный лимузин.

– Не бойся, – напутствовал он. – Все будет нормально. Мило улыбайся и смотри по сторонам.

Но Руби все равно боялась – до такой степени, что когда лимузин доставил ее к клубу, она даже не могла выйти. В отчаянии она постаралась поймать взгляд Хиллари в зеркале заднего вида. Хиллари, как всегда, смотрела повелительно, готовая взять дело в свои руки. Руби не сопротивлялась. В итоге Хиллари уверенно покинула лимузин и по-хозяйски вошла в клуб, небрежно махнув приглашением перед охранником у дверей.

В фойе она ненадолго задержалась у зеркала. Превращение, хоть и выглядело странно, в этот раз прошло менее болезненно. Волосы отросли до прежней длины. Легко уложенные и чуть взъерошенные зимним ветром, они удачно контрастировали с ее нарядом: рыжая охотница в черном вечернем платье.

Она прошла в зал. При ее появлении разговоры на мгновение смолкли, многие гости обернулись. Хиллари окинула взором собравшихся, решая, с кого начать, и остановила свой выбор на пожилой троице – Сан-Франциско, Сент-Луис и Де-Мойн, которые неприлично поедали ее взглядами из-за соседнего столика.

Она подошла и представилась. Узнав, что гостья из Нантакета, Сан-Франциско бросил:

– Мне на ум пришел лимерик про вас.

– Нет-нет, не про вас, – оборвал его Сент-Луис. – Про вашего брата.

А Де-Мойн лишь облизнул губы и молча считал веснушки в вырезе ее платья. «Два придурка и жаба», – решила Руби; Хиллари было плевать.

Она присела к ним и начала присматриваться. Сан-Франциско, несмотря на свою веселость, испытывал сильные боли. Он то и дело, морщась, прикладывал руку к животу, при этом каждый раз оглядывался на столик, за которым сидел Лос-Анджелес. Де-Мойн явно чувствовал себя не в своей тарелке, но быстро оживился, увидев, что есть ложи куда менее значительные, чем у него. Впрочем, даже считая, что Хиллари ему в подметки не годится, он старался произвести на нее впечатление. Поэтому начал хвастаться библиотекой своей ложи и самым недавним приобретением, чем-то под названием «Кодекс фантасмагория».

– Список Циглера, со всеми семью комментариями. Представляете, какая это редкость? – рассказывал он.

Руби не представляла, однако заметила корыстный интерес Сент-Луиса, который был весьма обходителен с Де-Мойном – видимо, надеялся эту книгу заполучить.

Через некоторое время монолог Де-Мойна ее утомил, и она, извинившись, пересела за другой столик, потом за следующий и так далее. Руби понемногу приходила в себя. Все принимали ее за свою. Да и ей гости не казались кем-то потусторонним: от прочих богатых и напыщенных белых они отличались только желанием пообщаться с ней. Правда, большей частью о некромантии. Впрочем, и разговоры о колдовстве выходили довольно заурядными: многие говорили о нем, как о деньгах или политике – в общем, как и о других способах подчинить мир своей воле.

Руби собравшиеся не нравились, поэтому она без малейшего зазрения совести врала направо и налево. Однако среди вполне обыкновенных дураков и психов попадались по-настоящему отвратительные экземпляры.

Притворяясь, что полностью поглощена тирадой Денвера об управлении разумом, Хиллари откинулась на спинку стула послушать, о чем беседуют Лос-Анджелес с Лас-Вегасом.

– Не знаю, что его гложет, – говорил Лас-Вегас, которого чуть раньше отшил Сан-Франциско.

– Зато я знаю, – засмеялся Лос-Анджелес. – Запомните, ты либо надуваешь кого-то при сделке, либо спрашиваешь у него, в какой ресторан сходить. Если ты делаешь и то, и другое, то ты полный кретин.

Потом она подсела за столик к южанам. Тут были Даллас – деревенская тетка с хрипловатым голосом и грубым чувством юмора, а также Ричмонд, Атланта и Новый Орлеан, воспитанные господа, выгодно отличающиеся от всех прочих. Это была самая приятная встреча за весь вечер, пока беседа вдруг не перешла на неких, как говорили мужчины, «ниграс». Даллас, впрочем, пользовалась более распространенным произношением.

Такие разговоры Руби слышала миллионы раз. И все-таки есть разница между тем, когда люди говорят про тебя или тебе, и тем, когда говорят с тобой, пребывая в полной уверенности, что ты с ними заодно и разделяешь их взгляды. Хиллари стоило большого труда не выйти из разговора, прежде чем ее заставят произнести самую непростительную ложь: согласиться со сказанным. Руби и так ужасно себя чувствовала от того, что молчала.

Особняком сидел Кер-д’Ален – сухой, обтянутый кожей блондин с безумным взглядом и таким озлобленным выражением лица, что если бы он вдруг вскочил и начал расстреливать толпу из ружья, никто бы не удивился. В его распоряжении был целый угол зала, потому что все его избегали – и Хиллари разделяла эту позицию. Однако, удаляясь от столика южан, она случайно взглянула в его сторону и сразу же поняла, что злоба в его глазах того же сорта, что и на языке у Даллас.

Прошел почти час, и Руби стала искать глазами Калеба. Но какой бы грандиозный выход он ни запланировал, видимо, было еще рано. Среди гостей Руби заметила его партнера, Чикаго: тот о чем-то оживленно беседовал с представителем ложи из Эймсборо, штат Висконсин. Потом она увидела, что к ней направляется Де-Мойн, и, чтобы избежать его, заговорила со старушкой из Нью-Йорка.

Она тем временем где-то отловила официанта – высокого молодого негра. Он протянул ей поднос, старушка ухватила бокал шампанского, а сама не сводила с парня глаз.

– Бог мой, душечка, какой ты статный.

Официант, прятавший свои чувства не хуже стоявшей рядом Руби, лишь вежливо улыбнулся, как будто его похвалили за удачно подобранный галстук, и предложил поднос Хиллари.

– Мисс?..

– Нет, спасибо, – ответила Хиллари.

– Не пьешь? – спросила Нью-Йорк, глядя вслед официанту.

– Не могу. Язва.

– Сочувствую. – Она в несколько глотков осушила бокал. – Ну что, милочка, давайте взглянем на подарок, что нам предлагает Ланкастер, пока там очередь не собралась.

На дальней стене зала висела картина: берег реки, седобородый житель фронтира верхом на лошади, за ним – холм и форт, над которым развевается звездно-полосатое полотнище. Руби догадалась, что это Морган Гластонбери, который, как рассказывал Калеб, основал чикагскую ветвь Ордена в 1847 году. В юности он входил в число последователей Тита Брейтуайта и оказался среди тех счастливчиков, которых не допустили до участия в обреченном ритуале, сочтя слишком малоопытным или бесталанным.

Под портретом был установлен стеклянный шкаф, рядом стояли шесть охранников в черных костюмах. Внутри лежал раскрытый древний фолиант, исписанный непонятными буквами.

– «Книга имен», – выдохнула Нью-Йорк, глядя на фолиант даже с большим вожделением, чем на официанта.

Руби, выскользнув из-под личины Хиллари, позволила себе полюбопытствовать. «Книга имен» – так должна называться книга, в которой Отец Наш Небесный записывает имена спасенных. Однако непохоже, чтобы эту книгу писал Господь.

– Прошу прощения, – Нью-Йорк обратилась к старшему охраннику. – Мистер…

– Берк.

– Мистер Берк, это тот самый экземпляр, который принадлежал Уинтропу?

– Да.

На лице Берка появилась злокозненная усмешка: он знал, какой вопрос ему зададут дальше и как он на него ответит.

– Во втором приложении есть страничка, на которую мне бы очень хотелось взглянуть. Не могли бы вы…

– Сожалею, – ответил Берк без капли сожаления. – Шкаф не открывается.

– Понимаю, вы не дадите мне трогать ее, но, может…

– Если я открою книгу для вас, нахлынут все. Начнется давка.

Нью-Йорк поджала губы.

– В приглашении мне четко намекнули…

– Мне все равно, кто вам и на что намекал, – отрезал Берк, откровенно упиваясь своим положением. – У меня приказ: шкаф не открывать.

– Вы бы последили за своим тоном, молодой человек!

Хиллари поспешила удалиться на случай, если Нью-Йорк вздумает швыряться молниями из трости. Почувствовав, что уперлась в кого-то спиной, она обернулась.

Чикаго. У него было лицо боксера, закончившего карьеру и променявшего ринг на бар. Однако под этой маской скрывался проницательный ум.

– А вы, стало быть, наша гостья с Нантакета? – Он протянул ей руку.

– Да. Роуз Эндекотт, – ответила Хиллари.

Рукопожатие вышло крепким – при желании он стер бы ее пальцы в порошок.

– Джон Ланкастер. Рад видеть вас здесь, хотя и немного удивлен. Не ожидал, что вы примете приглашение Брейтуайта, учитывая, как относятся друг к другу ваши ложи.

– Мы воевали с Брейтуайтом-старшим.

– И теперь решили начать с чистого листа? – Ланкастер внимательно вгляделся в ее лицо; мгновение, и перед ней стоял не боксер, а прожженный следователь.

– Ланкастер! – вклинилась между ними Нью-Йорк. – На пару слов…

– Извините, Маделин, – ответил Ланкастер. – Пора открывать собрание. Позже поговорим.

Бросив последний взгляд на Хиллари, он удалился, и Нью-Йорку с ее тростью было его не догнать.

Ланкастер вышел на открытое пространство в центре зала, под люстрой.

– Внимание! Послушайте меня! – крикнул он, и голоса стихли. – Я прошу всех, кроме охраны и приглашенных гостей, покинуть помещение!

Темнокожие официанты потянулись к выходу (с явным облегчением, как показалось Руби). Когда прислуга ушла, двери закрыли, и Ланкастер дал отмашку кому-то из подчиненных. Все лампы, кроме люстры, погасли.

– Добро пожаловать в Чикаго, – начал Ланкастер. – Спасибо, что нашли возможность приехать. Знаю, для многих это был неблизкий путь – я не столько о расстоянии, сколько о доверии. Мне особенно приятно, что вы согласились считать этот город нейтральной территорией. – Он по-отечески улыбнулся, как будто перед ним собрались послушные дети. – Признаться, я не мастак выступать. Вот Билл Уорвик, мой предшественник, одарил бы вас грандиозной речью. Я же всегда предпочитал говорильне дело. Однако я умею слушать и подмечать здравый смысл в чужих словах.

В конце лета мне позвонил новый мастер арпхемской ложи. Сказал, что у него есть предложение. Я сомневался. Думаю, вам известна история взаимоотношений между Чикаго и Арпхемом, и вы знаете, что они далеко не самые радужные. А тут, представьте, мне звонит совсем пацан – сынок приснопамятного Сэмюэла Брейтуайта, кстати, – и предлагает сесть за стол переговоров. Я, конечно, мог бросить трубку. Или заманить его сюда и оторвать голову, как в старые добрые времена. Однако я решил все-таки его выслушать… и то, что я услышал, мне понравилось.

– Да, он молод, – отметил Ланкастер. – Потому, полагаю, вам трудно будет воспринимать его всерьез. В конце концов, мы все здесь из древнего ордена. Многие привыкли слушать приказы от тех, кто, так сказать, более умудрен опытом. – Он провел рукой по седеющему «ежику». – И я все же прошу вас выслушать. Представьте, как будто он говорит от моего имени. Потому что это так и есть. И если вы вслушаетесь в его предложение, уверен, вы тоже увидите, что оно имеет смысл… Слово вам, мистер Брейтуайт!

Ланкастер вытянул руку в сторону столика, за которым, видимо, должен был сидеть Калеб. Однако там стоял лишь пустой стул. Ланкастер завертел головой. Сперва заминка казалась неловкой, потом и вовсе дурацкой.

– Мистер Брейтуайт, прошу, – повторил он.

В толпе зазвучали смешки, кто-то хохотнул в голос – судя по всему, Даллас. Ланкастер подошел к одному из своих людей и прошептал:

– Куда он запропастился?

И вдруг Брейтуайт явился – возник из темноты, как будто из ниоткуда, и занял центральное место, которое только что покинул Ланкастер. «Здорово», – восхитилась про себя Руби, и некоторые гости, чувствовалось, были с ней солидарны. Только Ланкастер всего этого не увидел, продолжая хмуриться на помощника.

Брейтуайт заговорил – негромко, но веско:

– Благодарю вас, мастер.

Ланкастер развернулся, испуганно и гневно. Впрочем, Брейтуайт вел себя, как будто ничего особенного не произошло, и уважительно кивнул. Ланкастер взял себя в руки, кивнул в ответ и занял стул, на котором должен был сидеть Брейтуайт.

Калеб оглядел собравшихся. Люстра словно вспыхнула ярче, подсвечивая его лицо и подчеркивая стать. В отличие от Ланкастера, свет ему льстил, делал более живым.

– Спасибо, что пришли. Начать я хотел бы с того, что развею кое-какие заблуждения. Как всем вам известно, в июне умер мой отец, и не сомневаюсь, до вас дошли слухи об обстоятельствах его гибели. Он хотел завершить ритуал, который впервые пытался провести в тысяча семьсот девяносто пятом году Тит Брейтуайт. Ритуал снова не удался, но в этот раз не так катастрофически: ни дом, ни слуги не пострадали. Однако все члены арпхемской ложи погибли. Кроме одного.

Он прижал руку к груди.

– Словом, никто мало-мальски достойный не выжил, – с насмешкой выкрикнул из толпы Лос-Анджелес.

Брейтуайт воспринял колкость с достоинством.

– Безусловно, на первый взгляд так может показаться. Именно поэтому я здесь: повторюсь, моя задача – развеять возможные заблуждения, а не плодить еще больше небылиц.

Как я уже сказал, до всех вас дошли слухи о гибели моего отца. Так вот, не верьте им. Виной тому вовсе не провал ритуала. Скорее всего, он бы действительно не удался. Отец сам считал, что шансы в лучшем случае пятьдесят на пятьдесят. Мои же прогнозы были куда пессимистичнее. Вероятность провала я оценивал почти в восемьдесят процентов, причем ожидал повторения катастрофы полуторавековой давности.

Итак, восемьдесят процентов на провал, или четыре из пяти. Долгое время меня такой расклад устраивал, однако в конце концов я решил, что этого недостаточно. Мне нужна была твердая убежденность. Я хотел, чтобы никого из них не стало наверняка.

По мере того как до собравшихся доходил смысл его слов, в аудитории начиналось шевеление. Руби посмотрела на Ланкастера. Тот нахмурился: видимо, эта часть речи не была оговорена.

– Верно, это я сорвал ритуал, – продолжал Брейтуайт. – Это я убил их всех, всю ложу подчистую. А знаете почему? Потому что я сыт по горло этой херней.

Не поймите неправильно, я глубоко уважал своего отца. До определенного предела. Он обладал выдающимся умом и философским гением. Но у него был один существенный недостаток – тот самый, что погубил Тита Брейтуайта, тот самый, который до сих пор преследует многих из вас. Да, у него был ум ученого, передовой ум, но закоснелое сердце. Сердце алхимика. Сердце колдуна.

Гул в толпе стал нарастать. Руби с детства ходила в церковь и понимала, в чем причина: в богохульстве. Ланкастер поднялся, готовый в любой момент прервать собрание, пока толпа не учинила расправу. Однако Брейтуайта это лишь еще больше подзадоривало.

– «Адамиты из Ордена Изначального рассвета», – произнес он издевательским тоном. – По-вашему, это название серьезной научной организации? На мой взгляд – чистый цирк. Алхимики, вы все здесь алхимики! Трудитесь в своих группках. Завидуете друг другу. Упиваетесь секретами. Пока не строите козни, тратите время на то, чтобы снова изобрести колесо, заново открыть знания, которые на сегодняшний день уже должны быть общеизвестными. А узнав что-то новое, вы как поступаете? Правильно, копите. Запираете вот сюда, – он постучал себе по лбу, – или записываете в одну-единственную книгу, которую затем тоже прячете. А когда что-то случается? Когда срывается очередной ритуал, когда книга пропадает, когда ум погибает… Мы, молодое поколение, вынуждены все начинать с нуля, и так по кругу.

Я мог бы дождаться своей очереди. Пусть отец взрывает к чертям свой дом, как Тит Брейтуайт полтораста лет назад, или пусть кто-то из его приспешников всадит ему нож в спину, наложит проклятье или сошлет в иное измерение. Но мне дорого мое время, и я не вижу смысла проводить эксперимент, если исход его и так ясен. Мне надоело состоять в ордене, который кричит, что хочет изменить мир, а не в состоянии изменить даже себя. Короче говоря, этот балаган меня достал.

Поэтому я решил поторопить отца, чтобы он побыстрее достиг цели, к которой так уверенно шел. Тогда я бы смог проложить новый путь. Современный. Лишенный предрассудков.

И именно поэтому я сегодня выступаю перед вами: я верю – надеюсь, – что кто-то из вас тоже готов строить новый путь. Готов объединить усилия и вести себя как ученый. Не как алхимик.

Он замолчал. В зале теперь стояла полная тишина, его слушали внимательно и даже немного с уважением.

– И что же вы предлагаете, мистер Брейтуайт? – подал голос Ричмонд. – Союз?

– Пускай будет союз, – согласился Калеб, потом с улыбкой добавил: – Или конфедерация, если так больше нравится.

– Уже пытались, – произнес Лас-Вегас.

– Как-то скромно пытались, – ответил Калеб. – Две-три ложи задумали слияние с расчетом на дальнейшее расширение. Но обыкновенно дальше замысла дело не идет: кто-то всегда хочет ухватить больше или решает, что это подлая уловка. Кончается все это, как правило, печально.

– Так почему сейчас все должно быть по-другому? – спросил Балтимор. – Ты думаешь, что сможешь объединить всех сразу? Думаешь, так проще?

– Нет, вовсе нет, хотя попытка, согласитесь, стоит того, – сказал Калеб. – Только представьте: единая ложа, охватывающая всю страну, такая большая и могущественная, что любой, кто заслуживает зваться натурфилософом, непременно захочет в нее вступить. Местные объединения сохранят автономию, но будут подчиняться единому уставу, а разрешать споры будет совет директоров, наделенный соответствующими полномочиями. Больше никакого накопления ради накопления и бессмысленного дублирования усилий. Как ученые, на звание которых мы претендуем, мы будем обобщать открытия. У нас будут общие ресурсы и риски. Если у кого-то есть какие-то срочные проекты, с которыми нужна помощь, – Брейтуайт кивнул в сторону наиболее пожилых гостей, – вы сможете подать официальную заявку. После ее рассмотрения будет принято совместное решение о целесообразности этого направления исследований и его пользе для общего дела. А общее дело, как вы помните, – изменить мир.

– И кто же будет возглавлять эту прекрасную структуру? – спросил Лос-Анджелес. – Раз есть совет директоров, значит, должен быть председатель, так?

– Или председательница, – вставила Даллас.

– У меня есть кое-какие соображения на этот счет… – начал Брейтуайт.

– Ну а как же иначе, – перебил его Лос-Анджелес. – Знаете, Брейтуайт, о вашем отце ходят разные слухи. Вот мне, например, довелось услышать, что незадолго до гибели он сумел найти прямого потомка Тита Брейтуайта!

Кто-то из гостей закивал. Тем не менее, Руби заметила, что для большинства присутствующих это была новость.

– Полагаю, я выражу общее мнение, если скажу, что никто из нас не пойдет за таким выскочкой, как ты. Стало быть, вы с Ланкастером обдумываете, как поставить над нами вашего дальнего родственничка?.. Прошу прощения, я сказал что-то смешное?

Брейтуайт не дрогнул и мускулом; смеялся Ланкастер.

– Не вижу ничего смешного, – ответил Калеб. – Вы правы, нам действительно нужен лидер. Я не стану оскорблять вас, прикидываясь, что у меня нет соображений на этот счет. Если бы я на самом деле знал живого потомка Тита Брейтуайта и если бы я был уверен, что знакомство с ним поможет мне завоевать ваше доверие, я бы непременно им воспользовался. Однако трудность с наследственным авторитетом в том, что все это чистой воды субъективизм. Что для одного священная традиция, для другого – пережиток прошлого. А отсюда недалеко и до поножовщины.

К счастью, мы все здесь натурфилософы и можем опираться на более объективные стандарты: достижения. Мы изучаем природу, а у природы есть законы, которые нельзя нарушить, обойти или отменить – только понять. И именно через это понимание мы обретаем силу, которую можно продемонстрировать, а затем предъявить результат. Объективный результат.

Так что я предлагаю следующее. Чикаго уже был столицей двух Всемирных выставок[38] – двух ярмарок достижений научно-технического прогресса. А мы устроим наше собственное мероприятие. Все получат несколько месяцев на подготовку, и в назначенный срок – положим, в день летнего солнцестояния – мы встречаемся здесь. Каждая ложа представит самое, на их взгляд, выдающееся достижение в нашем искусстве. И когда все продемонстрируют, на что способны, мы увидим, кто из нас на самом деле лучший. Кто на самом деле достоин занять место во главе.

Новый Орлеан засмеялся.

– Состязание в духе Аарона и чародеев египетских, мистер Брейтуайт? И пусть одна змея поглотит других?[39] Вы это, что ли, предлагаете?

– Я имел в виду нечто менее жестокое, – ответил Калеб. – Но почему нет? Если вы уверены, что ваша змея крупнее всех других.

– Да это же будет кровавое месиво! – воскликнул Кер-д’Ален, почти с предвкушением, и все удивленно воззрились на него. – Змеи, ха! Скорее уж одичалые псы. Мы порвем друг друга в клочья, прежде чем договоримся о том, кто лучше.

– И такое возможно, – признал Калеб. – Вероятность провала велика. Но когда я представляю, на что была бы способна объединенная ложа, то готов пойти даже на такой риск.

– Ничего не выйдет, – помотал головой Лос-Анджелес.

– Так не участвуйте, никто не заставляет, – отрезал Калеб. – А для тех, кто все-таки надумает, есть дополнительный стимул. Наверное, у всех уже была возможность взглянуть на «Книгу имен». Да, существуют и другие ее варианты, но экземпляр, принадлежавший когда-то Хайраму Уинтропу, уникален. Он гораздо древнее прочих, и в нем есть материалы, которые нельзя встретить где бы то ни было еще.

Книга пропала почти на два десятилетия, и вот недавно ее удалось найти. Она по праву принадлежит чикагской ложе, однако мастер Ланкастер любезно допустил меня к ней. И я целиком на свои средства, причем немалые, поручил снять с нее копии. По одной на каждого из здесь присутствующих. Работа будет завершена как раз к дню летнего солнцестояния.

– Иначе говоря, поощрительный приз за участие во Всемирной выставке? – спросила Нью-Йорк, не в силах сдержать азарт в голосе.

– Не совсем, – ответил Брейтуайт. – Чтобы получить его, нужно сделать нечто большее, чем просто явиться.

– И что же? – спросил Де-Мойн.

– Показать, что вы готовы сотрудничать, – ответил Брейтуайт.

Он окинул комнату взглядом, задержавшись глазами на каждом, и вновь свет, льющийся на него, словно стал ярче.

– Возможно, нам не удастся сразу решить, кто будет главным, или утвердить новый устав. Но без доверия никакого объединения не добиться. Я не могу требовать от вас забыть все ссоры и распри, давайте хотя бы попробуем договориться, честно и добросовестно – это не так много. В общем, если вам нужна копия книги, то придется показать, что вы готовы пойти друг другу навстречу.

– Но что, если вы не в состоянии даже попробовать? Если вами движет эгоизм? Если все перейдет в кровавую резню?.. – Брейтуайт помолчал немного. – Значит, вы и впрямь лишь свора диких алхимиков. И тогда вы не получите ничего.

Прежде чем мы снова позовем официантов с напитками и закусками, вот вам пища для размышлений.

Мой отец любил повторять, что история не стоит на месте. Мир действительно уже не тот, что во времена Тита Брейтуайта, однако скоро изменится еще сильнее. Успеем ли мы изменить его так, как нужно нам, или прогресс нас сметет? Желаете ли вы сами определить свое будущее, или вас устраивает, что кто-то выбирает его за вас? И чем вы готовы ради этого поступиться? Кем вы хотите стать и какую роль желаете играть?

Вот над чем вам всем нужно подумать. Но соображайте быстрее. История в самом деле не стоит на месте. Время истекает.

* * *

Руби снова проснулась на атласных простынях, уже на более широкой кровати. У туалетного столика брился Калеб Брейтуайт, он был без рубашки.

А все Хиллари! По дороге из загородного клуба Руби смотрела на лицо Брейтуайта, как на нем играет свет фонарей и фар проезжающих мимо автомобилей, как двигались его руки и плечи, когда он лавировал среди других машин, и чувствовала себя странно завороженной. Умом она понимала: это тот же морок, с помощью которого Брейтуайт приковал к себе внимание толпы во время речи. Однако понимание не делало ощущение менее осязаемым. Можно было сопротивляться, но она почему-то не стала. Когда они вернулись в дом в Хайд-Парке, Руби похвалила себя за то, что не поддалась колдовству, а потом подумала: если все произойдет в облике Хиллари, то как бы и не считается.

На обнаженной спине Брейтуайта алели царапины. Действие эликсира закончилось в самый разгар акта. Руби почувствовала, как из-под ногтей хлынула кровь, но они оба уже были на пике и не смогли остановиться. Поэтому она просто вцепилась в Калеба, вскрикивая и вздрагивая, пока ее тело возвращалось в изначальную форму.

Еще в трюмо отражались красные отметины на груди Брейтуайта – татуировка в виде тех самых непонятных букв, которыми была написана «Книга имен».

– Моя каинова печать, – сказал Калеб. – Она меня бережет.

«Она меня бережет». Приятно встретить человека, который внимательно читал Библию. Руби вспомнился Дэнни Янг, другой белый парень, с которым она какое-то время встречалась. Он убеждал ее, будто «печать», которой Господь отметил Каина, – на самом деле черная кожа, поэтому все лишения негров (то есть рабство, линчевание, законы Джима Кроу) суть следствие того, что они – каиново племя.

– Прежде чем нести такую ересь, выучись читать, – ответила ему тогда Руби. – Каинова печать – именно защита, и если Господь связал ее с цветом кожи, то это белый, а не черный.

Она заметила, что Брейтуайт смотрит на нее через зеркало.

– Ну как, не передумала?

Ага, и не раз.

– Может, в конце концов расскажешь мне про работу? – напомнила Руби, с подтекстом: «Или ты все делал только ради этого?»

– Повеселились и хватит? – Калеб отложил бритву, вытер лицо и с улыбкой повернулся. – Я восхищаюсь вашей профессиональной этикой, мисс Дэндридж.

– Восхищайся чем хочешь. Давай по делу.

– Хорошо. Думаю, теперь тебе понятно, чего я добиваюсь.

– Да, ты вознамерился стать Аль Капоне[40] среди колдунов.

– Если уж мы сравниваем с мафией, то я предпочитаю Фрэнка Костелло[41].

– Да хоть Эббот[42], какая разница, – проворчала Руби. – А вот твой приятель Ланкастер убежден, что главным должен стать он. И ты, наверное, обещал ему поддержку.

– «Обещал» – чересчур сильное слово. Скажем, он считает свою победу делом решенным, а я стараюсь его не разубеждать.

– По-моему, плохо стараешься. После вчерашней речи даже последний осел понял бы, что ты сам хочешь нацепить корону. А Ланкастер кто угодно, только не осел.

– Верно, – подтвердил Брейтуайт. – Однако он уверен, что способен в любой момент раздавить меня, как таракана, потому и терпит. К тому же я пока приношу ему пользу. Впрочем, слежку он за мной установил. Правда, я знаю, кто они и где, и при необходимости могу от них уйти. Но это не всегда удобно, да и злоупотреблять нельзя – Ланкастер может что-нибудь заподозрить. Поэтому на ближайшие несколько месяцев мне бы очень пригодился кто-то, кто выполнял бы для меня кое-какие поручения.

– Кто-то, кто при необходимости может быть как белым, так и цветным?

– Именно. При необходимости. Ну как, подходит тебе такое?

– Зависит от поручений. Допустим, я согласилась. Давай детали.

– Ланкастеру, к сожалению, известно обо мне больше, чем хотелось бы, но про этот дом он не знает. Даже если он отчего-то решит разнюхать, кому он принадлежит, то узнает, что хозяйка – некая Франсин Чейз. Мисс Чейз – затворница, на людях не появляется, однако недавно дала в газету объявление, что ищет постоянную горничную.

– Так-так… То есть ты предлагаешь мне переехать сюда? Допустим. Дальше что? Я буду тут сидеть, пока не понадоблюсь?

– Нет, мы заранее оговорим дни, когда тебе надо будет здесь находиться на случай, если я позвоню или зайду. Не больше двух-трех часов в день. Остальное время ты предоставлена сама себе: делай что хочешь – и в чьем угодно обличье. Правило только одно: как входить и выходить из дома. Когда ты Руби, ты пользуешься исключительно входной дверью. Но когда ты…

– Хиллари.

– Когда ты Хиллари, ты выходишь через чердак. За углом есть еще один пустой таунхаус, до которого можно добраться по крышам соседних домов. Так вот, Хиллари будет входить и выходить оттуда.

– И на какой срок мы заключим «контракт»? Пока ты не получишь свою корону?

– Верно. По моим расчетам, это займет от полугода до года, в зависимости от того, как пройдет день летнего солнцестояния и что случится потом.

– А дальше?

– А дальше, если ты, конечно, не решишь продолжить наши отношения, мы расходимся. В качестве компенсации ты получишь вот это. – Брейтуайт открыл ящичек в туалетном столике и передал ей дарственную на таунхаус. – Да, не такой роскошный, как дом Уинтропов, зато без привидений. В довесок также долговременный запас эликсира. Твое решение?

Руби смотрела на дарственную, чувствуя страх, но стараясь его не показывать. Она прекрасно знала, как бы отреагировала, расскажи ей кто-нибудь, что ему или ей предложили подобную сделку.

– У меня вопрос. Вчера ты говорил о том, что вы как будто собираетесь изменить мир. Что именно это значит и для чего тебе такая власть?

– Тебе не стоит беспокоиться. Тебя и твоих людей это не коснется.

– Каких моих людей?

– Тех, за кого ты переживаешь, – ответил Брейтуайт. – Родные. Друзья. Они все будут под моим покровительством, обещаю… Итак, Руби, твое решение?

* * *

– А кто из них был плохой: Джекил или Хайд? – спросила Руби.

В воскресенье она обедала с сестрой и Аттикусом в доме Уинтропов – напросилась после церкви. Летиша несказанно обрадовалась, и от этого Руби жег стыд.

– Мистер Хайд – второе «я» доктора Джекила, – ответил Аттикус. – Выпуская его на свободу, Джекил мог творить все то, для чего сам был слишком хорошо воспитан.

– Если так ставить вопрос, то они оба плохие, – вмешался мистер Фокс, жилец Летиши. Он играл с дочкой в шахматы на другом конце обеденного стола. – Это ведь один и тот же человек.

– А разве… – Руби читала повесть еще в школе, поэтому вспоминала с трудом. – А разве они не разругались или вроде того? Мистер Хайд ведь убил кого-то, верно? И тогда доктор Джекил решил избавиться от него.

– Да, Хайд вышел из-под контроля, – продолжил Аттикус. – Но надо понимать, что Хайд – тот же Джекил, только без капли добра и самоконтроля. Именно поэтому он забил сэра Кэрью до смерти. Тогда Джекил решил исправиться и перестал употреблять эликсир. Увы, слишком поздно: Хайд стал проявляться сам по себе.

– Мало кто замечает, – добавил мистер Фокс, – что об отношениях между Джекилом и Хайдом мы узнаем исключительно из уст Джекила. А он рассказчик ненадежный.

Мистер Фокс отвернулся от доски, и дочка, воспользовавшись этим, тихонько передвинула своего ферзя на другую клетку.

– То есть, вы хотите сказать, что доктор Джекил все наврал? – спросила Руби.

– Я хочу сказать, что люди проявляют чудеса изворотливости, если хотят свалить вину на кого-нибудь другого. Да, он сознается в убийстве, потом еще в куче нелицеприятных поступков, которые он, кстати, даже не описывает, а когда доходит до сути, начинает юлить и в итоге сводит все к тому, что технически виноват вовсе и не он. Да, он раскаивается, однако при этом до последнего стремится избежать наказания за содеянное. – Мистер Фокс пожал плечами. – Нет, возможно, мистер Хайд и был злом во плоти, но доктор Джекил напирал бы на это в любом случае, даже выдумай он себе эту маску.

Мистер Фокс снова повернулся к доске и, сурово посмотрев на дочку, вернул ферзя туда, где тот стоял.

– А с чего это ты заинтересовалась мистером Хайдом? – спросила Летиша.

– Просто так.

* * *

Прошло два дня. Руби сидела одна в кухне дома в Хайд-Парке и ждала звонка от Брейтуайта.

За все время сотрудничества она выполнила четыре «поручения». Дважды Руби в своем обличье ездила в центр делать покупки для несуществующей мисс Чейз. Оба раза она поднималась на второй этаж универмага «Карсонс» и смотрела из окна на заведение, где часто обедал Ланкастер. Ей надо было узнать, водит ли он туда кого-нибудь и кого именно. В первый раз Ланкастер пришел один, а во второй – с мастером ложи из села в Висконсине.

На третье поручение отправилась Хиллари. Ей следовало приехать на стоянку в центре и ровно в четверть третьего спуститься по заранее оговоренной лестнице. Там ее ждал знакомый «даймлер». На нем она доехала до сервиса в Оук-Парке, который занимался редкими зарубежными машинами. Работников предупредили, так что ей даже не пришлось опускать стекло. Она просто, не шевелясь, сидела за рулем, пока меняли масло, мерили давление в шинах и выполняли другие технические процедуры – простые, но длительные. Затем снова вернулась в центр. Только один раз ей стало не по себе: от самого сервиса за «даймлером» увязался какой-то полицейский автомобиль без номеров. А потом отстал.

В общем, главным недостатком этой работы были не поручения или ожидание, а непредсказуемость графика. Как и обещал Брейтуайт, свободного времени у Руби было в достатке, но невозможность спланировать свой день не давала насладиться свободой, даже в обличье белой женщины. Стало ясно, что подработку ей не найти, не говоря уже о полноценной второй работе. Утешало одно: все это скоро завершится, надо потерпеть несколько месяцев. Максимум – год. По крайней мере, ее не заставляют делать ничего дурного.

И вот вчера было очередное «поручение». Снова для Хиллари. Пришлось замаскироваться: перед выходом она заколола волосы, убрала их под платок, надела темные очки, невзрачное коричневое платье и старое пальто поверх. Ровно в полдень она вошла в главный полицейский участок Чикаго и спросила у дежурного сержанта, где тут у них ловят грабителей. Ей объяснили, она поднялась на третий этаж, но повернула не направо, а налево – к двери с табличкой «Отдел по борьбе с организованной преступностью, спецподразделение». Внутри никого не было, как и предполагал Брейтуайт. Хиллари подошла к кабинету с надписью «Кап. Джон Ланкастер» и нашарила в кармане пальто жетон, который ей дал Калеб.

Жетон представлял собой кусочек полированной кости размером с пятидесятицентовик. На одной стороне была изображена сова с огромными глазами, больше похожими на окуляры бинокля, а на обороте – снова те непонятные буквы, на которые кто-то капнул красными чернилами (так Руби убеждала себя).

Брейтуайт не уточнил, для чего этот жетон, только сказал, что спрятать его нужно где-нибудь неподалеку от стола Ланкастера или внутри. Руби подергала ящики. Нижний оказался не заперт; она уложила жетон в самую глубь, за папки, и снова вышла на лестницу. Навстречу ей поднимались двое мужчин; один из них – Берк, тот самый невежливый охранник с собрания. Хиллари как ни в чем не бывало, полагаясь на маскировку, прошла мимо. Берк в это время разговаривал со спутником, поэтому даже не обратил на нее внимания. Однако, дойдя до площадки между этажами, она спиной почувствовала его взгляд. Чтобы не обернуться, пришлось собрать всю смелость в кулак. Руби спустилась в фойе, вслушиваясь в шаги за спиной и ожидая, что ее вот-вот схватят за плечо, затем вышла на улицу, поймала такси, села. Оглянуться она позволила себе, только когда они отъехали от участка на несколько кварталов. Вот тогда накатил запоздалый шок.

Вечером Брейтуайт лично приехал в Хайд-Парк поздравить ее с успешно выполненным заданием. Он повел Хиллари в ресторан отметить, а когда вернулись, торжественно принес из мастерской в подвале семь флаконов с эликсиром пополнить запас. Наконец, весь такой в свете кухонной лампы, спросил, не желает ли она, чтобы он остался на ночь.

– Вы весьма милы, мистер Брейтуайт, но мне неплохо спится и одной.

Она выставила его за порог, мимолетно позлорадствовав, какое у него расстроенное лицо. Однако, закрыв дверь, задумалась, а не специально ли он сделал это предложение – именно для того, чтобы она отказала? Почувствовала свою власть?.. Ох-ох, Руби, еще полгода, а то и год такой нервотрепки, что же с тобой будет? Если только тебя не поймают раньше.

Утром стало немного легче, и она дала себе слово: если сегодня обойдется без поручений, то Хиллари все-таки сходит в агентство «Лайтбридж», хотя бы просто посмотреть. А пока что Руби села за стол и продолжила читать книгу, которую взяла у Аттикуса:

«Я все еще был занят этими мыслями, как вдруг в одну из минут пробуждения случайно взглянул на свою руку. Как вы сами не раз говорили, рука Генри Джекила по форме и размерам была настоящей рукой врача – крупной, сильной, белой и красивой. Однако лежавшая на одеяле полусжатая в кулак рука, которую я теперь ясно разглядел в желтоватом свете позднего лондонского утра, была худой, жилистой, узловатой, землисто-бледной и густо поросшей жесткими волосами. Это была рука Эдварда Хайда»[43].

Землисто-бледной… Руби рассмотрела свои руки: их определенно можно назвать землистыми. Зато не бледные. И слава богу, не густо поросшие волосами.

Засвистел чайник. Она выключила конфорку и пошла в кладовку за чайными пакетиками. Вернувшись, увидела, что дверь в подвал приоткрыта.

Туда Руби еще не заглядывала. Нет, ей никто не запрещал – наоборот, Брейтуайт сказал, чтобы она хозяйничала здесь, как у себя дома. Однако единственный раз, когда у нее возникло желание осмотреться, эта дверь была заперта.

Руби щелкнула выключателем за дверью. Над головой зажглась теплая желтоватая лампа, а внизу, у подножия лестницы, все залило ослепительно-белым светом.

В подвале было очень холодно – его не просто не отапливали, а, судя по низкому гулу, даже специально морозили. Руби спустилась по ступенькам и заглянула за угол. По голому бетонному полу струились завитки пара. Их источник стоял в центре помещения: серый продолговатый постамент, весь в металлических трубках, покрытых инеем.

На постамент был водружен стеклянный гроб. Внутри – женщина: белая, со струящимися огненно-рыжими волосами. Она лежала на спине, укрытая красным атласным одеялом, под головой – красная атласная подушка.

Руби замерла, вцепившись в перила. Ну же, что встала? Наверху ждет горячий чайник, немедленно разворачивайся и уходи, а увиденное – забудь! Ага, такое забудешь…

Она вошла в ледяной подвал и, встав у гроба, посмотрела на бледное веснушчатое лицо, одновременно знакомое и чужое. Да, за последнее время она к нему привыкла, но одно дело видеть его в зеркале и совсем другое – вживую.

Веки женщины опущены, губы слегка приоткрыты. Казалось, она не дышит – или дышит настолько слабо, что грудь даже не двигается.

Левая рука лежит под одеялом, правая – сверху, ладонью вверх. На предплечье серебристый браслет и тонкая стеклянная трубка, в которую будто продели рубиново-красную нить. Трубка, закручиваясь, идет к стенке гроба, из которой торчит краник.

Краник. Такие вставляют в кеги, чтобы разливать пиво в барах.

И снова Руби разрывалась, сойти ей с ума или смириться. В этот раз решение далось нелегко.

Она сделала шаг назад и попыталась понять, как гроб открывается. Оказалось, никак: стеклянные стенки и крышка без швов соединялись с металлической рамой. Может, вся конструкция поднимается? Она изучила верхний край постамента в поисках рычага или защелки.

– Голыми руками трогать не советую. Обморозишься.

Брейтуайт в пальто стоял у подножия лестницы. Щеки у него раскраснелись, как будто он бежал. Однако он улыбался – снисходительно, словно это Руби что-то натворила, а он готов простить.

– Кто это?

– Ее зовут Делайла. Она служила у моего отца.

– Он поместил ее сюда?

– Нет, я. В ночь накануне смерти моего отца она получила травму головы и впала в кому. Я доставил ее в больницу. Шли месяцы; она не просыпалась, состояние ее ухудшалось. Еще немного, и смерть. Поэтому я начал думать, как ей помочь.

– Ты готовишь напиток из ее крови? И даешь мне ее пить…

– Да, кровь – один из ингредиентов, – сказал Брейтуайт. – Знаю, звучит отвратительно, но в окончательный эликсир попадает только дистиллят. Не сама кровь, а ее эссенция. Если угодно, сущность Деллы. Ей это не вредит. Даже наоборот. Сейчас она без сознания. Не мертва, хотя могла бы быть. Но когда ты перевоплощаешься в нее, она видит сны. Все, что с тобой происходит, – это ее сон. Вся ее жизнь сейчас – это ты, Руби.

Руби затрясла головой.

– Ты так говоришь, как будто это для нее благо!

– Жизнь во сне лучше, чем отсутствие жизни. Я бы и сам на такое согласился.

– Врешь! Если так хочешь ей помочь, то почему не исцелишь ее своей магией?

– Исцеление – отдельная область знаний. Очень сложная, к тому же я мало в ней смыслю. Эликсир – это меньшее из зол. Чтобы вытащить Деллу из комы, нужен так называемый ритуал восстановления. Малейшая ошибка, и она погибнет, если не хуже. В будущем, когда появится время на изучение, я обязательно попробую этим заняться, однако пока что это лучший выход для нее.

– То есть для тебя.

– Тогда уж для нас троих…

– Нет, я на такое не подписывалась! – сказала Руби, а когда Брейтуайт сделал шаг вперед, крикнула: – Не подходи!

Но он пошел не к ней, а к высокому холодильнику в корпусе из нержавеющей стали. Остановился и посмотрел на нее.

– Прости, что не рассказал раньше. Я знал, что ты разозлишься, поэтому не спешил. И все-таки должен был найти способ… Что ж, ладно. Если хочешь, уходи. Удерживать тебя я не стану. Однако прежде чем хлопнуть дверью, просто взгляни, от чего ты отказываешься.

Он открыл холодильник и отошел в сторону. Внутри было с десяток полок, и все плотно уставлены маленькими флакончиками с красной жидкостью.

– Я изготовил этот запас эликсира для тебя, – сказал Калеб. – Мне он без надобности, а найти кого-то еще на твое место я навряд ли смогу. Как бы ты ни поступила, знай, я по-прежнему буду ухаживать за Деллой. Даже если мне не удастся ее пробудить, она протянет здесь еще долгое время. Правда, это не жизнь, а так, существование. – Он достал флакончик и закрыл дверцу. – Делла достойна лучшего.

Калеб подошел к Руби. Она больше не кричала и не бежала, только мотала головой.

– Тебе нужно подумать. Вот что: возьми выходной, прогуляйся, освежись. – Он аккуратно взял ее за руку, вложил флакон с эликсиром в раскрытую ладонь, подождал, пока ее пальцы не сомкнутся. – Если в конце концов ты решишь сказать «нет», я пойму. И все же такая возможность выпадает лишь раз. Ты отвергаешь ее потому, что так будет правильно? Или потому, что так спокойнее? Или – извини – потому, что привыкла, что в жизни все достается другим?.. Тебя правда устраивает такое существование?

– Ты – бес, – прошептала Руби.

– Я – человек, который знает, чего он хочет от жизни и как этого добиться. Впрочем, речь сейчас не обо мне, а о том, чего хочешь ты. Пора делать выбор, Руби. Проветрись, отдохни и спроси себя: кем ты хочешь стать?

Падение дома Нэрроу

Выглянув утром из окна, я увидел толпу – четыреста-пятьсот человек появились из-за холма. Потом застрелили цветного… Около восьми вечера они дошли до спальных районов и стали вламываться в дома к цветным. Я спрятался на чердаке. Они запалили несколько домов в округе, а потом пошли к моему. Включили газ, сгрудили рядом мебель и чиркнули спичкой. Когда они ушли, я спустился, перекрыл газ и кое-как потушил пожар, после чего снова вернулся на чердак. Примерно через час после этого пришла еще толпа. Увидев, что мой дом не горит, они вошли и подожгли его снова. Я опять спустился, опять потушил огонь и опять вернулся на чердак. Однако все было в дыму, дышать стало невозможно, и я решил выйти на улицу. Короткими перебежками я направился к литейному заводу, и тут меня поймали четверо. «Куда идешь, ниггер?» – спросили они. Я ответил, что домой, с работы. «Ну что ж, а мы идем убивать ваших».

Из воспоминаний Дж. Д. Батлера, жертвы погромов в Талсе (опубликовано в газете «Чикаго дефендер», вып. от 11.06.1921)

Ранним воскресным утром в конце января Монтроуз стоял у сыновнего «кадиллака», курил, чтобы согреться, и смотрел, как из сумерек выплывает инопланетный пришелец.

Пришелец был вишнево-красный, ростом с ребенка, и на нем красовалась надпись: «Пейте „Кока-колу“ в бутылках!» Под знакомым слоганом было намалевано от руки: «Только для белых посетителей!»

Монтроуз знал, что для белых жителей южного Иллинойса чужак скорее он, а не Джим Кроу. Жаль, не с кем это обсудить. Особенно расстраивала невозможность сказать пару ласковых владельцу магазина-автозаправки Джону Перчу, на чьей территории и стоял автомат с «колой». Свет в домике не горел, а на колонке висела табличка: «Воскресенье – выходной».

По дороге шли два чернокожих мальчика в ярких зимних курточках – желтой и оранжевой. Им было лет по десять. Монтроуз и мальчик в желтом поприветствовали друг друга кивками, потом отец Аттикуса вновь стал настороженно наблюдать за автоматом, как будто это солдат-южанин в засаде.

Мальчишки, ничего не подозревая об опасности, подошли к автомату и начали собирать по карманам мелочь.

Монтроуз выкинул сигарету.

– Эй! Вы что удумали?! – крикнул он. – Не смейте совать туда деньги!

Он быстро перешел через дорогу, мальчишки испуганно обернулись.

– Вы что тут удумали?

Мальчик в оранжевом, как видно, особым умом не отличался, поэтому воспринял вопрос буквально.

– Покупаем «колу».

Мальчик в желтом был сообразительнее, но все равно понял неправильно.

– Все в порядке, мистер. Мистер Перч нам разрешил.

– Неужели? Прямо разрешил? – спросил Монтроуз. – А зачем вам его разрешение?

– Ну, это же его магазин, – недовольно объяснил мальчик в оранжевом, мол, что за дурацкий вопрос.

Он потянулся к щели для монет, но Монтроуз схватил его за запястье. Мальчик открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут же получил оплеуху. Взвизгнув от боли, упал на землю. Монтроуз навис над ним.

– Как ощущение? Может, повторить? Вижу, тебе нравится!

– Мистер, пожалуйста, не надо… – взмолился приятель в желтом.

– Не лезь, или тоже получишь, – предупредил Монтроуз и снова начал буравить взглядом лежащего мальчика. – Я, кажется, задал вопрос.

– Нет, – пробубнил он.

– Что-что? Не слышу.

– Нет, не нравится.

– А по виду и не скажешь. Теперь допустим, что я открыл магазин через дорогу. Вам захочется покупать «колу» у меня?

– Нет!

– Вот, умнеешь на глазах. Знаешь, что это? – Монтроуз ткнул в автомат. – Это все равно что оплеуха. Каждый раз, опуская туда свой пятицентовик, ты как бы говоришь мистеру Перчу: «Спасибо, сэр, а теперь, пожалуйста, по другой щеке!» Уважающий себя человек ни за что так не поступит. Ты понял?

– Да, мистер, понял, – сказал мальчик в желтом.

– Закрой рот. Пусть он говорит.

Мальчик в оранжевом сжал зубы, однако выдавил из себя:

– Понял. Мистер.

– Вот и отлично. А теперь чтоб духу вашего тут не было. И не дай бог замечу, что вы сделали крюк и вернулись. Такую взбучку устрою, мало не покажется.

Мальчишки пошли восвояси. Тот, что в желтом, почти бежал, второй, в оранжевом, изо всех сил показывал, что не боится.

– Вот так-то! – крикнул им вслед Монтроуз. – И в следующий раз берите «пепси»!

– «Пепси» – отстой! – огрызнулся мальчик в оранжевом. – Дебил старый!

С этими словами он нырнул за угол, друг следом. Монтроуз молчал.

«Нет, мальчик, я-то как раз не дебил, – думал он. – А насчет старого… Мне сорок один. В общем, по меркам Джима Кроу, я глубокий старик. Почти динозавр».

Аттикус шел по заснеженной набережной с рулоном туалетной бумаги в руке.

– Даже не говори, – предупредил Монтроуз, направляясь к машине.

– Я вообще-то молчу, пап.

– Вот и помалкивай. И садись с другой стороны. Я поведу.

* * *

Два дня назад, зайдя после работы в «Денмарк Весси», Монтроуз застал за своим столиком Калеба Брейтуайта. Они не встречались с той самой ночи в музее.

– Чего еще? – спросил он.

– Добрый вечер, мистер Тернер, – сказал Брейтуайт. – Присаживайтесь. Вас чем-нибудь угостить?

– Я сам могу купить себе выпивку, – огрызнулся Монтроуз, присаживаясь. – Чего надо?

– У меня появился еще один замысел, в котором потребуется ваша помощь.

– Да неужели? И чем же ты станешь угрожать мне на этот раз?

– Ничем. Я вообще-то рассчитывал, что мы обойдемся без подобной мотивации.

– То есть, ты уже считаешь меня своим ручным ниггером?

Брейтуайт даже оскорбился.

– Мистер Тернер, вы слышали, чтобы я так выражался?

– Когда тебя сажают в подвал на цепь, это как-то вытекает само собой.

– Это сделал мой отец.

– А кто меня подстрелил? Тоже он?

– Мой отец застрелил бы вас по-настоящему, а потом избавился бы от вашего сына. А благодаря мне вы с Аттикусом живы, и мой отец никого больше не побеспокоит.

– У сказочки-то есть продолжение. И, сдается мне, не одно.

– Простите, что украл книгу Ады – мне нужно было произвести должное впечатление на капитана и его людей.

– Хорошо, мы не твои ниггеры, но тебе нужно, чтобы этот твой капитан думал наоборот.

– Будь иной выход, я бы им воспользовался. Заметьте, никто не пострадал, да и для вас все закончилось весьма прибыльно. Даже если бы вы заставили Бернсов принять требования Ады всерьез, вы бы до скончания века спорили за каждый цент. А я просто дал вам деньги.

– Нет, это не считается, – поводил пальцем Монтроуз. – Выплатить чей-то долг за девяносто лет не считается благим поступком.

– Это даже не мой долг.

– Вот именно, не твой. Твой все еще висит. И не думай, будто я про него забуду.

– Вы про Ханну? Вам и ее жалованье нужно?

– Не о том речь.

– Я ведь могу устроить, – сказал Брейтуайт. – Конечно, учитывая проценты за сто пятьдесят лет, быстро набрать такую сумму будет непросто. Но если это поможет загладить мою вину перед вами…

– Ты совсем тупой или прикидываешься? – спросил Монтроуз. – Нельзя купить расположение чужими деньгами. Выплата долга – это не услуга.

– Хорошо, давайте тогда поговорим о настоящих услугах. Вы ведь наверняка чего-то хотите, мистер Тернер. Я слушаю.

Монтроуз шумно выдохнул, закипая.

– Нет, мистер Брейтуайт, это я тебя слушаю. Выкладывай, что тебе от меня надо, чтобы я мог поскорее послать тебя к черту.

– Ладно, – сказал Брейтуайт. – Мне нужно, чтобы вы разыскали Генри, сына Хайрама Уинтропа. Он пропал из дома незадолго до того, как мой отец убил его отца. Тогда ему было шестнадцать, и ходят слухи, что он сбежал с одной из служанок. И прихватил с собой кое-что из отцовской библиотеки.

– Опять книги! Снова магические талмуды?

– Да. Мой отец сам хотел его разыскать, так как думал, что он украл «Книгу имен». Однако юноша на удивление хорошо заметал следы, особенно если учесть, что Генри, насколько известно, практиком не был. Более того, натурфилософию он, судя по всему, на дух не переносил. Выходит, книги взял не для того, чтобы ими пользоваться, а чтобы насолить Хайраму. Причем наверняка понимал их ценность, и мой отец надеялся, что когда-нибудь Генри их продаст.

Рынок на подобную литературу весьма маленький, и отец держал его под контролем. Однако время шло, шло, а ничего не происходило. Но вот пять лет назад на аукционе в Манхэттене всплыл «Атлас нехоженых троп», принадлежавший Уинтропу. Мой отец связался с устроителями аукциона и отследил перемещения книги вплоть до некоего Генри Нэрроу, который продал ее в Филадельфии в сорок четвертом. По описанию все сходилось: тот же возраст, да и жил он с негритянкой, судя по всему, сбежавшей горничной. Однако когда люди отца вышли на него, Генри снова исчез.

– И тут в дело вступаю я, – понял Монтроуз. – Ты отправляешь меня в Филадельфию, чтобы я благодаря своим особым негритянским силам учуял его след.

Брейтуайт усмехнулся.

– Нет. В Филадельфию отправятся детективы Берк и Ноубл. Самолет завтра вечером. И пока они заняты этой свежей, как им кажется, зацепкой, вы поедете в Эйкен, штат Иллинойс. Видите ли, я тоже вел поиски, через своего сыщика. Недавно он выяснил, что летом сорок пятого года некто по имени Генри Нэрроу приобрел в Эйкене дом. За наличные, почти за ту же сумму, что принесла продажа «Атласа».

– Ну так если ты сам знаешь, где дом Нэрроу, зачем тебе я? – спросил Монтроуз. – Есть сыщик, пускай он и едет.

– Он и поехал, но по дороге исчез, прихватив с собой пятьдесят тысяч долларов, которые я выделил на торги.

– И теперь ты хочешь доверить пятьдесят тысяч мне? Не боишься?

– Не боюсь. Вам деньги не нужны.

– Где подвох, Брейтуайт? Почему сам не съездишь?

– Съездил бы. Только он едва ли захочет со мной общаться, особенно если ему известно, как погиб его отец.

– Я, например, тоже не хочу с тобой общаться, но почему-то никак не могу отделаться. Чем я отличаюсь от Генри Нэрроу?

– Особенно ничем. Однако шутки шутками, а в этом случае «особые негритянские силы» действительно могут сработать. Он живет с негритянкой и поймет, что вы точно не из Ордена. Думаю, с вами он будет иметь дело охотнее, нежели с любым белым человеком, которого я туда отправлю.

– Возможно. И все же… – Тут до Монтроуза дошло. – Ты его боишься! Ты говоришь, что он не «практик», но ведь тогда ему было шестнадцать. А сейчас, стало быть, сколько?

– Лет тридцать пять, наверное.

– То есть двадцать лет он ездил в обнимку с отцовскими книжками. И какая конкретно тебе нужна?

– Вообще все, что у него остались. Прежде всего меня интересуют рукописные дневники его отца.

– Дневники отца… Тебя не пугает, что он мог все-таки в них заглянуть и овладеть одним-двумя приемчиками?

– Это не так просто.

– Надо думать. Но за двадцать-то лет… Может, твой сыщик все-таки не сбежал. Может, Генри Уинтроп превратил его в лягушку.

– Неплохой фокус, – кивнул Брейтуайт. – Я бы сам с удовольствием им овладел.

– Не сомневаюсь.

– Вот и все. Теперь можете посылать меня к черту.

– Погоди, – сказал Монтроуз. – Если ты так боишься этого парня, может, мне и правда стоит с ним встретиться. Ладно, допустим, я уговорю его продать дневники. Что мешает мне тут же сжечь их?

– Ничего, – пожал плечами Брейтуайт. – Скажу больше: для меня это далеко не самый плохой вариант. Да, мне нужны эти записи, но гораздо важнее, чтобы они не достались никому другому.

– Например, Ланкастеру?

– Особенно ему. Послушайте, мистер Тернер, когда я спросил вас о том, чего вы хотите, я уже знал ответ. Вы хотите, чтобы меня не стало, чтобы я исчез из Чикаго и из вашей жизни.

– А ты догадлив.

– Беда в том, что если я уеду из города сейчас, то вы останетесь на милость капитана Ланкастера и Ордена. На вас им плевать, а вот Аттикус из-за своего родства с Титом Брейтуайтом представляет для них определенную ценность. Не как личность, а как своего рода фетиш. Они знают, что он существует, и не оставят его в покое. Никогда.

– Да, и за это отдельное спасибо тебе.

– Не мне, а моему отцу. Впрочем, что толку поминать старое. Однако если все пройдет, как задумано, очень скоро я встану во главе Ордена. Мне будет подчиняться не какая-то одна ложа, а все натурфилософы в стране. Капитана Ланкастера устранят, и я прослежу, чтобы вашу семью оставили в покое. Клянусь.

– Как здорово, – сказал Монтроуз, не веря ни единому его слову. – Короче, эти дневники помогут приблизить тот счастливый день?

– Они будут нелишними.

– А если я тебе их не отдам, это все равно что вспороть горло собственному сыну.

– Ну, я бы так не сказал. Но лучше Аттикусу не станет, это точно.

– То есть, если я сожгу записи, а ты все равно добьешься своего, то ты так и так станешь королем, вот только ничего не будешь мне должен.

– Логично.

Монтроуз наконец улыбнулся.

– Видишь. Я же говорил, без угроз не обойдется.

* * *

Эйкен, штат Иллинойс, – небольшой городок на реке Огайо, на полпути между Каиром и Метрополисом. Солнце только-только поднялось над крышами. Монтроуз с Аттикусом ехали через центр, который в этот час казался вымершим. Светофор задержал их у эйкенского муниципалитета, и Аттикусу некстати вспомнилась ночная поездка через Байдфорд. Монтроуз, до сих пор не остывший от разговора с мальчишками, злобно глядел на тротуар в надежде, что там хоть кто-то появится. И пусть только попробует косо посмотреть!

Загорелся зеленый. Они свернули направо и поехали на запад по Элм-стрит, выискивая дом номер 213.

Чуть не проехали. Дом сам по себе был непримечательным, однако сосед на крыше своего гаража установил большой указатель с неоновой стрелкой, повернутой в сторону номера 213. На указателе было написано: «Любитель ниггеров». Отец и сын не верили своим глазам.

Монтроуз в очередной раз убедился, что пределов людской косности нет.

Входная дверь дома 213 распахнулась, и оттуда с кочергой наперевес выскочил невысокий белый мужчина. Он широким шагом направился к «кадиллаку», но, не дойдя нескольких шагов, остановился.

Аттикус опустил стекло со своей стороны.

– Простите, вы случайно не Генри Нэрроу?

– Нет, я Дэвид Лэндсдаун, эсквайр, – ответил мужчина.

– Юрист? – Аттикус перевел взгляд на стрелку. – Случайно не работаете в НАСПЦН?

– Работаю. Два года назад вел дело по интеграции в наших школах. Кларк, мой сосед, решил устроить так, чтобы все знали, куда швырять камни… – Он опустил кочергу. – Прошу прощения. Когда к дому подъезжает незнакомый автомобиль, ничего хорошего это не сулит.

– Не извиняйтесь, – сказал Монтроуз, выглядывая с водительского места.

– Не желаете зайти на чашечку кофе?

– Да, сэр. Почтем за честь.

* * *

Они пили кофе в гостиной у Дэвида Лэндсдауна. Передавая сливки и сахар, хозяин рассказал, что его жена, Джудит, уехала на службу в Маунт-Вернон, в полутора часах езды отсюда.

– Когда начался процесс, местный пастор попросил нас больше не приходить по воскресеньям. Боялся, что кто-нибудь захочет меня застрелить, промахнется и отправит к Господу его. Год мы сидели дома, потом Джуди нашла новый приход. А я как-то отвык.

– Не думаете переехать? – спросил Аттикус.

– Каждый раз, когда меняю стекла. Но я упрямый. Будь Джуди здесь, она бы вам рассказала. – Лэндсдаун сел в кресло у камина; кочерга вернулась на свое место. – Итак, вы ищете Генри Нэрроу… Ваш старый приятель?

– Нет, сэр, – ответил Монтроуз. – Мы не знакомы. Нам нужно встретиться с ним, приобрести у него кое-какие книги.

– Ясно. Надеюсь, вы не издалека. Дело в том, что Генри Нэрроу мертв, и уже довольно давно. Его вместе с семьей убили в тысяча девятьсот сорок пятом, почти сразу после войны.

– Убили? В этом доме? – спросил Аттикус.

– Нет, они тут и не жили. Дом двести тринадцать по Элмстрит, который вам нужен, в другой части города, у кладбища. А вы сейчас на западной Элм-стрит. Приезжие постоянно путают. Кстати, именно так я и познакомился с Генри Нэрроу. Он приехал по объявлению, искал дом вдовы Мецгер и, естественно, попал сюда.

С ним были женщина и мальчуган. Его он представил как сына, Генри-младшего, а женщину, Перл, назвал няней. Она была негритянка, довольно светлая, а мальчик еще светлее и рядом с отцом вполне мог сойти за белого. Однако он унаследовал черты от обоих родителей, и, когда они стояли все вместе, было ясно, что Генри с Перл муж и жена, даже если и не расписаны.

Лезть в их дела я не собирался, но он показался мне приличным человеком, к тому же семейный. Поэтому, пока Джуди насыпала печенье для Генри-младшего, я отвел отца в сторону и рассказал, что, хотя у нас в штате нет декретов против метисации, в Эйкене смешанные семьи не очень привечают. Еще я сказал, что он имеет право жить где хочет, и если ему непременно нужен дом в этом городе, то я готов помочь в поисках. Соседний дом, где сейчас живет Кларк, как раз должны были выставить на продажу. Думаю, я бы вполне мог договориться с тогдашним соседом, чтобы он продал его Нэрроу. А вот дом вдовы Мецгер… В той части города не просто негостеприимно, а опасно. Там поблизости жили мэр и шеф полиции, оба закоренелые демократы, из тех, что в старые времена по ночам наряжались в белые простыни.

– И что по этому поводу сказал Нэрроу? – спросил Монтроуз.

– Поблагодарил за предупреждение. Знаете, как обычно говорят, когда не намерены прислушиваться. Сказал, что они живут замкнуто, и если соседи не захотят общаться, ничего страшного.

– Мистер Нэрроу, – говорю я ему. – Возможно, вы меня недопоняли: одним бойкотом вы не отделаетесь.

Он убеждал меня, что уже имел дело с подобными людьми, более того, вырос среди них. А затем задал странный вопрос: не изучает ли кто-нибудь из тех людей, кем я его пугаю, философию или что-то в этом роде.

– Нет, – говорю. – В том-то и проблема: они вообще ничего не изучают, тем более философию.

– Тогда все в порядке, – сказал он. – Мы не будем мешать им, а они нам.

Я понял, что спорить бесполезно. Впрочем, думаю, ладно: как только наследники вдовы Мецгер увидят семейство Нэрроу, то немедленно отменят сделку. Но я ошибся. Хоть машина, да и он сам, выглядели непрезентабельно, Генри Нэрроу был при деньгах. Потом мне рассказали, что он приобрел дом за наличные, а риелтор Фрэнк Баррингтон получил со сделки какую-то баснословную комиссию. Ближайшие наследники вдовы, как выяснилось, жили аж в Блумингтоне, так что им было совершенно все равно, что скажут соседи.

Заселились они, кажется, в июле, а уже в августе случился пожар. Это произошло на той же неделе, когда капитулировали японцы, поэтому сообщение затерялось в газетах. Так, кратко написали: мол, Нэрроу забыл поставить ширму перед камином, уголек выскочил и запалил ковер. Вся семья оказалась запертой в спальне на втором этаже и, предположительно, угорела. Непонятно было только одно: зачем жаркой летней ночью Нэрроу понадобился камин.

Неделю спустя я разговаривал со своим другом, Льюисом Питерсом – он служит секретарем в судебно-медицинском морге. Спрашиваю, известно ли ему что-то, что не попало в газету. Он сначала говорить не хотел и все же в итоге признался, что на следующее утро после пожара, когда он заезжал в офис за какими-то бумагами, то увидел тело Генри Нэрроу: закопченное и с пулевым отверстием в виске.

– Если это так, – сказал я ему, – то нужно непременно сообщить.

– Кому? – спросил он. – К тому же улик не осталось. Тела кремировали.

– Думаете, все устроили мэр с шефом полиции? – спросил Монтроуз.

– Уверен. Доказать, естественно, не могу. Впрочем, жизнь в итоге восстановила справедливость.

Дом сильно пострадал, но выстоял. Поскольку родственников Нэрроу отыскать не удалось, мэр устроил так, что дом перевели в муниципальную собственность, а потом выставили на торги. Про объявления как-то не позаботились, поэтому покупатель нашелся только один – зять шефа полиции. В итоге он приобрел дом буквально за бесценок.

Втроем они – зять, шеф полиции и мэр – отправились обмывать покупку в ресторан в Каире. Выпили много, назад в Эйкен ехали уже в час ночи. За рулем был зять. Он въехал на Элм-стрит и на большой скорости впилился в дерево прямо перед домом Нэрроу. Машина загорелась, все трое погибли.

После того как их похоронили, прошел слух, что виноват в аварии не пьяный водитель. На самом деле он резко свернул в сторону, чтобы не сбить мальчика и негритянку, выскочивших на дорогу перед ними. Понятия не имею, откуда эта история, потому что свидетелей у аварии не было, тем не менее… Вскоре многие стали утверждать, будто тоже видели мальчика и негритянку.

– А вы сами верите в это? – спросил Аттикус.

Лэндсдаун помотал головой.

– Думаю, это проявление нечистой совести. Однако слухи возымели благотворное воздействие. Часть жителей Элм-стрит решила, что этот район им не подходит, а самые неприятные личности и вовсе уехали из Эйкена. Вот бы еще дружков своих прихватили. Впрочем, наш нынешний мэр – республиканец, так что в будущее я смотрю с оптимизмом.

– А что стало в итоге с домом Нэрроу? Снесли? – спросил Монтроуз.

– Там одни развалины. После пожара их не трогали, – сказал Лэндсдаун. – Насчет привидений не знаю, но все самое ценное, думаю, давно уже растащили.

– Ладно, съездим посмотрим. Раз уж все равно здесь.

– Хорошо. Давайте я принесу карту и покажу, как туда добраться. Я бы и сам вас проводил, да мое появление в том районе нежелательно.

* * *

– Хилл-стрит, – раздраженно пробурчал Монтроуз, разглядывая указатель пересекающей улицы перед ними.

– Может, все-таки стоило тогда повернуть направо? – предположил Аттикус.

– Я знаю, как пользоваться картой.

– А я и не отрицаю, пап. Но мне показалось, что мистер Лэндсдаун велел свернуть направо после Локуст-стрит.

– Показалось, говоришь? – Монтроуз посмотрел на угловой дом рядом. – По крайней мере, мы где-то поблизости.

Из сугроба во дворе торчала садовая фигурка чернокожего жокея. Аттикус тоже увидел ее.

– Может, поедем домой?

– Не-а. Раз уж притащились в такую даль, не уедем, пока не найдем.

Монтроуз свернул на Хилл-стрит, рассчитывая сделать круг. Но после небольшого подъема улица уперлась в эйкенское городское кладбище.

Монтроуз включил заднюю передачу, двигатель зачихал и заглох. Выругавшись вполголоса, он потянулся к ключу зажигания.

– Погоди, пап. – На кладбище Аттикус увидел корейца, который шел с тачкой мимо могил и собирал увядшие венки, а также смахивал метелкой снег с надгробий. – Давай я спрошу у того парня? Может, он знает, как проехать на Элм-стрит.

– Сиди в машине. – Монтроуз повернул ключ. Загудел стартер, но двигатель «кадиллака» не завелся. Аттикус вышел из машины. – Аттикус, куда?!

– Я быстро.

Он затрусил ко входу на кладбище, не обращая внимания на окрики отца.

Монтроуз снова повернул ключ – тщетно, – откинулся на спинку сиденья, витиевато выругался и щелкнул прикуривателем.

Что-то ударило в заднее крыло «кадиллака». Монтроуз обернулся: никого. Послышался задорный смех.

– Кто здесь? – крикнул он, выходя из машины.

На крышу «кадиллака» приземлился снежок. Шагах в пятнадцати стоял мальчишка – светлокожий, но черные кудряшки и крупные карие глаза выдавали его происхождение. Ему было не больше восьми.

– Эй! – окликнул его Монтроуз и уже двинулся надрать наглецу уши, когда разглядел, как тот одет. Злость сменилась беспокойством: на мальчике были только джемпер и джинсы. Больше ничего: ни зимнего пальто, ни сапог, ни даже носков. А под джемпером не было майки.

– Эй… – повторил Монтроуз изменившимся голосом. – Что ты тут делаешь в таком виде? Где твоя мама?

Мальчик засмеялся и побежал. Монтроуз за ним. Они бежали вдоль ограды кладбища, Монтроуз по колено утопал в снегу, мальчик же легко скакал поверх сугробов, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть, не отстал ли догоняющий. Добежав до угла ограды, мальчик со смехом скрылся в снежных кустах. Монтроуз нырнул следом, оступился и упал, наполовину зарывшись в сугроб.

Наполовину, не полностью. Правая рука лежала на зеленой траве. По-летнему зеленой.

Монтроуз поднял голову и увидел впереди большой желтый дом, над которым висело полуденное солнце. На заднем крыльце стояла негритянка в клетчатом фартуке; мальчик подбежал к ней.

Монтроуз поднялся, одной ногой стоя в зиме, другой – в лете. Шагнул на траву, и снег на сапоге и штанине мгновенно растаял.

– Мэм? – обратился он к женщине; та взяла мальчика за руку и повела в дом. Оба молчали.

Монтроуз оглянулся. За спиной, буквально в полушаге, по-прежнему царила зима. Он пошел к дому. На полпути через двор оглянулся снова и увидел, что снега как не бывало: склон, ведущий к кладбищу, утопал в зелени и цветах.

Дверь была приоткрыта. Потоптавшись на пороге, Монтроуз заметил, что на правой части косяка вырезано что-то на языке Адама. Точно такая же надпись виднелась и на подоконнике.

– Мэм?

Никто не откликнулся, однако дверь сама собой отворилась, и он прошел на кухню.

Женщина стояла у раковины и чистила кастрюлю – похоже, специально, лишь бы не обращать на него внимания. Мальчик сидел за столом, в одной руке бутерброд, в другой – стакан молока, и, улыбаясь, смотрел на гостя, как бы говоря: «Сейчас доем и продолжим игру».

– Мэм? – снова спросил Монтроуз. Она снова не ответила. – Миссис Нэрроу?

Наконец-то женщина посмотрела на него, но обратилась при этом к кому-то еще.

– Генри, – позвала она. – Кто-то пришел.

В проеме за мальчиком возник белый мужчина. Он смотрел на Монтроуза с любопытством, как будто гости у них в доме редкость.

– Что вам угодно?

В памяти всплыл портрет из столовой дома Уинтропов. Без сомнения, перед Монтроузом стоял сын Хайрама. Вот только ему было не тридцать пять, как говорил Брейтуайт. Впрочем, а с чего вдруг? Он же почти десять лет как умер.

Как к нему обращаться? Монтроуз решил не юлить.

– Здравствуйте, мистер Уинтроп.

Женщина испуганно отвлеклась от раковины. Мальчик перестал улыбаться. Мужчина нахмурился.

– Что вам нужно, мистер?

Монтроуза начал пробирать холод, под воротник будто заползли ледяные щупальца, грозя заморозить на месте.

– Я хочу помочь сыну, мистер Уинтроп. – Невзирая на холод, он старался, чтобы голос не дрожал. – Меня зовут Монтроуз Тернер, и я приехал по поручению человека по фамилии Брейтуайт. Ему нужно кое-что из вещей вашего отца. Хотя на самом деле я здесь не поэтому. Дело в моем сыне, Аттикусе. Брейтуайт строит на парня планы, а я не знаю, как его остановить. Вот подумал, что вы сумеете помочь. Взамен готов предложить все, что в моих силах. Если вы согласны.

Холод отступил. Снова вернулось лето. Женщина и мальчик все еще смотрели настороженно. Наконец Генри-старший кивнул.

– Хорошо, мистер Тернер. Проходите в гостиную. Поговорим.

* * *

Они сели за стол у окна. Уинтроп разливал чай, а Монтроуз смотрел на улицу. У дороги рос большой раскидистый дуб, с качелями из покрышки. Видимо, в него-то и врезался зять шефа полиции, хотя следов столкновения на дереве не было.

А может, никакой аварии еще и не случилось. Календарь на каминной полке показывал август 1945 года, снаружи не стояло ни одной машины послевоенной сборки. И все-таки какая-то рациональная часть мозга отказывалась принимать происходящее за действительность. «Это же бред, – гудело в голове. – Нельзя сидеть и общаться с мертвецом в законсервированном прошлом. Нужно встать и немедленно идти назад. И уж тем более не прикасаться ни к чему, что предложат в этом доме».

Тем не менее уходить с пустыми руками Монтроуз не собирался, да и грубо отвечать отказом на гостеприимство. Поэтому он принял чашку и поставил перед собой, потом взял песочное печенье, которое ему протянул Уинтроп. И чай, и печенье были пресными – а точнее, даже безвкусными, – но отчего-то пьянили, прогоняя из головы здравый смысл и заставляя принимать беседу с умершим человеком как нечто вполне естественное.

– Генри Уинтроп… – произнес мертвец. – Так ко мне давно не обращались. Говорите, вы здесь по поручению некоего Брейтуайта? Не Сэмюэла Брейтуайта случаем?

– Нет, Сэмюэл Брейтуайт мертв. Меня послал его сын, Калеб.

– Правда? Не знал… – Уинтроп рассеянно выглянул в окно. – Впрочем, мы здесь новостей почти не получаем.

– Надо полагать, – ответил Монтроуз, невольно вновь оглядываясь на календарь. – Но я по поводу сына…

– Вы сказали, что Брейтуайт строит на него планы. Какие именно?

– Не знаю наверняка. Брейтуайт-старший хотел принести Аттикуса в жертву в каком-то ритуале. Калеб не так прямолинеен. Пока что он защищает нас – Аттикус для него вроде трофея, чтобы впечатлить других колдунов. Хотя в итоге, я думаю, он устроит какой-нибудь свой ритуал. Пока не поздно, я хочу избавиться от него.

– Вы хотите его убить?

– Да, если бы мог. Но ему нельзя нанести вред, он заговоренный. Якобы неприкосновенность.

Уинтроп понимающе кивнул.

– Как и у моего отца. Ужасно неприятная вещь.

– Есть способы ее обойти?

– И немало, – ответил Уинтроп. – Просто я ни одного не знаю.

– Может, подскажете, кто знает?

– Из живых – никто.

– А как насчет дневников вашего отца? – спросил Монтроуз. – Брейтуайт послал меня за ними, потому что не хочет, чтобы они попали не в те руки. Как думаете, в них могут содержаться сведения о том, как преодолеть эту неприкосновенность?

– Не исключено.

– Вы их продадите?

Уинтроп неопределенно качнул головой.

– В принципе, я готов. Бог свидетель, мне от них ровным счетом никакой пользы. Естественно, – добавил он, – за определенную цену.

– У меня есть деньги. Не с собой, но в машине…

– Деньги – нет. Мне они не нужны.

– А что тогда?

– Ощущения, – сказал Уинтроп.

– Не понял.

Уинтроп снова посмотрел в окно.

– Отсутствие новостей не самое страшное… Да, здесь светит солнце, но оно не греет. Впрочем, мы и не мерзнем. Хуже, что все это, – он обвел рукой чай и печенье, – не насыщает. Сахар несладкий. Соль невкусная. То же и с другими ощущениями. Это лишь бледная тень настоящих чувств. А так хочется, хотя бы на мгновение, ощутить какое-то сильное переживание… Вот это было бы уместной платой.

Лицо Уинтропа исказило неизбывное вожделение. Вновь проснулся внутренний голос, умоляя: беги! это не человек, а вампир, голодный вампир.

– И все равно не понимаю, – сказал Монтроуз. – Каким образом я могу дать вам переживания?

– Расскажите что-нибудь. – Генри Уинтроп вскинул голову, как зверь, учуявший добычу. – Расскажите… про своего отца.

– Нет. Не стану.

Мертвец отказа не принимал.

– Роуланд, верно? Так его звали? Дик Роуланд?

Монтроуз мотнул головой, а внутри все кричало: беги!

– Моего отца звали Улисс.

– Тогда кто такой Дик Роуланд? – не унимался Уинтроп.

Монтроуз попытался встать, однако по телу разлилась слабость. Ноги и руки перестали слушаться.

– Кто это? Ну?

Выхода не было, оставалось отвечать.

– Он был чистильщиком обуви.

– Работал с вашим отцом?

– Нет. У отца был свой магазин. Они с Роуландом не то что не общались, а даже не знали друг друга.

– И все же они связаны, – настаивал Уинтроп. – Чем? Что случилось?

– Роуланда арестовали.

– За что?

– Да как обычно, ни за что, – огрызнулся Монтроуз, и в груди вспыхнул гнев, убивая нежелание говорить. – Это было в День поминовения, в тысяча девятьсот двадцать первом. Дик Роуланд зашел в здание Дрексел в центре Талсы, чтобы воспользоваться туалетом для цветных на верхнем этаже. Споткнувшись, он неудачно упал на лифтершу, белую девушку по имени Сара Пейдж. Та заявила, что Роуланд к ней приставал.

– А на самом деле? – спросил Уинтроп.

Монтроуз с отвращением посмотрел на него.

– Приставать к белой девушке посреди людного здания в центре города? Он что, самоубийца?.. Но это никого не волновало. Она закричала, Дик побежал, а других доказательств вины не требовалось.

Его арестовали на следующее утро. Вечером в «Талса трибюн» появилась статья о «нападении»; авторы писали, что на девушке было порвано платье. Впоследствии они признались, что немного преувеличили, но поздно: как только газета попала в киоски, народ стал готовить расправу.

Шериф держал Дика Роуланда в камере окружного суда. К сумеркам туда подтянулась огромная толпа белых. Однако до негров, живших в районе Гринвуд, тоже дошли слухи о линчевании, и некоторые решили с оружием в руках остановить толпу. Среди них был мой отец. Я так и не успел узнать у него, что случилось, только потом услышал: кто-то из белых попытался отобрать у негра револьвер. Прозвучал выстрел, и началась война.

Негры были в меньшинстве, соотношение почти двадцать к одному. Поэтому те, кто пережил начало перестрелки, отступили к Гринвуду. Белые кинулись в погоню, по дороге решили набрать патронов и оружия. Стали вламываться в близлежащие магазины и ломбарды, хватали все, что гвоздями не приколочено.

Отец пришел домой в двенадцатом часу: рука рассечена, рукав рубашки залит кровью. Велел маме собираться и грузить все самое ценное в машину. Сам он снова уходил – помогать гринвудцам строить баррикады у железнодорожной насыпи, чтобы сдержать белых. Если что, мы должны быть готовы в любую минуту сорваться с места.

Мама не хотела его отпускать, но иного выхода не было.

– Они сейчас грабят своих же. Как думаешь, что они будут делать, когда прорвутся к нам?

Я попросился пойти с отцом на баррикады. В семь лет я считал себя большим и сильным. Отец, конечно же, ответил нет, а он из тех, кто дважды не повторяет. Однако я попробовал спорить, и тогда он ответил иначе. – Монтроуз наклонил голову и указал на шрам на левом виске. – Это от его кольца. Мой отец слыл грубым, бескомпромиссным и порой бывал жестоким, но он всегда рассчитывал свою силу. Он порол меня, не без этого, но ни разу еще не ранил. Да и в ту ночь не собирался. И только почувствовав, как у меня по щеке заструилась кровь, я понял, насколько он сам напуган. Насколько все действительно серьезно.

А потом высунулся мой братец Джордж, сказал, что должен забрать книгу нашей прабабки…

– Книгу? – насторожился Уинтроп.

– Обыкновенный гроссбух, – пояснил Монтроуз, – хранился в сейфе в магазине отца. Отец сказал, что, если все пойдет наперекосяк, он сам ее достанет, но Джордж настаивал, мол, это его обязанность. Я ждал, что и он получит, а отец вдруг взял да разрешил. Я глазам своим не верил. И даже когда мама попыталась удержать Джорджа, отец велел ей заткнуться.

В общем, отец с Джорджем ушли, мама с головой окунулась в сборы. Заставила меня с сестрой бегать по дому, сносить вещи вниз. Упаковывать свадебный сервиз. Как же я был зол! Джордж, значит, в самом пекле, а я пакую тарелки!

Пока мы грузили все в машину, вдалеке послышалась пальба. Мы набили машину под завязку. И вот мама с Офелией вернулись в дом, думая, что еще можно вывезти, а я остался на улице один. Снова раздались выстрелы, и я решился. Я как раз погрузил в машину отцовские инструменты, поэтому взял первое, что попалось под руку – большой старый молоток с гвоздодером, – и побежал на звуки сражения.

Арчер-стрит было не узнать. Защитники Гринвуда разбили все фонари и усадили на крышах снайперов, чтобы следить за железной дорогой. Белые их не видели, но кому-то все-таки удалось проползти с промасленными тряпками и зажигалками. Все сараи на гринвудской стороне насыпи пылали, огонь перекидывался и на крупные дома.

И вот он я: посреди улицы, с молотком в руках, кругом темнота, только всполохи огня и клубы дыма, всюду свистят пули. Кто-то, пробегая мимо, кричал, чтобы я уносил ноги. А я будто в каком-то бреду разыскивал отца.

Я увидел, как через пути переезжает машина, набитая белыми, и тут же попадает под обстрел. Брызнули фары и лобовое стекло. Водитель включил задний ход и поспешно удалился. Я стал прыгать и размахивать руками, крича: «Победа! Победа!» Тут меня кто-то схватил. Отец. В этот раз он меня не бил, просто поднял над головой и встряхнул.

Затем рядом словно разорвалась бомба. Отец перестал меня трясти, прижал к себе и побежал. Знаю, это странно, но пока мы убегали с пожарища, я чувствовал себя таким счастливым – вот так, у него на руках… Мне порой даже снится. Только во сне никто не стреляет, ничего не горит. Просто теплая весенняя ночь, а отец несет меня домой – как будто из кино или с бейсбольного матча.

Где-то на полпути к дому из-за угла вынырнула машина. Когда она поравнялась с нами, я увидел, что она вся прострелена: дырки в капоте, стекол нет. Я хотел предупредить отца, но не успел. С заднего сиденья высунулся белый парень и дважды выстрелил из пистолета. Затем машина скрылась где-то в ночи. Не знаю, кто это был и что с ними стало.

Мне казалось, что пули нас не задели. Я боли не чувствовал, да и отец не сбился с шага. Он пробежал еще где-то с квартал, а потом вдруг остановился. Осторожно поставил меня на землю, оперся рукой мне на плечо, как будто хотел отдышаться. И упал.

Мы были на лужайке перед чьим-то домом. Хозяева услышали мои крики, зажегся свет. Я увидел, что пуля попала отцу в бок и изо рта у него сочится кровь. А еще – взгляд. В его глазах застыл ужас. Непостижимый страх. Я был тогда слишком маленький и не понимал. Мне показалось, что он боится умирать, но я ошибся. Только когда у меня самого родился сын – сын, который не хочет слушаться, – я все понял.

Он боялся не за себя, а за меня. Он хотел меня защитить. И у него получилось: он спас мне жизнь, вынес из той перестрелки. Однако ночь еще не кончилась, а он знал, что больше не сможет меня прикрывать. Вот в чем был ужас: весь мир против твоего сына, а ты не в силах ему помочь. Нет ничего хуже. Ничего.

Монтроуз сморгнул непрошеные слезы и потряс головой, будто выходя из транса. В проеме, ведущем на кухню, стояла женщина, прижимая к себе ребенка. Видя ее испуганное лицо, Монтроуз хотел извиниться, что рассказывает в их доме такие ужасы, но ее супруг, наоборот, наклонился ближе, еще не утолив свой голод.

– И он умер? – спросил Генри Уинтроп.

– Да, умер, – ответил Монтроуз.

* * *

За окном по-прежнему было лето, но небо порозовело и золотилось, а тени на траве вытянулись. Монтроуз, с усилием отгоняя видения полыхающей Талсы, даже не удивился, что здесь уже свечерело.

– Эх, если бы мой отец был таким, – сказал Генри Уинтроп.

– В том-то все и дело, что мой отец таким был, – с ударением на последнее слово произнес Монтроуз. Он вытер глаза рукой. – Ну, а вы мне что расскажете? Каков был ваш отец?

– Любопытный, – ответил Уинтроп-младший. – Его можно описать и другими словами, но главное качество именно это: неутолимое любопытство. Он хотел знать все и обо всем. За свою жизнь человек не в состоянии столько узнать. Поэтому, чтобы иметь достаточно времени, мой отец решил добиться бессмертия – и какого-никакого всемогущества.

В какой-то степени это было даже забавно. Отец свел знакомство с людьми, которые называли себя рационалистами. Учеными. Натурфилософами. Любые разговоры о сверхъестественном у них считались признаком недалекого ума. При этом они тоже желали стать богами, хоть и отрицали саму идею Господа, считая ее выдумкой для невежд.

Мой отец отличался от них большей широтой взглядов. Он не чурался невежественности, если с ее помощью можно добиться результата, и именно поэтому сошелся с моей матерью. Она была ведьмой и не стеснялась себя так называть. Она вполне открыто верила в богов, чудеса и магию, и через нее отец понял, что его цель достижима, хотя бы в теории. В конце концов мама поплатилась. Сначала здоровьем, а потом и жизнью.

– Говорят, она болела полиомиелитом, – сказал Монтроуз.

– Да, придумали такую отговорку. Однако к коляске мою мать приковала не болезнь, а трудности перевода. Космический каламбур. Вам известен язык Адама, мистер Тернер?

– Слышал про него, – осторожно ответил Монтроуз.

– В Евангелии сказано: если попросить у Бога хлеба, он не подаст камень[44]. Все потому, что Господь в Новом Завете – человек, отеческая фигура, которая заботится о детях своих. Но используя язык Адама, вы обращаетесь к изначальной силе – природе, а природа неразумна и делает в точности то, о чем ее просят. Стоит лишь слегка исказить просьбу – проглотить слог или перепутать ударение, – ты получишь в точности то, что попросил. Вот только не то, что хотел.

– И о чем же попросила природу ваша мать?

– О проходе. Постигая тайны Вселенной, отец столкнулся с тем, что Вселенная за пределами досягаемости. Вместе с мамой они начали искать способ проложить тропу между удаленными точками пространства-времени. В итоге у них получилось, но после одного из экспериментов мама стала инвалидом. Она попросила у природы способность ходить между мирами, а взамен ее ноги сковал камень.

После этого случая отец стал более осторожен. Он и прежде глубоко уважал технический прогресс, нередко применяя в своей работе машины. Теперь же он еще больше вкладывался в их использование. Так он желал обезопаситься от возможных последствий неудачных экспериментов. Машины проявили себя отлично. Там же, где их не хватало, отец привлекал молодых и ретивых подмастерьев.

Мама продолжала активно участвовать во всех исследованиях, но постепенно ее отношение к отцу менялось. Поначалу она была уверена, что тогда ей просто не повезло. Однако, видя, как отец подставляет вместо себя помощников, задумалась, а так ли это на самом деле.

– Вы тоже были в числе тех подмастерьев?

– Нет. Мама встала стеной, заставила отца пообещать, что меня никогда не будут привлекать к этой работе. Поскольку она все еще приносила ему пользу, он слово держал. Я, конечно же, тоже хотел помогать. Какой мальчик не хочет трудиться вместе с отцом? Однако мама взяла то же обещание и с меня. А когда я проявлял интерес к натурфилософии, она молча приподнимала плед и показывала, что стало с ее ногами.

– Как она умерла?

– Пыталась себя исцелить. Когда мне исполнилось пятнадцать, она решила сбежать от отца. Для этого нужно было сперва встать с инвалидной коляски. Я тогда учился в интернате, так что не видел, как она проводила ритуал восстановления. В общем, она попросила у природы ноги; природа дала ей ноги. Не знаю, сколько точно, но такого количества ее сердце и нервная система не вынесли. Отец потом говорил, что мучилась она недолго. Хоронили в закрытом гробу.

А затем мы переехали в новый дом. Отец пожелал начать наши отношения с чистого листа. Предлагал стать партнером по исследованиям. Но было уже поздно. Пока он гонялся за древними тайнами, мне привили другие, более современные взгляды. Отец был вне себя. Заявил, что не для того оплачивал мое обучение, чтобы я стал социалистом. Винил маму, мол, это она специально подобрала такую школу, чтобы меня там испортили. Он не знал, что так оно и было.

А еще он не знал, что мама перед смертью написала мне письмо. Она предчувствовала, что может не пережить ритуал, но хотела, чтобы я пережил отца. Она оставила мне подробные указания о том, как сбежать: где достать деньги, как сделать себе новые документы и как, убегая, посильнее навредить отцу.

Сбежал я только через год. Надо было подготовиться, к тому же я боялся. Отец не спускал с меня глаз. В интернат он меня больше не отпустил, а нанял домашнего учителя, какого-то замшелого пруссака… Все это время я не выходил из дома. Так я сошелся с Перл. Вместо того чтобы делать уроки, я часто лазил с ней на крышу.

– А тебе не пришло в голову, что втягивать бедную горничную в семейные дрязги нехорошо? – не сдержался Монтроуз.

– Мы были молоды и любили друг друга, – пожал плечами Уинтроп. – И, как я тогда думал, бросать ее на службе у отца с моей стороны было бы предательством. Перл не меньше меня хотела сбежать из этого дома. Посмотреть мир.

Он улыбнулся. Монтроуз хотел вставить еще один едкий комментарий, затем передумал. На кухне загремела посуда, но мужчины не обратили внимания.

– Мы выжидали. Наконец, однажды ночью мой отец уехал из города, – продолжил Генри. – Поужинав, мы покинули дом, поехали на центральный вокзал и купили билеты до Лос-Анджелеса. Покрутились там, чтобы в кассе нас запомнили, а на поезд не сели. Вместо этого мы отправились в гараж, где стоял старый автомобиль моей мамы. Больше десяти лет им никто не пользовался. Ключи лежали в бардачке.

И мы уехали на восток. Первый год жили в Нью-Йорке. Там мы поженились, и я взял имя Генри Нэрроу. Потом родился Генри-младший, мы переехали в Филадельфию. Я устроился в книжный магазин, а Перл стала подрабатывать няней и преподавать в воскресной школе. В общем, все сложилось хорошо.

– Вот как. Так какого черта вас понесло назад в Иллинойс?

– Перл скучала по матери, – сказал Уинтроп. – Пока мы жили в Филадельфии, я каждую субботу покупал «Чикаго трибюн» за прошлую неделю и искал новости об отце. Однако его некролог проскочил как-то незаметно, и о его смерти я узнал только спустя несколько лет. Когда я рассказал об этом Перл, она захотела вернуться и найти мать. Мне эта затея не нравилась. Я знал, что смерть для отца, скорее всего, не конец, а даже если его и правда не стало, оставались единомышленники и враги, которые по-прежнему хотели найти меня и отнять то, что я взял с собой.

Но Перл очень скучала. Не посоветовавшись со мной, она связалась с родными в надежде узнать у них что-нибудь про Иду. Никто ничего не знал, и она забеспокоилась. В конце концов мы пришли к компромиссу: вернемся на Средний Запад, найдем какое-нибудь неприметное местечко, где бывшие дружки отца нас не станут искать, однако достаточно близко к Чикаго, чтобы я при случае смог съездить туда и поискать Иду. Сначала мы планировали снять жилье на севере, но по дороге из Филадельфии заехали в Падаку, к кому-то из дальних родственников Перл. Нам там очень обрадовались, и, пока мы гостили, я наткнулся на объявление о продаже вот этого дома. Совсем недалеко, за рекой. Деньги у нас были, так что я подумал, почему нет?

– И действительно, почему нет? – фыркнул Монтроуз. – Даже после всего, что тебе рассказал мистер Лэндсдаун? Бога ради, чем ты думал?

– Я полагал, что мы под защитой, – пожал плечами Уинтроп. – В последнем письме мама дала мне инструкции к двум заклинаниям. Одно для того, чтобы сбивать с толку преследователей, а другое нужно нанести на дом, чтобы отвадить тех, кто желает мне зла. Я овладел этими заклинаниями, хотя даже не понимал, как они работают. А еще мама не знала про Перл. Она-то думала, что я убегу один и что защищать меня надо будет только от отца и ему подобных.

– То есть от колдунов. Значит, оберег на доме защищает лишь от них?

– Выходит, что так. Хотя главный мой просчет не в этом. Я совершил ту же ошибку, что и мама: пожелал чего-то, не понимая истинного смысла своего желания.

Видите ли, отец тоже был, по-своему, моим защитником. Не таким, как ваш. Им двигала не любовь, а скорее то, что я его сын. И пока я жил с ним под одной крышей, бояться мне надо было только его. Я хотел вырваться, а на самом деле оказалось, что я подставляю себя под удары мира. Я-то считал, что свобода – это возможность делать то, что захочешь. Я думал… думал, что я неприкосновенен.

– Все сыновья так думают, – кивнул Монтроуз. – Но когда ты с Перл попал в реальный мир… Неужели ты не понял, как он устроен на самом деле?

Уинтроп опустил голову.

– В Филадельфии нас никто не трогал. Ну, может, время от времени выкрикивали какие-то ругательства, но это обижало только Перл, а я как-то не обращал внимания. И никто на нас не нападал. Так что я решил, что заклинание работает, и не видел причины, почему бы ему не сработать и здесь.

– Да ты идиот, я посмотрю.

– Да, идиот, – не стал спорить Генри Уинтроп. – Заклинания оберегали нас от философов и прочих колдунов, но не от моей глупости… и не от рук простолюдинов.

– Нэрроу!

Кричали с улицы, где уже наступила ночь. Монтроуз выглянул в окно. Перед домом стояли три автомобиля, и фары освещали с десяток человек. Толпа простолюдинов, зато вооруженных.

– Нэрроу! – снова крикнул главарь. – Бери своих двух ниггеров и выходи!

Через дорогу собирались зеваки, в том числе женщины и дети.

Один из мужчин щелкал зажигалкой. Затем подпалил тряпку, заткнутую в горлышко бутылки из-под «колы». Монтроуз бессильно наблюдал, как бутылка летит к окну, и вдруг оцепенение спало. Он успел увернуться от брызнувшего стекла. Коктейль Молотова влетел на середину гостиной, и ковер перед камином занялся.

Генри Уинтроп остался в кресле, лишь вертел головой, пытаясь встретиться взглядом с Монтроузом. На лице его застыла печаль и обида.

– Я не знал, – говорил он. – Клянусь, я не знал.

Раздался очередной выстрел, голова Уинтропа дернулась, и он безжизненно обмяк. Монтроуз оттолкнул кресло, вскочил и прижался спиной к стене рядом с окном.

Пожар быстро разгорался, отрезая путь к отступлению; дым клубами уходил под потолок. Монтроуз прикрыл лицо платком. Он уже собирался прыгать через огонь, как вдруг увидел перед камином женщину с мальчиком. Они стояли, как мертвецы: глаза закрыты, руки сложены на груди.

Снаружи продолжали стрелять. Монтроуз инстинктивно пригнулся. Когда он снова поднял голову, женщины и мальчика уже не было. Вместо них, прямо посреди пожара высился огромный чернокожий мужчина. Глаза его были открыты и наполнены горьким гневом, таким родным и знакомым.

– Папа? Это ты?! – спросил Монтроуз, отнимая от лица платок.

Улисс Тернер что-то горячо внушал сыну, однако слова тонули в пламени. Монтроуз наклонился ближе, чтобы расслышать, но жар был нестерпимым. Простолюдины продолжали стрелять, гостиная наполнялась дымом, а он так и стоял, беспомощный и не понимающий.

* * *

– Пап?

Следы в снегу привели Аттикуса к заднему крыльцу дома Нэрроу. Он поднялся по ступенькам, осторожно перешагнул через провал. Дверной проем был заколочен двумя досками крест-накрест, но саму дверь высадили, поэтому можно проползти внутрь.

– Пап, ты где? – снова позвал Аттикус, стоя посреди разоренной кухни.

– Тут я.

Пол перед камином провалился, как и кусок потолка. Сквозь щели в забитых окнах пробивался свет, и Аттикус увидел, что отец сидит в углу гостиной на стуле без одной ножки. Он склонился вперед и в вытянутых руках сжимал какой-то сверток.

– Как ты туда попал?

Молчание. Аттикус вернулся на кухню, прошел в коридор и зашел в гостиную с другой стороны. Стало ясно, что в руках у Монтроуза аккуратная стопка дневников, перетянутая шпагатом. Книги были слегка обуглены по краям, но шпагат выглядел как новенький.

– Что это у тебя? – спросил Аттикус. – Это…

Монтроуз встал, и стул свалился на спинку.

– Ничего, – сказал он и жестко посмотрел в глаза сыну. – Ничего тут не было. Нэрроу мертвы, их дом сгорел, и мы ничего не нашли. Так и скажем Брейтуайту. И он должен нам поверить – даже если залезет в голову, он ничего не должен там увидеть. Тебе ясно? Ясно, я спрашиваю?

– Да, пап. Ясно.

– Смотри у меня. – Монтроуз тяжело вздохнул. – Все, пошли. Здесь живут мертвые, нам сюда еще рано. – Он прижал дневники к груди. – Еще рано.

Хорас и дьявольская кукла

Экземпляр, лежавший на операционном столе, обладал превосходной нервной системой, Уэст хорошо это знал и ждал многого.

Г. Ф. Лавкрафт. «Герберт Уэст – реаниматор»[45]

– Она была как будто одержимая, – рассказывал Невилл. – Помните, в том выпуске «Загадочного странника»[46], когда демон вселился в подругу археолога? У нее еще голос изменился?.. Вот тут то же самое, только она использовала слова, которые нельзя говорить по радио.

Его дедушка Нельсон жил в Билокси, и ему исполнилось пятьдесят пять. Родители собирались позвонить, поздравить с днем рождения – вечером, когда тарифы снижены. Но за ужином Октавия, сестра Невилла, разбила стакан и порезала ногу. Родители повезли девочку в травмпункт, а Невилла оставили присматривать за маленькой сестрой. Тогда Невилл решил во что бы то ни стало позвонить дедушке сам, показать, что про него не забыли. Глупая затея. Отец здорово разозлился бы, узнав, что придется оплачивать два разговора, хоть и по сниженному тарифу. Невилл прежде не звонил по междугороднему, но, раз ему уже исполнилось тринадцать, считал себя взрослым и, значит, должен был поступать по-взрослому.

Он снял трубку и набрал номер оператора в Билокси.

– Это Невилл Портер, личный звонок мистеру Портеру.

Оператор, белая женщина, судя по голосу, пожилая и слегка глуховатая, спросила:

– С кем вы желаете говорить?

– С мистером Портером.

– Назовите имя.

– Это частный дом, там только один мистер Портер.

Вот тогда демон и вырвался наружу.

– Слушай меня внимательно, ты, мерзкий гаденыш, – прошипел он. – Если ты думаешь, что я буду называть какого-то ниггера «мистер», то здорово ошибаешься. Имя?

– Н-н-нельсон, – промямлил Невилл.

Демон посмеялся над его заиканием, заставил извиниться, обращаться к нему «мэм» и только после этого соединил. К тому моменту Невилл уже не хотел говорить с дедушкой. Да и вообще ни с кем.

– Почему тогда трубку не бросил? – спросил Кертис. – Ну, когда говорил с той операторшей, не с дедушкой, конечно.

– Не смог. Это невежливо.

– А она с тобой вежливо разговаривала? Да и что бы она тебе сделала? Она же в другом штате.

– Зато в одном штате с дедушкой. Представляешь, если бы она со злости нажаловалась другим операторам? Думаешь, до него бы потом хоть кто-то дозвонился?

У Кертиса расширились глаза.

– Они не могут так сделать!

– Это же Миссисипи, дурак. Они там все могут.

Хорас, шагавший рядом, поддержал Невилла.

– Мне папа тоже рассказывал, как в каком-то городе на Юге негры решили устроить марш за избирательные права. Так местная дорожная служба перекрыла дороги, ведущие из района, где жили темнокожие. По сравнению с этим отключить кому-то телефон – раз плюнуть.

– Ну, если бы у меня отключили телефон, я бы судился, – заявил Кертис. Его папа занимался исками по моральному ущербу.

– Судился? – передразнил Невилл. – Да кто бы тебе дал? Ну ты тупой.

– Судиться можно всегда!

– В Миссисипи – нет. Там закон для кого угодно, только не для цветных… Судиться! Скажет тоже… – Невилл поморщился. – Повесят тебя на телефонном столбе, и дело с концом.

– А ты как будто и радуешься!

– Не радуюсь, а думаю головой. Попробуй тоже, вдруг понравится.

В отдалении замаячил яркий желтый навес, к которому они направлялись: там находился магазин комиксов «Белый город». Невилл, все бормоча «судиться!», прибавил шагу и догнал еще двух ребят, совершавших то же паломничество после школы.

Хорас остался с Кертисом.

– Ты не обижайся, Невилл не со зла. Мне папа постоянно такие истории рассказывает. С трудом верится, да? Ведь это же дико… Ты, например, знаешь мистера Джо Бартоломью?

– Пирата Джо? Конечно, кто его не знает?

– Вот. Слышал небось, что он потерял глаз в детстве, в аварии. Мама у него тогда тоже умерла. И папа мне сказал, что она могла выжить, вот только больницы в их городе в Алабаме не принимали цветных. Пришлось вызывать «Скорую» из другого города, аж в семидесяти милях. Естественно, они опоздали.

– Что, правда? Нет, ну я, конечно, слышал про сегрегацию и все такое… Но если человек умирает?

– Я то же самое спросил у папы. Неужели они хотя бы не попытались позвонить в белую больницу, вдруг получится? Мама Пирата Джо работала учительницей, может… Папа сказал, что в стране Джима Кроу все устроено иначе.

– Жуть. – Кертис потеребил пальто на боку, где у него был шрам после вырезания аппендицита. – А ты сам бывал… ну, там?

– На Юге? Нет, ни разу.

– Даже странно. У тебя же папа вроде как турагент.

– Он предлагает безопасные путешествия, – напомнил Хорас. – Я как-то хотел поехать. Пару лет назад папе нужно было в Атланту по делам, и я напросился с ним… Мама не пустила.

– Она, наверное, боялась, что вы тоже можете попасть в аварию. Или у тебя случится приступ.

– Наверное. Но однажды я все равно съезжу туда. Я собираюсь переехать в Нью-Йорк и начать издавать комиксы, однако прежде хочу увидеть Юг своими глазами. И тебя могу взять с собой.

– Посмотреть в лицо Джиму Кроу? Нет уж, спасибо. Я, наверное, лучше дома. Так спокойнее.

– Эй! Эй, ребятки! – раздался хриплый оклик.

Кто-то негромко звал их из заколоченного магазина, мимо которого они шли. На крыльце стоял белый человек и ухмылялся. На нем был помятый костюм, лицо покрывала щетина – он напоминал разорившегося коммерсанта.

– Ребятки, не хотите заработать? Кто-нибудь, подойдите ко мне. Получите доллар.

– Доллар? За что? – спросил Кертис.

– Я хочу потереть кому-нибудь голову.

– Ч-что?! – икнул Хорас.

– Просто подойди и дай потереть тебе голову. – Мужчина поднял неплотно сжатый кулак и встряхнул. Внутри застучали игральные кости. – На удачу.

Невилл, который, как оказалось, их все-таки не бросил, прибежал назад.

– Думайте головой, – прошипел он, оттаскивая друзей за собой. – Не останавливайтесь.

* * *

– Что, правда не пойдешь? – спросил Невилл.

– Не могу, – ответил Хорас. – Папе обещал.

За прилавком стоял мистер Д’Анджело. Неделю назад, когда Хорас пришел сюда с Реджем Оксбау, хозяин был на больничном. Сменщик не спускал глаз с мальчиков, а когда те подошли к кассе пробить покупки, заставил их вывернуть карманы, чтобы проверить, не стащили ли они чего.

За ужином Хорас пересказал эту историю. В тот вечер в гости зашел дядя Монтроуз.

– И вы все равно купили комиксы у этого хама? После такого обращения? – рассвирепел он.

– Ну… да, – ответил Хорас и попытался объяснить, что покупали как бы не у него, он ведь не хозяин.

Монтроузу было не до таких тонкостей. Он метнул в брата обвиняющий взгляд: мол, ты как пацана воспитываешь?

Папа пообещал поговорить с мистером Д’Анджело о поведении подчиненного, однако до тех пор запретил сыну заходить в магазин. В общем, Хорас легко отделался: дядя Монтроуз на месте Джорджа даже разбираться бы не стал.

– А что бы ты взял, если бы мог зайти? – спросил Кертис.

– Не знаю. Может, свежего «Супербоя»?

– Я тоже о нем думал, – кивнул Кертис. – Еще что-нибудь?

– Да нет, просто хотелось посмотреть, что завезли на неделе.

– Тогда подойди к окну. Если что-то хорошее попадется, я покажу.

Невилл с Кертисом вошли внутрь, а Хорас прильнул к стеклу и переступал с ноги на ногу, чтобы согреться. Вдруг сзади кто-то подошел. Испугавшись, что это тот человек с кубиками, Хорас закрыл голову руками и обернулся. Перед ним стояли двое белых мужчин, прилично одетые и гладко выбритые. Тот, что слева, откинул полу пальто. На жилете у него был полицейский значок.

– Хорас Берри? – спросил он. – Я детектив Ноубл, а это – мой напарник, детектив Берк. Мы хотим задать тебе несколько вопросов.

* * *

Детективы отвели его в закусочную неподалеку. Сверкнув жетонами, отвадили официантку и усадили Хораса на диванчик и окружили с двух сторон: Ноубл слева, Берк справа. Сбежать было невозможно, но и вертеть головой, чтобы видеть, кто говорит, не приходилось. Больше всего, однако, пугал посетитель, который сидел за стойкой напротив и курил сигару. Когда Хорас заметил, что у того над головой клубится дым, то почувствовал, как в легких начинается спазм. Чтобы избежать приступа, нужно было сохранять спокойствие и дышать медленно и глубоко. В такой обстановке это оказалось непросто.

– Так вот, Хорас, – начал детектив Ноубл. – Мы позвали тебя сюда…

– …чтобы ты помог нам в расследовании, – подхватил детектив Берк.

– Для начала, что ты можешь рассказать нам про эту вещь? – Ноубл положил на столик выпуск «Межпланетных приключений Оритии Блу». – Узнаешь?

Хорас взял альбом в руки. Это был одиннадцатый выпуск, который он сделал специально к Рождеству, только весь мятый и рваный. Чернила на обложке расплылись, на обороте отпечатался грязный след от колеса.

– Его нашли на месте происшествия, – сказал Ноубл.

– Происшествия?.. С мамой ничего не случилось?

– С мамой? – спросил Берк. – Нет, насколько нам известно, с ней все в порядке.

– А при чем здесь мама? – спросил Ноубл.

– Ни при чем, – быстро проговорил Хорас и притворился, что разглядывает след от колеса.

Ноубл двумя пальцами поддел мальчика за подбородок.

– Послушай, Хорас, врать нехорошо.

– Совсем нехорошо, – поддакнул Берк. – Это может плохо кончиться.

– Хочешь, я открою тебе один маленький секрет? – спросил Ноубл. – Когда полицейские – я имею в виду, умные полицейские, вроде нас – задают вопрос, то уже знают ответ. Но все равно спрашивают, чтобы проверить, готов ли человек помогать им…

– …или пытается их поиметь, – закончил Берк.

– Ты ведь не пытаешься нас поиметь?

– Нет! Не пытаюсь… Я не понимаю, что происходит, – сказал Хорас.

– А тебе и не надо понимать, – сказал Берк. – Просто отвечай на вопросы.

– Впрочем, кое-что мы тебе расскажем. – Голос Ноубла смягчился, и он посмотрел на напарника. – Можно ведь?

Детектив Берк дернул плечом.

– Ну, разве что самую малость.

– Конечно. – Ноубл снова повернулся к Хорасу. – Нас интересуют разные связи. Последние несколько месяцев мы с детективом Берком провели в наблюдении. Знаешь, что это такое?

– Вы следите за кем-то?

– Верно. А конкретно – за человеком по имени Калеб Брейтуайт. Тебе знакомо это имя?

Хорас, зная, что полицейские внимательно следят за каждым его движением, помотал головой.

– Ладно, – продолжил Ноубл. – Мы следим за мистером Брейтуайтом и за людьми, с которыми он общается. Например, за твоим кузеном Аттикусом, дядей Монтроузом, папой.

– За папой? Но зачем…

– А поскольку мы очень дотошные, то ищем также людей, которые могут быть связаны с мистером Брейтуайтом, даже если их никогда не видели вместе. В эту категорию и попадает твоя мама. Это первое.

– Второе – то самое происшествие, – подхватил Берк.

– Перестрелка, – уточнил Ноубл. – Причем не простая, а с очень странными последствиями.

– Весьма странными. Трое убиты, двое пропали без вести, один покинул место происшествия. А вот эту вещь, – он ткнул пальцем в комикс, – мы нашли рядом с убитыми.

– Видишь ли, дело произошло в Висконсине, за пределами нашей юрисдикции, – пояснил Ноубл. – Однако местные следователи – друзья нашего начальника – готовы пойти навстречу и поделиться информацией. Они никак не могли понять, при чем тут этот комикс, поэтому в итоге передали его нам.

– Мы бы тоже долго ломали голову, – вставил Берк. – Но тут всплыли кое-какие связи…

– Орития Блу – весьма необычное имя, – сказал Ноубл.

– Мы узнали, что Орития – царица амазонок, но малоизвестная. Сегодня все знают лишь одну амазонку – Чудо-женщину, а значит, если речь заходит про царицу, то вспоминают только ее маму. Как там ее звали?

– Ипполита, – подсказал Берк.

– Точно, Ипполита. А единственная Ипполита, которую мы знаем, – это Ипполита Берри.

– Интересное совпадение, как думаешь?

– О, это еще не все, – поднял палец Ноубл. – Еще мы узнали, совершенно случайно, что в девичестве твою маму звали Ипполита Грин.

– Блу и Грин. – Берк усмехнулся. – И обе цветные.

– Также мы узнали, что твоя мама часто ездит по стране, и что в ночь на двадцать первое декабря, когда и случилось это происшествие в Висконсине, ее не было в городе. Мы едва ли заподозрили бы в ней поклонника комиксов, но, пообщавшись с твоей учительницей, миссис Фримэн…

– Вы и с миссис Фримэн говорили?

– Как я уже сказал, мы очень дотошные. Так вот, миссис Фримэн рассказала нам, что ты – довольно талантливый художник. И, думаю, ты понимаешь, какая картинка у нас сложилась, – подытожил Ноубл. – Вот, Хорас, сколько всего мы тебе рассказали. Теперь твоя очередь. Это ведь твое художество?

Отпираться смысла не было.

– Да, мистер.

– И ты дал его маме перед той поездкой?

Хорас кивнул.

– Ты знаешь, куда она ездила?

– В Миннеаполис.

– Значит, по пути могла проехать через Висконсин.

– Может быть.

– И что с ней там случилось?

– Не знаю, – ответил Хорас; детектив Берк вдруг наклонился ближе. – Правда не знаю!

– Что-то ты наверняка знаешь. Говори, – приказал Берк.

– Мама сказала… что потеряла его!

– Когда?

– Когда вернулась. На Рождество. Она спрашивала, не забирал ли я комикс из машины. Я сказал, что нет, тогда она решила, что он потерялся. Она была чем-то обеспокоена. – Хорас понял, что брякнул лишнее – Но она бы…

– Она бы что?..

– Она бы не сделала ничего плохого!

– Конечно, нет. Сама – нет, – кивнул Ноубл. – А если мистер Брейтуайт поручил ей…

– Я не знаю никакого мистера Брейтуайта! Не знаю…

– Спокойно, Хорас, спокойно. Мы тебе верим. Но видишь ли, в чем дело. Нам с детективом Берком нужны ответы. Мы, конечно, можем пойти к твоей маме и обо всем расспросить, но если она и в самом деле работает на мистера Брейтуайта, то начнет отпираться…

– И тогда нам придется прибегнуть к другим методам. Весьма неприятным, – сказал Берк.

– Увы, такова наша работа, – развел руками Ноубл. – Но вот мне подумалось: может, ты задашь ей эти вопросы? Как бы невзначай. Поинтересуешься, не нашелся ли комикс, узнаешь, что-нибудь про ту поездку в Миннеаполис.

– А когда узнаешь все, что сможешь, – добавил Берк, – попробуй упомянуть при ней имя Калеб Брейтуайт. Скажи, мол, случайно услышал от папы в каком-то разговоре. И посмотри, как она отреагирует.

– А после этого придешь к нам и все расскажешь, – закончил Ноубл. – Ну как, Хорас? Поможешь?

Он очень хотел сказать «нет». Мало того, что его заставляли шпионить за мамой, так он еще и понимал: это спектакль, и детективы уже все для себя решили. И если они задумали арестовать маму, им ничто не помешает, как бы Хорас ни ответил. Так что он мог спокойно отказаться, и пусть делают с ним, что хотят, зато совесть будет чиста. Но ему не хватало храбрости; одна только мысль перечить полицейским вызвала очередной предостерегающий спазм в легких.

– Я попробую… попробую поговорить с ней.

Детектив Ноубл погрустнел.

– Хорас-Хорас… Ты меня расстраиваешь.

– Мы же говорили тебе, что врать нехорошо, – сказал Берк.

– Я не вру! Я поговорю с мамой. Я все…

Затем он закашлялся. Посетитель с сигарой отошел от стойки и, окутанный едким сигарным запахом, двинулся к их столику.

– Ну что? – спросил он.

– Простите, капитан Ланкастер, – сказал Ноубл, – боюсь, Хорас не хочет сотрудничать с нами.

– Он думает, что может нас одурачить, – сказал Берк. – Пообещает помочь, мы его отпустим, а он побежит домой и расскажет все мамочке с папочкой.

– Хорошо, тогда поступим по-другому, – сказал капитан Ланкастер.

Он затянулся сигарой, ее кончик полыхнул. У Хораса задергался глаз.

– Поднимите его.

Хораса подхватили под руки, рывком подняли с дивана и перенесли через столик. Он отбрыкивался и пытался кричать, но в легких не хватало воздуха. А когда его поставили на пол, оказалось, что крики не помогут: официантка и все другие посетители куда-то испарились. Остались только Хорас, детективы, их капитан и пылающий кончик сигары.

Чтобы было труднее попасть, Хорас мотал головой из стороны в сторону, пока не поплохело, однако Ланкастер не собирался выжигать ему глаза. Правой рукой он вытащил сигару изо рта и смачно плюнул на левую ладонь. Потом снова вставил сигару в зубы, сложил ладони и начал быстро-быстро их растирать. Увидев, что от ладоней пошел дымок, Хорас даже прекратил дергаться.

– Подержите ему голову, – сказал капитан.

Хорас снова попытался вырваться, но детектив Берк вцепился пальцами ему в затылок. Капитан положил свои горячие, измазанные слюной ладони ему на волосы и начал втирать, как будто хотел выжать из него всю удачу до капли.

* * *

Ночью ему опять приснились головы.

Этот сон преследовал его с детства. Когда Хорасу было семь лет, дядя взял его с собой на склад в городке Гэри, штат Индиана – по сути, свалку списанного промышленного оборудования. Хозяева типографии отправили его туда за подержанным печатным станком.

Пока дядя Монтроуз занимался делами, Хорас ходил между полок с запчастями. Крупные детали были разложены на полках и на полу, а более мелкие хранились в деревянных ящиках. Сами ящики тоже были подержанные, и на некоторых даже остались этикетки. Разглядывая все это, Хорас придумал рассказ про продуктовый магазин для роботов, где продают салат из вентиляторных лопастей и груши в виде лампочек.

Под нижней полкой он заметил ящик с полустертой этикеткой «Негритянские головы из Джорджии». Ниже был нарисован мультяшный веснушчатый негритенок с большими передними зубами и в широкополой соломенной шляпе. Часть этикетки, где изображалось туловище, кто-то оторвал – видно, посчитав, что так забавнее.

Белый мужчина, рывшийся на том же стеллаже, увидел, что Хорас разглядывает ящик.

– Это арбузы, – подсказал мужчина. – Маленькие, прямо как твоя голова. Шкурка у них темная, и какой-то пушок у стебля, потому их называют «негритянскими головами». Еще у них семечки съедобные.

По дороге домой Хорас заснул в машине. Ему снилось, что он в овощном отделе крупного супермаркета и в зале стоит аккуратная пирамида из черных голов.

Сами по себе они не страшные. Не отрубленные, не оторванные – нет. Просто у них нет тел. А еще они живые и никакого дискомфорта вроде бы не испытывают. Некоторые спят, остальные зевают. Странно другое: покупателям нет до этого ровным счетом никакого дела. Они толкают тележки мимо, даже не оглядываясь, а если и смотрят, то с полным безразличием, как на обыкновенные арбузы. Хорасу хочется кричать, мол, смотрите, это же головы мальчиков, но он боится привлечь к себе внимание, как бы и с ним чего плохого не случилось.

Сон потом часто повторялся, особенно когда он о чем-то переживал. Иногда на горке появлялась и его собственная голова.

Сегодня голова Хораса была на месте, а из кучи на него глядели лица Невилла, Кертиса и Реджа, сына преподобного Оксбау.

Магазин уже закрылся. Посетители разошлись, свет почти везде выключен. Такого сна Хорас еще не видел. Он испуганно поглядывал в дальний конец магазина. Там, в темноте, что-то шевелилось и шуршало. Что бы это ни было, Хорас знал: лучше с этим не встречаться. Нужно бежать.

Однако, посмотрев в сторону выхода, он увидел, что дверей нет – только молочно-белые, будто затуманенные окна. Свет снаружи выхватывал два мужских силуэта – на парковке поджидали детективы Берк и Ноубл. Если он разобьет стекло, его тут же поймают.

Главное хорошенько разбежаться и не останавливаться, тогда они не успеют среагировать. Хорас уже приготовился стартовать, но зачем-то оглянулся на головы. Невилл, Кертис и Редж умоляюще смотрели на него. «Не уходи! Не бросай нас!» – словно говорили они.

А темное нечто все приближалась, цокая по проходу между стеллажами с фруктами. Хорас лихорадочно искал, во что бы сложить головы. На полке под прилавком с персиками он увидел плетеную корзинку. Захотел схватить, но она выскользнула. Он наклонился пониже, уперся щекой в прилавок и вслепую шарил рукой.

Лампы погасли совсем. Сверху что-то шевельнулось, и на плечо свалился перезрелый персик. Следом посыпалась вся куча, Хорас от отвращения закричал и стал отползать. Что-то надвигалось на него из темноты, и он прикрыл голову руками. Потом почувствовал, как ему на плечо что-то давит – на оба плеча. Чьи-то сильные руки сжали ему голову и начали откручивать. Голова, как спелый плод, легко отделилась от тела. Хорас закричал и проснулся.

* * *

Когда он вышел к завтраку, родители о чем-то ругались. Мама ни с того ни с сего решила поехать в Нью-Йорк к бабушке на выходные, а папа рассчитывал, что она подменит Виктора Франклина, который уехал в Филадельфию к сестре на свадьбу.

Обычно Хорас не вмешивался. Но раз мама собралась уехать из города в одиночку – а к этому все и шло, – нужно было предупредить, что ее ищет полиция.

Накануне он уже пытался все рассказать. Когда детективы отпустили его, он побежал прямиком домой. Макушка горела, как будто ладони капитана были вымазаны в какой-то кислоте, поэтому Хорас первым делом сунул голову под холодную воду. Жжение сошло, остался зуд, снять который не удавалось ни водой, ни мылом.

Жгло также горло и легкие. За вечер Хорас убедился, что при любой попытке рассказать маме или папе о встрече с полицейскими жжение усиливается. Всего два слова, и мальчика начинал душить кашель. Чем сильнее он хотел что-то рассказать, тем сильнее кашлял, как будто кот, подавившийся шерстью.

Хорас надеялся, что за ночь все пройдет. Вместо этого зуд перешел в новую стадию: теперь одной только мысли хватало, чтобы напал кашель.

– Почему именно я? Не понимаю. Что, Аттикуса нельзя попросить? – говорила мама.

– Аттикус сейчас в Мичигане, вернется только завтра утром. И, наверное, захочет выспаться.

Кхе.

– Ну, а Квинси?

– Квинси мне нужен в Дугласе. Потерпи до вторника. Виктор вернется, и поедешь к матери.

– На следующей неделе обещают плохую погоду. Если начнутся метели, я никуда не смогу поехать.

Кхе, кхе. Хорас потянулся за стаканом.

– Джордж, мне очень нужно куда-то уехать, развеяться. Ты знаешь, со мной такое бывает. В последнее время я чувствовала себя будто взаперти.

– Да, ты какая-то странная в последнее время, – сказал папа. – По-моему, ты что-то недого…

Хорас кашлянул так мощно, что забрызгал молоком яичницу и половину стола.

– Господи! – ахнула мама.

– Хорас, с тобой все хорошо? – спросил папа.

Нет, нехорошо. Но говорить об этом нельзя.

* * *

После уроков Хорас с еще тремя ребятами подрабатывал в бакалее Ролло Дэнверса: разносил заказы. Трудился он три, иногда четыре дня в неделю и зарабатывал чистыми по пять центов за доставку плюс чаевые. Обычно он старался прибежать пораньше, чтобы получить первый вечерний заказ, однако сегодня пропустил остальных вперед, а сам доделывал проект, который начал в школе.

Родители пришли к компромиссу: сегодня и завтра мама посидит в офисе на Гранд-бульваре, а потом поедет в Нью-Йорк. Папа тем временем подыщет кого-нибудь, кто сможет выйти в понедельник. Хорас все думал, как предупредить маму об опасности, не прибегая к словам, и придумал: нарисовать комикс. Оставить записку было бы проще, но Хорас привык к такой форме общения.

Полный выпуск он сделать не успевал, поэтому сосредоточился на одном развороте. На переднем плане по центру была Орития Блу: она летела по пустынному космосу, погруженная в свои мысли (он нарисовал облачко, но пока не придумал, что туда вписать). У нее на хвосте висели двое охотников за головами. Их лица Хорас прорисовал особенно тщательно.

Рисунок был завершен. Осталось вписать, что говорят охотники и о чем думает Орития. Хорас сидел в маленькой кладовке, подбирая нужные слова. Голова продолжала зудеть, мешая сосредоточиться.

– Хорас…

Он поднял голову, подумав, что его зовет мистер Ролло. Нет, тот стоял за прилавком и разговаривал по телефону. А больше в магазине никого не было. Показалось, наверное. Хорас вернулся к рисунку.

И снова поднял голову. На этот раз его отвлек не голос, а чей-то неприятный взгляд.

На высоком стеллаже у стены напротив лежали тряпки, щетки и разнообразные чистящие средства, в том числе банка с полиролью «Старая Каролина», которой Ролло протирал кассовый аппарат. На ней был нарисован негр-дворецкий, младший родственник Дяди Бена и Тети Джемимы[47]. Хорас называл его Кузен Отис. Что-то неприятное было в лице Отиса: за услужливой улыбкой будто скрывалось намерение украсть хозяйское серебро (так, по крайней мере, видел Хорас). Это лицо стало прототипом для Яго, андроида-убийцы из гостиницы, в которой останавливалась Орития Блу в девятом выпуске.

Сегодня взгляд Отиса был более осмысленным. Обычно он смотрел на чайник, но сейчас будто глядел на Хораса. И не переставал ухмыляться.

Отделаться от наваждения было невозможно. Отис прямо-таки пожирал Хораса взглядом.

Хорас развернул стул и пододвинул к стеллажу. Снова положил альбом на колени и попытался сосредоточиться.

Он только придумал, что написать, как на полке над ним что-то зашуршало. На альбом посыпалась пыль. По волосам поползли какие-то жучки. Зашуршало громче. Хорас поднял голову, прикрыв глаза рукой, и тут на него свалилась бутылка со средством для прочистки труб.

Он вскочил, уронив альбом с карандашом на пол, и прижался к стене. Канистра с Кузеном Отисом стояла там же, где и была. Разве что Отис улыбался чуть шире и насмешливее, мол, «Мальчик, ты чего?»

– Хорас! – окликнул Ролло. – Собирайся!

* * *

На морозе зуд в макушке сменился ледяным покалыванием, которое заставляло постоянно оглядываться. Хорас тащил корзинку с заказами, а улицы вокруг тонули в розоватых отсветах заходящего зимнего солнца. Его то и дело пугали самые разные вещи, да хоть детские качели: их удлиняющаяся тень напоминала тощего безголового великана.

Ролло отправил Хораса по четырем адресам. Последней была миссис Ванденхек, голландка девяносто двух лет, которая поселилась в Вашингтон-Парке, еще когда здесь жили исключительно белые. Одинокая, в отдельном домике, зажатом между кирпичными многоэтажками, почти все свое время она проводила на втором этаже. Когда ей звонили, старушка распахивала окно и молча разглядывала пришедшего, как будто близорукий страж замка, решающий, опускать подъемный мост или нет. Она никогда не рассчитывалась сразу и всегда держала посыльных на улице, вне зависимости от погоды. Приходилось ждать, пока она отнесет покупки и сходит за деньгами, далеко и надежно спрятанными (Хорасу представлялось подземное хранилище на глубине трех-четырех этажей, которое охраняли голландские тролли). И вот, когда тебя неизбежно посещали мысли о скоротечности юности, она приоткрывала дверь на цепочку и передавала нужную сумму плюс десять центов на чай.

Сегодня, почему-то опасаясь, что скоро стемнеет, Хорас решил нарушить заведенный порядок и предложил миссис Ванденхек занести покупки в дом. Она подозрительно сощурилась, как будто он хотел перерезать ей горло, а затем, ни слова не говоря, взяла корзинку и сделала все как обычно. Вернув пустую корзинку, она отправилась в свое хранилище, оставив Хораса дожидаться на морозе.

Теперь его тревога сосредоточилась на новом предмете: рождественской композиции во дворе. Обычно миссис Ванденхек устанавливала ее в конце ноября и убирала только к весне. В центре стояли ясли с малышом Иисусом, рассохшиеся от времени и сырости, а рядом – невысокая статуэтка Синтерклааса (голландского Санты) на белой лошади и в папской шапке. Между ними затесалась еще одна статуэтка, которую легко было принять за фигурку садового жокея в наряде эпохи Возрождения. Это был Черный Пит – чернокожий эльф, постоянный спутник Синтерклааса, известный тем, что порет хлыстом непослушных детей.

Хорас знал все это не от миссис Ванденхек, а от мистера Ролло. Тот воевал во Второй мировой и после окончания боевых действий путешествовал по Европе. В декабре 1945 года он посетил Амстердам и как-то утром увидел из окна, что на улицах полно людей с черными лицами.

– Они ехали, уцепившись за военные джипы, как будто в город вторглась армия из Минстрел-шоу[48], – рассказывал Ролло.

Черный Пит во дворе миссис Ванденхек был больше похож на настоящего негра, нежели на актера, а еще, как заметил вдруг Хорас, очень напоминал Кузена Отиса – по крайней мере, взглядом и ухмылкой. Пытаясь выбросить из головы это сходство, Хорас отошел в сторону и встал так, чтобы эльфа загородила лошадь.

Прошла минута. Хорас приплясывал, дышал на руки, чесал голову и молился, чтобы миссис Ванденхек поторопилась.

Тут он снова почувствовал на себе чей-то взгляд. Посмотрел на композицию и увидел, что Черный Пит вышел из-за лошади. Хорас попытался убедить себя, что это он сам сдвинулся, но Пит не просто переместился, а еще и развернулся. Прежде он смотрел на улицу, а теперь с ухмылкой уставился точно на Хораса.

Резкий автомобильный гудок заставил Хораса отвернуться – всего на секунду, – а когда он посмотрел снова, Черного Пита на месте не было.

Покалывание в макушке поползло по шее и на спину. Хорас сделал шаг, и что-то – чья-то крошечная нога? – зацепило его за лодыжку. Он покачнулся и с криком распластался на дорожке перед домом. Входная дверь открылась. На пороге, гневно сощурившись, стояла миссис Ванденхек. В кулаке она сжимала деньги за покупки и десять центов чаевых. Хорас был уверен, что сегодня их не получит.

А Черный Пит, как ни в чем не бывало, стоял подле Синтерклааса с самым невинным лицом. Только Хорас видел в его улыбке насмешку.

* * *

В субботу Кертис с Невиллом принесли в церковь дьявольскую куклу.

Церковь горы Сион когда-то была синагогой, но евреев отсюда выселили. Еще раньше здесь собиралась какая-то маргинальная группа белых протестантов. Купол у церкви отсутствовал, зато был чердак – на него вела узкая и крутая лестница за алтарем. Из-за очень низких потолков чердак долгое время использовали как кладовку, но недавно Редж Оксбау все-таки уговорил отца разрешить ему играть там с друзьями.

Чердак стал персональной вотчиной Реджа, а в качестве платы ему пришлось присматривать за младшей сестренкой по имени Май, которую все звали Жучком. Ей с подружками отгородили небольшой участок рядом с лестницей; остальная часть чердака безраздельно принадлежала Реджу и его приятелям.

Игр у них было много. Миссис Оксбау держала в подвале церкви благотворительную лавку, и если туда приносили игрушки, Редж с Жучком всегда могли что-нибудь себе оттуда взять. Так на чердаке скопилась внушительная коллекция подержанных настольных игр, и со временем ребята стали придумывать собственные, заимствуя фишки из повторяющихся наборов (например, «Монополии»).

Последний месяц они без конца играли в игру, которую назвали «Крииг», сокращенно от Das Kriegsspiel, то есть «Военная игра». Хорас нашел правила в коробке с книгами на иностранных языках в магазинчике Тербера Ленга. Написаны они были на немецком, но по картинкам вполне можно было понять, что игра посвящена Наполеоновским войнам, и в ней используются солдатики и кубики.

Хорас обратился за помощью к мистеру Ролло: тот, поскольку воевал в Европе, немного знал язык. Переведенные правила он принес Реджу. Приятель не проявил интереса, заявив, что не будет играть в Наполеона. Тогда вмешался Кертис: сказал, что никто не мешает оставить правила, придумав новую тему. Так боевая конница и флот Старого Света превратились в тотов и летунов с Барсума, европейские державы стали расами марсиан, и появился «Крииг». В первой партии красные марсиане под командованием Джона Картера защищали двойной город Гелиум от объединенных сил зеленых, желтых и черных марсиан. Битва была нечестная, однако всем сразу же понравилась, особенно Реджу, чьи зеленые марсиане наголову разгромили красные войска Невилла.

Когда Редж с Хорасом поднялись на чердак, Невилл и Кертис уже заканчивали приготовления к новому сражению. На кусках картона, которые служили поверхностью Марса, стояло объединенное войско из пластиковых солдатиков, игрушечных машинок, шахматных фигур, шашек и фишек из «Монополии» и «Лудо». Обычно они были разделены на разные армии, но сегодня выстроились против общего врага – жуткой чернокожей куклы, которую Хорас прежде не видел.

– Это еще что за… штука? – спросил Редж.

Жучок, сидевшая в углу и игравшая сама с собой в «Змеи и лестницы», мрачно объявила:

– Это Дьявол.

Кукла, расставив ноги, как статуя на постаменте, стояла на коробке (видимо, упаковке из-под нее), на которой было написано: «Полностью подвижная кукла – языческий шаман африканского племени пигмеев». Это был карлик полутора футов ростом, с огромной шарообразной головой и в юбке из листьев. Волосы заплетены во множество коротких косичек, в которые вставлены костяшки, а еще одна длинная кость торчит из носа. Глаза спрятаны под кустистыми бровями, а полные губы приоткрыты: между острых зубов высовывается ярко-красный язык. Обнаженные руки и грудь покрывают ритуальные шрамы. На шнурке вокруг шеи висит крошечный череп, еще один служит набалдашником палки. На поясе, как часы на цепочке, болтается засушенная голова.

Кукла была страшной до карикатурности, как клоун, с которым в темном переулке лучше не встречаться. Хорас сразу представил, каково было бы обнаружить такую куклу под кроватью или в шкафу. Совсем не смешно.

– Круто, да? – спросил Невилл. – Я вытащил ее из мусорного контейнера за комиссионкой рядом с домом. Не стоила мне ни цента.

– А сюда-то ты ее зачем припер? – спросил Редж. – Ты забыл, что это храм Божий?

– Так церковь-то внизу, а мы наверху!

– К тому же это вовсе не дьявол, – вставил Кертис. – Это робот!

– Кто-кто?

– Робот, – подхватил Невилл. – Построен безумным ученым Расом Тавасом, чтобы ввести в заблуждение зеленых марсиан. Он похож на огромное марсианское божество, но Тарс Таркас догадался, что это на самом деле машина, и вместе с Джоном Картером они собирают войско для битвы.

– За него дают триста пятьдесят очков, – продолжил Кертис. – Попробуй победи! У него много особого оружия…

– … расщепляющие лучи из глаз и топот смерти! – закончил Невилл.

– Ребята, вы о чем вообще? – спросил Редж.

– Это сценарий нового сражения, который мы придумали, – объяснил Кертис.

– Что? Не-не-не, мы не будем играть ни в какое новое сражение, тем более с дьявольской куклой. Мы будем играть в осаду Гелиума.

– Ну сколько можно? Уже тысячу раз играли.

– Так это круто!

– Тебе, может, и круто, а мне надоело, – сказал Невилл.

– Да, Реджи, – поддержал друга Кертис. – Давай попробуем новую. Тебе понравится, вот увидишь.

– Не-а, не буду. – Редж шагнул на поле боя и разметал собственным «топотом смерти» марсианскую пехоту. – Все, ставим сражение за Гелиум. А чертову куклу чтобы я тут не видел.

– Да я тебе!.. – заорал Невилл.

Началась потасовка, а Кертис пытался их разнять. Хорас тоже присоединился бы, но в эту минуту его отчего-то больше занимала дьявольская кукла.

Невилл случайно толкнул коробку, и кукла покачнулась, однако восстановила равновесие, вовремя согнув ноги в коленях. Пока мальчишки обменивались ругательствами, кукла повернула голову и гневно воззрилась в спину Невиллу, а потом воздела палку, как будто хотела наслать на него проклятие.

– Ребята, ребята, кукла двигается! – попытался сказать Хорас, но из горла вырвался только сиплый стон.

Кукла, впрочем, как-то услышала и теперь смотрела на него. В ее глазах мелькали искорки, будто заряжались расщепляющие лучи. Жжение в макушке стало сильнее обычного и распространилось в легкие.

Первым отчаянные хрипы услышал Кертис.

– Эй, что с тобой? – спросил он.

Хорас держался одной рукой за потолочную балку, другой тыкал перед собой, мол, смотрите, смотрите, смотрите на куклу…

Но никто не посмотрел, кроме, наверное, Жучка. Хорасу послышалось, что она взвизгнула.

А потом дьявольская кукла взмахнула своей палкой и сверкнула глазами. Вокруг Хораса все поплыло, и он упал на пол, погребая под собой марсианские армии.

* * *

Он очнулся на больничной койке. Было темно, светила только лампа на тумбочке. Сперва, увидев серый потолок над головой, Хорас испугался, что снова оказался в супермаркете, где торгуют головами. Он резко вскочил и часто задышал.

– Спокойно, спокойно, – послышался голос отца, сидевшего в кресле рядом. – Как ты себя чувствуешь?

– Непонятно. – Жгло легкие, но он все равно потер макушку, как будто главная причина засела там. – Почему я здесь?

– Ты вдруг начал задыхаться, – сказал папа. – Преподобный Оксбау решил не дожидаться «Скорой»: перенес тебя в машину и как можно быстрее поехал в отделение неотложной помощи.

Хорас кивнул. В памяти всплывали образы: мороз, машина, чьи-то озабоченные взгляды, затем игла в руке и маска на лице. А потом он вспомнил дьявольскую куклу.

– Хорас? – встревоженно спросил папа, глядя ему в лицо. – Хорас, что с тобой?

Джордж потянулся к звонку, чтобы вызвать санитарку.

– Ничего! – ответил Хорас. – Прости… я просто… все хорошо.

– Точно?

Хорас заставил себя кивнуть, потом спросил:

– А где мама?

– Уехала в Нью-Йорк.

– Уже? – Дыхание снова становилось чаще. – Я думал, она только вечером поедет.

– Она так и собиралась. Но сегодня мы обсудили еще раз, так ли нужно, чтобы офис на Гранд-бульваре работал в воскресенье… В общем, она уехала. А через час мне позвонил преподобный.

– Она взяла комикс, который я для нее нарисовал?

– Не знаю. Не видел, как она собиралась.

– Нам нужно домой. Вдруг она позвонит?

– Ну, полегче. – Джордж погладил сына по плечу. – Доктор говорит, что тебе надо задержаться здесь на ночь. На всякий случай.

– А если мама будет звонить?..

– Не будет. Ты же знаешь ее: она звонит, только если случилось что-то серьезное. А так позвонит завтра, узнать, как мы тут. Мы уже будем дома.

Кто-то пробежал мимо палаты. Хорас повернул голову на звук.

– Ты останешься со мной?

– Ну конечно… Ты себя точно хорошо чувствуешь?

– Да, – ответил Хорас, не сводя глаз с коридора. – Просто устал.

* * *

Наутро его выписали. После церкви в гости зашли Кертис с Невиллом, принесли открытку от семейства Оксбау, а также пакет имбирных печений, которые приготовила мама Реджа.

– Реджа наказали, поэтому он не пришел, – сообщил Кертис.

– За что? – спросил Хорас.

– Ударил Жучка и столкнул ее с лестницы, – сказал Невилл. – Ничего страшного, только слегка ушиблась, но преподобный Оксбау вышел из себя.

– Чего это он?

– Жучок разнесла чердак, – рассказал Кертис. – Мы с Невиллом посмотрели – да, неудивительно, что Реджи был вне себя. Там будто землетрясение произошло. Все-все игры на полу, фигурки поломаны. Она даже окно разбила.

– Жучок? Да ладно вам, – недоверчиво произнес Хорас.

– Вот и она говорит, что не делала. И подруги ее тоже. А кто тогда?

– С другой стороны, может, она и правда не во всем виновата, – добавил Невилл.

– Ты о чем?

– Дьявольская кукла пропала, – сказал Кертис. – Реджи утверждает, что Жучок ее стащила.

– На самом деле, я думаю, все было не так, – сказал Невилл. – Просто Реджи не хотелось играть в то сражение. Поэтому вчера, когда мы ушли, он выкинул куклу, а увидев, что натворила сестренка, решил свалить на нее и это.

Проболтали целый час. Потом Хорас взялся за чтение, периодически подходя к окну и выглядывая на улицу.

Вечером из Нью-Йорка позвонила мама. Доехала без происшествий. Да, взяла комикс, который нарисовал для нее Хорас, но еще не смотрела. Обязательно взглянет на обратном пути. Узнав, что случилось с сыном, очень перепугалась и обещала вернуться пораньше. С одной стороны, Хорас обрадовался, с другой, лучше бы она осталась у бабушки, там безопасно.

– Все в порядке, мама, не волнуйся, – сказал он.

Когда он положил трубку, не было еще даже восьми, тем не менее папа сказал, что пора идти в кровать: мальчик слаб, ему надо больше отдыхать. Хорас лег, но ему не спалось. Он лежал и смотрел в потолок, пока папа не ушел в свою комнату. Тогда он тихонько поднялся и пошел проверять, заперты ли входная дверь и дверь на кухне. Потом встал у окна в гостиной и долго-долго смотрел за улицей.

В конце концов Хорас заснул, но ему все снилось, как он ходит и проверяет окна и двери. Проснулся он уставшим. Папа, увидев это, разрешил не идти в школу. Однако Хорасу казалось, что ему полезнее провести день среди людей, чем одному дома.

– Хорошо, иди, только не перетрудись, – сказал папа. – После школы сразу домой, никаких доставок.

На перемене Хорас пытался поговорить с Реджем про дьявольскую куклу. Похоже, Невилл с Кертисом уже приставали к нему с расспросами, и приятель был не в настроении.

– Да отстаньте вы от меня! Это не я, это Жучок! – крикнул он.

Вечером у папы было запланировано заседание в масонской ложе.

– Я вообще-то думал пропустить, но Монтроузу надо о чем-то со мной поговорить, – сказал он. – Мы можем задержаться. Пока меня не будет, с тобой посидит Руби. И не спорь. Знаю, ты думаешь, что уже большой и нянька тебе не нужна, просто я не хочу, чтобы ты оставался дома один.

Хорас и не думал спорить.

Руби подошла к семи. Хорас был рад ей, и не только потому, что боялся сидеть дома в одиночку. Руби ему нравилась. Из старших, если не считать родителей, лишь она воспринимала его потуги в рисовании всерьез: не смеялась, мол, это все глупости, хотя и не хвалила зазря.

– Да, зарабатывать комиксами не просто, и у тебя может ничего не получиться, – говорила она. – Но если это то, чего ты действительно хочешь от жизни, не позволяй никому тебя разубеждать.

Они сидели на кухне, пили шоколад и играли в «Скрэббл»[49]. Хорас почему-то никак не мог сосредоточиться. Он то проверял, закрыта ли входная дверь, то ходил к окну в гостиной. На третий раз он пропал так надолго, что Руби пришлось его окликнуть, не случилось ли чего.

Хорас вернулся на кухню и заставил себя высидеть спокойно целых десять минут. Потом ему показалось, что кто-то ходит по пожарной лестнице. Он встал, открыл дверь и высунул голову. Никого. В переулке тоже. Наверное.

– Да что с тобой такое? – спросила Руби, когда он опять сел за стол.

Хорас поднял глаза.

– Может, расскажешь?

Хорас вдохнул, выдохнул. Мотнул головой.

Потом посмотрел на доставшиеся ему фишки:

И, Е, Л, О, П, Ц, Я

Он переставил буквы, и получилось:

П-О-Л-И-Ц-Е-Я

Он вдохнул, выдохнул. Руби все еще смотрела на него, и он, не задумываясь, выпалил:

– Можно рассказать тебе секрет?

К концу слова «секрет» подкатил спазм.

– Конечно, рассказывай. Рассказывай все, что хочешь.

Полминуты он ничего не делал, только восстанавливал дыхание. Спазм немного отступил, но не целиком, и Хорас знал, что если начнет говорить, то случится приступ.

Поэтому, не произнеся ни слова, он развернул свои буквы к Руби.

– Поли… Полиция? Это твой секрет?

Хорас вдохнул, выдохнул. Кивнул.

– Ты боишься, что нас подслушивают? – спросила Руби вполголоса.

Хорас мотнул головой.

– Но вслух сказать не можешь.

Хорас кивнул.

– Так, хорошо…

Руби вывалила свои фишки на доску, потом высыпала оставшиеся из мешочка и придвинула всю кучу к Хорасу.

– Тогда составляй.

* * *

Дальше все пошло как по маслу. Хорас составлял слова: «ДЕТЕКТИВЫ», «ДОПРОСИЛИ МЕНЯ», «ПРО МАМУ», «ПОЕЗДКА», «НА РОЖДЕСТВО», потом «ВИСКОНСИН» и еще какие-то фразы. Когда всплыла фамилия «БРЕЙТУАТ» (в наборе была только одна буква «й»), перешли к угадайке. Руби, которая слыла мастером в этой игре, будто сразу знала, о чем спрашивать. Хорас даже устал кивать. Мотнул головой лишь пару раз, составил еще несколько слов, и большая часть секрета была высказана. Он почувствовал, что приступ сходит на нет, и даже смог говорить. Он быстро дорассказал остальное: о том, как капитан Ланкастер втер ему в голову слюну, и что случилось дальше. Когда дошло до Кузена Отиса, Черного Пита и особенно дьявольской куклы, Хорас подумал: Руби не поверит. Поэтому лишь пояснил, что стал часто задыхаться и что его преследуют всякие «галлюцинации» и «странные кошмары».

– Ты мне веришь?

– Конечно, верю, – сказала Руби.

У Хораса словно гора свалилась с плеч.

– Что мне делать? Я очень хочу спасти маму, но даже не понимаю, что происходит.

– Ничего не делай. Я знаю, к кому обратиться.

– Правда? К кому?

Руби покачала головой.

– Пока что это все между нами, договорились? Когда Ипполита возвращается из Нью-Йорка?

– Она еще не решила. Может быть, завтра вечером.

– Ну и отлично, за нее не переживай, – сказала Руби. – Сиди дома и не высовывайся. Когда придет Джордж, я уйду и свяжусь… со своим другом. Постараюсь сегодня же, в крайнем случае, завтра.

– И он поможет?

– Пусть только попробует не помочь. В общем, будь осторожен завтра по дороге в школу, а после…

– После я работаю. Обещал Ролло, что завтра выйду.

– Хорошо, тогда поступим так: пойдешь к Ролло, там и встретимся. Хорас, умоляю тебя: будешь на улице – внимательно смотри по сторонам. Если увидишь кого-то из тех детективов или капитана Ланкастера, разворачивайся и беги в другую сторону. Ничего не бойся, просто беги. После со всем разберемся. Договорились?

– Договорились. – На глазах вдруг выступили слезы. – Руби, спасибо тебе, спасибо большое. Мне было так страшно, я даже не знал, что…

Тяжелый удар, будто кто-то прыгнул на пожарную лестницу, на этот раз услышали оба. Руби прижала палец к губам и указала на выключатель за спиной Хораса. Мальчик встал и выключил свет. Руби крадучись подошла к раковине и выглянула между прутьями решетки от грабителей.

– Что там? – прошептал Хорас, Руби отмахнулась.

Она взяла нож с сушки и подошла к двери, жестом приказав Хорасу отойти в глубь коридора. Она открыла дверь и вышла. Хорас закрыл лицо руками. Через мгновение Руби вернулась.

– Никого там нет. Пусто.

* * *

В половине седьмого Руби так и не появилась.

Последний заказ Хорас отнес двадцать минут назад. Возвращаясь в магазин, он заметил, как между машинами промелькнуло что-то маленькое и черное, вроде кошки или жирной крысы. Теперь он вглядывался в темноту под разбитым фонарем через дорогу.

– Ну что, так и будешь тут торчать? – недовольно спросил Ролло, отрываясь от книжки Зейна Грея[50].

– Простите. Мистер Ролло, можно я позвоню?

– Только по городу.

Хорас набрал номер, который ему дала Руби. Никто не подходил. Затем позвонил домой; там тоже не ответили. Он попробовал дозвониться до турагентства, но попал на службу приема сообщений.

– Ничего, извините, – сказал он оператору.

Папа упоминал, что после работы у него кое-какие дела. Тогда Хорас не придал этому значения: он-то думал, что с ним будет Руби. Теперь же стоило представить, как он один поднимается по темной лестнице домой, и фантазия разыгралась вовсю.

Вдруг зазвонил телефон. Хорас подскочил.

Ролло покосился на мальчика и снял трубку.

– «Бакалея Дэнверса», Ролло у аппарата. – Ему что-то ответили, и он потянулся к блокноту. – Да, доставляем. – Записал адрес. – Это дом или квартира?.. Так… Все? Что-то еще?.. Да, конечно… На чье имя будет заказ?.. Алло?..

Ролло, нахмурившись, посмотрел на трубку, потом пожал плечами и повесил ее.

Он вырвал свежеисписанную квитанцию и потянулся за пачкой «Честерфилда». Положил бумагу и сигареты на прилавок.

– Доставишь на Саут-парк-вэй. Оттуда можешь сразу пойти домой. Деньги занесешь завтра.

Хорас посмотрел на пачку сигарет, затем вспомнил про перегоревший фонарь на улице.

– Мистер Ролло, а может…

– А может, что? – строго спросил Ролло.

Хорас поднял руку к голове, почесал.

– Ничего, – сказал он.

* * *

Спустя пятнадцать минут он остановился под фонарем свериться с адресом на квитанции. Слева через дорогу тянулся обширный парк имени Вашингтона, давший название району. Из-за деревьев проглядывали редкие фонари, но в основном там было темно: такое впечатление, что стоишь на берегу огромного черного озера.

Но не темный парк беспокоил Хораса. Убирая бумажку в карман, он снова оглянулся на тротуар, внимательно разглядывая бордюр у припаркованных автомобилей.

Как и десять раз до этого, ничего там не было.

Хорас шел дальше, бегло рассматривая номера на узеньких таунхаусах. Нужный дом нашелся в конце квартала. Номер был нарисован краской на фанерном щите, который загораживал входную дверь. На том же щите висело уведомление о сносе. Может, Ролло не так расслышал или записал? Однако покалывание в макушке указывало обратное.

С тихим хлопком лопнул фонарь, под которым совсем недавно стоял Хорас. Мальчик повернулся на звук, машинально глядя на бордюр. Опять ничего. Зачесалась голова, на мгновение в глазах поплыло, а когда прояснилось, в темноте заалел чей-то глаз.

Нет, не глаз – огонек сигары. Под фонарем стоял капитан Ланкастер; его суровое лицо окутывал дым, подсвеченный красным.

«Разворачивайся и беги», – вспомнил Хорас наставление Руби. Он повернулся, и тут же фонарь на другом углу погас, а из темноты возник детектив Ноубл.

– Хорас…

Он дернул голову вправо. Перед крыльцом заброшенного дома материализовался детектив Берк, до него можно было дотянуться рукой. Как и Ланкастер, он больше напоминал манекен, на губах которого застыла ухмылка, как у Кузена Отиса. На белом лице это выражение казалось особенно жутким.

Хорас начал отступать в единственном свободном направлении. Пятясь, вышел на проезжую часть, и его ослепило фарами. Водитель заметил мальчика и, не сбавляя скорости, ударил по клаксону. Хорас отскочил на тротуар. Машина пронеслась мимо, задела портфель, и тот, захлестнувшись вокруг шеи, ударил Хораса по лицу. Пошатываясь, он вбежал в парк.

Оказавшись за деревьями, оглянулся. Капитан с детективами сгинули, и на темной улице вроде никто не двигался. Однако что-то определенно там было. И подбиралось – все ближе и ближе.

Хорас помчался глубже в парк, ориентируясь по фонарю, который светил где-то впереди. Пока бежал, выдохся и вспотел. Он кинул портфель на снег и прижался к столбу. Фонарь заливал холодным белым светом заиндевевшую детскую площадку. Хорас расстегнул куртку, вдохнул, выдохнул. Какое-то время он не слышал ничего, кроме своего тяжелого дыхания.

С металлическим скрипом зашевелились качели, будто на них сидел кто-то невидимый или поднялся ветер. Стряхивая с себя снег и лед, закрутилась карусель – сначала медленно, потом все быстрее.

Что-то тяжело запрыгнуло на карусель. Перед Хорасом, ухватившись за поручень, вращалась дьявольская кукла. Спрыгнула и пошла к нему. Отступая, мальчик споткнулся, упал на спину и на мгновение встретился глазами с карликом-шаманом. Тот решительно наступал. Хорас перекатился, отпихнул портфель, вскочил и побежал.

Мимо детской площадки шла тропинка, упиравшаяся в бетонный домик с табличкой «Туалет». Хорас помчался туда, забежал внутрь, закрыл дверь и подпер ее собой, отчаянно ища какое-нибудь оружие или путь к бегству.

Не нашлось ни того, ни другого. Туалет представлял собой каменный мешок без окон. В нем помещались только раковина, писсуар и туалетная кабинка. Над зеркалом висела одинокая тусклая лампочка.

Что-то мощно толкнуло его в спину, затем еще и еще. Дверь прогибалась под напором, но Хорас, упершись ногами и руками, выстоял. На мгновение все стихло.

Затем послышалось поскребывание. Очень тихое, как ногтем по школьной доске. Хорас сжал зубы и зажмурился. Не пущу!

Поскребывание прекратилось. Хорас открыл глаза.

В туалетной кабинке кто-то был. Под перегородкой виднелась пара ботинок и обтрепанные штанины.

– Эй, паренек, хочешь заработать? – послышался хрипловатый шепот.

Дверца со скрипом открылась, и из кабинки вышел мужчина с костями. Щетина переросла в плешивую бороденку, покрытую грязной коркой. Волосы и одежда тоже были чем-то испачканы, а еще от него жутко воняло, как будто он попал сюда через канализацию. Кожа у него была красная, потрескавшаяся и в язвах. Он протянул к Хорасу больную руку.

– Дай я потру тебе голову. На удачу.

– Тебя нет! – просипел Хорас и отскочил.

Однако мужчина, шатаясь, шагнул вперед. Хорас в ужасе попытался выйти в дверь, но забыл, что она открывается внутрь. Пальцы уже почти коснулись его волос, когда он, распахнув дверь, выскочил на улицу.

Сразу за дверью он запутался в ногах и плюхнулся на живот. Подбородком больно ударился о лед, в глазах заплясали искры. Снег, соприкоснувшись с мокрой от пота рубашкой, мгновенно выкачал из тела все тепло. Но двигаться Хорас не мог не из-за холода, – прямо перед ним стояла дьявольская кукла.

В слепящем белом свете ее кожа казалась бледно-серой, а шрамы – рельефными; костяшки в волосах блестели. Глаза тускло горели красным; и, приковав взгляд Хораса к себе, кукла начала раскачиваться в гипнотическом шаманском танце.

«Поднимайся! – уговаривал себя Хорас. – Это всего лишь дурацкая кукла, ты великан по сравнению с ней… Ну же, вставай! Вставай и раздави ее!»

Пошевелиться не получалось. Сейчас шаман остановит ему сердце. Или будет держать его в оцепенении, пока мороз не доделает все сам.

Кукла перехватила палку на манер копья. Заостренный кончик метил Хорасу в лицо. Он представил, как маленький Пират Джо сидит в разбитой машине, полуслепой, рядом умирает его мама, а помощи не предвидится. И хотя отчаяние сковало Хораса похлеще мороза, где-то внутри зажглась искра гнева. Она быстро растопила страх, и оцепенение немного спало. Правой рукой Хорас нащупал обломок кирпича.

Дьявольская кукла, приплясывая, норовила выколоть Хорасу глаза, когда он со всего размаху ударил по ней кирпичом. Кукла отлетела в сторону, и гипноз рассеялся. Хорас вскочил, сжимая кирпич и готовый продолжать драку. Однако кукла проворно поднялась, посмотрела на него… и зашипела!

Искорка быстро потухла, отвага улетучилась, как дым. Хорас опять побежал по парковой дорожке, а Дьявол висел у него на хвосте. Каждый новый вдох давался все труднее; мальчик знал, чем это закончится, но остановиться не мог.

Дорожка резко изогнулась, и на пути возникла еще одна фигура: полицейский. Не капитан или один из детективов, а просто патрульный на дежурстве. Он всматривался в бегущего на него Хораса.

– Эй, приятель! – окликнул патрульный. – Куда спешишь?

«Его нет, это мне кажется», – подумал Хорас и не стал останавливаться.

Тогда полицейский поставил ему подножку, и Хорас упал на землю.

– Где пожар, я спрашиваю? Откуда ты бежишь? Что ты натворил?

Хорас, с трудом дыша, перевернулся на бок и увидел на повороте в круге света дьявольскую куклу. Он попытался поднять руку и указать на нее, но патрульный рывком поднял его на ноги и прижал к дереву.

– Откуда ты бежишь? – строго спросил он.

Хорас не мог выдавить из себя ни слова, только вяло шевелил рукой – мол, посмотрите, посмотрите, ну посмотрите же…

Кукла наклонила голову набок, и патрульный повторил это движение. Кукла потянулась к сморщенной голове, которая болталась у нее на поясе, – полицейский раскрыл кобуру, достал револьвер и взвел курок.

– В последний раз спрашиваю: что ты натворил?

Хорас только бессильно открывал и закрывал рот.

Мир сузился до отверстия в дуле револьвера.

Пространство вдруг как-то искривилось. Полицейского будто дернули за невидимый трос, приделанный к спине: он подлетел и откатился к противоположному тротуару. Хорас сполз на землю. Дышать он по-прежнему не мог. Перед глазами сгущалась какая-то непроглядная, почти осязаемая тьма. Вот что, наверное, чувствуют те, кого подстрелили…

Чья-то теплая рука коснулась его груди, и легкие раскрылись. Хорас дернулся, хрипло вдыхая морозный воздух. Рядом с ним сидел молодой белый человек в костюме.

– Спокойно, – сказал он. – Спокойно, все хорошо. Извини, что пришлось помучиться – нужно было выманить эту штуку на открытое пространство. – Он нащупал в кармане у Хораса пачку сигарет. – Спасибо, что принес. Потом отдашь.

Молодой человек поднялся и пошел навстречу дьявольской кукле, а Хорас остался лежать под деревом, жадно глотая живительный кислород. Кукла уже была в каком-то десятке шагов. Она грозно замахала палкой, но молодой человек не испугался, ему было интересно и даже смешно. Он схватил куклу за косички и поднял над землей. Та забавно дрыгала ногами.

– Восхитительно, – сказал Калеб Брейтуайт и, схватив дьявольскую куклу обеими руками, открутил ей голову.

* * *

Хораса посетило ощущение дежавю: его держат, а белый мужчина трет ему голову. Сейчас он хотя бы находился в более приятной обстановке: дома, на кухне. Рядом сидит папа, а мама стоит у раковины, скрестив руки на груди.

Калеб Брейтуайт закончил осмотр и сел на стул.

– Да, это определенно метка. Удивительно талантливое исполнение, надо сказать.

Маме не было дела ни до какого исполнения.

– Кто-то оставил метку на голове моего сына?!

Брейтуайт кивнул.

– В натурфилософии есть раздел, посвященный оживлению неодушевленных объектов: кукол, статуй, иногда трупов. Это не моя область, но я знаю, что ею глубоко интересовался Хайрам Уинтроп. Похоже, Ланкастер пошел по его стопам. Признаться, такого я от него не ожидал.

– Все равно не понимаю, – покачал головой папа. – При чем здесь метка?

– Метка – своего рода катализатор. Можно сказать, что-то вроде самонастраивающегося проклятия. Оно выбирает объект для оживления, опираясь на чувства и эмоции жертвы. В первую очередь, на страх, – объяснил Брейтуайт.

– А потом объект убивает жертву? – спросил Хорас.

– Цель такая, да. Повезло, что метку нанесли слюной. Метки, оставленные кровью, гораздо мощнее, и от них почти невозможно избавиться. – Брейтуайт достал из сумки серебристый флакон, снял крышку и намочил платок. По кухне распространился резкий запах уксуса. – Потерпи, будет щипать.

Он положил платок на голову Хорасу и начал втирать. Действительно щипало, и больно, но он все равно сразу почувствовал себя лучше. Впервые за последние несколько дней удалось спокойно вздохнуть.

– Но почему Хорас? Что он сделал Ланкастеру? – допытывался папа.

– Очевидно, это послание лично мне, – ответил Брейтуайт. – Ланкастер думает, что я хочу его предать. По удивительному совпадению, происшествие, которое заставило его так думать, никак не связано со мной. – Он посмотрел на Ипполиту. – В ночь зимнего солнцестояния ваша жена проникла на территорию, которую контролирует ложа Ордена Изначального рассвета в Висконсине. И Ланкастер, видимо, заключил, что она сделала это по моему приказу.

Джордж посмотрел на жену.

– Ипполита? О чем это он? Как ты туда попала?

– Вот только не смотри на меня так, Джордж Берри! – огрызнулась мама. – Сколько вы уже знакомы с мистером Брейтуайтом? И почему я узнаю об этом только сейчас?

Джордж открыл было рот, но не нашелся, что возразить.

– После поговорим.

– Да уж, поговорим, – кивнула Ипполита.

– Ланкастер считает, что раскусил меня. Не сумев заставить вашего мальчика шпионить на него, он решил убить его. Отчасти, чтобы наказать вашу жену за то, что связалась со мной, но больше для того, чтобы мне пригрозить. И это очень хорошо.

– Почему? – спросил Джордж.

– Если бы Ланкастер испугался, он бы попытался убить меня, а не вашего сына. А раз он решил поиграть, значит, уверен, что я в его власти. – Брейтуайт хищно улыбнулся. – В общем, он делает ту же ошибку, что и Хайрам Уинтроп в отношении моего отца. Ошибку неверной оценки.

– И что дальше? Ты его убьешь?

– Не я один. Мы все.

Каинова печать

11…и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей;

12…когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле.

Книга Бытия, глава четвертая

Собрание назначили в масонской ложе поздним вечером. На улице начиналась небольшая вьюга. Первыми приехали Берри: Джордж с Ипполитой и Хорасом. Родители были неразговорчивы, а вот Хорас не мог сдержать восторгов, что его взяли на тайную встречу. Он жадно рассматривал два соломоновых столба, алтарь и разложенные на нем бок о бок Библию с Кораном, а также уменьшенную копию гробницы Тутанхамона, пылящуюся в углу.

– Это что, для какой-то игры? – спросил Хорас.

Папа не ответил, а мама сказала только:

– Помни, о чем я тебя предупреждала.

Следующими пришли Пират Джо и Абдалла, за ними Мортимер Дюпре. Через несколько минут явились Монтроуз и Аттикус с Летишей. Последним прибыл Квинси Браун, привратник ложи. Вооружившись мечом, он занял пост снаружи у входа в комнату. Меч был церемониальным, однако Квинси в молодости возглавлял сборную саблистов в университете Уэйна, поэтому в его руках он превращался в грозное оружие. Впрочем, на всякий случай, Квинси также прихватил сегодня пистолет.

Все расселись друг напротив друга под соломоновыми столбами, как колдуны, готовящие ритуал с непредсказуемым исходом.

Открыл собрание Монтроуз. Он рассказал, как тем летом в июне с ним связался Калеб Брейтуайт, заманил в Арпхем и посадил на цепь в подвале. Повествование продолжил Аттикус и описал свою поездку в Арпхем с Джорджем и Летишей, а также чем все закончилось.

После того как Сэмюэл Брейтуайт со своими сынами адамовыми в очередной раз обратился в пепел, слово взяла Летиша. С трудно скрываемой гордостью она поведала, как заполучила во владение дом с привидением. Конец рассказа омрачило замечание Аттикуса о том, кому дом Уинтропов принадлежит на самом деле. Летиша сама узнала правду только накануне и все еще дулась на Аттикуса, что он не рассказал ей об этом раньше.

Впрочем, не ее одну держали в неведении. Ипполита была вне себя, когда Джордж кратко пересказывал поход команды масонов в музей на поиски «Книги имен». Впрочем, она тут же взяла реванш, поведав свою историю, которую, кроме Джорджа, еще никто не слышал. Джордж благоразумно держал комментарии при себе, поэтому спрашивал Монтроуз:

– Ты пошла туда одна посреди ночи?!

А Хорас восхищенно прошептал:

– Другая планета? Взаправду?

Хоть Ипполита и не желала нарушать обет молчания, данный Иде, она рассказала обо всем в подробностях, ведь именно за этим они здесь и собрались. Нужно было обобщить имеющиеся сведения: каждая мелочь могла оказаться важной. Как ни странно, в конце слушателей обеспокоило не то, что пожилая женщина заперта на другом краю Вселенной, а что Ипполита, уезжая, оставила после себя пятерых мертвых белых.

– Господи, – произнес Мортимер Дюпре.

– Это точно, – сказал Джордж. – Теперь понятно, почему Ланкастер так за нас взялся. Он ведь считает, что за всем этим стоит Брейтуайт.

– Причем не без оснований, – кивнул Монтроуз. – Брейтуайт действительно строит козни у него за спиной…

И он поделился с собравшимися поездкой в дом Нэрроу. Ипполита с горечью восприняла новость о гибели Перл и Генри-младшего.

– Бедные дети, – сказала она. – Бедная Ида.

Подошла очередь Хораса. Он поведал, как его прокляли, преследовали и почти убили. Рассказ больше походил на приключенческую повесть, чем на ужастик. Только взрослые почему-то смотрели мрачно.

Подытожил все Джордж, поведав, как Брейтуайт стер метку Ланкастера с его сына и что сказал потом.

– Итак, вот как обстоят дела на данный момент, – заключил он. – Брейтуайт выходит на тропу войны и просит нашей помощи.

– Не просит, а ждет, – поправил брата Монтроуз. – Брейтуайт считает, что мы его собственность.

– Это точно, – подтвердил Аттикус. – И даже если он одолеет Ланкастера, ничего не кончится. Да, он обещает оставить нас в покое, но…

– Он уже рассказал, в чем состоит его план? – спросил Абдалла.

– Пока нет, – ответил Джордж. – Но пообещал прислать кого-то, кто объяснит нам диспозицию. – Он взглянул на часы. – Вот-вот должны прийти.

Действительно, через минуту кто-то постучал в дверь. Джордж подошел и открыл. Квинси что-то ему прошептал.

– Кто-кто? – переспросил Джордж, пропуская внутрь доверенное лицо Брейтуайта.

– Руби?! – воскликнула Летиша.

* * *

Выслушали еще один рассказ, на этот раз от Руби. Она поведала, как вылетела с работы и как в новогоднюю ночь якобы случайно познакомилась с Калебом Брейтуайтом.

– Выходит, вместо того, чтобы идти ко мне на вечеринку, ты шаталась с ним по клубам? – спросила Летиша.

Руби показала сестрице язык.

– А ты уже похвасталась, как «Господь» сделал тебя хозяйкой дома Уинтропов?

Дальнейший рассказ о событиях той ночи был значительно сокращен и отцензурирован. Потанцевали, немного выпили и все. Закончилось тем, что Брейтуайт предложил Руби работать на него. Никаких эликсиров.

– Он сказал, что работает на правительство, и его послали в Чикаго с секретной миссией. Сказал, ему нужен кто-то, кто будет присматривать за конспиративной квартирой и при этом готов хранить молчание. – Руби пожала плечами. – Вариантов у меня все равно не было, да и деньги он посулил хорошие.

Саму службу у Брейтуайта, где можно было обойтись без упоминания о Хиллари, она описала предельно точно. Даже пересказала ряд поручений, которые ей давал Калеб, правда, в этой версии Руби позиционировала их как «труд на благо родины», об истинном назначении которого можно только догадываться.

– Он поручал мне шпионить за разными людьми. Они походили на гангстеров, поэтому я сделала вывод, что он из ФБР.

Впрочем, когда Брейтуайт начал задавать вопросы про Летишу, Руби стала что-то подозревать. И вот несколько дней назад, когда Брейтуайта не было, она заметила, что дверь в подвал не заперта…

Описывая мастерскую Брейтуайта, Руби умолчала о стеклянном гробе и заменила его некими трудноописуемыми приборами, которые больше сочетались с дьяволопоклонничеством, нежели с правительственной службой.

– А еще там лежали папки. На одной было имя «Аттикус», а в другой – подшивка всех сведений о доме Уинтропов. Я только открыла ее, как неожиданно вернулся Брейтуайт и поймал меня с поличным. Я до смерти перепугалась, но он сказал, что вскоре ему потребуется моя помощь в особом деле, поэтому будет лучше, если я все узнаю… В общем, он усадил меня и рассказал свою историю – настоящую историю. Хотя звучало невероятно – как в комиксах, которые рисует Хорас, он сумел меня убедить. – Она оглядела собравшихся. – Вас, думаю, убеждать не надо.

– И? Ты знаешь, что он задумал? – спросил Джордж. – Что ему нужно от нас?

– Да. Как раз сейчас он созванивается с капитаном Ланкастером и договаривается пойти на мировую. В Форест-Глене есть загородный клуб, который принадлежит ложе Ланкастера, и Брейтуайт хочет назначить встречу там завтра ночью. С собой он повезет Аттикуса.

– Зачем? – спросил тот.

– Не ясно разве? – сказал Монтроуз. – Ты для них как переходящий приз.

– Да, что-то в этом духе. – Руби посмотрела на Аттикуса. – Не бойся, отдавать он тебя не собирается. Это уловка, чтобы усыпить бдительность Ланкастера… И вот тут вступают остальные. – Она открыла сумочку и кивнула в сторону алтаря. – Можно?

Джордж с Абдаллой убрали священные книги. Руби разложила на алтаре карту, где был подробно изображен ланкастерский клуб с прилегающей территорией. Следующие десять минут она излагала план Брейтуайта.

– Все рассчитано буквально по минутам – отметил Пират Джо, когда Руби закончила.

– Да, и если хоть что-то пойдет не так, нам крышка, – сказал Мортимер.

– Нам крышка в любом случае, – произнес Абдалла. – Даже если все сработает, мы лишь откроем Брейтуайту дорогу к абсолютной власти.

– Я думаю, что все сработает, – сказала Руби. – Конечно, я знаю мистера Брейтуайта не так долго, как вы, однако успела понять, что он умеет добиваться поставленных целей. И что цели его совсем не благие. Да, для белого человека он довольно приятен, но все равно он…

– Воплощение зла, – подсказал Монтроуз.

– Точно. – Руби ткнула в карту. – Так что вы правы, мало осуществить план. Нужно придумать, как заодно избавиться и от Брейтуайта.

– С этим, думаю, никто не спорит. Вот только как? – сказал Джордж. – Все упирается в его чертову неприкосновенность. Эх, был бы способ как-то ее обойти…

– Этого я не знаю, – сказала Руби. – Зато знаю, в чем она заключена.

И она рассказала про метку на Брейтуайте.

Летиша подозрительно сощурилась.

– Татуировка, говоришь? На груди? И как это, позволь спросить, ты про нее узнала?

– Я все-таки прислуга, а не крутая домовладелица, – огрызнулась Руби. – Думаешь, он станет в моем присутствии набрасывать рубашку? Я заметила эту татуировку только однажды, и то мельком, пока он брился. Он сказал, что это его оберегающая «каинова печать». Шутка, подумала я тогда, а потом узнала, что он колдун…

– Татуировка красная? Как будто кровью? – спросил Аттикус.

– Ага.

Аттикус посмотрел на Джорджа.

– Что там вам говорил Брейтуайт? Метки, оставленные кровью, гораздо мощнее…

– … и от них почти невозможно избавиться.

– Почти, – сказала Ипполита. – Значит, все-таки можно.

– Допустим, – кивнул Джордж. – Однако мы по-прежнему не знаем, как это сделать.

– Да, не знаем, – подтвердил Монтроуз, и вдруг его осенило. – Кажется, я догадываюсь, у кого спросить.

* * *

Снегопад все усиливался. На улице перед домом Уинтропов было тихо и безлюдно.

Зато внутри царила суета. Мистер Фокс разговаривал в атриуме по телефону, перекрикивая плохую связь и дочку, которая прыгала через скакалку в паре шагов от него. Чарли Бойд привел друзей, и в столовой шла оживленная партия в карты. Миссис Уилкинс, разбуженная не шумом, а мыслями об умершем супруге, сомнамбулически бродила по галерее, пытаясь его найти.

– Миссис Уилкинс? Что с вами? – окликнула ее Летиша.

– Джеффри? Ты дома? – отозвалась та и посмотрела подслеповатыми глазами на Монтроуза.

– Это мистер Тернер, – ответила Летиша и шепнула Монтроузу с Аттикусом: – Подождите здесь. С ней в последнее время такое бывает по ночам…

Она пошла к лестнице.

– Ну что, пап, где ты планируешь это провернуть? – спросил Аттикус. – В подвале?

– Не мне решать, – ответил отец, глядя на Гекату.

Он снял с плеча сумку и протянул статуе, как подношение.

– Мистер Уинтроп? Я принес вам кое-что из ваших вещей. – Он достал дневники, и с них посыпались ошметки сажи. – А еще у меня плохие новости о вашем сыне…

Аттикус, как завороженный, следил взглядом за полетом сажи. Кусочки кружились все медленнее, медленнее, а потом вовсе застыли в воздухе. Посмотрев сквозь них, Аттикус увидел, как Силия тоже зависла над полом, нечеткий силуэт скакалки – под ней. Мистер Фокс замер, прижав трубку к одному уху и заткнув другое. В столовой Чарли Бойд беззвучно смеялся с открытым ртом, выкладывая на стол пару тузов. Летиша замерла на полушаге к последней ступеньке, а миссис Уилкинс потерянно стояла посреди галереи.

– Пап? – спросил Аттикус, пугаясь громкости своего голоса в повисшей тишине. – Ты что…

– Да тут я, тут, – сказал Монтроуз, разглядывая застывшую картину. – Видимо, наш разговор не для посторонних ушей.

Из подвала поднимался лифт. Он остановился на первом этаже, со скрипом открылись двери. Аттикус подошел к пустой кабине. Внутри горела лампа, которую он сам починил, но из шахты светило что-то еще – красноватое и мигающее, как адское пламя. Причем туда он никакой электрики не проводил.

– Мм… пап?..

– Не бойся, – сказал Монтроуз, заходя первым. – Главное, ничего не ешь и не пей, и все будет в порядке.

* * *

Следующая ночь выдалась морозной, но ясной. В назначенное время Брейтуайт заехал за Аттикусом в дом Уинтропов, и они отправились на северо-запад от города. Говорили мало. Брейтуайт смотрел на дорогу и тихонько чему-то улыбался, словно уже представлял, что будет делать после победы над Ланкастером. Аттикусу было не до веселья, и он постоянно оглядывался на заднее сиденье, как будто проверяя, нет ли за ними «хвоста».

Подъехали к воротам загородного клуба «Гластонбери», на которых висел знак «Только для почетных членов клуба». Завидев их, охранник позвонил по телефону, потом долгое время ничего не происходило. Брейтуайт никак не выказывал недовольства задержкой, только нетерпеливо постукивал пальцами по рулю. Аттикус снова оглянулся на заднее сиденье.

Наконец, охранник открыл ворота. Брейтуайт заехал во двор, и почти сразу дорогу ему вновь преградили, на этот раз детективы Берк и Ноубл. Хищно оскалившись, Брейтуайт надавил на газ, и детективам пришлось выскакивать из-под колес. Ноубл сделал это даже грациозно, а вот Берк угодил на лед и чудом удержал равновесие.

Аттикус, зная, на ком оскорбленные детективы будут срывать злость, покосился на Калеба, мол, и зачем?.. Потом его осенило.

– У них ведь нет неприкосновенности, так?

– Не всякая ложа владеет этим секретом, и даже тогда его приберегают только для верхушки. Дисциплинирует новичков, – объяснил Брейтуайт и добавил: – Не забывай, что и ты ею не обладаешь.

– А я и не нарываюсь, – заметил Аттикус.

Ноубл подошел к водительской двери и резко постучал. Брейтуайт опустил стекло.

– Добрый вечер, офицер. Чем обязаны?

– Выходи из машины, – сказал Ноубл и, наклонившись, посмотрел на Аттикуса. – Оба.

Они вышли. Берк, поджидавший у пассажирской двери, толкнул Аттикуса на машину и грубо обхлопал. Ноублу явно хотелось проделать то же самое с Калебом, но из-за неприкосновенности он не мог поднять на него руку.

– Будь любезен, – сказал он.

Брейтуайт добровольно развел руки в стороны и разрешил себя обыскать.

Берк отпихнул Аттикуса в сторону и посветил фонариком на заднее сиденье «даймлера». Ноубл тем временем открыл багажник и извлек оттуда нечто размером со словарь в подарочной обертке.

– Что это?

– Подарок, в знак примирения, – ответил Брейтуайт. – Я обещал Ланкастеру привезти пропавшие дневники Хайрама Уинтропа.

Ноубл сорвал обертку.

– Знак примирения, говоришь?

– Что там такое? – спросил Берк, подходя. Ноубл показал. – Ну что, недоносок, уже придумал себе последнее желание?

– А хоть бы и придумал, – ответил Калеб. – Не у вас же его просить.

– Нет, не у нас. Думаю, капитан не откажет себе в таком удовольствии, – подтвердил Ноубл и вздохнул. – Сам же себя хоронишь… Ладно, ключи оставь в машине, я вас провожу.

– Смотрите не поцарапайте, – предупредил Брейтуайт.

– Последнее желание, – напомнил Берк.

Он захлопнул багажник, потом пошел к пассажирской двери, чтобы еще раз пихнуть Аттикуса. Тот решил не давать себе повода ударить Берка (оказывается, давно можно было это сделать) и уже сам шел по направлению к клубу.

Ноубл с Калебом и Аттикусом зашли внутрь, а Берк остался у «даймлера», задумчиво почесывая подбородок.

– Сэр? – спросил привратник. – Все в порядке?

– Нет, не в порядке, – ответил Берк и указал на «даймлер». – Отгони его, потом позвони в дом, пусть выставят еще людей. К задним воротам тоже… А я сделаю обход. Этот щенок что-то затеял.

* * *

Луна окончательно скрылась за горизонтом, и Ипполита выскользнула из-за деревьев. Последние минут двадцать она продиралась через лес на границе поля для гольфа, прилегающего к клубу. В темноте постоянно обо что-то цеплялась и спотыкалась, зато не заблудилась. И вот она на заснеженном поле, откуда виден сам клуб и, чуть ближе, одинокая хозяйственная постройка. Туда-то она и шла.

За спиной захрустел снег, и следом появилась белая женщина, которую ей назначили в напарницы. Ее звали Хиллари, и она работала на Брейтуайта. Ипполите было бы комфортнее идти на дело с Летишей или Руби, но Летише отвели другую роль, а Руби выполняла какое-то поручение в городе.

Ипполита еще раз проверила револьвер в кармане и двинулась вперед, Хиллари рядом. Скоро уже стало видно табличку на строении: «ЭЛЕКТРИЧЕСТВО И КОММУНИКАЦИИ. Посторонним вход воспрещен».

Если верить Брейтуайту, внутри, в пультовой комнате, сидят как минимум двое охранников. У них есть прямая линия связи с клубом, возможно, даже рация. Главным было не дать им времени поднять тревогу. Потому-то и нужна белая девушка.

Они укрылись у задней стены здания, чтобы их не было видно из окон.

– Ух, дошли, – выдохнула Ипполита. – Ты уже придумала, как заставишь их открыть дверь?

– В принципе, я могла бы просто постучаться, – ответила Хиллари. – Но если они добросовестные, то первым делом отзвонятся в клуб. Значит, нужно сделать так, чтобы им некогда было думать. Так что…

Она скинула шубу на снег. Под ней оказалось черное длинное платье без рукавов – больше подходящее для вечеринки, чем для ночной прогулки по лесу. Хиллари сбросила сапоги, осталась в одних чулках, потом схватила платье за подол и разорвала.

– Да, это точно сработает, – признала Ипполита.

* * *

Привратник поставил «даймлер» на ручник и вышел. Через десять секунд двери сами собой захлопнулись, щелкнули замки. Затем подушка заднего сиденья отползла в сторону. Там, между багажником и салоном, оказалось узенькое отделение, в котором пряталась Летиша.

Выбравшись, она укрылась за автомобилем, развязала бархатный мешочек. Внутри лежал жезл из черного дерева с вырезанными на нем адамовыми буками. Роль наконечника выполняла маленькая серебристая стрекоза, которую Летише велели ни в коем случае не трогать.

Пригибаясь к земле, она кралась за охранником. Дождавшись, пока он войдет в сторожку, заколотила по двери.

– Мистер Берк? – спросил он, высовывая голову, и Летиша провела стрекозкой ему по щеке.

Едва она коснулась лица, глаза охранника закатились, и он мешком рухнул на землю.

– Ничего себе, – пробормотала Летиша.

* * *

Детектив Ноубл привел Брейтуайта с Аттикусом в большую гостиную в западном крыле клуба. Там их снова заставили ждать. Брейтуайт налил себе скотча из бара и уселся в кресло перед жарко натопленным камином. Аттикус, который и без лишних слов понимал, что эта роскошь не для него, стоял и рассматривал содержимое двух высоких книжных шкафов. К сожалению, это была одна из тех псевдобиблиотек, которые держат исключительно для красоты, подбирая книги по обложкам.

Открылась дверь, и в клубах сигарного дыма явился Ланкастер.

– О, вы все-таки решили к нам присоединиться, – поприветствовал его Калеб.

– Вот как, значит, ты хочешь начать наш разговор? – Ланкастер дождался, пока Ноубл подаст ему скотч, и занял второе кресло у камина. – Ну, привез обещанное?

Ноубл откашлялся, снял с бара подарок Брейтуайта и преподнес Ланкастеру. Тот отставил бокал в сторону, закусил сигару и рассмотрел книгу. Это был большой том, переплетенный в кожу, на обложке позолоченными буквами написано: «Мордекай Киршбаум. ПОЛНАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ КАББАЛЫ». Ланкастер поморщился, как от зубной боли. Он вернул книгу Ноублу, вынул изо рта сигару и уставился в огонь.

– Ну. Ты. Даешь, – выдавил он. – Ты что, задался целью вывести меня из себя?

– Извините, но дневников Уинтропа у меня нет, – сказал Брейтуайт.

– И ты думаешь, недоносок, что я тебе поверю? Даже если так, это не оправдывает подобной херни… Или вот еще!

Он достал из кармана пиджака костяной жетончик размером с монету, на котором был вырезан силуэт совы, затем швырнул его в огонь.

– Ханжа, – ответил Брейтуайт. – Вы тоже за мной шпионили.

– Я присматривал за тобой, потому что знал, что тебе доверять нельзя.

– Вы так говорите, как будто вам можно.

Ланкастер запрокинул голову.

– Невероятно. Ты, значит, водишь меня за нос, а я еще и виноват?.. Ублюдок, я с тобой был честен! Пригласил в город, принял, как родного, согласился сотрудничать.

– Только при условии, что я не высовываюсь.

– А чего ты ожидал? Посмотри на себя: молоко на губах не обсохло! Я тебе не то что в отцы, в деды гожусь… Или ты думал, что я преклонюсь перед тобой только потому, что у тебя якобы талант? Кем ты себя возомнил, сучий выродок?

– Более способным натурфилософом, чем вы когда-либо станете, – ответил Брейтуайт.

Ланкастер засмеялся.

– Ты и старику своему то же самое говорил? Удивляюсь, как это он первым тебя не прикончил. Я не был знаком с твоим отцом, в отличие от Билла Уорвика. Он когда-то был подмастерьем Уинтропа и непосредственно участвовал в их с Брейтуайтом размолвке. Вот он и рассказал мне, что Сэм – тот еще самонадеянный сопляк. Так что поздравляю: сколько бы ты ни бил себя в грудь, по всему выходит, что ты ничем от него не отличаешься.

Аттикус изо всех сил старался держаться незаметно. Однако, увидев, как изменилось лицо Калеба при выпаде Ланкастера, невольно улыбнулся. Ланкастер удостоил его полным ненависти взглядом, как будто Аттикус рассмеялся в голос.

– Простите. Может, я подожду снаружи, пока вы?..

– Нет, стой тут! – рявкнул Ланкастер и, глядя на Брейтуайта, добавил: – Ты тоже.

* * *

Охранник у задних ворот отошел отлить в кусты за сторожкой. Когда он застегивал ширинку, ему на шею приземлилась серебряная стрекозка. Летиша исполнила над поверженным охранником победный танец, потом пошла открывать ворота.

Во двор заехал грузовичок с вывеской «Пекарня Шедоубрука», который до этого скрывался дальше по дороге. Из кабины выпрыгнули Монтроуз и Джордж. Потерявшего сознание охранника занесли в сторожку.

– Сколько он так проваляется? – спросил Джордж.

– Брейтуайт говорил, что жертва выпадает из реальности часа на три-четыре минимум, – ответила Летиша. – А когда очнется, то совершенно не будет помнить, что было сегодня.

Абдалла тем временем развернул грузовичок и подъехал задом ко входу на кухню. Он заглушил двигатель, и тут на улицу вышел белый мужчина в костюме.

– Черт, – прошептал Монтроуз.

Но человек вышел не из-за того, что услышал звук мотора, а покурить. В зубах он держал сигарету, и все его внимание было сосредоточено на зажигалке.

– Не волнуйтесь, я беру его на себя, – прошептала Летиша, взмахнув своей волшебной палочкой.

* * *

– Господи, сэр! Ради бога, помогите! – залепетала Хиллари, когда охранник открыл дверь, потом притворилась, что теряет сознание, и упала ему на руки.

От неожиданности мужчина обомлел. И замер. В его подбородок уткнулся ствол.

– Тс-с, – сказала Хиллари.

Следом в дверь вошла Ипполита и скользнула под лестницу.

– Бобби, кто там? – спросили сверху.

Через пару минут Хиллари пристегивала обоих охранников наручниками к трубе в генераторной. Закончив, она увидела, что Ипполита целится в нее.

– Теперь ты, – сказала она, протягивая Хиллари еще одну пару наручников.

Девушка, изобразив удивление, выбросила пистолет в дальний угол комнаты и послушно пристегнула себя к другой трубе. Один из охранников гоготнул:

– Видишь, милочка, что бывает, когда связываешься с ниггером.

– Пасть закрой! – сказала Ипполита и не сразу поняла, что Хиллари с ней в унисон сказала то же самое.

В ответ на ее удивленный взгляд Хиллари лишь дернула плечами.

– Давай, иди. Обо мне не волнуйся. Монтроуз с Джорджем подадут сигнал с минуты на минуту.

* * *

Пират Джо, Абдалла и Мортимер, перешагивая через бессознательные тела охранников, шли по кухне. Пару раз останавливались, чтобы поудобнее перехватить груз – большой плоский предмет, закутанный в поролон. Выйдя в коридор, они направились в зал. Откуда-то возник еще один охранник, но Летиша была тут как тут и вырубила его.

В зале им никто не встретился. Лавируя между столиками, мужчины вышли на открытое пространство под люстрой. Пока Пират Джо с Абдаллой снимали обертку и поролон, а Мортимер изучал чертеж на смятом листе миллиметровки, Летиша прошла в дальний конец помещения. Стеклянный шкафчик убрали, остался только портрет на стене. Летиша нащупала внизу рамы потайной рычажок, и картина распахнулась. За ней находился стенной сейф. Летиша рассмотрела кодовый замок и размяла пальцы, как будто собиралась взломать его.

Однако лишь оглянулась на масонов.

– Так, я отойду, проверю, всех ли обработала. Ну что, мальчики, без меня тут справитесь?

– Справимся, – усмехнулся Пират Джо. – Пока не поднялся шум, все нормально. Давай, аккуратнее там.

* * *

Ланкастер задумчиво потягивал скотч.

– Что же мне с вами делать? Наверное, выгоню тебя взашей, а его, – он указал сигарой на Аттикуса, – оставлю.

– Попробуйте, – сказал Калеб.

Ланкастер улыбнулся.

– Да если бы я захотел, тебя в этом городе уже не было бы. Но жалко терять такого ценного помощника. Все-таки у тебя есть способности, и, надо признать, неплохие. Плюс язык хорошо подвешен. В день летнего солнцестояния это будет очень кстати. Только вот незадача: стоит мне повернуться к тебе спиной, как ты сразу достаешь нож.

– Да уж, незадача.

– Кажется, я знаю выход. Как тебе та метка, которую я нанес на мальчишку?

– Мощная штука, – признал Брейтуайт. – Сами придумали?

– Основные принципы перенял у Билла Уорвика, но исполнение целиком мое.

– И как она вам поможет? Хотите теперь на меня игрушку натравить?

– Нет, для тебя у меня есть особая метка. Билл и над ней работал. Я разбирал его бумаги и наткнулся. Он назвал ее «меткой зверя».

– В смысле, клеймо для скота? Или как в Откровении Иоанна Богослова?

– Если разобраться, это, по сути, одно и то же. Билла тоже очень беспокоил вопрос доверия. Полагаю, именно поэтому он отправился в сокровищницу Уинтропа в одиночку… Неважно. Смысл метки в том, что она помогает добиться от людей верности. Достаточно просто подумать о ком-то, и ты знаешь, где он и что замышляет. А если помыслы этого человека нечисты, стоит подумать покрепче, и он умрет. А самое замечательное, метка действует даже на тех, у кого неприкосновенность.

– Стало быть, убить ваших слуг можете только вы, – подытожил Брейтуайт и оглянулся на Ноубла. – И как, работает?

– Билл погиб, не успев довести ее до ума. Я вроде бы довел, осталась буквально пара вопросов. Хотелось найти ответы в дневниках Уинтропа, но это так, перестраховка. В общем, я готов перейти к испытаниям на людях.

Брейтуайт продолжал улыбаться, однако взгляд его стал жестче.

– И вы рассчитываете, что удержите меня?

– Не я один. Мы все, – сказал Ланкастер.

Ноубл открыл дверь в коридор, и в гостиную вошла процессия из белых людей с серебряными перстнями. Одного из них Аттикус узнал: бывший член муниципалитета Чикаго, – да и другие были смутно знакомыми, их фотографии наверняка мелькали в газетах.

Всего их было тринадцать. Они выстроились в два ряда, как чертова дюжина присяжных.

– Ну, с кого начнем? – вопросил Ланкастер, переводя взгляд с Брейтуайта на Аттикуса и обратно.

* * *

Через люк в кухне Монтроуз с Джорджем выбрались на крышу. Нужная труба находилась в конце здания; даже в теплую летнюю погоду пройти по узкому парапету не так-то просто, а тут под ногами были снег и лед.

– Маленькие помощники Санты, – нервно пробормотал Джордж.

– Если боишься, предоставь дело Тернерам, – отозвался Монтроуз и двинулся вперед.

Джордж последовал за ним, и вскоре оба брата были в условленном месте. Монтроуз зацепил веревку за парапет, и они осторожно сползли по крыше к трубе. Джордж достал фонарик и повернулся в сторону здания, где ждала сигнала Ипполита, готовая вырубить свет. Монтроуз снял с шеи сумку и вытащил стеклянную бутылку с содержимым молочного цвета.

Смесь приготовил Брейтуайт, но емкость выбирал Монтроуз.

* * *

– Желающих нет? – снова спросил Ланкастер. – Хорошо, тогда ты, Брейтуайт.

Он поставил пустой стакан и выбросил окурок в огонь. Ноубл взял с бара нож и передал его Ланкастеру, затем снова занял место у двери. Члены чикагской ложи неотступно следили за Брейтуайтом, атмосфера в помещении накалялась. Аттикус напрягся, готовый к немедленным действиям. Калеб с виду оставался спокойным. Внезапно он наклонился вперед, сунул два пальца в рот и издал пронзительный свист.

Ланкастер наблюдал за этим, склонив голову набок и занеся нож над левой ладонью.

– Зовешь своего волшебного пони?

Из дымохода со звоном выпала бутылка из-под кока-колы и разбилась. Огонь тут же потух, из камина повалил белый густой дым. В то же мгновение во всем клубе погас свет.

Когда Брейтуайт засвистел, Аттикус резко обернулся к двери и запомнил, кто где стоит. Теперь в полной темноте и дыму он уверенно двигался к выходу из комнаты.

На пути было только одно препятствие, и оно неприкосновенностью не обладало.

* * *

Ипполита вышла из строения и вдруг почувствовала, что стало трудно дышать. Сначала она подумала, что слишком быстро сбежала с лестницы, но следующий удар, пришедшийся по голове, был более ощутимым. Все, конец.

Ипполита упала на бок и потянулась в карман за револьвером, однако детектив Берк оказался быстрее. Он вывернул ей руку, потом ударил под дых. Ипполита откатилась на спину и, корчась на снегу, пыталась восстановить дыхание.

– Так-так-так, Орития Блу собственной персоной. И что мы тут делаем?.. – сказал Берк и еще раз поддел ее носком сапога. – Кого еще привела с собой? Говори! Джорджа? А может, и Хораса? – Он ухмыльнулся, увидев, как расширились ее глаза при упоминании сына. – Хотя нет, навряд ли. Наверняка сидит с няней. Не волнуйся, когда здесь все закончится, я обязательно зайду его проведать.

Ипполита как будто снова оказалась в Висконсине, в ночь зимнего солнцестояния. Точно так же, как тогда, прозвучали два хлопка подряд. Лицо Берка исказила гримаса боли и удивления. Он повернулся к двери, и оттуда вышла Хиллари. Третий выстрел она произвела почти в упор. Берк повалился на землю, а женщина, не опуская пистолет, стояла над ним. Обнаженные руки наравне с веснушками покрывали мурашки.

– Вы в порядке? – спросила она у Ипполиты.

Ипполита, все еще пытаясь прийти в себя, молча и с восхищением смотрела на запястья Хиллари.

– Ах, это… Я захватила запасной ключ. Знала, что пригодится.

Ипполита наконец поднялась и прижала ладонь к челюсти.

– Вы… кто вы такая?

– Никто. Не обращайте внимания, – ответила Хиллари. – Можно попросить вас об одной услуге? Передайте мистеру Брейтуайту, что я беру расчет.

И она, шлепая босыми ногами по снегу, побежала к брошенной шубе и сапогам.

* * *

Калеб Брейтуайт покинул гостиную почти сразу за Аттикусом, захлопнул за собой дверь и сделал какой-то пасс рукой. Больше она не открывалась. Вдвоем они побежали по коридору, а сзади слышалось, как дергается ручка и дрожит под ударами дерево.

Потом удары прекратились, и дверь мощным взрывом снесло с петель. Отмахиваясь от дыма, вышел Ланкастер, следом Ноубл. Из сломанного носа у него обильно текла кровь. Затем подтянулись прочие члены ложи и тут же выстроились в плотную колонну за спиной Ланкастера.

Они быстро шли по коридору, преследуя беглецов. Вдруг топот смолк, а они наткнулись на охранника, лежащего на полу.

– Всем тихо, – прошипел Ланкастер.

Откуда-то спереди послышался страшный грохот: это падала посуда. Ноубл дернулся было к кухне, но Ланкастер остановил его, развернулся и раскрыл двери в зал.

У дальней стены Калеб Брейтуайт возился с ручкой сейфа, а Аттикус светил ему зажигалкой. На звук распахивающихся дверей они обернулись.

– Все-таки не удержался, жалкий ты сукин сын? – Ланкастер уверенно шагал вперед, расстегивая запонки и закатывая рукава. – Что ж, можешь забыть о книге навсегда. И твоя помощь в исследованиях мне больше не нужна. Я просто оторву твою чертову башку. А когда в день летнего солнцестояния я захвачу власть, знаешь, что я сделаю? Специально поеду в Арпхем и сожгу твою гребаную деревушку!

Брейтуайт пошел навстречу Ланкастеру и его свите, словно готовясь сойтись с ними в центре зала. Руки он опустил, лишь слегка шевелил пальцами, будто разминал их перед игрой на пианино. Под другим углом казалось, что он управляет какой-то невидимой марионеткой.

Ланкастер шагнул под люстру, и тут с одного из столов слетела скатерть. Из-под него выкатился Мортимер Дюпре. Незамеченный, поскольку вся чикагская ложа сосредоточилась на Брейтуайте, он прополз к рисунку на полу и добавил к нему один росчерк посеребренным мелом. Изменил одну букву.

Ланкастер, Ноубл, а за ними все члены ложи вдруг качнулись, как пассажиры поезда, в котором дернули стоп-кран. Восстановив равновесие, они поняли, что не могут сойти с места.

– Брейтуайт! – взревел Ланкастер. – Какого…

Мортимер добавил очередной росчерк. Губы Ланкастера продолжали шевелиться – беззвучно.

Со столов слетели еще две скатерти; под ними прятались Пират Джо с Абдаллой. Они включили электрические светильники. На полу проявился огромный меловой круг, в котором очутились Ланкастер и его приспешники, а также весь остальной узор. Вправо от большого круга шли параллельные линии, соединяя его с другим кругом, внутри которого стояла одинокая дверь – это ее масоны притащили из грузовичка. Влево, к третьему кругу, пока пустому, уходила еще одна линия – прямая по краям и ломаная посередине. Наконец, две параллельные линии, настолько близко друг к другу, что почти сливались, были проведены по полу к стене точно под сейфом.

– Надо, наверное, сказать что-нибудь умное и пафосное, – обратился Брейтуайт к Ланкастеру, – но я всегда предпочитал говорильне дело.

Взяв кусок мела, он обвел контуром дверь сейфа и соединил его с параллельными линиями на полу. Затем отошел в пустой круг, где уже стоял Аттикус с ножом и свитком пергамента. Калеб протянул руку, но Аттикус покачал головой.

– Я сам, – сказал он и шагнул в круг. Бросил мрачный взгляд на Ланкастера. – Я должен отомстить ему за Хораса.

Брейтуайт помолчал. В глазах мелькнуло подозрение.

– Ритуал может быть небезопасен.

– Как будто до сих пор мы были на увеселительной прогулке!.. Сделай одолжение, чего тебе стоит?

Брейтуайт с сомнением глядел на Аттикуса, однако никакого подвоха не увидел. Пожалуй, единственный раз в жизни хваленая интуиция его подвела.

– Ну хорошо, – сказал он наконец. – Всем остальным лучше выйти. На всякий случай.

Пират Джо, Абдалла и Мортимер вышли в коридор. Аттикус полоснул себе по ладоням. Брейтуайт, присев, добавил два росчерка мелом, даруя Аттикусу способность читать и говорить на языке Адама.

Заклинание было другое, и из-за двери на этот раз пролился не свет, а тьма – живая, осязаемая, как тварь, что обитала в лесах Королевства Шабаш. Она поглотила Ланкастера, Ноубла и всю чикагскую ложу, затем щупальцем открыла сейф. Когда дверь захлопнулась, в зале не было никого, даже пепла не осталось.

– Проще, чем я ожидал, – сказал Брейтуайт и, потирая руки, пошел за вожделенным призом. – Когда наступит день летнего солнцестояния, нам придется повозиться куда больше…

Аттикус бросил окровавленный пергамент на пол и закатал левый рукав. У него на руке были написаны адамовы буквы. Чернила почти стерлись, но все еще читались, и Аттикус затвердил слова в памяти, точно так же, как совсем недавно – обстановку в гостиной Ланкастера. Держа заклинание в голове, он вышел из круга.

Брейтуайт тем временем вытащил из сейфа «Книгу имен» и проверял, цела ли она.

– Вот и все. Давай, собирай всех и…

Обернувшись, он столкнулся лицом к лицу с Аттикусом. Удивился, однако не попытался увернуться или отойти, даже когда тот поднял окровавленную ладонь. Он был совершенно уверен, что неприкосновенность его защитит.

– Чего тебе?

Аттикус ответил на языке Адама. Вместе с первым слогом он положил ладонь на грудь Брейтуайта. От жара рубашка начала тлеть. Калеб закричал и выронил «Книгу имен». Он попытался оттолкнуть Аттикуса, но они уже прикипели друг к другу: кожа к коже, ладонь к груди, кровь к метке. Аттикус произносил заклинание, а Брейтуайт, вцепившись ему в руку, выл от боли.

С последними словами жар и боль ушли. Аттикус отнял ладонь от Брейтуайта. Метка на его груди никуда не делась, это была та же «каинова печать», но как будто неудачно срисованная.

Брейтуайт отшатнулся к стене.

– Что… ты… ч-что… – прохрипел он. Ноги его подкосились, и он беспомощно рухнул на пол.

Двери зала распахнулись. Вошли Монтроуз с Джорджем, Летиша, затем Ипполита, Пират Джо, Абдалла и, наконец, Мортимер. Они встали рядом с Аттикусом, глядя, как Брейтуайт корчится на полу, словно в припадке.

– Вы… в-вы не… – с трудом цедил он. – Не м-можете… меня… убить…

– А мы и не убиваем, – сообщил Аттикус. – Мы вышвыриваем тебя.

* * *

Перед уходом прибрались. Мортимер отмывал с пола мел, а Пират Джо с Абдаллой уносили реквизит. Ипполита с группой поддержки пошла в генераторную. Там Летиша обработала охранников своим жезлом сна и забвения. Монтроуз с Джорджем, посовещавшись, завернули тело детектива Берка в поролон и запихнули в багажник брейтуайтовского «даймлера». Самого Калеба усадили в кузов грузовичка.

Затем они выехали на 41-ю автостраду и по ней – на юг. После полуночи пересекли реку Калумет, где стояли два знака:

«Вы покидаете Чикаго»

и

«Добро пожаловать в Индиану!»

Повернули налево, выехали на пустырь между Индианаполис-авеню и пенсильванской железной дорогой. Грузовичок остановили на территории Иллинойса, а «даймлер» Летиша припарковала по другую сторону границы – в Индиане. Ключ оставила в замке зажигания. Аттикус с Монтроузом выволокли обмякшего Калеба из кузова и бросили рядом с его автомобилем. Как только Брейтуайт оказался за пределами Чикаго, силы стали возвращаться к нему, и меньше чем через минуту он уверенно стоял на ногах.

Ипполита достала из бардачка дорожный атлас, передала Аттикусу, а тот вручил его Брейтуайту.

– Хорас, к сожалению, не смог приехать попрощаться, зато специально для тебя нарисовал сувенир.

– На будущее тебе следует держаться подальше от мест, отмеченных красным, – объяснил Джордж.

– Впрочем, ничего страшного, – добавила Ипполита. – Почти вся страна по-прежнему в твоем распоряжении. Домой ты доберешься без проблем, главное – объехать по пути Детройт, Филадельфию и Гарлем.

Брейтуайт в неверии тряс головой.

– Вы не можете… не имеете права так со мной поступать.

– Можем и имеем, – сказал Аттикус. – Кстати, мистер Уинтроп передавал привет. Он был очень рад снова увидеть свои дневники.

– Кто? Вас этому научил Уинтроп?!

– Да, он самый. И скажи спасибо: папа желал для тебя другого исхода, и я, надо признаться, чуть было его не послушался.

– Спасибо?.. Я вам покажу благодарность, – пригрозил Брейтуайт и повернулся к Летише. – Ты со своими жильцами можешь собирать вещи и выметаться. Как только я доберусь до таксофона, то вызову строительную бригаду, и они сровняют дом Уинтропов с землей.

– О, мистер Брейтуайт, боюсь, вы опоздали, – сказала Летиша. – Этот дом вам больше не принадлежит.

– Ага, – подтвердил Аттикус. – Перед нашим предприятием я заехал в офис мистера Арчибальда и выплатил остаток суммы по договору наличными.

– Наличными. – Брейтуайт перевел взгляд на Джорджа. – Не теми ли деньгами, которые я вам дал?

– Ошибаетесь, мистер Брейтуайт, – сказал Джордж. – Это наши деньги.

Какое-то время Калеб, задыхаясь от гнева, только открывал и закрывал рот. Лицо у него налилось кровью, кулаки сжались. Впрочем, он быстро взял себя в руки.

– Ну хорошо. Берите дом. Берите деньги. – Он обратился к Аттикусу. – Но зачем вам книга?.. Отдайте «Книгу имен» мне.

– Увы. Впрочем… Абдалла?

– Ни за что, – отрезал Абдалла.

– Я заплачу, – сказал Брейтуайт. – Любую цену, только назовите.

– Ни за какие деньги мира. Ее ждет огонь.

– Вот и решили, – сказал Аттикус. – Не расстраивайся, все равно тебе эта книга ни к чему. Знаешь, что за метка теперь у тебя на груди? Она не просто мешает тебе попасть в определенные места. Она разрывает твою связь с Орденом.

– Как это?

– Ты больше не колдун. Да, твоя неприкосновенность все еще действует, пусть и в слегка ограниченной форме, но всех иных способностей ты лишен. А любые попытки восстановить их или овладеть новыми будут вызывать сильнейшее недомогание. Короче, на натурфилософию у тебя теперь аллергия.

Брейтуайт не поверил, однако прислушался к себе, попробовал воспользоваться чем-то… и неверие сменилось ужасом, а потом и отчаянием.

– Нет… Аттикус, нет! Ты не можешь, Аттикус! Не имеешь…

– Могу. И имею.

Он развернулся и пошел. Брейтуайт ухватил его за руку, но Аттикус легко высвободился. Брейтуайт пошатнулся от слабости и головокружения.

– Аттикус, вернись! Прошу!.. Ты без меня пропадешь!

Аттикус, стоя среди друзей и родных, удивленно вскинул брови.

– Пропаду? Мистер Брейтуайт, по-моему, вам нужно почаще заглядывать в словарь.

– Думаешь, все кончилось? Думаешь, ложи Ланкастера не стало, и вы свободны? Как бы не так! Есть еще много лож по всей Америке. И они все знают о твоем существовании. На тебя будут охотиться, и снисхождения не жди. Им плевать на твоих родных, близких, да и ты для них не человек, а вещь. Куда бы ты ни отправился, тебе не найти покоя. Ты…

Он вдруг осекся. Его не слушали. Аттикус расхохотался, к нему присоединились остальные: Летиша, Джордж, Ипполита, даже Монтроуз, который всю дорогу хмурился оттого, что Брейтуайта отпускали живым. Они аж согнулись пополам от хохота.

– Что такое?! – кричал Брейтуайт, глядя на них, как на сумасшедших. – Над чем вы ржете?

– Ах, мистер Брейтуайт… – произнес наконец Аттикус, утирая слезы. – Ты пытаешься меня запугать? Чем? Ты думаешь, я не знаю, в какой стране живу? Знаю. С самого детства. И все здесь знают. Сдается мне, кроме тебя.

По-прежнему смеясь, они погрузились в грузовичок и уехали. Калеб Брейтуайт остался на морозе и тупо смотрел им вслед, даже когда машина скрылась за горизонтом. Полчаса спустя его заметил патрульный из Индианы: Брейтуайт стоял на обочине и глядел куда-то в одну точку, сжимая в руке дорожный атлас, как заблудившийся водитель, который никак не может понять, где же он свернул не туда.

Эпилог

Здравствуй, год тысяча девятьсот пятьдесят пятый! Прежде всего, как заведено, мы должны отметить достижения года минувшего: справедливое решение Верховного суда по делу Брауна против Совета по образованию[51], завершение десегрегации в вооруженных силах, пусть и с опозданием, и другие победы, не столь громкие, но от этого не менее значимые. Мы надеемся, что не за горами то время, когда подлинное равенство воцарится и среди водителей и путешественников. Но пока этот светлый день еще не настал, мы будем продолжать наш путь, невзирая на испытания, что готовит нам дорога…

Предисловие к «Безопасному путеводителю для негров», весенний выпуск 1955 г.

– Да, конечно, я поговорю с ним, – сказала Летиша, – но ничего не обещаю.

– На всякий случай, намекни, что я готова оказать ответную услугу, – сказала Ипполита. – В разумных пределах, конечно.

Стоял ранний март, было утро, они сидели на кухне у Берри. Между ними лежал лист бумаги, который Ипполита расчертила сеткой восемь на восемь клеток. В некоторые она карандашом вписала числа, остальные пустовали.

Летиша ткнула пальцем в таблицу.

– Вам это точно нужно? Все-таки старуха хотела вас убить.

– Она защищала свою дочь.

– И вы думаете, она скажет вам спасибо, узнав, что с ней стало?

– Ты права, не скажет, – согласилась Ипполита. – Но оставлять ее там одну тоже неправильно.

– Ну, возможно.

Летиша окинула взглядом другие бумаги на столе: заявки на обучение и брошюры Чикагского университета, а также еще нескольких вузов в других штатах, где читали лекции по астрономии.

– А вот скажите: вы уверены, что это единственная причина? Может, вам просто хочется еще раз поиграться с тем аппаратом?

Ипполита усмехнулась.

– Ну, знаешь, если бы у меня прямо тут, дома, был портал да без охраны… – Она не договорила, вспомнив раскаленное красное солнце. И сциллу. – Да, тогда я бы попутешествовала. А ездить в такую даль… Едва ли это войдет у меня в привычку. Еще разок, и все. Что в этом плохого?

Летиша неоднократно слышала подобное от других людей, поэтому недоверчиво покачала головой.

– Ладно. Я постараюсь спросить у мистера Уинтропа координаты.

– Спасибо. И, пожалуйста, не говори ничего Джорджу.

– Само собой.

Ипполита налила себе еще кофе.

– Как там дела у Руби?

– Сама хотела бы знать.

– А вы разве не видитесь?

– Ну, она приходила в церковь в прошлое воскресенье, но до конца службы не досидела. Я даже поздороваться с ней не успела. Мне почему-то кажется, что она на меня в обиде.

– За что?

– А я почем знаю? Думаю, ей просто нравится страдать. К тому же, когда мы избавились от Брейтуайта, она лишилась очередной работы. То есть вроде как она сделала нечто нужное, но при этом себе же во вред.

– Это точно. Зато тебе целый особняк достался.

– А я что, ее не звала? Руби, давай жить вместе!.. Нет, мы, видите ли, гордые, – буркнула Летиша. – Моя сестрица просто сама не определилась, чего хочет. Я-то тут при чем? Что поделать, жизнь вообще несправедлива.

* * *

Полдень. Она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу в фойе, рыжие волосы подстрижены почти под Амелию Эрхарт. На этот раз она была в чулках, новеньком платье и туфлях, купленных специально по этому случаю. В сумочке лежали новое удостоверение личности и документы, которые она за кругленькую сумму оформила через бывшего делового партнера отца.

Из лифта вышла женщина.

– Мисс Лайтбридж, здравствуйте! Прошу прощения, мисс Лайтбридж…

Джоанна Лайтбридж с опаской посмотрела на незнакомку, которая улыбалась ей, как старой подруге.

– Простите, что-то я вас не узнаю, мисс…

– Хайд. Хиллари Хайд. Да, правда, мы незнакомы. Извините, что так, без предупреждения. Я хотела договориться о встрече, но секретарь сказала, что может записать меня только к кому-нибудь из ваших ассистентов. А я хотела переговорить именно с вами. – Она открыла сумочку и достала вырезку из газеты. – Я прочитала ваше интервью газете «Трибюн» в прошлом месяце. Очень мотивирует.

– Неужели, – ответила мисс Лайтбридж, поморщившись. – У меня даже язык не повернется назвать это интервью.

– О да, репортер вел себя очень грубо. Все эти вопросы о том, почему вы не замужем, – просто верх бестактности. Зато ваши ответы… Уверена, вы хотели сказать – и наверняка сказали – гораздо больше, чем в итоге попало в газету.

В фойе вошел почтальон с большой тележкой посылок, и женщинам пришлось отойти в сторону, чтобы его пропустить. Теперь они стояли совсем вплотную друг к другу.

– Мисс Лайтбридж, год назад я потеряла мать, и с тех пор в моей жизни произошло много перемен. Не буду утомлять вас подробностями; главное, я поняла, что моя жизнь меня глубоко не устраивает. Я не замужем и заводить семью не планирую. Я четко знаю, что мне не нравится, но не могу определить, чего же я хочу. И вот, прочтя ваше интервью, я подумала, что вы тоже когда-то прошли через подобное. Понимаю, вы очень заняты, и все же… вдруг вы уделите мне немного времени, скажем, поможете выбрать нужное направление, подскажете, с чего начать…

– Мисс Хайд, говорите? – перебила ее Джоанна Лайтбридж, на этот раз с улыбкой.

– Просто Хиллари.

– Хорошо, Хиллари. Вы обедали?

– Нет. С радостью вас угощу.

– Нет-нет, спасибо, Хиллари, угощать буду я.

* * *

Сперва Джордж думал заказать что-то большое и громоздкое – такое, чтобы можно было поднять только бригадой, – на что Монтроуз заметил: никакая дюймовая сталь не спасет, если грабитель приставит к голове тебе или кому-нибудь из родных пистолет и потребует комбинацию. Поэтому Джордж разрешил брату переоборудовать один из своих регистрационных шкафов. Два верхних ящика были устроены как обычно (там хранились отчеты корреспондентов по Южной Дакоте, Южной Каролине и Юте), а нижние два – бутафория. За ними скрывался невысокий сейф, прикрученный к полу.

– Это что, в самом деле триста тысяч долларов? – спросил Хорас, разглядывая пачки купюр.

– Теперь уже меньше, – ответил Джордж. – Но все равно хватит, чтобы оплатить обучение тебе и детям Офелии.

– И тебе, – добавил Монтроуз, выразительно глядя на Аттикуса.

– А еще маме! – вставил Хорас.

– Да, ей тоже, – кивнул Джордж. – Посмотрим, что от этого останется. Если ты все еще хочешь издавать комиксы, то, как окончишь школу, можно будет подумать о ссуде для развития бизнеса.

– Правда?!

– Поговорим, когда получишь аттестат. А до тех пор, Хорас, никому о деньгах ни слова. Ты понял?

– Понял.

Джордж запер сейф, закрыл фальшпанель, и все вышли в офис. У стены стояли стопки коробок с тиражом весеннего выпуска «Путеводителя» 1955 года. Джордж взял в руки первый попавшийся экземпляр, вдохнул запах типографской краски и в который раз задался вопросом: когда же это издание станет без надобности и он вернет на дверь старую добрую вывеску «Турагентство Берри»?

Может, через несколько лет.

– Кстати, Аттикус, – обратился Джордж к племяннику, – я приготовил для тебя список мест, которые надо проверить.

– И где же?

– В основном в Мемфисе. Плюс гостиница через реку – в Арканзасе.

– Хорошо, съезжу. Могу на этих выходных.

– Меня возьмешь? – спросил Хорас.

– Куда это ты собрался? А уроки кто за тебя делать будет? – спросил Джордж.

– Сделаю в машине.

– К тому же, это страна Джима Кроу.

– Знаю.

Монтроуз сразу понял, к чему тот клонит.

– Это тебе не парк с аттракционами.

– Знаю, – повторил Хорас. – Но когда-то же я должен все это увидеть. – Он посмотрел на отца. – В конце концов, мне через месяц уже тринадцать.

Джордж с Монтроузом переглянулись.

– А что, дядя Джордж, я не против, – подал голос Аттикус. – Если отпустишь. И тебя, пап, тоже возьмем.

– Кого? Меня? – спросил Монтроуз.

– Ну да. Ты проследишь, чтобы Хорас сделал правильные выводы из того, что увидит. Ну, как со мной, вспомни. Да и мне будет не так скучно.

Монтроуз нахмурился, но отказывать не стал.

– Да, кстати, мне тоже будет спокойнее, – поддержал Джордж. – Эх, да я бы сам с вами поехал, да дел невпроворот.

– Ну же, пап, соглашайся, – сказал Аттикус.

– Ладно, ладно. Уговорили, – сдался Монтроуз. – Только чур я за рулем…

От автора

Этот роман писался куда дольше остальных. Первый замысел у меня возник без малого лет тридцать назад, когда я пообщался с Джозефом Скентлбери и профессором Джеймсом Тернером из Корнеллского университета. Чуть позже, но тоже давно, я наткнулся на очерк Пэм Ноулз «Позор» (Shame) – о том, как трудно быть цветным и любить научную фантастику. Потом из «Закатных городов» (Sundown Towns) Джеймса У. Левена я узнал про «Путеводитель для негров-водителей» (Negro Motorist Green Book) Виктора Х. Грина, после чего замысел начал обретать форму.

Как обычно, я по гроб жизни обязан своей жене Лизе Голд и агенту Мелани Джексон. Также следует поблагодарить Джонатана Бернема, Майю Зив, Лидию Уивер, Тима Дуггана, Барри Харбо, Дженнифер Брейл, Карен Гласс, Кейтлин Фойто, Национальный фонд в поддержку искусства и лично Эми Столлз, «Дом Ричарда Хьюго» в Сиэтле и лично Аликс Уилбер, а также Нила Стивенсона, Карен Лаур, Грега Бира и Питера Йоахима.

Примечания

1

Джим Кроу – карикатурный персонаж театральных постановок, изображающий типичного, с точки зрения белого американца, представителя негритянской расы. Стал олицетворением всех стереотипов о неграх. «Законами Джима Кроу» неофициально называли всю совокупность законов о расовой сегрегации и ущемление прав чернокожего населения в 1890–1964 гг.

2

Корейская война – конфликт между Северной и Южной Кореей, длившийся с 25.06.1950 по 27.07.1953 г. Часто рассматривается как один из конфликтов «холодной войны», где США выступали против СССР и КНР.

3

Места активных боевых действий Второй мировой войны на Тихоокеанском театре военных действий. Битва за Гуадалканал считается одним из центральных сражений между США и Японией, проходила с 7.08.1942 по 9.02.1943 г.

4

Уличная игра, похожая на бейсбол, в которую играют с метлой и резиновым мячом.

5

Рон Хаббард (1911–1986) – американский писатель-фантаст, творивший в так называемый «Золотой век научной фантастики». Более известен как основатель и руководитель Церкви саентологии (создана в 1954 г.).

6

Имеется в виду операция немецких войск в Арденнских лесах (юго-запад Бельгии), также известная как Наступление в Арденнах, проходившая с 16.12.1944 по 29.01.1945 г. Силы Германии стремились изменить обстановку на Западном фронте, разгромив англо-американские вооруженные силы в Бельгии и Нидерландах, но потерпели поражение.

7

Бак Роджерс – вымышленный персонаж, популярный герой комиксов, фильмов, радиопостановок и телепередач. В значительной мере способствовал привлечению интереса к освоению и изучению космоса у многих поколений американцев.

8

Лэнгстон Хьюз (1902–1967) – американский поэт, прозаик и драматург. Известен как один из ведущих писателей культурного движения «Гарлемского ренессанса» и первооткрыватель «джазовой поэзии».

9

Когда встарь Боги Землю создавали,

Юпитера обличье Человеку дали.

Вслед сотворили меньший ранг зверей –

Но непохожи вышли на людей.

Связать с людьми, исправить сей изъян,

Замыслили с Олимпа Боги план:

С людской фигурой тварь изобрели,

Порок вложили, НЕГРОМ нарекли.

Перевод Дениса Попова (2005–2010 гг.)

10

Денмарк Весси (1767–1822) – чернокожий раб, который спланировал одно из самых крупных восстаний в США. Среди активистов, выступавших против рабства, почитается как герой.

11

Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (основана в 1909 г.) – крупная общественная организация США, основанная для защиты прав черного населения. В результате деятельности ассоциации в течение XX века в США были постепенно отменены сегрегация и другие ограничения прав черного населения.

12

Эпизод Гражданской войны в США, наступление пехоты южан на позиции генерал-майора Джорджа Мида. Организовано по приказу генерала Роберта Ли 3 июля 1863 г., в последний день битвы при Геттисберге, свое название получило в честь генерал-майора Джорджа Пикетта, командовавшего наступлением. Символизирует наивысший успех армии Конфедерации в Гражданской войне, но, по мнению большинства историков, предопределила поражение Юга.

13

Демократическая партия прав штатов (диксикраты) – политическая партия в США в 1948 г. И консервативная фракция в Демократической партии США в 1948–1964 гг. Поддерживала расовую сегрегацию и законы Джима Кроу.

Стром Термонд (1902–2003) – лидер диксикратов, на выборах 1948 г. Баллотировался на пост президента США.

Филдинг Райт (1895–1956) – выступал вместе со своим соратником Термондом на выборах 1948 г., выдвигаясь на пост вице-президента.

14

Амманитство – религиозное движение, зародившееся как самое консервативное направление в меннонитстве (см. далее) и затем ставшее отдельной протестантской деноминацией. Амиши проживают в основном в США и проповедуют высокую степень изоляции от общества, что включает в себя осознанный отказ от использования достижений современного научно-технического прогресса (например, вместо автомобилей амиши по-прежнему используют лошадей).

15

Меннонитство – одна из протестантских деноминаций, разновидность анабаптизма, в основе вероучения которой лежат идеи неприменения силы и непротивленчества.

16

Престон Брукс (1819–1857) – американский политик, член Палаты представителей США от Южной Каролины. «Прославился» своим нападением на сенатора Чарльза Самнера 22 мая 1856 г. Брукс обвинил Самнера в том, что его речь от 20 мая – гнусный пасквиль, и начал бить его тростью по голове. Когда трость сломалась, Брукс продолжал избиение обломком трости.

17

То есть борцом за отмену рабства.

18

Весьма популярная карточная игра, цель которой – избавиться от полученных при раздаче карт путем выкладывания игровых комбинаций. Когда один из игроков выкладывает все карты с руки, идет подсчет очков.

19

Один из двенадцати апостолов Иисуса Христа, брат Иакова Алфеева.

20

Престижный американский братский орден (масонская ложа), основанный в 1868 г. в Нью-Йорке. С тех пор штаб-квартира ордена была перенесена в Чикаго.

21

Дядей Толстосумом (Uncle Pennybags) называли персонажа, ставшего символом-талисманом игры «Монополия». В наши дни переименован в господина Монополию.

22

Недостроенная покерная рука, которой не хватает одной карты до стрита (пять карт по восходящему достоинству).

23

Комбинация в покере, состоящая из трех карт одного достоинства и двух карт другого достоинства.

24

«Тогда [Пилат] отпустил им Варраву, а Иисуса, бив, предал на распятие».

25

«Если же кто в поле встретится с отроковицею обрученною и, схватив ее, ляжет с нею, то должно предать смерти только мужчину, лежавшего с нею…»

26

Речь о семейном склепе Чейзов на острове Барбадос. В начале девятнадцатого века Чейзы пережили много смертей. Каждый раз, когда в склеп приносили гроб с новым телом, оказывалось, что все предыдущие гробы находятся в беспорядке, перевернуты и т. п. Следов вскрытия на двери склепа при этом не находили.

27

Сохранившиеся с глубокой древности линии на земле, образующие цельные геометрические фигуры и рисунки (т. н. геоглифы). Из-за своего масштаба различимы только с воздуха.

28

Говард Картер (1874–1939) – английский археолог и египтолог, совершивший в 1922 году открытие гробницы Тутанхамона, признанное одним из наиболее знаменитых событий в исследованиях Египта.

Джордж Герберт, 5-й граф Карнарвон (1866–1923) – английский египтолог и собиратель древностей, финансировавший археологические изыскания Картера. Участвовал в открытии гробницы Тутанхамона и вскоре умер, став, таким образом, первой жертвой так называемого «проклятия фараонов».

29

Древнеегипетский символ – крест, увенчанный сверху кольцом, – известный также, например, как «ключ жизни».

30

Районы океана между 30–35° с. ш. и ю. ш., для которых характерны слабые ветра и частые штили. Названы так, потому что из-за задержек судов и нехватки пресной воды приходилось выбрасывать за борт лошадей.

31

Таблицы небесных координат Солнца, Луны, планет и других астрономических объектов, вычисленных через равные промежутки времени, например, на полночь каждых суток.

32

Сцилла – в древнегреческой мифологии морское чудовище, вместе с Харибдой убивавшее проплывающих мимо моряков. У Гомера описана примерно так: спереди у Сциллы двигалось двенадцать лап, на косматых плечах подымалось шесть длинных гибких шей, и на каждой шее торчало по голове; в пасти у неё сверкали частые, острые, расположенные в три ряда зубы.

33

Перевод И. Гуровой.

34

Шерпы – народность, живущая в восточном Непале, в районе горы Эверест. Поскольку прекрасно ориентируются в этих местах, часто сопровождают альпинистов в качестве высокогорных носильщиков и проводников.

35

Эдмунд Хиллари (1919–2008) – новозеландский первопроходец и альпинист. Вместе с проводником, шерпом Тенцингом, совершил свое знаменитое восхождение 29 мая 1953 г.

36

Амелия Эрхарт (1897–1937) – известная американская летчица, первая женщина-пилот, совершившая перелет через Атлантический океан, первый президент организации женщин-пилотов «Девяносто девять».

37

Имеется в виду дощечка, известная как «уиджа», с нанесенными на нее буквами и цифрами, а также словами «да» и «нет». Используется в спиритических сеансах вместе с планшетом-указателем, посредством которого якобы дух сообщает свой ответ.

38

Имеются в виду выставки, проводившиеся в Чикаго в 1893 и 1933–1934 гг.

39

См. Книга Исхода (глава 7):

10. Моисей и Аарон пришли к фараону и сделали так, как повелел Господь. И бросил Аарон жезл свой пред фараоном и пред рабами его, и он сделался змеем.

11. И призвал фараон мудрецов и чародеев; и эти волхвы Египетские сделали то же своими чарами:

12. каждый из них бросил свой жезл, и они сделались змеями, но жезл Ааронов поглотил их жезлы.

40

Аль Капоне (1899–1947) – американский гангстер итальянского происхождения, действовавший на территории Чикаго. Один из ярчайших представителей организованной преступности США эпохи Сухого закона и Великой депрессии.

41

Фрэнк Костелло (1891–1973) – американский мафиози итальянского происхождения, один из самых могущественных и влиятельных боссов мафии в США. Имел прозвище «премьер-министр преступного мира».

42

Руби имеет в виду Бада Эббота, артиста комического дуэта Эббот и Костелло, которые к мафии, естественно, никакого отношения не имеют.

43

Перевод И. Гуровой.

44

См., например, Евангелие от Матфея (глава 7, стих 9): «Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?»

45

Перевод Н. Кротовской.

46

The Mysterious Traveller (1943–1952) – радиопередача, в которой разыгрывались аудиоспектакли по фантастическим и приключенческим сюжетам. Каждый выпуск начинался со слов рассказчика: «Здравствуйте, я Загадочный странник, и я приглашаю вас в очередное путешествие по странному и ужасному…»

47

Uncle Ben’s («От дяди Бена») и Aunt Jemima («Тетя Джемима») – продуктовые марки, на этикетках которых изображены лица негров.

48

Минстрел-шоу – форма американского народного театра, где белые актеры, загримированные под негров, разыгрывали комические сцены из жизни чернокожих.

49

Настольная игра в слова, также известна как «Эрудит».

50

Зейн Грей (1872–1939) – американский писатель, один из родоначальников жанра «вестерн».

51

Судебный процесс, закончившийся в 1954 г. Верховный суд США признал раздельное обучение чернокожих и белых школьников в государственных школах неконституционным.

Content

Мэтт Рафф
Страна Лавкрафта

Страна Лавкрафта

Твари на пороге

Книга безумного араба

Ипполита против вселенной

Джекил из Хайд-парка

Падение дома Нэрроу

Хорас и дьявольская кукла

Каинова печать

Эпилог

От автора

Примечания