Надежда Нелидова

БОЛЬШАЯ МЭРИ

БАБНЮРНАДЗОР

Из-за своей вопиющей рассеянности я вечно попадаю в неприятные истории. В последний раз «влипла» в бутике.

Они обозвали себя «Бутик «Женское счастье» – а на самом-то деле это была одна из сотен крошечных стеклянных, мертвенно освещённых синим светом коморок в ЦУМе. В душной коморке продавались дешёвые сумки из Китая, под пышными европейскими брендами.

Сумки теснились в витрине и на полках, задевали головы, гроздьями свешиваясь с контейнеров и крючьев, горами были навалены на полу. Чтобы извлечь приглянувшуюся вещь, приходилось пробираться по узеньким тропинкам и расшвыривать, раскапывать горы разномастных изделий из кожзаменителя.

Я повесила свою потрёпанную сумку на плечо и по локоть погрузила обе руки в благоухающее едким клеем женское счастье от Диора, Гуччи и Версаче. Вроде этот рюкзачок ничего… И тот тоже. «Женщина, вы там ближе, передайте ридикюль». Чтобы не потерять в сумочных авгиевых конюшнях будущие покупки, я повесила их на локоть и протянула даме искомый ридикюль.

Некстати зазвонил телефон. Я, как воспитанный человек, не могу на людях громко обсуждать личные дела. Полушёпотом разговаривая и жестикулируя, машинально направилась к выходу… Цоп! Две скучающие продавщицы встрепенулись, подлетели, подхватили меня под белы рученьки.

– Нет, Валь, смотри, как изощряются воришки! Ноу-хау! Прижала локтём сумки, как будто по телефону разговаривает – и пошла, и пошла. Вся из себя деловая. А на вид приличная женщина!

Плохо то, что я с приглянувшимися рюкзачками успела шагнуть за стеклянный периметр. То есть была застукана на выносе товара с корыстной целью. Имея злой умысел. Пытаясь осуществить противоправное действие. Намереваясь обогатиться противозаконным способом. На краже, одним словом – и о том красноречиво свидетельствовали видеокамеры, засёкшие меня с трёх ракурсов.

От меня шарахались добросовестные покупательницы. Дети взирали с ужасом, как на чудище из мультика.

…– Я всё видела. Вы не нарочно. Эти торгаши обнаглели. Они опорочили подозрением ваше честное имя. Нанесли моральный вред. Нужно их привлечь, – на улице меня догнала запыхавшаяся дама с ридикюлем. – Вам поможет только бабНюра. Вот адрес. Идите прямо сейчас, пока не перегорело.

– А ничего, что без звонка, без предварительной договорённости? – я вертела самодельный, из грубого картона, квадратик-визитку. – Да и поздно. Наверно, она уже спит – бабушка всё-таки…

– У неё бессонница, принимает практически круглосуточно. В общем, увидите – всё поймёте.

Я и сама могу прекрасно постоять за себя. Но о Бабнюре слышала давно: вот и прекрасный повод познакомиться. Тем более жила она, как выяснилось, недалеко от меня.

Блочная хрущёвка, пятый этаж без лифта. В подъезде крепкая железная дверь с кодовым замком. Внутри бедненько, старенько, но чистенько. Вкусно пахнет свежей краской и мелом, лестницы и площадки влажные, только помытые.

Навстречу спускалась задумчивая женщина со свёртком под мышкой. Из свёртка капало, и пахло рыбой.

– Будьте добры, не захлопывайте! – за мной юркнул дедуля, пыхтя и стуча палкой, карабкался вслед на пятый этаж. «Вы к бабНюре? Я за вами». Уже интересно.

Нажала на кнопку квартиры № 33. «Не звоните, у неё открыто», – старичок меня таки догнал. Стоял, перегнувшись через перила, отпыхивался. В прихожей сразу рухнул на обитый дерматином диванчик, обмахиваясь кипой скреплённых бумажек. «Уф! Сегодня немного народу».

На стенах прихожей висели разные просветительские диаграммы и графики, как в больнице. На одной схеме красовался гигантский пельмень в разрезе, примерно в масштабе 1:10. От него во все стороны расходились стрелочки-указатели: вес пельменя, размеры защипов по ТУ, толщина тестяной оболочки, процентное соотношение фарша и теста, состав начинки…

Рядом на стенде висели распяленные мужские носки в трёх стадиях изношенности: новые, ещё с этикеткой; протёртые до прозрачности на пятке; дырявые… Надеюсь, постиранные. Под носками краткая памятка: что-то о вплетении синтетических волокон для прочности чулочно-носочного изделия.

Старичок заметил мой интерес:

– Бабнюра проверяла носкость эмпирическим методом. Надевала пяткой кверху (!) и носила три месяца – сносу не знали. Чего они делают-то: нарочно пятку вывязывают из гнилых ниток! Ах, черти! – дедок восторженно застучал палкой. – Разок наденешь – дырка! А их, носки-то, мильёнами выпускают. Вот и считайте. Чулочно-носочная мафия в действии.

Моё внимание привлекал карикатура, вырезанная из газеты. Два господина в костюмах, с торчащими и вываливающимися из кармана купюрами – деловито стряпали что-то клубах пара у плиты. Один другому говорит: «Не выбрасывай негодные продукты на помойку – у нас для этого есть население».

Грустно всё это.

Из кухни доносился возбуждённый женский голос:

– Говорю специалистам: «Так и так. Жарю фарш – половина воды. Половина! Подскажите, говорю, как на мясников в суд подать». А специалисты от компьютеров не отрываются, лениво так: «Уже подавали, и не раз. Ни одного выигранного дела. И вам не советуем: только на судебные издержки потратитесь». И ещё говорят: «А не боитесь встречного иска за распространение клеветнической информации?».

Я заглянула в кухню, больше похожую на лабораторию. Только вместо штативов, реторт и колб повсюду: на столах, подоконнике и даже на полу – теснились блюдечки, стаканы, миски, дуршлаги, ситечки, тёрки. Как будто всю посуду повынимали из шкафов.

В посудках виднелось что-то скукожившееся и потрескавшееся, что-то прокисшее, поросшее мохнатой чёрной шёрсткой плесени. На плите яростно плевалась жиром сковорода. Рядом булькала, кипела кастрюлька, в ней выпаривалось бурое месиво, источая запах старого грязного белья.

– Слышите? Слышите?! – волновалась посетительница, водя носом: – Я им говорю: испорчено – а они: «Экспертиза платная». И называют сумму несусветную. А у меня пенсия.

– А, как вам?! Лаборатория Пенсионерского! – гордо подмигнул дедок.

За кухонным столом восседала высокая суровая старуха в сдвинутых на кончик носа, как у Познера, очках. С важным сосредоточенным видом, тоже как у Познера, капала чёрную жидкость в блюдечко с мёд. Мёд на глазах синел.

Старуха удовлетворённо кивнула и записала что-то на бумажке.

– Иван Савельич! – крикнула она старику в прихожую. – Принесли копии сертификатов?

Бегло просмотрела, присовокупила к таким же бумагам в разбухшую папку. Со мной разобралась быстро: «Пустяковый случай». Сунула визитку с телефоном бесплатного юриста:

– Старательный мальчик, колясочник. За своих, льготников, горой стоит. Как раз защищает диплом, что-то о пищевом и торговом хаосе в эпоху дикого капитализма.

А дальше я осталась из любопытства, села незамеченная в уголок, чтобы не мешать.

То и дело хлопала входная дверь. Посетители вынимали из сумок… Чего только они ни вынимали! Продукты, требующие сложного исследования бабНюра откладывала и назначала время для получения результата анализа, записывала в журнал. Простейшие тесты проводила тут же, на глазах у изумлённой публики.

Стучала по крупному румяному яблоку костяшками пальцев.

– Слышь, звук гулкий, как в бочонок? Пустое внутри, с гнилой сердцевиной. Какие свежие яблоки в мае?! Мало что на этикетке напишут, а ты верь больше. У свежего яблочка стукоток глуховатый, крепкий, тугой.

Капала йод в сметану, творог и томатную пасту. Распускала сливочное масло в горячей воды и «гадала» на масляной гуще. Сыпала муку в уксус и наблюдала реакцию. Обвёртывала мясо в салфетку. Макала в мёд кусочки хлеба и остриё химического карандаша. Плавила в блинной сковородке сыр. Поджигала спиртосодержащую жидкость.

– Не отравлюсь ли? – волновался, по-девичьи рдел розовыми скулами испитой мужик.

– Не отравишься, пирожочек мой. Вишь, проволоку раскалила, опустила – почти не пахнет. Горит синим огнём. Был бы метиловый – вонял чёрти чем и зеленью отдавал… А ты бы, Николай, бросал лосьоны-то пить. Румянец у тебя нехороший, лихорадочный. Сам сгоришь внутренним огнём.

Иногда Бабнюра снисходила, объясняла свои действия:

– Во-от, пирожочки мои… Видите, облила водкой колбасный срез? Покраснело – смело выбрасывайте: подделка.

Поматывала-покачивала молоко в узком стакане, внимательно рассматривая на свет потёки на стенках стакана. Проводила органолептический контроль творога: обнюхивала, пришлёпывая губами, обминала языком рассыпчатые творожные крупинки. Комментировала вдумчиво:

– Ощущение плёнки на языке… Будто свечку во рту подержала. Мылкий привкус… – и выносила безапелляционный вердикт: – Трансжир.

Древней старушке, которую под руки довели до стульчика, Бабнюра крикнула в ухо:

– Прокопьевна, пирожочек мой, я ж тебе толковала: яйца кидай в воду, в солёную. Всплывут – лежалые. Потонут – свежие.

– Да не вижу ничего, слепая, – шамкала Прокопьевна. – На рынке божились: утрешни, мол, тёпленьки, тока из-под куры.

Диетические утренние яйца весело бултыхались в воде, постукивали друг о дружку и ни в какую не хотели опускаться на дно.

К полуночи поток посетителей иссяк. Остались три женщины, да старичок Савельич цвёл среди нас – как алая роза среди крапивы. Я, одной ногой, сбегала на угол в лавочку на углу. Купила хорошего зелёного чаю, шоколадных конфет. Бабнюра аккуратно убрала своё лабораторное хозяйство, прикрыла приборы и реактивы чистой тряпицей.

– Чего хотела-то, Лиса Патрикеевна? Вижу ведь, егоза: хвостом метёшь. Какого лешего в газету? Ничего не скажу – хоть режь.

Она зачерпнула щепотку чая, присмотрелась, растёрла в пальцах. Заварила, бросила в чашку ломтик лимона, испытующе посмотрела на свет. Одобрительно кивнула. Потом, прищурившись, причмокивая, важно перекатывала конфету во рту.

– Чайный лист хорош, свеж, первого сбора, верхушечный. Без мусора, без краски. Вишь, посветлел от лимона. А с конфетами не угадала, – она выплюнула в обёртку сладкий коричневый комочек. – Вот что я скажу, пирожочки мои: не шоколад это – не тает. Подделка голимая.

Даже в свободное время в Бабнюре не дремал строгий контролёр.

– Вон, тоже читала в газете, – встряла одна женщина. – Про конфеты-то. Пишут, те берите, эти не берите.

– Верь им больно, газетам. Там какой производчик больше заплатит – тот и хорош. Враньё всё.

– А кошка ещё есть, эксперт. Какую-то сметану лакает – за уши не оттащишь, от другой шерсть дыбом и бежит. Кошку не обманешь.

– Кошке капнешь валерьянкой – она уксус вылакает.

– Вон у нас какие беседы грамотные, научные, разумные, – простодушно радовался Савельич. – Вот она какая, наша лаборатория Пенсионерского! Это ещё вроде клуба по интересам. Раньше друг дружку не знали, кто напротив живёт. Теперь в микрорайоне все перезнакомились, передружились. Культурные мероприятия проворачиваем: в хоре поём, в парке гимнастику под баян делаем.

А про Бабнюру я всё-таки выудила необходимые сведения у словоохотливой соседки на скамейке у подъезда. До пенсии та служила контролёром ОТК на секретном заводе. Не удивительно, что характер к общительности не располагал. Одна растила сынка: хороший парень, умница, студент.

А тут вернулся из армии друг, одноклассник, прямо с поезда. Решили компанией отметить в общежитии. Поздно, магазины уже закрыты. Да и «водку пить не комильфо», сказал кто-то из компании. Купили у таксиста дорогое виски в красивых чёрных бутылках, с золотыми этикетками.

Семерых увезли в реанимацию. Четверых откачали, трое ослепли, а сынок умер в «скорой» – не довезли. Главное, он до того в рот не брал. Дембель его подначивал: «Мужик ты или кто?»

Нюра похоронила сына и запила: страшно, до черноты, до безобразия, как только женщины пьют. Однажды валялась у подъезда под этой самой скамьёй, а рядом с мамой идёт белокурая девчушка лет четырёх. Остановилась и стишок нараспев читает: «Тётя спит, она устала, ну и я иглать не стала!». Сынок этот стишок в детстве с табуреточки гостям читал.

Никто не видел, а Нюра, подняв косматую голову, видела: благолепное сияние от крохи исходило, плавало вокруг полупрозрачным розовым облачком. И махонькие стрекозиные крылышки трепетали.

Может, в алкогольном угаре померещилось. Может, то кисейное розовое платьице топорщилось, а крылышки на рукавчиках ветром подняло. Но Нюра видела: ангел, ангел, какими их на картинках рисуют! Сынок с того света мамке пальчиком погрозил.

Подняла скрюченные пальцы с чёрными сбитыми ногтями, неумело обмахнула себя трясущимся крестом: «Осподи, осподи», – хотя никогда в Бога не верила.

Отмокала в ванне сутки. Два дня выносила из квартиры хлам и пустые бутылки. Месяц отбивалась от собутыльников-алкашей, спускала их с лестницы. Привела себя, более-менее, в божеский вид, пошла и записалась на компьютерные курсы в районную библиотеку.

Первое, что натыкала пальцем: отравлением метилом. Программа тут же выдала ссылки на «пищевой фальсификат»…

А ту белокурую девочку Бабнюра встретила в магазине. Кроха канючила: «Хочу-у». Молодая мать, не глядя, равнодушно брала и швыряла в корзину сладости в блестящих ярких бумажках, прозрачные коробочки с пирожными, хрустящие пакеты ядовитых расцветок.

У Бабнюры больно сжалось сердце.

– Что ж вы, мамаша, своё дитя травите?

– Да какое ваше дело?!

Вышли с дочкой, сели на лавочку на припёке. И малышка с довольной замурзанной рожицей лижет мороженку. Бабнюра как бы нечаянно подсела рядом.

– Хочешь, детонька, фокус покажу?

– Опять вы?! Что, полицию вызвать? Отстаньте, сумасшедшая старуха! Совсем чокнулись со своим здоровым питанием.

– Мама, хочу фокус!

А Бабнюра торопится:

– Вот бабе на ладошку кусочек своей мороженки положи – и на солнышко. Если мороженка из молока – лужица будет беленькая.

Вместо молока образовалась мутная белёсая жижица с хлопьями. Бабнюра брезгливо стряхнула её в урну, вытерла липкую руку платком.

– А что это значит?

– А значит, пирожочек мой, мамка тебе бяку купила…

– Странно, – молодая женщина вертела в руках обёртку, – написано: 100 процентов цельного молока…

– А вы больше доверяйте что написано.

В тот же вечер молодая мать поднялась в тридцать третью квартиру, смущённая:

– Бабнюра, а вот детский кефирчик, дочка его обожает. Проверьте, не подделка?

На железной двери висел листок. «Вход в квартиру № 33 запрещён… Незаконная предпринимательская деятельность… Нецелевое использование жилой площади… Нарушение норм общежития, режима проживания… Пожарная безопасность… Сигналы соседей… Противозаконное нахождение подозрительных лиц, не проживающих в подъезде… Антитеррористические мероприятия…» Подпись: Управляющая Компания.

Снизу шрифтом помельче: «В случае неповиновения объявить общественное порицание на общем собрании жильцов. Выселить через суд…». Я дописала карандашиком: «И за еретичество подвергнуть сжиганию на костре».

Размышляя о возможной связи Бабнюры с террористами, поднялась на пятый этаж. Заперто, за дверью мёртвая тишина, на звонок никто не ответил. «Прикрыли лавочку!» – через натянутую цепочку торжествующе сообщил хрящеватый носик – и соседская дверь захлопнулась. Ясно, откуда сигналы.

У подъезда за скамейкой, источая тяжёлые алкогольные пары, лежало тело в знакомой бабНюриной жёлтой кофточке…

– Не возитесь, бесполезно – сердобольно сказала проходящая женщина. – Второй день пьёт. Отлежится и пойдёт домой.

Где, в какой книге читала: «Несказанная тяжесть опустилась на её душу…»?

Дома, вздохнув, включила компьютер. Полезла в интернет узнать, хорошее ли подсолнечное масло купила. Собственно, с этим и шла к бабНюре. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Запустила первый попавшийся на ю-тубе мастер-класс.

– Так вот, пирожочки мои… Тут ведь кто как болтает. Что если на дне в бутылке растительного масла бултыхается муть – значит натуральное. Кто наоборот: мол, негодное масло, плохая фильтровка, просрочка, прогорклость. А я так считаю, пирожочки вы мои…

Знакомый голос с хрипотцой. Колдующие над столом морщинистые руки. Очки на кончике носа. А вот и Бабнюра своей персоной, в знакомой кухоньке что-то химичит со строго и значительно поджатыми тонкими губами!

Я захлопнула ноутбук и полетела к Бабнюре: меня разрывали тысячи идей. Отредактируем текст, раскрутим, назовём «Мастер-класс Бабнюры»…

Бежала со всех ног, мелькали фонари, дома, кустарники, скамейки… Под скамейкой у подъезда, укрытый штопаной цыплячьей Бабнюриной кофточкой, спал Николай.

БОЛЬШАЯ МЭРИ

У Маши из палисадника сбежала земляника. Палисадник опустел, а улицу и канаву беглянка густо усеяла белыми цветочками, а потом и красными ягодками. Ребятишки лакомятся, взрослые, проходя, отщипывают. И на здоровье, не жалко. Но вот почему у Маши всегда так? Все от неё сбегают: земляника, муж, молоко с плиты, даже кошка.

У соседки вон попробуй сбеги. Вкопала по периметру ягодника мощные оцинкованные листы 70х70 см. Муж под её бдительным оком ползает по грядкам – для этого смастерил наколенники из автомобильных шин. Пропалывает кустики, подкармливает, рыхлит, обрывает усы. Канючит:

– Мусенька, борщик не упрел? В кишках урчит…

– Чего-о?!! В кишках у него урчит. Не заработал.

Попробуй у неё пикни, не то, что сбежать. Даже кот дисциплинированно сидит столбиком, украдкой наблюдает за нахальными трясогузками. Давеча, зарывая свои делишки, попортил грядку – хозяйка сделала внушение, натрепала за уши.

– Соседушка, а траву за нас кто полоть будет? – это она ласково, певуче окликает Машу. С той стороны забора у неё приставлена то ли табуреточка, то ли чурбачок, то ли стремянка. Оттуда, как с наблюдательного пункта, отлично простреливается… то есть просматривается поле боя – Машин огород. Цепкие мышиные бусинки глазок бегают, ощупывают каждую мелочь. – Вы же женщина, а в огороде такой срач устроили. Не стыдно? А берёзы-уродины когда спилите? Тень на мой участок бросают!

Довела Машу до того, что она боится выйти в огород. Когда нужно нащипать зелени для салата, выбирается, как партизан, в сумерках, короткими перебежками. Соседка мышиным чутьём учуивает Машу её. Тут как тут, над забором раскачивается мелкая тыковка головы:

– Никак, сорняк для салатика рвёте? Нынче ж не война, не голодный год, чтобы лебедой и мокрицей питаться. Вы ж не кролик, не коза! Рвите у меня бесплатно, я вам нормальной редиски с укропчиком дам.

Маша втягивает голову в плечи, ретируется в дом. Она бы соплёй перешибла вредную соседку, но боится её до обморока.

Маша – корпулентная тридцатипятилетняя женщина. Не толстая – а именно крупная, мясная. Столбы широко расставленных ног. Под мышками проймы бязевого сарафана надрезаны ножничками: иначе ткань лопнет под натиском тугой плоти. Могучая былинная шея. В горящую избу, коня на скаку – это про неё.

А она всю жизнь как пыльным мешком из-за угла пуганная. Пришла в психологический центр на консультацию. Вообще, в нашей стране женщины не любят ходить к психологу. Вместо них плачутся подружкам. Но подружки поахают, поужасаются – а назавтра разнесут по секрету всему свету. Знаю двое – знает свинья. Уж лучше к специалисту, который обязан хранить профессиональные тайны.

Робко села на кончик жалобно скрипнувшего стула. Сарафан тут же, затрещав по швам, мощно уехал вверх, обнажив большие комковатые колени. Хихикает, одёргивается, вжимает голову в плечи. Оглядывается, жмётся и ёрзает, будто хочет по-маленькому.

Маша, как рубль, хочет всем нравиться. Мозг сверлит единственная мысль: что про неё подумают люди.

Купит нарядную кофточку, наденет – и в ужасе, бегом вернётся с остановки переодеться. А вдруг людям покажется, что кофточка слишком вызывающая или легкомысленная, или ещё что?

Маша робко трогает на моей шее и руках ожерелья и браслеты из натурального камня. С завистью благоговейно разглядывает перстни из чернёного серебра, с крупными полудрагоценными камнями. Шумно выдыхает: «А я вот так не могу».

Но она не оставляет надежды, тянется. Покупает дешёвенькую бижутерию. На улице в панике её срывает, испуганно оглядывается, пихает в сумочку. Хорошо, успела: а то люди бы пальцем ткнули: вырядилась как дурочка с переулочка.

– И давно эти страхи с вами?

– Всю жизнь.

Страшно подумать: всю свою неповторимую, единственную жизнь Маша жила не своей жизнью, а жизнью окружающих. Которым, если вдуматься, какое до неё собачье дело.

«Не мучайтесь, думая, какое впечатление вы произвели на людей. Им не до этого. В эту самую минуту они мучаются, думая, какое впечатление произвели на вас». Примерно эту мысль пытаюсь донести до Маши. Бесполезно…

Мама у Маши была завучем сельской школы. Когда шли по улице, костяшками пальцев больно тыкала, давила в Машкино темя. Шипела:

– Чего набычилась?! Здоровайся! Будут говорить, дочка у завуча невежда. Кто так здоровается?! Будто кусаешься, а не здороваешься. Язык, чай, не деревянный? Смотришь волчонком. Остановись, поклонись почтительно: небось, голова не отвалится. (Твёрдыми жёсткими пальцами ухватывала тёплую Машкину шейку, гнула вперёд). И по имени-отчеству, внятно, уважительно: «Здравствуйте, Вера Евлампиевна!» «Здравствуйте, Элеконида Матвеевна!» А то будут за спиной шептаться: дочка у директора дура не воспитанная».

Самое яркое воспоминание из детства: самодельные качели. В воротах верёвка на перекладине завязана двумя концами. На верёвке дощечка с выемками по краям. Машка отталкивается, подгибает ноги, вытягивает струнками, взлетает: выше, ещё выше!

Громко, не хуже Пугачёвой, выкрикивает модную песенку: «Мэри, никому теперь не верит Мэри! Мэри, громко плачет Мэри!»

Ухает вниз, в животе будто щёкотно лопаются пузырьки, как от газировки. И снова взмывает – над двором с курами, над будкой с ополоумевшим от радости Шариком, над старой рябиной, над горизонтом с облаками: Кажется, все люди, всё село, весь мир в эту минуту слушают, восторгаются отважной, талантливой и красивой Машкой:

«Мэри, где стихи, там и проза! Мэри, где шипы, там и розы!»

Всё бы отдала, чтобы повторить это ощущение!

– Так в чём дело, Маша? Купите в магазине «Всё для дачи» качели – нынче они на любой вкус, цвет, вес…

Маша идёт пятнами, втягивает голову в плечи:

– Что вы?! Людям посмешище! Соседка первая пальцем у виска покрутит: «Машка совсем сдурела. Сорняк в огороде выше головы, а она посреди лопухов и лебеды кренделя выписывает. Центнер весом, а девчонкой-сикухой себя вообразила».

В районном клубе идёт очередной тренинг. Смотрим видеоролики и письменно даём профессиональный комментарий.

На экране семейное шоу, ведёт сухой, болезненный, жёлчный ведущий. На лице написано глубокое отвращение к героям, к публике, к самому себе, что согласился на участие в этой мутотени.

В студию пришли дедушка и внучка. На самом деле – муж и жена. Ему – девяносто, ей 25. В принципе, даже годится в праправнучки.

Зрители и эксперты смущённо отводят и прячут глаза. Всем мучительно, неловко гонять балду, ломать комедию, изображая понимание и благожелательность.

Дедушка доковылял, подсел к молодой жене. Вздохнул. По сценарию, взял за руку, предвидя агрессивную реакцию. Она, стиснув зубы, окаменев личиком, потерпела старческую пятнистую руку пять секунд. Выдернула ладошку и забилась в угол диванчика, как загнанный зверок. Тоскливо отвернула мордочку в сторону.

«Избегание тактильного и визуального контакта (отмечаю я). Попытка уклониться от малейшего физического прикосновения – первый признак неприязни».

– Не слушайте злопыхателей, у вас такая любовь, – скучно врёт по бумажке шоумен. – Ну, поцелуйте хоть своего мужа.

Она на секунду тычется в уголок ненавистной пергаментной щеки – будто злобно куснула острыми белыми зубками. Оживилась единственный раз, когда ведущий в очередной раз пытался спасти ситуацию:

– Ну-с, пора задуматься о рождении наследника, но нет квартиры. Будет квартира – будет наследник, я правильно понял?

– Да, да, – с надеждой встрепенулась провинциальная птичка. – Именно… Квартира.

«По-хорошему, – думаю я, – дедуле бы на печку да толстую ворчливую бабку рядом: чтобы манной кашей кормила, ноги лопухами обворачивала. Клизмы с ромашкой ставила, валенки грела… А ему вот отдувайся, таскайся по шоу. Соответствуй званию престарелого мачо, сердцееда и ловеласа. Отчего, отчего люди добровольно устраивают себе ад?»

Тренинг ведёт Мэтр. На переносице тонкие золотые очки с небесно-голубыми стёклами а-ля Дракула. Чистый, мощный сократовский лоб. Платиновая грива ухоженных, тщательно расчёсанных волос.

В первый день занятий, знакомясь, слегка учтиво поклонился: «Моя фамилия Роот. Так что я просто обязан полюбить (взгляд мельком в список) курсанток со съедобными фамилиями: Пирогову и Кашину. А они, соответственно, должны меня побаиваться. Избегать оставаться со мной наедине». Аудитория сдержанно посмеялась.

Моя фамилия Кашина. Сейчас Роот читает мой комментарий и едва заметно усмехается. Расходящиеся от уголков глаз и губ ломкие белые лучики рассекают золотистую загорелую кожу. Голос бархатистый, обволакивающий. Мы все в него влюблены. Не смотрим – а созерцаем, не слушаем – а внимаем.

Когда он проходит или склоняется… Тысяча чертей, как от него сексуально, мужественно пахнет! У психологинь сами собой томно закрываются глазки, полуоткрываются ротики, вздымаются под кофточками грудки, поджимаются животики.

Это нечестно, просто аромагипноз какой-то! Сейчас он может взять любую из нас, и любая почёт за счастье. Ослепнув, спотыкаясь, пойдёт за ним и отдастся на первой скамье, как прекрасная Люси – Дракуле. В перерыве девчонки спорят, с феромонами ли его туалетная вода и табак.

Какая разница. Я беру ручку, которую брал он, внося правки в мои записи. И весь оставшийся день, как девчонка, тайком нюхаю пальцы, воображая самые бесстыдные вещи.

Невероятно: всё чаще ловлю на себе его заинтересованные, подбадривающие, ласкающие – да, да! – взгляды. Он присматривается ко мне. Он называет меня лучшей ученицей и вызывает «к доске» чаще других.

Подкрепляет улыбку едва уловимым прикосновением к локтю или кисти. Когда, ответив, я сажусь, он легко подавливает на моё плечо. Физический контакт – первый признак симпатии и расположения!

– Вы далеко живёте? Подвезти?

Просторный кожаный салон пропитан тем же изумительным, божественным запахом…

Мэри, полюбила ты на беду, Мэри. Мэри, трудно ангелом быть в аду, Мэри.

– Ад! Жизнь превратилась в ад, день – в ночь. Поверите, утром глаза открою – жить не хочется. Сын… Всю жизнь, все силы и соки – в него. Одна поднимала. Хорошие мужики сватались – всем отказала. Мужа-то себе я найду, а отца сыну? Классная руководительница ахала: «Пятьдесят лет в школе, но чтобы такой мальчик… Исключительный мальчик!» По результатам ЕГЭ – в любой вуз с распростёртыми.

Перед отъездом в Москву говорит: «Мама, тебе трудно. Отдыхай (В этом месте клиентка достаёт платок и рыдает горько, безутешно, с подвоем, как по мёртвому). А я, говорит, подкоплю денег, поработаю месяц на стройке. Господи, знать бы, поперёк легла: только через мой труп! Там, на стройке и снюхались… с этой.

Муж о жене узнаёт последним, мать о сыне – когда уж все вокруг шепчутся.

Где он, а где она. Старше его на восемь лет. Штукатур-маляр. За плечами огонь, вода и медные трубы. Двое детей, мальчишки-хулиганы, и ещё одного срочно заделала: говорит, от сына, а там поди проверь. Живёт в бараке.

Все говорят: приворожила она его. И сын уже подал документы на заочное! Медалист!

Он мне потом: «Расстраивать, говорит, мама, не хотел. И предвидел твою реакцию». А какую реакцию он хотел?!

Слушал меня пятнадцать минут, что я об этой шалаве думаю. Что квартира и дача, слава Богу, приватизированы на мне, и пусть она свою алчную пасть не разевает. Ни благословения, ни прописки, ни квартиры – ни ей, ни её байстрючатам.

Что он ещё наплачется с мальчишками, дай срок. Это же волчата. Всегда в лес, то есть на родного отца, будут смотреть. Да её за спиной «давалкой» зовут…

Побелел весь, покидал по мелочи в дорожную сумку. «Я, говорит, не позволю говорить о ней и о детях в таком тоне!» И ушёл в барак! Дозвониться не могу: внёс в чёрный список. Самого родного человека – мать – записал в злейшие враги. Как жить?!»

У женщины вместо лица – страдальчески сморщенный, залитый слезами комок мышц и кожи. Не глаза – а страшные выжженные впадины.

– Ну, давайте начнём с того, что всё не так уж плохо, – задушевно начинаю я. – Слава Богу, все живы-здоровы: и вы, и ваш сын. Так?

Она оторопевает, вдумывается, переваривает в мои слова. Смотрит угрюмо, недоверчиво, даже враждебно:

– Что вы зубы заговариваете, в сторону уводите? Небось, по-другому бы запели, будь у вас единственный сын…

– Есть. Единственный.

– А сами-то? Как бы вы повели себя… Случись такой горе?

– Боюсь, у меня такое горе исключено.

– Вот видите, – обиженно поджимает губы. – Сумели воспитать сынка, как надо. Хорошо вам добренькой быть, со стороны великодушничать.

Клиентке хочется сварливо добавить: «Умничать да советовать». Но ведь она пришла в центр именно за профессиональным советом.

Она завидует мне, как Маша завидует моему умению носить украшения. О зависть: чёрный, смертный грех, причина разбоев, войн, предательств, убийств. О зависть: невольный двигатель прогресса! Человек позавидовал солнцу, катящемуся по небу – и придумал колесо. Позавидовал птице – и стал летать.

А Машу гнетёт мысль о собственной ущербности. Она боится всего. Однажды просидела на железнодорожном вокзале двое суток. Её поезд должен был тронуться через пять минут. Билеты в кассе были в наличии, и ей бы без разговоров продали на отходящий… Но к окошку змеилась огромная очередь на другие направления, и она испугалась.

Представила, как будет пробиваться и лепетать:

– Пожалуйста… Опаздываю…

А красные потные лица будут оборачиваться, пыхать ЗмейГорынычевым огнём:

– Все опаздывают!

– У меня поезд отходит…

– У всех поезд отходит!

– Тут с детьми стоят, а она, ишь… наг-лая!

– И не говорите. Нахальство – второе счастье!

– Такие они нынче. В глаза плюнь – божья роса.

Маша проиграла в уме эту сцену пассажирского единения и негодования, прокрутила диалог… И втянула голову в толстые плечи и села ждать следующего поезда. Который проходил только через двое суток.

Двое суток она таращила красные от бессонницы глаза, мысленно проклинала себя, била по щекам, обзывала «тряпкой». Но знала: случись снова пробиваться сквозь очередь – она предпочтёт ещё двое суток, месяц, год маяться на твёрдой вокзальной скамейке.

Маша не знает, кому больше не повезло. Душе ли, что она попала в её вечно съёженное от страха тело? Или телу, которому досталась такая слабая душа?

Маша совершенно не приспособлена к жизни. За всё ей приходится платить самую высокую цену.

Все вокруг как-то крутятся, знакомятся, общаются. Достают. Путёвку по квоте в санаторий. Липовый бюллетень. Липовую научную степень. Непыльную должность. Льготную пенсию. У всех везде мохнатая лапа. Со всеми вась-вась. Потом хвастаются друг перед дружкой. Умеют люди!

И только она, Маша, с тяжело обвисшими руками, дура дуррой. уныло торчит на чужом празднике жизни.

Ту же землянику, сорт «Фестивальный», Маша купила втридорога на рынке. А у соседки муж с работы из цеховых теплиц притащил земляничные отростки.

Перед Новым Годом только она, Маша, плетётся на ёлочный базар, и ей достаётся облезлая не кондиция. Соседи уезжают в сумерках в лесок и, подмигивая, достают из багажников пушистые ёлочки.

– Маша, да Бог с вами! Вы умные книжки читаете, канал «Культура» по телевизору смотрите. Статьи в научный журнал пишете. У них свои приоритеты, у вас свои. Не завидуйте им. А с ёлочками попадутся полиции и лесникам: получат своё.

– Не попадутся. Они рисковые, удачливые. И у них с полицией и с лесниками вась-вась, – вздыхает она, тиская носовой платочек.

Ночью я включаю лампу и торопливо записываю в блокнот мысли, которые завтра скажу в ходе беседы.

В ночном эпистолярном творчестве я уподобляюсь своей клиентке, писательнице, которая сочиняет эротические романы. Во время секса с мужем она вдруг хватает диктофон (всегда рядом на тумбочке) и наговаривает на него только что пришедшее на ум горяченькое сравнение. После возвращается к процессу, как ни в чём не бывало.

Но снова, внезапно вдохновлённая, в самый неподходящий момент соскакивает и запечатлевает свежее ощущение на плёнке. Так творится нетленка, а вы думали? Издержки профессии, Муза капризна и приходит когда хочет.

Муж писательницы не хочет присутствия каких-то Муз в постели и секса втроём. Он, мягко говоря, не доволен и хочет подать на развод.

У меня мужа нет. Я переползаю через свёрнутый валик одеяла (имитация живого тела рядом: всё не одна). Я могу хоть всю ночь записывать посещающие меня гениальные мысли.

«Маше: купить триммер. Обкашивать пырей, получится газончик – пальчики оближет. Или засеять клевером – будет розовая душистая полянка».

Маша оказалась крепким орешком. Как из матрёшки, из неё вылезает следующая фобия. Она смотрит не только «Культуру», но и канал, где пугают войнами и катастрофами. Впечатлительная Маша рисует страшные картины.

Вот к Земле приближается астероид. Нет, надвигается гигантское цунами. Люди закидывают в автомобили барахло и детишек, мчатся в безопасное место, на десять километров над уровнем моря.

Или штурмуют кассы. Вась-вась – перемигнулись с кассиршами, с проводниками – и билет в кармане. И только у Маши нет мужа-водителя, нет авто, нет знакомых кассиров и умения достать заветный билет. Билет стоимостью в жизнь.

Ей снится один и тот же кошмар. Она стоит на пустынной городской площади, среди гонимого ветров мусора. Все прыткие, хваткие спаслись, успели, подкупили, отпихнули, пролезли по чужим головам, запрыгнули в последний вагон. Успели!

Одна Маша, коченея от ужаса, обречённо и беспомощно наблюдает за надвигающейся катастрофой. За океанской волной, высотой в одиннадцатиэтажный дом. За стремительно растущим в небе огненным шаром. Слыша рёв приближающегося вепря Калидонского, или ещё какой-нибудь неописуемый ужас.

На следующий сеанс Маша приходит, загадочно, туманно улыбаясь. Она даже робко светится, Маша. Её тоже осенило: да, судьба не допустила слабых и неприспособленных на последний автобус. А на самом деле этим спасла их!

У природы и Бога есть весы (объясняет Маша). Смешна тщета людей, наивно воображающих, что ухватили судьбу за усы. На земле предусмотрено место для сильных и слабых. Для травоядных и хищников. Для Маши и её соседки. Природа разумно регулирует численность тех и других.

Так вот (доверчиво сияет Маша), где гарантия, что автобус с шустрыми, наглыми и локастыми – не упадёт с обрыва, а поезд не сойдёт с рельс? Что самолёт, на который Маша не успела взять билет – не разобьётся? Что учёные не ошиблись в расчётах, и астероид не рухнет именно на ту безопасную пещеру, куда набились удачливые счастливчики? Как говорится, ещё неизвестно, кому повезло. Ведь правда, да? Правда?!

Маша с надеждой заглядывает в моё лицо. Она – большое дитя, заблудившееся в непонятном, жестоком и хитром взрослом мире. Огорчившееся и решившее наказать, отомстить ему хотя бы в мыслях. Наивный ребёнок, который шлёпает слабыми ручонками по взрослой ноге и приговаривает: «Вот тебе! Вот тебе!».

Маша – страшный человек. Хорошо, что у безвольных людей нет власти осуществлять их желания.

В квартире уютно пахнет свежим кофе и сырниками, с пылу-с жару. Они у сына получаются пышными, идеально круглыми и оранжевыми как солнышки, в конопушках изюма. По просторной кухне бесшумно катится импортная коляска, два солнца блестят в мелькающих серебристых спицах.

Сыну удобно ужинать, развернув коляску к столу в три четверти, почти уложив голову на подлокотник, на подушечку. С прекрасного высокого лба спадают, рассыпаются зачёсанные назад густейшие, тяжёлые платиновые волосы. Надеюсь, больше он ничем не похож на отца.

…Через полгода Мэтр увлёкся другой женщиной. О нашем сыне я сказала, когда в выпускном классе мальчику поставили диагноз: аутосомно-рецессивное нервно-мышечное заболевание. Я подумала, что именно сейчас сыну очень поможет присутствие родного мужчины в его жизни. Хотя бы периодическое, фрагментарное. Тем более, Мэтр к тому времени развёлся и снова был свободен.

Когда узнал о существовании сына и его болезни, страшно перепугался. Я в жизни не видела, чтобы кто-то так пугался, тем более он: всегда невозмутимый, мудрый, сильный, уверенный. Психолог с большой буквы. Он просто позеленел, челюсть тряслась, губы прыгали.

Он пробормотал, что не отказывается от алиментов. Разумеется, после анализа ДНК.

– Вопросов больше нет, – сказала я.

– Как там наша Большая Мэри? Наблюдаются подвижки? – сын в курсе Машиной истории. Я, в свою очередь, интересуюсь его айтишными делами. Ничего в них не понимаю, но деятельно изображаю понимание: цокаю языком, качаю головой, удивляюсь. У сына два высших технических образования, сейчас дистанционно получает третье, психологическое.

Вот из кого получится настоящий специалист – не то что я, психолог-скороспелка с двухмесячным курсом переквалификации.

Если бы электронные письма были бумажными – он получал бы их мешками со всего света. Его любит весь мир, от Европы до Австралии, и я его немножечко ревную.

На днях прилетает его девушка. Здоровая, красивая, хочет навсегда связать судьбу с сыном. Обвенчаться, родить ему малыша. Двух малышей. Господи, какие письма она ему пишет.

Наша гостья убёждённая вегетарианка, и рано утром я отправляюсь в частный сектор за творогом, свежей зеленью и овощами.

Домики прячутся за нарядными, добротными изгородями, из кирпича, из яркого гофрированного железа. Среди них заплаткой чернеет старенький деревянный забор в зарослях сирени и акации. В глубине двора стоят две искривлённые дуплистые берёзы.

Мне кажется, или я слышу ритмичный скрип качелей? Вижу поверх забора крепко вцепившиеся в верёвки полные руки. Вздувается и опадает купол сарафана. Взметаются в небо стыдливо поджатые, толстые голые, красные от утреннего холода коленки. То появляется, то исчезает запрокинутое, зажмуренное от счастья Машино лицо.

«Мэри, хватит плакать! Жизнь такая штука, Мэри!».

В углу виден лёгкий плетёный переносной загон. Под сеткой соседские кролики энергично – аж прозрачные малиновые уши шевелятся и ходят желваки – хрумкают Машин жирный сорняк. В других углах трава уже «подстрижена» кроличьими зубами догола. Каждое утро приходят соседка с мужем и перетаскивают загон с кроликами на новый кусочек свежей травы.

Маша так самозабвенно мурлычет старомодную песенку… Так лихо, вкусно качается. Хочется толкнуть калитку и бросить пакеты на розово-дымчатую – будто закатное облачко с неба спустилось! – клеверную лужайку.

«Маша, чур, я после вас!».

Но мне некогда. Я ещё смотрю некоторое время и иду дальше. За творогом и зеленью.

БИБЛИОТЕКАРЬ

– Ой, Нина Фёдоровна, распаковывайте пакет осторожно! Вдруг там это… Белый порошок. Сибирская язва! (В то время были случаи, рассылали подозрительный белый порошок).

– Плоско шутишь, Федоненко. Да кому мы нужны, дурочка? Книжку, чего ещё нам пошлют. Макулатуру.

Начальница отдела комплектации П-ской областной библиотеки пожала плечами. Вроде была сама оскорблена и обижена фактом, что других посылок к ним не бывает. Грубо надорвала серую почтовую бумагу, накрошила на стол сургучом. Потрясла над мусорной корзиной, из книжки выпал листок. Взглянула мельком: дешёвка. Мягкая обложка, бледный шрифт, заломы, нитки торчат. Разумеется, стихи.

В выходных данных – Алтухинская районная типография. Ну что же, можно порадоваться за алтухинских аборигенов, спустившихся с прогнивших крылечек и сеновалов, и бойко ступивших на творческую стезю. Кропают шедевры, что-нибудь вроде:

«Шепчет месяц, склонившись к лозе:

ЛВЗ ты мой, ЛВЗ…»

Беда с графоманами. Их в дверь, они в окно. Фамилия автора – тоже Алтухин. Гос-споди. Небось, райцентр на сорок дворов, и все в нём Алтухины. И все гении.

Нина Фёдоровна небрежно бросила книжку на подоконник, отёрла руки носовым платком. Кряхтя, натянула плащ: пора в управление культуры на планёрку.

– Нина Фёдоровна, вы что, даже не просмотрите? – нарочито удивилась Тонечка.

– Делать мне нечего. Читать всё, что к нам присылают – глаз не хватит. А зрение у меня не казённое. Тауфон постоянно закапываю.

– Ну, так я возьму почитать.

– Да хоть выкраси и выброси, мне что, – с досадой крикнула начальница. – Солить их, книги, что ли?! Бесплатные-то, по Соросу, не знаем куда девать. Завалили до потолка, в отделе хранения ступить негде. Чай пьём на пачках с книгами. Вместо стремянок лазим по книгам… Вместо подставок под цветы используем… Как с цепи все сорвались: пишут и пишут. Цензуру надо законодательно вводить, цен-зу-ру! Чтобы весь этот шлак – вон.

Она сделала рукой решительное движение, как будто выметала метлой невидимый мусор. Уже из коридора доносились шуршание её плаща и удаляющиеся жалобы:

– Бу-бу-бу. В книжных магазинах не продаются… Издательства открещиваются. Так моду взяли в библиотеки сливать. Урны себе нашли, мусоропроводы. Столичных – заграничных, раскрученных-то никто не читает. А тут ещё этот, прости господи… Поэт-самородок, алтухинец. Куда конь копытом, туда и рак клешнёй. Бу-бу-бу.

Тоню Федоненко в библиотеке за глаза недобрые люди звали Тонечкой-дурочкой. И незаметно крутили пальцем у виска: мол, того она. Слегка не в себе. С придурью.

Ну, а вообще ласково называли наш Тоньчик-камертончик. Она устроилась сюда на работу после училища, и у неё сразу обнаружился талант предсказывать, «пойдёт» или «не пойдёт» новинка.

Буквально за пять минуток по диагонали просматривала – и предсказывала книжкину судьбу, с погрешностью в 0, 9 процентов. Угадывала: либо формуляр будет густо пестреть и распухать от читательского спроса, и меняться раз в полгода. Либо, никем не востребованный, останется девственно-чистым, несмотря на бешеный пиар.

Бывает писательский талант. А бывает талант читателя. И встречается он в природе всё реже, если вообще не находится на грани вымирания. Хотя ведь читатель – это писатель наоборот. Скажем так: вывернутый наизнанку писатель.

Права Нина Фёдоровна: все хотят писать, а читать никто не хочет. Однажды при Тоне приёмщица в комиссионке вразумляла очередь, тянущую к ней своё жалкое тряпьё. Отмахивалась, отбивалась руками и ногами:

– Рада, да не могу. Магазин не резиновый. Видите, принимать уже некуда, всё забито. Никто не берёт. Вот кабы каждый сдатчик купил хоть две-три вещи – дело бы и стронулось с места. Купите, а?

Но сдатчики отводили глаза и принимались индифферентно изучать потолок. А ведь это идея, размышляла Тоня. Так же нужно поступать в литературном сообществе. Написал сам – прочти товарища. Издался – будь добр, купи книгу товарища по несчастью.

Итак, Тоня была гениальным читателем. Телевизор давно сдала в ту самую комиссионку: а что там смотреть?! Поглазеешь на экран пять минут – хочется в панике воздеть руки к небу. Потерянно возопить, как чеховский старенький свадебный генерал:

– Человек! Человек! Выведи меня отсюда!

Именно по Чехову Тоня писала дипломную работу. К работе подошла творчески, проект изобиловал парадоксальными выводами.

Например, по мнению Тони, трепетные, одухотворённые три сестры – на самом деле высохшие, никчёмные, жёлчные грымзы и старые девы. Вот эти вот изящные, тончайшие – а по сути, пошлые бабские, ехидные уколы («На вас зелёный пояс! Милая, это нехорошо! Просто не идёт… И как-то странно…»).

А «узкая мещаночка» Наташа Прозорова, пока её ещё золовки окончательно не заклевали, и она в ответ не показала зубки, – на самом деле та же Наташа Ростова.

Обе Наташи не опускаются до того, чтобы быть умными, как прогрессивно мыслящие дамы, в пенсне на носиках. Обе Наташи с головой погружёны в детские болезни, в материнские тревоги: одна из-за зелёного пятна на пелёнках у Пети, другая из-за вчерашнего жара у Бобика.

То, что умиляет и восторгает Толстого – раздражает и злит Чехова.

Вот, приводила Тоня пример. Наташа Прозорова лепечет: «Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребёнок».

Наташа Ростова, войдя своими недамскими широкими шагами, заявляет: «Я только хотела сказать про Петю: нынче няня подходит взять его от меня, он засмеялся, зажмурился и прижался ко мне – верно, думал, что спрятался. Ужасно мил».

Чего никогда не понять трём ноющим сестричкам-пустоцветам. Между нами, те ещё цветочки.

Или вот героиня из другого чеховского рассказа любуется на свою малютку. Слово в слово вторит:

«Матери видят в своих детях что-то необыкновенное. Целые часы мать стоит у постельки, смотрит, какие у ребёнка ушки, глазки, носик, восхищается… Но, право, моя Оля необыкновенная. Как она смотрит, как сосёт! Как смеётся! Ей только месяц, но, ей-богу, таких умных глаз я не видала даже у трёхлетних».

Ну и что Чехов? Ну, и безжалостно умертвил малютку Олю, заразив дифтерией. И посвятил этому событию в повести аж два сухих слова («ребёнок умер»). А уж как страшно расправился с младенцем Никифором из «Оврага» – даже говорить не хочется.

Тоня проводила ещё параллель, цитировала:

«– Как ты не понимаешь прелесть этих чудо прелестей?

– Не понимаю, не могу, – сказал Николай, холодным взглядом глядя на ребёнка. – Кусок мяса».

Это Толстой. У Чехова всё чудовищней. Один умник заявляет матери:

– Если бы этот ребёнок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы.

Тоже, типа, кусок мяса. Но дальше-то! Дальше следует изумительная реплика одной из рефлексирующих сестёр. Нет, не ужас и возмущение людоедским заявлением, хотя бы для приличия. Снова что-то тоскливо-зелёное, обрыдлевшее. Снова бу-бу-бу. Снова Москва-а, пого-ода, ску-ушно… Бу-бу-бу.

Ничего. Вот-вот интеллигентской скуке и дрёме придёт конец. Хлебнёте, барыньки неудовлётворённые, по самые ноздри. («Надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая уже близка и сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку»).

Грянут перемены, о которых тоскуют и грезят «революционэрки». Милые, потерянные, разочарованные чеховские героини с нежными именами: все эти Маши, Оли, Ирины, Нины, Ани.

И что значит крохотная жизнь одного барчонка, когда их тысячи изжарят в топке революции и сожрут, хрумкая косточками: кудрявых, пухленьких, как амурчики с рождественских открыток. Петруш, Сонечек, Оленек и Бобиков.

Вот так отважно Тоня расправлялась с классиками. За дипломную работу Тоня получила «тройку».

Тоня серьёзно влюблялась два раза в жизни. В первый раз в старших классах, школьницей. Тогда всех собрали в зале, и на сцену вышел гипнотизёр.

Ещё когда по городу висели афиши, Тоня воображала себе смуглого восточного человека. На нём будет струящийся шёлковый халат, чалма с рубиновым глазом и павлиньим пером. Какие-нибудь алмазные блёстки и извивающиеся змеями руки. На руках звенящие браслеты, перстни на узких пальцах.

А пришёл с чёрного хода невысокий мужчина средних лет, совершенно не примечательный, причёска бобриком. На нём был слегка мятый учительский костюм, и лицо усталое и желтоватое, как у учителя географии, и руки бледные и слабые, в голубых ручейках вен, по-детски торчащие из манжет.

И вот это сочетание обыденности и чуда, телесной слабости и магнетической силы поразили Тоню. Когда он пригласил желающих, она первой заспешила на сцену. Ребят усадили на стулья, и гипнотизёр сказал, что сейчас их усыпит.

Он взмахивал и водил руками, потом сказал: «Раз, два, три!» – и хлопнул в ладоши. Все поникли головами: уснули – а Тоня нет. Вот абсолютно ни в одном глазу.

Но сидела притаившись, как мышь под веником. Усиленно притворялась, сглатывала слюну как можно тише и незаметнее, чтобы не видно было двигающегося клубочка на горле.

Но, как всегда в таких случаях, получалось только хуже. Глаза слезились, во рту сохло. Сглатывать хотелось всё чаще и судорожнее, и предательски дрожать ресницами хотелось, и моргать тоже. Рядом прыскал, подавляя хихиканье, тоже не уснувший одноклассник Гордеев.

Наконец, эта пытка кончилась. Тоня встала: будто вялая, едва передвигая ногами, поплелась, зевая, потягиваясь. Всячески изображала, как она сладко спала. Она только боялась, что Гордеев проболтается. Но он размахивал руками и увлечённо врал, какой здоровский сон ему приснился: цветной двухсерийный ужастик!

На следующем сеансе усталый гипнотизёр, потирая бледные ручки, попросил спрятать в зале столовую мельхиоровую ложку. «А я выйду в коридор», – сказал он.

– Ага! А сами спрячетесь и из занавеса будете подглядывать! – зашумели мальчишки.

– Ну, пусть со мной выйдет уважаемый директор.

И они с директором вышли покурить. Блестящая ложка лихорадочно задвигалась над головами по рядам. Её передавали, вырывали друг у друга. «Я!» «Я лучше!». Ложку спрятал Гордеев в своём ранце и сидел, довольно лыбился.

– Мне нужен сопровождающий. Ты, девочка, хочешь? – Он внимательно посмотрел ей в глаза: Тоню прямо мороз пробрал. Потом взял её за руку своей маленькой сухой, тоже до мороза по коже, рукой. И они пошли по проходу вдоль рядов.

Тоня очень переживала, что у гипнотизёра не получится найти ложку. И, когда они проходили мимо гордеевского ряда, незаметно сжала руку гипнотизёру. Он нахмурился и прошипел: «Не надо».

Они свернули и пошли, упираясь в ребячьи коленки, наступая на ноги, спотыкаясь о ранцы. Когда двигались мимо Гордеева, Тоня снова забоялась и едва заметно сдавила холодные пальцы гипнотизёра.

Он раздражённо дёрнул её руку книзу. Не глядя, одними губами зло повторил: «Не на-до». Открыл гордеевский ранец и высоко воздел ложку, показывая всем. Зал восхищённо хлопал, улюлюкал, топал ногами, свистел и орал. А Гордеев сидел, как именинник, с пылающими ушами, красный и даже фиолетовый, как баклажан.

Гипнотизёр резко отодвинул Тоню и, не взглянув на неё, ушёл на сцену. Обиделся. А Тоня-то в уме уже вышла за него замуж и гастролировала с ним по всему белому свету. Собирала чемоданы, скручивала в тубы афиши, относила в починку янычарские туфли, гладила-отпаривала костюм… Нет, лучше халат. В её фантазиях он всё-таки был в халате, в чалме с рубином, в ярко-жёлтых расшитых туфлях с загнутыми носами.

А она, Тоня, будет работать ассистенткой: в таком сверкающем купальнике, с тюрбаном на голове, в перьях вместо юбочки, в золотых туфельках, с зелёным попугаем на руке…

Вышла она замуж не за артиста, а за инженера из ЖЭКа. Собирала не чемоданы, а бутерброды на работу. И ничего гладить ему не надо было: он носил свитера, потому что у него был фурункулёз, и жёсткие воротнички натирали ему шею. Они ждали ребёнка.

Однажды Тоня полезла протереть пыль со шкафа – и упала с двух стульев, поставленных друг на друга. Очнулась от бешеного бряцанья ременной пряжки. Над ней стоял муж и трясущимися руками пытался вдеть и застегнуть ремень. Хороший, близкий, смешной, в спущенных штанах…

Ребёнка они потеряли, и врачи сказали, что увы… Не быть Тоне матерью. Хороший и близкий муж от неё ушёл.

В самом деле, какая там у них была жизнь. Он уже в постели, а она: «Сейчас, сейчас, вот только страничку дочитаю». Дочитает – а он уже спит, бедный, ему рано на работу.

Или после секса Тоня сядет и, натягивая сорочку, задумчиво и непонятно скажет:

– А у Алексина все мужчины женственные, а женщины мужественные…

Или:

– А Достоевского я остро почувствовала, когда болела. Помнишь, металась в бреду и лихорадке, чахоточно кашляла, хрипела? Я вообще обострённо воспринимаю книги, когда болею. Если здорова – как будто смысл книги для меня закрыт пеленой, будто что-то мешает. Я поняла: это толстая кожа, тело мешают душе! И если болезнь высвобождает душу, то как же её высвобождает смерть!

Любой бы муж, выслушав такое после секса, обиделся и ушёл. Вернее, Тоне пришлось уйти: жилплощадь-то была мужнина.

После развода ей уже никто не мешал читать. Упиваться, впитывать, вкушать, как изысканное блюдо, удачное наблюдение, необычное сравнение. Медленно, растягивая, смаковать, произносить вслух, точно перекатывая языком, слово-жемчужину. Взвизгивать от восторга, когда попадалась особенно чистая, девственная «жемчужина».

– Тонька, ты сейчас кончишь! – веселились девчонки на работе.

А её всегда тянуло к чуду: и к гипнотизёру, и сейчас. Разве не чудо: тасуя 33 чёрных крючочка алфавита (или 7 крючочков нотного стана), создавать Живое? Ведь это только Богу дано.

Она как чеховская душенька, каждый раз беззаветно влюблялась в своего автора. Кого из своих читала – в того и влюблялась.

Растворялась, переносилась, погружалась, добровольно тонула в чудесном выдуманном мире. По очереди перевоплощалась, оживая в ослепительных женщинах, в бравых усатых мужчинах, в священниках, уродах с сумой, многодетных матерях с очередным отвисшим пузом, в маленьких мальчиках, в каторжниках…

Тихо в комнатке, только потрескивают то ли огонь в печурке, то ли отстающие обои, то ли возился за обоями таракан. Ему было скучно, потому что не с кем было жениться и размножаться, и воспитывать выводок мелких таракашек.

Тоня не боялась тараканов: в конце концов, они не вредят людям, им нужна лишь капелька человеческого тепла и любви, вот они и жмутся к людям. Добросовестно долизывают грязные тарелки, доедают хлебные крошки под столом. А люди их за это – дихлофосом, мелком «Машенька» и тапкой.

Таракана Тоня принесла нечаянно в корешке библиотечной книги. Библиотечный таракан, вообще-то – аналог церковной мыши. Но это был жирненький, домашний, явно питался не духовной пищей.

… Входила, как всегда без стука, квартирная хозяйка, и подозрительно-хмурое лицо её становилось напуганным и недоумённым. А Тоне было смешно.

Откуда в затхлой комнатке взялось южное солнце, позолотившее и разрумянившее Тонино лицо, заронившее знойный отблеск в её глазах? Откуда взялся тёплый тугой ветер, взлохмативший её волосы?

Хозяйке толстухе было невдомёк, что Тоня только что приплыла с согретой июльской поляны, поднялась из примятых трав, вырвалась из объятий любимого. А может, приплыла на скрипящем снастями корабле, с белыми разводами соли на старых бортах. Бредёт по полосе прибоя, увязая маленькими смуглыми ногами в щекочущей манной крупе горячего белого песка.

Сейчас хозяйка уйдёт дожаривать свою рыбу. А Тоня вернётся туда, где любимый, облокотившись вызеленённым локтём, нетерпеливо обкусывает травинку… Туда, где плещет Вечный Седой Океан и трепещет жестяными пальмовыми листьями хлипкая тенистая лачуга. Тонин палец лежит на странице, на строчке, на слове: её обязательно дождутся.

Итак, Тонечка снимала квартиру у бешеной бабки. Та сразу выжила квартирантку из кухни, так что приходилось готовить ужин на плитке в комнате.

Вот и на этот раз Тоня поставила кипятиться молоко и села караулить – один глаз в кастрюльке, другой в алтухинских стихах.

Спохватилась, когда молоко убежало. Даже психанула на себя: незатейливые, неторопкие строчки – но сил нет оторваться, и следующая страница манит и затягивает, как бабочку в паутину. И хочется на каждом развороте класть ладонь на страницу – и откидываться на спинку кресла. Сидеть так с закрытыми глазами минутку, десять, двадцать минут… Полчаса.

«Давайте знакомиться, – предлагал Алтухин в предисловии. – Вы читали «Старшего сына» Вампилова? Так вот, я шофёр из этой пьесы. Вы досадливо морщите лоб и спрашиваете: «Какой шофёр? Там нет никакого шофёра».

Есть шофёр. На его похоронах играет старший Сарафанов. У того безымянного шофёра, наверно, были работа, жена, дети. Была своя жизнь, возможно, гораздо более бурная и насыщенная, чем у Сарафанова. Но об этом никто никогда не узнает. Потому что о нём не написали.

Бездарный, нелепый музыкант Сарафанов живёт и переходит из века в век, из спектакля в спектакль, со сцены на сцену. А обо мне никто не услышит, ведь я – шофёр, на чьих похоронах играл Сарафанов…»

Тоня пожала плечами. Ей не понравилось вступление. Странное, претендующее на эпатаж, унылое, безысходное.

Но потом начались стихи.

Она давно подметила: все книги делятся на книги-вампиры и книги-доноры. Вернее, авторы, пишущие их: кто-то отдаёт себя без остатка. Кто-то, напротив, подсасывает, питается читательской энергией.

Дочитав книгу Алтухина, она не только не утомилась, а имела необыкновенно ясную и свежую голову, и налившиеся силой руки и ноги. И пребывала в недоумении: как она жила до сих пор?

Ещё было желание что-то немедленно предпринять, изменить. Вытащить с омерзением ноги из трясины, вытолкнуть языком вязкий кляп, содрать с глаз мутные очки, взмыть на невесть откуда выросших упругих крыльях…

– Понимаете, он как Пушкин… Будто то, что он написал, уже жило тысячу лет до него, было разлито в воздухе… Соткано из морозной пыли, лунного света, закатных облаков… Людям видеть было не дано – но они что-то такое сердцем чувствовали. Тревожились, не понимали, маялись. Не могли облечь в слова то, что их мучило. А он просто взял перо и записал – и подарил нам. Людям.

– Ну, убедила, убедила, – Нина Фёдоровна, сдаваясь, замахала руками на взъерошенную, как цыплёнок, вспотевшую Тоню. – Конечно, Алтухин – это наше всё. Но как ты себе это представляешь? Твой алтухинец живёт за тысячу километров отсюда. Одну такую книжку по почте переслать обойдётся ого-го во сколько. А он предлагает сто экземпляров. Каким макаром?

– Но ведь он предлагает безвозмездно, в дар, Ниночка Фёдоровна! Грех упускать такую возможность. Я уже придумала: перешлём через железную дорогу! Я узнавала: Алтухино – железнодорожный узел, поезда там по полчаса стоят.

Пускай автор Алтухин – мы ему сообщим – с книгами в назначенный час ждёт прибытия поезда. Номер вагона сообщим… Книги он передаст проводнику. А наш водитель Костя уже будет ждать на вокзале… Проводнику лично я куплю коробку конфет. Если мужчина – бутылку.

– Тихоня, ах тихоня, развила бешеную деятельность… Хорошая книга, говоришь? Ладно, оставим себе штук десять, остальное раздадим по филиалам, районным библиотекам…

Тоня искала в формулярах читателя-проводника, когда её вызвали в отдел комплектации. Заведующая встретила её, словно и не было утреннего разговора:

– Слушай, Федоненко, ты вообще в курсе, в каком отделе работаешь? В периодике, так какого чёрта тебя приходится искать в абонементе на выдаче? Занимаешься, чёрт знает чем, развела бардак. Мне сейчас в управлении всыпали по первое число…

В таком духе она метала громы и молнии, пока Тоня осторожно не спросила:

– Нина Фёдоровна. А как насчёт Алтухина… Его книги?

Нина Фёдоровна срочно полезла рыться в нижние ящики стола, вылезла побуревшая от прихлынувшей крови. Не глядя на Тоню, важно сказала, явно повторяя чьи-то слова:

– Мы ещё посмотрим, нужна ли нам эта книга. Есть у нас постоянный, проверенный поставщик – зачем нам чужаки?

– А, – поняла Тоня, – управление? Тогда и ждать бесполезно. Они собственной тени боятся. Как бы чего не вышло.

Если вы думаете, что Тоня сникла и опустила крылышки после разноса у Нины Фёдоровны, то ошибаетесь – плохо вы знаете Тоню. Ничуть не обескураженная, она тем же вечером созвонилась с проводницей, которая как раз на днях отправлялась в смену. Потом написала электронное письмо Алтухину из Алтухина – его адрес был указан в письме…

…Алтухино молчало. Каждый день Тоня бомбардировала далёкий райцентр письмами – ответа не было. Лишь через неделю некто, имеющий вход в почтовый ящик поэта Алтухина, не выдержал её настойчивости. Кратко и устало отписался: «На днях похоронили».

«Как?! Что случилось?» – ошарашено, на автомате отстукала Тоня.

«Популярная русская болезнь. Если бы я так пил – давно бы окочурился».

И даже это известие не выбило её из седла.

«Не могли бы вы… – и Тоня, рассыпала самые умоляющие, нежные слова, на которые была способна. Попросила отыскать книги Алтухина, выйти к поезду и пр. Собеседник не заставил себя долго ждать:

– «Не мог бы».

– «Почему?!»

Ответ пришёл исчерпывающий и вразумительный:

– «По кочану».

После чего Тоню навсегда вырубили из переписки как злостного спамщика.

В мусорном ведре Тоня нашла сопроводительное письмо Алтухина – листок, выпавший из книги.

«…Он тогда продал свой дом, продал картины и кров. И на все деньги купил…» Нет, купил не целое море цветов – а напечатал сто экземпляров стихов.

Что чувствует человек, держа в руках пахнущую свежей типографской краской книгу? Думаете, щенячий восторг? Нет, страшную усталость и опустошённость, душевную и физическую. И понимание, что самое тяжкое и унизительное впереди.

Раньше была цензура, печатали идейное и патриотическое. Сейчас та же цензура, только иного рода. Вывернутый наизнанку книжный сталинизм и брежневизм.

Я чужой в своей стране.

– Стихи хорошие, – горячо уверяю я директора книжного магазина. – Их будут брать. Если через полгода не раскупят эту пачку – я… Я плачу вам неустойку!

– Верю. Но сеть наших магазинов работает от крупного издательства. Мы обязаны работать только с его книгами. Что вы, что вы! Если узнают, что я взяла на продажу «чужого» – это крамола, меня уволят! – сжалившись надо мной, призналась директор. И даже опасливо оглянулась на дверь: не подслушает ли, не настучит ли кто-нибудь из сотрудников.

Что ж. Крупные акулы книжного бизнеса поглощают мелкие.

Нет более жалкого, опущенного труда, чем труд поэта. Нет более неходового, невостребованного товара, чем стихи.

Стихи – работа души. Душу, как товар, берут табачными, сальными, плохо мытыми после туалета пальцами, вертят, мнут… Нет, в последнее время даже не берут. Мельком взглядывают: «Душа? Кому нынче нужна ваша душа? Вот если бы рыба или мыло».

С чем можно сравнить моё состояние? Я схожу с ума. БОЛЬ, БОЛЬ, БОЛЬ сжигает меня изнутри, кромсает сочащееся кровью сердце, заставляет корчиться и плакать душу. Но кто догадается об этом по моему внешне бесстрастному лицу?»

Прошло полгода. Близился к концу зимний день: морозный, дымный, красный от заходящего низкого солнца. Зазвонил телефон на Тонином столе.

– Слушаю. Да, есть у нас такой поэт Алтухин. Нет, что вы, только по записи. Номер очереди… 312-й. Но даём читать на сутки, не больше, так что очередь движется быстро. И не говорите, как в Мавзолей. Мы сами отсканировали и переплели несколько книг. Но качество, сами понимаете, не то, слеповато… И не говорите, дожили, самиздат как в шестидесятых. И всё равно не хватает. Да, да, как только очередь подойдёт, сразу сообщим.

Заглянула девочка из отдела хранения:

– Антонина Михайловна, вы обещали… Мама с порога встречает: принесла – не принесла Алтухина…

– Если мама в ночь уложится – выдам, – строго сказала Тоня. – Туда по блату дай, сюда дай… Только очередь мне путаете.

ЭПИЛОГ

…Виктор Мельм, Никита Шагимарданов, Юра Бояринцев, Виталий Шкляев, Люда Нефёдова. Всех их уже давно нет в живых. Есть Могилы Неизвестного солдата. Могил неизвестных поэтов никто не считал.

В оттепельные шестидесятые они собирали бы полные залы – не меньше чем знаменитости в Политехе. Но родились не в то время, не в том месте, не в том окружении. Кто о них слышал?

Хотя были встречи в литературных объединениях: в старом купеческом доме на втором этаже, в кабинете редактора маленькой местной газеты.

Вот как о них писала Люда Нефёдова: «Горящие глаза, стиснутые руки, пересохшие неустанные рты – всё сплетается в круг, в воздухе повисают слова – они бьются, вьются, гремят, заставляют говорить ещё… Вот счастье, вот настоящая жизнь».

Пришла перестройка. Партийную цензуру сменила рыночная: намного более жёсткая, неумолимая и циничная. И, прожив жизнь в прокрустовом ложе, в тисках этих двух цензур, выступив на редких случайных вечерах, издав на свои жалкие зарплаты тоненькие серые брошюрки стихов, – они рано ушли, точно почувствовав себя не востребованными.

Время отторгло их – или они отторгли время?

Каждый из них был по-своему не прост. У кого-то не сложилась судьба. Кто-то презрел обывательский налаженный быт.

А я чечётку бью в чужой квартире -

Как будто пули всаживаю в тире.

Нахально в мастерстве своём уверен,

Я скоро головой открою двери…

Никита Шагимарданов за талант получил от мэра комнату в новостройке (первый и единственный случай в истории города). «Почти сразу пропил её, каюсь». И умер, так и не подержав в руках собственного сборника.

«Романтик и балагур, бродяга и мудрец… Жил на ходу, на бегу, в чужом случайном углу. Не было у него ни дома, ни жены, ни копейки за душою», – писала о нём районная газета.

Учитель французского языка в гимназии Юрий Бояринцев. Художник, аристократ, человек тончайшей внешней и внутренней красоты. «Поэт несчастный и безвестный, а значит и высокой пробы». Поэт и нищета – понятия неразделимые в любые времена.

Наивно попробовал соответствовать времени дикого капитализма… Наивно затеял бизнес. Не вписался в его подлые игры: Юрия сразу кинули на огромную сумму и поставили на счётчик. И он ушёл из жизни – добровольно, сам.

Мы загудели не к добру,

Зачем обратно в лапы к Бесу?

«Артисты – я же вам ору, —

Давайте остановим пьесу!»

Ещё святых от сволочей

Не отличили тугодумы.

А лицедеи половчей

Надели новые костюмы.

Не правда ли, звучит свежо?

Виталия Шкляева с детства увлёк Север, он работал на полярных метеорологических станциях. Магадан, Мурманск. О себе писал: «Люблю до безумия свою Россию и свой народ, верю в него».

Сочатся болью и ничуть не устарели строки тридцатилетней давности:

– Нас лепили всех из пластилина.

Мягкий и послушный материал!

И по порциям проверенным, стерильным

Каждый понемножку получал…

(«Пластилиновая страна»)

«Чуть позднее в литобъединении появился молодой человек импозантной, утончённой внешности: физик и лирик, технарь и гуманитарий – поэт Виктор Мельм. Это был какой-то обжигающий талант».

… Она не ждёт оваций,

Но чтоб воспрянуть впредь,

Чтоб выжить и остаться,

Душа должна болеть.

И если зябким душем

Вас время оглушит,

О, не спасайте душу —

Спасите боль души.

Он победил в престижном всероссийском поэтическом конкурсе «Пальмовая ветвь». Об этом Виктор узнал за несколько дней до смерти, сгорая от быстротечного рака.

В расцвете лет, нелепо и трагично, ушла из жизни Люда Нефёдова. Её голос льётся с плёнки звукозаписи. Милые, тёплые женственные строки:

…Между нами – стена границ,

Не коснуться ни губ, ни рук,

Только лёгкий полёт ресниц,

Только сердца короткий стук…

Неужели ты – просто тень

На прозрачном, как сон, стекле?

Так печально цветёт сирень,

Так мерцает свеча во мгле…

Мощная и чудная мелодия льющихся стихов. В них тревожится, зовёт из спячки, птицей бьётся душа маленького провинциального города.

Сжимается сердце от боли за современных молодых поэтов. Они предоставлены сами себе, они спасают боль своей души, самосжигаются в огне поэтического таланта. О них никто не знает.

Государство под видом культуры навязывает зрелищность, сколачивание глазеющей, улюлюкающей праздной толпы. Вместо искусства – цирки и зоопарки. Вместо культуры – похмельно пьяные, попсово-шашлычно-пивные гуляния Дней городов.

Да, ещё спорт. Страна трясёт бицепсами и трицепсами, хотя Россия всегда была и остаётся в первую очередь – Душа. Что из последних сил и держит её пока на плаву.

…Просто возьмите тоненький сборник «Сентябрь» в бедной чёрной обложке. Раскройте его, прочтите стихи – лучше вслух. И на несколько мгновений воскресите Поэта, выпустите его пленённую душу, как птицу. Другого поэту и не надо.

«СЕКСА У НАС НЕТ, И МЫ КАТЕГОРИЧЕСКИ ПРОТИВ…»

Тогда, на первом телемосту, дама с роскошным начёсом просто не точно выразилась. Конечно же, она имела в виду разврат. Грязное смакование интимной близости. В её понимании, эротику. Но эротика в СССР тоже была – в слабеньком, зачаточном состоянии. Её выпалывали из жизни, из фильмов, из рекламы. Хотя – какая в те годы реклама…

Помню только три слогана: «Храните деньги в сберегательной кассе!» (а где ещё хранить?). «Летайте самолётами Аэрофлота!» (а чем ещё летать?). «Не пейте сырое козье молоко!» На картинке симпатичная коза, тянущаяся к листве. Крупным планом лист, по которому ползёт энцефалитный клещ. Потом, после Олимпиады, ещё появилась «Пейте фанту!»

В такую рекламу захочешь – при самом разнузданном воображении эротику не воткнёшь. И всё-таки это явление в моей жизни появилось, примерно, лет с… девяти (!). Вместе с неприличными анекдотами.

– Есть анекдот, про мужа и жену, – хитро посверкивал глазами рассказчик (сейчас это выглядело бы как ограничение «8 +»). – Мелочь, затыкаем уши!

Само собой, «мелочь» растопыривала уши локаторами. Хотя похабные анекдоты оказывались совсем не смешными и непонятными. То ли дело про волка и зайца, про иностранцев. Про чукчу и вечно попадавшего в забавные ситуации заику. Сейчас за них огребли бы нехилую статью: не толерантное отношение к малым народностям и людям с особенностями развития.

Да, как я забыла про одну из ярких и неотъемлемых форм советской сексуальной активности, как очереди! В стояние в очередях была вовлечена вся страна без исключения, от мала до велика, от 3+ до 90+.

Активисты выделяли смотрящих за порядком: они становились у прилавка и зорко отслеживали, чтобы никто не нарушил, нахально не втёрся. Со словами «Куда прёшь, тебя тут не стояло» – могучая, страшная в своём единении, монолитная очередь оттесняла и выбрасывала наглеца вон.

Чем ближе к заветному прилавку и дефициту – тем сплочённее толпа, тем теснее ощущался физический, почти родственный контакт. Раскачивания в едином порыве туда-сюда (фрикции), давка, боль, визг, писк, причитания, хохот.

На твоей шее обжигающее, возбуждённое дыхание. Спиной и пятой точкой чувствуешь трение чужой груди, живота, бёдер, колен, гениталий (какое счастье, что ты ещё мала и не понимаешь, отчего они каменно затвердели)… В свою очередь, в твою грудь, в живот и промежность – упираются горячие чужие лопатки, спины, тугие и дряблые ягодицы.

Вот уж был простор разгуляться любителям петтинга (удовлетворение, путём возбуждения эрогенных зон)! Человеческая многоножка: старики, дети, мужчины, женщины… Полный набор содомских плотских утех: групповой секс, фроттаж, гомофилия, геронтофилия, педофилия.

В общем, незабываемые ощущения, которые и сегодня испытывают американцы в свои чёрные пятницы.

Эротика впервые пришла на советские экраны во второй половине восьмидесятых, в виде невинной аэробики. Там задорно прыгали, нагибались, задирали ножки в ярких гетрах девочки. Купальнички туго обтягивали соблазнительные попки и грудки.

Я тогда работала на областной студии телевидения, и что-то поменялось в сетке вещания. Аэробику пришлось сдвинуть на более раннее время, а её место заняли телеочерки о людях труда. Так вот, один несознательный, политически не подкованный зритель (по голосу – пожилой мужчина) буквально атаковал студию ругательными звонками.

Он возвращался с работы в 17.00, а по новому расписанию аэробика уже заканчивалась. А он к ней привык. И как посмели его, потомственного рабочего, токаря шестого разряда, лишить приобщения к здоровому спорту и активному образу жизни?! Хотя бы пассивного, диванного?

Токарь-аноним бомбардировал письмами студию, городской и областной отдел культуры. Даже из Москвы спустилось письмо: дескать, вы это… Того, разберитесь, наконец, и верните потомственному рабочему то, к чему он стремится душой.

«Извращенец», – резюмировала редактор отдела. А он не был никаким извращенцем. Просто слаще этих девочек в купальниках ему до того видеть не приходилось. Тогда ещё не пришла мода на похудение и на гремящие кости. Девочки были плотненькими, упругими, в теле. Как сказал бы старшина Васьков: «Есть на что приятно посмотреть».

Вот, кстати, ещё «эротическое» воспоминание из семидесятых. Детский санаторий отправляется в деревенский клуб смотреть «А зори здесь тихие». Старшие группы уже посмотрели и шёпотом донесли: «В первой серии будет женская баня». Мы обмирали: «И что там будет видно?» – «Всё…»

Теперь я понимаю задумку режиссёра. Показать едва видимые в банном пару обнажённые, беззащитные тела: угловатые, девичьи – и зрелые, округлившиеся, ядрёные – готовые любить, зачинать и рожать новые жизни. И вот эти прекрасная тёплая, олицетворяющая Жизнь женская плоть скоро будет убита…

«А главное, детишек могла бы нарожать, а они бы внуков и правнуков, и не оборвалась бы ниточка. А они по той ниточке ножом…»

Нам было по 8-12 лет, но мы всё поняли. Никакого хихиканья в тёмном зале. Стояла абсолютная, мёртвая тишина. Воспитательницы и нянечки плакали.

В 1984 году мы с подругой пошли на фильм, что-то производства Восточной Европы. Фильм не был в широком прокате, его запустили как пробный шар. Чтобы прозондировать почву. Изучить реакцию советской аудитории.

Это мы и наше престарелое руководство ничего не знали о грядущей перестройке. А там уже вовсю, по наущению Збышека Бжезинского, шебуршали, прокатывали, примеривали.

Названия фильма не помню. Сюжет самый примитивный, ни о чём. Здоровая красивая молодая бездетная женщина спит с таким же здоровым красивым молодым самцом. Кроме постели, их ничто не связывает.

Откровенные сцены, свободная любовь. Потом они ссорятся. Природа берёт своё, женщине не хватает секса. Но она хороша собой и быстро находит замену. Снова подробная постельная сцена, любовная прелюдия. На широком экране, самым крупным планом, при качественном освещении, хорошей операторской работе, выглядит впечатляюще – мы с непривычки смущённо переглядываемся и поёживаемся.

Вот начинается акт любви, героиня начала активно включаться в процесс… И тут полный облом, приехали. У мужчины-то процесс уже закончился. Он целует недоумённую героиню и вопрошает что-то вроде: «Милая, тебе понравилось?» И идёт в душ, перекатывая ягодицами.

А какое понравилось, прямо убила бы тапкой гада на месте. Всё, конец фильма. Идея: счастье и основа мироздания – в половой совместимости мужчины и женщины. От добра – добра не ищут. Граждане, во избежание досадного разочарования, держитесь проверенных партнёров. Именно партнёров, потому что любовниками их язык назвать не повернётся. Молодые животные, вернее, живые машины в постели. Эротикой тут и не пахнет, голая физиология.

Так же и в известной шоковой сцене в «Маленькой Вере»: механический процесс, сопровождаемый тяжёлым дыханием, усиленным потоотделением и работой сальных желёз – и ничего более.

Помните у Толстого: «Им, верно, нравилось… Как обыкновенно торопятся только что вышедшую замуж девушку в первый раз назвать madame»… Так вот, так же отечественный кинематограф, только что вышедший из советского пуританства «замуж» за западную свободу, лихорадочно торопился назваться продвинутым, сексуально раскрепощённым. Тянулся на цыпочках, изо всех сил пыжился, тщился доказать всему свету:

– И мы не дремучие! Мы тоже не лыком шиты! Тоже умеем! Не хуже вас: и так, и эдак!.

И нещадно шпиговал фильмы этими «так и эдак» – где надо и не надо. Чаще где не надо. Ну да эти фильмы ушли, не зацепившись в памяти.

«Зацепилась» прекрасная «Забытая мелодия для флейты». Там Татьяна Догилева встаёт из постели и не спешит накинуть халатик, дабы все успели убедиться в безупречности её форм (целомудренный вид сзади).

Этот кадр украсил фильм, как цветок. Но я-то была продукт своего времени и воспитана в воинствующем духе соцреализма. И сразу начинала терзаться вопросом: ведь каждая деталь должна нести смысловую нагрузку, нас так учили на уроках литературы. Какой конкретно смысл режиссёр вложил в эту сцену? Что герой Леонида Филатова влюбился, в том числе, и в красивое налитое тело? («Богатое тело. Хоть сейчас в анатомический театр!»).

Но его жена (Ирина Купченко) тоже фигуриста и, если её раздеть, ни в чём не проиграет, а может, даже выиграет у медсестры Лиды… Тогда в чём идея-то?! Хос-споди, да угомонись ты, смотри дальше.

Вот тоже захватывающий детектив 1990 года, «Ловушка для одинокого мужчины». И снова шитая белыми нитками «голая» сцена. Лжесупруга демонстрирует прекрасно сложённое тело и великолепную девственную грудь.

И хотя где Робер Том, а где Толстой – снова просится сравнение. «Мими же в первое воскресенье вышла к обеду в таком пышном платье и с такими лентами на голове, что уж сейчас видно было, что мы не в деревне и теперь всё пойдёт иначе».

Вот и наш перестроечный режиссёр в первый же подходящий, на его взгляд, момент раздевает героиню и даёт возможность зрителям продолжительно любоваться её наготой.

Пострадал бы фильм, если бы не было этой сцены? Ничуть, пожалуй, даже выиграл бы без этого отвлекающего эпизода. Но режиссёр грозно оглядывается, одёргивает пышное платье и поправляет выдающиеся ленты на чепце: «Мы не в деревне (не в СССР). И теперь всё пойдёт иначе. Мы вас приобщим к европейской цивилизации. Приучим не отворачиваться».

Приучили. Сейчас любовные телешоу показывают в детское время. На экране бесцельно и лениво шляются или валяются в постели полуодетые и вовсе раздетые особи – смотри не хочу. Насытились и пресытились. Не то, что эротикой – порнографией никого не удивишь. На любой вкус и цвет – и групповой, и противоестественный, и садо-мазо – в свободном доступе в российском интернете для зрителей «3+». Если ваше дитя научилось мягким пальчиком нажимать кнопку – вполне может нечаянно попасть на сайт с красивыми яркими тётями.

Как это отражается на детской психике? Обратитесь к детской криминальной статистике.

В своё время дама с начёсом, вызвала веселье и гомерический смех публики. А на самом деле-то она, как наседка – цыплят, распушив крылья кинулась наивно защищать от европейского «коршуна» советское, взращиваемое 70 лет, целомудрие. Но тогда никто об этом не подозревал.

Нина Меньшова.

ОПУСТИТЕ МНЕ ВЕКИ

Аптекарь заглянула в компьютер и раздумчиво сказала:

– А это лекарство по прайсу стоит уже на двести рублей дороже.

Преспокойно при мне сорвала стикер, нарисовала и приклеила новый. Цены у них растут так стремительно, что они даже не успевают менять ценники.

Я не менее раздумчиво разглядываю аптечные витрины. Почти полтора года, как доллар остановил своё внезапное, маленькое победоносное шествие. А цены на лекарства забыли остановиться, и они до сих пор хаотично катятся, как рассыпанные пилюли. И вырастают до размера снежного кома.

Лекарства важнее хлеба. Без хлеба прожить можно, а без лекарств – некоторые больные не проживут и дня. Чем и пользуются перекупщики и продавцы, как спекулянты-мешочники в Гражданскую. Тащи сколько можешь, пока такая пруха. Пока государство закрывает ладошками глаза и кричит: «А я не вижу!»

На днях сфоткала восемь аптек, с виду ничем не примечательных. Новенькие крылечки, нарядные маркизы, стеклянные витрины, вывески с мигающими крестами и полумесяцами. А прикол в том, что все восемь аптек находятся в 1 (прописью: одном!) крошечном квартале. А три из них – так вообще ухитрились втиснуться в одну «хрущёвскую» пятиэтажку: две с торцов, одна с фасада!

Городок у нас маленький, небогатый. И если даже в таком тихо угасающем местечке аптеки плодятся как грибы… Это первый признак, что делом по продаже, перепродаже и переперепродаже антихворобных средств заниматься чрезвычайно выгодно.

Да ведь попробуй тронь аптечных дел мастеров – затрясутся как овечьи хвостики и запричитают, какие они бедненькие и несчастненькие. Какой у них не то что прибыльный, а вообще ужасно убыточный, неблагодарный, гадкий бизнес. А занимаются они им исключительно из душевного благородства, милосердия и альтруизма…

А если всё-таки тронут – из-под овечьей шкурки сверкнёт угрожающий оскал. Дескать, хотите остаться без жизненно необходимых препаратов? Соскучились по пустым полкам и обозлённым очередям? Устроим.

Слушайте, я где-то даже начинаю понимать Ленина, распорядившегося расстреливать спекулянтов-саботажников. Ну, так, для наглядного примера, чтобы не сильно борзели.

А мы-то, покупатели, тоже хороши (сужу по себе). Подвержены фармакологическому гипнозу с исступленной, прямо-таки мазохистской страстью.

С готовностью поведёмся на тысячу и один способ сравнительно честного отъёма денег у населения. Упаковать блистеры какого-нибудь цитрамона или мукалтина в глянцевую коробочку – и вот они уже подорожали втрое. Глянец нынче дорог.

Обычные витамины вылепить в форме динозавриков и медвежат – дороже в пять раз. Растворить копеечный корень солодки в розовом сахарном сиропе со вкусом клубники – и повесить четырёхзначный ценник. Смешать аспирин с углекислотой и красителем, расфасовать в красивые хрустящие пакетики – пациенты одурачены на кругленькую сумму и чрезвычайно счастливы.

Остаётся придумать сиропам, порошкам и таблеткам новое завлекательное название. Скажем, заменить «Стопхворь» на «Хворинет». Сопроводить бодрой, жизнерадостной рекламой…

Каждый год, при приближении сезона холодов и простуд, я даю себе слово не поддаваться на телевизионную рекламу. Но когда кашель упорно не проходит (а бронхитный кашель и не может быстро проходить, по словам моего лечащего врача Ольги Петровны), я всё внимательнее вслушиваюсь в складные бодрые рекламные слоганы. Всё пристальнее всматриваюсь в лица счастливых излеченных на экране.

У актёров только что были: температура 39, 9, воспалённые слезящиеся глаза, сопливый нос, надсадное, рвущее грудь «кха-кха», уныние и безнадёга, тупик лабиринта…

И вот через одну рекламную секунду, как по мановению волшебной палочки – ты здоров, весел и румян. Подбрасываешь ладошкой бабочек на цветущем лугу или несёшься на лыжах, с развевающимся красивым шарфом за спиной, или покоряешь Эверест, или безбоязненно, без страха заразить, целуешься с мужем (женой). Память смутно подсказывает мне, что всё это уже было, было…

Но я внимаю вкрадчивым сладкоречивым рекламным сиренам – и тянусь на их зов, как Одиссей, которому не залепили уши воском. Плыву в аптеку как сомнамбула, тащусь как зачарованный крысёнок за дудочкой.

А цены такие солидные, округлые, четырёхзначные – значит, точно поможет! И упаковка оптимистичная, яркая, убедительная – не может быть, чтобы не помогло. Врачи называют это эффектом плацебо. Жаль только, что плацебо есть, а эффекта нет.

Подруга, при мне ища какое-то лекарство, распахнула настенный шкафчик. Да это же целая дежурная аптека на дому, домашний арсенал по оказанию медпомощи! Куда ей столько?!

– В том-то и дело, что некуда, – пожаловалась подруга. – Врач выписывает и выписывает, а мне не помогает и не помогает. Вот на эти таблетки вообще аллергия оказалась. Эти – индивидуальная непереносимость. Эти – совершенно обратный эффект. Начала пить как антидепрессант – а у меня с них чёрная депрессия.

– Почему бы не ввести пробники лекарств, как это принято с французскими духами? – сетует она. – Или выпускать в маленькой упаковке? Или хотя бы для начала продавать по блистеру? А то изволь сразу 60 таблеток. Или 120. Или 240. Фармацевты любят повышать числа скачкообразно.

Действительно. Если не подойдёт одежда или обувь, их можно сдать или обменять. Если не подойдёт лекарство – только похоронить в братской могиле шкафчика.

Нацарапанные от руки на коробочках суммы внушительны, с тремя нулями. И впрямь по цене как французские духи. Но на духи существуют пробники. Сколько здесь похоронено пенсий и надежд на выздоровление?

Бойкий врач не унывает, действует методом проб и ошибок. Методом тыка. Вон, его пробами и ошибками шкафчик забит под завязку, вываливаются с полок.

Врач пишет рекомендации по лечению на обратной стороне блестящего квадратика-флаера с названием модного лекарства. Название подозрительно часто мелькает в рекламных паузах и медицинских телешоу. Врачи и ведущие шоу тоже имеют свой циммес в разбойничьей цепочке.

Подруге не повезло с врачом, как мне повезло с Ольгой Петровной.

Аптека – это такой магазин игрушек, «Детский мир» для взрослых. Скляночки, баночки, цветные флакончики, коробочки, лялечки, цацочки, пупусечки. Хрупкое, кукольное волшебное царство. Пахнущая утешительным аптечным дурманом «Утоли моя печали».

Здесь всё антипод районной поликлиники. Там бедность – здесь изобилие. Там жиденький, калечно трясущийся, мертвенный свет гудящих под потолком дешёвых ламп. Здесь нарядно, уютно, тепло подсвеченные, сверкающие, как в ювелирном магазине, витрины.

Там под ногами полувековой рваный линолеум, о который того гляди споткнёшься, грохнешься и пополнишь очередь к травматологу. Здесь сияющая узорчатая плитка под мрамор, на которую совестно ступать из осенней слякоти. Там уборщица рявкнет – а здесь «проходите, проходите».

Там мешковатые мятые медицинские робы – здесь модные, ушитые по фигурке розовые и голубые халатики, как в ролевых играх. Там грубый ор очереди – здесь тишина, нарушаемая деликатным позвякиванием медицинских пузырьков.

Там раздражённые, усталые лица – здесь приветливость и улыбочки. Там «вас много, а я один» – здесь «чем вам помочь?» Потому что каждый клиент – это долгожданный кошелёк на двух ножках.

В прошлом году на борьбу с кашлем я безуспешно потратила семь тысяч рублей. Выкинула на ветер.

Хватит быть кошельком! Уж нынче ни за что не поддамся на их фармацевтическую истерию, на аптечные провокации. На устрашающие, как сводки с фронтов, вести об особо опасном вирусе, который буквально выкашивает и усеивает трупами…

Десятки тысяч заболевших, сотни закрытых школ и садиков. Всюду тревожно муссируются слова «эпидемия» и «пандемия», повергающие граждан в уважительный трепет. Ну, журналисты подсуетятся, сравнят с чумой XXI века и прочим ужасом… Птичка по зёрнышку клюёт, а сыта. Каждый кормится, как может.

«Откуда такая паника? Обычный сезонный грипп, – пожимают плечами врачи. – А карантины каждый год объявляют, как профилактическую меру».

В прошлый раз аптеки сами оказались не готовы к такому успеху на «бис». Подогретый народ, и я в том числе, ломанулись за жаропонижающими, медицинскими масками, «оксолинкой»…

А вот фигушки. Не рассчитали возможностей. Не было ни в продаже, ни на складах. Товар копеечный, невыгодный.

Нынче кампания по запугиванию населения стартовала задолго до привычного гриппозного времени. Запорхали пущенные в эфир первые ласточки. Чувствуется, окрылённые прошлогодними барышами шустрые ребята-маркетологи серьёзно, ответственно, профессионально подойдут к созданию ажиотажа «грипп-2017».

Опустите мне веки, залепите мне уши воском!

И я повторяю как мантру: «Клюква, мёд, свежий воздух, крепкий сон, избегание людных скоплений…» Господи, укрепи мой измученный дух, мою слабую суть в неравной борьбе с этой мафией, этой ласковой Коза Нострой в белых халатах, стригущей деньги со старых, малых и болящих.

А уж о своей плоти я сама позабочусь. Клюква, мёд, крепкий сон, свежий воздух…

ЛИШНЕЕ ЗВЕНО

Недавно мне понадобилось срочно сделать пару простеньких фотографий для статьи. Нашла в интернете телефон нужной организации, где находились экспонаты, позвонила. На том конце провода выслушали, глубокомысленно задумались: «Так-так-так». И переадресовали сотруднице, непосредственно занимающейся этим вопросом.

Та почему-то испуганным голосом сказала:

– Это только через администрацию.

– Городскую?! – в свою очередь, испугалась я. Потому что если через городскую – нужно делать письменный запрос и ждать ответ в течение 30 дней. Как раз накануне я обращалась туда к коллеге из пресс-службы за копией одного безобиднейшего документа (о протечке канализации). И она мне сказала: «Ой, что ты, эти документы только для внутреннего употребления». Ну да, ведь вокруг уши, а враг не дремлет и только мечтает скопировать бумажку о протечке канализации.

– Нет, – успокоила меня телефонная собеседница. – В администрацию нашей организации. Сейчас я вас переведу на другую линию. Только сегодня директрисе некогда, а завтра она едет в область в командировку.

Стоит сказать, что при каждом «пустом» звонке мне приходилось представляться и долго объяснять, для чего мне нужны фотографии. Да сделала я, в конце концов, фотки в тот же день, в другом месте через знакомую. Процесс занял полторы минуты.

Вдруг вспомнила, что ещё год назад мы с этой знакомой спокойно проворачивали маленькие мероприятия с читателями (не содержащие призывов к войне, насилию, распространению и употреблению наркотиков, свержению существующего строя, работорговле, проституции и прочее). А недавно от неё узнала, что директорским указом подобные встречи можно устраивать только через труп… то есть, через кабинет директора.

Раньше знакомая на пятиминутке оповещала начальницу о готовящейся встрече – и этого вполне хватало. А теперь мне следовало лично договориться с начальницей: попасть на приём, устно изложить суть просьбы, а затем перенести её на бумагу. Время и цель мероприятия, предполагаемые количество и социальный состав аудитории в процентном отношении. Число, дата, подпись. Да, и обязательно представить сценарий мероприятия (раньше встречи прекрасно получались экспромтом, «живьём»).

Я задумалась. Неужели у директора так мало дел, что она вынуждена не пропускать мимо своего бдительного ока ни одного малейшего шага подопечных и вникать до мелочей в каждое пустяковое дело?

И до меня дошло: мало! Вот сидит она за столом в одиночестве и тишине, и боится: а ну как догадаются, что ей нечем заняться, и сократят её должность?! А тут: рабочая суета, сотрудники туда-сюда снуют, принтеры гудят, горы тёплых свежеиспечённых бумаг растут, очередь в приёмной томится… Чем длиннее очередь – тем значительней и величественней директор.

И как это: рядовой сотрудник через её голову смеет принять решение? Это же… покушение на святое! Хаос! Это почти революция в отдельно взятой организации!

Однажды я рекламировала алкогольное пиво. Что вы такие глаза делаете, было время, когда и водку читателям и зрителям за милую душу впаривали. Сравнивали её с обжигающей прозрачной родниковой водой, сдержанно намекали на лечебные свойства.

Ну а уж пиво… Расплавленный янтарь, мягкий вкус, бархатная пена и всё такое. Женщинам за сорок очень рекомендовали: кожа, волосы, ногти, знаете ли… Витамин Е, почти эликсир красоты и молодости.

Кстати, сегодня хитрое пивное лобби тихой сапой снова пролезло на экраны, прославляет своё безалкогольное варево. А ключевое-то, зомбирующее слово «пиво» – осталось, и осталась бутылка в ледяных каплях, и вкусное чпоканье пробки, и насыщенный аппетитный звук наливаемого в бокал пенящегося напитка… Только значок в углу прибавился «0 %», да кто на него смотрит. Видно, мало нам пивного поколения девяностых.

Ну вот, значит, накатала я 10 тысяч знаков про вкус и пользу пива, и нужно было срочно сдать текст в набор до обеда. Поэтому, минуя пресс-секретаря пивоваренного цеха (она не специалист, а мне дорога каждая минута), я сбрасываю материал на вычитку прямо главному пивовару-технологу. Пивовар вносит кое-какие правки, одобряет, и статья уходит в редакцию.

И тут раздаётся гневный звонок пресс-секретаря. Я не вижу её в эту минуту, но, судя по шипению и выкрикам, она там вся красная, трясётся и находится в крайней степени раздражения.

Как я посмела её обойти и действовать напрямую?! Это равнозначно тому, что подозревать в никчёмности её должность, подвергать сомнению значимость её фигуры. Хотя, между нами, вся значимость заключается в том, чтобы взять материал, подкрасить губы и отнести в соседний кабинет. Или на пресс-конференциях надувать щёки и говорить: «Без комментариев». Ну, абсолютно лишнее звено.

Беру свои слова назад: потому что лишним звеном в этой ситуации оказалась я. Меня к заводу, к этому золотому пивному тельцу больше на пушечный выстрел не подпускали. Пресс-секретарь о том позаботилась. Ну и не больно надо: меньше греха на душе.

Не знаю, как раньше руководители, даже первые секретари горкомов (!) прекрасно общались с народом без посредников. Нынче же даже самая плохонькая, завалященькая структура норовит непременно завести собственную пресс-службу. Ей Богу, скоро к дворнику подойдёшь интервью взять, а он важно скажет: «Обратитесь в мою пресс-службу».

Если пройтись по нашему городу… Боже ж ты мой, сколько за два последних десятилетия выросло новеньких красивых казённых особняков с солидными бордовыми, серебряными и золотыми табличками! Когда-нибудь мы войдём в историю как золотой век, эра махрового чиновничьего расцвета.

Раньше в городе было два главных здания: горком партии и горисполком. Всё. Сейчас и те два здания забиты под завязку, и чиновникам всё равно тесно. Они выплеснулись, как то перебродившее пиво, по всему городу.

Культура заняла бывшую библиотеку, спорт – первый этаж жилого дома, молодёжная политика – бывший детский клуб. Архитектура – двухэтажный коттедж, стилизованный под замок с башенками.

Центр занятости – нехилый домик в 600 квадратных метров, с сауной и релаксационным центром для своих работников. Потому что работа ужасно нервная. В советское время эта служба называлась скромно «бюро по трудоустройству». Был один кабинетик с одной начальницей и одной подчинённой. И кривенькая деревянная лестница, вечно забитая народом.

Потому что работы было много, хоть полной ложкой ешь, на любой вкус. А желающих на неё устроиться – ещё больше. И две эти женщины за свои 110 рэ в месяц прекрасно справлялись.

Сейчас Центр занятости пустует, эхо гуляет в мраморных вестибюлях. Но деятельность кипит: гудят принтеры, стучат ноготки по клавиатурам. Сотрудницы, цокая каблучками, с озабоченным выражением лиц, носят из кабинета в кабинет отчётные бумажки.

А Пенсионный фонд – мама родная, заблудиться в его лабиринтах можно. Разделился на городской и районный: находиться вместе в одном здании – ниже его достоинства, как можно?! В роскошных просторных туалетах вполне может разместиться на ПМЖ несколько многодетных семей из аварийного жилья.

Впрочем, те сияющие и благоухающие французскими ароматизаторами туалеты мало кто из бабушек и инвалидов видел. Уборщица, со шваброй наперевес, так грозно взглянет: дай Бог ноги унести. А ведь в советское время собес умещался в одном крошечном кабинете и предбаннике. Начальница и секретарь-машинистка – вот и весь штат. И начальницу город знал по имени-отчеству. А пенсии были, не в пример нынешним, ого-го какие. Учителя получали 132рубля – по тем временам выше некоторых зарплат.

Нынче садиковское и школьное начальство плотно заняло здания бывших садиков. Вместо детских голосов и смеха – то же бешеное гудение принтеров и ксероксов, тот же деловитый стукоток каблучков. Чем меньше детишек – тем больше начальников, копировальной техники и бумаг. Такая закономерность.

Провести бы во всех этих учреждениях большую чистку – какая армия бы высвободилась. И – на поля её, выращивать картошку. Выполнять программу продовольственной безопасности и импортозамещения.

Хватит или ещё продолжить экскурсию по городу? Раньше милиция с участковыми, прокуратура, суд, следователи, паспортный стол, ГАИ располагались в трёх маленьких двухэтажных «сталинках». И ничего, справлялись, преступлений совершалось на порядок меньше.

Сейчас, чтобы объехать все эти бурно разросшиеся службы, дня не хватит. Либо выросли новенькие здания, либо с евро шиком отреставрированы старые. Обнесены китайскими стенами с видеокамерами по периметру, с КПП на входе. Охраняют себя – то ли от граждан, то ли от террористов. Хотя террористы как-то больше граждан предпочитают взрывать, а не особняки с табличками.

Это при том, что город уменьшился, съёжился, усох почти на четверть. Тихо умерли десятки заводов и фабрик. А значит, молодёжи негде работать и нечем себя занять. А жить хочется красиво, как в телевизоре, с тёлками, дармовым баблосом и пиф-пафами – и молодые идут на преступления. А раз преступают закон – их нужно ловить (полиция). Собирать улики (следователи). Доказывать вину (прокуроры). Защищать (адвокаты). Судить (суд). Ну и сажать, естественно (ФСИН). А после нянчиться, сюсюкать, реабилитировать, поддерживать (благотворительные фонды). Выдавать пособия (чиновники). Строить социальные квартиры (строительный бизнес). Бесплатно распределять продуктовые карточки (специально придумают под это структуру).

И каждый при своём деле. Вот только страна хиреет.

ВОРОНЬЯ СЛОБОДКА В КАРИБСКОМ МОРЕ

Ну- с, бразильскими – мексиканскими сериалами мы переболели. Тяжело болели, долго, лет десять-пятнадцать. Расцвела эпоха телевизионных игр и шоу. В них участвуют люди с улицы: обычные, ничем не отличающиеся от нас с вами, наших соседей, друзей и сослуживцев.

Оказывается, наблюдать за самими собой безумно интересно. Гораздо интереснее, нежели за актёрами, играющими заученные роли.

Вот они, какие есть в жизни: молодые и старые, симпатичные и не очень, худые и толстые, лысые и волосатые, мрачные и добродушные, умные и так себе, тщеславные и равнодушные, жадные и…

Хотя азарт и деньги любим мы все. Потому бросаем работу, семью и съезжаемся в Москву со всех уголков страны.

И когда выясняется, что приехали напрасно, и денег и славы нам не видать, страшно обижаемся. И, не пройдя в финал, перед камерой на всю страну откровенно делимся впечатлением об обошедших нас игроках.

О женщинах, что они старые халды, стервы и крысы. О мужчинах – что они мудаки, безмозглые трусы и тупицы Поучительные, полезные передачи, очень советую.

Эту игру на выживание я стала смотреть не сразу. Просто у подружки на дне рождения в субботу ровно в 21.00 гости взглянули на часы и дружно прильнули к экрану телевизора. Признаться, с некоторой завистью я прислушивалась к их таинственным репликам:

– Сегодня будут сундуки с морского дна поднимать, тяжеленные, в анонсе показывали.

– Только бы не съели мою Наташу.

– А скорпион у него прямо по плечу ползёт, представляешь…

– Анечка даже заплакала, когда эту жирную личинку ела…

Наконец-то! Наконец, увижу стоящее: борьбу человека с человеком и с природой за выживание. Из шести тысяч претендентов избраны шестнадцать счастливчиков, самых- самых.

Их ждёт экзотика: плеск тёплых лазурных волн, скользящие в них гибкие загорелые тела, буйная тропическая зелень. Просвечивающие, преломлённые хрустальной толщей воды коралловые рифы. Муссоны, утомлённое солнце, волосатые кокосовые орехи. Ковыляющие по золотому песку крабы с выпученными глазами на стебельках…

И вот в этом райском местечке идёт жестокий естественный отбор. Шестнадцать Робинзонов Крузо заброшены на необитаемые острова в Карибском море, в прямом смысле, на подножный корм.

Вместо хлеба – плоды хлебного дерева, вместо мяса – бананы. На островах нет часов и барометра.

А побеждает самый сильный, самый выносливый, самый мудрый и смекалистый. Самый-самый. И награда соответственная: десять миллионов рублей. Это тебе не покинуть душную тесную студию, сжимая в потном кулаке сто рублей…

И были и есть море, и пальмы, и горячий песок, и кокосовое молоко. И мелькают на экране весьма кстати кадры с представителями местной фауны: леопард, кайман, попугай, колибри…

Тем не менее, всё перебивает, заглушает, поглощает нечто до боли наше, знакомое, привычное. Коммунальная кухня.

Я подозрительно кручу носом. На прекрасные Карибские острова проник крепкий чад Вороньей слободки. Вонь керосинок и ржавой рыбы.

Бушуют кухонные страсти. Создаются тайные союзы и коалиции по типу «против кого дружить будем». Копятся обиды, портятся нервы, живут шепотки по углам. Шепотки время от времени перерастают в кухонные скандалы.

Как во всяких кухонных страстях, имеются свои заводилы и вероломные перебежчики в стан врага, и сохраняющие нейтралитет молчуны. Кстати, покладистые молчуны повылетали первыми. Ведущий игр на выживание подытожил:

– Первыми съедают тех, кто никого не трогает. («Изблюю тёплых»).

Ну, кого бы слопали дикари в естественных условиях: Бориса, наловившего целую сетку крабов – или Аню с Надеждой, этих крабов с сюсюканьем выпустивших?

Понятно, что съели бы чересчур жалостливых дамочек. Ещё перед употреблением внутрь хорошенько бы поколотили. Отбивную котлету сделали.

А здесь вот «съели» ловкого Бориса.

В лидерах оказались не тот же, к примеру, практичный сдержанный Борис. Не «солнечный мальчишка», выносливый и ловкий Иван: он много раз выигрывал тотем (оберег) в тяжёлой и честной игре. И не красавица и умница Снежана: она вполне бы могла переквалифицироваться из журналистки в ныряльщицу за жемчугом – так долго держит дыхание под водой.

В лидеры метят те, на кого как раз не подумаешь. Ну, прямо всё как в жизни. Не сильные и умелые – а непревзойдённые интриганы и склочники. Те, кто, по жизни, без вазелина в одно место влезут.

Например, уютная, домашняя полненькая женщина с выщипанными (несмотря на отсутствие зеркала), подведёнными бровями и крашенными губками бантиком. Домохозяйка со сладенькой улыбочкой.

Остров – это срез нашей жизни. Здесь далеко не всегда торжествует справедливость. Вернее, всегда не торжествует.

Инна скажет:

– Я думала, самым трудным окажется физическое выживание, а оказалось совсем другое.

Сергей признается:

– Я перед этим всё думал, что такое ад. Ад – это вот это и есть.

Кажется, островная игра на выживание должна жестоко разочаровать меня как зрительницу. Я ведь предвкушала любоваться борьбой сильных красивых людей. Страстно болеть в эстафетах и соревнованиях по плаванию, метанию копий, разведению огня, ловле рыб и лангустов, стрельбе из лука, прохождению лабиринта…

Но отчего, отчего и я с всё возрастающим от передачи к передаче нетерпением жду именно Советов племени у скалы?

Там, где его члены вполне по-человечьи, аккуратно, бескровно и небрезгливо, не спеша пожирают по очереди друг друга?

Content

Надежда Нелидова
БОЛЬШАЯ МЭРИ

БАБНЮРНАДЗОР

БОЛЬШАЯ МЭРИ

БИБЛИОТЕКАРЬ

«СЕКСА У НАС НЕТ, И МЫ КАТЕГОРИЧЕСКИ ПРОТИВ…»

ОПУСТИТЕ МНЕ ВЕКИ

ЛИШНЕЕ ЗВЕНО

ВОРОНЬЯ СЛОБОДКА В КАРИБСКОМ МОРЕ