Наталья Николаевна Александрова

Дама с жвачкой

Этот дом не бросался в глаза показным богатством. С виду — обычный дом на Таврической, только очень хорошо сохранившийся. Но при ближайшем рассмотрении можно было заметить фигурную плитку перед входом, явно бронированную дверь подъезда, плавно поворачивающуюся телекамеру над крыльцом. А входящих внутрь встречали охранник в пятнистой униформе, глядящий в экраны мониторов перед ним, и малиновый ковер на лестнице. Всякому человеку становилось ясно, что в этом доме живут не просто богатые люди, а умные богатые люди, которые не стремятся поразить других своим богатством.

Но всяких в этот дом не пускали.

Ранним июньским утром перед подъездом остановился красный фордовский микроавтобус с надписью «Цветы». Из него вышли высокая плечистая блондинка с блокнотом и худощавый молодой человек с огромным, тщательно упакованным букетом. Девушка остановилась на крыльце и, подняв глаза к телекамере, громко произнесла:

— «Цветы Голландии», заказ в четвертую квартиру, Софронову.

Охранник всмотрелся в экран монитора и нажал кнопку управления замком. Блондинка и ее спутник вошли в подъезд и приблизились к посту охранника.

— Цветы оставьте здесь. Софронов уже уехал.

— А как же с оплатой? — растерялась блондинка.

— Не боись, пупсик, здесь такие люди живут, что с оплатой проблем не бывает.

— Ну хорошо, — девушка задумалась, как бы выбирая правильное решение, — тогда хоть вы у меня в накладной распишитесь, что доставлены цветы, дата и подпись.

— Ну, давай, — охранник приоткрыл окошечко в своей прозрачной будке, — где тут роспись поставить?

Блондинка положила перед ним листок бумаги, достала из одного кармана кружевной платочек, а из другого — авторучку. Прикрыв платочком лицо, как будто собравшись чихнуть, она протянула охраннику ручку и нажала поршенек. Ручка с легким шипением выпустила чуть заметное серебристое облачко, охранник удивленно ахнул и упал лицом на стол с мониторами.

Блондинка осторожно вытащила свою накладную, ее спутник в два прыжка пересек холл, вернулся к микроавтобусу, забросил туда букет. Из автобуса выскочил еще один человек — рослый, плечистый, в спортивной шапочке, натянутой до самых глаз. Худощавый цветочник остался дежурить в холле, а блондинка и спортсмен быстро и бесшумно поднялись на четвертый этаж. Блондинка достала из кармана маленькую универсальную отмычку и занялась замками. Замок был достаточно сложный. Девушка нетерпеливым движением сняла мешавший ей светлый парик и убрала его в заплечный мешок. Под париком волосы у нее были темные, коротко подстриженные. Она действовала быстро, точно и бесшумно. Напарник зачарованно следил за ее руками. Замок едва слышно щелкнул, дверь плавно отворилась.

Мужчина первым шагнул в квартиру. Держа перед собой пистолет с глушителем, он осмотрел просторный полупустой холл. Убедившись, что в холле никого нет, он махнул рукой напарнице. Та проскользнула следом за ним в квартиру и закрыла за собой дверь.

Все дальнейшее было молниеносно и страшно. Где-то под потолком раздался едва слышный шорох. Мужчина задрал голову и начал поднимать ствол, но не успел: на него тяжело, утробно крякнув, обрушилось что-то темное, бесформенное и тяжелое. Он успел ощутить отвратительный запах лука и перегара. Это было последнее в его жизни ощущение, потому что секунду спустя он уже лежал на полу с горлом, перерезанным от уха до уха отточенной, как бритва, финкой.

Его напарница развернулась на звук и вскинула пистолет, но она сделала это непростительно, смертельно медленно, всего лишь со скоростью атакующей кобры. Куда кобре до молнии! Когда она увидела свою цель, окровавленная финка уже летела через холл. Нажать на спуск она не успела — лезвие вонзилось чуть ниже левого уха, и свет в ее глазах померк.

— Ну что там, Мокушка? — послышался старческий голос из глубины квартиры.

— Да гости были, Корнеич, — ответил коренастый, сутулый, кривоногий мужик с широким рябым лицом, вытаскивая финку из раны и тщательно обтирая ее обрывками ветоши.

— Ну и как гости, Мокушка? Напоил ты их?

— Напоил, Корнеич, допьяна.

Мокушка неторопливо, чуть прихрамывая, пересек холл и вошел в большую, заставленную дорогой и безвкусной мебелью, комнату. Напротив двери сидел в инвалидном кресле огромный старик, похожий одновременно на иссеченный бурями утес и грозовую тучу. На коленях у него лежал американский короткоствольный карабин.

— Только на тебя, Мокушка, и могу положиться… На тебя, да на себя самого.

— Да, Корнеич, молодые-то, что они могут… Ты мальцам скажи, чтоб в передней-то прибрали, грязно там, гости наследили. И на лестнице, поди, еще гость торчит, своих дожидается, так и с ним покумекать надо…

— Скажу, Мокушка, скажу, на это и молодые годятся. А ты пойди, поспи — не спал небось…

— Да нет, спал я, а как гостей загодя учуял — тут уж подхватился.

— Хорошо тебе, Мокушка, спать можешь, а я вот все не сплю. Охотятся за мной шакалы эти поганые, хотят у старика последний кусок отобрать. Обложили как волка — ни вздохнуть, ни шевельнуться. Из дому давно не выхожу, теперь уж и к окну подойти нельзя, занавески и то не раздвинуть — враз через окно подстрелят. Нет старику покоя! Ну да ладно, и у меня пока зубы не обломаны, еще посмотрим, кто кого одолеет.

На двухэтажном типовом здании бывшего детского садика висела скромная медная табличка: «Спортивно-оздоровительный центр Аякс». Правда, мало кто мог прочесть это название — подойти к зданию мог далеко не каждый, а только тот, кого пропускали на территорию, прилегающую к «Аяксу», крепкие подтянутые ребята с традиционно бритыми затылками и столь же традиционно пустыми глазами. А пропускали они только тех, кого знали в лицо. На втором этаже «детского садика» в огромном, со вкусом обставленном антикварной мебелью кабинете, за длинным столом красного дерева шло совещание. Во главе стола сидел невзрачный худощавый человек в очках с тонкой золотой оправой, по виду финансист или экономист, и само совещание напоминало бы совет директоров банка, если бы не повестка дня. В повестке дня было столько крови, что выжми ее — и огромный кабинет затопило бы.

Посреди совещания его участников побеспокоил посторонний звук: на автостоянке рядом с садиком заработала автомобильная сигнализация. «Финансист», возглавляющий совещание, слегка поморщился и сделал едва заметный знак бровью тихому молодому человеку, почтительно застывшему у стены. Тот исчез на минуту, а вернувшись, что-то прошептал на ухо шефу. Шеф побагровел, что очень плохо сочеталось с его холеным лицом, и заорал на одного из участников:

— Ты, козел, мне клялся, что нанял профессионалов, что у нас проблем не будет и мы этого старого хрыча забудем, как звали! Так вот иди, забери своих трепаных профессионалов! Они на стоянке в своем автобусе лежат, в мешки зашитые, а хрен старый сидит себе в своей каталке, посмеивается! Завтра об этом весь город будет знать, и мы не то что его территорию прибрать — свою потеряем! Ты, грязь болотная, дождешься, что я тебя самого старику в мешке пошлю на именины в подарок!

Человек, которому предназначались все эти громы и молнии, побледнел до зеленовато-мертвенного оттенка, но ответил достаточно твердо:

— Шеф, бригада была залетная, сами понимаете, местных на такое дело не пошлешь, но рекомендации у них были самые лучшие. Старик — твердый орешек, но у меня есть свой человек. Нигде не засвечен, действует очень нетрадиционно. Правда, нужна основательная подготовка.

— Время или деньги?

— Время.

— Время работает против нас. Ладно, даю тебе последний шанс реабилитироваться в моих глазах. Профессионалов своих залетных на стройку в бетон залей. Проколешься еще раз — там же будешь.

Женщина средних лет вошла в свой подъезд, вызвала лифт. Тяжелые сумки оттягивали руки, но ставить их на грязный пол лестничной площадки… нет, уж лучше потерпеть еще пару минут. Возле почтовых ящиков возился незнакомый худенький подросток в темной куртке с капюшоном. Лифт подъехал на удивление быстро, женщина вошла в него, хотела уже нажать кнопку своего третьего этажа, как вдруг подросток шмыгнул за ней в кабину. Женщина спросила, на какой ему этаж, он в ответ буркнул что-то неразборчивое. Она пожала плечами и нажала свою кнопку — вряд ли ему ниже, и тут же забыла о нем, перебирая в уме необходимые покупки и платежи, прикидывая, как уложиться в зарплату. Вдруг резкая боль пронзила ее затылок, свет перед глазами померк и вовсе угас. Последняя мысль, промелькнувшая в ее мозгу, была — нет, с такими расходами в зарплату все равно не уложиться. На смену этой мысли пришла тяжелая, пульсирующая боль, но скоро и она кончилась.

Пенсионер с шестого этажа безуспешно пытался вызвать лифт. Он прождал его минут двадцать, обругал хулиганов, которые опять нарочно не закрыли двери лифта, и потащился наверх пешком. По дороге ему трижды пришлось останавливаться и отдыхать, на четвертом этаже он положил под язык таблетку валидола и помянул недобрым словом очень длинный список людей, начиная с соседей и работников коммунального хозяйства и заканчивая президентом. На своем шестом этаже он свернул к лифту, чтобы посмотреть, что случилось с дверью, — и в глазах его потемнело: в дверях лифта лежала ничком женщина, не подававшая никаких признаков жизни, а пол вокруг ее головы был залит темной, начинавшей сворачиваться кровью.

Вера лежала, уткнувшись лицом в подушку. Слез уже не было, да ведь никакие слезы тут не помогут. Все было кончено. Ее жизнь, любовь, счастье, все, что она создала за эти годы, выброшено в помойку.

«Наверное, именно в этот момент люди кончают жизнь самоубийством, — подумала она. — Всем было бы лучше, если бы я умерла, и мне самой в первую очередь».

Но как это сделать? Повеситься? Где-то она читала, что повешенные представляют собой ужасное зрелище. Ах да, Леонид Андреев, «Рассказ о семи повешенных». Она никогда не любила этого писателя, но, надо думать, он все правильно описал. Броситься в воду с моста? Она представила, как сейчас оденется, выйдет из дома, дойдет до Невы, будет долго стоять на мосту и смотреть на черную воду. Хватит ли у нее решимости? Вряд ли. Начало октября, вода ледяная. А вдруг ее вытащат?

Нет, лучше всего отравиться, но чем? И она сама, и муж, и дети — все абсолютно здоровы, в доме нет никаких сильнодействующих лекарств. И снотворного нет. А если выпить упаковку димедрола, то сначала заболит живот, потом увидишь зеленого кота на оранжевом дереве, а потом в больнице промоют желудок и отпустят, обругают еще.

— Господи, какая чушь лезет в голову!

Вера села на кровати и включила бра. Второй час ночи. Мужа нет, и он не придет. Вот так расправилась с ней жизнь, одним ловким ударом. За что? Хороший вопрос.

Она всегда любила семью. Не кого-то отдельно, а в целом дом, Дом с большой буквы. И в это понятие она включала все — и воскресные завтраки всей семьей не спеша за большим кухонным столом, и тихие вечера перед телевизором, когда интересный фильм, а всем хочется чаю и лень вставать. Так она, Вера, принесет чай сюда, а фильм посмотрит завтра утром, его ведь повторят. Любила она и свою квартиру, большую, удобную, которую отделывала и собирала любовно, по крошечке — и мебель, и занавески, ковер на пол, сервиз, салфетки. Все не спеша, спокойно прохаживаясь по магазинам, время у нее было, ведь на работу она никогда не ходила. Любила заниматься детьми, водить их в школу и в кружки. Воспитание детей всегда было на ней, ведь муж много работал.

Вера росла с бабушкой, потому что родители развелись, когда она была совсем маленькой, а потом каждый старательно устраивал свою жизнь, и ребенок им только мешал бы. Еще в детстве она решила, что у нее будет настоящая семья, и так оно и вышло. И когда родился первый ребенок, дочка, Вера твердо поняла — или семья, или работа. Она выбрала семью и никогда об этом не жалела. У них не было бабушек, и поэтому муж не возражал, когда Вера сказала, что не станет отдавать дочку в ясли, а будет сидеть с ней дома. Через три года родился сын, потом дочке подошло время идти в школу, потом — сын-первоклассник, а потом все уже так привыкли, что мама дома.

Летели годы, муж делал карьеру, Вера создавала ему крепкий тыл. Они никогда не ссорились, ведь дома его всегда ждал вкусный обед и ласковая жена. Кто же от такого счастья будет устраивать скандалы?

Во время перестройки муж очень удачно вписался в ситуацию, он вообще был человек деловой и неглупый. И теперь у него своя, довольно крупная фирма, крепкое предприятие. За это время они поменяли квартиру и дачу построили — большой каменный дом, можно зимой жить. Дочка окончила институт, нашла хорошую работу, сын учится в Англии. Еще бы, Вера всегда приучала их к труду, а не к тому, чтобы до седых волос сидели у отца на шее.

«О чем я? — сама себя перебила Вера. — Это все в прошлом, ведь все кончилось в один день».

Какая банальная произошла с ней история. «Не ты первая, не ты последняя», — сказали бы житейски опытные соседки и привели бы штук десять подобных примеров.

Нельзя сказать, чтобы муж ее не любил. Наоборот, он всегда очень хорошо к ней относился. Но бывали у него в жизни другие женщины. Ненадолго, мимолетно — но бывали. Разумеется, Вера догадывалась, но старалась об этом не думать, тем более он всегда вел себя достойно. Но он был интересный мужчина, всегда одет с иголочки, его окружали молодые женщины — сотрудницы, секретарши, — и Вера смирилась. В конце концов, ну что такого ужасного? Ну, задержится он пару раз на неделе, иногда выдумает, что в субботу надо что-то срочно сделать, — разве это стоит того, чтобы все разрушить — дом, семью?

Нет, Вера смирилась, просто отгоняла от себя эти мысли. В последнее время муж ездил в отпуск на Канары, на Кипр, в Хургаду. Вера подозревала, что ездит он не один, но ничего не могла поделать — ей после сорока врачи не рекомендовали солнце.

— Ничего страшного, — говорили врачи, — вы здоровы, но на юг лучше не надо.

Весной мужу исполнилось пятьдесят, и Вера успокоилась, но, как оказалось, зря. Летом она жила на даче — там цветы, ягоды и собаке на даче лучше. Тогда-то все и случилось. Теперь Вера ругает себя, что уехала на дачу, но что бы изменилось, если бы она сидела в городе и караулила мужа? Дело же не в этом.

На этот раз была не девчонка-секретарша, а женщина в районе тридцати. Где уж они познакомились, Вера не интересовалась, но дама круто взялась за дело и за лето сумела внушить ее мужу, что не только она не может жить без него, но и он без нее тоже. С ней-то все было ясно — тридцать лет, последний шанс подцепить обеспеченного человека, но муж…

Он потерял голову окончательно. Это тоже можно объяснить — обычный комплекс пятидесятилетнего мужчины, но неужели он так мало ценил ее, Веру? И дети…

— Боже! — Вера застонала.

На тридцатое сентября, ее именины, муж преподнес Вере подарочек. Сказал, что встретил другую женщину и хочет быть с ней. Он, конечно, был весьма благороден, собирался уйти к той, другой, и оставить все Вере и детям. Вначале Вера была в шоке. Потом ей показалось, что если сделать вид, что ничего не случилось, то все как-то образуется само собой, у мужа пройдет эта блажь.

Но вот вчера они явились оба. Его девке не понравилось, что он все собирается оставить жене и детям, она решила действовать. Она пришла познакомиться и поговорить по-хорошему. Действовала она наверняка: если она добьется успеха, то все достанется ей, а если Вера сорвется и выгонит ее вон, то она будет страдающей стороной, и Верин муж поймет, с кем он жил все эти годы, и окончательно Веру бросит. Вера выдержала, не сорвалась, хотя та говорила ужасные вещи. Она представилась, мило улыбаясь, сказала, что очень сожалеет, но чувства сильнее ее.

Раз уж так случилось, сказала она, то давайте разберемся, как разумные люди. Виктор хочет уйти отсюда ко мне и начать новую жизнь. Я не против, но сами посудите, будет ли это справедливо — лишать его всего, к чему он привык за долгие годы. Она напрашивалась на скандал, но Вера не поддалась на провокацию. Есть очень удобный выход, продолжала девица. Вы переезжаете в мою однокомнатную, а деньги на жизнь мы вам будем выплачивать помесячно. Она так и сказала — «мы». Вера, не поверив своим ушам, оглянулась на мужа, он отводил глаза и угрюмо молчал. Хуже всего было то, что дочь, Ирина, встретила эту девку довольно приветливо. А потом, когда Вера в растерянности пробормотала, что надо спросить детей, согласятся ли они на такую замену, Ирка спокойно сказала:

— Я не против! — и все, больше у нее не было слов для матери.

Это добило Веру окончательно. Она сказала, что свяжется с сыном в Англии, и она была бы очень благодарна, если бы гостья покинула ее дом, ведь пока еще она, Вера, здесь хозяйка. Они ушли вместе с мужем, дочка тоже вышла погулять с собакой, а Вера закрылась в спальне.

Вот такие события с ней произошли. Оставалась надежда, что сын приедет и вправит всем мозги. У них всегда были хорошие отношения, сын ее очень любил. Он не допустит, чтобы мать выгнали из дому.

Вера босиком прокралась в мужнин кабинет, открыла небольшой бар, нашла там на ощупь бутылку и глотнула прямо из горлышка. Это оказалось виски. Сначала было противно, но потом полегчало. Иначе ей не заснуть.

Вера проснулась от сигнала компьютера. Она вскочила, ведь это пришло письмо от сына электронной почтой. Когда Вера вышла из ванной, дочь сидела перед монитором.

— Что это? От Андрюши? — Она вглядывалась в английские буквы. — Ира, переведи мне.

— Тут все коротко. Ты написала, чтобы он прилетал, но что мы все здоровы.

— Да, чтобы он не волновался.

— Вот он и отвечает, что раз мы все живы- здоровы, то он приехать никак не может, чтобы мы уж как-нибудь сами разобрались со своими проблемами.

— Не может быть! — Вера увидела в конце подпись «Эндрю». Не «Андрей», а чужое «Эндрю».

«Если бы я умерла, он бы приехал!» — пронеслась мысль.

— Послушай, ты и правда считаешь, что будет наилучшим выходом, если я перееду в квартиру этой девицы?

— Ну конечно, мама, — усмехнулась дочь. — Ведь и правда несправедливо лишать папу всего, что он заработал.

— Это я создала этот дом! — не владея собой, закричала Вера. — Он вложил только деньги, а я — душу. А справедливо лишать всего меня?

— Так я и знала, что ты будешь цепляться за вещи, — пренебрежительно заметила Ирина.

«Она права, — подумала Вера, — к чему цепляться за вещи, когда все пошло прахом»?

— Но послушай, Ира, неужели я тебе совсем не нужна?

— При чем тут это? Решайте ваши проблемы с отцом, я не хочу вмешиваться.

«Я им не нужна, — поняла Вера, — вместо меня есть стиральная машина, микроволновка и пылесос».

Она опять ушла в спальню, но не легла, лежать она не привыкла. Надо что-то решать. Покончить жизнь самоубийством она всегда успеет. Надо уходить, но куда? Ни в какую квартиру этой девицы она не поедет, лучше действительно утопиться. У нее нет подруг, как-то в последнее время все разошлись, а из родственников есть в Луге старая тетка, да и то не родная, а двоюродная. Тетя Варя все время зовет в гости, у нее в Луге свой домик и живет она совсем одна. Вот и в последней открытке, которую она прислала к именинам, опять приглашает.

Вера порылась в ящике туалетного столика и нашла открытку. Можно поехать к тете Варе недельки на две, подумать там на досуге, посоветоваться с ней. Потом вернуться и решить все окончательно. Сейчас взять только небольшой чемодан с самым необходимым.

И последний вопрос: на что она будет жить? Вера достала из дальнего ящика коробочку из-под французских духов, в ней лежало две тысячи долларов. Это ей удалось отложить за последние месяцы. Конечно, у мужа были деньги в банке, и в фирму было вложено немало, но про эти доллары никто не знал. Вера и сама не знала, зачем она стала откладывать деньги тайком, а вот теперь пригодились. Никакой ежемесячной помощи она от мужа не примет. Конечно, эти деньги тоже заработаны мужем, ведь она, Вера, не работала, но какого черта!

— Все эти годы я работала поваром, уборщицей, детским воспитателем, медсестрой, когда они болели, неужели за все это время я не заработала двух тысяч?

Вера быстро оделась, в коридоре ее уже ожидал боксер Мак, с ним никто не удосужился погулять. Вот, тоже еще тип, она, Вера, вырастила щенка, гуляла, кормила, даже делала уколы, когда он болел, а он выбрал хозяином мужа и никого кроме него не признает. Правда, милостиво разрешает с собой погулять.

— Пойдем, Маклай, сейчас пойдем.

На воздухе Вере стало лучше, они долго гуляли с Маком, потом быстренько пробежалась по магазинам — в Луге, конечно, есть все продукты, все-таки город, но с пустыми руками приезжать нехорошо. Вера купила килограмм ветчины, торт и еще всяких деликатесов.

Дома было тихо — Ирина ушла на работу, хотя нет, ведь сегодня суббота, значит, у Ирки шейпинг или солярий. Хорошо, что никого нет, можно спокойно собраться. Они с Маком вымыли лапы, потом Вера его покормила, сама выпила кофе. В раковине стояла грязная посуда еще с вечера.

— Ни за что не буду! — решительно произнесла Вера, но привычка взяла свое.

Оставив после себя чистую кухню, Вера прошла в спальню, чемодан она собрала за двадцать минут. Что взять из верхней одежды — плащ или пальто? В конце концов, она остановилась на плаще, а в чемодан сунула утепленную куртку. Ну вот, все готово. Вера надела свой любимый розовато-сиреневый свитер с высоким воротником, а к нему темно-серые брюки. Чуть не забыла подарок. Еще год назад она собиралась к тете Варе, но так и не доехала. И еще тогда она купила тетке в подарок большой пуховый платок. Вера поискала на полке и рядом с платком обнаружила пакет с жакетом из черной ангорской шерсти. Она купила зачем-то, хотя черное ей никогда не шло, надела раза три и убрала. Вот и хорошо, тете Варе эта кофта как раз подойдет.

В результате получился довольно увесистый чемодан и тяжелая сумка с продуктами. Вера вынесла вещи в коридор и задумалась — не взять ли машину?

У мужа был «Мерседес», а Вера ездила на старом «жигуленке». Он все время ломался, муж не раз предлагал Вере купить что-то приличное, но Вера отказывалась. Если будет иномарка, машину станет брать дочь, а на это старье никто не претендует, Ирина ни за что не сядет в «Жигули» — не престижно! Вера использовала машину для хозяйственных нужд и ездила на ней нечасто. Ключи от машины лежали на столике у телефона.

«Нет, — подумала Вера, — ни к чему это. Раз решила ничего не брать, то и машину не надо, хотя она моя. Доеду до вокзала на такси».

В дверях заскрежетал ключ. Явился муж, слава богу, один.

— Ты куда это? — Он вытаращил глаза на чемодан.

— Я уезжаю к тете Варе погостить. Пока недели на две, а там посмотрим. Я позвоню или приеду за вещами. Если невтерпеж, можете обживаться в этой квартире, мне все равно. Простыни только не забудь перестелить! — не удержалась Вера напоследок.

— Что за демонстрации? — Муж повысил голос. — Прикидываешься бедной родственницей и будешь всем рассказывать, что тебя выгнали из дома? Ведь это был просто вариант, не хочешь — оставайся здесь, я уйду.

— Нет, Витя, они все правы, тут все твое, зачем же тебе уходить?

— Не будь ханжой, у тебя такой постный вид, как будто в монастырь собралась.

— Дурак! — не выдержала Вера.

«Господи, двадцать семь лет я прожила с совершенно чужим человеком! Нет, надо скорее уходить, а то совсем разругаемся».

— Я ухожу. У Мака мясо кончается, надо покупать. Из всего этого, — она обвела квартиру рукой, — я возьму только свою одежду и кое-какие безделушки на память. Последи, чтобы твоя новая жена не трогала пока мои вещи. А это, — Вера протянула ему ключи от «Жигулей», — я оставляю ей в качестве свадебного подарка.

Он сжал зубы так, что по скулам заходили желваки, но ничего не сказал, а Вера взяла вещи и вышла.

Поезда не пришлось долго ждать, народу в вагоне по осеннему времени было немного. Вера сидела одна, никто к ней не подсел. Это было хорошо, потому что в поезде на нее опять накатилась жуткая тоска, и слезы текли всю дорогу. Еще неделю назад все было хорошо, у нее был дом, семья, дети и собака, а теперь не осталось никого, кроме старой тетки, которую она не видела уже лет пятнадцать. Как же так получилось, почему? Ответа у нее не было.

Незаметно прошли два с половиной часа дороги. Вера поглядела на себя в маленькое зеркало и ужаснулась — на нее смотрело совершенно чужое измученное лицо. Еще бы, прореветь всю дорогу! Она припудрила нос, подкрасила губы и туго заколола волосы, уложить их с утра не было никакой возможности — после всех переживаний волосы висели как пакля. Для тети Вари она и такая хороша!

У вокзала в Луге она спросила дорогу, проехала несколько остановок на автобусе, нашла нужную улицу на самой окраине города. За 15 лет здесь мало что изменилось. Маленький переулочек был застроен деревянными частными домами. Вот калитка с почтовым ящиком. Вера открыла ее и смело прошла во двор — вряд ли у тети Вари злая собака.

— Есть кто дома?

— Сюда проходите, — раздался голос из-за угла.

Вера пролезла сквозь кусты сирени, они еще были с листьями, ведь хоть и октябрь, но заморозков не было, и оказалась в маленьком цветнике. В одном углу цвел куст желтых георгинов, они называются «золотые шары». Рядом остались георгины темно-красные, они уже немного завяли, но выглядели привлекательно. А на клумбе росли осенние цветы — желтые, оранжевые, красные — и еще какие-то круглые кустики, усыпанные розовыми звездочками. У забора раскинулись кусты шиповника, они уже отцвели, и теперь ярко-оранжевые плоды красиво выделялись на зеленом фоне. Со стороны улицы у штакетника стоял пышный багряный клен и ронял свои листья в маленький садик.

«Как в «Снежной королеве» в саду у доброй волшебницы, — подумала Вера, — вокруг уже осень, а у нее в саду все цветет по-прежнему. А вот и сама волшебница».

Пожилая женщина поднялась с колен, она что-то делала с астрами и, щурясь, смотрела на Веру, не узнавая.

— Здравствуйте, вам кого?

— Тетя Варя, — голос у Веры дрогнул.

— Господи, Верочка, а я против солнца не вижу, — старушка всплеснула руками, — я бы тебя обязательно узнала.

— Я бы тебя тоже узнала, ты на бабушку похожа, какой я ее помню.

— Ну пойдем в дом скорее. Ты одна приехала?

— Одна. И, тетя Варя, можно я у тебя поживу немножко?

— Случилось что-нибудь, Верочка?

Вера помедлила с ответом.

— Ладно, потом расскажешь.

«Обязательно расскажу», — подумала Вера.

Они прошли в дом, разобрали сумку с продуктами, тетя Вера ахала, говорила, зачем столько всего.

— Знаешь что, Вера, давай гостей позовем, нам столько продуктов и за год не съесть.

Вера хотела было отказаться, но подумала, как хочется тете Варе пригласить гостей и как редко она может себе это позволить, ведь пенсия-то небольшая, поэтому согласилась.

Пришли две-три старушки-соседки, семейная пара средних лет, коллеги тети Вари по школе, ведь тетя Варя была учительницей русского языка раньше, а теперь давно на пенсии. Последним явился дородный мужчина с длинными седыми волосами. Оказалось, местный священник отец Валентин.

«Как будто в пьесе Чехова, — думала Вера, глядя на эту компанию, — священник, учителя, тетя Варя, а врача нет?»

— Вон Мария Семеновна, акушерка, бывшая, конечно.

Разговор шел о школе. Оказалось, тетя Варя школу не бросила, подрабатывает там на полставки библиотекарем, а еще подтягивает двоечников по русскому языку, причем денег за это принципиально не берет, за что коллеги ее осуждали. Потом возник спор о литературе, Вера все больше молчала, слушала. Наконец, гости ушли. Вера с тетей Варей мыли посуду.

— Совсем другой мир, — говорила Вера, — в городе все не так. Тетя Варя, трудно было привыкнуть к переменам?

— А что у нас изменилось? Пушкин, Лермонтов? Правописание корней кос-кас?

— А в последнем классе, советская литература?

— А кстати, знаешь, — старушка оживилась, — всего лишь лет пять назад я открыла для себя Платонова. Удивительный писатель, удивительный! Ты читала?

— Нет, но обязательно прочитаю, завтра же начну.

Когда улеглись, Вера заснула легко, подумав перед сном, что за весь вечер ни разу не вспомнила о своем несчастье.

Так прошло три дня. Они с тетей Варей обсудили Верины неприятности, причем тетя Варя уговаривала Веру не рубить сплеча, а как следует подумать, сходили на кладбище на могилку к бабушке.

Тетя Варя ушла в библиотеку. Вера сидела у окна с книгой на коленях и смотрела в сад. Так и жить тут, думала она. Книги, цветы, тетя Варя найдет ей какую-нибудь малооплачиваемую работу в школе или еще где-нибудь. Те две тысячи тратить экономно, хватит на год или больше. Купить краски, обои, печку побелить, окна покрасить, пока тепло. А они пусть там как хотят без нее. Тут тихо, спокойно, зимой печку топить, вязать, летом огород, грибы-ягоды. Она лет десять не была в лесу. Здесь, в Луге, леса сосновые, солнцем нагретые, пахнут как в раю…

Пришла тетя Варя из своей библиотеки и разбудила Веру.

— Что это со мной? Никогда я днем не спала, даже в детстве бабушка со мной мучилась.

— Это от воздуха, Веруша. Воздух у нас такой. Давай чай пить.

К вечеру пошел дождь, но все равно было приятно сидеть у печки и слушать, как капли стучат по крыше. Проехала машина, залаяла соседская собака, потом раздался стук в дверь.

— Хозяева, дома ли?

Тетя Варя вглядывалась в темноту.

— Судя по голосу, это наш местный полицейский. Иду, Алеша, иду!

Через открытую дверь в сени Вера видела, как вошел молодой парень в штатском и еще двое.

— Здравствуйте, Варвара Михайловна! — смущаясь, сказал Алексей. — Мы вообще-то не к вам, нам ваша гостья нужна.

У Веры глухо ухнуло сердце — что-то случилось. Она поднялась и на ватных ногах пошла в сени.

— Вы Вересова Вера Константиновна? — спросил один из сопровождавших Алексея мужчин. — Предъявите, пожалуйста, паспорт.

Дрожащими руками Вера показала им паспорт.

— Вам придется проехать с нами.

— Куда?

— В город, мы из Санкт-Петербурга.

— А как вы меня нашли? — тупо спросила Вера. — Ах да, через местную полицию.

— Собирайтесь, Вера Константиновна, время дорого.

— Но вы можете, по крайней мере, мне сказать, в чем меня обвиняют?

— Вас пока ни в чем не обвиняют, а будут допрашивать, как свидетеля.

— Но что случилось? Объясните же!

— Хорошо. Это ваша машина, «Жигули»? — Он назвал номер.

— Да моя, вернее, моего мужа, но я несколько лет ездила на ней по доверенности. Что-то с машиной?

— А вам знакома такая Людмила Шитова?

— Да, это… это любовница моего мужа, они собирались пожениться. Она попала в аварию, когда ехала на машине?

— Поехать она, собственно, не успела. Когда она включила зажигание, раздался взрыв, взорвалась ваша машина и еще две рядом. Жертв, кроме Шитовой, больше не было.

— Она умерла? — спросила Вера не своим голосом.

— На месте.

— Это несчастный случай?

— Да нет, эксперты обнаружили в машине остатки взрывного устройства. А теперь поехали, гражданка Вересова, ночь на дворе.

В машине Вера молчала, опера тоже не тревожили ее вопросами. Сначала Вера переживала, что машину все-таки могла взять дочь именно в этот день, потом, что рядом в сгоревших машинах могли быть люди, и только в конце пути на подъезде к городу до нее дошло, что полиция, да и муж тоже считают, что это она подсунула в машину бомбу, чтобы отомстить своей сопернице. Ведь она сама отдала мужу ключи от машины. Господи, что же теперь делать!

Опера привезли Веру в полицию поздно ночью и там же допросили, чтобы два раза не ездить. Вера честно рассказала им, почему она уехала в Лугу и какие чувства она испытывала к покойной Людмиле Шитовой. Но опера больше расспрашивали про машину, когда она последний раз на ней ездила и не давала ли ключи посторонним. Вера припомнила, что на машине она ездила довольно давно, когда перед именинами тридцатого сентября покупала продукты к праздничному столу.

— И послушайте, я понимаю, что вы мне не поверите, когда я скажу, что ничего не понимаю во взрывных устройствах, у меня нет никакого специального образования, полиграфический техникум — и все. Но до тридцатого сентября я и слыхом не слыхивала ни о какой Людмиле Шитовой, муж сказал мне про их отношения именно тридцатого сентября. А после тридцатого я к машине не подходила, сторож на стоянке может подтвердить.

В конце концов, опера ее отпустили не потому, что поверили, а потому что у них в голове не укладывалось, как может немолодая домохозяйка извести соперницу посредством взрывного устройства в собственной машине. Не было в их практике такого случая — и все тут!

Домой Вера добралась под утро. Она открыла дверь своим ключом, гавкнул Мак спросонья. На шум вышел муж, небритый, помятый, но одетый, видно, так и заснул на диване в гостиной.

— Здравствуй, Виктор, я только что из полиции.

— Тебя отпустили? — удивился он.

— А почему меня должны были задержать? — в свою очередь, удивилась Вера.

— Тебя отпустили, несмотря ни на что? — не слушая, повторил он.

— Виктор, опомнись, ты что думаешь, что это я подложила бомбу в машину? Даже полиция не поверила, а ты меня знаешь столько лет!

— Я не знаю, что я должен думать. Ты отдала мне ключи, она села в машину и взорвалась. Машина твоя, а ее ты ненавидела.

— Значит, ты и правда так думаешь… — задумчиво проговорила Вера. — А знаешь, чего я тебе никогда не прощу? Не того, что ты меня бросил, и не того, что собирался привести в эту квартиру свою девку и спать с ней в моей постели. А вот этого, что ты поверил, что я могла ее убить. Я бы про тебя ни во что такое не поверила. И сказать еще? Я рада, что она умерла. Я в этом не виновата, но я рада. Не потому, что я ее ненавидела, много чести. А потому, что тебе теперь так же плохо, как мне.

Надежда шла по улице, с любопытством оглядываясь по сторонам. Ее давняя приятельница с работы собралась покупать квартиру и попросила Надежду поехать с ней и посмотреть, потому что район, где находилась квартира, Надежда хорошо знала, когда-то жила там несколько лет.

Квартира приятельнице не понравилась, и она умчалась по своим делам, а Надежда решила пройтись, не спеша, по улицам и посмотреть, как все изменилось, а то когда еще сюда попадешь. Была середина октября, бабье лето в этом году позднее, погода располагала к прогулке. Улица называлась Курляндская. А вот и дом, где они жили семь лет с первым мужем и маленькой Аленой. Как много прошло времени с тех пор, Алена уже взрослая, сама мама, у нее, Надежды, есть внучка Света пяти лет. Вот в этом скверике они гуляли с Аленой совсем маленькой, а через эту дыру в заборе они проходили в Аленин садик. А школа по другую сторону двора, но Алена в нее не ходила, потому что они переехали. С мужем Надежда развелась, и они разменяли квартиру. Перед ее мысленным взором промелькнули семь лет жизни здесь, в этом районе. Особенно вспоминать было нечего — в ее жизни тогда было мало хорошего — сначала легкое недоумение оттого, что они с мужем оказались такими разными, потом, после рождения ребенка, от усталости и бессонных ночей накопилось раздражение, потом пошли ссоры, а последний год они прожили рядом как посторонние люди, даже не ругались. Да, вспомнить-то оказалось нечего.

Муж Надежды вскоре после развода женился, на этот раз удачно, а Надежда ждала пятнадцать лет, пока не встретила своего, настоящего. Шестой год она замужем и живет счастливо, о другом муже и не мечтает.

Навстречу Надежде шла молодая женщина, рядом на трехколесном велосипеде ехал мальчик лет четырех.

«Как похожа на Любу! — подумала Надежда. — Те же светлые волосы, нос курносый, веснушки, крупная, но не толстая. Это потом Люба располнела, а когда мы с ней вместе гуляли с девочками маленькими, она как раз такая была. Да ведь это, наверное, и есть ее дочка, по возрасту подходит».

— Маша! — закричала Надежда.

Женщина обернулась.

— Машенька, ты меня не помнишь, я Аленина мама, вы в садик вместе ходили, когда мы здесь жили, хотя столько времени прошло…

— Помню Алену, — слабо улыбнулась Маша, — здравствуйте, тетя Надя.

— А вы так здесь и живете? Ты сама мамой стала, у Алены тоже дочка, а как мама, Люба-то как?

У Маши по щекам покатились крупные слезы, она их не вытирала.

— Мама умерла.

— Да что ты! — ахнула Надежда. — Когда же?

— Завтра будет две недели.

— А как же все случилось? Она что, болела?

— Нет… шла вечером, не поздно даже, кто-то в лифте ударил ее по голове, наверное, деньги отобрать хотели. Только не взяли сумку, видно, спугнул их кто-то. А потом сосед с шестого этажа подходит к лифту, а мама там… Пока «Скорую» вызвали, пока довезли, она в дороге умерла.

Надежда, потрясенная, молчала.

— Господи, кошмар какой, что на свете делается! Как же ты теперь?

— Муж работает, я работаю в роддоме на Огородникова.

— Там, где мы с мамой вас рожали.

— Да, Гриша в садик ходит тот же самый. Приходите, тетя Надя, на сорок дней маминых.

— Приду, позвоню накануне и приду. У вас телефон тот же?

— Да, не менялся.

Надежда поцеловала маленького Гришу и пошла на троллейбус. Гулять ей расхотелось.

Она ехала в метро и вспоминала Любу. Простая милая женщина, всегда была веселой, не унывала. С образованием у нее, конечно, было не очень, приехала из деревни, здесь вышла замуж, мужу дали комнату. Познакомились они с Надеждой в роддоме, так получилось, что обеим пришлось там пролежать две недели. Потом оказалось, что живут они в соседних домах, так и встречались во дворе да в скверике. У Надежды с кормлением грудью было не очень, на всю жизнь запомнит она этот кошмар, а через три месяца молоко и вовсе пропало. А у Любы молока было на троих детей, поэтому она просто велела Надежде приносить Алену днем к ней домой. Так Надежда и таскала ребенка несколько месяцев, благо дома рядом. И выходит, что Маша с Аленой молочные сестры.

Вера, Надежда, Любовь… Да, была еще Вера тоже там, в роддоме. Доктор Алексей Иванович не уставал удивляться такому совпадению. И у всех троих были девочки. С Верой Надежда дружила долго, только последние несколько лет перестали они перезваниваться. Муж у Веры разбогател, и как-то стали они вращаться в разных плоскостях. Пожалуй, Вера и не знает, что Надежда замужем.

— Позвоню-ка я Вере, — решила Надежда, — расскажу про Любу, поболтаем, может, легче станет на душе. А то сердце не на месте. Какая ужасная смерть!

Надежда открыла дверь своим ключом. Пока она возилась с дверью, из прихожей слышался какой-то шум и возня. Все ясно: кот опять устроил какую-то пакость!

Так и есть: обои у дверного косяка были ободраны, и пол усеян маленькими клочками.

— Ну какой негодяй! — простонала Надежда. — Ведь недавно коридор поклеили, несколько месяцев всего.

Она проскочила в комнату, где огромный рыже-полосатый кот с белыми лапами лежал на диване и делал вид, что спит.

— Не притворяйся, паршивец! Я все равно видела, что ты драл обои. Бейсик, я с тобой разговариваю!

Бейсик открыл глаза и недоуменно посмотрел на хозяйку.

«Это ты мне»? — говорил его взгляд.

— Мерзавец ты и все.

В дверь заглянула соседка Мария Петровна.

— Надя, ты дома? А что это у тебя дверь открыта? Кот не убежит?

— Убежит он, как же! Вон поглядите, что устроил, недавно же обои переклеивали.

— Носом надо тыкать! — глубокомысленно изрекла Мария Петровна.

Надежда схватила кота, вынесла его в коридор и стала тыкать в кучу обойных клочков. Бейсик молча вырывался, потом изловчился, цапнул Надежду за руку и отскочил в сторону.

— Будешь еще обои драть, рыжий негодяй? — закричала Надежда.

Бейсик выгнул спину и сказал «Мур-м-м», что означало «Буду обязательно».

Надежда засмеялась:

— Что уж тут сделаешь? Это Саша его распустил, все ему позволяет.

Мария Петровна покачала головой и ушла. Надежда убрала в коридоре, начистила картошки к ужину, вымыла овощи для салата, Бейсика кормить не стала из воспитательных соображений, а потом вспомнила, что собиралась позвонить Вере. Она порылась в старой записной книжке, там был телефон, но не тот, да, они же поменяли квартиру. Пришлось искать телефон по справке, хорошо, что он оказался оформленным на Веру, а не на ее мужа. После таких сложных поисков нельзя было не позвонить. Надежда набрала номер, ответил женский голос.

— Алло, это Вера?

— Что вам угодно?

— Мне нужна Вера, Вера Вересова.

— Я вас слушаю, — а голос какой-то чужой.

— Вера, это Надя. Мы с тобой давно не виделись, ты помнишь меня?

— Я помню. Случилось что-нибудь? — довольно равнодушно спросила Вера.

Надежда немного растерялась.

— Вера, может быть, я не вовремя, у тебя голос какой-то не такой?

— Да нет, Надя, что ты.

— А я хотела сказать. Ты помнишь Любу? Ну там, в роддоме. Так я сегодня узнала, что она умерла.

— Болела?

— Нет, ее убили. Что ты молчишь?

— Ох, Надя, мне сейчас еще, может, хуже, чем Любе!

— Да что ты говоришь? Все здоровы у тебя?

— Все здоровы, — с горечью ответила Вера, — да только никому от этого не легче.

— Знаешь что, Вера, завтра суббота, у меня муж работает, а ты приезжай ко мне. Любу помянем, поговорим. Обойдутся твои без тебя полдня!

— Да они и совсем без меня обойдутся.

— Вот и приезжай. А то видишь, как с Любой получилось. Я все собиралась ей позвонить, да откладывала, вот и дооткладывалась.

Тут Надежда заметила, что в прихожей стоит вернувшийся с работы муж, а Бейсик ходит рядом — хвост трубой — и уже успел наябедничать мужу, как Надежда тыкала его носом в обои.

— Вот видишь, Надя, какая история, — Вера помешивала ложечкой остывший чай. — Муж со мной не разговаривает, вечерами выпивать начал. Я дома машинально все делаю, с собакой гуляю, иногда думаю — зачем все? Уехала бы к тете Варе, так полиция не пускает.

— А что, полиция что-нибудь делает? Ищет того, кто бомбу подложил?

— Да темнят они что-то. Следователь из меня всю душу вытянул. Но ты-то хоть веришь, что я этого не делала?

— Господь с тобой, Вера, конечно, верю! Ведь это не представить, чтобы где-то взрывное устройство достать и в машину присобачить. У меня хоть и высшее техническое образование, двадцать пять лет инженером проработала, а все равно ни за что не догадаюсь, как это сделать.

— Вот и я говорю следователю, что такое только в кино видела, а он молчит.

— Может, он думает, что ты киллера наняла?

— Вот и пусть доказывает, а только не нанимала я киллера! Он говорит: кто мог знать, что она на той машине поедет? Мой муж и я. Главное, муж сам ее на стоянку отвел, машину показал, сказал, что доверенность переоформит. А ей, видно, невтерпеж было ждать, вот и…

— Н-да-а, но послушай, Вера, а не могло так быть, что кто-то эту бомбу против тебя заложил? Ты уж прости, что я так прямо выражаюсь.

— Спрашивал про это следователь, нет ли у меня врагов, не хотел ли кто от меня избавиться? Я и отвечаю, что избавиться от меня хотела эта самая Людмила Шитова. Так что, она взрывчатку в машину подложила, а потом сама решила прокатиться?

— Да, концы с концами не сходятся.

— Пойду я, Надя, поздно уже, с собакой надо гулять.

— Ну, иди, я завтра к маме на дачу поеду, в понедельник вернусь, потом тебе позвоню.

Когда муж вернулся с занятий, Надежда была в дурном настроении. Ее потрясла Верина история, она из женской солидарности обиделась на всех мужчин и решила выместить это на первом встречном, а им оказался ее собственный муж Сан Саныч. Они поужинали в полном молчании, потом Надежда начала греметь посудой на кухне, а муж ушел в комнату с Бейсиком на руках. Дуться одной на кухне было неинтересно, поэтому Надежда тоже потащилась в комнату.

— Что с тобой случилось? — мягко спросил муж. — Встала не с той ноги?

— Вы, мужчины, все одинаковы. Живешь с вами, вдруг в один прекрасный момент вы все перечеркиваете и начинаете новую жизнь с другой, старой жене куда деваться в сорок восемь лет?

— Ты про себя?

— Пока нет, это с моей подругой такой случай, ее бросил муж.

— А почему я должен отвечать за человека, которого никогда в жизни в глаза не видел и никогда не увижу?

— Почему не увидишь?

— Раз ты говоришь, что он бросил твою подругу, значит, они расстались, поэтому мы с ним не увидимся, — муж смотрел на нее смеющимися глазами. — Надежда, прекрати капризничать, я очень сочувствую твоей подруге, но субботний вечер мы могли провести по-другому.

— Прости меня, Саша, — она прижалась к его щеке, — эта история так на меня повлияла.

Он погладил ее по голове, но неприятное гнетущее чувство не проходило.

Надежда возвращалась с дачи не поздно, но по осеннему времени было темно. Тяжеленная сумка оттягивала руки — мать впихнула варенья, да еще банку с огурцами. Вот и ее дом, теперь дойти до своей третьей парадной, и она на месте. Только бы лифт работал!

Надежда шла вдоль дома и уже собиралась повернуть к своей парадной, как вдруг заметила, что слева, не по асфальтовой дорожке, а прямо под окнами первого этажа бредет Зинка-пьяница, держась за стенку.

— Опять Зинаида выпивши! — Надежда инстинктивно замедлила шаг, ей не хотелось встречаться с Зинаидой у лифта, та привяжется с разговорами, потом попросит денег взаймы. Денег ей никто уже не дает, потому что она никогда их не возвращает. Не ожидая, пока Зинаида ее заметит, Надежда шустро нырнула в кусты, которые росли у парадной, пробежала по газону и вышла на асфальтовую дорожку прямо перед соседкой Марией Петровной, которая гуляла со своим скотч-терьером и понемногу дрейфовала к дому.

— Господи, Надежда, напугала-то как!

— Да я, Мария Петровна, с Зинкой в лифте ехать не хочу.

— Правильно, а слыхала, что они вчера устроили? Со своего девятого этажа все квартиры залили до четвертого. У нее муж воду в раковину пустил, а сам ушел в комнату и заснул. А там попало что-то. Сегодня техник приходила, акт составила, а что с них возьмешь? У них квартира пустая, одни стены голые.

— Хорошо, что наши квартиры по другому стояку. А где Тяпка-то? Он черный, его в темноте и не видно.

— Обижаешь, Надежда. Нам внук фирменный комбинезон подарил, там на лапе светящаяся краска. Вон, смотри, бежит!

— Ой, правда! Надо же, как здорово.

— Так что мы теперь как новые русские собаки, — с гордостью заключила Мария Петровна, — однако пойдем-ка домой. Дождик накрапывает, нагулялся уже Тяпка.

Из парадной выскочил подросток в темной куртке и темной же вязаной шапочке и быстрым шагом направился в сторону.

Они вошли в парадную, нажали кнопку вызова лифта. Лифт шел долго с девятого этажа, значит, подросток им не пользовался. Тяпа что-то заупрямился, Мария Петровна подхватила его на руки и уже хотела было шагнуть в раскрывшиеся двери, как вдруг Надежда закричала «Стойте!».

На полу в лифте лежала Зинаида.

— Господи, ну что же это такое, до квартиры ей не дойти, в лифте уснула. Зина, Зина! — наклонилась Мария Петровна, — ты что?

Тяпа вырвался из ее рук и отбежал в сторону с рычанием. Глаза Зинаиды были закрыты, и в тусклом свете лампочки в лифте Надежде показалось, что Зинаида неестественно бледна. Она присела на корточки и попыталась поднять Зинину голову. Капюшон старой куртки тяжело плюхнулся на пол. Он был полон крови.

— Господи, помилуй! — прошептала Мария Петровна, — Надя, пульс пощупай.

— Да нет его совсем.

Открылась дверь квартиры на первом этаже, осветила площадку. Рядом с лифтом валялась Зинаидина сумка, Надежда в темноте ее не заметила, а лампочка на площадке первого этажа была разбита.

Дальше началась суматоха. Приехала «Скорая», потом полиция. Зинаиду отвезли прямо в морг, сделать уже ничего было нельзя. Тяпа очень лаял на полицейских, поэтому Марию Петровну с ним отпустили, а Надежду еще долго держали на площадке, пока она не взмолилась. Тогда их участковый, Павел Савельич, спросил разрешения, и Надежда пешком потащилась наверх, потому что в лифте работали криминалисты.

Злая на весь мир, Надежда позвонила в дверь своей квартиры.

— Кто там? — спросил муж за дверью.

— Открывай скорее! — заорала Надежда, потеряв терпение.

Дверь открылась, на пороге стоял муж с газетой в одной руке и с котом в другой.

— Почему ты не звонишь своим звонком? — поинтересовался муж. — Если бы позвонила, как мы договаривались, два коротких звонка, я бы открыл, не спрашивая.

Надежда молча прошла в коридор и плюхнула сумку на пол. Муж стоял на пороге комнаты очень аккуратный, в домашней куртке и тщательно отутюженных брюках, и хоть Бейсик явно предыдущие полчаса провел у мужа на коленях, следов рыжей шерсти на брюках почему-то не наблюдалось. Надежда заглянула в комнату. Там было прибрано, все так, как она оставила, когда уезжала вчера на дачу, горел только торшер у кресла, где муж читал газеты. На диване Надеждин муж Сан Саныч лежал днем, только когда болел.

— Так что случилось, Надя? — Сан Саныч опустил наконец кота на пол, и Бейсик с живейшим интересом принялся обнюхивать дачную сумку.

— Зинаиду с девятого этажа в лифте убили! — с маху брякнула Надежда.

— А ты тут при чем?

— Мы с Марией Петровной ее обнаружили. Какой-то парень по голове стукнул и убежал.

— А за что? Насколько я понимаю, денег у нее никогда не водилось.

— Вот именно, — подтвердила Надежда, и у нее где-то в области желудка шевельнулось неприятное чувство.

— Ты устала, Надя, — спохватился муж, — я сейчас ужин разогрею, а ты пока душ прими.

— Нельзя, — вздохнула Надежда, — сейчас менты придут, допрашивать меня будут.

Сан Саныч поморщился при слове «менты», он никогда не употреблял жаргонных словечек и не любил, когда Надежда это делала. Надежда переоделась, причесала волосы, а потом пришел Павел Савельич и позвал ее в соседнюю квартиру к Марии Петровне на допрос. Надежда с радостью согласилась идти, так как не хотела, чтобы муж слышал, что она расскажет полиции.

С допросом покончили довольно быстро. Надежда с соседкой рассказали все, как было, а на вопрос, почему они задержались на улице и не поехали вместе с Зинаидой, Мария Петровна ответила, что Тяпа, как всякая собака, не любит пьяных и стал бы лаять и рычать на Зинаиду, вот они и решили подождать. Описывая вышедшего из парадной парня, Мария Петровна и Надежда немного разошлись в показаниях. Соседка утверждала, что это совсем мальчишка, подросток, такой он был худенький и щуплый. А Надежде казалось, что парень постарше. Она толком не могла объяснить почему и надолго задумалась.

— Понимаете, походка у него была не мальчишеская такая разболтанная, а вот… вышел человек из подъезда и пошел с целью, а не просто так, уверенно пошел, по-деловому. Подростки так не ходят.

Опер с сомнением покачал головой, но ничего не сказал.

Дома муж ждал объяснений.

— Надежда! — строго начал он. — Почему ты опять возвращаешься с дачи затемно? Ведь я же просил тебя не ездить одной так поздно.

— Где же поздно, Саша? Мария Петровна с Тяпой гуляет в десять утра, в три и в девять вечера. Значит, было минут двадцать десятого, совсем не поздно. Это меня потом полиция внизу задержала.

— И потом, — продолжал он, — мы же договорились, что ты будешь звонить от метро, я тебя встречу.

— Я звонила, тебя дома не было, — быстро соврала Надежда и попала в точку. Муж поверил, но все равно рассердился.

— Ты понимаешь, что на месте Зинаиды могла быть ты! — закричал он. — Кругом такое хулиганство, разгул преступности, а ты ходишь одна в темноте.

«Возможно, он гораздо ближе к истине, чем думает», — пронеслось в голове у Надежды, а вслух она сказала ласково:

— Сашенька, не волнуйся, я же не пошла одна в парадную, а дождалась Марию Петровну, а Тяпа у нее хоть и маленький, но все же собака, гавкнуть может. И давай скорее ужинать, а то поздно уже.

Надежда проснулась среди ночи. На сердце было тяжело. Сначала она подумала, что это от съеденного накануне слишком поздно плотного ужина, но все было гораздо хуже.

«Это меня хотели убить! — металось в голове. — И убили бы, как Любу. Та же история — стукнули тяжелым по голове и затащили в лифт. Только у Любы в доме лифт старый, двери не автоматические, поэтому убийца должен был вместе с Любой в лифт сесть, а у нас двери лифта открываются автоматически, поэтому Зинаиду внизу стукнули, кнопку в лифте нажали, а сам он выскочил».

«Не может быть!» — ответила она самой себе.

«Все так и есть, — ответил невидимый оппонент в мозгу, — кто-то сидел между лестничными площадками у окна второго этажа и караулил, когда я пойду к парадной. Увидел меня и побежал вниз, к лифту, значит, в окно он в это время не смотрел и не заметил, как я свернула в кусты. А Зинаида шла прямо под домом, ее из окна второго этажа не было видно. Лампочка на площадке разбита, на мне была старая дачная куртка и капюшон надет, потому что дождик накрапывал. У Зинаиды тоже куртка с капюшоном…»

Мысли Надежды приняли совершенно другой оборот.

«Как же я одеваюсь, если меня можно перепутать с последней пьяницей?»

«Что же мне, по грязным электричкам в хорошем пальто болтаться? — огрызнулась она самой себе. — Сейчас осень, дожди, в поезде одни садоводы. Такие же, как я. Но вообще-то неприятно».

«Позвоню завтра Маше, Любиной дочке, узнаю, нет ли новостей о Любиной смерти, может, убийцу уже нашли? Хотя маловероятно, и того, кто Зинаиду убил, тоже не найдут».

— Надя, что ты сегодня такая беспокойная? — сонно пробормотал муж. — Вертишься, Бейсику спать мешаешь.

«Ему лишь бы Бейсику никто не мешал!» — в обиде подумала Надежда, но в глубине души она знала, что не права, что муж очень беспокоится за нее, потому что первая его жена умерла, он тогда очень переживал и знает, как это тяжело. А она, Надежда, вечно впутывается во всякие истории, как тогда на работе три с половиной года назад, когда в институте, где она проработала много лет, вдруг начали загадочно умирать люди. Конечно, Надежда со своим приятелем Валей Голубевым не могли остаться в стороне и сами взялись за расследование загадочных убийств. А в результате Надежда чуть не погибла у проходной собственного института. Тогда от страха она сделала огромную глупость — обо всем рассказала мужу. Муж ужасно за нее испугался и, как всякий мужчина в подобном случае, устроил грандиозный скандал. Поэтому Надежда дала себе слово никогда больше мужу ничего не рассказывать, а со своими неприятностями разбираться самой.

А сейчас надо скорее заснуть, ведь завтра рано на работу. И уже перед глазами, как всегда перед наступлением сна, поплыли какие-то образы, дома, люди, но вдруг одна страшная мысль заставила Надежду сесть в кровати.

Вера, Надежда, Любовь… Ведь это все взаимосвязано: сначала убили Любу, потом покушались на Веру, ведь именно для этого заложили в ее машину взрывное устройство. А потом наступила очередь Надежды. И кому же это интересно понадобилось убивать трех немолодых женщин?

— Чушь какая! — сказала Надежда вполголоса.

Муж проснулся и посмотрел на нее внимательно:

— Не спится? Болит что-нибудь?

— Так, мысли разные. Все Зинаида мертвая перед глазами стоит.

Сан Саныч взбил ей подушку, обнял, укрыл одеялом и даже — неслыханно! — выгнал с дивана Бейсика.

«Наконец-то сообразил», — успокоенно подумала Надежда и заснула, прижавшись к его теплому боку.

Назавтра вечером, когда муж Сан Саныч ушел читать лекции на курсы пользователей персональных компьютеров, Надежда позвонила Маше, Любиной дочери. Вспомнив о матери, Маша заговорила сквозь слезы. Конечно, никого из этих хулиганов не нашли.

— Голову ей разбили чем-то тяжелым. И ведь ничего не взяли, сволочи, — Маша замолчала, чувствовалось, что она борется с подступившими к горлу рыданиями. — Просто так, просто так ни за что убили человека… И откуда берутся такие подонки? Матерей у них не было, что ли? Господи, как жить! И таких случаев много, очень много. На работе у нас в роддоме так же бессмысленно женщину одну убили. Клавдию Васильевну, медсестру. Она уже на пенсии была, но подрабатывала. А тут не выходит на работу, ей звонят домой, дежурство у нее, если заболела — нужно предупреждать, чтобы подменили. А родственники сами волнуются, говорят, с дачи не вернулась. Искали-искали, только через неделю нашли в пожарном водоеме на полпути от дачи к станции… Сначала думали — плохо стало, упала, а вскрытие показало, что задушили ее, а потом мертвую в воду бросили. И тоже ничего не взяли, да и брать-то особо нечего было, но даже и кошелек с деньгами, уж какие там были, и то в кармане остался, не тронули.

— Клавдия Васильевна? Полненькая такая, роста маленького, голосок тонкий?

— Ну да, голос писклявый, маленькая, толстушка. А вы ее знали, тетя Надя?

— Да вроде как знала. Когда мы с твоей мамой в роддоме лежали, она у нас детской сестрой была. Клава, фамилию не помню, конечно. А доктор Алексей Иванович как поживает?

— Алексея-то Ивановича уже нету, лет пять назад как умер, мы с мамой и на похоронах были. Такой доктор хороший и человек редкостный… Инфаркт у него был.

— Да что ты? Жалко как, золотой человек был. Ты скажи, Маша, у вас в роддоме старые дела, истории болезни или как они там называются, долго хранятся?

— Хранятся-то они долго, да только и тут у нас ЧП было. Кто-то ночью в архив влез и часть документов украл. Понятия не имеем, зачем ему это понадобилось? Видно, шпана, хулиганье. Нянечка дежурная видела, как подросток оттуда убегал.

— А много документов пропало?

— Да все папки за один год.

— За какой? — Голос Надежды задрожал от волнения.

— За девяносто первый. А что? Ой, как раз год моего рождения…

— Да, твоего и Алены моей. Год, когда мы все познакомились, — я, мама твоя, Вера, Софа…

После разговора с Машей Надежда уже не сомневалась, что все трагические события последних дней взаимосвязаны. Любу убили, медсестру Клаву убили. Ее саму и Веру явно пытались убить, и по случайности, которую язык не поворачивается назвать счастливой, вместо них погибли два других человека. Правда, рассматривая все происшедшее с точки зрения «высшей справедливости», можно было бы сказать, что женщина, погибшая вместо Веры, наказана за собственную жадность и хищничество, а о пьянчужке Зинаиде никто особенно не горевал, но кто может взять на себя смелость решить, что один человек ценнее другого и более достоин жизни? Такая постановка вопроса может далеко завести, и от нее прямая дорожка ведет к печам концлагерей…

Но, так или иначе, погибли, по крайней мере, четыре человека, пропали документы, связанные с годом и местом рождения ее дочери Алены, и неизвестный убийца наверняка не остановится на достигнутом. Он уже ошибся один, нет, два раза, но будет продолжать начатое и, судя по тому, как обильно собирает он свою кровавую жатву, постарается добраться до них с Верой и до остальных.

Как бы то ни было, явно нужно было встретиться с Верой, вспомнить все события далекого девяносто первого года и подумать сообща, что же происходит, какие тучи над ними собираются и как им выпутаться из свалившихся на них неприятностей.

Не откладывая дело в долгий ящик, Надежда набрала телефон Веры.

— Вера, нужно встретиться, — сказала она не терпящим возражений тоном.

— Ну, приезжай завтра ко мне, — со вздохом согласилась Вера. — Угол Суворовского и Таврической, наискосок от музея Суворова. Подъезд прямо с угла, скажешь, что в пятнадцатую квартиру.

— Жди меня к пяти, я из института, тут рядом, пешком дойду.

Нужный дом Надежда нашла без труда — ведь весь этот район она знала как свои пять пальцев — ее институт находился на площади Растрелли, это десять минут ходу. Подъезд был впечатляющий, над дверью висела телекамера. Надежда нажала красную кнопку.

— Вы к кому? — сказала телекамера.

— В пятнадцатую квартиру.

Дверь открылась автоматически, и Надежда увидела охранника в камуфляже, он сидел в углу за столиком, перед ним светилось четыре или пять мониторов.

— Это же надо, как в кино, — усмехнулась Надежда.

По широкой лестнице, устланной малиновой ковровой дорожкой, она поднялась на второй этаж. Между этажами на площадке у красивой формы окна стояли два искусственных кипариса.

«И ничего такого! — подумала Надежда. — Дом старый, просто вернули все, как было до революции, только вместо швейцара в галунах охранник в камуфляже.

Вера открыла дверь сразу же, видно, охранник ее предупредил. Была она аккуратно одета и причесана, но в глазах виднелась такая тоска, что Надежда забеспокоилась.

— Ты здорова, Вера? Что-то мне твой вид не нравится.

— Так вроде ничего не болит, только ночами не сплю. Тише, Мак, не приставай!

Человечество испокон веков делится на два враждующих лагеря — владельцев собак и владельцев котов. Правда, есть люди, которые держат и кота, и собаку, мотивируя это тем, что их любимцы якобы очень дружат и жить не могут друг без друга. Надежда таких людей не одобряла и считала их двурушниками. И хотя она была ревностной котовладелицей, но светло-желтый Маклай с некупированными по последней боксерской моде ушами привел ее в умиление.

— Какой красавец!

— Последнее время стал меня больше любить, а то все к мужу ластился. Вот так и сидим с ним целыми днями дома одни, — вздохнула Вера, — скоро разговаривать разучусь.

— Квартиру можно посмотреть? — перевела разговор Надежда.

— Смотри, а я пока там на кухне все приготовлю.

Квартира Надежду потрясла. Она долго ходила по комнатам и мечтала, как было бы здорово всем поселиться в такой квартире. Алена приехала бы из Северодвинска, где зять все равно собирается увольняться из флота и они все впятером зажили бы в такой квартире. Четыре комнаты и огромная кухня — фантастика! Она заглянула в кухню. Увидев ее лицо, Вера криво улыбнулась:

— Ну скажи, как все «И что вам не жилось в такой квартире»!

— И верно, — засмеялась Надежда, — вертится на языке эта фраза. Здорово ты тут поработала, уютно очень.

Вера промолчала. Они сели за стол, уставленный разными вкусностями. Но все было из магазина, ничего самодельного. Чувствовалось, что хоть Вера и сидит дома, готовить ей абсолютно не хочется. Они поели молча, причем Вера только поклевала, у Надежды же, наоборот, несмотря на неприятности, аппетит был хороший, как всегда.

— Вот что я тебе скажу, Вера, — начала Надежда, отпивая кофе. — Ты, как я погляжу, в таком состоянии, что еще одна плохая новость хуже тебе не сделает. Так вот, я тут поразмыслила вчера ночью и пришла к выводу, что эта Людмила Шитова, твоего мужа хахальница, заняла, так сказать, твое место. Это тебя хотели в машине взорвать.

— Ну уж! — усмехнулась Вера. — И с чего ты так уверена?

— Во-первых, я не очень-то пока уверена, — призналась Надежда, — а во-вторых, вот послушай, что вчера вечером со мной произошло.

Надежда подробно пересказала Вере вчерашнюю историю с Зинаидой и с похожей курткой.

— Тебе это ничего не напоминает?

— У Любы так же было.

— Верно! И вот стала я думать: конечно, возможны совпадения, но все же, с чего это вдруг на нас троих такая напасть одновременно? Что нас всех связывает, раз именно в это время мы кому-то помешали?

— Ты считаешь, это один и тот же человек орудовал или группа? Почему же тогда такие сложности со мной — бомбу в машину подкладывать?

— Потому что в лифте тебя никак не убить! — Надежда решила отбросить всякую дипломатию и называть вещи своими именами. — Дверь железная, внутри этот тип в форме, вся лестница светом залита — прямо первый бал Наташи Ростовой! Музыки только не хватает. Где уж тут тебя по голове стукнуть! И на улице тоже через каждые сто метров полицейский попадается, уж такой у вас район. Пришлось пойти сложным путем, привлечь технику.

— А зачем?

— Что — зачем?

— Ну, раз уж ты все знаешь, то зачем ему нас убивать? — ехидно спросила Вера.

— Вот! — обрадовалась Надежда, — очень правильно мыслишь. Значит, на чем мы остановились? Что нас связывает? И получается, что связывает нас роддом, потому что там мы все познакомились и две недели вместо положенных шести дней провели. С Любой мы еще потом несколько лет дружили, пока я из того района не переехала, с тобой долго встречались, а с остальными связь потеряли. Значит, звоню я вчера Любиной дочке Маше, она медсестрой работает в том самом роддоме на Огородникова, теперь это Рижский проспект, а я никак не привыкну. И сообщает она мне удивительные вещи. Во-первых, кто-то влез к ним в архив и украл все папки с медкартами за 1991 год.

— Интересно!

— Молчи пока. А во-вторых, помнишь детскую сестру Клаву, она на нашем отделении больше всего работала. Помнишь, мы еще в ужас приходили, как она новорожденных носила — по трое на одной руке, все боялись, что она их уронит?

— Конечно, помню!

— Вот, недели три назад нашли ее убитой за городом. Возвращалась она с дачи, ее задушили и бросили в пожарный водоем. Убийцу, естественно, не нашли.

— Ужас какой, что ты говоришь, Надежда!

— А доктор Алексей Иванович…

— Что — тоже убили?

— Нет, умер он своей смертью лет пять назад, пожилой уже был. И вот я тебе сейчас предлагаю посидеть спокойно и вспомнить, кто еще вместе с нами эти две недели в палате лежал, и что такого серьезного могло тогда случиться, что теперь через двадцать шесть лет так страшно откликнулось.

— Да что можно вспомнить через столько лет? — вяло возразила Вера. — И к тому же, знаешь, Надя, мне уже все равно.

— А мне не все равно! — вскипела Надежда. — Я жить хочу, хочу по улицам спокойно ходить, не оглядываясь. Внучку хочу вырастить, с мужем мне жить еще не надоело! Вера, ну скажи, неужели тебе неинтересно выяснить, что за сволочь на тебя покушалась, и доказательства твоему благоверному в физиономию бросить, чтобы он точно знал, что не ты его девицу взорвала?

Расчет Надежды был верен, Вера оживилась, глаза ее заблестели, но ненадолго.

— А что потом? — вздохнула Вера. — Ну, докажу я ему, что ни при чем, а толку? Все равно никому я не нужна.

— Потом уедешь спокойно к тете Варе. Или разменяешь эту квартиру, жизнь свою устроишь худо-бедно. Муж ее бросил — что ж теперь, повеситься? У тебя хоть детей маленьких нет, а я когда с мужем развелась, Алене шесть лет было. И ничего, прожили как-то. Поживет твой муж один, через месяц грязью зарастет, желудок заболит от полуфабрикатов и прибежит за тобой как миленький с извинениями! Привык на всем готовом, избаловала ты его. Все мужчины одинаковы! — присовокупила Надежда, самодовольно подумав в глубине души, что, конечно, верная мысль, что все мужчины одинаковы, за исключением ее мужа Сан Саныча, который все умеет — и убирать, и готовить, и вообще он очень умный и хороший, а самое главное — очень любит ее, Надежду, и никогда не поступит с ней так, как поступил с Верой ее муж.

Они сели с Верой за удобный стол в кухне и, попивая кофе, стали вспоминать все события, которые произошли с ними в роддоме номер 17 двадцать шесть лет тому назад.

В роддоме было два послеродовых отделения, первое и второе — для нормально родящих женщин, у которых дети появлялись на свет как положено, без осложнений, а в третье, послеродовое, попадали бедолаги со всевозможными отклонениями. И держали там рожениц не менее двух недель.

Надежда попала туда потому, что у нее плохо заживали послеродовые швы, у Веры девочка шла не головкой, а ножками, поэтому Вера промучилась родами чуть ли не двое суток, у нее считались трудные роды. Любиному ребенку занесли легкую инфекцию и две недели лечили гноящиеся глазки.

— Вера, нас в палате было шесть человек. Мы попали туда одновременно и ушли все в один день. Там была еще Софа, помнишь, доктор Алексей Иванович все шутил про Веру, Надежду, Любовь и мать их Софию, а Софа обижалась, она и постарше нас была всего-то лет на семь-восемь.

У Софы тоже была девочка, второй ребенок, держалась она от их троицы особняком, она вообще была сдержанна, суховата и казалась старше своих тридцати лет. В третье отделение Софа попала из-за повышенного давления, ее кололи лекарствами две недели, а с ребенком у нее было все в порядке. И дальше, еще две соседки по палате — Эльвира, Эля и…

— Вера, как звали ту девочку?

— Кажется, Маргарита, — неуверенно вспомнила Вера.

— Точно, Маргарита Зеленцова. А эта Эля… нет, не помню фамилии.

Опять они замолчали, вспоминая Элю. Очень худая высокая женщина с ввалившимися глазами. В первые дни прошел слух, что ребенок у Эли в тяжелом состоянии. Его не приносили кормить, и Эля во время кормления выходила в коридор, не в силах выносить воркования мамаш, лицезреющих своих чмокающих сокровищ. И вечерами, когда уходили врачи, Эля все ходила и ходила по коридору, не вступая ни с кем в разговоры, а ночью стонала во сне.

Надежда вспомнила, что ни разу за две недели с Элей не разговаривала. Эля избегала их, молодых, счастливых и беспечных. Они общались втроем или с такими же как они молодыми мамашами из других палат.

Как-то вечером, когда Эля опять монотонно ходила по коридору, к ним в палату забежала детская сестра Клавочка. Люба угостила Клаву фруктами, которые ей в изобилии приносил муж, но доктор Алексей Иванович Любе их есть временно запретил, потому что у ее девочки началось расстройство. Клава съела грушу, яблоки и гранаты забрала с собой, а в благодарность рассказала им все сплетни об Эле, что этот ребенок у нее третий, что остальные двое умерли — один в утробе на шестом месяце беременности, а второй родился и прожил два дня. И теперь это у Эли последний шанс родить ребенка. Клава слышала, как Эля приходила к доктору Алексею Ивановичу и умоляла его сделать все, что в его силах, чтобы ее девочка выжила, на что доктор ответил, что все уже сделано и теперь можно надеяться только на бога.

Клаву позвали в детское отделение, они все втроем поахали, посочувствовали Эле, а потом выбросили ее историю из головы, не потому, что были такими жестокими или равнодушными, а просто принесли детей на кормление, и все проблемы отступили на задний план, кроме одной: возьмет ли ребенок грудь, и не мало ли ему молока?

И была еще одна у них соседка по палате — девочка пятнадцати лет, Маргарита. Это сейчас пятнадцатилетние мамы никого не удивляют, а тогда это была редкость. Девчонка была хорошенькая, и глазки умные, но вот пошла по кривой дорожке. Про отца ребенка не было ни слуху ни духу. Родила она тоже с какими-то осложнениями и сразу же сказала врачам, что от ребенка отказывается и чтобы кормить не приносили. Нужно было вызывать юриста и оформлять документы, но Алексей Иванович все тянул, надеясь, что Маргарита одумается. Приходила ее мать или тетка и скандалила в ординаторской, чтобы не принуждали девочку и не давили на психику, так что Алексей Иванович рассердился и сам закричал на тетку, что надо было раньше девчонку держать в ежовых рукавицах, чтобы не шлялась черт-те где и в подоле не приносила.

Вся их троица Маргариту презирала, та это чувствовала и откровенно хамила, так что прямая Люба однажды не выдержала и назвала Маргариту неприличным словом. Та побледнела, вскинулась было, но тут вмешалась Софа и с трудом погасила скандал.

На следующий день в палату пришел Алексей Иванович и сухо сказал Маргарите, что оформлять отказ от ребенка не нужно, так как ее дочка ночью умерла. Он принес какие-то справки и документы и сказал, что сама Маргарита здорова и ее выпишут хоть сегодня. Та молча собрала вещи и вышла из палаты, ни с кем не попрощавшись. Все, кроме Эли, опять поахали и немножко посудачили на тему, что дети, хоть и новорожденные, чувствуют, когда они никому не нужны, а потом снова выбросили все из головы.

А еще через день Эле впервые принесли кормить ее дочку. Все очень радовались за Элю, что кризис миновал, что девочке лучше, и все наладилось. Эля тоже выглядела счастливой, но все равно была малоразговорчива. Так прошло время и их всех выписали, только Элю оставили еще ненадолго.

— Вот, Вера, все, что могли, мы вспомнили. И хоть убей, я не пойму, что же мы такого знаем, за что нас надо убивать? Надо искать координаты Софы, если и с ней что-то не так, тогда в полицию пойдем.

— Типун тебе на язык, Надежда, еще накаркаешь про Софу-то!

После ухода Надежды Вера машинально вымыла посуду, вытерла стол, потом переоделась, прошлась по квартире и наметанным хозяйским глазом увидела, что покрывало на кровати с одной стороны изжевано Маком, что занавески на кухне некрасиво провисли и на кафеле у плиты появились какие-то странные разводы, и сама плита давно не мыта.

— Господи, как же я запустила квартиру!

Вера вымыла плиту, вылизала пол в кухне, перетрясла собачью подстилку в коридоре, прошлась пылесосом по коврам на полу. В комнатах был относительный порядок — в гостиной, у дочки, в спальне, где спала теперь одна Вера.

Она приоткрыла дверь кабинета. Со времени гибели своей любовницы муж ночевал в кабинете и вообще проводил там все вечера и выходные. Первый раз Вера решилась туда зайти. Она встала на пороге и ужаснулась. Разобранная постель на диване, кругом пыль, валяются галстуки и носки, пахнет дымом, потому что муж много курит и не проветривает. На письменном столе липкие пятна от кофе и спиртного, после случившегося муж много пил и не скрывал этого.

«Как он может существовать в таком свинарнике!» — Вера ощутила прилив энергии и взялась за работу.

«Вера, запомни: от всех неприятностей спасайся работой, главное — не сидеть и не жалеть себя», — учила ее бабушка, и Вера твердо усвоила это правило.

Она открыла форточку, вытерла пыль, выбросила окурки и пустые бутылки, неодобрительно покачав головой. Виктор никогда не увлекался спиртным, зачем же сейчас он так невоздержан… Переживает, но ничего, время все лечит.

Виктор Петрович Вересов сидел в кабинете следователя и тоскливо ждал. Следователь разговаривал по телефону, потом повесил трубку и машинально сказал:

— Слушаю вас.

— Нет, это я вас слушаю! — начал Виктор Петрович, постепенно закипая. — Прошло уже три недели, а вы ничего конкретного мне не можете сообщить. Отчего погибла моя… женщина, на которой я собирался жениться? Кто ее убил? Кто подложил в машину взрывное устройство? Если моя бывшая жена, то сделайте же наконец что-нибудь! Дайте определенный ответ на все мои вопросы.

— Успокойтесь, Виктор Петрович, — мягко сказал следователь, — чтобы дать ответ на ваши вопросы, я должен задать вам свои. Вы в состоянии сейчас отвечать?

— Задавайте, — угрюмо пробормотал Вересов.

— Когда и где вы познакомились с Людмилой Шитовой?

— В июне этого года, я уже говорил. Это случилось в Париже, я был там с коллегой в командировке, ну и в воскресенье мы гуляли на Монмартре и у церкви Сакре-Кер, там такие ступени и вечно молодежь тусуется. Так вот, слышим вдруг крик и видим, что какие-то арабы, черные в общем, сумочку выхватили у женщины и бегут. Там вообще-то часто такое бывает, место неспокойное, нас предупреждали. А женщина кричит по-русски «Паспорт, паспорт!». Мы подошли к ней, все-таки соотечественница, неудобно. Тут из-за угла люди бегут, несут ее сумочку, те арабы деньги взяли, а сумку с документами выбросили. Она и плачет и радуется — паспорт цел, осложнений на границе не будет, а деньги все взяли, да у нее и было-то их впритык. Она сама небогатая, накопила денег, хотела Париж посмотреть. Купила путевку в «Селене» и поехала. Вот так мы и познакомились с Людмилой, — грустно заключил Вересов. — А потом домой вернулись, здесь встретились, она мне хотела деньги вернуть, что я ей одолжил, ну, так все и пошло…

— А где она работала?

— В одной организации, вот забыл название, что-то «Гидро» и «Проект» там есть.

— «Гидропроммостпроект»?

— Точно, в центре где-то. Только она говорила, что там все плохо и денег в последнее время не платят.

«А на что же она тогда в Париж поехала?» — хотел было спросить следователь, но пока промолчал.

— Продолжайте, Виктор Петрович.

— Да что продолжать? — вздохнул тот. — Стали встречаться, а к осени решили пожениться.

— А ваша жена?

— Она ничего не знала до последнего момента, я ее поставил перед фактом, — неохотно ответил Вересов.

«Хорош гусь!» — невольно подумал следователь.

Он представил, как приходит к своей жене и сообщает ей, что решил развестись и жениться на своей любовнице и чтобы жена выметалась из квартиры, потому что отказываться от привычного образа жизни он не хочет, а только хочет поменять жену. От этих мыслей следователь поежился. Спокойно могла бы Ксения придушить на месте!

— И где вы встречались все это время?

— У нее, у Людмилы. У нее была однокомнатная квартира у метро «Удельная».

— Ярославский проспект, дом пять?

— Да, это там.

— Что она вам рассказывала о себе?

— Она говорила, что сама из Витебска, родилась там и окончила школу, у нее там родня. А потом она приехала сюда, окончила здесь институт, вышла замуж, но быстро развелась и осталась тут, квартиру как-то выменяла. Я не понимаю, — опять раздраженно заговорил Виктор Петрович, — какое отношение все это имеет к?..

— Сейчас поймете. Дело в том, Виктор Петрович, что Людмила Шитова не работала в «Гидропроммостпроекте».

— Она уволилась оттуда два месяца назад по моему настоянию!

— Она не могла оттуда уволиться, потому что никогда там не работала.

Вересов сделал было протестующий жест, но следователь продолжал твердо:

— Далее, в однокомнатной квартире на Ярославском проспекте, дом пять, Людмила Шитова никогда не была прописана.

— Ну и что? Сейчас это неважно.

— Может быть. Но слушайте дальше. Квартира эта приватизирована и оформлена на одну старушку, которая живет за городом и понятия не имеет, кто в ее квартире время от времени проживает.

— Меня это не интересует!

— Напрасно вы не даете мне договорить. Так вот, соседи по дому заметили молодую интересную женщину, кстати, вас они тоже помнят, и дают совершенно четкий ответ, что поселилась Шитова в этой квартире в мае месяце этого года, то есть незадолго до вашего с ней знакомства. А вам она говорила, что живет в ней несколько лет после развода с мужем, так?

— Я не понимаю, — растерянно сказал Вересов, — зачем же? И я вам не верю, — сказал он более твердо.

— Зря, Виктор Петрович, не верите, мы все-таки люди компетентные, такие вещи можем точно установить. И последнее, Людмила Алексеевна Шитова, 1988 года рождения, действительно родилась в городе Витебске, окончила там школу, но никуда оттуда не выезжала, вышла замуж и жила там все время.

— Это путаница, совпадение! Документы могли напутать!

— И самое главное, Людмила Шитова никак не могла в это время побывать ни в Париже, ни в Санкт-Петербурге, потому что 12 мая 2013 года она трагически погибла в автомобильной катастрофе, о чем и сообщают нам коллеги из Витебского ГУВД. Вот, почитайте.

Вересов взял дрожащими руками лист бумаги. Буквы прыгали перед глазами.

«В ответ на ваш запрос сообщаем, что…» — он откинулся на стул.

— Что же это такое? Кто она?

— Пока не знаю, Виктор Петрович, никакого определенного ответа вам дать не могу.

Вера с удовлетворением оглядела кабинет. Вот теперь вполне прилично, только на люстре пыль. Она встала на стул и начала протирать люстру мягкой тряпочкой. Мак зашел в комнату и, увидев хозяйку в необычном положении, вопросительно гавкнул.

— Сейчас, Макушка, сейчас, мой дорогой, вот тут закончу и покормлю тебя, а потом пойдем прогуляемся, погода хорошая.

Тут она заметила, что в дверях кабинета стоит муж и смотрит на нее.

— Ой, Витя, ты уже дома, а Мак даже не гавкнул, сторож называется.

Муж по-прежнему молча смотрел на нее с каким-то странным выражением. Вера соскочила с табуретки.

— Есть будешь? Ты сегодня пораньше, но обед готов.

— Обед всегда готов, — медленно проговорил он, странно растягивая слова, — что бы ни случилось, всегда должен быть обед и чистая квартира. Тебе не страшны любые катаклизмы, ты как непотопляемый крейсер. Главное — это порядок в доме, — передразнил он ее интонацию. — Ты — программируемый робот, идеальная домашняя хозяйка. Пожар, наводнение, атомная война — ты все равно будешь мыть и чистить, убирать и готовить.

— Опять… — с тоской произнесла Вера.

А она-то надеялась, что раз она сумела взять себя в руки, то и он попробует как-то наладить их совместное существование. Прошлого не вернуть, это верно, но ради детей и семьи они могли бы сохранить видимость добрых отношений. Но Вера опять ошиблась. За что он ее так ненавидит? Что она ему сделала?

— Что значит — опять? — Муж уже кричал. — Ты думаешь, все будет как раньше? Раз ее нет, то я все забуду? Таких женщин не забывают! Она, она необыкновенная! С ней как ни с кем и никогда!

В волнении Виктор Петрович не понимал, что, произнося все это вслух, он пытается убедить самого себя. После разговора со следователем он находился в шоке. Он не поверил в то, что тот ему сообщил, но факты… и потом, в голову лезли непрошеные мелкие несоответствия, которые он неосознанно замечал во время его знакомства с Людмилой. Тогда он не обращал на них внимания, но все это откладывалось в дальнем участке мозга, а теперь вылезло наружу. Действительно, она никогда не рассказывала о своих родных, о детстве, он даже не знал, живы ли ее родители, есть ли братья и сестры. И о своей семейной жизни она не рассказывала, и о работе тоже. О чем же они говорили? Говорил в основном он, а она больше слушала. Да и времени для разговоров у них было немного, у него все же была семья. Им некогда было тратить время на разговоры. Одно он понимал твердо: эта женщина послана ему свыше, лучше, чем с ней, ему не будет никогда. Он торопился на ней жениться, потому что боялся ее потерять, и вот все-таки потерял.

Виктор Петрович перевел глаза на стоящую напротив него жену. Она была мертвенно бледна и смотрела на него сузившимися глазами.

— Извини, дорогой, что все так вышло. Если бы все было как задумано, меня бы сейчас не было и ты жил бы со своей необыкновенной любовницей долго и счастливо в этой квартире. Всем было бы хорошо и удобно. Но я непредсказуемая женщина. Это случайность, что я решила не брать машину. Иначе взорвалась бы я. Я точно знаю, что пытались убить меня.

— Откуда ты знаешь? — машинально спросил он.

— Тебе это неинтересно! — отмахнулась Вера. — Тебе про меня знать ничего не хочется, ты оплакиваешь свою любовь и жаждешь отомстить за ее смерть. А поскольку никого на примете у тебя нет, ты решил мстить мне. Хотя, видит бог, в ее смерти виновата не я, а ее собственная жадность. Ей все надо было сразу и целиком — не только тебя, но и квартиру, машину, дачу. Ей бы немножко терпения. Немножко подождать, я бы погибла, и все были бы довольны. Так что прости меня, дорогой, что умерла не я, а твоя подлая жадная стерва, которая сумела так тебя ублажить в постели, что ты потерял не только голову, но и всякую совесть.

— Не смей так о ней! — срывающимся голосом закричал муж.

— При чем тут она! — закричала, в свою очередь, Вера. — Ты посмотри на себя! В кого ты превратился! Живешь в свинарнике, напиваешься по ночам в одиночку, скоро мыться и бриться перестанешь! От тебя уже перегаром несет, никаким одеколоном не отбить!

— А какое тебе дело? Что ты ко мне вяжешься! Я без нее жить не могу, все готов отдать, чтобы она была жива! — Он уже не соображал, что говорит, и очнулся только от Вериной пощечины.

Он замолчал удивленно, потрогал щеку и ушел в ванную. Когда он вышел оттуда через полчаса, приняв душ и побрившись, Вера ушла гулять с собакой. Он поел через силу, только чтобы потом не встречаться на кухне с женой, потом заперся в кабинете и достал из бумажника клочок бумаги с записанным на нем телефонным номером. Ответил ему интеллигентный пожилой голос.

— Алло, могу я поговорить с Анатолием Ивановичем?

— Его сейчас нет, оставьте свой номер телефона, он вам перезвонит.

— Пожалуйста, но как скоро это будет? Мне очень срочно.

— Хорошо, я попробую его найти.

Через час, когда дома по-прежнему никого не было, раздался телефонный звонок:

— Виктор Петрович? Вы мне звонили.

— Да, я хочу с вами встретиться как можно скорее.

— Вам известен приблизительный размер моего гонорара?

— Известен.

— Тогда завтра в час дня в скверике у Казанского собора, возле памятника Барклаю-де-Толли. Я вас сам найду.

Вера отстегнула поводок:

— Мак, не убегай далеко, мы недолго.

В центре города гулять с собакой было негде, напротив — Таврический сад, туда нельзя, во дворе один асфальт. Маклай был псом добродушным, никогда никого не то что укусить, а и пугать-то не собирался, но из любопытства подходил к прохожим, а намордник люто ненавидел. Вера беспокоилась, что кто-нибудь пожалуется, но в этот раз ей было все равно. Хотя, казалось бы, что еще ее может удивить? Муж был не в себе, это ясно, но всему есть предел. Нет, так дальше продолжаться не может. Надо разъезжаться. У Ирины своя жизнь, она последнее время редко бывает дома, ночует у своего друга, Андрей не собирается возвращаться из Англии. Мака только жалко, никому он не нужен. Может быть, муж позволит ей забрать собаку к тете Варе? Она не будет против. Но полиция не разрешает Вере уезжать, и сколько это продлится, никто не знает. А может, они так и не найдут никого?

В задумчивости Вера не заметила, как прошла мимо сада. На повороте к Неве Мак остановился и вопросительно на нее посмотрел.

— Ладно уж, идем на берег, погуляем подольше, все равно дома тоска.

У Невы был кусочек набережной без гранита, где можно было подойти прямо к воде, и собака могла спокойно побегать.

Все время, от парадной до самой Невы, за Верой следили внимательные глаза убийцы. Увидев, что женщина с собакой свернула к берегу, убийца оживился. Может быть, сегодня удастся осуществить задуманное? Она никуда не выходит без собаки, только днем ненадолго в магазин, в парадную не попасть — подъезд заперт и охранник следит. Сейчас может подвернуться удобный случай. Пес отбежит в сторону, можно спрятаться за кустами и… Но Вера с Маком встретили у Невы большую собачью компанию, Вера была рада отвлечься на пустые разговоры. Мак тоже поиграл с колли. Он не спешил домой, дома в последнее время было плохо. От хозяина противно пахло, он все время кричал на хозяйку и даже однажды ночью пнул Мака в коридоре ногой, а это уж ни в какие ворота…

И в этот раз убийцу постигла неудача.

В назначенный час Виктор Петрович прогуливался у памятника. Шел дождь, но он не раскрывал зонта, он волновался, и холодные капли успокаивали его разгоряченную голову. Человек, которого он ожидал, был частным сыщиком. Про него мало кто что знал, но говорили, что в своем деле он мастер. Работал он всегда только в одиночку, офиса своего не имел, добраться до него было сложно, но тем, кому, что называется, приперло, обычно это удавалось. Гонорары он брал астрономические, но никогда никого не подводил. Его тоже никто никогда не обманывал, такой уж это был человек. Обращались к нему люди солидные, обладающие большими деньгами, кидать по мелочи в их среде было не принято.

Человек возник неожиданно, Виктор Петрович даже вздрогнул. Вот только что он стоял один и от нечего делать рассматривал Барклая, а теперь уже рядом с ним неприметный человек среднего роста, одет скромно, словом, ничем не выделяется, вот только глаза…

— Здравствуйте, Виктор Петрович!

— Здравствуйте, а как мне вас называть?

— Зовите Анатолием Ивановичем. Документы, я полагаю, вам мои не нужны?

— Конечно. Пойдемте в кафе, а то дождь.

— Нет, зайдем в собор. У вас, я так понимаю, дело конфиденциальное, так что лучше не сидеть за столиком у всех на виду.

Они вошли в сумрачный Казанский собор. Там было пусто.

— Итак, излагайте ваше дело.

Виктор Петрович рассказал вкратце свою историю.

— Мне желателен подробный отчет о том, кто она такая, кто ее убил и за что. И как можно скорее.

— Вы настаиваете на подробном отчете?

— Категорически!

— Это будет стоить дороже, — усмехнулся человек, называющий себя Анатолием Ивановичем.

— Это неважно, — твердо ответил Вересов. — Через сколько времени я получу информацию?

— Обычно три-пять дней, но в вашем случае мне потребуется неделя. А теперь ответьте мне на некоторые вопросы.

По окончании беседы сыщик бросил: «Я вам позвоню!» — и исчез. Виктор Петрович задумчиво побрел к выходу, разрывая на ходу какую-то бумажку. Свежий воздух взбодрил его, и он с изумлением обнаружил, что только что разорвал и выбросил в урну тот самый клочок бумаги с телефоном, по которому он связывался с Анатолием Ивановичем. Посмотрев на часы, он с неменьшим изумлением обнаружил, что беседа их продолжалась без малого два часа. Странно, а ему показалось, что говорили они минут пятнадцать. О чем же они беседовали два часа? Виктор Петрович прислушался к себе и с тревогой ощутил, что ничегошеньки не помнит.

Надежда вернулась домой от Веры не поздно, поздно вечером она теперь вообще старалась из дома не выходить. Она вошла в квартиру с твердым намерением найти телефон Софы, но сначала надо было убрать за Бейсиком, потом он срочно потребовал есть, потом надо было нарезать овощи для винегрета и поджарить кабачки — с августа по ноябрь Надежда с мужем питались почти исключительно овощами, причем Сан Саныч это делал из соображений здоровья, а Надежда — из экономии, ведь все свое, с огорода на маминой даче. Естественно, для кота покупались рыба и консервированный корм, муж ни за что бы не допустил, чтобы животное голодало, хотя нахальное животное весило девять с половиной килограммов и курс недельного голодания, по мнению Надежды, ему бы не помешал.

Пока она возилась с овощами, пришел муж, они долго ужинали на кухне, рассказывая друг другу, как прошел у них день, причем Надежда внимательно следила за собой, чтобы не проговориться ни о Вере, ни о Любе, ни вообще о той свистопляске, что творится вокруг них.

Весь следующий день на работе Надежда пыталась припомнить, может ли у нее быть телефон Софы. Когда они уходили из роддома, все четверо в один день, — она, Люба, Вера и Софа, у Эли никто телефона не попросил, никому это и в голову не пришло. Они все трое договорились встречаться, и в самый последний момент, уже внизу, в вестибюле Софа все-таки сунула Надежде бумажку с номером. Да, припомнила Надежда, это не случайно, действительно, среди них троих Софа только с ней была немного близка. У них были общие интересы — обе окончили вузы, Софа уже давно работала, а Надежда еще не успела, и ей было интересно узнать, как там, на работе.

А что было потом? С Любой они часто встречались во дворе, а Софе Надежда позвонила тридцатого сентября — поздравила с именинами. Софа говорила с ней вежливо, но суховато, и Надежда решила больше не навязываться. Телефона у них тогда не было, Надежда звонила знакомым обычно из автомата днем, когда гуляла с Аленой. Бумажка с телефоном лежала в боковом кармане коляски, да так там и осталась, когда по прошествии года они отдали коляску сестре мужа, которая к тому времени как раз родила мальчика. Значит, Софин телефон потерян и незачем перерывать антресоли и стенной шкаф. Но не в характере Надежды было отказываться от задуманного так просто. Она тихонько сидела у себя в уголке за компьютером и напрягала память так, что заболела голова.

Значит, так. Она родила Алену и села с ней на год дома. Муж к тому времени только-только устроился на работу, после защиты диплома его распределили в заводское КБ. И однажды он рассказал ей, что, похоже, в том же отделе работает Софин муж. Фамилия та же, Сергеев, тоже только что жену привез из роддома. Надежда тогда не придала значения этому факту — мало ли какие бывают совпадения, но потом муж сказал, что уточнил, это действительно муж Софы Володя Сергеев, что мужик он хороший, характер имеет спокойный, помогает ему советами. Через несколько месяцев Софин муж с работы уволился, там была какая-то любовная история, Надеждин муж был тогда молодой специалист, да еще мужчина, местные дамы не посвящали его в подробности.

Размышления Надежды закончились с концом рабочего дня. Домой она вернулась пораньше. По всему выходило, что надо звонить бывшему мужу, а этого Надежде очень не хотелось. Нельзя сказать, что у них были очень плохие отношения, нет, в последнее время отношения стабилизировались. Они встречались, когда с Севера приезжала дочка Алена с семьей. Они встречались бы и раньше, Надежда, в общем-то, не препятствовала его общению с дочерью, но его вторая жена заочно почему-то невзлюбила ее, Надежду, хотя, видит бог, Надежда ей ничего плохого не сделала. Можно было бы объяснить все это ревностью, но с Надеждиным замужеством неприязнь второй жены ее первого мужа не уменьшилась.

Надежда немного побродила по квартире, собираясь с духом, и набрала номер бывшего мужа. Ей повезло, он сам снял трубку.

— Сергей? Здравствуй, это Надя, — она замолчала, не слыша ответной реакции. — Алло, Сергей, ты меня слышишь? Это Надежда! — заговорила она громче.

— Да, слышу. Случилось что-нибудь? — закричал он. — С Аленой неладно или со Светочкой?

— Да что ты, — растерялась Надежда, — насколько я знаю, все в порядке. На прошлой неделе письмо я получила, все живы-здоровы. Я по другому делу звоню.

— Уф, — он перевел дух, — любишь ты, Надежда, неожиданные эффекты.

— Да ладно, очень уж ты нервный стал. Сережа, прости, что я тебя отрываю, но мне очень нужно, чтобы ты вспомнил один телефон, может, у тебя остались старые записи?

— А чей телефон?

Она стала долго объяснять ему, кто такой Володя Сергеев, зачем он ей нужен, муж вспомнил с трудом, но твердо сказал, что все нужные телефоны переписал из старой записной книжки в новую, а старую выбросил за ненадобностью. Телефон Сергеева ему был не нужен, так что уж извини…

— Точно старую книжку выбросил? — В ее голосе звучало такое отчаяние, что он смягчился и пообещал, что для верности спросит жену.

Он крикнул что-то в глубину комнаты, жена подошла ближе.

— Кто же старые телефонные книги выбрасывает? — услышала Надежда. — Сейчас найду.

Она не сказала «поищу», а именно «найду», и это вселяло надежду. Действительно, ровно через минуту муж продиктовал ей телефон Сергеева Владимира Ивановича.

— Повезло тебе с женой! — абсолютно искренне сказала Надежда. — Привет ей от меня передай и спасибо.

— А мне спасибо не хочешь сказать?

— Спасибо тебе, дорогой, ты меня очень выручил, — нежно проворковала Надежда в самую трубку и тут заметила, что Сан Саныч, не сняв плаща, внимательно прислушивается к разговору из коридора.

— С кем это ты? — В его голосе слышались недовольные нотки.

— Я Сергею звонила, попросила его один телефон мне дать, — честно ответила она.

Сан Саныч нахмурился, хотел было что-то сказать, но сдержался.

«Ревнует!» — догадалась Надежда, и у нее почему-то улучшилось настроение.

Муж дулся весь вечер и даже отшлепал газетой Бейсика, что было немыслимо. Звонить Софе Надежда решила на следующий день, когда мужа опять не будет дома.

«Время идет, а мы стоим на месте, как бы убийца меня не опередил».

С мужем они помирились ночью.

На следующий вечер у Сан Саныча были вечерние лекции, поэтому Надежда натушила на ужин овощей, накормила это ненасытное рыжее чудовище и уселась у телефона с твердым намерением поговорить с Софой. Тянуть в этом вопросе никак нельзя, что еще этот убийца придумает!

Утром ей на работу звонила Вера, интересовалась, как дела. Вера сказала Надежде, что муж ее совершенно невменяем, что полиция по-прежнему ничего определенного сказать не может и что Надежда права, надо самим подумать о собственной безопасности и раскопать это дело. А потом она бросит мужу в лицо доказательства, заберет собаку и уедет в Лугу, а он пусть тут пьет и оплакивает эту стерву. Надежде понравился Верин решительный настрой, о чем она и не преминула ей сообщить. Так что нечего рассусоливать, надо звонить. Она собралась с духом и набрала номер Сергеева:

— Здравствуйте, могу я поговорить с Софьей Сергеевой?

— Чего? — послышался недоуменный голос.

— Я спрашиваю, могу я поговорить с Софьей Сергеевой?

Поскольку в трубке недоуменно молчали, Надежда уже несколько раздраженно проговорила:

— Это квартира Сергеевых? Вам что-нибудь говорит эта фамилия?

— Ну, — неуверенно отозвался мужской голос.

— Так могу я попросить к телефону Софью?

— Не-а.

«Спокойно, — сказала себе Надежда, — с такими людьми требуется терпение».

— А в чем дело, куда они делись, Сергеевы-то?

— Они поменялись, — выдал наконец голос полезную информацию.

— И вы можете дать мне их телефон? — обрадовалась Надежда.

— Я его обоями заклеил.

— Что-что?

— Раньше он тут был, а теперь под обоями.

— Да, а вы что, наизусть не помните телефон своей старой квартиры?

— А они не туда, в другое место, в общем, где-то у площади Мужества, там телефон не тот…

Надежда с трудом поняла, что Сергеевы поменялись по длинной цепочке, ее собеседник в той квартире никогда не жил и телефона не знает.

— Послушайте, — заискивающе проговорила Надежда, — а нельзя ли новые обои подковырнуть и посмотреть телефон?

— Нет, что вы, — испугался мужчина.

— Ну пожалуйста, как-нибудь незаметно, самую чуточку.

— Ладно, попробую.

Послышалось шуршание обоев, потом ликующий голос прокричал:

— Есть, нашел! Это их телефон, точно помню, последняя цифра два!

— Вот молодец, а дальше?

— Это что же ты, паразит, делаешь? — послышался визгливый женский голос. — Это чем же ты, скотина, занимаешься? Обои новые рвешь?

«Ой, как нехорошо, подвела я человека, — испугалась Надежда и поскорее повесила трубку. — Однако, что же делать? Представляю, сколько Сергеевых Владимиров Иванычей мне выдадут по справке — целую простыню! Вот если бы Софин муж был не Сергеев, а Сергунчиков, все было бы гораздо проще».

Но девушка в справочном попалась очень внимательная и в последний момент Надежду осенило про площадь Мужества. Оказалось, что и в районе площади Мужества подходящих Сергеевых проживает пять человек.

— Нет уж, так просто нас не возьмешь, — приговаривала Надежда, — вот он, нужный телефон, последняя цифра два. Все-таки, помог мне тот дядечка с обоями.

Она выписала телефон на листочек и поскорее убрала следы своих вечерних занятий, чтобы Сан Саныч ничего не заметил и не стал задавать вопросы.

На следующий день в обед Надежда с работы позвонила по нужному телефону. Ей повезло, она сразу же попала на Софу. Софа узнала ее довольно быстро, чему Надежда удивилась, потому что не виделись они двадцать шесть лет. На просьбу встретиться Софа немного помолчала, но опять-таки согласилась, видно, поняла по голосу Надежды, что дело серьезное и отказываться нельзя.

Они встретились у Летнего сада, Надежде было близко от работы, а Софа жила неподалеку, на Пестеля. Октябрь радовал погодой, было прохладно, но солнечно. Они тихонько пошли по аллее, Надежда по детской привычке машинально шуршала листьями.

— Ну, так какое у вас дело? — Софа называла Надежду на «вы», подчеркивая при этом, что знакомство у них было давнее и мимолетное, и согласилась повидаться она только по настойчивой Надеждиной просьбе.

Человек она занятой, и если дело пустяковое, то она сейчас просто повернется и уйдет, а предаваться воспоминаниям у нее, Софы, нет времени. Все это она выразила одним вежливо-холодным местоимением «Вы».

Надежда прикинула в уме: Софа старше ее лет на восемь, стало быть, ей сейчас уж не меньше пятидесяти пяти. Но глядя на Софу, сразу можно было сказать, что эта женщина не сидит на пенсии с внуками. Надежда присмотрелась внимательнее. Коротко стриженные волосы с проседью, косметики никакой, только губы чуть тронуты помадой, духами она, естественно, не пользуется, на руках маникюр, но скорее не для красоты, а для аккуратности. Дорогое демисезонное пальто, правда, шарф к нему не совсем подходит. Нет, Софа, несомненно, занятая работающая женщина, хоть и в пенсионном возрасте.

Интересно, кем же она работает? Вид уверенный, скорее начальственный, чем подчиненный. В коммерческой фирме? Вряд ли, все-таки там предпочитают молодых. Свой бизнес? Тогда прикатила бы на машине, а скорей всего, вообще бы не пришла, отговорилась занятостью. Если бы дело происходило лет десять-пятнадцать назад, Надежда с уверенностью сказала бы, что Софа работает по специальности, в научной сфере, вид у нее руководящий. Но теперь… А в общем, как ни странно, за эти двадцать шесть лет Софа мало изменилась. Она и раньше, насколько помнила Надежда, мало уделяла внимания своей внешности, больше интересовалась, так сказать, внутренним содержанием.

Софа прервала размышления Надежды нетерпеливым жестом, и Надежда поняла ее намек:

— Сейчас начну. Вы, Софа, помните, при каких обстоятельствах мы с вами познакомились?

— Разумеется, — ответила Софа.

— И вы помните, что в послеродовой палате нас было шесть человек?

— Помню, переходите ближе к делу, Надя.

— Хорошо, я изложу вам факты. А вы уж сами решайте, что с ними делать. Мою подругу Любу две недели назад убили в подъезде. Какой-то хулиган стукнул камнем в лифте по голове и отправил лифт на верхний этаж. Узнала я об этом совершенно случайно — встретила на улице Любину дочку.

Софа не стала ахать, всплескивать руками, а молча ждала продолжения.

— Я очень расстроилась из-за Любиной смерти и позвонила Вере, мы раньше дружили, но не виделись несколько лет.

Дальше Надежда вкратце рассказала историю, случившуюся с Верой.

— Женщина погибла, сев за руль Вериной машины, я твердо знаю, что это не Вериных рук дело. А теперь послушайте, что случилось со мной неделю назад.

Софа очень внимательно выслушала Надеждин рассказ про убийство Зинаиды, особенно Надежда обратила внимание на то, как похожи оба убийства.

— И как вы считаете, Софа, возможны такие совпадения?

— Хм-м, — неопределенно заметила Софа, но в глазах ее Надежда увидела неподдельный интерес. — И вот вы сопоставили эти три события и решили, что кто-то хочет отомстить или устранить всех женщин, которые лежали в 1991 году в одной палате в роддоме номер 17?

«Приятно иметь дело с умным человеком», — подумала Надежда.

— Я понимаю, это не научный подход, но я не делала никаких обобщений, просто решила, что связывает нас всех только роддом. И я позвонила Любиной дочери, она работает в том самом роддоме, и она мне рассказала, что врач, который принимал наших детей, умер пять лет назад, а сестричка Клавочка недели этак две тому шла с дачи поздно и ее удушили шнурочком и бросили в пожарный водоем. Вам интересно?

— Весьма впечатляет, — осторожно ответила Софа, — и вы захотели удостовериться, что меня не убили в подъезде и не удушили шнурком?

— Не совсем так, — смутилась Надежда.

Может быть, такой прямой подход и хорош для научных работников, но в жизни это несколько ошарашивает. Интересно, права ли Надежда насчет Софиной работы?

— Простите, Софа, а где вы сейчас работаете? — не удержалась Надежда.

— Работаю по специальности в одном НИИ, последнее время на полставки, — коротко ответила Софа.

«Значит, я правильно угадала, только в каком же это НИИ сейчас платят хорошие деньги? Потому что у Софы нет такого озабоченного взгляда, который появляется у женщины, когда ей не хватает денег. Может, муж хорошо зарабатывает?»

Но спрашивать о муже Надежда не решилась.

— Мне, конечно, очень неудобно, но во-первых, я рада видеть вас живой и здоровой, а во-вторых, может быть, вы припомните, не произошли ли с вами в последнее время какие-либо необычные случаи?

— Нет, со мной ничего не случилось. Но если во всем этом, что вы мне сейчас рассказали, есть хоть какое-то рациональное зерно и факты не притянуты за уши, то я должна поблагодарить вас, Надя, за предупреждение.

«И на том спасибо!» — подумала обиженная Надежда.

— Вы со всем этим не обращались в полицию? — продолжала Софа.

— Пока нет, ведь все убийства произошли в разных районах, и занимаются ими абсолютно разные люди. Что касается убийства у нас в подъезде, то там, я полагаю, никого не найдут, все спишут на хулиганов. Подумаешь, пьянчужку какую-то в парадной по голове стукнули! Шум из-за нее никто поднимать не будет.

— Да-да, конечно, — рассеянно ответила Софа, — значит, вас трое, детская сестра Клава, потом вы нашли меня, остаются еще двое — та молоденькая девочка и…

— Эля…

— Эля Новицкая, — задумчиво протянула Софа.

«Интересно, это у нее такая хорошая память, или она что-то знает про Элю, чего не знаю я?»

Что-то удержало Надежду от прямого вопроса. Она внимательно посмотрела на Софу и столкнулась с таким же внимательным взглядом. Несколько минут женщины молча смотрели друг на друга. Надежда первая отвела глаза, следовало признать, что Софа ей не по зубам.

— Забыла вам сказать: кто-то в роддоме залез в архив и украл все папки за 1991 год, вернее, не все, а совершенно определенные.

— Там были медицинские карты наших детей! — утвердительно сказала Софа.

— Именно так!

— Ну что ж, — Софа поднялась со скамейки, — если тут нет ошибки, все это может быть очень серьезно. Сейчас мы простимся, но я вам обязательно позвоню.

Она записала Надеждин телефон и откланялась. После ее ухода Надежда посидела еще немного на скамеечке, наблюдая, как чей-то рыжий сеттер гоняет по аллее кленовые листья, потом спохватилась, что одинокая фигура в пустынном саду представляет собой удобную мишень, и поспешила к выходу.

Софа с детства мечтала заниматься наукой. Еще в три года на вопрос взрослых «Кем ты хочешь стать?» она отвечала абсолютно серьезно: «Я буду ученым». Слыша такое из уст трехлетней крохи с бантиком, взрослые смеялись, но время шло, проскочил детский садик и начальная школа. Софа училась блестяще по всем предметам, хотя такие вещи, как литература и история, ее абсолютно не интересовали.

К шестому классу уже стало ясно, что Софа обладает железной волей, внутренней дисциплиной и умением доводить до конца любое начатое дело, пусть неприятное. Родители, наблюдая за своей дочкой, не могли не признать, что все эти качества должны быть присущи настоящему ученому. Основным качеством ученого является талант, и хоть Софа и обнаруживала способности по многим предметам естественного направления, но предпочтения пока никакой науке не отдавала. Но к старшим классам все встало на свои места, Софа твердо решила, что будет химиком, она полюбила эту науку. Следовало подумать о поступлении в Университет, поэтому Софа перешла в специальную школу с химико-биологическим уклоном. Она по-прежнему хорошо успевала по всем предметам, хотя из гуманитарных всерьез занималась только английским, а с литературой и историей поддерживала, так сказать, политику вооруженного нейтралитета, то есть дала понять учителям: «Вы меня не трогайте, и у вас не будет со мной никаких неприятностей». По истории Софа внимательно читала учебник и честно заучивала даты, историчку это вполне устраивало, обе уходили с урока довольные друг другом.

Иное дело было с литературой. Учитель был не то чтобы идеалистом, скорее фанатом одной идеи. Идея эта заключалась в том, чтобы выпустить из специальной химической школы полноценных людей, не дать им зациклиться на естественных науках. Литератор справедливо полагал, что талантливый ребенок талантлив во всем, надо только помочь ему выразить этот талант. В основном его умозаключения были правильными, ребята с удовольствием ходили на его уроки, но с Софой ему пришлось попотеть.

Литератор обладал колоритной внешностью — высокий худой мужчина с рыжей бородой и красивым баритоном. Он обожал читать стихи вслух своим бархатистым голосом. На первом уроке для знакомства он прочитал детям шесть сонетов Шекспира, а потом выразил желание послушать их. Стихи прочитали только трое. Кое-кто стеснялся, но в основном среди будущих светил науки было не принято учить стихи наизусть.

Софа перебрала в памяти скудные обрывки стихотворений и с изумлением обнаружила, что наизусть помнит только одно, которое накрепко врезалось ей в память еще с детского сада:

Вчерашний день с сестрой моей

Мы вышли со двора.

— Я поведу тебя в музей, —

Сказала мне сестра…

С таким стихотворением нечего было и думать вылезать на публику, и Софа тихонько просидела весь урок в уголке.

Дальше пошло еще хуже. У литератора Владимира Николаевича была скверная привычка. Если они проходили какого-нибудь поэта, например Некрасова, он начинал урок словами:

— А теперь, мои дорогие, пожалуйста, каждый по строфе из Некрасова, начиная с первой колонки и до конца. Естественно, не повторяться.

В классе было тридцать человек, вот и попробуй выучить тридцать строф из Некрасова. Тем, кто начинал повторяться, литератор не ставил двоек, но это было унизительно. Кроме Некрасова, такие же штуки он проделывал с Тютчевым, Фетом, Баратынским и Алексеем Константиновичем Толстым. Софу доконали стихотворения в прозе Тургенева. А на будущий год литератор грозил не только Блоком, но и Бальмонтом с Брюсовым, и вообще всеми поэтами Золотого века, а уж при упоминании фамилии «Пастернак» глаза его зажигались зеленым огнем, как у льва в саванне при виде антилопы.

Надо отдать должное Владимиру Николаевичу, он выбрал с Софой верный тон. Он никогда не критиковал Софины сочинения, так сказать, не по делу. Ведь они были безупречны — Софа обладала врожденной грамотностью, способностью четко выражать свои мысли, довольно богатым образным языком, умела раскрыть тему. Ее сочинения были безупречны, но невыносимо скучны. Поэтому литератор при разборе просто откладывал Софину тетрадку в сторону, говоря:

— Ну, тут все как надо.

Так продолжалось несколько месяцев. Софу понемногу, что называется, заело. Ведь она готовилась стать настоящим ученым, она не могла мотивировать свою нелюбовь к литературе тем, что ей это неинтересно. Для того чтобы понять, что ее что-то не интересует, надо хотя бы узнать этот предмет. А литератор все-таки сумел доказать Софе, что она абсолютно не знает литературы, школьная программа не в счет. Школьная программа навевала тоску не только на Софу. И если, прочитав «Войну и мир», Софа не могла не увидеть в романе некоторых достоинств — Толстой очень правдиво описал быт и жизнь дворян начала XIX века, это было познавательно, все ли правильно в описании военных кампаний, Софа не бралась судить, но, в общем, следовало признать, что человек собрал обширный опытный материал, сумел его сносно обработать — словом, проделал большую работу, разумеется, если выбросить из романа рассуждения о смысле жизни и вообще весь четвертый том; то в образе Родиона Раскольникова, например, Софа видела только маньяка-уголовника, которого надо немедленно изолировать от общества и непонятно только, зачем Порфирий Петрович с ним так долго возился. Вся эта достоевщина Софу абсолютно не трогала. Она не сидела на уроках со скептической ухмылочкой, ведь она была девушкой из интеллигентной семьи и умела себя вести, но, при всем уважении к рыжему литератору, с трудом подавляла зевоту.

К тому времени у Софы с учителем литературы установились какие-то свои отношения. Владимир Николаевич все-таки сумел разбудить в душе Софы что-то, но что — он и сам не знал. В первый раз в жизни Софе захотелось доказать кому-то, что она не сухарь, не манекен, не реторта в юбке, а живой человек.

Весной проходили Чернышевского «Что делать?». Можно с уверенностью сказать, что этого романа не читал никто, кроме несчастных школьников, и то под угрозой двойки по литературе. Литератор Владимир Николаевич сам не уставал удивляться, как случилось, что такую бездарнейшую вещь включили в программу. Но времена были идеологически суровые, у него и так были неприятности с директрисой из-за сильного отклонения от программы, поэтому два или три урока он что-то мямлил о новых людях, о революции, о Рахметове с его пресловутыми гвоздями, кляня в душе героиню Веру Павловну за глупость, а себя — за беспринципность. В заключительном слове по роману литератор все-таки намекнул, что школьная программа весьма отличается от настоящей литературы, он надеется, что дети все поймут правильно, а темы сочинений по Чернышевскому пусть выберут сами, какие хотят.

Софа решила, что наступил ее час. Через неделю она принесла литератору сочинение, озаглавленное «Размышление о четвертом сне Веры Павловны». Литератор зачитывал отрывки в учительской довольно узкому кругу людей:

«Вера Павловна видит во сне людей будущего, которые, поработав на общественных полях, приходят в большое светлое здание, где расставлены столы и стулья из алюминия; они берут еду, рассаживаются за этими алюминиевыми столами и едят эту свою еду алюминиевыми ложками и вилками. То есть видит она во сне самую дрянную, огромную как вокзал, столовую самообслуживания, да еще и наихудшего образца — даже в столовой поприличнее столы и стулья будут деревянными, а приборы — хотя бы из нержавеющей стали; и вот сидит эта Вера Павловна в своем уютном и безопасном доме, в своем ханжеском, но добродушном девятнадцатом веке, пьет кофе со сливками из чашечек сервиза Попова или Кузнецова, неважно, рассуждает о бедном народе и страстно желает для него «светлого будущего», где люди будут питаться в третьеразрядных столовках, а жить — в дремучих коммуналках, — в квартире одиннадцать съемщиков, а на кухне — одиннадцать примусов, где вместо красивых, с любовью сделанных вещей им придется пользоваться дешевым ширпотребом, да и этого на всех не хватит, придется чуть не сутками в очередях стоять! Трудно поверить, что эти мысли могли найти отклик в душах многих людей, современников Веры Павловны, а писатель, проповедовавший такие идеи, либо дурак, либо предатель.

Душа горит поселить идиотку Веру Павловну хотя бы на месяц в коммунальную квартиру в комнатку возле туалета с восемью электросчетчиками и с вывешенным в коридоре графиком уборки мест общего пользования! Но, принимая во внимание ее клиническую тупость, вряд ли сообразила бы она, что случилось все из-за таких, как она, восторженных барышень, не знающих жизни, приветствующих все новое, как им казалось, счастливое будущее…»

Придя в класс, литератор поглядел на Софу с радостным умилением, а потом убрал ее сочинение подальше, чтобы не попалось на глаза завучу.

После этой истории Софа успокоилась. Она хотела поразить литератора, и ей это удалось, а теперь следовало серьезно заняться наукой. Больше никаких историй с литературой в Софиной школьной жизни не случалось, тем более что Владимир Николаевич окончательно рассорился с директрисой и ушел преподавать в техникум.

Софа блестяще сдала выпускные экзамены и поступила в Университет. Она училась, работала на кафедре и больше ни о чем не думала. Рассматривая выпускной альбом, мать Софы с грустью согласилась, что дочь сделала правильный выбор, решив полностью посвятить себя науке. Софа была не то чтобы некрасива, нет, при желании можно было бы что-то сделать с лицом и прической, а фигурой она была хоть и угловата, но худа, а это главное. Но ее дочь настолько не интересовалась своей внешностью, что было легче представить английскую королеву в бигудях и фартуке на коммунальной кухне, чем Софу, просиживающую вечера в парикмахерской.

Вся эта суета, дискотеки, студенческие вечера спокойно проходили мимо Софы. Но на третьем курсе возле нее как-то случайно появился молодой человек. Они сидели вместе на лекциях, занимались в библиотеке, вместе с ней ему было легко, потому что у Софы начисто отсутствовали жеманство и женские капризы. Он немного походил на Софиного учителя литературы — такой же рыжий, но без бороды, и имя тоже — Володя. Это решило многое, если не все, ведь литератор был единственный мужчина, который оставил след в Софиной душе.

Родители сначала колебались, ведь мальчик был из провинции, из неизвестно какой семьи, но было совершенно ясно, что этот парень у Софы первый и последний, другие варианты вряд ли будут иметь место.

Софа вышла замуж, потом родила сына, все это не отрываясь от занятий наукой. К тому времени она уже кончила Университет и работала в НИИ. Она поступила в аспирантуру и собирала материал для диссертации. Ребенком занимались мать и муж. Софа с мужем были скорее друзьями, чем любовниками. Характер у него был спокойный, нетребовательный, это Софу вполне устраивало. Время шло, Софа успешно защитила кандидатскую, ее взяли в отдел на интересную тему. Муж Володя потихоньку работал в лаборатории КБ при большом заводе. Звезд с неба он там не хватал, много занимался сыном.

Гром грянул как всегда неожиданно. В один прекрасный день муж спокойно сообщил Софе, что у него другая женщина там, на работе, что он ее любит и хочет уйти к ней. Она ждет от него ребенка, поэтому он просит, чтобы Софа не препятствовала разводу. Он хочет скорее жениться и иметь нормальную семью, где у ребенка будет не только папа, но и мама, которая не будет просиживать ночи за письменным столом, а по выходным мчаться на работу, потому что у нее реакция не идет.

Внешне Софа восприняла это известие достаточно спокойно, ведь она была очень выдержанным человеком. Но все ее естество бурно протестовало. Ведь она не сделала ничего плохого, просто хотела заниматься наукой и все.

«Не надо было выходить замуж», — вздыхала мать, когда Софа в полной растерянности рассказала ей о случившемся.

Но почему, почему она должна сделать выбор между работой и семьей, почему у нее не может быть все как у других? В душе у Софы бушевали ревность, оскорбленное женское самолюбие, боязнь остаться одной. Словом, Софа второй раз в жизни почувствовала себя женщиной. Она вгляделась в себя и поняла, что очень привязана к мужу.

«Я не хочу, чтобы он уходил!» — сказала она и пошла в атаку.

Муж очень любил сына и вообще детей. Софа забросила работу, стала чаще бывать дома, заниматься с ребенком, готовить мужу обеды. У нее все получалось — эка невидаль — домашнее хозяйство! Софа критически прочитала четыре поваренные книги, нашла в них массу ошибок и неточностей, вычленила нужное и через месяц уже готовила как заправский повар. В квартире она навела порядок как на своем рабочем столе — каждая вещь имела свое четкое место, надо было только не путать. Муж настолько удивился, увидев рядом с собой раскрывшуюся совершенно с другой стороны Софу, что все медлил с уходом. По совету матери Софа стала пользоваться косметикой и добилась неожиданных для самой себя результатов. Муж никуда не ушел, а для Софы дело закончилось внеплановой беременностью. Она подумала немного и решила рожать.

«Ты хотел ребенка — будет тебе ребенок!»

Муж был не против, он любил Софу, тем более, что та, другая, о ребенке с ним больше не заговаривала, то ли ничего и не было, то ли она вовремя одумалась и решила не рожать от женатого человека.

Софа родила девочку, и все были счастливы. Она отсидела с ребенком положенное время и вышла на работу. Оказалось, однако, что за это время на работе все изменилось. Софу убрали с интересующей ее темы, перевели в какую-то зачуханную лабораторию — мать двоих маленьких детей начальство не принимало всерьез. Но они плохо знали Софин характер и целеустремленность.

Софа навела полный шухер у себя в лаборатории, расшевелила ленивых и спящих сотрудников. Начальником был симпатичный старичок предпенсионного возраста. Он сидел себе в лаборатории и терпеливо ждал пенсии — у него было больное сердце, он и перевелся в это тихое болото, чтобы не волноваться. Софа сумела разбудить и его, он оживился, пошел с Софой по начальству, сумел пробить в план на будущий год нужную тему, отыскал у себя в столе забытые разработки и, в свою очередь, сумел заинтересовать ими Софу. Софа опять стала пропадать на работе, тема ее захватила. С маленькой дочкой возился муж. Он отводил ее в ясли, приводил, кормил, укладывал спать и сам брал больничные, когда она болела.

Старенький Софин начальник много болел и наконец вышел на пенсию, выбив перед уходом чуть не со скандалом Софе должность начальника лаборатории. Кадровик затаил на Софу хамство.

Прошло некоторое время, работа в лаборатории шла неплохо, но кто-то все время вставлял палки в колеса. Софа не умела хитрить и прогибаться перед начальством, она умела работать и хотела только, чтобы ей не мешали. Отношения с начальством понемногу испортились, все Софины заказы на приборы и реактивы выполнялись на 50 процентов и в последнюю очередь. Сотрудникам не повышали оклады. Софа нервничала, это сказывалось на работе. К тому времени у нее уже была готова докторская. И один раз ее уже прокатили. Многие знакомые уезжали за границу, в институте стали коситься на евреев. После особенно бурной сцены у начальства оно дало понять Софе, что ни о защите докторской, ни о дальнейшем административном росте Софа пусть даже и не мечтает. И Софа решилась уезжать. Видит бог, она этого не хотела, ее вынудили. Возможно там, за границей, она сможет найти работу по специальности, работы она не боится, с языком у нее обстояло дело неплохо — нужную ей литературу Софа читала спокойно.

Отец Софы к тому времени умер, мать была согласна ехать куда угодно, лишь бы не разлучаться с дочерью и внуками. Но тут возникло неожиданное препятствие в лице мужа Володи. Он русский, сказал муж, и никуда не поедет, ему там нечего делать. Он хочет, чтобы его дети жили у себя на родине, и кроме того, у него в глубинке пожилые родители, и он их ни за что не бросит. Софа приводила ему тысячи аргументов, но муж твердо стоял на своем.

— Я разведусь с тобой и увезу детей! — пригрозила Софа в полном отчаянии.

— Не увезешь, — криво усмехнулся муж, — дочке на будущий год в школу, чтобы ты с первоклассницей возилась, палочки писала? Ты хоть знаешь, сколько у нее осталось молочных зубов и что один коренной растет криво? Хоть раз в жизни ты была на празднике в детском саду? Интересовалась ли ты, какие книжки мы с ней вслух читали и что она уже сама знает буквы?

Муж забылся и уже кричал на Софу злым шепотом, потому что дело происходило поздно ночью, когда дети спали.

— Володя, успокойся! — Софа испугалась, что ему станет плохо.

— Ты меня обманула, — глухо сказал он, — я мечтал совсем не о такой семейной жизни. — Он глубоко вздохнул и сказал спокойно: — Но детей я тебе не отдам. Им со мной будет лучше. Так что если тебе тут уж совсем невмоготу, можешь ехать одна.

— Ты с ума сошел, куда же я без вас!

Больше они об отъезде не говорили. На работе у Софы атмосфера стала совершенно невыносимой. Начальство прямо намекало на увольнение по собственному желанию. Софа держалась из последних сил, потому что уволиться было некуда.

Однажды утром на столе у Софы зазвонил телефон:

— Софья Вениаминовна, вас срочно просят зайти в отдел безопасности.

Софа пошла, сжав кулаки, готовая к очередному сеансу морального мордобоя, однако все было совсем не так, как обычно.

Начальник отдела безопасности Таран сидел в собственном предбаннике вместо секретарши, Софе молча кивнул и указал на дверь своего кабинета. Софа вошла. За столом Тарана сидел очень крупный, очень плечистый худой мужчина лет тридцати пяти — сорока с маленькими глубоко посаженными серыми глазами. Когда Софа вошла в кабинет, он привстал, поздоровался и указал ей на кресло для посетителей.

— Садитесь, Софья Вениаминовна. Моя фамилия Глебов, зовут меня Олег Николаевич. Я давно слежу за вашими научными работами и отношусь к вам с большим уважением. Сложившаяся вокруг вас обстановка, безусловно, мешает вам работать. Я хочу вам предложить перейти ко мне.

Софа была удивлена. Более того — она была ошарашена. Она шла сюда, готовясь к очередной экзекуции, а вместо этого ей говорят комплименты и предлагают работу… тут поневоле возникнут подозрения.

— Судя по всему, вы приглашаете меня работать в ФСБ? — спросила Софа с плохо скрытым сарказмом.

Глебов поморщился:

— Ну почему вам постоянно мерещится ФСБ? Это далеко не единственная служба. Конечно, я работаю в контакте с эфэсбэшниками, иначе было бы трудно обеспечить нашим сотрудникам приемлемые условия и добиться поддержки на местах, — он выразительно кивнул головой в сторону «предбанника», — но представляю я совершенно другую организацию. Вы меня интересуете исключительно как одаренный ученый. Я знаю, что ваш научный потенциал раскрыт далеко не полностью — руководство вашего института, вместо того, чтобы создавать вам идеальные условия, травит вас и вставляет палки в колеса. Я предлагаю вам работу в прекрасных условиях, с самым современным оборудованием, с талантливыми сотрудниками и высокопрофессиональными лаборантами. Никто не будет портить вам нервы всякими склоками, — он опять покосился на «предбанник» и скучающего там Тарана. — И я уж не говорю о том, что ваш труд будет значительно лучше оплачиваться, тем самым избавив вас от многих утомительных и унизительных бытовых проблем.

— И никаких разборок?

— Ну, почти никаких. Жить в обществе и быть свободным от общества невозможно, — процитировал Глебов с легкой иронической улыбкой.

Софа почувствовала легкую опьяняющую слабость. Пришел большой сильный мужчина и сказал: «Верь мне. Я решу все твои проблемы. Все плохое останется позади. Твои враги останутся с носом. Для тебя начнется счастливая спокойная жизнь, ты ее достойна».

И пусть она интересует его не как женщина, а как ученый, и пусть она видит его в первый раз в жизни и ничего не знает ни о нем, ни о том будущем, которое он ей предлагает, и пусть во всем этом есть что-то таинственное, а значит, и подозрительное, но в данном случае именно он воплощал в себе главную мечту каждой женщины — сильный мужчина, берущий на себя все ее проблемы, — и Софа твердо сказала:

— Я согласна.

На новом месте работать было сначала непривычно — не было болтовни в общих курилках, — в каждой комнате было выделено отдельное комфортабельное место для курения; не было общих чаепитий — кофе разносили по рабочим местам молчаливые, вышколенные как роботы официантки. Все было организовано так, чтобы сотрудники ничего не знали о работе друг друга. Секретность в этой организации не была пустым словом, она была здешним воздухом. Работа была организована безупречно, оборудование первоклассное, необходимые реактивы доставляли по первому требованию. Только работай. Софья Вениаминовна чувствовала себя почти счастливой — даже отношения с мужем более-менее наладились: ее новая зарплата вызвала у него уважительное изумление, а прекращение разговоров об отъезде окончательно успокоило. Пожалуй, единственное, что Софу не вполне устраивало в новой работе, — это какая-то зашоренность, отсутствие представления о спектре научных работ института, его стратегических задачах. Раньше Софа, как всякий настоящий ученый с широким кругозором, представляла себе всю ту научную работу, которой занималась ее организация, участвовала в работе ученого совета, в научных конференциях и семинарах. Теперь она знала только свой узкий участок, поставленную перед ней непосредственную задачу, и не более того. Она понимала — таковы правила секретности, такова плата за прекрасные условия и высокую оплату, но ее душа ученого не могла с этим смириться.

Ее работа на первом этапе заключалась в том, что нужно было добиться от исходного вещества — стимулятора мышечной деятельности, чтобы оно в кратчайший срок выводилось из организма подопытных животных, причем выводилось полностью, так чтобы никакой анализ не показал его наличия в крови. Но при этом стимулирующее действие на мышцы на некоторое время сохранялось.

Задача не показалась Софе слишком трудной, и через несколько недель после подключения к работе ей удалось найти необходимый компонент, способствующий быстрому выведению активатора из организма. Кролики чувствовали себя неплохо, тесты выполняли блестяще, обнаружить остаточные следы активатора в их крови не представлялось возможным. Правда, на второй и третий дни эксперимента они скучали, переставали есть. Но потом приходили в норму. На смену кроликам поступили шимпанзе. Софа была поражена, она знала, как дороги человекообразные обезьяны, и поняла, какое значение придается ее работе, хотя не очень понимала ее конечный смысл.

С обезьянами опыты тоже прошли благополучно, и в один прекрасный день в ее лаборатории появились пятеро атлетически сложенных молодых мужчин. На этот раз Софа была шокирована — эксперименты на животных проводились недолго, не были изучены все побочные эффекты применения активатора, не прослежены долговременные действия.

Новые пациенты отличались от кроликов еще и тем, что умели разговаривать, к царящей в организации секретности относились несерьезно, и однажды один из них, разговорившись от скуки, рассказал доктору Сергеевой, что они — спортсмены и в результатах эксперимента кровно заинтересованы для повышения своих спортивных достижений… Софа возмутилась: выходит, она занималась всего лишь изготовлением не поддающегося обнаружению допинга! И вокруг такого малопочтенного дела наворочено столько красивых слов и создана такая секретность?

Она добилась встречи с Глебовым и высказала ему все свое возмущение. Глебов в ответ только мило улыбнулся.

— Софья Вениаминовна, нам приходится заниматься самыми различными вещами. Там, — он воздел глаза к потолку, намекая на самые высокие сферы, — там очень уважают спорт и хотят, чтобы наши спортсмены любой ценой занимали самые высокие места на всех международных состязаниях. Но я с вами совершенно согласен — это мелкая цель, недостойная настоящего ученого. В то же время, выполняя эту работу, вы блестяще проявили свои способности, доказали, что можете работать быстро и точно, что в вас сочетаются таланты теоретика и экспериментатора и, что не менее важно, вы вполне понимаете требования секретности. Вы были под постоянным наблюдением, не обижайтесь, таковы наши правила, особенно в отношении новых сотрудников, — и я с удовлетворением могу констатировать, что вы вели себя безупречно, нигде и ни с кем не обсуждали свою работу, не позволяли себе излишней откровенности. Должен вам сказать, что вы по характеру как нельзя более подходите для нашей работы. Вы сдержанны, спокойны, не болтливы — редкое для женщины сочетание качеств, — Глебов улыбнулся, — вы думаете, прежде чем говорить и делать. И теперь, когда вы блестяще справились со своей первой работой в нашей организации, я принял решение ознакомить вас более подробно с действительно серьезными проблемами.

Так и прошли годы — от одной проблемы к другой. Софа работала, отдавая все силы конкретно поставленной задаче, а потом, когда работа успешно заканчивалась, она отдавала все материалы и черновики Глебову и забывала об этой работе. Что ж, за все в этой жизни надо платить. Возможность делать любимую работу и получать за это хорошую зарплату — да об этом многие люди могут только мечтать!

Однажды Глебов вызвал Софу к себе в кабинет.

— Софья Вениаминовна, я хочу поставить перед вами еще одну локальную задачу. Вот это вещество, — он протянул ей флакон темно-синего непрозрачного стекла, — обладает рядом лечебных свойств, но усваивается только пациентами с первой и второй группами крови. Ваша задача — подобрать компоненты, не меняющие структуры и свойств данного препарата, но обеспечивающие его воздействие на людей с четвертой группой крови.

— Могу я узнать, каким действием обладает этот препарат? Мне легче будет с ним работать, если я буду больше знать о его специфике.

Глебов недовольно поморщился.

— Софья Вениаминовна, вы уже познакомились с царящими у нас порядками. Если вам о чем-то не сообщили, значит, этот вопрос вне пределов вашей компетенции. Секретность есть секретность.

— Но как же я буду экспериментировать с этим препаратом, не зная его лекарственных свойств?

— Ваша задача заключается только в расширении спектра его усвояемости. Эксперименты по его лекарственному воздействию будут ставить в другой лаборатории, — Глебов раскрыл папку с какими-то документами, давая понять, что их разговор закончен.

Уже выходя из его кабинета, Софа задержалась в дверях и задала последний вопрос:

— По крайней мере, я могу быть уверена, что это вещество безвредно для человеческого организма?

Глебов поднял на нее холодные глаза:

— Да, оно совершенно безвредно.

После разговора с Глебовым у Софы осталось неприятное чувство. Во-первых, ей ощутимо щелкнули по носу: не лезь не в свое дело, не задавай лишних вопросов, делай свою работу, а для чего она — не твоя забота. По-видимому, Глебову не понравилась ее позиция в истории, которая произошла давно — в истории с допингом… или еще что-то. Во-вторых, ее действительно волновало, что за таинственное снадобье ей пришлось дорабатывать, какими свойствами оно обладает?

Софа начала работать с новым препаратом. Работа шла успешно, но неопределенные сомнения мучили ее днем и ночью, и однажды, достаточно хорошо ознакомившись со свойствами таинственного вещества, проверив его безвредность на лабораторных животных, Софа совершила неожиданный для самой себя поступок — она всыпала в маленькую мензурку четверть грамма порошка из синего флакона, долила дистиллированной воды и выпила.

Несколько минут она не чувствовала никаких особенных изменений. Она продолжала заниматься обычной лабораторной работой, как вдруг почувствовала легкое головокружение. Софа села и прикрыла глаза.

Неожиданно перед ее глазами возник кабинет Глебова. Она видела его так, как будто сидела в кресле Олега Николаевича. На столе перед ней лежала серая закрытая картонная папка с грифом «Совершенно секретно», сбоку на папке был красным фломастером выведен шифр В117. В кресле для посетителей по другую сторону стола, там где недавно сидела сама Софа, она увидела женщину. Ее лицо показалось Софе очень знакомым. Высокая худая блондинка с темными, чуть ввалившимися глазами. Софа быстро ее вспомнила — это была Эля Новицкая, с ней вместе они когда-то лежали в роддоме. Эля что-то говорила, глядя на Софу, то есть конечно, на Глебова, ведь это его глазами смотрела сейчас Софа… Голова у нее закружилась, и кабинет Глебова исчез. Софа снова была в своей лаборатории. Боже, что это было? Значит, это глебовское вещество — галлюциноген? Сначала ей поручили работать над допингом, потом — над наркотиком?

Ее беспокоила удивительная четкость, яркость, точность недавнего видения. Допустим, кабинет Глебова она видит часто, хотя и с другой стороны. Но при чем здесь Эля Новицкая? Она не видела ее достаточно давно, даже не сразу узнала, и увидела именно такой, какой должна была сделаться Эля за то время, что прошло с их последней встречи. И эта папка… Софа вспомнила стоящий на ней шифр: В117. Скорее всего, это галлюцинация.

Пару дней спустя Софа получала на складе заказанные для своей лаборатории реактивы. Рядом со своим заказом она увидела заказ другой лаборатории. Реактивы были сложены в ящик, к уголку прикреплена картонная бирка, а на бирке красным фломастером было выведено В117. Софа вздрогнула. Справившись с волнением, она спокойным голосом спросила лаборантку, занимавшуюся комплектованием заказов:

— В прошлом заказе у меня не оказалось одного ингибитора, который я просила. Его не могли по ошибке отдать в лабораторию В117? Наши заказы стоят рядом…

— Нет, не могли, для них еще только первый заказ комплектуется, — машинально ответила лаборантка и тут же подняла на Софу подозрительный взгляд: — Мы никогда ничего не путаем, а если вам чего-то не доставили, вы должны тут же выяснить у руководства.

— Нет, я, наверное, ошиблась, — поспешно отступила Софа и скорее ушла со склада.

Значит, здесь она не могла видеть этот номер — В117. Выходит, то, что она видела после приема лекарства, — это не галлюцинация? А что же это? Телепатия? Ясновидение? И Эля Новицкая действительно была в кабинете Глебова? Но для чего? Насколько Софа знала, Эля не была ученым, не была специалистом в химии или биологии. Что же она делает здесь, в институте? Софа одернула себя: Эли нет в институте и не может быть. У нее, у Софы, была просто очень яркая галлюцинация, в которой переплелись разнородные впечатления реальности. Что до кода В117, то, наверное, она все же где-то видела его, не обратив тогда внимания, но отложив этот номер в подсознании.

На этом Софа успокоилась и не думала о случившемся целых два дня. А на третий день она встретила Элю в проходной института. Эля сделала вид, что не узнала ее, и Софа, в первый момент шагнувшая к ней — поздороваться, заговорить, — тоже прошла мимо. Но теперь она знала точно — то, что она видела после приема лекарства из темно-синего флакона, не было галлюцинацией.

Софа решила проверить одну возникшую у нее мысль. Положив в сумку перед уходом с работы белый лабораторный халат, она поехала к Балтийскому вокзалу. Роддом на проспекте Огородникова она нашла без труда, у нее была хорошая память. Симпатичная медсестра показала ей, в каком крыле архив. Надев на лестнице халат, Софа уверенно прошла в помещение архива.

— Доктор Сергеева, мне надо посмотреть папки за девяносто первый год.

Толстушка за стойкой, не отрываясь от кроссворда, махнула рукой в проход между стеллажами. Софа быстро нашла нужную полку. Вот вся их палата — Архипова, Вересова, вот Софина папка, а вот — Новицкая. Так, именно то, что она и подозревала, группа крови — четвертая.

Значит, новое поручение Глебова как-то связано с Элей Новицкой. Не случайно она увидела Элю в кабинете шефа. Что же это за вещество и почему его свойства корректируют под биохимические особенности именно Эли? Какую роль играет Эля в институте? Чем она вообще занимается?

Порядки института не позволяли ответить ни на один из этих вопросов, и Софа продолжала работать над своей новой темой, оставив все вопросы без ответа. Элю она больше в институте не встречала. Из ее папки в роддомовском архиве Софа на всякий случай выписала адрес и телефон, но так и не решилась с Элей связаться.

После разговора с Надеждой Софа перебрала в памяти подробности давней институтской истории. Прошло несколько лет, Эля исчезла с ее горизонта, но… Если теперь кто-то устраняет женщин, которые лежали вместе в ней в роддоме двадцать шесть лет назад, конечно, если Надежда не ошибается и не происходит чудовищное стечение обстоятельств, это вполне может быть связано с Элей Новицкой, с окружающей ее тайной, с ее загадочной деятельностью в институте. Уж больно засекречено было тогда все, что касалось проекта В117. И, если это так, то большая опасность угрожает именно Софе, потому что она не только находилась в той злополучной палате роддома на проспекте Огородникова, но и столкнулась с Элей Новицкой на работе. Эта старая загадка давно волновала Софу, но, зная строгие порядки в организации, она не совала туда свой нос: меньше будешь знать — дольше проживешь, как говорят на Диком Западе, — но теперь ей угрожала непосредственная опасность, и нужно было узнать, по крайней мере, с какой стороны эта опасность приближается и как она выглядит.

Задержавшись после работы в лаборатории, Софа включила свой любимый компьютер. Войдя со своим личным паролем в институтскую локальную сеть, Софа запросила информацию на фамилию Новицкая. Система потребовала у нее дополнительный код доступа. Софа задумалась и вдруг в каком-то озарении набрала всплывший в памяти шифр В117.

Доступ был открыт. Софа получила на свой экран сначала известные ей данные — возраст, группу крови, адрес, телефон Эли, затем — время ее поступления на работу в институт, затем — характер этой работы… Она не могла поверить тому, что она видела на экране компьютера. Это было так поразительно, что она снова и снова вглядывалась в бездушные строчки. Вся Элина жизнь, да и смерть тоже заключались в файле В117. Софа прочитала, как эта женщина жила, работала и как умерла. Так вот почему Эля всегда выглядела такой одинокой, ведь у нее была совершенно другая жизнь, не такая, как у всех.

Софа почувствовала, как по щекам у нее катятся слезы. Она никогда не плакала, при любых обстоятельствах она была выдержанна и тверда, но теперь ей было безумно жалко Элю, жалко по-человечески, по-женски… Ведь из-за своей работы Эля была совсем одна, Глебов со своей секретностью оградил ее от всех — от друзей, от близких и родных людей.

Генерал Глебов неторопливо шел по парку Лесотехнической академии, когда у него в кармане ожил мобильный телефон. Он знал, что по этой линии могут звонить только в случае серьезных происшествий, и немедленно ответил.

— Несанкционированный доступ к информации по проекту В117.

— Кто? — жестко бросил генерал в трубку.

— Личный код доступа сорок три.

Глебов тихо выругался. Все-таки она не удержалась, не смогла совладать со своим любопытством. Он давно подозревал, что так будет. С его знанием людей, он чувствовал, что эта женщина никогда не будет ему слепо подчиняться, для этого у нее слишком развито научное мышление и страсть докапываться до самой сути. Что ж, сегодня это сослужило ей плохую службу. Жаль Софью Вениаминовну, по-человечески он ей даже симпатизировал, но он не может рисковать.

— Доступ прекратить, сорок третьего убрать. Убедитесь, что нет дальнейшей утечки информации.

Софа продолжала просматривать очередной файл, как вдруг невидимая рука стерла весь текст с экрана, и вместо него высветилась надпись:

«Доступ для вас закрыт».

Софа огляделась. За то время, что она провела за компьютером, стемнело. Она хотела было включить свет в лаборатории, но что-то ее остановило. Софа выключила компьютер и сняла трубку городского телефона. Телефон молчал. Нехорошее предчувствие шевельнулось в ее душе.

В здании царила абсолютная тишина. И в этой тишине послышались медленно приближающиеся по коридору мужские шаги.

Софа огляделась. Куда бежать? Как защищаться? Чтобы выиграть хоть немного времени, она заложила дверную ручку ножкой от металлического табурета и продолжила лихорадочный поиск путей спасения. Она сама не понимала, почему ей так страшно. Подумаешь, шаги в коридоре — может быть, это просто обход ночного дежурного, — но в глубине души она знала, что это не просто дежурный, а когда в замке заскрежетал ключ, ее всю просто затрясло от страха. Убедившись, что дверь не поддается, человек начал наносить по ней мощные ритмичные удары. Софа понимала: еще две-три минуты — и дверь не выдержит. И тогда… Софа уже не сомневалась в намерениях человека за дверью. В нем воплотилась вся царившая в этой организации таинственная угроза, а теперь, прочтя файлы по проекту В117, Софа не сомневалась в масштабах и серьезности этой угрозы.

У нее оставались считаные минуты. Софа распахнула окно, оборвав провод сигнализации, привязала к ножке стола предательски тонкую веревку и бросила ее вниз.

Ворвавшийся в комнату человек подбежал к окну. Увидев свисающую вниз веревку, он выругался и связался по переговорному устройству со своими коллегами. На всякий случай, внимательно оглядев лабораторию, он побежал к выходу. Внизу еще двое осматривали почву под окном.

— Здесь нет никаких следов. Она не спускалась по веревке, это ложный след, — и все бросились к зданию.

Один из них крикнул на бегу:

— Какого черта мы вообще проверяли этот путь? Сорок третий — это женщина за пятьдесят, какая уж тут веревка!

Как только дверь лаборатории захлопнулась, Софа сняла крышку вентиляционного короба, в котором она пряталась, и вылезла наружу. Времени у нее было мало, она очень спешила. Смешав несколько реактивов в колбе, она поставила ее перед дверью, осторожно обошла все это и выскользнула в коридор. Добежать до запасного выхода она не успела — снизу по лестнице уже гремели шаги поднимавшихся людей. Софа юркнула в ближайшую открытую дверь — это оказалась щитовая — и замерла.

Преследователи добежали до ее лаборатории, распахнувшаяся дверь опрокинула колбу, раздался взрыв и поток приглушенных ругательств. Серьезного ущерба такой взрыв не мог причинить, но на какое-то время сумел отвлечь внимание, и Софа бросилась вниз по лестнице.

Внизу у выхода стояла, растопырив руки, ночная вахтерша Дуся:

— Софья Неминовна, велено вас не пущать!

— Я те не пущу! — рявкнула Софа и с размаху толкнула Дусю.

Бедная Дуся отлетела в сторону. Обычно двери запасного выхода были наглухо заперты, поэтому тут и держали вахтершу, а не настоящего охранника с оружием, но сейчас Дуся еще не успела их закрыть после того, как со двора проскочили Софины преследователи, и Софа беспрепятственно выскочила на улицу. Через сквер она добежала до автобусной остановки. Улица была пуста — ни автобусов, ни машин. Софа затравленно огляделась — рядом на здании висел почтовый ящик. Она порылась в сумочке и нашла пустую открытку. Первым, кто пришел ей в голову, была Надежда Лебедева — она кое-что знала об этой истории, была в ней кровно заинтересована и обладала достаточным умом и твердостью. Софа торопливо списала из записной книжки адрес Надежды на открытку, потом задумалась на секунду. Что она могла написать за такое короткое время, да еще на открытке, которую может прочесть любой случайный человек? Она написала там адрес и телефон Эли Новицкой, тем самым давая понять Надежде, что Эля стоит, по-видимому, в центре разворачивающихся событий. Бросив открытку в почтовый ящик, она огляделась и, чтобы не торчать на виду на пустой улице, торопливо пошла наискосок дворами к более оживленной магистрали.

Через несколько мгновений она об этом пожалела — было темно, совершенно безлюдно, а позади слышались торопливые шаги приближающегося мужчины. Увидев возле одного дома телефон-автомат, Софа бросилась в кабину и лихорадочно нашарила жетон. Звонить в полицию? Неизвестно, не отдает ли под козырек любой полицейский преследующим Софу молодчикам. Очень важным казалось Софе, чтобы Надежда получила ее информацию, поэтому она набрала номер Надежды. Скорее! Ну, скорее! Медленные гудки… Черт, механический голос автоответчика!

Едва дождавшись сигнала, Софа прокричала в трубку:

— Надя! Я послала тебе открытку! Не пропусти, ее могут перехватить! Меня преследуют. Все дело в том…

Закончить фразу Софа не успела. Из темноты возник стремительный спортивный мужчина, резко распахнул дверцу телефонной будки и брызнул в лицо Софе струей сладковатой пахучей жидкости.

У Софы перехватило дыхание, закружилась голова, в глазах ее резко потемнело… потемнело уже навсегда.

Надежда не умела пользоваться своим автоответчиком. Этот признак обеспеченности попал в их небогатый дом случайно: его принес муж Сан Саныч со своих многочисленных халтур, где ему дали автоответчик вместо денег за работу. Автоответчик был некондиционный, но у Сан Саныча с его золотыми руками сразу заработал. Надежда к нему даже не прикасалась, научилась только выключать, приходя домой. Поэтому, только когда Сан Саныч вернулся домой, это было очень поздно, он прослушал записи и позвал Надежду:

— Надя, тут для тебя что-то важное…

Надежда не сразу узнала голос Софы, а узнав, очень забеспокоилась, особенно принимая во внимание то, как ее сообщение неожиданно прервалось. Она позвонила Софе домой, ей ответил встревоженный муж, который не находил себе места — Софы не было дома, несмотря на поздний час, и он обзвонил уже половину городских больниц. Надежда тоже подключилась к поискам. После десятка бесплодных звонков она позвонила в больницу Святого Георгия, и там ей сообщили, что подходящая по описанию женщина с пропуском на имя Сергеевой С. В. в кармане найдена на улице в бессознательном состоянии, доставлена машиной «Скорой помощи» в больницу, но скончалась от сердечной недостаточности, не приходя в сознание, несмотря на усилия реаниматоров.

Надежда ахнула, отдышалась, перезвонила Софиному мужу, вернее уже вдовцу, и как можно осторожнее сообщила ему трагическое известие. Мужчина на другом конце провода зарыдал, и Надежда минут десять утешала его по телефону. Наконец он справился с рыданиями и включился в печальные хлопоты. Надежда предложила ему свою помощь, но он пока отказался, пообещав перезвонить в ближайшее время.

Ночь в доме Лебедевых выдалась бессонная. Поднявшись утром и с отвращением посмотрев на свое отражение в зеркале, Надежда первым делом забежала на почту и попросила старушку Потаповну, неизвестно который десяток лет разносившую в их районе почту, если будет ей, Надежде, какое письмо — вы же, Потаповна, знаете, какие у нас ящики ненадежные! — это письмо в ящик не бросать, а отложить и оставить на почте, а Надежда уж сама за ним зайдет. Для улучшения памяти Надежда сунула Потаповне купюру, которая тут же бесследно растворилась у Потаповны в ладони.

Вечером, возвращаясь с работы, Надежда убедилась в правильности своей предупредительной меры: ее почтовый ящик был хамски вскрыт, газеты, которые по старой привычке выписывал Сан Саныч, валялись на грязном лестничном полу в совершенно непотребном виде.

Надежда помчалась в почтовое отделение. Там царило уныние — у Потаповны были неприятности. Сегодня вечером в пять часов, как обычно, она разносила письма и вечерние газеты, и какие-то паразиты напали на нее прямо в парадной и отняли сумку. Они бы и побили, если бы Потаповна сопротивлялась, но она так растерялась, что без крика выпустила сумку из рук. Злоумышленники скрылись, но сумку через несколько часов обнаружил пенсионер из квартиры на первом этаже, ее подбросили. Бдительный пенсионер, который внимательно слушал радио и часто смотрел телевизор, не сделал роковой ошибки и не подошел к сумке близко, чтобы рассмотреть ее, а сразу же позвонил в полицию. Четверо сотрудников приехали через две минуты, так как думали, что в сумке может быть бомба. Но в сумке оказались письма и газеты, почти не тронутые.

— Но кто же может знать, что ничего не пропало? — жаловалась Потаповна. — А теперь на меня скажут!

— Потаповна, а мне-то ничего у вас в сумке не было? — с замиранием сердца спросила Надежда.

— Было, — спокойно ответила старуха, — да ведь ты просила тут оставить. Я и оставила, с собой не взяла.

— Потаповна! — даже прослезилась Надежда, — дай вам бог здоровья!

— На вот, держи открытку свою!

Надежда тут же пробежала глазами текст открытки и недоуменно пожала плечами. Адрес и телефон Эли Новицкой… Что хотела ей этим сказать Софа? Что Эля больше ее знает о причинах происходящего? Что Эля сама как-то причастна к событиям? Судя по тому, что неизвестные даже вскрыли ящик и отобрали сумку у почтальонши в поисках этой открытки, содержащаяся в ней информация очень важна. Ведь Софа отправила открытку в последние минуты своей жизни. Кроме того, возникают еще вопросы: во-первых, как неизвестные злоумышленники узнали, чей ящик надо вскрыть, то есть, по какому адресу Софа отправила открытку, а во-вторых, почему Софа так неожиданно прекратила телефонный разговор? Возможно, именно в эту минуту ей стало плохо, но уж больно подозрительная точность. И еще, Надежда, конечно, выяснит потом у Софиного мужа, не была ли та сердечницей, но внешне Софа производила впечатление здорового человека, то есть в таком возрасте у всех у нас есть свои болячки, но сердечники не работают в пенсионном возрасте, берегут сердце. Так что, это еще вопрос, что там за сердечная недостаточность?

— Алло!

— Добрый вечер, Виктор Петрович!

— А, это вы? У вас есть для меня новости?

— Да, я готов предоставить вам отчет по порученному мне делу.

— Где и когда?

— Если можете, подъезжайте через полчаса к Таврическому саду и входите через центральные ворота, я к вам присоединюсь.

Через полчаса Виктор Петрович вошел в центральные ворота Таврического сада и, не торопясь, пошел по главной аллее, на удивление пустынной. Неожиданно рядом с ним появился, будто материализовавшись из прозрачных сумерек, невысокий худощавый человек незапоминающейся внешности. Вересов готов был поклясться, что секунду назад на аллее никого не было — и вот, этот странный тип идет рядом, будто всегда тут и был.

— Здравствуйте, — неодобрительно покосился Вересов на своего спутника, — ну у вас и манеры!

— Добрый вечер. Это профессиональное.

— Ну, что вам удалось выяснить?

— Давайте присядем на эту скамью. Боюсь, вам будет не очень приятно слушать мои слова.

— Что же вы думаете, я не устою на ногах?

— Не обижайтесь, Виктор Петрович, это я так, к слову. Итак, вам уже известно, что ваша покойная пассия была не тем человеком, за кого себя выдавала?

— Я попросил бы вас говорить о ней с большим уважением.

— Что ж, согласен, о мертвых или хорошее, или ничего. Итак, я расскажу вам одну интереснейшую историю, происшедшую примерно год назад в одной из суверенных прибалтийских республик, а именно — в Литве.

— Почему я должен слушать ваши истории? Какое мне до них дело?

— Выслушайте меня и не перебивайте, — в голосе этого странного человека прозвучали властные и завораживающие нотки, и Вересову расхотелось его перебивать.

— Итак, игорный бизнес Каунаса контролировали две основные группировки. Во главе одной из них стоял… ну, допустим, Альгердас, а во главе другой — предположим, некий Эдик. Альгердас был человеком немолодым и осторожным. У него была надежная проверенная охрана, и подобраться к нему Эдик, как ни старался, не мог. Альгердас жил, как ни странно, не в собственном особняке, а занимал вместе со своими приближенными и телохранителями целый этаж роскошного многоэтажного здания в центре Каунаса. А в том же здании, ниже этажом, жил некий законопослушный, но тем не менее процветающий бизнесмен, назовем его, скажем, Йонас. Так вот, этот Йонас неожиданно встречает на Кипре, где он отдыхал летом, очаровательную женщину. И она производит на него такое неизгладимое впечатление, он находит в ней такую пропасть достоинств — и ум, и честь, и совесть… ну, я, кажется, увлекся, — что тут же побоку свою жену, с которой прожил, между прочим, пятнадцать лет, и приводит кипрскую знакомую полноправной хозяйкой в свой дом. Даже не дожидаясь развода. Интересно, что сначала он хотел оставить квартиру и многое другое жене, так сказать, поступить как джентльмен, но потом прекрасная киприотка так ловко повернула дело, что он передумал и решил, что жене и в скромной однокомнатной квартире будет достаточно просторно — она же одна, куда ей больше? Причем, что характерно, он вроде бы сам пришел к этой мысли. Вот ведь как бывает.

Вересов заерзал на садовой скамейке, хотел было что-то сказать, но раздумал. Сосед его продолжал свой рассказ:

— Как только новая хозяйка утвердилась в апартаментах Йонаса, она проделала такой трюк, что и в цирке не всегда увидишь. Дождавшись отъезда Йонаса на пару дней по делам, она привезла в квартиру новый рояль. Ну, рояль и рояль — кому какое дело! А потом, разогнав всех домашних по каким-то мелким делам, она бесшумным шведским инструментом просверлила небольшое отверстие в перекрытии между этажами, пропустила в это отверстие тонкую полихлорвиниловую трубку и подсоединила ее к баллону с боевым отравляющим газом, который находился в рояле. А где уж она этот газ достала, вы меня не спрашивайте, это совершенно другая история, очень опасная, и я предпочитаю в такие дела нос не совать.

Выполнив эту небольшую работу, дама, совершенно ничего не взяв с собой из ценностей и теплого белья, уезжает из квартиры бедного Йонаса в неизвестном направлении и оставляет его безутешным вдовцом… или это называется как-то иначе? А в квартире выше этажом находят несколько позже одиннадцать трупов. Да еще и соседка, случайно задержавшаяся возле двери, сильно пострадала. Правда, литовские медики спасли ее жизнь. Но задерживаться у чужих дверей она больше не может. Ну, как вам история?

— Зачем вы мне это рассказали? Какое отношение это имеет ко мне и к Людмиле?

— Не называйте ее так, Виктор Петрович, не трогайте вы имя бедной женщины, которая погибла в автомобильной катастрофе и покоится себе с миром на Витебском кладбище.

— Так объяснитесь, — настойчиво просил Виктор Петрович, его мозг отказывался воспринимать все рассказанное.

— Какое отношение это имеет к вам? Знаете, эта очаровательная дама с Кипра имела одну необычную привычку: она никогда не фотографировалась. Ну, то есть совершенно! Просто избегала фотоаппаратов. Никаких групповых кадров, никаких трогательных семейных портретов… Но раз уж вы хотели подробного отчета… Если дама ездила на Кипр, значит, даме оформляли визу. И под какой бы фамилией она при этом ни фигурировала, фотография в консульстве должна быть ее собственная. Ну, не буду вас утомлять, остальное дело техники. Вот что мне удалось получить и увеличить. Не хотите ли взглянуть? — Он достал из кармана фотографию.

Вересов взглянул на нее и ахнул:

— Она!

— Вы сказали, не я.

— Боже… я не могу поверить.

— Мое дело — сообщить вам факты, а поверите вы им или нет — это как вам будет угодно. Вы просили дать вам подробный отчет. И я постарался передать вам каунасскую историю в подробностях.

— Да, я понимаю, вы правы… значит, она была не тем человеком, за кого себя выдавала, теперь я понял… — Виктор Петрович посмотрел на своего собеседника с такой болью, что тот почувствовал к убитой женщине, которая выдавала себя за Людмилу Шитову, невольное уважение, как уважал он любого мастера своего дела, уж эта в своей достаточно редкой специализации была дока!

— Но вы не сказали мне главного — кто и за что ее убил?

Вересов поднял глаза на своего собеседника, почувствовав его выразительное молчание. Тот смотрел на Вересова как на неразумного младенца и покачивал головой.

— Ах, Виктор Петрович, Виктор Петрович… Имеющий глаза да увидит… Над вашей квартирой, выше этажом, живет инвалид, старый человек, имеющий большой вес в криминальных структурах нашего города. Он окружил себя мощной надежной проверенной охраной. Несколько месяцев назад враждующая с ним группировка предприняла попытку ликвидировать этого человека, но его охрана оказалась на высоте. Тогда они обратились к специалисту, столь блестяще зарекомендовавшему себя в каунасском деле. Когда вы познакомились с Людмилой, если можно так выразиться?

— В июне, — ответил Вересов упавшим голосом.

— Вот-вот. Она начала подготовку к операции.

— Не может быть. Я не верю…

— Ваше право.

— Но… рояль! Она не собиралась покупать никакого рояля! — В голосе Вересова зазвучала слабая надежда.

— Ну, нельзя же в точности повторяться. На этот раз она сделала бы какую-нибудь другую крупногабаритную покупку. У вас какой холодильник? «Либхерр»?

— Да не помню я!

— Вот, а она захотела бы «Электролюкс» или наоборот.

Вересов потерянно молчал.

— А охрана вашего соседа сверху тоже не зевала и каким-то образом вычислила эту вашу Людмилу — то ли кто-то ее случайно опознал, то ли предупредили о ее приезде литовские коллеги и нанесли упреждающий удар, заминировав ее автомашину, то есть ту автомашину, на которой она в данный момент ездила. Ведь вы небось предлагали ей подождать, пока не купите что-то приличное?

— Ну да.

— А ей было невтерпеж, ей надо было срочно проводить операцию и сматываться. Но вот не успела, что ж, и на старуху бывает проруха, работа у нее очень рискованная, за то и деньги платили огромные.

На Вересова жалко было смотреть — он сник, съежился, даже постарел.

— Вы… вы уверены? Ее убили эти уголовники?

— Да, я уверен. Могу назвать вам конкретного исполнителя, но это вам ничего не даст. Он не более чем винтик в хорошо отлаженном криминальном механизме и, честно говоря, просто ангел по сравнению с вашей знакомой.

— Не надо так!

— Виктор Петрович! Вспомните одиннадцать трупов в Каунасе! Нельзя же быть до такой степени слепым, она вас грубо использовала!

Виктор Петрович Вересов сидел, низко склонив голову. Рядом с ним на садовой скамейке уже никого не было.

Надежда позвонила Вере:

— Слушай, тут такое дело. Я получила Софино письмо. По телефону не могу, зайду к тебе после работы.

Потом, зная про сложные Верины отношения с мужем, она добавила:

— Нет, лучше встречай меня в пять на углу у садика.

— Да что там в письме?

— При встрече скажу.

Надежде очень не нравились и Софина скоропостижная смерть, и взломанный почтовый ящик, и отобранная у почтальонши сумка с письмами.

Вера с Маком ждали ее ровно в пять в назначенном месте.

— Вот, смотри, что в письме: Эльвира Валерьевна Новицкая. Адрес и телефон.

— И все?

— Все. Софа, судя по голосу, очень торопилась и дала мне понять, что все дело в этом, Эля — ключ ко всему. Так что давай позвоним из той телефонной будки.

— Страшно как, Надя. Вот еще и Софа…

— Софа и без нас что-то про Элю знала.

На том конце долго раздавались длинные гудки, и когда Надежда уже собиралась повесить трубку, отозвался хриплый голос.

— Алло, могу я попросить Эльвиру Валерьевну?

— Она умерла, — равнодушно ответил голос.

— Как умерла? — растерялась Надежда. — Недавно?

— Два года назад.

— А… — отчего?

— От болезни.

— Простите, — заторопилась Надежда, чувствуя, что женщина на том конце сейчас повесит трубку, — я не представилась, меня зовут Анна Михайловна, мы с Элей когда-то дружили в юности. Я в вашем городе проездом, вот, решила позвонить.

Женщина на том конце неопределенно хмыкнула, как бы говоря: «Ну, позвонила. А дальше что?»

— А я, наверное, с Элиной дочкой говорю? — продолжала лебезить Надежда.

— Да.

— Мы давно не виделись с Элечкой, очень давно, я знала про дочку ее, а вот как зовут-то вас…

— Светлана, — казалось, женщина на том конце выдавливает из себя слова через силу.

— Вы, Светочка, теперь совсем одна остались? — по какому-то наитию спросила Надежда.

— Да, я живу одна.

— Еще раз простите мою назойливость, так жалко Элю, всего доброго, — скороговоркой выпалила Надежда и повесила трубку.

Вера смотрела на нее с изумлением.

— Ну, Надежда, горазда ты врать! Зачем ты это все наговорила? Почему не сказала прямо, кто ты, не попросила о встрече? Хотя зачем? Эля ведь умерла два года назад… Как же она может быть ключом к этому делу?

— Не знаю, Вера, но чувствую — что-то тут не то. Поэтому и наврала все Элиной дочке. Ну что ж, с Элей мы зашли в тупик, ничего от нее узнать не сможем. Софа умерла от сердечной недостаточности, что само по себе очень подозрительно.

— Что, и нам теперь смерти ждать?

— Ни в коем разе! Мы еще не отработали последний вариант. Значит, из шестерых женщин, лежавших двадцать шесть лет назад в одной палате в роддоме номер семнадцать, в живых осталось, как ни печально это признавать, всего трое. Любу убили неизвестные хулиганы, с Софой все подозрительно, и только Эля, если верить ее дочери, болела и умерла два года назад своей смертью, если можно так выразиться. Из оставшихся троих и на меня, и на тебя было совершено покушение. Остается кто? — правильно, та девочка, Маргарита Зеленцова. Стало быть, надо ее найти хотя бы для того, чтобы убедиться, что она жива.

— Не думаю, чтобы это нам помогло, — уныло проговорила Вера.

— Это наш последний шанс, иначе я просто не знаю, что и делать. В полицию идти? Но куда, в районное отделение? Так все районы разные. Что, я пойду к своему участковому Павлу Савельичу и скажу, что вместо Зинаиды хотели убить меня? Представляю, что он мне ответит! — Надежда фыркнула.

— Только вот где девочку искать? Мы знаем только имя и фамилию, ну, еще год рождения. Времени-то сколько прошло, она, скорее всего, замужем, фамилию сменила, семья у нее. И знаешь, Вера, что у меня в голове вертится, что она даже и не из города, а из деревни, из пригорода. Помнишь, они с Клавой как-то поругались, так Клава и говорит, что ты, мол, вообще к нам не по прописке, имели полное право тебя не брать.

Тут они заметили, что по-прежнему стоят в телефонной будке, а привязанный снаружи Мак скулит и смотрит на них укоризненно.

— Эх, как бы вспомнить, откуда эта Маргарита родом! — вздохнула Надежда. — И ведь мы знали об этом, точно знали, только сейчас забыли.

— Пойдем, Надя, мы тебя до Чернышевской проводим.

Но Мак дал понять Вере, что ему срочно надо прогуляться, и даже сделал попытку задрать лапу на телефонную будку.

— Мак, ты с ума сошел, нас же оштрафуют!

— Не мучай его, Вера, идите гулять, я уж сама дойду. Если что вспомнишь, звони мне в любое время.

— Будь осторожна, Надя, — крикнула Вера уже на бегу, устремляясь за Маком.

Лана сидела в спальне перед большим маминым зеркалом и рассматривала свое лицо. Ей казалось, что после всего, что с ней случилось за последний месяц, она должна была измениться и эти изменения скажутся на ее внешности. Но нет, на первый взгляд все как прежде: те же прямые черные волосы, не поддающиеся никаким бигудям и фенам, немного раскосые глаза, бледная кожа — все то же самое, что она привыкла видеть в зеркале больше двадцати лет.

Лана не любила свое лицо. И фигура тоже оставляла желать лучшего — плоская, как доска, никаких форм. Мама, застав ее в пятнадцать лет перед зеркалом, критически оглядывающей себя, рассмеялась:

— Это все придет, а если нет, то и так жить можно, это не главное.

— А что главное, мама?

— Для меня главное — ты, — и Лана знала, что это правда.

С самого раннего детства мама всегда была рядом. Они любили бывать вместе, им никто не был нужен, даже отец. Отец у Ланы был, но мало принимал участия в воспитании дочери. Теперь Лана думала, что мама сама не хотела тогда ни с кем ее делить. Но, в общем, семья у них была самая обычная. Жили они дружно, родители никогда не ссорились, во всяком случае, при Лане. Когда Лане было пятнадцать, родители развелись, причем как-то странно. Не было ссор, скандалов. Просто мама собрала его вещи, и отец ушел из их жизни. Мама сказала Лане, что они так решили, и взяла с нее страшную клятву, что Лана никогда не будет видеться с отцом и бывать у него в той семье.

— Но мама, — спрашивала пораженная Лана, — как же можно так просто зачеркнуть все прожитые годы, ведь он твой муж и мой отец!

В первый и последний раз мама закричала на Лану и чуть не ударила. Отец приходил еще некоторое время, пытался наладить отношения, предлагал деньги. Мама была спокойна и твердо стояла на своем: она согласна на развод, на размен квартиры, пусть он забирает все вещи, она отказывается от алиментов, но с дочерью он видеться больше не будет. В конце концов, отец ушел, оставив им квартиру. Когда Лана спросила маму, на что они будут жить, ведь со времени рождения дочери она так и не работала, мать ответила с уверенностью:

— За это не беспокойся, я пойду работать, ты ни в чем не будешь нуждаться.

И действительно, она устроилась на работу и получала много денег, во всяком случае, одевала Лану очень хорошо и никогда ни в чем ей не отказывала. Лана окончила школу, поступила в институт, они так и жили вдвоем с матерью, никто им не был нужен. Мама по-прежнему зарабатывала довольно большие деньги и никогда не рассказывала Лане о своей работе. Когда Лана была на старшем курсе, мама стала болеть. Она похудела, постарела, чуть не половина волос у нее стали седые, и их не брала никакая краска. Лана тащила ее к врачам, мама упорно отказывалась.

— Врачи тут не помогут, — говорила мама и вместо поликлиники стала ходить в церковь.

Лана сердилась, упрекала ее, но мама совсем перестала прислушиваться к здравому голосу рассудка. Она по-прежнему ходила на работу, и однажды утром Лана заскочила в ванную и увидела, что мать пьет какие-то таблетки.

— Что это, мама? Тебе врач выписал?

— Да, — смутилась мама, — там, на работе.

— У вас на работе есть врачи? Мама, да объясни же наконец, что происходит? Что ты пьешь?

Лана протянула руку за пузырьком, но мама спрятала его за спину, Лана рассердилась, дернула мамину руку, таблетки высыпались на пол. Пузырек был темно-синий, непрозрачный. Наклеек и надписей на нем не было. Мама тогда посмотрела на Лану с молчаливым укором, у Ланы сжалось сердце, и она вышла из ванной.

Сразу после защиты диплома мать Ланы умерла. Она болела дома, последние два месяца не вставала, но в больницу ехать отказывалась категорически. Потом врачи объяснили Лане, что у матери оказалась тяжелая болезнь мозга с каким-то мудреным названием. Этим объяснялись многие странности в ее поведении. О том, что мама рассказала Лане в последние часы перед смертью, Лана старалась тогда не думать.

— Это бред, — говорила она себе, — мама была больна и бредила, это не может быть правдой.

Надежда задумчиво шла мимо Таврического сада. Мысли ее были невеселы. Все зашло в тупик, но бросить все как есть тоже нельзя, потому что Надежда боится. Она стала нервной, раздражительной, вздрагивает при малейшем шуме и без причины часто оглядывается по сторонам.

Она уже подходила к воротам и прошла бы мимо, как вдруг неуловимо знакомая фигура вынырнула из ворот. Человек поравнялся с ней и пошел рядом:

— Здравствуйте, Надежда Николаевна!

— Здравствуйте, знаете, был такой старый шпионский фильм «Как вас теперь называть?».

Человеку, идущему рядом с ней, на первый взгляд можно было дать лет сорок, хотя, если рассмотреть повнимательнее и познакомиться поближе, по некоторым признакам можно было определить, что ему около пятидесяти. Был он среднего роста, одет неброско и небогато, но очень аккуратно. Сам он был подтянутый и подвижный, довольно худощавый.

Познакомились они с этим человеком в прошлом году, когда у Надежды зверски убили соседей по площадке, молодую и обеспеченную пару. Человек этот был частным сыщиком, во всяком случае, так он представился Надежде.

«Я частный сыщик, хожу где вздумается и гуляю сам по себе!»

В тот раз его наняла фирма, где работал убитый Надеждин сосед, они боялись, что это заказное убийство и копают под фирму. Этот человек быстро расследовал дело, нашел виновных и получил свой высокий гонорар. Он всегда работал один, методы у него были свои, специфические. Он представлялся людям кем угодно, и они ему верили, потому что расспрашивал он их при помощи гипноза. Так, ничего особенного, не причиняя вреда, просто немножко помочь человеку рассказать то, что он не может или не хочет вспомнить, а потом сделать так, чтобы он забыл и допрос, и самого сыщика. Разумеется, использовал он и другие методы, но Надежда точно знала только про этот, потому что в тот первый раз поздно вечером к ней явился какой-то человек, представился Ивановым и попытался было расспросить ее при помощи гипноза. Но не тут-то было, потому что Надежда от природы оказалась устойчива к таким вещам, такое уж было свойство у ее организма. В тот раз они просто мило побеседовали, обменялись информацией и разошлись. Надежда рассказала ему все, что знала, просто так, ей было интересно, кто же убил соседей и за что. Они виделись раза два, а в последнюю встречу он даже подарил ей цветы в благодарность за помощь. Каждый раз он представлялся другой фамилией и показывал документы, такое уж у него было хобби.

— Так как же мне вас называть сегодня?

— Сергеев Анатолий Иванович, старший менеджер фирмы «Анаконда», — отрекомендовался он с улыбкой.

— Сергеев, — Надежда помрачнела.

Фамилия Софы была Сергеева, это напомнило ей обо всех несчастьях, случившихся за последнее время.

— Что с вами, Надежда Николаевна? Вы неважно выглядите, — участливо проговорил он.

— А вы будто не знаете! — вырвалось у Надежды. — Вы никогда ничего не делаете случайно, так что не надо убеждать меня, что вы гуляли в Таврическом садике и наткнулись на меня совершенно случайно.

— Я бы сказал, что Санкт-Петербург — маленький город и почему бы нам и не встретиться случайно, но вы правы — в Таврическом садике я не гулял, а работал. Но сейчас я свободен и с удовольствием прошелся бы с вами пешком.

«Рассказывай!» — подумала Надежда, а вслух сказала, внезапно сообразив:

— Вас нанял Верин муж Вересов для расследования убийства своей любовницы?

Он остановился и с удовольствием посмотрел на нее. Для женщины природа наделила ее более чем щедро. Острый ум, умение анализировать человеческие слова и поступки, глубокое знание человеческой природы, феноменальная наблюдательность. При этом довольно приличная упаковка. Конечно, возраст не скроешь, ей хорошо за сорок, но все же не крокодил какой-нибудь и не синий чулок. Правда, сегодня она выглядит какой-то поникшей.

— Какие же у вас неприятности, Надежда Николаевна? Могу я вам помочь?

— У меня нет таких денег!

Видя, что он поморщился, Надежда тут же устыдилась своего хамства и высказалась помягче:

— Простите, у меня правда проблемы, но вы же берете такие высокие гонорары. Если вы поможете мне просто так, по дружбе, ответной услуги я вам оказать не смогу, вы ведь всегда работаете один. А я не люблю быть кому-то должна.

— Ну что ж, поскольку я видел вас с женой Вересова, я могу сделать вывод, что наши дороги опять пересеклись.

— Да, мы с Верой давно дружим. Так вы можете ответить на мой вопрос — кто вас нанял?

— Вы правильно угадали, я работал на Вересова.

Надежда едва сдержалась, чтобы не задать прямой вопрос, но он все понял по ее глазам.

— Я, конечно, должен соблюдать интересы клиента и не могу вам рассказать все подробно, но имею полное право заверить вас, что подруга ваша здесь абсолютно ни при чем.

— Спасибо, я это и так знала! — сгоряча ответила Надежда, но потом остановилась. — Вы хотите сказать, что взрыв в машине вообще никак не связан с семьей Вересовых, что это было ее, любовницы, личное, так сказать, дело?

Опять она его не подвела — соображает молниеносно, все схватывает с полуслова.

— Нельзя сказать, что это событие, я имею в виду взрыв, никак не связано с Вересовыми, все это могло произойти только в этом доме, — ответил он, тщательно подбирая слова.

Надежда, пораженная, молчала.

— Пойдемте, Надежда Николаевна, присядем, — он потянул ее в скверик на углу.

— Но это же ужасно! — наконец высказалась Надежда. — Как же все запуталось.

В голове у нее проносились образы — Люба, Вера, смерть Зинаиды. Потом Софина смерть. Все это был полный кошмар, но он укладывался в какую-то концепцию, можно было проследить закономерность. И вот теперь оказывается, что покушения на Веру не было, что это просто нелепое трагическое совпадение. Значит ли это, что все, что так тщательно выстроила в мыслях Надежда, является полной ерундой, что нет никакого убийцы, а просто хулиганы, в стране разгул преступности, и по иронии судьбы все несчастья случаются среди Надеждиных знакомых.

Надежда еще раз перебрала в памяти события нескольких последних недель, вспомнила нищую пьянчужку Зинаиду, детскую сестру Клавдию, которую удушили шнурком недалеко от собственной дачи. Кому понадобилась смерть бедной пожилой женщины? Ведь у нее небось и денег в кошельке не было — пенсионеры в электричках бесплатно ездят! Нет, не может быть, чтобы все это были случайные совпадения.

— Не может быть! — решительно высказалась Надежда вслух.

— Вижу, что у вас неприятности, — раздался голос у нее над ухом, — зря вы не разрешаете вам помочь.

«Ни в коем случае», — подумала Надежда, она справится сама, она отыщет последнюю, шестую женщину из той злополучной палаты и выяснит наконец, не слетела ли она с катушек и не она ли убивает несчастных своих соседок по палате? Только вот как ее найти?

Надежда с интересом посмотрела на своего спутника:

— Мне очень нужно вспомнить одну вещь. Это было давно… Вот если бы я поддавалась гипнозу… Но в тот раз у вас ничего не вышло.

— Это потому, что вы сами не захотели. У вас очень сильная сопротивляемость. А если вы расслабитесь и сами захотите, то все получится.

— Правда? — оживилась Надежда. — И вы можете это сделать прямо здесь, в полевых условиях?

— Могу, — усмехнулся он.

— Только вы просто поможете мне вспомнить, и все.

— Даю слово.

— Это было двадцать шесть лет тому назад. Мы лежали в роддоме, там и познакомились с Верой Вересовой. Там, в палате, было шесть женщин и среди них — одна девочка, Маргарита Зеленцова. Мне надо выяснить про нее все — откуда она родом, кто ее родители, словом, где ее можно было бы сейчас найти. Это очень важно.

— Что ж, попробуем. Расслабьтесь и представьте себе что-нибудь очень спокойное.

Надежда закрыла глаза и представила себе, как она идет у себя в деревне по тропинке к реке. С одной стороны овраг, заросший кустарником, а с другой — малинник. Из оврага стеной поднимаются высокие темно-синие колокольчики — в тени они вырастают до метра высотой, а вся тропинка усеяна опавшими ягодами черемухи. Вот сейчас из-за деревьев покажется река — и тут все пропало, и Надежда как сквозь пелену увидела двери, выкрашенные грязно-белой краской, и ощутила себя в больничном коридоре. Она говорила с женщиной в больничном халате, та махнула рукой и пошла дальше. Надежда осознала, что это роддом, что ей двадцать два года, и она недавно родила дочку. Ее мужа собирались послать в командировку, и теперь нужно было пораньше попроситься на выписку, чтобы муж успел ее встретить до отъезда. Она толкнула дверь ординаторской, там никого не было, только доктор Алексей Иванович сидел за столом спиной к двери и что-то писал. Перед ним лежала толстая стопка больничных карт. Надежда окликнула его и продолжала идти к столу, пока он не закончил. Она успела прочитать из-за его спины:

«Зеленцова Маргарита Петровна, год рождения — 1976, место рождения — город Луга, улица К… — тут Алексей Иванович обернулся и закрыл медкарту рукавом.

«Луга! Она из Луги!» — Надежда пришла в себя.

Она сидела в скверике у метро рядом с этим типом, которого необдуманно допустила покопаться в своей памяти. Ну все же он ей помог, девочка оказалась из Луги. Надежду обуяла жажда деятельности, она вскочила со скамейки.

— Все в порядке, Надежда Николаевна? Вы удовлетворены?

— Да, пожалуй, а теперь мне надо идти.

— Будьте осторожны. Все это очень серьезно, — заботливо добавил он.

Надежда расстроилась. Значит, он все-таки копался у нее в мозгах и все про нее узнал, а еще слово давал. Вот и верь после этого людям!

— Всего доброго… Анатолий Иванович, мне пора.

Он посмотрел ей вслед и пожал плечами. Могла бы и спасибо сказать!

Виктор Петрович Вересов долго сидел в Таврическом саду на скамейке. Перед глазами была серая мгла. Он снова и снова перебирал свой разговор с сыщиком. Что тот говорил? Женщина-киллер. Мастер очень высокого класса. Очень деловая и способная. Раньше никогда не было осечек, но в этом деле ей не повезло. В ее работе очень велик профессиональный риск, за это ей платят огромные деньги. «Не может быть!» — кричало все у него внутри. Но понемногу он осознал, что все это было правдой. Удар не был таким уж внезапным, ведь неделю назад в полиции следователь документально доказал ему, что Людмила не та, за кого себя выдавала.

Он зябко повел плечами и понял, что уже час сидит на скамейке неподвижно и очень замерз. Вставать не хотелось, но так можно и заболеть, хотя какая теперь разница? Но организм требовал согреться, и он потихоньку пошел к выходу. Машину он еще две недели назад поставил в гараж — сначала, поворачивая ключ в зажигании, он все время представлял себе, как она сделала то же самое и через секунду взлетела на воздух. А потом он стал много пить и решил не рисковать, не хватало ему сейчас еще неприятностей с ГИБДД.

Виктор Петрович добрел до ворот, купил в магазине на углу бутылку коньяка и пошел домой. Ему было больше некуда идти.

Он тихонько открыл дверь своим ключом. В квартире было темно и тихо, но он знал, что жена дома. Куда она может уйти? Только с собакой выйти, но вот он, Мак, сидит в углу, надувшись, и настороженно посматривает на хозяина. Раньше при звуке открываемой двери несся со всех ног, проявляя бурную радость, а теперь только посмотрел неодобрительно и отвернулся. Это жена настроила против него собаку, ну да все равно теперь.

Не раздеваясь, Виктор Петрович прошел в кабинет, бросил пальто на диван. Его бил озноб. Он достал было бутылку, оглянулся в поисках стакана. Но чистого не было. После последнего скандала в кабинете неделю назад жена не заходила к нему, не убирала и вообще перестала с ним разговаривать, стараясь не сталкиваться по утрам ни в ванной, ни на кухне.

Нет, решил Виктор Петрович, не может он сидеть здесь и хлестать коньяк прямо из горла, он пойдет на кухню, вскипятит воду и выпьет чаю с коньяком. Это его согреет и из организма уйдет эта противная дрожь.

Он побрел на кухню с бутылкой в руке. Включил свет, нажал кнопку электрического чайника, нашел чашку, потом заметил, что Вера стоит в дверях и смотрит на него с презрением.

«Знает она или нет? — пронеслось в мозгу, и его охватил ужас. — Не может быть, никто не знает, этот тип не зря берет такие деньги, все разузнал быстро своими методами, полиции и за десять лет не докопаться».

Презрение Веры относилось только к бутылке коньяка в его руке, но Виктор Петрович еще больше занервничал, руки его тряслись, бутылка звякала о стакан.

— Что уставилась? — не выдержал он. — Сердишься, что тапочки не надел?

Она молча вышла, даже дверью не хлопнула.

«Что я делаю? — подумал он. — Зачем я еще больше усугубляю? Ведь надо же дальше как-то жить!»

При этой мысли на него навалилась такая тоска, что он еле-еле добрел до дивана в кабинете. Чай с коньяком помог, его перестало трясти.

Да, вот так подарочек поднесла ему судьба на старости лет. Он вспомнил внезапно все свои встречи с этой женщиной и последний раз вот тут, на этом диване… Он застонал, обхватив голову руками.

Профессионалка! Все знает, все умеет и для достижения своей цели использует все средства, довольно успешно. Ценный кадр! Вот почему ему было с ней так хорошо. Господи, какой он идиот!

Но, как говорится, на всякого мудреца довольно простоты. На этот раз она сама себя перемудрила. Кто-то из этих наверху оказался хитрее, и ее вычислили. Специально не стали убивать ее ни на лестнице, ни в квартире, чтобы на тех не вышли, заминировали машину — и все. А что было бы, если ее так тщательно спланированное мероприятие закончилось успешно? Она бы исчезла, наверху куча трупов, его бы затаскали, еще и посадили бы как сообщника. Или из тех кто-то остался бы и потом его прикончил. Так что все к лучшему! При этой мысли Виктор Петрович горько улыбнулся.

Зазвонил телефон:

— Вера, она из Луги! Я вспомнила! Город Луга название улицы на «К» начинается! Едем туда прямо завтра.

— С утра я не могу, меня опять следователь вызывает, давай с полдня поедем, у тети Вари заночуем, послезавтра вернемся. Отпросись у своего с ночевкой.

— Ладно, придумаю что-нибудь.

Опять Вера сидела у следователя и думала, как ей все это надоело и когда же это кончится.

— Есть какие-то новости по моему делу? — не выдержала она.

— Да, есть. Могу вас не то чтобы обрадовать, но немного успокоить. Вернулся из отпуска сторож на стоянке, который дежурил в те три дня, когда вы отсутствовали, находясь в Луге. И он вспомнил, что Людмила Шитова, до того раза, как погибла, уже один раз ездила на вашей машине. Это было шестого октября. Вы уехали в Лугу…

— Пятого утром.

— Шестого она брала машину и ездила на ней, а восьмого случился взрыв. Стало быть, с вас можно снять подозрения. Теоретически вы могли, конечно, кого-нибудь нанять, чтобы поставить в машине взрывное устройство, но практически… — следователь развел руками.

— Вы говорили об этом моему мужу? — устало спросила Вера.

На душе у нее не стало легче, все равно у них с Виктором все кончено.

— Пока нет, я его еще не вызывал. Но разве он не сказал вам, что в деле открылись новые обстоятельства, что Людмила Шитова — не та женщина, за которую она себя выдавала?

— Как? — воскликнула Вера. — Что вы такое говорите?

— Ну что ж, — суховато сказал следователь, — позвольте ознакомить вас с обстоятельствами дела, секрета тут никакого нет.

И он вкратце рассказал Вере, что любовница ее мужа — личность неустановленная, никто не знает, откуда она взялась, и что настоящая Людмила Шитова погибла в автокатастрофе в городе Витебске три года тому назад.

— Но кто же она, кто?

— Пока не знаем. Всего доброго, Вера Константиновна, думаю, что больше не буду вас беспокоить.

— И я могу уехать в Лугу?

— Разумеется, вы абсолютно свободны.

Вера летела домой, не разбирая дороги. Частник высадил ее на углу, она нажала звонок на двери подъезда и держала, пока охранник не открыл. Она, не ответив на его приветствие, взлетела в квартиру. Сейчас она соберет кое-что из вещей, позвонит Ирине, чтобы проведывала Мака, и уедет с Надеждой в Лугу. А потом вернется, заберет вещи и собаку и постарается выбросить из головы всю эту историю. Больше оставаться в этой квартире у нее нет сил.

Однако муж оказался дома. Виктор Петрович все-таки вчера простудился в продуваемом насквозь Таврическом саду и утром почувствовал себя плохо. Чтобы встать и идти на работу, надо было сделать усилие, он этого усилия делать не хотел.

Когда Вера открыла дверь, он выходил из кухни со стаканом чая в руках. Чай был крепкий, Вера сгоряча спутала его с коньяком и ее охватила ярость.

Привел в дом черт-те кого, девицу с явно уголовным прошлым. Зачеркнул одним махом все прожитые годы, помчался за девкой, как кобель за сучкой. Выгнал Веру из квартиры, уложил свою шлюху в их семейную постель, а когда судьба вмешалась и расставила все точки над «i», он обвинил во всем ее, Веру.

В первый раз в жизни Вера была во власти бешеного неуправляемого гнева:

— Сидишь дома и хлещешь коньяк! Уже на работу не ходишь! Скоро начнешь из дома вещи таскать! Что ж, мне ничего не жалко.

— Оставь меня, дай пройти, — слабо отмахнулся муж.

— Нет уж, подожди! Поговорим на прощание! И скажи мне, дорогой муженек, где же ты раздобыл эту уголовницу? Мало тебе было своих секретарш, так решил поискать в другом месте?

— Ты знаешь? — отшатнулся он.

— Может, она прямо из зоны? Ты хоть у нее справку взял, что она ничем не больна? Хотя тебе ведь теперь все равно, ты ведь ее любил больше жизни, для тебя все кончено. Ах, как тебе себя жалко!

Они кричали, не слушая друг друга, каждый свое.

— Что ты знаешь? — спрашивал он. — Ты у следователя была, в полиции?

— Что ты сделал со мной, с семьей, со всеми нами? Чем она тебя соблазнила? Почему она для тебя лучше всех?

— Ответь мне наконец, где ты была?

— Какое тебе дело! — опомнилась Вера.

Она подошла к нему вплотную и заметила его больные глаза и испарину на лбу. Это еще больше ее разъярило.

— Я уезжаю. Ты можешь делать что хочешь, хоть всю квартиру пропей. Я тебя презираю. Ты недостоин человеческого обращения. Пропади ты пропадом!

Она схватила сумку и выскочила за дверь. Позвонив из автомата на углу дочери, напомнив про собаку, Вера поехала на Варшавский вокзал на встречу с Надеждой.

Виктор Петрович, пошатываясь, дошел до кабинета. В висках шумело, в спине под левой лопаткой гнездилась ноющая боль.

Что она знает? Насколько подробно следователь посвятил ее в это дело? Неужели она узнала все? Только так можно объяснить ее последние слова.

Виктор Петрович открыл ящик письменного стола. Там в глубине лежал револьвер. Он купил его два года назад на всякий случай. Купил совершенно официально, оформил разрешение через полицию, даже на курсы какие-то ходил.

Он взял револьвер и прислушался к себе. Внутри все болело, он чувствовал себя подавленным и опустошенным, но все это заглушало чувство глубокого обжигающего стыда. Вера права, что презирает его. Он не сможет жить с этим дальше.

Он посидел еще немного с револьвером в руках, потом неохотно убрал его в стол. Как бы там ни было, сейчас он этого сделать не может. Он должен привести в порядок дела, обеспечить Веру и детей. Он и так в последнее время все запустил. Если он сейчас застрелится, его компаньоны, эти акулы, растащат фирму по кусочкам. Но, господи, как же ему плохо! Физическая боль усугублялась душевной, и никого не было рядом. Все правильно, он сам во всем виноват.

Он решил пойти на кухню и поискать в аптечке какие-нибудь таблетки от головной боли и от простуды. Какой длинный в этой квартире коридор! Он ненавидит эту квартиру. Ничего бы не случилось, если бы не этот дом.

Виктор Петрович медленно, опираясь о стену, шел по коридору, как вдруг резкая боль пронзила всю левую часть спины. Он вскрикнул и сполз по стене на пол. Боль терзала уже не только спину, но и весь бок, и левую часть груди. Перед глазами было темно, он задыхался и понял, что умирает. Последней его мыслью было: «Слава богу!»

Поезд до Луги идет два с половиной часа, и все это время Надежда успокаивала Веру и думала свои нелегкие думы. Права ли она, что не хочет оставить все как есть, и Веру втянула в это, а у той своих проблем хватает. К концу пути, когда поезд подъезжал к Луге, она решила, что поступает правильно. Ну и что, что события с Верой оказались как бы выпадающими из общего русла. Это ничего не значит. Сопоставив рассказ Веры и Надеждину информацию, полученную от частного сыщика, женщины решили, что пресловутая Людмила Шитова использовала Вериного мужа с какой-то своей целью, вероятно, ей было нужно втереться в дом.

— Вера, кто у вас наверху живет?

— Да так, разные типы. На самом верхнем этаже один все квартиры на площадке скупил, сделал общую, а в ней бассейн. А над нами тоже весь этаж кто-то один занимает. Охрана у него, но так все тихо.

— Да, вот тебе и богатый приличный дом! — усмехнулась Надежда. — И как вас угораздило туда въехать?

Вера только вздохнула.

— Ладно, давай выработаем план действий. Куда пойдем Маргариту Зеленцову искать?

— Никуда не пойдем, — спокойно ответила Вера, — к тете Варе пойдем. Она там всю жизнь прожила, лет сорок в школе проработала. Если Маргарита в Луге родилась, значит, в школе тоже там училась, мимо тети Вари не прошла.

— Да, Луга большой теперь город, школ там несколько!

— Во-первых, двадцать пять лет назад школ было меньше, а во-вторых, вот приедем — сама увидишь, там всё про всех все знают.

К дому тети Вари добрались, когда уже стемнело. Пока разобрались с вещами, пока напились чаю с привезенным тортом, пока очень коротко, без подробностей, осторожно подбирая слова, рассказали тете Варе Верину историю. Старушка не ахала, не ужасалась. Она внимательно смотрела на Веру и успокаивающе гладила ее по руке. Разговор про Маргариту Надежда решила начать с утра.

Они проснулись от басовитого вопля.

— Варвара Михална!

— Тише ты, Димка, что же ты так громко в такую рань, у меня гости спят!

— Некогда, Варвара Михална, надо скорее с вашими дровами разобраться, а потом на футбол бежать. Сегодня матч.

Надежда выглянула в окно. За забором стоял невысокий крепыш лет четырнадцати. Он держал в руках бензопилу. Под непрекращающийся визг пилы встали, и, пока готовили завтрак, тетя Варя рассказала, что Димке она помогает по русскому, а поскольку денег не берет, то он занимается у нее в доме тяжелым мужским трудом — пилит дрова и копает огород. Димка закончил с дровами и убежал, пообещав зайти вечером и напиться чаю с тортом, а сейчас ему некогда. Вера показала Надежде маленький садик за домом, там остались только зеленые кустики, усыпанные розовыми звездочками.

— Корейские хризантемы! — воскликнула Надежда и чуть не забыла, зачем они приехали в Лугу.

Они поговорили еще с тетей Варей о луковицах тюльпанов и как лучше хранить клубни георгинов, потом прошли в дом и за чаем сообщили старушке, что им очень, просто очень нужно найти жительницу Луги Маргариту Зеленцову, что познакомились они с ней двадцать шесть лет назад в роддоме, что сейчас произошло много странных и страшных событий, которые уходят глубоко в прошлое, им надо убедиться, что Маргарита жива-здорова и просто с ней побеседовать.

Тетя Варя нахмурилась:

— Стоит ли прошлое ворошить? Ведь у нее сейчас, верно, семья, дети, муж про это ничего может не знать, зачем же женщине жизнь портить?

— Тетя Варя, мы ей плохого не сделаем и поговорим наедине, никого вмешивать не будем. А ты что, знаешь ее?

— Потому и сомневаюсь, что знаю. Это нашего Димки родная тетя, только у нее теперь другая фамилия.

Вера толкнула Надежду в бок — говорила же, что в Луге все всех знают!

— Как нам повезло, тетя Варя, что она у тебя училась!

— Не знаю я, девочки, — тетя Варя в сомнении качала головой, — память у меня, конечно, уже не та, но ведь беременность не скроешь, у нас тут все на виду. А Рита, насколько я помню, все время у нас в городе жила, никуда не уезжала. Путаете вы что-то.

— Так пойдем, спросим у нее сами. Да мы на нее только посмотрим, если убедимся, что не та, то и подходить не станем.

Выяснилось, что Рита живет теперь в центре в городской квартире, адреса тетя Варя не знала. Пришлось тащиться к Димке на стадион. Погода была неплохая, воздух свежий, но Надежда нервничала, потому что было много дел и обязательно надо было уехать сегодня в город, потому что ее муж был очень недоволен, что она бросает его одного в выходной, и отпустил вчера в Лугу с ночевкой скрепя сердце.

В центр ехали на автобусе, потом нашли нужный дом, но Маргариты дома не оказалось. Она субботним утром гуляла в скверике с маленьким внуком.

— Вот так-так! — качала головой тетя Варя. — У нее уже и внук есть, а я и не знала. А давно ли в школе училась? Пойдемте, девочки, в скверик, уж, наверное, я ее узнаю, хотя столько лет прошло.

«Мы и сами ее узнаем!» — переглянулись Вера с Надеждой.

Красивая была девочка, трудно забыть. Вон малыши играют в песочек, вокруг сидят мамы и бабушки, даже затесался один молодой папаша. Тетя Варя забыла спросить, какого возраста Ритин внук, и теперь растерянно оглядывалась. В ушах звенело от детского крика.

— Вроде нет ее тут.

Они пошли дальше по аллее, высматривая детские коляски, и вот на уединенной скамеечке увидели женщину с вязаньем на коленях. Рядом в коляске спал малыш. Для бабушки женщина выглядела вызывающе молодо.

— Вот же она, Рита, — обрадовалась тетя Варя. — Слава богу, у меня еще склероза нету, узнала я ее!

Надежда с Верой остановились, потом забежали за кусты посоветоваться.

— Как хочешь, Надя, а это не она! — категорически сказала Вера. — Хоть и за двадцать шесть лет, а не мог человек так измениться. Волосы светлые, а у той были темные. Ну, допустим, выкрасила она волосы и завивку сделала, а все равно — не то!

— Да я и сама вижу. Что делать будем — опять в тупик зашли.

— Тетя Варечка, — зашептала Вера, — а можно мы к ней подойдем и спросим все, как есть. Не может быть такого совпадения, чтобы и фамилия совпала, и возраст, и город, где живет. Что это не та женщина, мы и сами видим, но должна же она что-то про ту историю знать. Она сейчас одна, никто не узнает.

— Ну, ладно. Только я с вами пойду, чтобы Рита не испугалась.

Рита, увидев тетю Варю, чрезвычайно обрадовалась:

— Ой, Варвара Михайловна, сколько лет, сколько зим! Вот смотрите, уж я бабушка. Это дочкин, полгода ему. Посидите со мной, поболтаем!

Они поговорили про внука, есть ли зубы и сколько, и как ест, и спит ли по ночам, и кормит ли мама грудью или уже на искусственном. Наконец, тетя Варя решилась:

— Ты уж прости, Ритуля, но мы к тебе по делу. Ты не пугайся и не обижайся, но разговор я прямо поведу. Вот это племянница моя и ее подруга. Послушай-ка, что они скажут.

В разговор вступила Надежда:

— Видите ли в чем дело, Рита. Мы с Верой двадцать шесть лет назад лежали вместе в роддоме. И была там с нами девочка, Маргарита Зеленцова из Луги. Лет ей было пятнадцать, паспорта у нее еще тогда не было, поэтому предъявила она в качестве документа свидетельство о рождении. Мы ведь видим, что это были не вы, ту девочку мы бы узнали. И очень мы вас просим, если у вас есть что сказать по этому поводу, ответьте, пожалуйста. Это очень важно, от этого многое зависит!

Рита помрачнела, потом посмотрела на тетю Варю. Та ободряюще ей кивнула, и Рита решительно тряхнула головой:

— Скажу, конечно. Хотя столько лет прошло, кого это может интересовать? Мне-то вообще скрывать нечего, совесть моя чиста. С мужем мы с семнадцати лет встречались, он-то уж точно знает, что у меня до него никого не было, а не то что ребенка родить. Да вы же, Варвара Михайловна, знаете, что все это время я у людей на глазах была, никуда не уезжала. Глупость я тогда сделала со свидетельством, но мне за это так от матери влетело, что до сих пор вспомнить страшно!

— Ты по порядку, Ритуля, и поподробнее.

— Сейчас и до дела дойду. Вы когда рожали, в апреле?

— Точно, — женщины кивнули.

— Вот, а перед этим летом окончила я восьмой класс. Лето было тогда раннее, июнь теплый. Мы все на каникулах как с цепи сорвались. Гулянки у нас каждый день, днем на пляже или на лодках уедем куда-нибудь подальше, там костры жжем, а то и с палатками с ночевкой. Но с ночевкой меня мать редко пускала. По субботам — танцы в доме культуры, по средам — в клубе, а так у кого-нибудь соберемся под магнитофон. Мать на меня ворчала всю дорогу. Ну вы, Варвара Михайловна, маму-то мою знаете, она нас с сестрой вот так держала, — Рита показала сжатый кулак.

— И приехала в начале лета к нам в Лугу девочка одна. К соседке тете Ане отдыхать из города. Какая-то она ей была не то племянница, не то двоюродная какая-то, уж не помню я. Звали ее Натэлла. Она говорила, отец у нее русский. А мать грузинка. Были мы с ней ровесницами, подружились быстро. Мать моя дружбе не препятствовала, говорила, что девочка из города, приличная, воспитанная. Но погулять да развлечься Натэлка была не промах. Сейчас я думаю, что просто возраст у нас тогда такой был, а так она девчонка славная была. Жила Натэлка у тетки и часто мне на нее жаловалась, что тетка выжига и характер тяжелый. И все сетовала, что родители уехали за границу на два года и что ей придется у тетки жить и в Луге в школе учиться. А я рада была, мне Натэлка нравилась. Ну, мальчики, конечно, за нами бегали, Натэлка хорошенькая была, да и я ничего, — Рита улыбнулась. — Целовались после танцев вовсю, но чтоб чего другого — ни-ни! Это мать в меня вколотила накрепко, строгая она у нас была.

— Июнь прошел, пол-июля, Натэлка стала странная какая-то, загадочная, на меня свысока смотрит, сквозь зубы говорит, на мужиков так глазами и стреляет, что, думаю, с ней такое? Обиделась даже я на нее, как-то мы разошлись немножко, тем более что мать гулянки мои пресекла и к домашнему хозяйству приспособила. Потом дожди пошли, и стали мы дома сидеть. А потом, уже как-то в августе, иду я мимо, смотрю, Натэлка у окна сидит грустная, зазвала меня, дома никого у них не было — ни тети Ани, ни мужа ее. Стали мы с Натэлкой разговаривать, она вдруг как заревет, да и говорит мне, что жить тут больше не может, а тетка ее не отпускает, издевается над ней, чуть не бьет, называет нехорошими словами, потому что она, Натэлка, беременная. Меня как обухом по голове! А что мы в пятнадцать лет про это знали? Только в теории! Я и говорю, как, да что, да, может, еще не точно! А она говорит — все точно, водила ее тетка к акушерке Марии Семеновне домой, и та определила, что все точно, полтора месяца. Я тогда и говорю, да кто же это с тобой, кто? Ведь все время мы с ней вместе были. А она так зубы сжала и говорит, что не спрашивай, мол, меня про это никогда, ни за что не скажу! Вот так посидели мы с ней, поплакали, а потом тетка ее пришла, так на меня зыркнула, я скорее убралась оттуда подобру-поздорову.

Осенью отвезла тетка Натэлку в город, но в школу не пустила. В той школе сказала, что она в Луге будет учиться, а у нас — что в городе. Это мне Натэлка рассказала, когда они на ноябрьские праздники сюда приезжали, еще у нее не очень заметно было. Тетка ее в городе на улицу не выпускала, хотела от соседей все скрыть.

— А что же она так скрывала?

— Не знаю, наверное, боялась, что родители Натэлкины на нее бочку катить будут.

— За что же девчонку так мучить?

— Она вообще со странностями, тетя Аня эта.

— В общем, сразу отсюда они в ноябре поехали в деревню, тетя Аня с Натэлкой. У ее мужа дом от матери остался, отсюда сто километров, там деревня глухая совсем, дороги нету, семь домов всего, а в них пять старух. И всю зиму они там прожили, не побоялась она с беременной-то. Там если что случись, то и не довезти никуда. И весной в марте приезжает вдруг тетя Аня одна. Я как ее увидела, сразу за Натэлку испугалась. Сама к ней пришла и говорю: где Натэлла, что вы с ней сделали? А она сначала злобно так на меня посмотрела, а потом подумала и говорит ласково. Я, говорит, за Натэллочку так переживаю, чтобы жизнь ей не испортить. Пойдут сплетни да пересуды, на всю жизнь пятно останется. Отец у нее очень строгий, может из дому выгнать, если узнает. Девочке и так несладко.

— Ну, мне хоть и пятнадцать лет было, а сразу я сообразила, что не за Натэлку она боится, а за себя, противная она была тетка. А она и говорит дальше, что Натэллочка сейчас в городе, ждет родов, уже немного осталось, а только если она в больницу под своим именем попадет, то все равно все узнают. А вот если оформить ее под моим именем и адрес указать мой, в Луге, то никто и проверять ничего не станет. А от ребенка Натэлла откажется, его заберут в дом малютки и все. Я вначале отказалась, тогда она стала орать, что это я во всем виновата, водила ее черт-те куда по всяким компаниям. Я и отвечаю, что никуда я ее не водила, все ребята свои, из школы, со мной-то ничего, и вообще я не представляю, кто это у Натэллы мог быть, и когда они успели. Можно ведь спросить. А тетя Аня отвечает, что какая же сволочь теперь признается, а Натэлла молчит. Только сидит, в одну точку смотрит и не плачет даже. Жалко мне стало Натэлку, принесла я тете Ане это чертово свидетельство о рождении. Она уж так благодарила, в глаза мне заглядывала и подарила колечко золотое с камешком. Я брать не хотела, куда я его надену, ведь мать увидит, а что я скажу, где взяла? Но тетка Аня прямо насильно мне его в карман сунула.

Прошло время, недели три, кольцо я убрала в нижний ящик старого комода, что на чердаке у нас стоял. Там всякий хлам валялся, игрушки старые, мать туда в жизни не заглядывала. И что ей там понадобилось? В общем, нашла она кольцо, вцепилась в меня как будьдог, орала так, все напирала, что мужик мне какой-то его подарил, сами знаете за что. Прямо озверела, пришлось ей признаться во всем. Как узнала она, так прямо на чердаке и излупила меня в кровь чем ни попадя. А потом и говорит, дура ты, дура, ты же всю жизнь себе испортила из-за глупости своей. Ты что же думаешь — Луга это край света? Что врачи из роддома сюда, что ли, позвонить не могут и все сообщить?

Я и отвечаю, что я-то ни в чем не виновата, я вся на виду, меня здесь все знают. А она и говорит, что это ты потом расскажешь тому ребенку несчастному, который лет через двадцать к тебе придет, чтобы в глаза глянуть той стерве, что его родила и на государство бросила. Ты что же думаешь, его пихнут как котенка и все? Там юрист сто справок оформит, а в них черным по белому будет указано, что мать — ты, фамилия твоя, имя и отчество, где проживаешь, и в каком году родила. А через двадцать лет кто вспомнит, что ты честная была и никого в пятнадцать лет не рожала? Я, да и то, если доживу. Это они нарочно тебя, дурочку, облапошили, чтобы к ним потом никаких претензий не было.

Схватила она меня и потащила к Анне. Чуть окна им не выбила, так стучала. Тетка Аня испугалась шума, впустила нас в дом. Мать ей сразу кольцо швырнула, как давай орать! Ну вы, Варвара Михайловна, маму-то мою знаете, характер у нее — ой-ой-ой! Анна пыталась было спорить — куда там! А когда мать выдохлась и остановилась передохнуть, Анна достала мое свидетельство и говорит, что повезло всем, потому что ребенок Натэлкин умер, отказываться не пришлось. Натэлку из больницы выписали, сюда она больше не приедет, так что шум поднимать не в наших интересах, надо все поскорее забыть. Мать еще на прощание ее обругала, и ушли мы. Дома опять мне попало, на всю жизнь я тот урок запомнила. С Натэлкой я с тех пор так и не виделась, так и не знаю, чей был ребенок, и до сих пор удивляюсь.

— Да, вот так история! — задумчиво проговорила Надежда.

Ритин внук проснулся и заплакал, она заторопилась домой. Женщины тоже пошли.

— Значит, надо идти к этой тетке Ане, Рита сказала, что она жива и живет там же. Но, судя по характеру, она так просто ничего нам не расскажет.

— Вот что, девочки, пойдем-ка мы сначала к акушерке Марии Семеновне, она моя старинная приятельница. С ней поговорим, а уж потом она нас к Анне сведет.

Надежда взглянула на часы — второй час. Даже если по-быстрому побеседовать с акушеркой и Анной, все равно, раньше чем на пятичасовом не уехать. Это значит, что дома она будет не раньше восьми. Ой, плохо, муж вернется первым!

Мария Семеновна была дома, сгребала сухие листья у себя в саду. Садик у нее был довольно ухоженный, даже и для поздней осени, но, конечно, не такой, как у тети Вари. Она с удовольствием присела на лавочке передохнуть. Тетя Варя, не тратя времени даром, сразу навела разговор на нужные события. Мария Семеновна вспомнила все, точнее, она никогда этого и не забывала. Сидело это занозой у нее где-то глубоко, чувствовала она себя виноватой.

— Знаю, что важно это, чуяло мое сердце. Вот и настало время все рассказать.

— Приходит тем летом ко мне Анна с девчонкой, на той прямо лица нет. Я как посмотрела на нее, сразу поняла, что беда. Ну да к акушерке-то за другим не ходят. Так и так, говорит Анна, вот, нагуляла, да, может, еще не точно, ты уж проверь. Ну, посмотрела я девочку, определила срок шесть недель, как же это, тебя, милая, говорю, угораздило! Та молчит, Анна прямо перекосилась вся, почернела, потом говорит девчонке сквозь зубы, выйди, мол. Та ушла, а Анна — бух мне в ноги! Спаси, мол, Мария, сделай девчонке аборт. Родители ее за границей, на меня эту шалаву оставили, если узнают — со свету меня сживут! А так тут мы потихоньку разберемся между собой. Помоги, мол, а я уж тебя не оставлю, отблагодарю всем, озолочу, по гроб жизни обязана буду! И слезами прямо заливается вся.

Я вначале просто обалдела, не поняла, что она мне предлагает. А потом опомнилась и как закричу на Анну:

— Ты, говорю, соображаешь, чего просишь? Да я и взрослой женщине здесь в домашних условиях делать бы ничего не стала, сроду я этим не занималась, а тут — ребенок пятнадцати лет! Да это же подсудное дело! Да как у тебя, говорю, язык повернулся мне такое предлагать! Ведь что случись — верная тюрьма! Господи помилуй, Анна, говорю, опомнись, поговори с девочкой, парня того надо найти. Конечно, рано ей еще мамой становиться, но что делать, раз так получилось. А она так злобно на меня смотрит, потом говорит, что раз не хочешь помочь, то и не суйся с советами, сами разберемся. Собралась она уходить, меня как током ударило. Схватила я ее за плечи, трясу, Анна, говорю, не вздумай ничего делать. У нее все детское, неокрепшее, здоровью повредить можешь, как бы до беды не дошло. А не дай бог что, я сама первая на тебя покажу. Она зыркнула так на меня, дверью хлопнула. Простить себе не могу, что с девочкой не поговорила, не настояла, чтобы родителям ее сообщили. А что случилось-то?

— Мы пока не знаем. Только очень нужно нам эту девочку повидать. А ребенок у нее умер прямо там, в роддоме.

— Может и к лучшему. Пойдемте, я вас к Анне провожу, а то она чужих и на порог не пустит.

И опять они пошли по окраине города, мимо деревенских домиков, тетя Варя по дороге свернула к себе. Анин дом был большой, но сильно запущенный. Краска во многих местах облупилась, доски потрескались. На втором этаже сиротливо хлопала рама без стекла. Они долго стучали у калитки, пока на крыльцо не вышла хмурая старуха.

— Здравствуйте! Здравствуй, Анна!

Старуха, не отвечая, угрюмо смотрела, ожидая продолжения.

— Можно войти? Анна, мы по делу! — прокричала Мария Семеновна.

Старуха не то чтобы кивнула, а как-то странно дернула головой.

— Собаки нет? — спросила Надежда.

Ей почему-то казалось, что в этом угрюмом и заросшем саду обязательно должна бегать не на привязи злая собака.

— Идемте, нет у них ни собак, ни котов, — решительно сказала Мария Семеновна и толкнула калитку.

Старуха все так же стояла на крыльце угрюмым столбом.

— Вот что, Анна, — сказала Мария Семеновна, подходя, — ты уж как хочешь, а вот женщины очень интересуются племянницей твоей Натэллой. Были они у Риты, да и я им рассказала, что знала. Да они и сами с Натэллой знакомы были, вместе в роддоме лежали.

— Чего надо-то? — неприветливо спросила Анна. — Дело это давнее, я свою племянницу много лет не видела, — она с ненавистью покосилась на Марию Семеновну.

— Вы извините, нам очень нужно с вашей родственницей встретиться, вы скажите нам, где она живет.

Анна опять покосилась на бывшую акушерку. Правильно рассудила Мария Семеновна, что с незнакомыми людьми Анна и говорить бы не стала, послала бы подальше.

— Зачем она вам? — Анна повысила голос. — Что вы хотите от нее узнать? Если уж тогда не сказала она, от кого у нее ребенок, так сейчас через столько лет и подавно знать незачем.

— Нам просто нужно с ней поговорить, узнать, как она сейчас живет.

— Хорошо живет, — проворчала Анна, — живет — не тужит.

Она внезапно сорвалась с крыльца и побежала куда-то в глубь сада с криком:

— Вот я тебе сейчас метлой, паразит ты этакий!

Из кустов на тропинку выскочил огромный черный кот и рванул через дырку в заборе на соседний участок. В ответ на их удивленные взгляды Мария Семеновна пояснила:

— Муж у Анны очень болен. Астма у него, на кошачью шерсть реагирует. Сразу приступ у него случается.

Как бы в ответ из-за закрытого окна послышался сухой кашель. Анна вернулась, перевела дух.

— Вот что, Анна, — твердо сказала Мария Семеновна, — не тяни время. Людям еще в город ехать. Скажи адрес племянницы, и мы уйдем. А не хочешь, так мы сами будем ее искать. Девичью фамилию выясним, найдем ее родителей, с ними поговорим.

Расчет Марии Семеновны оказался верен — Анна изменилась в лице, потом ушла в дом и вернулась с бумажкой:

— Вот, возьмите.

Надежда вгляделась в неровные строчки.

— Новицкая Натэлла Алексеевна, адрес и телефон.

— Это по мужу она Новицкая?

— Ну да, замужем за приличным человеком, живет на всем готовом, он сам мужчина солидный, полковник. Пылинки с нее сдувает! И чего вы туда попретесь? — откровенно неприязненно закончила Анна.

— Это уж наше дело! — в свою очередь, рассердилась Надежда и, не прощаясь, поспешила к выходу.

Проводив гостей до калитки, Анна Ивановна вернулась в дом, достала из буфета бутылку водки, которую приберегала для разных случаев, налила стопку до краев, выпила одним махом, поморщилась, закусила, за неимением под рукой ничего лучшего, дрянной карамелькой, опять поморщилась и заплакала. Слезы быстро сбегали по ее излишне румяным щекам, не принося облегчения. На нее снова навалился весь тот стыд, весь ужас того давнего лета, она вспомнила все свои застарелые обиды. Обиду на богатых родственников — уехали в свою чертову заграницу, в свое зазеркалье, оставив на нее свою красавицу-доченьку, а каково ей стеречь эту чертову кобылку, у которой бесенята в глазах и ветер в голове? Сама она ни о какой загранице никогда и не мечтала, она и в Ленинград-то ездила всего считаные разы (как его сейчас-то называют — язык сломаешь!).

Обиду на саму эту нахальную Натэлку — так заигрывать с мужиками, это в пятнадцать-то лет. Понятно, что добром не кончится! Ни стыда ни совести у молодежи… И ведь все ей — как с гуся вода… Родила под чужим именем, ребенок умер, все ей нипочем, тут же забыла. Живет сейчас в полном довольстве… А родители ее так ничего и не узнали, так и молились на свою Натэллочку, воз подарков ей навезли из-за границы… Ей, Анне, они тоже привезли кучу какой-то импортной дряни — Анечка, да мы так тебе благодарны, да ты, наверное, так устала от нашей маленькой разбойницы… Если бы они знали, как она от нее устала! Если бы они знали, чего ей это стоило! Все их проклятые подарки она той же ночью сбросила в нужник. Тина ее все спрашивала: «Анечка, что же ты не носишь ту хорошенькую розовую блузочку? Анечка, что же ты не носишь те миленькие бежевые брючки?» Разбитую жизнь розовой блузочкой не спасешь.

Из соседней комнаты донесся сухой кашель. Лицо Анны перекосилось от ненависти. Она встала из-за стола и нетвердой походкой пошла к нему — к тому, кто сгубил ее молодость, сломал ее жизнь, разбил ее сердце.

Он сидел в громоздком допотопном инвалидном кресле — жалкий, беспомощный, тень того красавца-мужчины, который когда-то свел ее с ума — и не ее одну… Сейчас он казался глубоким стариком, а ведь он был моложе ее, Анны, и постоянно колол ее этим, чуть не в глаза называл «моя старуха», крутил романы направо и налево…

— Анечка, кто там у тебя был? Я слышал женские голоса!

Теперь ему только и осталось слышать женские голоса из соседней комнаты. Дряхлый, больной, парализованный старик, мучимый постоянными жесткими приступами астмы. Вся комната пропахла лекарствами. Целый арсенал их выстроился на тумбочке. Вот, забеспокоился, ищет, ищет свой аэрозоль, аж посерел от страха — минуты прожить не может, если этого флакона под рукой нет, так боится задохнуться… Из последних сил цепляется за свою жалкую никчемную жизнь! Что за нее держаться? Его жизнь состоит из одних мучений, так нет же — вцепился мертвой хваткой! Вот, нашел свой флакон, успокоился.

— Анечка, что же ты не отвечаешь мне? Что же ты молчишь?

Она всегда молчала, всю жизнь, молчание стало ее именем, ее лицом, ее профессией. Она молчала, когда он неделями не ночевал дома. Молчала, когда он приводил своих проклятых баб прямо сюда, в ее дом. Молчала, когда он тратил на них ее деньги, ее жалкие гроши, ради которых она ломала поясницу на участке, унижалась, продавая у вокзала цветы и ягоды, годами ходила в старых платьях и стоптанных туфлях… А ведь она была еще молодой женщиной, старше его всего на четыре года — подумаешь? На самом-то деле на шесть, но он не знал, подонок, — она исправила год рождения в паспорте, лишних два года потом на пенсию не могла выйти, но черт с ней, с пенсией — она молчала. Один только раз, один раз тем проклятым летом чаша ее терпения переполнилась, ненависть выплеснулась через край.

Лето было жаркое, пьянящее, сады ломились от сирени, запах ее плыл над Лугой, врываясь в окна, сводя с ума. Анин красавец-муж стал подозрительно часто бывать дома. Ей бы задуматься, заподозрить, а она только радовалась, что он здесь, с ней… С ней!

— Анечка, ты мне так и не сказала, кто к нам приходил? Анечка, у меня заканчивается аэрозоль. Принеси мне следующий флакон. У меня всегда должно быть под рукой это лекарство, на случай приступа, ты же знаешь!

Да, она знает. Она знает, какие лекарства давать ему до еды, а какие — после, какие — с утра, а какие — перед сном. Она существует только для того, чтобы ему было что есть, чтобы у него были все его проклятые лекарства, которыми она уже сама пропахла, как другие женщины — духами, чтобы ему было тепло, чтобы он был чист и ухожен — боже, как же она его ненавидит!

— Ты спрашиваешь, кто там приходил? Приходили расспрашивать про то лето, про Натэллу!

Глаза у него забегали, пальцы суетливо побежали по краю пледа, собирая невидимые крошки, а на губах — вот ведь старый козел! — заиграла похотливая улыбочка.

— Врешь, старая стерва, врешь, чтобы меня напугать! Столько лет прошло, кому это сейчас интересно! Сейчас и не докажешь ничего! Столько лет прошло, ты все врешь, чтобы мне отомстить! Меня всегда женщины любили, всегда!

— Женщины? Это ты девчонку пятнадцати лет женщиной называешь?

— Да она в свои пятнадцать любую взрослую за пояс заткнула бы!

— Ты хоть бы постыдился такое говорить! Скажи спасибо, что я тебя в тюрьму тогда не засадила! Знаешь, что там уголовники с такими, как ты, делают!

— Да я за это уж десять раз отмучился! Мне бог так за все воздал — никому не пожелаю! Днем и ночью муку мученическую терплю! Да еще ты рядом, ехидна ядовитая! Думаешь, приятно мне на твою рожу изо дня в день любоваться!

— На мою рожу?!! Ты бы, паралитик старый, в зеркало на себя посмотрел! Давно ты, видать, свою рожу не видел!

Она вспомнила, как тогда, в тот ужасный день вошла в комнату, в ту самую комнату! — и увидела его потную мускулистую спину, а под его плечами — лицо Натэлки — жаркое, бесшабашное, растерянное, испуганное собственной смелостью, покрытое испариной, с широко раскрытыми невидящими глазами и прилипшими ко лбу мокрыми прядями волос. Увидев их, Анна ахнула и выронила из рук бидон с молоком, принесенный с рынка.

Он услышал ее и воровато оглянулся. Она запомнила его взгляд на всю жизнь — он смотрел на нее со смешанным выражением испуга, злорадства, удовольствия и презрения… Чего только не было в этом взгляде! Анна тонко закричала от бессильной злобы, схватила первый попавшийся под руку предмет, это оказался старый крепкий табурет, и с размаху влепила им, почти не глядя… Потом, много позже, через несколько лет, у него проявилась скрытая травма позвоночника, с которой и начались его бесконечные болезни. Во время частых ссор он кричал ей, что это она его изувечила, а она в ответ — что ему еще мало досталось. А тогда, в тот день, он только ойкнул, подскочил, натягивая брюки, и заверещал бабьим голоском:

— Анечка, да ты не то подумала… Анечка, да я тут только, да мы тут только…

А наглая Натэлка неторопливо собрала одежду в охапку и, не думая одеваться, взглянула на нее победно и нахально и не спеша удалилась в соседнюю комнату.

Анна сперва, размазывая по лицу слезы, принялась собирать ее и мужнины вещи — хотела выгнать их из дому, но потом испугалась, что богатые и сильные родственники сотрут ее в порошок — не уберегла! И ведь действительно, не уберегла! Пустила козла в огород! И снова, рыдая, разложила вещи по привычным местам, как будто тем самым можно было вернуть жизнь в привычную колею…

Сейчас Анна вспомнила всю муку, все унижение того лета, и ее захлестнула горячая волна ненависти. Она смотрела на его капризное старческое лицо, на его морщинистые руки в пигментных пятнах и чувствовала, что ее ненависть убьет или ее, или его. Пусть уж лучше его.

Она стала действовать так, как будто уже не один раз репетировала. Выйдя в соседнюю комнату, она нашла пустой флакон из-под противоастматического аэрозоля и поставила его на тумбочку, возле инвалидного кресла.

— На, вот твое лекарство.

Потом она прошла на кухню, достала из холодильника кусок рыбы, вышла на улицу, убедилась, что ее никто не видит, и подошла к границе с соседским участком.

Соседский кот Черномырка (названный юмористами-хозяевами в честь покойного политика Черномырдина) безмятежно дремал на крылечке. Запах рыбы достиг его ноздрей, Черномырка сначала повел левым ухом, потом открыл правый глаз. Ему не приснилось — рыба имела место быть. Он мгновенно стряхнул с себя остатки сна и побежал на запах. Рыбой пахло от соседей. К соседям его никогда не пускали — гоняли неимоверно, у соседа начинался кашель от его, Черномыркиной, шерсти, но теперь соседка явно не возражала против его посещения. Так уж устроена жизнь, день на день не приходится, главное — не упустить свой шанс. И Черномырка его не упустил. Он как зачарованный шел на запах рыбы. Запах привел его в соседский дом. Дверь за ним закрылась, но это не играло никакой роли: Черномырка дорвался до вожделенного минтая и стал пожирать его, урча и чавкая.

— Анечка! — испуганно закричал старый человек в инвалидном кресле. — Анечка! Здесь кошка! Анечка, прогони же ее! Ты же знаешь, у меня приступы от их шерсти!

Никто не отозвался на его крик. Анна собрала сумки и отправилась на рынок. Окна в доме были плотно закрыты — старый человек в инвалидном кресле боялся сквозняков. Соседский кот Черномырка расправлялся с минтаем. Старику стало страшно, так страшно, как никогда в жизни. Его дыхание участилось, стало неглубоким и свистящим. Воздуха не хватало. Он схватил флакон аэрозоля, нажал стерженек — флакон был пуст. Он подкатил свое кресло к дверям, чтобы поискать новый флакон или выехать на улицу, где не было этого ужасного убийственного кошачьего запаха, но дверь была заперта снаружи. Он все понял.

— Аня, — просипел он слабеющим голосом, — Аня, стерва старая, убить меня хочешь?

Лицо его синело, воздух со свистом вырывался из измученных легких. В глазах темнело. В эти свои последние минуты он снова вспомнил то лето — жаркое, пьянящее. Пахнущее сиренью и молодостью… Он был красив и молод, женщины были от него без ума. И она, та девчонка, бросала на него такие взгляды… Сколько ей было лет? Неужели это важно? За близость с ней не жалко было отдать жизнь. И он ее отдал. Он расплачивался за то лето годами болезней, годами унизительной зависимости от старухи-жены… которая теперь… которая теперь решила его убить… Но то лето у него не отнять…

Когда Анна Ивановна вернулась с рынка, открыла двери и вошла в комнату своего мужа, он сидел в инвалидном кресле, уставившись в окно широко раскрытыми мертвыми глазами, и на его синих от удушья губах застыла гримаса.

На коленях мертвого старика, уютно свернувшись комочком, спал счастливый соседский кот, переваривая внезапно перепавшего ему минтая. Черномырка был очень удивлен и глубоко обижен, когда хозяйка, совсем недавно подманившая его рыбой, сейчас выгнала его веником. В целом, конечно, это укладывалось в его жизненную концепцию — день на день не приходится и даже час на час: то минтай, то веник. Главное, не упустить свой шанс, своего минтая.

Анна Ивановна ликвидировала следы Черномыркиного посещения, достала из буфета — уже второй раз за сегодняшний день — бутылку водки, налила полную стопку, выпила ее, не закусывая, и заплакала о своей загубленной жизни.

Вызванный ею чуть позже старичок доктор Сергей Викентьевич не стал даже подходить к покойному, взглянул на него с порога и сел в соседней комнате писать свидетельство о смерти.

Пришлось еще заходить к тете Варе за вещами, та усадила их обедать, на пятичасовой поезд они не успели, а уехали только в 18.50. В вагоне они почти не разговаривали, Надежда нервничала, что вернется поздно и муж будет ее ругать и воспитывать. Придется оправдываться, а поскольку рассказать все как есть она не может, то нужно будет врать и изворачиваться. Сан Саныч человек очень проницательный и видит ее насквозь, поэтому врать ему Надежда не хотела, но и правду сказать боялась. Во-первых, он не поверит, скажет, что Надежда все сочиняет, а во-вторых, если и поверит, то испугается за нее и страшно рассердится. Мучаясь этой неразрешимой проблемой, Надежда незаметно не то чтобы задремала, а впала в какое-то странное состояние. От внешних раздражителей она отключилась, но голова ее продолжала соображать.

Новицкая… Эля Новицкая и Натэлла Новицкая. Не настолько уж часто встречается эта фамилия, чтобы не заподозрить совпадения. Из шестерых двое убиты, двое — они с Верой — все друг про друга знают. Остались Эля и Натэлла. Эля умерла два года назад — отчего? От болезни, сказала ее дочь. Ясно, что не от старости, Эле было немногим более пятьдесяти, еще бы жить да жить. И вообще, кто она была, эта Эля? Где работала, чем занималась? Еще тогда, в роддоме, Надежда, да и остальные чувствовали, что есть в Эле какая-то тайна, что-то такое, чего никто про нее не знал.

Светлана, Элина дочка, сказала, что после смерти матери живет одна. А ведь у Эли был муж. Значит, или он умер раньше Эли, или они развелись. А если они развелись, то не может так быть, что Натэлла — его вторая жена?

— Вот это номер! — проговорила Надежда вслух.

— Что? — Вера тоже очнулась от своих мыслей.

— Ты что, Вера, такая бледная?

— Не знаю, сердце что-то щемит, как они там, может, Мак сидит некормленый и негуляный?

Вера не рассказала Надежде подробно, какой безобразный скандал произошел у них с мужем накануне ее отъезда, ей было стыдно. Она вела себя не лучшим образом, в первый раз в жизни вышла из себя. Конечно, после последних событий нервы у нее никуда не годятся, но все же не следовало так распускаться.

Вера внезапно вспомнила ужасный вид мужа, его несчастные больные глаза, и ей стало совсем неспокойно. Зашла ли Ирина вчера вечером их проведать, как обещала?

Надежда укуталась шарфом, подняла воротник и опять ушла в раздумья.

Если пойти завтра к Натэлле, то что она ей скажет? Ах, простите, кто-то захотел нас всех убить, вы остались последняя, так не вы ли, уважаемая, тут руку приложили? А ведь еще надо как-то договориться по телефону о встрече, заинтересовать Натэллу. Не станет она перед незнакомым человеком раскрывать свое прошлое. Но Надежда была твердо уверена, что начало всего было там, в прошлом. Что все-таки Софа хотела сказать, когда посылала Надежде открытку с адресом Эли? Что Эля — ключ ко всему? Но Эли нет в живых. Опять вернулись к тому, с чего начали.

Попробуем по-другому. Если допустить, что между Элей и Натэллой есть связь, что муж, Новицкий, был у них, так сказать, общий. Что его жены встречались раньше, он мог и не знать, да и Натэлла тоже. Сказать об этом Натэлле, она спросит, а какое вам дело?

Что же это, что Надежда все время упускает? И тогда, двадцать шесть лет назад, что там случилось, какое событие? Эля страдала, переживала за жизнь своего ребенка, для нее смерть дочери был бы концом всего. Наверняка муж хотел ребенка и ушел бы от нее, если бы дочь умерла. Хотя не факт, но Эле, возможно, так казалось. А тут хорошенькая здоровенькая девочка лежит себе и никому не нужна. Все хотят от нее избавиться, всем она мешает. Эта мысль давно уже стучала Надежде в голову, этим можно было бы все объяснить. Но ведь такого не может быть! Ведь дети — это не колода карт, которую можно перетасовать как вздумается, лишнюю спрятать в рукав и вытянуть, когда понадобится козырь! И врач Алексей Иванович был очень порядочный человек, не мог он пойти на такое!

«Мог, — сказала себе Надежда, подумав, — он очень жалел Элю и ту малышку, от которой собиралась отказываться Натэлла».

Такие вещи должны делаться официально, это верно, но все же, так можно было избежать многих сложностей. Эля его уговорила. Очевидно, когда ее дочка умерла, она пришла в такое отчаяние, что врач опасался за ее рассудок. Вот и пошел на преступление. Отделение у них было маленькое, никто и не узнал.

«Стоп, Надежда, опять тебя заносит!»

Ведь за детьми-то смотрит сестра, а не врач. Сестра-то обязательно бы заметила, когда ребенка подменили. И если доктор действовал из гуманных соображений, ни во что другое Надежда не поверит, то шуструю сестричку Клавочку можно было уговорить только иным способом. И каким же?

Надежда вздохнула. Как бы ей пригодился сейчас ее знакомый частный сыщик, как он сейчас называется — Анатолий Иванович? Он помог бы ей гипнозом. При мысли о гипнотизере Надежда ощутила какое-то непонятное чувство. Ей казалось, что чьи-то сильные руки мягко, но настойчиво подталкивают ее куда-то. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

И вот уже опять она идет по длинному больничному коридору, опять ей двадцать два года, и опять нужно в детское отделение. Туда посторонних не пускают, но Надежде обязательно нужно поговорить с детской сестрой. Врачи отказались ее выписать раньше времени, муж уезжал в командировку, и ему обещали показать дочку. Надежда тихонько открыла дверь. Дальше был узенький коридорчик, с одной стороны отгороженный стеклянной стеной. Там рядами стояли маленькие детские кроватки. Было очень тихо — малыши спали. В конце коридорчика находилась сестринская — маленькая комнатка, где сестры переодевались и пили чай. Надежда заглянула туда и, никого не увидев, прошла за шкаф, которым комнатка была перегорожена на две неравные половины. Сестричка Клава сидела за столом и внимательно себя рассматривала в зеркало. Услышав шаги, она мгновенно вынула шпильки из высоко заколотых волос. При повороте ее головы из зеркала Надежде в лицо блеснул солнечный зайчик. Клава рявкнула сердито, что посторонним тут не положено и чтобы Надежда подождала в коридоре. Потом Надежда отвлеклась разговорами о ребенке и все забыла. Но теперь…

Золото и драгоценности в роддоме носить не полагалось. Сестра в приемном покое сразу же предупреждала, чтобы отдали часы и кольца мужьям. Но Эле Новицкой стало плохо в трамвае, и ее привезли в роддом на «Скорой». Часов у нее не было, но обручальное кольцо и бриллиантовые серьги были при ней в палате. Старшая сестра отказалась взять их и запереть в сейф, ключ от которого мог взять кто угодно, он висел в ординаторской на гвоздике:

— Еще пропадет, а я потом отвечай!

Так Эля и ходила в серьгах. Бриллиантики были маленькие, но чистой воды и поразительно блестели. А потом серьги исчезли, Эля сказала, что отдала их мужу.

— А кольцо почему не отдала? — спросила неугомонная Люба.

— Не снимается, — коротко ответила Эля.

А на следующий день Надежда заметила в зеркале тот странный блик. Господи, ведь все лежало на поверхности! Будь она тогда хоть капельку сообразительнее и не так увлечена своим материнством, она бы сумела узнать правду. А с другой стороны, зачем ей было тогда знать, что Эля уговорила доктора подменить ребенка и подарила Клаве свои бриллиантовые серьги, чтобы та сохранила тайну? Клавдия, как всякая женщина на ее месте, не удержалась, чтобы не померить серьги сразу же, в этот момент Надежда ее и застала. Теперь все встало на свои места. Но как это поможет раскрыть тайну?

Натэлла каким-то образом узнала, что ее дочь жива и принялась мстить? Но почему им? Они-то тут при чем? Ну, допустим, Клава причастна, это понятно, она знала, что ребенок Эле не родной… Вот, вот, это самое! Убийца думает, что они все могли знать, что ребенок у Эли не родной! Или то, что у Натэллы в свое время был ребенок и что он не умер. Если бы Эля была жива, подозрения пали б на Элю, можно было бы посчитать, что это она устраняет свидетелей. Но Эля умерла два года назад. И к Натэлле идти не с чем. Кроме сомнительных умозаключений, у Надежды за душой ничего нет.

— Надя, очнись! Приехали уже! — это Вера трясла ее за плечо.

На вокзале они наскоро простились и поехали по домам, волнуясь, что их там ждет.

Вера нажала кнопку звонка у парадной. Дверь открылась, и охранник против обыкновения не кивнул ей молча, а сделал шаг навстречу. Но прежде чем он открыл рот, Вера уже услыхала из дежурки лай Мака. Распахнулась дверь, и Мак вылетел ей навстречу. Он положил лапы ей на пальто и заскулил, как щенок.

— Что случилось? Тише, Маклай, тише. Я уже здесь, все в порядке.

Однако выяснилось, что все далеко не в порядке. Охранник сообщил Вере, что вчера во второй половине дня после ее отъезда пес жутко выл. Не знали что делать, дверь на звонки никто не открывал. К вечеру пришла ее дочь и обнаружила отца лежащим в коридоре без сознания. Врачи установили обширный инфаркт, и сейчас он лежит во 2-й Городской больнице в реанимации. А собака боится одна в квартире оставаться, очень скулит, вот он и взял ее пока, и гулять вывел ненадолго. Вера заметалась было, хотела оставить Мака и ехать в больницу, но охранник сказал, что звонила Ирина и сказала, что к отцу все равно никого не пускают, и что если она, Вера, вернется, то чтобы ехала в больницу утром поговорить с врачом.

Наутро Вера спозаранку уже стояла у дверей реанимационной палаты 2-й Городской больницы. Врачей пока не было, и она быстро сумела договориться с сестрами, чтобы ее пустили ненадолго в реанимацию только взглянуть. Муж лежал на спине, закрыв глаза. Лицо его было бледно с каким-то желтоватым отливом. Нос заострился и казался удивительно длинным. Странно, раньше она никогда не замечала, что у него длинный нос. О чем она думает в такую минуту, одернула себя Вера, ведь он умирает. Она вспомнила, как тридцать лет назад она вот так же вошла в палату, где лежала бабушка. Бабушка была очень бодрым человеком, болела редко, никогда не жаловалась. Она слегла за месяц до смерти. Вера помнит, как она вошла тогда в палату и вдруг увидела, что бабушка сегодня умрет. Правду говорят, печать смерти. Бабушка лежала, глядя в потолок невидящими глазами, и действительно к ночи умерла.

— Витя! — шепотом позвала Вера. — Ты меня слышишь?

Он открыл глаза, но в них ничего не отразилось.

— Пожалуйста, выйдете, — вбежала сестричка, — мне от врача попадет!

Вера вышла и прислонилась к подоконнику в конце коридора, ноги ее не держали.

«Он умирает! — стучало у нее в мозгу. — Он умрет, и я ничего не смогу сделать, никогда не смогу ему объяснить, что тогда, в ту нашу последнюю встречу, я была не в себе, что я вовсе не желала ему смерти».

Что с ней случилось? Как она смогла его бросить в таком состоянии? Почему она не разглядела, что он смертельно болен? И ведь она видела, что ему плохо, видела, но в слепом гневе отогнала от себя эту мысль, и ее муж, с которым они прожили без малого тридцать лет, отец ее детей, валялся при смерти в коридоре на полу, пока не пришла дочь. А если бы она вообще не пришла? И это неважно, что он обидел ее, обидел навсегда, незаслуженно. Ведь она, Вера, и постороннего человека не оставила бы в таком состоянии, ведь мимо бездомной собаки бы не прошла! Ведь речь сейчас не о нем, он умирает, а что случилось с ней, с Верой, как же она могла…

Вера провела там, на подоконнике, несколько часов, самых ужасных в ее жизни. Наконец к ней подошел врач и сказал, что он, конечно, ничего определенного сказать не может, что один инфаркт ее муж пережил, а второй может последовать и через двадцать лет, и через пять, и, не дай бог, завтра. Поэтому берегите силы, сказал врач, они вам очень понадобятся, когда мы переведем его из реанимации в палату. Доктор посмотрел на нее повнимательнее и добавил:

— Я так понимаю, вы женщина обеспеченная и оплатите отдельную палату для вашего мужа.

— Разумеется, — Вера кивнула головой.

— Можно, конечно, нанять медсестру и сиделку, — продолжал доктор, — но я бы вам не советовал этого делать. Моя практика показывает, что такие больные поправляются гораздо быстрее, если за ними ухаживают близкие любящие люди. Хотя, если вы заняты, — он посмотрел на Веру довольно холодно, и она поняла, что он знает, почему муж ее пролежал четыре часа в пустой квартире без всякой помощи, пока не пришла дочь.

Взгляду доктора Вера не придала особенного значения, больше, чем она сама себя, ее никто не мог осудить.

— Не мучайте себя, — сказал доктор помягче, — сейчас езжайте домой, если, не дай бог, ухудшение, я сам вам позвоню. А завтра с утра можете ненадолго пройти в реанимационную палату, поговорить с ним. Идите домой! — Он уже подталкивал ее к выходу.

Надежда шла по улице с озабоченным лицом. Причина ее озабоченности была самая банальная — у нее не было обеда и надо было до прихода мужа с очередной халтуры сначала сообразить, что приготовить, а потом из имеющихся у нее скудных средств кое-что прикупить из продуктов. У нее на работе зарплату задерживали уже на четыре месяца. А у мужа — на два. Но люди в последнее время привыкли жить не на зарплату, которой уже не платят, а на приработки. Так вот, за халтуру мужу обещали заплатить на следующей неделе. А до тех пор надо было как-то продержаться, не влезая в свой собственный неприкосновенный запас, то есть, говоря по-простому, лишний раз не менять доллары, отложенные на черный день. Сан Саныч говорил, что если они будут тратить отложенные деньги на еду, то никогда ничего не накопят, и что черный день еще не настал. Умом Надежда понимала, что он прав, но когда в голове стояла неразрешимая проблема обеда, приготовленного из ничего, что это в самом деле, ведь она не чародей какой-нибудь со скатертью самобранкой. Легко сказать, экономь! А сам хочет есть три раза в день! Словом, настроение у Надежды было хуже некуда.

Неожиданно рядом с ней затормозила красивая темно-синяя машина. Дверцы распахнулись, из машины как чертики из табакерки выскочили двое ловких молодых людей и втащили Надежду на заднее сиденье. Все это произошло так быстро, что Надежда не успела ни завизжать, ни пнуть кого-нибудь из нападавших ногой. Единственное, что она успела, — это пассивно подумать: «Ну, вот и моя очередь пришла». Она была уверена, что ее тут же убьют, не дав попрощаться ни с мужем, ни с котом, однако паника была преждевременной: ее не убили, ограничившись тем, что заткнули рот чем-то белым, достаточно чистым на вид, но неприятным на вкус и увезли в неизвестном направлении. В дороге из головы у Надежды почему-то никак не шел злосчастный обед.

Машина остановилась около большого административного здания. Открылись ворота, они въехали во двор, Надежду буквально втащили в подъезд, провели к лифту. На какой этаж ее повезли, она не поняла — в лифте ее поставили лицом к стене. Дальше быстро протащили по коридору и втолкнули в большой светлый кабинет. За темным полированным столом сидел очень худой голубоглазый мужчина с зачесанными назад седеющими волосами.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна. Простите за такую форму приглашения.

Надежда возмущенно замычала. Мужчина за столом повелительно махнул рукой двум Надеждиным сопровождающим, и они освободили ее рот от кляпа.

— Интересно, — сказала Надежда отдышавшись и отплевавшись, — это фирма «Джонсон энд Джонсон» выпускает для таких, как вы, специальные гигиенические кляпы наряду с женскими прокладками? Чувствуется фирменный стиль!

— Надежда Николаевна, я еще раз прошу у вас прощения, с кляпом мои орлы перестарались. Я хотел с вами поговорить… Да, присаживайтесь, пожалуйста.

Надежде пододвинули кресло, она опустилась в него и не удержалась от очередной колкости:

— А я думала, что с вами женщины должны разговаривать стоя!

Собеседник, пропустив ее реплику мимо ушей, представился:

— Меня зовут Олег Николаевич. Кто я… думаю, вы примерно догадываетесь.

— Думаю — да. Вы — убийца.

Надежда сама не поняла, как у нее вырвалось все это. Просто она страшно разозлилась, и к тому же все это выглядело как в кино — кляп во рту, похищение, человек в кабинете, даже взгляд у него был по-киношному проницательный.

— Успокойтесь, Надежда Николаевна, давайте поговорим как разумные люди.

— Причем убийца непрофессиональный, неумелый.

Эти слова, по-видимому, особенно разозлили хозяина кабинета. Он резко побледнел, ударил кулаком по столу, потом одумался, отдышался и продолжал почти спокойно:

— Надежда Николаевна, прекратите эти беспочвенные оскорбления, и поговорим о том, что вам известно…

— Мне известно, что за последнее время вы или ваши «орлы», что одно и тоже, убили нескольких ни в чем не повинных женщин, причем одну из них — явно по ошибке, перепутав ее со мной… Ведь вы тогда меня хотели убить? А убили жалкую пьянчужку… поэтому я и говорю, что убийца вы непрофессиональный.

— Надежда Николаевна, я совершенно не представляю, о чем вы говорите. Я вовсе не собирался убивать вас ни лично, ни чужими руками, я хотел только поговорить о вашей знакомой, Софье Вениаминовне Сергеевой.

— Которую уж вы точно убили! — бросила ему в лицо Надежда и на этот раз по его реакции поняла, что попала в точку.

— Вы что-то путаете! — воскликнул Олег Николаевич, — Софья Вениаминовна долго работала под моим руководством, ее смерть — большая потеря для меня и для всего нашего коллектива…

— Если вы долго с ней работали, то вы знаете ее гораздо лучше меня. Я не видела ее долгие годы и вряд ли могу рассказать вам про нее такое, чего вы не знаете.

— Она звонила вам перед смертью и отправила вам письмо. Значит, вы не были для нее посторонним человеком. Что она написала?

— А откуда вы знаете, что она звонила и писала мне?

— Специфика нашей работы такова, что все служебные телефоны прослушиваются.

— Но она звонила мне из автомата! — ляпнула Надежда наугад и опять поняла, что попала в точку.

— Так все же, что она вам написала?

— Вы не хотите отвечать, откуда вам известно, что она мне звонила? Я это и так знаю: вы или ваши люди догнали ее в телефонной будке — она от вас убегала, поэтому говорила запыхавшимся голосом, ее догнали и убили, обставив ее смерть как сердечный приступ. И после этого вы хотите, чтобы я разговаривала с вами как с разумным человеком?

— Уверяю вас, вы ошибаетесь, — проговорил Олег Николаевич усталым голосом, — я непричастен к смерти Сергеевой. Но мне крайне необходимо ознакомиться с ее последним письмом.

Надежда лихорадочно соображала. Эля Новицкая уже умерла, ей Надежда не повредит, сообщив текст письма Олегу Николаевичу. Но вот ее дочь… может быть, вся эта путаница чем-то ей угрожает? Связан ли ее сегодняшний собеседник со всеми остальными убийствами, а если не связан лично, то что о них знает? Может быть, с ним можно обменяться информацией — текст Софиного письма в обмен на сведения об убийствах женщин? Но это имеет смысл лишь в том случае, если Глебов намеревается отпустить Надежду живой. Если он убил Софу, а в этом Надежда теперь уже не сомневалась, то кто помешает убить и ее, Надежду, учитывая, что она знает содержание Софиного письма, такого важного для Глебова и его организации, и что она догадывается об истинной причине смерти Софы. Эх, Софа, как же тебя угораздило устроиться работать в такую организацию! А она, Надежда, еще удивлялась, в каком это НИИ сейчас платят хорошие деньги. Какие бы ни были деньги, а связь с этой организацией никогда добром не кончалась.

Думать о наихудшем развитии событий Надежде не хотелось, и она решила, что в любом случае стоит поторговаться и попытаться хоть что-то выведать.

Глебов в раздумье глядел на сидящую перед ним женщину. Он ожидал, что к нему в кабинет приведут растерянную бестолковую домохозяйку, до смерти напуганную его «орлами» похищением на улице, кляпом и прочими дешевыми атрибутами шпионского фильма, готовую рассказать важному начальнику все, что она знает и еще больше, а перед ним был достойный противник — собранный и решительный. Она умудрилась не только острить в его кабинете, но и почти сумела вывести его, Глебова, из себя, тем самым лишив его главного оружия — ясного холодного рассудка; то есть эта женщина явно переиграла его на его поле. Но что такое она несет про убийства? Она явно не помешалась от страха, вполне отдает себе отчет в своих словах. Что за бред? Софья Сергеева — понятно, хотя то, что эта Лебедева так легко нарисовала картину ее смерти, Глебову не понравилось. Ну да это ерунда — никаких доказательств нет и быть не может, а саму Лебедеву потом… так будет проще и, по крайней мере, надежнее.

Глебов не мог позволить себе рисковать в преддверии операции «Перелет». Ему стоило такого труда и риска связаться с людьми в Штатах, заинтересованными в разработках его института, особенно в одной разработке, связанной с возможностью бесконтактного считывания стратегической информации. Он долго шел к этому решению. Он долго сомневался, но они его вынудили. Ведь все было так тщательно налажено, он потратил столько сил на работу, и прежнее начальство это понимало, ему и его сотрудникам платили хорошие деньги. Да дело даже не в деньгах, главное — это власть и сознание своего могущества. Ну и пусть все они теперь валятся к чертовой матери! Он просто не может допустить, чтобы его многолетняя работа пошла псу под хвост. В этом мире все всё продают, так отчего бы и ему не быть как все? Ему стоило такого труда столковаться с прижимистым генералом Грэмом и его еще более прижимистыми хозяевами. Ему стоило такого труда собрать достаточно надежную команду и не допустить при этом утечки информации, не дать ничего разнюхать своему здешнему руководству, которому, конечно, глубоко безразличны интересы государства, но очень даже не безразличны чужие деньги, которое лишний доллар в чужом кармане за версту чует… А те не то, что наши лопухи, те все собирают, как мышка в норку. Сейчас не нужно, потом пригодится, мало ли как жизнь повернется. Денег не то чтобы не жалеют, но разумно тратят, вперед смотрят, сразу сумели оценить всю перспективность глебовских разработок.

И в этой непростой ситуации Софья Сергеева, человек неудобный, неуступчивый, упрямый — за что он и отодвинул ее, несмотря на талант ученого и трудолюбие, отодвинул от самого главного, самого многообещающего проекта, — и в этой непростой ситуации Софья сумела проникнуть в его секретные файлы. Он не знал, что Софья успела разнюхать, но на всякий случай распорядился ее ликвидировать. Но она, зараза, успела позвонить своей знакомой, вот этой, что сидит сейчас перед ним, и отправить ей письмо, и это письмо его засранцы не смогли перехватить. И вот теперь перед Глебовым сидела непонятная ему женщина и ставила его в тупик своим независимым поведением и явным нежеланием делиться с ним информацией. Главный вопрос — что ей написала Сергеева? Что самой Сергеевой удалось узнать — не суть важно, ее устранили. Но вот что узнала эта, которая пока еще жива, и успела ли она с кем-то поделиться информацией, это крайне важно. От этого зависит ее жизнь, но для Глебова это второстепенно.

Но что за странные вещи говорит она про других женщин? Софья — да, но какие еще убийства? Может быть, он, Глебов, знает не все? Может быть, за кулисами событий действуют еще какие-то силы, о которых ему ничего не известно? Этого нельзя допустить. Информация — это власть, деньги, сила. Информация — это жизнь. Отсутствие информации — смерть. Если он, Глебов, плохо проинформирован — это значит, что он уже покойник.

Глебову стало неуютно. Он во что бы то ни стало должен выяснить, что известно этой Лебедевой.

— Надежда Николаевна, прошу вас в последний раз сказать мне, что было написано в письме, а еще лучше — передать мне само письмо.

— Это письмо я уничтожила.

— Ну что же, возможно, я вам верю, но зачем вы это сделали? Значит, в этом письме содержалась важная и опасная для вас информация?

— Нет, просто я поняла, что кто-то охотится за этим письмом, а самое главное — я узнала о смерти Софы Сергеевой. Именно поэтому, а не из-за содержания самого письма я решила, что уничтожить его будет безопаснее. Тогда я еще не знала, кто убил Софу. Теперь я знаю, что это вы, но это ничего не меняет.

Глебов еле сдержался. Стараясь не повышать голоса, он ответил, внимательно следя, чтобы не проскользнули оправдательные интонации:

— Мы действительно хотели получить это письмо, но это не значит, что мы причастны к смерти Сергеевой.

— Почему же? Мне кажется, как раз это и значит. Вы ликвидировали Софу, чтобы помешать ей распространить некую информацию, и теперь охотитесь за ее последним письмом с той же самой целью — чтобы помешать ее дальнейшему распространению. А это значит — уничтожить письмо и всех тех, кто успел его прочесть.

— А кто успел его прочесть, кроме вас?

— Не будьте так наивны, Олег Николаевич! Неужели вы надеетесь, что я так запросто назову вам имена людей, которых вы наверняка захотите убить в свойственном вам стиле?

— Надежда Николаевна! — на этот раз Глебов сорвался на крик. — Вам что, кажется, что вы попали в гнездо разбойников?

— Да, именно так мне и кажется, — успела вставить Надежда.

— Что вы себе позволяете! Мы — государственная служба! Я понимаю, сейчас в обществе нет прежнего уважения к нашей работе…

— И слава богу!

— Не перебивайте меня! Это результат растлевающей деятельности массовой информации…

— Если говорить правду — значит растлевать…

— Не перебивайте! Сегодня, может быть, только наша организация и заботится в какой-то мере о государственных интересах, и если вы хоть немного патриот, вы должны сообщить нам все, что вам известно по этому делу!

— Олег Николаевич, — устало вздохнула Надежда, — может быть, мне и хотелось бы вам поверить, но я этого сделать не могу. Я долго не общалась с Софой Сергеевой, но я знаю, что это умная, честная и порядочная женщина… то есть это, конечно, была умная, честная и порядочная… но вы ее убили, чтобы заставить замолчать. Из этого я могу сделать только один вывод: Софа узнала о чем-то преступном, и вы сейчас заботитесь вовсе не об интересах государства, а о собственных шкурных интересах, о собственном кармане. Поэтому я не собираюсь вам ничего рассказывать.

Лицо Глебова потемнело. Он взглянул на Надежду исподлобья и сказал тихим голосом, напоминающим змеиное шипение:

— Ах, вот даже как! Вы считаете, что у вас это получится? Не обольщайтесь, Надежда Николаевна! Я хотел разговаривать с вами как разумный человек с разумным человеком, как патриот с патриотом, но вы считаете меня негодяем и преступником. Что ж, мне придется соответствовать. Так уж не обессудьте, Надежда Николаевна, у преступников свои методы, свои подходы и у них найдутся средства заставить вас сделать все, что надо. И раз уж вы считаете меня способным на все, то мы будем в дальнейшем разговаривать по-другому. Сначала я заставлю вас говорить, а потом заставлю молчать.

На Надежду его слова подействовали совершенно неожиданным образом: она не испугалась, а невероятно разозлилась.

— Ну, разумеется, вы только на это и способны — убивать женщин! Софу вы убили из-за информации, а за что вы убили несчастную Любу? Да еще так грубо — проломили голову! И Зинаиду, упокой, господи, ее непутевую душу, вы ее, понятное дело, вместо меня убили, но я-то чем вам помешала? Ведь к тому времени я еще не читала Софиного письма и ничего не знала. А за что задушили бедную медсестру? Уж она-то к вашим делам и близко не подходила!

Глебов только набрал воздуха, чтобы ответить Надежде что-то гневное, как вдруг в кабинет вбежал молодой человек с армейской выправкой, наклонился к Глебову и прошептал ему что-то на ухо. Олег Николаевич вскочил со стула, но дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет маленькими шажками ворвался совершенно карикатурный человечек: маленький, пузатый, на коротеньких толстых ножках, с маленькими пухлыми ручками. Лицо его, при всей карикатурности, было выразительно, незабываемо и нагоняло необъяснимый страх: рот с узкими бледными губами, крючковатый нос, наподобие совиного клюва, и маленькие злые глаза, то полностью закрытые тяжелыми темными веками, то вдруг резко раскрывающиеся и уставляющиеся на собеседника, как бы фотографируя его. В памяти у Надежды при виде этого создания всплыли слова «Кровавый Карла».

— Не вставай, не вставай, Олег Николаич! — ласковым голоском пропел карлик Глебову. — Я ненадолго, не помешаю. Работаешь?

— Да, Николай Иванович, — ответил Глебов, неожиданно осипшим голосом, — вот, с источником работаю…

— Это хорошо, Николаич… Работать полезно, от работы аппетит улучшается. Ты вот только смотри, чтобы у тебя профзаболеваемость не нарушалась… А то что-то люди у тебя умирают ни с того ни с сего. Работал человек, работал — ни разу на сердце не жаловался, кардиограмма — как у космонавта, давление — как у святого херувима, и вдруг — бах — сердечный приступ со смертельным исходом! Так таки и сразу! А у источника твоего, — карлик перевел глаза на Надежду, «сфотографировал» ее и снова прикрыл глаза веками, так что, казалось, сейчас раздастся «Поднимите мне веки, не вижу!» — а у источника твоего сердце как, в порядке? Вы, дама, давно кардиограмму делали?

Надежда почувствовала, что сейчас именно такой момент, когда нужно на что-то решиться.

— А мы с Олегом Николаевичем уже вроде бы все обсудили, я как раз собиралась с ним попрощаться, да только дорогу к выходу забыла, а беспокоить его неудобно…

— Да? Ах, вот как? Действительно, неудобно. Он у нас человек очень занятой, особенно в последнее время. Только я, Олег Николаич, — карлик снова перевел взгляд на Глебова, — что-то я плохо понимаю, чем ты сейчас занят. А я этого не люблю. Я человек понятливый, и если чего не понимаю, значит, мне плохо объяснили. Ну, — он повернулся к Надежде и снова ее «сфотографировал», — пойдемте, дама, я вам выход покажу. Попрощайтесь с Глебовым.

Надежда сделала Глебову ручкой, чуть ли не присела в реверансе и выскочила вслед за страшным карликом в коридор. Карлик, несмотря на коротенькие ножки, двигался очень быстро, Надежда еле за ним поспевала. Проводив ее до проходной, карлик распорядился, чтобы ее пропустили, и напутствовал словами:

— Сердце берегите!

Надежда выскочила на улицу, как ошпаренная, не стала искать остановку городского транспорта, а решила по поводу таких жутких переживаний потратиться на такси. Уже подъезжая к дому, она со злостью вспомнила, что из-за этого подлеца Глебова так и не купила ничего на обед.

Однако муж пришел усталый и расстроенный, что-то там у него не получалось на работе, поэтому он поел без всякого аппетита грибного супа и гречневой каши — палочки-выручалочки всех хозяек еще с советских времен, когда до получки еще два дня, а деньги уже кончились; потом уткнулся в газету и молчал весь вечер, не мешая Надежде думать о своем.

Надежда не спала ночь, перебирая в памяти свой разговор с Глебовым, появление зловещего карлика, очевидно, высокого глебовского начальника, который, судя по всему, спас ей жизнь.

Однако успокаиваться рано, Глебов человек злопамятный, еще может устроить ей несчастный случай или какой-нибудь инсульт-инфаркт, как Софе. Она говорила с Глебовым в открытую, уж очень он ее разозлил, но ничего не добилась, ничего нового не узнала ни про Элю, ни про убийства. Судя по недоумению в глазах Глебова, он про убийства ее знакомых женщин вообще ничего не знал, теперь-то в спокойной обстановке Надежда это поняла. Стало быть, для него вся эта история вовсе не связана с роддомом.

Софа много лет работала у него в конторе, это факт. Софа знала что-то про Элю. Глебов тоже, несомненно, знал что-то про Элю. Софа — Эля… и больше никакой связи. Эля умерла, значит, надо идти к ее дочери Светлане, вызвать ее на откровенный разговор и попытаться что-либо выяснить. Эта спасительная мысль пришла Надежде в голову уже под утро.

Лана лежала в темноте без сна и вспоминала всю свою жизнь, вернее, не всю, а годы одиночества, последовавшие за маминой смертью.

В последний год Лана замечала, что мама очень плохо выглядит. Она побледнела, осунулась, часто вдруг замолкала во время разговора, как бы прислушиваясь к чему-то, происходящему внутри.

Молодость эгоистична, и Лана отбрасывала все тревожные мысли, омрачавшие ее горизонт, списывая все на мамин возраст: это все возрастное, в ее годы у всех так, хотя, если вдуматься, мама была еще достаточно молода, но как раз задумываться Лане не очень-то хотелось — у нее были дела поважнее.

Поэтому когда мама неожиданно слегла, для Ланы это было как гром среди ясного неба. В действительности она очень любила мать, была к ней глубоко привязана и прежняя ее слепота объяснялась легкомыслием молодости. Она смотрела на мамино землисто-серое лицо, на глубокие тени под глазами и корила себя за то, что была к ней невнимательна и мало заботилась. Мама изматывала себя работой, чтобы у Ланы было все самое лучшее, чтобы Лана получила хорошее образование, чтобы не чувствовала себя обделенной. Ведь она замечала, какой усталой приходит мама с работы, особенно в последнее время, но принимала это спокойно, если не сказать равнодушно, думая, что если бы работа матери была такая уж тяжелая, она бы ее поменяла.

Сейчас Лане было стыдно за те свои мысли, она поняла, что мама просто не могла уйти с тяжелой, но хорошо оплачиваемой работы… Еще она вспомнила, как застала маму, когда та принимала таблетки из синего флакона… Значит, она уже была больна, но скрывала свою болезнь от нее. Лана смотрела в мамины глаза и видела в них бесконечную усталость и отсутствие воли к жизни. Она почувствовала по маминому взгляду, что болезнь эта роковая, последняя. И еще в этом взгляде было беспокойство, как будто мама озабочена каким-то важным, неотложным делом.

— Ланочка, — проговорила мама слабым голосом, с трудом шевеля пересохшими губами, — я должна сказать тебе важные, очень важные вещи… Я долго скрывала это, но теперь… теперь должна все рассказать, иначе будет поздно.

— Не надо, мама, не говори ничего, береги силы. Я здесь, с тобой, все будет хорошо.

— Нет, я должна сказать тебе, должна предостеречь. Я работала в очень секретном учреждении.

— Да, я знала, я догадывалась.

— Но ты не знала, что я там делала. Ведь у меня нет образования… высшего образования, я имею в виду. Зато у меня есть способности, очень необычные способности, из-за которых меня и держали в этой организации. Я… я могу улавливать информацию на расстоянии.

Лана с ужасом посмотрела на мать. Болезнь подействовала на ее рассудок! Она бредит! Стараясь не выдать своих чувств, она поправила одеяло, погладила нежной рукой покрытый испариной лоб.

— Да-да, мамочка, а теперь отдохни.

— Я понимаю, в это трудно поверить, это кажется безумием, но это правда.

Глаза матери забегали по комнате, как будто она искала доказательства своей нормальности. Ее взгляд остановился на газете, лежавшей возле телевизора.

— Ланочка… Возьми газету.

Лана взяла газету, чтобы не расстраивать и не раздражать мать.

— Возьми ручку и подчеркни любое слово с той стороны, которую я не вижу.

Лана машинально подчеркнула слово на газетной полосе, думая этим успокоить теряющую рассудок женщину.

— Прочти это слово, про себя, конечно, прочти!

Лана прочла подчеркнутое слово, и мать тут же произнесла:

— Это слово — менталитет.

Лана изумленно взглянула на мать:

— Это просто совпадение!

— Нет, девочка, это не совпадение. Подчеркни еще какое-нибудь слово.

Лана подчеркнула еще одно слово, и мама тут же произнесла:

— Реконструкция!

— Как… Как ты это делаешь? Это какой-то фокус?

— Нет, Лана. Перед смертью до фокусов не опускаются. Я сказала тебе правду. С тобой мне легче, чем с другими, мы так близки, но и с другими людьми у меня получаются, раньше получались, удивительные вещи. За этот талант мне и платили в той организации. Кроме того, у них есть еще такое средство… оно усиливает сверхчувствительные способности. Усиливает у тех, у кого они есть, и на короткое время придает их даже тем, кто ими не обладает. Я вынесла какое-то количество этого препарата и иногда принимала его без их ведома в тех случаях, когда мне было трудно сосредоточиться, когда мне казалось, что дар оставил меня. Я боялась, я очень боялась лишиться своего дара. Ведь без него я — ничто, я никому не нужна. Но теперь я расплачиваюсь за это. Моя болезнь — скорее всего, результат злоупотребления этим препаратом, стимулятором сверхчувствительности. Кроме того, само постоянное напряжение мозговых центров, связанное с экстрасенсорными явлениями, тоже сыграло свою роль. Вот видишь, я еще рассуждаю вполне здраво, — мама улыбнулась совсем слабо, одними глазами. — Девочка моя, теперь самое главное! Мой дар не принес мне ничего, кроме несчастий, это очень страшно — быть не такой, как все. Для тебя я не желала бы такой судьбы, этой кабалы. Если ты попадешь к ним, они тебя не выпустят. Я боюсь, что когда меня не станет, они могут заинтересоваться тобой. Они думают, что такие способности могут передаваться по наследству. Но, к счастью, у тебя их не будет. Я… я скрывала от тебя, боялась тебя потерять… Ланочка, ты не моя дочь, не родная дочь.

— Что? — Лана снова подумала, что мать бредит.

— Вот… я с трудом смогла выговорить это слово. Не думай, что я сошла с ума. Я очень люблю тебя и всегда считала самым близким человеком, но это правда — ты не родная моя дочь. Я очень хотела ребенка, и твой… мой муж еще больше. Но все не получалось и не получалось… Двое детей умерли, они рождались нежизнеспособными, и последний ребенок тоже умер. Я поняла, что больше не смогу… и тогда я решилась на обман. В этой же палате лежала молодая девушка, несовершеннолетняя… она родила девочку, тебя, и собиралась отказаться. Оставить тебя. И тогда я бросилась в ноги доктору Алексею Ивановичу и упросила его… Его было очень трудно уговорить — это ведь категорически запрещено, но он понял меня, пожалел меня и тебя. С сестрой было легче. Вот так все и случилось.

Но потом судьба отплатила мне, жестоко отплатила за этот обман. Но почему, почему? Я только хотела ребенка, разве это преступление?

Редкие слезы потекли по бледным щекам матери. Лана смотрела на нее, потрясенная, и одновременно верила и не верила ее словам. История, которую рассказала ей мама, а Лана не могла даже в мыслях назвать ее иначе, — эта история была вполне правдоподобной, Лана верила, что такое встречается, но чтобы это случилось именно с ней… Это не укладывалось у нее в голове. Ее мама — это ее мама, она не может представить на ее месте другую женщину. А мама тем временем продолжала говорить, временами прерываясь, чтобы отдышаться и отдохнуть:

— Ланочка, я надеюсь что ты простишь меня, за все простишь.

— За что, мама?

— Хотя бы за то, что я никогда не рассказывала тебе про это, что я скрыла это от тебя и от отца. От моего мужа.

— Ты не могла открыться, я понимаю, тебе было трудно!

— Спасибо, доченька! Но я начала этот разговор, чтобы предостеречь тебя. Когда меня не станет…

— Мама, оставь это! Ты выздоровеешь!

— Нет, я знаю, я чувствую, что мне не выбраться. Я же чувствую очень многое, недоступное остальным людям… Так вот, когда меня не станет, к тебе может прийти один человек, его зовут Олег Николаевич Глебов. Это очень опасный человек, жесткий и беспринципный. Я работала под его руководством много лет, он ценил меня, много для меня сделал… но ведь от меня не скроешь тайные помыслы. Я знаю, как он расправлялся с теми, кто ему неугоден… я знаю, что он расправился бы и со мной, если бы я стала для него опасна… или хотя бы бесполезна. Ланочка, расскажи ему историю своего происхождения — и он утратит к тебе интерес и не причинит никакого вреда. Он поймет, что ты не нужна ему, поскольку у тебя не может быть моих способностей.

— А ты сама не рассказывала ему эту историю?

— Нет, конечно. Такой человек, как Глебов, использовал бы это против меня, он сделал бы из моей откровенности оружие, шантажировал бы меня, угрожая рассказать все сначала мужу, потом — тебе… а я не хотела, боялась этого. Только теперь, перед смертью, я ничего не боюсь. Я устала бояться.

— Мама, не надо говорить о смерти.

— Хорошо, хорошо… Но только обещай мне, что ты все расскажешь Глебову и не станешь с ним работать, что бы он тебе ни предлагал. Он умеет убеждать, он просто змей-искуситель, но ты видишь меня, ты видишь, к чему это все может привести, обещай, что не поддашься на его уговоры.

— Хорошо, мама. Я тебе обещаю.

После этого разговора мама стала сдавать все быстрее и быстрее. Она угасала как свеча, и все врачи, пытавшиеся лечить ее, только пожимали плечами — в их практике такое не встречалось. Однажды утром Лана увидела, что свет в маминых глазах меркнет, дыхание становится неровным. Она вызвала в очередной раз «Скорую». Врач измерил давление и ахнул — оно было ниже всех допустимых пределов и продолжало падать. Маму повезли в больницу, в реанимацию. Лана в машине держала ее за руку. Ей казалось, что так она сможет удержать маму, не дать ей уйти. Мама пришла в сознание и слабыми пальцами сжала Ланину руку. На губах ее появилась еле заметная тень улыбки, и она чуть слышно прошептала:

— Доченька моя! У тебя все будет хорошо, я знаю. Только помни все, что я тебе рассказала, и берегись.

Ночью в больнице мама умерла.

После маминой смерти прошло два года. Лана старалась устроить свою жизнь, приучалась жить одна, без мамы. То есть одиночества-то она не хотела, но как-то так получалось, что мужчины в ее жизни занимали очень мало места. Лана была некрасива, она это знала. Но дело было даже не в этом, не только красавицы ведь выходят замуж и живут счастливо. Не было в ней чего-то, какого-то огня, который привлекает мужчин. Она была девушкой трезвомыслящей и очень целеустремленной, поэтому решила не тратить времени даром и заняться собственной карьерой, пока ее подруги, которых, кстати, было у нее очень мало, а близких не было ни одной, влюбляются, выходят замуж, потом разводятся, потом опять кого-то себе ищут, и эта карусель продолжается без конца. Образование у Ланы было подходящее, экономическое, это позволяло найти хорошо оплачиваемую работу. Все получилось не сразу, некоторые владельцы фирм почему-то хотели иметь у себя в офисе хорошеньких длинноногих куколок. Однако после долгих поисков Лана нашла фирму, где нужен был специалист, шеф сказал, что безмозглых красоток и так уже хватает. Работать Лана умела, быстро приобрела необходимый опыт, шеф был ею доволен и выражал это в денежном эквиваленте.

Жизнь постепенно налаживалась, с отцом Лана почти не виделась — оба они не проявляли особенного желания. Лана не забыла, конечно, тот последний разговор, мамины признания, но у нее осталось ощущение какой-то их нереальности. Мама была тяжело больна, при смерти… Конечно, она говорила очень убедительно, очень правдоподобно, но говорят же, что бред бывает логичным. Поэтому Лана была поражена, когда возле нее на улице остановилась темно-синяя «Тойота», дверца распахнулась, на тротуар выбрался немолодой худощавый мужчина с пронзительными глазами и сказал ей:

— Здравствуйте, Светлана. Меня зовут Олег Николаевич Глебов. Я много лет работал с вашей покойной матерью.

Лана остановилась как громом пораженная. Глебов посмотрел на нее удивленно и спросил:

— Что с вами? Неужели ваша мама говорила обо мне что-нибудь плохое?

— Нет-нет, что вы, — Лана растерялась и не знала, как вести себя с этим человеком, который, безусловно, был причастен к маминой смерти.

— Давайте сядем в машину, что мы стоим посреди улицы, — пошутил Глебов.

Лана не смогла отказаться — она чувствовала себя как кролик перед удавом. Они сели в машину, «Тойота» медленно поехала вдоль тротуара.

— Светлана, — начал Глебов, — я не обращался к вам какое-то время, чтобы не беспокоить вас в горе. Но теперь, когда самый трудный период для вас прошел, я хотел бы сделать вам предложение. Конечно, я знаю, что вы — довольно толковый специалист в своей области, у вас хорошая денежная работа, вас ценят, — я многое о вас знаю, но… я представляю организацию, все еще обладающую огромными возможностями, и я заинтересован в вас.

Лана сделала попытку заговорить, но Глебов остановил ее жестом:

— Знаю, вы хотите спросить, почему именно в вас. Дело в том, что ваша покойная мать обладала очень редким, очень необычным даром. Пока я не хотел бы говорить, каким именно и для чего мы — гм! — использовали этот дар, это огромная тайна, и я знаю, что ваша мама сохранила эту тайну, она крайне серьезно относилась к своей работе и ко всему, с ней связанному. Так вот, у нас есть очень обоснованное предположение, что этот дар унаследовали вы, Светлана. Ученые считают, что дар может передаваться по женской линии — от матери к дочери. Поэтому я хотел бы попросить вас пройти в моей организации предварительное тестирование на предмет выявления у вас этих способностей.

Лана сидела ни жива ни мертва. Происходило именно то, о чем предупреждала ее мама в том последнем разговоре! Она именно так характеризовала этого человека, Глебова; говорила, что он попробует уговорить ее работать с ним вместо умершей матери… Значит, все, что тогда говорила мама, правда, значит, правда и то, что Лана — не родная ее дочь… Может, сказать Глебову об этом прямо сейчас? Тогда он от нее отстанет, утратит к ней всякий интерес. Лана открыла было рот, но что-то остановило ее, какая-то сила. Она промолчала, а Глебов, внимательно наблюдавший за ее лицом, по-своему трактовал отразившиеся на нем колебания и сказал Лане:

— Я вижу, вы колеблетесь, не можете решиться. Что ж, я не буду торопить вас, я понимаю, не так просто принять решение. Подумайте, успокойтесь. Если надумаете, позвоните мне по этому телефону. — Глебов протянул ей картонный квадратик с напечатанными на нем цифрами, — просто наберите этот номер, подождите десять-пятнадцать секунд и повесьте трубку, не дожидаясь ответа. Мне сообщат о вашем звонке, и я вам сразу же перезвоню.

Лана согласно кивнула и вложила картонку в свою записную книжку, потом попрощалась и вылезла из машины Глебова. От разговора с ним у нее остался неприятный осадок, но она радовалась уже тому, что он не стал настаивать на сотрудничестве. Зачем он ей нужен? У нее хорошо оплачиваемая работа, да она и не подойдет ему. Но тем не менее Лана не выбросила картонный квадратик с телефоном, повинуясь внутреннему порыву.

Надежда позвонила Вере, едва только Сан Саныч ушел на работу, выслушала ее грустный рассказ про мужа и заколебалась:

— Вера, я прямо не знаю, неудобно к тебе обращаться, у тебя такие неприятности… Но понимаешь, надо позвонить Светлане Новицкой от моего имени, а мой голос она уже знает, я ведь звонила ей тогда. Представилась несуществующей Элиной приятельницей.

— Конечно, я все сделаю! — живо отозвалась Вера. — Виктор в реанимации, туда редко пускают, мысли страшные в голову лезут, Мак воет — хоть вешайся!

— Значит, будем звонить из моего дома, для достоверности, ты когда сможешь подъехать?

— Скоро, я на Витиной машине теперь для мобильности.

Вера приехала, они тщательно отрепетировали разговор, и Надежда набрала номер.

— Вот не повезет, если ее дома нет!

Но трубку на том конце сняли довольно быстро.

— Алло! — откашлялась Вера. — Я говорю со Светланой Новицкой?

— Да, я вас слушаю.

— Видите ли, в чем дело, моя фамилия Лебедева, Надежда Николаевна Лебедева. Мы с вашей матерью были знакомы очень давно, еще с роддома, — Вера помедлила, давая Светлане время переварить информацию, потом продолжала: — Я знаю, что матери вашей уже нет в живых, но мне необходимо увидеться с вами и поговорить.

— Зачем? — последовал лаконичный вопрос.

— Дело в том, что есть люди, которые в последнее время интересуются вашей мамой, ее жизнью и работой. Я бы хотела поговорить с вами конфиденциально, это очень важно.

— Что вы можете знать о моей матери, если не виделись с ней двадцать шесть лет?

— Это так, но в последнее время произошло множество событий, связанных с вашей мамой, мне необходимо кое-что выяснить. Можно мне к вам сейчас приехать?

— Нет-нет, сейчас я не могу.

— Тогда давайте встретимся на нейтральной территории когда вам будет удобно.

— Хорошо, сегодня вечером, в семь часов в метро на станции «Технологический институт», внизу на переходе.

— Но как я вас узнаю?

— На мне будет бежевое кашемировое пальто.

— Буду ждать! — В трубке раздались гудки.

Вера с Надеждой посмотрели друг на друга.

— Ну, и как тебе, Вера, наш разговор?

— Да как тебе сказать… Конечно, понятно ее недоверие и нежелание встречаться дома… Ведь она впервые о тебе слышит.

— Вот-вот, что-то тут не то. Во-первых, почему она не спросила, как я выгляжу, чтобы найти меня в метро?

— Да, а про себя сказала, что будет одета в бежевое кашемировое пальто, тоже мне, примета. Да оно сейчас на каждой второй!

— Это может означать две вещи — либо она и не собирается со мной на встречу, либо она меня уже где-то видела и знает, как я выгляжу.

— Сомнительно что-то.

— Вот, а еще что меня настораживает, так это ее вопрос: откуда я могу знать что-либо о ее матери, если мы не виделись двадцать шесть лет? А ты ведь, Вера, не сказала ей, что мы не виделись с Элей с тех самых пор, как рожали, ты сказала…

— «Мы с вашей матерью были знакомы очень давно, еще с роддома!» Точно, я не говорила, что мы, то есть вы с тех пор не виделись, она сама это знала!

— Ох, не просто все, не нравится мне это! Вот что, едем сейчас туда, покараулим в машине у парадной.

— Что, так и будем три часа сидеть? Зачем это тебе?

— Затем, что сейчас она точно дома, через два часа уйдет на встречу со мной или еще куда-нибудь, я хочу на нее взглянуть.

— А как ты ее узнаешь?

— Ну поедем, Вера, — взмолилась Надежда, — чувствую я, что разгадка близка, а объяснить не могу, как студент на экзамене.

— Ну вот, — Вера припарковала машину чуть в стороне от нужной парадной, — прямо как в американском детективе, что будем дальше делать?

Надежда прикидывала:

— Ей отсюда до места нашей встречи добираться минут пятьдесят своим ходом, без машины, в общем, считаем, час. Сейчас около пяти, у тебя время есть?

— Немного.

— Посидим пока, потом меня выгонишь. Окна ее квартиры выходят на другую сторону, так что я сейчас выйду и позвоню ей из вон того автомата, чтобы убедиться, что она еще дома, и мы не зря тут торчим.

— Не мучайся, — Вера протянула ей мобильный телефон.

Едва только на том конце сняли трубку, Надежда дала отбой. Не хватало еще молчать и дышать в трубку, как влюбленная пятиклассница!

— Все в порядке, она дома.

— А почему ты думаешь, что это она? Может, у нее там хахаль живет или подруга?

— Объяснить не могу, но чувствую, что нет у нее ни хахаля, ни близкой подруги. Голос у нее какой-то… одинокий, что ли.

— Кстати, ты заметила, — живо отозвалась Вера, — что ее голос совершенно не похож на Элин?

— А ты помнишь Элин голос?

— Помню, я вообще голоса очень хорошо запоминаю, у кого-то память на лица, а у меня на голоса. Элин был такой чуть хрипловатый, негромкий, а иногда в нем прорывались высокие нотки.

— Да, пожалуй. Но ведь это ни о чем не говорит, — задумчиво проговорила Надежда, разглядывая прохожих.

Был шестой час, движение у подъезда было довольно оживленным. Но больше люди входили, а не выходили — конец дня все-таки. Вот с хихиканьем выскочили три девчонки лет по тринадцать, вот вышла немолодая женщина и вернулась через двадцать минут, волоча за руку упирающегося автоматчика в каске лет пяти — бабушка привела внука из садика. Мужчина вышел погулять с собакой — беспородной лохматой псиной. Подъехала шикарная машина, и из нее вышла не менее шикарная девица в бежевом кашемировом пальто. Надежда с Верой вытянули было шеи, но, во-первых, девица не вышла из парадной, а вошла, во-вторых, с ней был коротко стриженный парень баскетбольного роста, оба имели весьма довольный и беззаботный вид, были нагружены пакетами с едой и предвкушали приятный вечер с вкусным ужином, пустым фильмом и последующим легким сексом. Все эти непритязательные желания отражались на их лицах, не омраченных заботами.

— Вера, пальто вводит нас в заблуждение. Ты же сама сказала, что оно на каждой второй.

Надежда вышла из машины, обошла дом, вычислила нужные окна, свет горел в кухне и в комнате.

— Она еще дома.

Вера взглянула на часы:

— Ох, Надя, мне пора. Заеду в больницу, узнаю, что там. Может быть, завтра Виктора в палату переведут, тогда уж я там все время буду.

— Простила его, да? Ну, мы, бабы, не злопамятные, вечно их прощаем.

— Да не то чтобы простила, — Вера задумалась, — просто, если я не буду за ним ухаживать, он умрет. Это все равно, как если бы я сама его убила. Не могу я так.

— Я понимаю, — вздохнула Надежда.

Дверь подъезда открылась, из нее вышла потрепанная женщина в пальто, накинутом поверх халата, и направилась вдоль дома к соседней парадной, чуть пошатываясь на ходу. Почти следом за ней выскользнул неказистый подросток в темной куртке и вязаной шапочке, надвинутой на глаза. Он сунул руки в карманы и быстрым шагом пошел в сторону метро. Надежда рассеянно переводила глаза с пьяненькой тетки на подростка. Что-то не устраивало ее в подростке, что-то было не так. Она еще раз скосила глаза на тетку, та остановилась передохнуть, держась за стенку.

«Совсем как наша Зинаида!» — подумала Надежда.

Стоп! Надежда вспомнила вечер убийства Зинаиды и того случайного подростка, которого они с соседкой Марией Петровной видели тогда со спины, выходящим из подъезда. Та же куртка, шапочка, а самое главное — походка! Походка взрослого озабоченного человека, очень целеустремленного.

— Вера, едем за тем мальчишкой! — Но Надежда вовсе не была уверена, что это мальчишка.

Парень уже входил в метро, Надежда выскочила из машины и побежала за ним. Она влетела в холл станции и, пока искала проездной, успела заметить, что подросток достал карточку и пошел через турникет. Надежда нашла проездной и тоже устремилась через турникет.

Надежда бегом спускалась по эскалатору, вдалеке мелькала вязаная шапочка. Вот она уже близко, Надежда сделала вид, что оступилась, выронила сумку и схватилась рукой за подростка.

— Простите, ради бога!

Подросток отшатнулся, посмотрел на нее с ненавистью, вырвал руку и бросился вниз. Надежда подобрала сумку, доехала вниз и сразу же перешла на эскалатор, поднимающийся вверх.

Лицо, которое она увидела вблизи, никак не могло быть лицом подростка. Это было лицо взрослой женщины. Если одеть ее нормально, то получится худенькая молодая женщина невысокого роста. Что касается красоты… Чуть раскосые глаза, землистый цвет лица… Жаль, что не удалось снять с нее шапку!

Лана вернулась домой поздно. Она замерзла, проголодалась и ужасно устала. Наскоро выпив чаю с какой-то сухой коркой — в последнее время она перестала готовить, предпочитала съесть что-то прямо так, не утруждая себя, — Лана улеглась в постель, пытаясь согреться. Привычно-холодная пустая постель! Лана горько улыбнулась в темноте. Это как раз сейчас ее волнует меньше всего. А раньше… Если бы не это, ничего бы не случилось, все было бы нормально.

В тот день у Ланы было дурное предчувствие. Предчувствиям она не верила, как не верила вообще никому и ничему, этому научили ее несколько лет работы в коммерческих структурах. Поэтому она свое предчувствие отбросила и поехала в банк. В банк ей было нужно заехать, чтобы протолкнуть в один день платежное поручение на большую сумму в Воркуту. Бухгалтер их фирмы, Лена, была девушка аккуратная и толковая, но Ланиной хватки и бульдожьих челюстей у нее не было, и платежка пошла бы общим порядком, то есть провалялась бы в банке лишний день, а шефу необходимо было, чтобы деньги в банк ушли уже сегодня.

Лана вооружилась флаконом французских духов, коробкой бельгийского шоколада, бутылкой шотландского виски и сделала дело в лучшем виде — деньги ушли в Воркуту.

«Вот и верь после этого предчувствиям!» — подумала Лана, выходя из банка.

В офисе секретарша Инна оторвалась от выщипывания левой брови и сказала ей, растягивая слова:

— Светла-ана Серге-евна, вас посетитель с утра ждет!

— Где? — коротко осведомилась Лана, не увидев никого в приемной.

— Покурить вышел, я ему здесь не позволила.

— Придет — пропустите, — бросила Лана, заходя в свой кабинет, и тут же забыла о посетителе, погрузившись в кучу бумаг, ожидавших своего часа.

Поэтому, когда минут через десять к ней в кабинет без стука вошел мужчина, она не сразу вспомнила, что сама разрешила его впустить. Она подняла на него глаза и тут же опустила их — слишком пристальным и откровенным был его взгляд. Но доли секунды оказалось достаточно, чтобы рассмотреть и оценить этого мужчину. Он был красив. Этим, в общем, все исчерпывалось, хотя она могла бы привести довольно много подробностей. Он был не так уж молод — должно быть, около сорока, смуглое чисто выбритое лицо, черные гладко зачесанные волосы, чуть седеющие на висках, не очень высокий, коренастый, крепкий, но самое главное — глаза — темные, чуть маслянистые, уверенные… казалось, эти глаза видели Лану насквозь и знали о таких ее мыслях и желаниях, о которых сама Лана не подозревала.

«Черт, — выругалась про себя Лана, — не зря у меня сегодня было скверное предчувствие».

Вслух же она сказала:

— Садитесь. По какому вы делу?

— Светлана Сергеевна, я принес вам коммерческое предложение от фирмы «Баскон». Меня зовут Рудольф Наргизов, я генеральный директор этой фирмы.

В душе у Ланы происходили одновременно два противоборствующих процесса. С одной стороны, развившаяся с годами аналитическая часть ее «я», за которую Лану и ценил ее работодатель, автоматически оценивала посетителя, как потенциального делового партнера, и выставляла ему «двойку» за «двойкой».

Во-первых, руководитель солидной фирмы никогда сам не приедет с коммерческим предложением, обязательно пришлет кого-нибудь из подручных — либо зама, либо коммерческого директора, каким была сама Лана в своей фирме, и предварительно договорится о встрече по телефону. Раз он приехал сам, значит, у него нет заместителей, что для солидной фирмы просто немыслимо.

Во-вторых, если у тебя нет заместителя, на черта тебе громкий титул «генеральный»? Ясно: чтобы пускать пыль в глаза. Серьезные бизнесмены держатся скромно, избегают лишней суеты.

В-третьих, подходя к офису, Лана, кроме машин своей фирмы, заметила на стоянке только битый «жигуленок»-«девятку» — значит, именно на нем приехал посетитель, а у приличного дельца должна быть солидная иномарка, предпочтительно немецкая, — «Мерседес», «Ауди» или «БМВ», и желательно — с шофером.

Наконец, внешний вид посетителя — костюм довольно приличный, хорошо отутюжен, рубашка свежая, галстук более-менее в тон… а вот обувь, на которую Лана в первую очередь обращала внимание, подгуляла: коричневые ботинки к темно-синему костюму само по себе плохо, а если приглядеться, то видно, что ботинки не новые, хоть и начищены тщательно — к визиту готовился. Так же и аксессуары — портфель не модный и недорогой, органайзер вынул — обложка из кожзама, коммерческое предложение ей подал в дешевой пластиковой папочке, ручка в кармане — корейское барахло вместо «Паркера»… В общем, на солидного делового партнера Рудольф Наргизов явно не тянул.

С другой стороны, какая-то другая часть ее «я», с которой Лана раньше, похоже, не была знакома, в первую же секунду поставила коренастому смуглому мужчине с темными маслянистыми глазами безусловную и безоговорочную «пятерку» и теперь любовалась им, млела, ловила звуки его мягкого, густого бархатистого голоса.

«Боже мой! — поразилась Лана. — Что со мной происходит! Лана, Лана, ты на работе! Гони в шею этого надутого янычара, это же очевидный фантик!»

«Фантиками» Ланин шеф, хозяин фирмы «Фаворит» Николай Андреевич Беспрозванный называл пустых, нестоящих людей — то есть людей, за которыми не было ни реальной силы, ни реальных денег.

И вот теперь перед Ланой сидел совершенно явный фантик, она его моментально вычислила, — но вместо того чтобы тут же вежливо выставить вместе с его дурацким коммерческим предложением, она, неожиданно для самой себя, сказала ему тихим неуверенным голосом:

— Я ознакомлюсь с вашим предложением, зайдите завтра во второй половине дня, — и убрала пластиковую папку в верхний ящик стола.

Рудольф и здесь выступил на «двойку» — не вручил Лане свою визитку, даже не оставил номер телефона и факса, наведя ее на мысль, что у него либо их нет, либо за неуплату отключили.

Наргизов ушел, но у Ланы осталось на весь день двойственное ощущение: с одной стороны, незнакомая ей сладкая, томительная слабость, с другой — стыд за эту слабость, недопустимую в работе, стыд за непрофессиональное поведение.

Чтобы как-то оправдаться в собственных глазах, Лана решила ознакомиться с коммерческим предложением «Баскона».

У фирмы «Баскон» был на руках контракт с солидным бельгийским концерном, который поставлял российскому партнеру огромную партию говядины на условиях оплаты при поступлении груза в Санкт-Петербургский порт. С другой стороны, у «Баскона» был договор с крупным покупателем — известной оптовой продовольственной фирмой, которая обязалась оплатить бельгийскую говядину после доставки ее на свои склады. Таким образом, «Баскону» нужно было получить груз в порту, растаможить его и доставить на склад покупателя. Разница в цене покупки и продажи была достаточно солидной, и операция выглядела в глазах дилетанта очень просто и привлекательно, но Лана дилетантом не была и знала: все, что касается порта и таможни, очень рискованно. Порт может неожиданно прекратить разгрузку, ссылаясь на форс-мажорные, то есть непреодолимые обстоятельства, таможня может задержать документы на неопределенный срок или резко увеличить ставку пошлины, ссылаясь на какой-нибудь скользкий пункт декларации. Поэтому покупатель — оптовик и готов был платить значительно дороже, но только после получения товара на свой склад, то есть исключив из сделки всякий риск и переложив его на «Баскон».

Самым же неприятным во всем пакете документов было то, что бельгийцы, как и любые другие трезвомыслящие бизнесмены, соглашались отправить груз только при условии гарантированной оплаты при его поступлении покупателю, а «Баскон» необходимыми банковскими гарантиями не обладал. Именно поэтому Наргизов и обратился к «Фавориту», предлагая значительный процент прибыли за предоставление бельгийцам гарантий оплаты их товара.

«Фаворит» был крупной и богатой фирмой, его капиталов, а в особенности принадлежащей ему недвижимости, безусловно, вполне хватило бы для обеспечения гарантий поставки, но ни шеф, ни сама Лана никогда не влезали в такие рискованные сделки, даже если инициатива исходила от их традиционных партнеров, которых они хорошо знали, с которыми работали не первый год, а этот «Баскон» появился, что называется, с улицы и просит гарантий… Нет, об этом и речи быть не может!

Лана закрыла папку и убрала в стол. Тем не менее до конца дня ее так и не оставляла сладковатая томительная слабость.

Выходя вечером из офиса, Лана увидела на стоянке ту самую битую «девятку». Сердце ее учащенно забилось, но Лана отвернулась и хотела пройти мимо. Ее машина была в ремонте, да она и предпочитала ездить на работу на метро — выходило и быстрее, и можно было расслабиться, если повезет — сесть и подремать, полуприкрыв глаза. Но сегодня расслабиться ей явно не светило.

Когда она поравнялась с «Жигулями» Наргизова, тот предупредительно распахнул дверцу и пригласил ее:

— Садитесь, Светлана Сергеевна, я вас подвезу. Не «Мерседес», конечно, — он усмехнулся, заметив каким пренебрежительным взглядом окинула Лана его машину, — но бегает мой конек неплохо.

— Спасибо, я лучше на метро, — отказалась Лана, собирая в кулак остатки воли и сохраняя строгий независимый вид.

— Садитесь, садитесь, — настаивал Наргизов, и в голосе его появились неожиданно повелительные нотки, — видите, уже люди оборачиваются, вы же не любите быть в центре внимания!

Она действительно не любила находиться в центре внимания. Но он-то откуда это знает? И вообще, что он себе позволяет? Одна ее половина хотела без колебаний уйти прочь, но вторая все той же противной слабостью отозвалась на повелительные интонации его голоса, колени ее задрожали, и она, неожиданно для самой себя, села в его машину.

— Светлана Сергеевна, поедем, поужинаем. Вас никто дома не ждет, меня тоже…

«Господи, что со мной происходит? — думала Лана. — Он втянет меня в ужасные неприятности! И откуда он все обо мне знает? Откуда он знает, что меня никто не ждет? Он собирал обо мне информацию! Он хочет использовать меня! Мерзавец! Жиголо! Аферист! Сейчас же надо выйти из машины».

Так она думала, но вслух сказала:

— Да, хорошо, поужинаем.

Ее сознание словно заволокло цветным, серовато-розовым туманом. В этом тумане проступали иногда какие-то лица, кажется, танцующие в ресторане пары, вульгарная ресторанная певица, официант с наглой ухмыляющейся физиономией, но все это было в тумане, в тумане, и только одно было постоянно — упорные гипнотические глаза Рудольфа.

«Где это я? Что со мной происходит? Что я делаю? Это ужасно. Он сломает мою жизнь! Да, сломает! И это уже давно надо сделать».

Серовато-розовый туман сгущался, пульсировал. У Ланы не было уже своей воли, ее несло, влекло куда-то течением этого цветного тумана. Рудольф что-то шептал ей, то ли нежное, то ли властное. Вокруг уже никого не было, должно быть, они были уже у него дома. Он шептал ей что-то, она не понимала его слов, да они не были нужны. Важно было то, что она была в его власти, она была его собственностью, его вещью, это было отвратительно и сладко. Его пальцы пересчитывали «молнии», пуговицы, застежки, его губы скользили по ее телу, изучая его, как незнакомый город изучают солдаты армии-победителя. Лана тоже шептала что-то, полное то ли нежности, то ли ненависти, ее шепот становился все громче, горячее, он разрастался, наполнялся жизнью, перерастал ее существо и вырос в победный, мучительный крик, в котором страдания было больше, чем радости.

Лана лежала на спине среди скомканных, сбитых, потных простыней и тихо плакала.

— Все кончено, — шептала она сквозь слезы, — все кончено.

Что она имела в виду, она и сама не знала, но знала, что это правда — все кончено. Рядом с ней лежал голый коренастый немолодой мужчина и тихо бормотал во сне что-то непонятное на своем родном языке. Все кончено.

Лана встала, собрала разбросанную по всей комнате одежду, порадовавшись при этом, что, несмотря на свою убогую, бесцветную личную жизнь, никогда не жалела денег на дорогое красивое белье; она оделась, вышла на улицу, не разбудив Рудольфа, поймала машину, доехала до дома, очень долго стояла под горячим душем, бесконечно повторяя: «Все кончено».

На следующий день он снова поджидал ее после работы, и снова ее охватила та же сладкая слабость и окутал серовато-розовый туман, все было так же, как накануне, точно так же, только не было больше слез и глупых причитаний — Лана поняла, что судьба ее определена раз и навсегда и не в ее власти что-либо изменить. Она приняла свою судьбу, и когда, несколько дней спустя, Рудольф положил перед ней бумаги «Баскона», она подписала гарантийные обязательства от лица фирмы «Фаворит» не колеблясь и сознавая, что за все надо платить, и такая расплата неизбежна и справедлива.

Прошло еще несколько дней, и Рудольф бесследно исчез, растворился в серо-розовом тумане. Лана ждала этого, она не сомневалась, что так и будет, она знала повадки своей судьбы, понимала ее язык и нисколько не удивилась, когда к офису фирмы «Фаворит» подъехали два «Мерседеса», все дверцы их синхронно распахнулись, и из них со слаженностью балетной труппы возникли в облике уверенных в себе, дорого и претенциозно одетых мужчин большие неприятности.

Как и следовало ожидать, оптовый покупатель отказался оплатить доставленную на его склады говядину на том основании, что в договоре фигурировала говядина бельгийская, а на склады доставили говядину английскую, которая, по причине распространившихся слухов о повальном губчатом энцефалите среди британских коров, обесценилась до последней степени. Таким образом, покупатель был стопроцентно прав, фирма «Баскон», доставив говядину, растаяла, как дым, как утренний туман, получив достаточный куш, может, и не от бельгийцев, а еще от каких-нибудь посредников, бельгийцы, в свою очередь, требовали денег, а «Фаворит» оказался крайним и вынужден был платить неустойку.

Николай Андреевич Беспрозванный, гораздо больше известный под кличкой Кондраша, был страшен. Его таким не помнили даже давние друзья, коллеги по зоне и по боевой молодости. Он не кричал и не топал ногами, нет, он был тих, но щеки его мелко тряслись, «Паркер» с золотым пером сплющился в пальцах, а глаза излучали такое бешенство, что завяли даже красивые искусственные цветы в его кабинете.

— Доставить. Мне. Сюда. Эту тварь. Живую или мертвую. Из-под земли достать. Сию секунду.

Доставать «эту тварь» из-под земли не было надобности. Она не пыталась убегать — от судьбы не убежишь, а от Кондраши — подавно. Она сидела в своем кабинете. Ее там даже не искали и, обнаружив, крайне удивились.

Беспрозванный, увидев ее, позеленел. Сначала он заорал на нее и хотел придушить, но, вглядевшись в ее глаза, затих и сел в свое знаменитое кресло. Он понял, что Лана ничего не воспринимает, как под наркозом. Кроме того, он подумал, что придушить ее было бы слишком просто, совершенно бесполезно и доставило бы ему мало удовольствия. Он немного помолчал, отдышался и спокойным доходчивым голосом сказал:

— Ты, Лана, меня удивила. Я за тобой сколько лет слежу, думал — знаю уже как облупленную. Когда ты меня в такое дерьмо макнула, я очень расстроился. Ну, думаю, ошибся в человеке. Дурой, думал, оказалась, вообразила, что может у меня деньги хапнуть и живой остаться. А теперь вижу — не в деньгах дело. На мужике сгорела. Ну что ж. Это понять можно. И сам-то я хорош — бабе доверился, дал тебе право подписи серьезных бумаг. Ну да, не самому же светиться.

Ну ладно, Лана. Я все понял. Я тебя столько лет знаю, ты мне, считай, как дочь родная. Вот что я тебе скажу. Я тебя прощу и жить оставлю. Только ты мне принесешь двести штук зеленых. Это совсем немножко, я к тебе как к родной. Я на этом дерьме больше потерял, уж о моральном ущербе не говорю. Но я на вещи реально смотрю — больше тебе не достать. Но ты эти двести штук принесешь, откуда хочешь возьмешь. А если не принесешь — очень пожалеешь. Я к тебе, как к родной, но учить вас, дураков, надо. Я тебя убивать не стану, я тебя посажу и позабочусь, чтобы к тебе на зоне особое отношение было. Как к родной. Тебя бабы-уголовницы на хлеб намажут и с дерьмом съедят. Ты, Лана, так умереть захочешь, как никогда и ничего не хотела. Ты кобеля своего драного так не хотела, как смерти на зоне захочешь. Но тебе умереть не дадут — уж я об этом попрошу позаботиться. Уж ты поверь мне, заботой тебя там окружат. Со всех сторон. С одной стороны — уголовницы, ты уж поверь, они мужиков куда страшнее. С другой стороны — охрана, чтобы ты не заскучала. Доходчиво объясняю?

Лана кивнула. Шеф объяснял так доходчиво, что она сквозь свой наркоз, сквозь застилавшие ее глаза клочья тумана, когда-то — серо-розового, а теперь — грязно-серого, увидела, кожей почувствовала нарисованное им будущее. Ее передернуло. Шеф удовлетворенно кивнул:

— Вижу, дошло до тебя. Пробрало. Это хорошо. Теперь ты забегаешь, денежки искать будешь. Я тебя торопить не буду, я тебе как родной три месяца дам. Бежать от меня — не убежишь, я тебя везде достану, а что ты сама себя со страху порешить можешь — не верю. Ишь как зоны забоялась, знаю — жить хочешь.

Три месяца — это долго, очень долго. Но если ты, Лана, не уложишься — не обессудь. Все будет так, как я сказал. А теперь — все. Пошла вон. Я твою кислую рожу больше видеть не желаю. Придешь, когда деньги соберешь.

Лана вышла из его кабинета, снова повторяя одними губами: «Все кончено, все кончено, все кончено…» Где можно взять такие огромные деньги? Квартира, машина… И четверти не наберется, а больше у нее ничего не было. Занять? Господи, у кого можно занять такие немыслимые деньги? А как их потом отдавать? Да и не даст никто. Знакомых масса, но все хорошо к ней относятся, только пока она нужный, полезный, процветающий человек, а стоит заикнуться о деньгах — всех знакомых поминай как звали… Унесенные ветром. Нет, рассчитывать можно только на себя.

Вера была в отчаянии. Мужа перевели в палату, врач сказал, что состояние, конечно, тяжелое, но все идет как обычно при инфаркте — полная неподвижность, потом можно чуть поворачивать больного на бок, на 19-й день можно сесть, если! — многозначительно добавил врач, и понимать это «если» можно было как угодно — если все пойдет как надо или если вообще доживет. Но если так будет продолжаться, то скоро оправдаются самые мрачные прогнозы.

Муж не хотел поправляться, не хотел есть, он вообще не хотел жить. Он покорно принимал лекарства, лежал под капельницами совершенно неподвижно и, хотя был в сознании, ни с кем не разговаривал. Он лежал, отрешенно глядя в потолок, а когда Вера к нему подходила, он закрывал глаза, потому что не мог отвернуться. Если так будет продолжаться, дело кончится плохо.

Вера подошла к постели, муж лежал с закрытыми глазами тихо-тихо.

— Виктор, — позвала Вера. — Витя, ты меня слышишь? Открой, пожалуйста, глаза.

Он с трудом приподнял веки и уставился куда-то в потолок.

— Посмотри на меня, Витя.

Он перевел глаза на Веру, в них не было ничего, кроме усталости.

— Витя, — начала Вера, — я знаю, что тебе неприятно меня видеть. Но я не могу просто так тебя тут оставить, не могу не приходить. Можно нанять медсестру и сиделку, но я знаю, что буду ухаживать за тобой гораздо лучше. Если бы ты смог преодолеть себя, я бы помогла тебе поправиться. Доктор говорит, что сейчас все зависит от тебя, — добавила Вера для пущей убедительности.

— Ты не понимаешь, — прошелестел он одними губами, — мне стыдно, — он сделал попытку отвернуться.

— Не двигайся, Витя, тебе нельзя!

Тогда он опять закрыл глаза. Она посидела рядом, помолчала. Ему стыдно, и он не хочет жить. Нетрудно догадаться, чего он стыдится. Вера не спрашивала его о причинах, что-то подсказывало ей, что он никогда не скажет. Вот как переломала их жизнь эта непонятно откуда ворвавшаяся девица. Вера не хочет о ней думать, ей безразлично, кто она такая. Ее больше нет — и слава богу. Одно Вера знает точно — она не даст мужу умереть. Как они будут жить дальше — об этом они подумают потом, когда Виктор поправится. Нормальные цивилизованные люди всегда смогут договориться. Всего один раз в жизни Вера вышла из себя и дала волю своим чувствам — из-за этого Виктор чуть не умер. Нет уж, больше она такого себе не позволит, и она вытащит его, обязательно вытащит, несмотря ни на что. Ему сейчас стыдно перед ней, перед детьми, Вере тоже ужасно стыдно, что она бросила его при смерти, и ее вовсе не оправдывает то, что это он ее довел до бешенства. И сейчас совсем неважно, что она не чувствует к мужу не только любви, но и жалости, что ей даже трудно к нему прикоснуться. Она себя преодолеет, но умереть ему не даст.

— Витя, — Вера сделала над собой усилие и погладила его по щеке, — давай отложим этот разговор до тех пор, пока ты не поправишься. Ты не думай сейчас обо всем этом.

— Я ни о чем другом не могу думать! — еле слышно прошептал он.

— Сейчас поедим, потом я тебе почитаю что-нибудь смешное, вечером Ира придет, скоро приедет Андрей, Ирина ему сообщила. Мак по тебе скучает, прямо не знаю, что с ним делать! Не привык один дома находиться. Позавчера вечером прихожу, представляешь, изгрыз твой новый ботинок! Из той итальянской пары, коричневый. Я говорю, Мак, как тебе не стыдно, ты же уже взрослый пес! На следующий день оставила ему в коридоре Андрюшины кроссовки старые, так он их не тронул и смотрит на меня так обиженно, мол, что ты мне подсовываешь? Что с ним делать, ума не приложу!

— Отдай ему второй итальянский ботинок, — слабо улыбнулся муж, и у Веры немного полегчало на душе.

После разговора, вернее, после монолога Кондраши, который Лана выслушала молча, прошло три дня. Лана прожила их в какой-то лихорадке. Ее мучила жуткая несправедливость случившегося. Вся ее жизнь была без тепла, без радости, без того, что называют «женским счастьем». О нормальной семье она уже перестала мечтать, но любовь… Неужели эта безрадостная встреча и есть все то счастье, что отпущено ей судьбой? И за такую малость ее ждет такая страшная, такая несоизмеримая расплата? Лана ни на секунду не усомнилась в обещании своего бывшего шефа: он обещал ей ад, и он ей это устроит. В таких вещах его слово было твердым. Наркоз прошел, наступило отрезвление. Лана прислушалась к себе. Она хотела жить, это ее бывший шеф разглядел в ней абсолютно верно. Она не хотела на зону, но умирать она тоже не хотела, она хотела жить и, по возможности, хорошо. Она хотела стать сильной, обладать большой властью, чтобы ее боялись. Лана усмехнулась этим мыслям — сейчас речь идет о том, чтобы выжить, а она думает о власти. Она не видела никакого практического выхода, как вдруг случайно вспомнила про Олега Николаевича Глебова.

Она нашла картонный квадратик с номером телефона, который оставил ей этот странный человек. Вспомнив его инструкции, она набрала номер, услышала длинные гудки, затем щелчок, как будто трубку на том конце провода сняли, и снова длинные гудки, но уже другого тона. Она хорошо знала, что такие гудки бывают у телефонов, оснащенных АОНами. Теперь на том конце провода уже знали, кому нужен Олег Николаевич. Лана повесила трубку и стала ждать.

Не прошло и десяти минут, как ее телефон зазвонил. Торопливо сняв трубку, она услышала холодный уверенный голос своего таинственного знакомого:

— Здравствуйте, Светлана. Простите, что я называю вас так запросто, без отчества, но я так хорошо знал вашу мать, что испытываю к вам почти родственные чувства.

«Еще один родственничек нашелся! — в раздражении подумала Лана. — То Кондраша прямо как отец родной собирался на зону посадить, то теперь этот…»

— Знаю я, как хорошо вы ее знали. Она говорила мне, что если бы не ваши опыты, она бы не заболела.

— Светлана, это не так. Все опыты проводились под строжайшим медицинским контролем. И если вы так считаете, то зачем же вы мне позвонили?

— Я в безвыходном положении. Кроме вас, мне не к кому обратиться.

— Да… Я слышал о ваших проблемах.

— Хороший же у вас слух!

— Да, не жалуюсь. Что же вы хотели у меня попросить?

— Вы же все знаете, зачем спрашиваете?

— Денег?

— Об этом нетрудно догадаться, зная о моих проблемах.

— Сколько?

— Двести тысяч долларов.

— Это большие деньги, — осторожно сказал Глебов.

— Я же не говорю о том, что соглашаюсь на опыты, стоившие моей матери жизни. Вам кажется, что за мою жизнь цена слишком высока? А за свою жизнь сколько бы вы запросили?

«Ну и ну, — подумал Глебов, — какой напор! Девица с характером, и как она при такой хватке умудрилась вляпаться в свои неприятности? И на старуху бывает проруха».

— Ну-ну, девочка, не кипятитесь. Во-первых, я не сказал «нет». Во-вторых, я еще раз говорю вам, что эти опыты безопасны, они проходят под постоянным медицинским контролем. В-третьих, если я соглашусь на ваши условия, я должен быть уверен, что покупаю не кота в мешке. Мы должны провести предварительное тестирование, чтобы убедиться в наличии у вас определенных способностей, в том, что вы — достойная дочь своей матери.

Лана сжала зубы и резко втянула сквозь них воздух. Вот оно! То, чего она боялась! Но странно было бы полагать, что Глебов согласится дать ей такие огромные деньги за просто так.

— Что вы имеете в виду?

— Мы проведем небольшую предварительную серию опытов, и, если вы покажете хорошие результаты — результаты, значительно отличающиеся от среднестатических, — тогда я пойду на ваши условия. Но в этом случае вы тоже должны будете принять ряд моих условий, так же как я, не торгуясь.

— Каких условий?

— Не торопите события, Светлана. Сначала я должен убедиться, что вы действительно тот человек, который мне нужен.

Олег Николаевич назначил Лане время и место, куда она должна была приехать для проведения предварительных тестов, и распрощался.

В назначенный день с бьющимся от волнения сердцем Лана приехала по указанному адресу. Повинуясь внутреннему голосу, она положила в пустой пузырек из-под валидола одну таблетку из маминого темно-синего флакона и, подходя к дверям, проглотила эту таблетку, не разжевывая.

Лана позвонила. Ей открыл сам Олег Николаевич. Они прошли в обычную старомодно обставленную квартиру — так обставляли свои квартиры обеспеченные люди брежневского времени: чешская полированная стенка, венгерские стулья, румынские диваны. Кроме Олега Николаевича, в квартире была молодая подтянутая женщина в строгом костюме, которую Лане почему-то сразу захотелось назвать «товарищ лейтенант».

Не затягивая дело, Лану усадили за стол, положили перед ней лист бумаги и хорошо заточенный карандаш. Олег Николаевич подошел к ней и показал четыре карты, размером с игральные.

— Светлана, это так называемые карты Зеннера. На них могут быть четыре разных символа: крест, круг, волнистая линия и треугольник. Алина, моя помощница, сядет по другую сторону стола и будет по одной открывать карты из своей колоды, предварительно хорошо перетасованной. Она будет внимательно смотреть на каждую карту и стараться представить мысленно ее образ, а вы будете стараться прочесть этот образ, то есть попросту угадать, какую карту она открыла. Потом мы посчитаем, какой процент карт вы угадали.

Лана кивнула и сосредоточилась. «Товарищ лейтенант» на другом конце стола сняла первую карту и внимательно на нее посмотрела. Лана пыталась представить себе эти четыре проклятых символа, но в голове было пусто и звонко, как в барабане. Она нарисовала на листе первое попавшееся — круг. Ассистентка открыла следующую карту. Лана, безнадежно вздохнув, нарисовала треугольник. Потом — волнистую линию и, чтобы развязаться со всеми символами — крест. Вдруг ее чуть-чуть затошнило, комната качнулась, Лана даже сжала край стола, чтобы не потерять равновесия. К щекам прилила горячая волна крови, в глазах чуть потемнело, и она увидела вдруг совершенно ясно карту в руках у Алины. Это был треугольник. Лана, стараясь не показать волнения, нарисовала значок на своем листе. Следующим был круг. Лана рисовала значок за значком, нисколько не сомневаясь в правильности своих догадок. В какой-то момент она поняла, что нельзя угадывать все подряд — это вызовет подозрения. Тогда она стала время от времени нарочно ошибаться — рисовать неверно каждый пятый значок. Опыт продолжался довольно долго. У Ланы начали болеть виски, карты перед мысленным взором стали расплываться. Тогда она сказала:

— Я устала. Если можно, я хотела бы прекратить.

Олег Николаевич посмотрел на ее лицо и согласно кивнул:

— Хорошо, я думаю, серия достаточно большая, чтобы заметить отклонения от средней статистики.

Он взял Ланин лист и лист своей ассистентки. Лана видела, что, начав сверять результаты, он заволновался. Чем дольше он смотрел, тем более взволнованным выглядел. Наконец, он оторвался от записей и сказал:

— Я не ошибся в вас. Вы даже более одарены, чем ваша мать. Не может быть никаких сомнений — результаты не просто отклоняются от статистических — они сенсационны. С нашей помощью вы еще больше разовьете свой дар и станете телепатом, каких еще не знал мир.

— Значит, вот чем занималась моя мать! Телепатией! Но зачем это вам нужно?

— Светлана, вы не представляете себе, насколько это интересует самые различные спецслужбы! Настоящий сильный телепат — не шарлатан, не мошенник — может прочесть стратегически важную информацию, для получения которой пришлось бы проводить дорогостоящие, крупномасштабные операции, подключая огромный штат разведчиков и не гарантируя успех. Такой телепат может даже считывать информацию со стратегических компьютеров, не подключаясь к ним, не внедряясь в сеть и не раскрывая паролей и кодов доступа, как это делают хакеры. Ваша мать была замечательным телепатом, и сегодняшний опыт убедил меня в том, что вы унаследовали ее уникальные способности. Кроме того, я раскрою вам еще одну тайну, поскольку мы будем работать вместе и вам нужно об этом знать, нами в процессе исследования способностей вашей мамы разработано уникальное вещество, многократно увеличивающее способности человека к восприятию удаленной информации. Это вещество способно на короткое время сделать телепатом любого, совершенно неодаренного сверхчувствительностью человека, однако с каждым приемом действие этого вещества слабеет, со временем вообще прекращается. Но ваша мать и, надеюсь, вы тоже, обладала не только уникальной сверхчувствительностью. На нее очень сильно действовали, стимулируя, самые ничтожные дозы нашего препарата, привыкания не развивалось, и дозу не приходилось увеличивать.

Лана вспомнила мамин темно-синий флакон и мысленно усмехнулась: мамаша явно водила Олега Николаевича за нос… Правда, результат ее жульничества был трагическим. Глебов продолжал:

— Поскольку вы унаследовали материнский дар телепатии, я надеюсь, что вы унаследовали и ее нестандартную реакцию на этот препарат. Об этом говорить еще рано, я забегаю вперед, но уже сегодня можно с уверенностью сказать, что мы с вами будем плодотворно работать.

— Олег Николаевич, вы говорили мне о каких-то условиях, которые я должна буду принять.

— Да, такие условия есть. После того как вы закончите ваши здешние дела, мы с вами уедем из этого города. Уедем далеко и надолго, но об этом никто не должен знать. Я знаю, что вы человек неболтливый, тем не менее обращаю на это ваше внимание. Об этом никто не должен знать.

— А как же с моими условиями? Вы же знаете, мне нужны деньги. В противном случае не только мои, но и ваши планы могут нарушиться.

— Я в курсе. Но вы должны понять, что мы не занимаемся благотворительностью. Эти деньги я могу предоставить вам только в качестве аванса. И вы должны будете их отработать.

«Вот так, милая, — думал Глебов, — повяжем тебя деньгами, будешь работать как миленькая и не пикнешь. Мать твоя всю жизнь работала почти что даром, не понимала, каких денег стоил ее дар. И тебя мы опутаем на всю жизнь, пока силы есть. Генерал Грэм хоть и жадный, а согласится заплатить, понимает, что в сто раз больше потом от тебя получит».

— Я согласна. А уехать… это даже к лучшему. Меня здесь никто и ничто не держит.

— Я знаю, Светлана. Не огорчайтесь, одиночество — это удел каждого одаренного человека. Бог… или судьба, или природа, что-то давая нам, обязательно что-то отбирает — простые человеческие радости… с этим надо смириться.

Олег Николаевич подвез Лану до ее дома и, убедившись, что за ним нет «хвоста», подъехал к Серафимовскому кладбищу. Войдя в кладбищенскую церковь, он купил свечку и поставил ее к образу Николая Чудотворца. Рядом с ним такую же свечу поставил элегантный молодой человек с седыми не по возрасту висками. Он обратился к Глебову вполголоса с едва заметным акцентом:

— Здравствуйте, генерал. Как подвигается ваша подготовка к отъезду?

— Очень хорошо, мистер Митчелл, очень хорошо. Я собрал блестящую команду. Генерал Грэм будет доволен.

— Очень рад это слышать. Я сегодня же передам это генералу.

— Есть только один маленький нюанс. Мне понадобится некоторая сумма здесь, до отъезда, чтобы решить проблемы одного из моих сотрудников.

Молодой человек поморщился:

— Вы знаете, какие у нас в министерстве ужасные бюрократы! Они так не любят отклонений от плана. Особенно, когда это касается денег. А этот член команды необходим?

— Это самый важный член команды. Именно на нем базируются наши надежды на успех. Вернее, на ней. Это женщина.

— Это ваш знаменитый перципиент-семь?

— Нет, перципиент-семь, к сожалению, умер. Это ее дочь.

— О! И она показывает такие же прекрасные результаты?

— Судя по предварительным тестам, гораздо лучшие. Она унаследовала от матери ее феноменальную сверхчувствительность. Разумеется, с ней еще надо много работать, проверки, совместимость с препаратом В117 и многое другое…

— Хорошо, я передам ваши пожелания генералу Грэму. Со своей стороны мы хотели бы убедиться, что вы полностью подготовлены, предварительная работа проведена на должном уровне, команда тщательно отобрана, и у нас не будет никаких нежелательных сюрпризов.

— Вы можете на меня положиться. Вам известна моя репутация.

— Сколько времени вам еще понадобится на завершение подготовки?

— Не больше четырех-пяти недель. А на какое время вы планируете операцию «Перелет»?

— До начала операции осталось тридцать девять дней.

— Что ж, мы вполне укладываемся в график.

Молодой человек с седыми висками кивнул и вышел из церкви. Глебов немного задержался, чтобы их никто не увидел вместе. Он стоял в церкви и думал, правильно ли поступает, переходя на службу к своим заокеанским коллегам. Конечно, там у него уже не будет такой власти, какая была здесь… но и здесь реальная власть уже ушла у него и его сослуживцев из рук, а там у него будет то, чего никогда не было здесь, — стабильность и большие деньги. И в значительной степени эти его надежды ложились на узкие плечи Светланы Новицкой… С Элей он работал много лет, эта работа была успешной, он получал замечательные результаты. Судя по сегодняшним опытам, Светлана была даже одареннее матери, но какой-то червь сомнения точил Глебова, подсознательное чувство его беспокоило. Слишком уж блестяще прошел опыт, и потом, Светлана была невероятно другой, совершенно не похожей на свою мать… Конечно, далеко не всегда родители и дети похожи друг на друга внешне, но какие-то рефлексы, движения, жесты — хоть что-то общее должно у них быть! А здесь — абсолютно другой человек, ни одной общей черты… Хотя, конечно, ему наплевать на внешнее сходство, был бы только дар, дар сверхчувствительности, тогда они смогут сделать то, за что им будет платить генерал Грэм… Если бы у него было больше времени. Нужно было бы все тщательно проверить. Но у него мало людей, посвященных в это дело. Приходится во всем разбираться самому. А вдруг он не успеет, и девчонку убьют уголовники, или что они там собираются с нею сделать? Он никогда себе этого не простит. Эх, если бы Эля была жива, насколько все было бы проще! Что-то такое говорила девчонка, что ее мать умерла от препарата В117. Чушь! Он абсолютно безвреден. А если даже и нет, то ему наплевать. Элю он сумел выжать до капельки, с ее дочерью тоже так будет. От него, Глебова, им не спрятаться, он умеет добиваться от человека всего, что ему нужно.

Глебов отбросил свои сомнения, у него и без того хватало забот. Ему еще предстояла непростая задача вместе с командой оторваться от своих «коллег» и пересечь границу. Конечно, американцы сделают все от них зависящее, чтобы обеспечить операцию «Перелет», но начальство Глебова тоже не дремлет…

Надежда нажала кнопку звонка очень сильно. Она была настроена решительно. Только что, буквально десять минут назад, она позвонила Натэлле и назначила встречу. Она была настойчива до грубости и теперь, не давая Натэлле опомниться, давила и давила на звонок. Вот открылась внутренняя дверь, и Надежда встала напротив глазка, чтобы Натэлла увидела ее. Натэлла открыла дверь, не спрашивая, Надежда вошла и остановилась на пороге, пораженная. Женщина, стоявшая перед ней, ничем не напоминала ту девочку, с которой Надежда была знакома двадцать шесть лет назад. Вернее, почти не напоминала — присмотревшись, можно было найти что-то общее в разрезе глаз и в очертании скул. Та девочка была миловидной даже и после родов, хотя беременность сильно ее испортила, и обещала вырасти довольно хорошенькой, но чтоб такое…

Перед Надеждой стояла красавица. Настоящая красавица, без преувеличений и прикрас, такие встречаются одна на миллион, а может и реже. Не очаровательная, не привлекательная, не обладающая каким-то шармом, а женщина, чью красоту признают все, не только мужчины, но также женщины, дети и старухи. Одета была Натэлла просто — узкие черные брюки и черный свитер с асимметричными белыми полосками, и в этом наряде было видно, что фигура у нее стройная. Она была среднего роста, чуть пониже Надежды, но сложена очень пропорционально. Прямые волосы до плеч, не завитые и ничем не заколотые — зачем? Натэлле это было не нужно. Чуть раскосые темные глаза, гладкая кожа цвета слоновой кости. Кто сказал, что брюнетки рано стареют? Женщина, стоящая против Надежды, не имела возраста. Ведь Натэлла была настоящей красавицей, а настоящая красота никогда не стареет.

Надежда внезапно осознала, что уже минут пять стоит в прихожей и таращится на хозяйку.

— Простите меня, вы очень изменились! — пробормотала она.

Натэлла слегка улыбнулась.

— Здравствуйте, Натэлла, вы меня помните? Узнали бы меня, если бы я не представилась?

— Смутно помню. У меня все то время, как в тумане.

— Понятно. Натэлла, вы поймите меня правильно. Я пришла не для того, чтобы напоминать вам о прошлом или, тем паче, шантажировать. Но все, связанное с теми событиями, так трагично и ужасно, — Надежде уже надоело пересказывать всю эту печальную историю раз за разом.

Последний раз она рассказывала ее Софе, Софа-то все поняла с полуслова! При мысли о Софе у Надежды защемило сердце. Она должна, должна выяснить все до конца, в память о Софе и Любе, и о пьянчужке Зинаиде, о которой никто не жалел, кроме такого же пьяницы-сожителя, да и тот сокрушался только о том, что теперь его выгонят из квартиры.

— Пройдемте в комнату, — тихо сказала Натэлла.

Надежда села на диван в красивой, хорошо обставленной комнате и помедлила, не зная, с чего начать.

— Вы давно замужем, Натэлла?

— Одиннадцатый год.

— А вы никогда не встречались с первой женой вашего мужа?

— Нет, никогда, — живо отозвалась Натэлла, — при разводе она поставила мужу условие, чтобы он, если уйдет, никогда не встречался ни с ней, ни с дочерью.

— Как он это воспринял?

— Сначала переживал, а потом успокоился. Его жена была непреклонна и денег не брала. Знаю, вы, наверное, меня осуждаете, но это Сергей был инициатором развода, я согласна была и так с ним встречаться время от времени, но он очень хотел на мне жениться.

«Еще бы! — подумала Надежда. — Этакую красоту раз в жизни встретишь, да и то не всем она попадается, а одному на миллион. Вот он и решил жар-птицу свою не упустить!»

— Что вы, Натэлла, никого я не осуждаю, в жизни всякое бывает, я и сама с первым мужем развелась, дело совсем не в этом!

— А в чем же?

— Помните вы, с кем лежали тогда в палате, всех нас пятерых?

— Смутно помню. Вот вас и еще постарше женщину.

— Софу Сергееву?

— Да, ее.

— Там была еще Люба Артемьева, Вера, это мои подруги, а потом высокая такая светловолосая женщина, помните, она все переживала за ребенка?

— П-помню, такая худая блондинка. Ее звали… Эля.

— А фамилия ее была Новицкая, — Надежда проговорила это и внимательно посмотрела на Натэллу.

Та дернулась, вскочила было на ноги, но опять села на диван и уставилась на Надежду. Действительно, она этого не знала. В глазах у нее не отразилось ничего, кроме неподдельного изумления.

— Не может быть! И потом, бывают же совпадения!

— А разве то, что она не захотела видеться с мужем и запретила ему общаться с дочерью, не доказывает, что это не совпадение?

«Ни черта это не доказывает! — добавила про себя Надежда. — Если только Элина дочь действительно дочь Натэллы. Но я в этом почти уверена, стоит только вспомнить лицо той женщины в метро, ведь та была очень похожа на Натэллу, хотя была в жуткой шапочке и некрасива от природы, но все равно, она ужасно похожа на Натэллу!»

— Как вы меня нашли? — вдруг спросила Натэлла.

— Через вашу тетку из Луги, Анну.

— Она жива еще? — процедила Натэлла сквозь зубы. — Хотя что это я? Она еще всех нас переживет, чугунная баба! Что она вам про меня рассказала?

— Ничего, только дала ваш адрес и все.

— Как это вы ее заставили, интересно бы знать?

— Вот что, Натэлла, у меня времени мало, давайте-ка начистоту. Вы только не думайте, что я ненормальная, выслушайте меня спокойно. Так вот, из этих шести женщин, с кем вы лежали тогда в роддоме, в живых нет троих. Любу убили совсем недавно, месяца не прошло, стукнули чем-то тяжелым по голове. Софа Сергеева якобы умерла от сердечного приступа, в чем лично я глубоко сомневаюсь, тоже совсем недавно, а бывшая жена вашего мужа Эля Новицкая умерла два года назад от тяжелой болезни. Кроме того, — Надежда жестом остановила порывавшуюся задать вопрос Натэллу, — я и сама чуть не стала жертвой такого же убийства, как Любино. — Она рассказала Натэлле про Зинаиду и про детскую сестру Клаву. Натэлла сидела неподвижно, с широко открытыми глазами, видно было, что она в ужасе, хотя слышит об этом впервые.

— Я ничего не знаю, что вы хотите, чтобы я сделала?

— Верю, что вы ничего не знаете. Когда я ходила с этим к другим женщинам, я хотела их предупредить. Но вам, Натэлла, ничего не грозит, ведь там, в роддоме, вы были под чужим именем. Следовательно, если убийца задался целью уничтожить всех женщин из нашей палаты, то смерть грозит мне, Вере и Маргарите Зеленцовой.

— Ох! — Натэлла закусила губы и низко наклонила голову, потом посмотрела Надежде в глаза и сказала: — Это если допустить, что вы ничего не перепутали или умышленно не вводите меня в заблуждение.

— А зачем, по-вашему, мне это надо?

— Не знаю, но, может быть, это какая-то интрига, чтобы навредить моему мужу.

— А кто ваш муж?

— Полковник полиции, и работа у него сейчас очень ответственная.

— Вот как? — Надежда подняла брови. — Ну что ж, — заметила она, вставая, — у вас очень удобная позиция. Когда вы узнаете про смерть Риты, вы поймете, что все это не розыгрыш и не плод моего больного воображения, но будет уже поздно, и Ритина смерть будет на вашей совести. А ведь она выручила вас тогда, рисковала своим добрым именем!

— Я не хотела, это все тетка придумала. Я вообще тогда ничего не соображала.

«Надо было раньше соображать, когда с парнями спала! — зло подумала Надежда. — Хоть и пятнадцать лет ей было, но не полная же дурочка, не умственно отсталая!»

Натэлла как будто прочитала ее мысли, она обхватила голову руками, но даже в этой позе выглядела прекрасной.

— Вы ведь не знаете, как все было. Я, конечно, виновата, но, опять-таки, было мне тогда всего пятнадцать, и потом, за все я заплатила сполна и теперь еще расплачиваюсь. Тогда, после родов, ушла я из больницы и от тетки ушла, осталась в нашей городской квартире жить. Как с ума не сошла или руки на себя не наложила — до сих пор не понимаю. К осени родители из-за границы вернулись, думала, легче станет, но ничего не прошло, не смогла им простить, что бросили меня почти на два года на тетку, чудовище это. Родители меня любили, баловали очень, все самое лучшее покупали. Что могли по тем временам, конечно. Так я и росла, в жизни ничего не понимала, ни откуда деньги берутся, ни что дети с одного раза могут появиться. Как узнали мои родители, что за границу отца могут послать, так прямо голову потеряли. Как же, такая возможность разбогатеть, машину привезти и еще кучу всякого барахла! А что ребенка единственного на два года бросить придется, про это они как-то не думали.

— Однако не на чужих людей, на родственников все-таки, да еще возможность из нищеты вылезти.

— Да не были мы нищими! — Натэлла почти кричала. — А тетка наша — это человек страшный. Характер у нее тяжелый был просто донельзя. Еще когда я только к ним жить переехала и ничего не случилось — за что ей было на меня сердиться? А вот встанем мы утром — она молчит. Позавтракаем — она молчит. И молчание такое тяжелое у нее, что прямо давит. Первое время я недоумевала, думала — за что она на меня злится? Угодить как-то хотела, бывало, подойду — тетя Анечка, а она молчит! Потом так глянет, пробурчит что-то сквозь зубы — и опять полдня молчит.

— Бывают такие люди, жить с ними тяжело.

— Да с ней в одной комнате больше десяти минут не выдержать было! Молчит и молчит, и все время спиной поворачивается. А у нас в семье не так было. У мамы характер веселый, пела она хорошо. А отец гостей любил, чтобы стол большой, все сидят. Отец все шутил, что ему грузинский характер через жену передался — любит большое застолье. Вот, а у тетки в доме народу никого, тихо, как в гробу, да еще она все время молчит.

— Так у нее же муж был?

— Муж… Вот и до мужа дошли, — в глазах у Натэллы внезапно отразилась такая мука, что Надежда не выдержала:

— Господи, Натэлла, не мучайтесь, не рассказывайте, я вовсе не это хочу знать!

— Нет-нет, слушайте, никому я не говорила, видно, пришло время вытащить всю эту историю на свет божий, — Натэлла горько улыбнулась. — Вот так страдала я у тетки, только и радости, что погулять да на танцы сходить. Но поскольку девочка я была домашняя, то все время на улице не привыкла болтаться и дома стремилась бывать. А дома слова сказать не с кем, только теткин муж иногда поговорит да приласкает. Улыбнется, пошутит, в щечку поцелует и все тайком, оглядываясь. Говорит, пусть это будет нашей маленькой тайной. Такая, говорит, у меня хорошенькая племянница, глаз не оторвать, ох, попадет мне от Анны! Так дело потихоньку и шло. Анна бесилась, этот мерзавец свою линию гнул. Я себя не оправдываю, силой меня никто не тянул, но лето кругом, жарко, теткин муж тот еще бабник был, любую мог уговорить, а не то что девчонку зеленую. Сейчас и не представляю, как я решилась, в угаре каком-то была…

Надежда, пораженная, смотрела на Натэллу и вспоминала старуху Анну из Луги и сухой кашель, доносившийся из дома. Вот, значит, как все было! И с этим все они жили много лет…

— В общем, застала нас Анна. Уж не буду описывать, что было, тошно вспоминать. Теперь уж я стала молчать, не разговариваю с Анной и все. Прошел месяц, и поняла я, что подлец этот даже о том вовремя не позаботился, чтобы последствий не было. Не успела я это осознать, как Анна уже все поняла. Она за мной следила, прямо как кобра — знаете, вот ходишь по комнате из угла в угол, она вроде бы головы не поворачивает, а взгляд все время на мне. Прижала меня тетка Анна к стенке, все расспросила, потом и говорит: «Проболтаешься кому — задушу собственными руками!» И так посмотрела, что я поняла — точно она это сделает. Загипнотизировала она меня, как удав кролика. И все девять месяцев я так и жила как в тумане по ее подсказке.

Помню, к акушерке она меня водила, та отказалась аборт на дому делать, кричала на Анну. Не вышло ничего у Анны, тогда она так решила — меня где-нибудь прятать, потом я рожу и от ребенка откажусь. Всю зиму мы жили в таком медвежьем углу — волки по ночам в лесу выли. Знаю, хотела бы Анна, чтобы я там родила, а ребенка она бы удавила своими руками, не дрогнули бы они у нее, но побоялась она, что со мной что-нибудь случится и что старухи тамошние проведают про все, а ведь это подсудное дело. А мне как плохо было всю беременность, все девять месяцев! Сначала — тошнота, а потом, к концу ближе, так все болело! Я молчала, думала, что так и должно быть, а Анна еще и злорадствовала — вот, говорила, нашкодила, так умей отвечать! А только что же она мужу своему этого не говорила! А дальше вы все знаете. Приехали мы сюда, в город, в положенный срок отвела меня Анна в роддом, сестричке в приемном покое денег дала, чтобы приняли… вот и все.

Натэлла внезапно закрыла лицо руками, и Надежда опять поразилась, с какой грацией она это сделала.

— Когда девочка умерла, у меня как камень с души свалился, такое облегчение, вот, думаю, как судьба распорядилась. Нечего нежеланному ребенку на свете делать. Думала, уйду, забуду и тетку и вас всех, все пройдет… но не получилось. Я с Сергеем встретилась, когда мне двадцать девять лет было. А до этого, верите ли, ни на кого смотреть не могла, так и жила сначала с родителями, потом одна. Он мне жизнь подарил и любовь. Показал, как это бывает, когда люди любят друг друга и хотят быть вместе. Все у меня теперь есть, а детей нет. Это мне за то, что радовалась, когда дочка умерла. Нет у меня детей! — с рыданием выкрикнула Натэлла.

«Есть!» — чуть было не сказала Надежда, но вовремя закрыла рот рукой.

Натэлла ничего не заметила. Она уже успокоилась и бездумно смотрела в окно.

— Вот, теперь вы все знаете, что же вам от меня нужно?

— Натэлла, — начала Надежда твердо, — мне нужно, чтобы вы познакомили меня со своим мужем. Если я пойду к нему сама, он просто не станет со мной разговаривать, а мне очень нужно выяснить у него, кто была его первая жена Эля, где она работала и чем вообще занималась. Мне кажется, в этом ключ ко всему. Кстати, он никогда не упоминал при вас такую фамилию — Глебов?

— Не помню. Но постойте, ведь если я вас представлю, я должна буду ему все рассказать?

— Вот именно. Поговорите с мужем, Натэлла. Дело это прошлое, он вас любит, да и тогда вы, в общем-то, ни в чем не были виноваты. Расскажите ему все, Натэлла, иначе это придется сделать мне. Он мне не поверит, возникнут осложнения, и время будет упущено.

Натэлла вдруг встрепенулась:

— Сергей идет! Его машина подъехала!

— Решайтесь, Натэлла!

Натэлла, поняв, что Надежда не оставит ее в покое, кивнула головой.

Они обе встретили Новицкого в прихожей. Увидев Надежду, он удивился. Надежда поздоровалась и рассматривала его, пока он тихонько говорил с женой. Интересный мужчина, подтянутый, лет ему, судя по всему, за пятьдесят, но выглядит моложе. Еще бы, такой жене надо соответствовать!

— Я внизу подожду, на скамеечке.

Она села на лавочке у парадной и задумалась. Двадцать шесть лет назад подонок соблазнил пятнадцатилетнюю девочку. И вот как все обернулось. Теперь все оказались несчастны, а она, Надежда, бегает по городу, следит за преступниками, выслушивает чужие исповеди, боится темных переулков и парадных, и конца всему этому не предвидится. Однако, что-то долго Новицкий не идет, она уже замерзла.

Вот хлопнула дверь парадной, показался Новицкий. Выглядит недовольным, смотрит чуть ли не с ненавистью, еще бы, его драгоценную Натэллу обидели!

— Садитесь в машину, — отрывисто бросил Новицкий, — я вас отвезу.

Они сели в машину, тронулись, но Новицкий свернул в переулок на стоянку.

— Значит, вы утверждаете, что вокруг вас в последнее время творятся странные вещи, — сухо сказал он.

— Можно и так сказать, — помедлив, ответила Надежда.

Интересно, что же ему рассказала Натэлла? Может быть, просто представила ее как запуганную немолодую женщину, свою знакомую, и попросила разобраться?

— Ваша фамилия…

— Лебедева, Надежда Николаевна, — прежде, чем он успел попросить, она уже протягивала ему паспорт.

— И что, все так и было, как вы рассказывали моей жене?

— Естественно. Сначала я узнала про убийство Артемьевой.

— Когда это было? Назовите точную дату.

Он уже держал в руке блокнот и стал задавать ей точные профессиональные вопросы. Полчаса продолжался настоящий допрос. Надежда рассказала ему все, что знала про убийства Любы, Клавдии и Зинаиды, Веру она решила пока сюда не приплетать.

— Почему вы со всем этим не обратились в полицию?

— Куда? — Надежда пожала плечами. — В свое районное отделение?

— Я все выясню и проверю, — пообещал он и собрался тронуться с места.

— Постойте, наш разговор еще не закончен!

Он убрал руки с руля и посмотрел на нее с неудовольствием.

«Нет уж, голубчик, так просто ты от меня не отделаешься!»

— Вы, Сергей…

— Павлович.

— Так вот, вы не хотите послушать, какие я дальше предприняла шаги?

— И очень зря это сделали, это дело соответствующих органов!

— Да-да, конечно, это во всех газетах пишут, и по радио трубят — в случае чего — сразу бегите в полицию. Так вот, я нашла Софью Сергееву и объяснила ей ситуацию. В отличие от вас она ничему не удивилась и сразу мне поверила, а через несколько дней я услышала ее голос на моем автоответчике. Она сильно запыхалась, была напугана и сказала, что отправила мне письмо.

— У вас сохранилась кассета автоответчика?

— Разумеется, — кивнула Надежда, — письмо пришло через два дня, — продолжала она, — его пытались перехватить, взломали ящик…

— Как же вы сумели его получить?

— Я заранее предупредила знакомую почтальоншу, чтобы она отдала мне его прямо в руки.

— Неплохо, и вы, конечно, сохранили письмо?

— Конечно, но спрятала, а вам сейчас сделаю копию по памяти.

Он прочитал фамилию и имя своей первой жены и нахмурился.

— Это все?

— Все, к сожалению. Она очень торопилась. Когда я получила это письмо, я уже знала, что в ту ночь, когда она пыталась до меня дозвониться, Софа скоропостижно умерла от сердечного приступа.

— Я и это могу проверить.

— Вряд ли это вам удастся.

— Почему же? — рассердился он.

— Потому что Софья Сергеева работала в ведомстве Глебова — вам знакома такая фамилия?

— Олег Глебов! — воскликнул он. — Вы его знаете?

— Знаю, — саркастически ответила Надежда, — но способ для знакомства со мной он выбрал не самый удачный.

Она рассказала, как ее привезли к Глебову с кляпом во рту, как он запугивал ее и пытался вызнать, что такое было в письме Софы.

— Знаете, я вела себя неразумно, но уж очень он меня рассердил. Что такое в самом деле: хватают на улице, тащат на допрос, запугивают, не тридцать седьмой же год на дворе!

— Да, методы у них мало изменились. И как же вам удалось выкрутиться?

— Я ему про письмо ничего не сказала, а вместо этого прямо обвинила в убийстве Софы.

— У вас же не было никаких доказательств!

— Он то же самое ответил, но мы же не в суде. А когда я ему остальные убийства инкриминировала, как хотите, а он удивился, он про них ничего не знал.

— Как же он вас отпустил?

— Там такой пришел… на коротеньких ножках, Глебов его боялся, я тут под шумок и…

— Отчаянная вы женщина!

— Ну вот, Сергей Павлович, ответьте и вы на мои вопросы: кто была ваша первая жена и как она связана с Глебовым?

— Она… она работала у него, мы через него и познакомились. Мы с ним учились вместе на юридическом, в молодости даже дружили. Потом он пошел по линии ФСБ, а я в полицию. А он стал заниматься парапсихологией, сначала маленькая была лаборатория, потом расширяться начали. Специалисты-то у него были штатские, настоящие ученые, а он организовывал все и секретность обеспечивал. Как-то я встретил его с Элей, он нас познакомил. У нее талант был… телепатия или что-то вроде того. Когда мы поженились, она ушла с работы и никогда о ней не вспоминала.

— А когда вы развелись, надо полагать, она опять пошла работать к Глебову.

— Думаю, да, ведь у нее не было никакой специальности.

— И что же такое узнала Софа, что ее понадобилось срочно убить? Эли ведь давно нет в живых. Кстати, вы знаете, отчего она умерла?

— Лана говорила, что от болезни мозга.

— Вы давно видели дочь?

— Два года назад, на похоронах Эли.

— Не слишком ли долгий срок? Вы что, в ссоре?

— Нет, но мы вообще не общались после развода с Элей.

— Знаю, она поставила такое условие. Вы не спрашивали себя, почему она это сделала?

Он промолчал.

— Сергей Павлович! — мягко начала Надежда. — Проверьте все, что я вам рассказала, и вы убедитесь, что я ничего не придумываю, не имею такой привычки. Натэлла вам рассказала, где она встречалась с вашей женой?

Он сжал зубы так, что на скулах появились желваки.

— Я не хотел бы это сейчас обсуждать.

— Я не это собираюсь обсуждать, с Натэллой вы разберетесь сами, но ребенок…

— Он умер!

— Боюсь, что нет, — тихо ответила Надежда, — боюсь, что умерла дочка Эли, ваша дочка.

— Что? — Он отшатнулся, — Ну, знаете…

— Послушайте, я ведь была там. Тогда, конечно, мы многого не понимали, просто не обращали внимания. Но есть у меня доказательства, что Эля упросила врача и сестру отдать ей Натэллиного ребенка вместо умершей дочки. Помните, у нее были бриллиантовые серьги?

— Да, — неуверенно сказал он, — они ей от прабабки достались. Она сказала, что когда плохо ей стало, пока «Скорую» ждали, то кто-то в толпе, видно, и стащил, не постеснялся, что беременная женщина без сознания.

— А я вам точно скажу, что серьги эти были на Эле уже после родов, мы все их видели. А потом исчезли, она сказала, что мужу их отдала, то есть вам. На самом деле она их Клавдии подарила, детской сестре.

— И все равно не верю. Не может быть!

— Да послушайте, вы что не замечали, что ваша дочь очень похожа на Натэллу?

— На Натэллу? — Он даже засмеялся. — Что вы!

— Ну да, только Натэлла красавица, а та дурнушка.

Он смотрел недоверчиво, и Надежда поняла, что, кроме Натэллы, он вообще не замечает никаких женщин, даже собственную дочь.

«Это похвально, но непрофессионально», — заметила она про себя.

— Ох, уж эти мужчины! Да раскройте глаза наконец, должна же у вас быть профессиональная наблюдательность! Ведь даже голос похож по телефону. Один к одному.

— Черт! — Он стукнул по рулю. — Она безумно хотела ребенка, просто маниакально. Первые двое умерли, она чуть умом не тронулась. Врачи не могли объяснить, отчего это, оба мы были здоровы. Однажды она проговорилась, что, наверное, это оттого, что она не такая, как все, что бог, мол, где-то дает, а где-то отнимает.

— Понимаю.

— В третий раз я для себя решил, что, если что-то случится, это будет ее последняя беременность, невозможно было переживать все это снова и снова. И вот она родила дочку, ужасно радовалась, все было хорошо. Потом она все больше увлекалась дочерью, от меня отдалилась, а потом мы развелись. Она так спокойно это восприняла, но была непреклонна.

— Значит, она где-то видела вас с Натэллой и узнала ее.

— Да, при расставании она сказала, что не питает злых чувств ни ко мне, ни к Натэлле. «Мы с ней квиты!» Я только теперь понял, что она имела в виду.

— Вот, а теперь последний вопрос. Когда вы будете знакомиться с делами об убийствах Любы Артемьевой и Зинаиды, то там фигурирует подросток или молодой человек в коричневой куртке и темной вязаной шапочке. Я его видела, и свидетели по делу Любы тоже. И я вам со всей ответственностью заявляю, что когда мы с Верой Вересовой следили за квартирой вашей дочери Светланы, мы видели, как из парадной вышел точно такой же подросток. Вы скажете, таких много, все они одинаковые. Но я узнала его по походке, а потом догнала и заглянула в лицо. Это была ваша дочь. Я ни в чем ее не обвиняю, — сказала Надежда в ответ на его протестующий жест, — но вы должны выяснить, зачем она разгуливает по городу в таком виде, где проводит время и что у нее на уме.

— Вы хотите, чтобы я следил за собственной дочерью?

— А вы предпочитаете оставить все как есть? — почти закричала Надежда, ей уже надоело сдерживаться и выбирать выражения. — И вы еще спрашиваете, почему я не обратилась в полицию? Если даже вы, человек заинтересованный, мне не верите!

— Я вам верю, но все это так неожиданно… и разумеется, я все должен проверить, — добавил он полицейским голосом.

— Как долго вы будете это проверять? — спросила Надежда устало.

— Два дня, а до тех пор попрошу вас быть особенно осторожной и не предпринимать никаких необдуманных шагов.

— Я вам позвоню через два дня.

— Хорошо, а теперь я вас отвезу.

— Только до метро!

Не хватало еще, чтобы муж видел, как ее подвозит домой неизвестный интересный мужчина, вот тогда она точно не проживет спокойно эти два дня!

Машина полковника Новицкого выехала из переулка и направилась к ближайшей станции метро. Сидевшие в ней люди не заметили худенького подростка, который прятался в подъезде неподалеку и внимательно наблюдал за ними.

Лана была в ярости. Чего добивается эта мерзкая баба Лебедева? Вот она уже добралась до ее отца. Что она ему может наговорить? И зачем она к нему ходила? Все пошло наперекосяк. Но нельзя предаваться отчаянию, нужно взять себя в руки и довести начатое дело до конца. В этом ее спасение.

Тогда, после удачного прохождения теста, когда Глебов ее обнадежил, Лана пришла домой и долго думала. Если ей повезет, то она может выкрутиться, может отдать своему бывшему шефу эти проклятые деньги и уехать. А там начать новую жизнь. Про то, что у нее нет дара, который необходим Глебову, никто не узнает, сначала она продержится немного на тех таблетках, которые остались от матери, а потом… потом — неважно, главное, получить от Глебова деньги и не отправиться на зону. Если ей повезет… Но она не может рассчитывать на слепое везение, на судьбу! Хватит уже, судьба показала ей, на что она способна! Она должна все тщательно контролировать. Что это с ней? Откуда такое легкомыслие? Она всегда и во всем была собранной, целеустремленной, жесткой… Даже жестокой, если этого требовало дело. Минуты слабости стоили ей слишком дорого, значит, она больше не проявит слабости и жалости ни к кому.

Итак, что главное? Олег Николаевич не должен узнать, что она — не тот человек, который ему нужен. Значит, надо сделать так, чтобы он этого и не узнал. Он — человек серьезный, наверняка проведет проверку по всем правилам. Значит, она должна провести встречную работу, чтобы проверка ничего не дала. Думать, думать… Документы у нее в порядке, с этой стороны не подкопаешься. О том, что она не родная дочь, знала только мать. Но мать умерла. А кто еще мог это знать? Врач в роддоме, наверняка — медсестра… Если ей это пришло в голову, то может прийти в голову и Глебову. И хотя вероятность этого достаточно мала, она, Лана, не может рисковать.

Так, врач, медсестра… А кто еще? Могли знать другие женщины — те, кто лежал с мамой в одной палате. Конечно, мама с ними не делилась такими вещами, но они могли заметить… Так трудно скрыть что-то, когда вокруг тебя днем и ночью любопытные глаза! Сначала не приносили ребенка, потом вдруг принесли, может быть, даже кто-то проговорился, что девочка умерла. Да и по выражению лица, по поведению женщины можно было понять, что она пережила трагедию, потеряла ребенка и вдруг — ребенок появляется! Нет, здесь тоже необходимо подстраховаться. Значит, она должна узнать, кто лежал в роддоме с ее матерью.

Лана помнила, как однажды мать, проходя по пыльной улице недалеко от Балтийского вокзала, показала на группу типовых бетонных зданий за чугунной оградой и сказала:

— Вот здесь, Ланочка, ты родилась.

Открыв кладовку, в которую не заглядывала много лет, Лана перерыла разное скопившееся там за много лет старье — у мамы была привычка сохранять массу ненужных бесполезных вещей, а у самой Ланы не было времени заняться серьезной уборкой. Зато теперь она нашла то, что нужно, — старые дешевые черные джинсы, спортивную курточку, в которой она в немыслимо давние времена, в другой жизни, в старших классах школы каталась на лыжах, темную вязаную шапочку… Кое-как вычистив эти вещи от многолетней пыли, она надела их и осмотрела себя в зеркале. Из зеркала на нее смотрел тщедушный, плохо одетый подросток. Лана порадовалась тому, что со школьных времен совершенно не поправилась, и тому, что в этой одежде она абсолютно незаметна, никто не остановит на ней свой внимательный взгляд, никто не запомнит… Она вышла из дома, стараясь, чтобы не видели соседи. Машину она не захотела брать, потому что это совершенно не вязалось с образом нищего подростка, и ее могли бы прихватить гаишники. Уже подходя к трамвайной остановке, она встретила соседку по площадке, выгуливающую своего пекинеса. Соседка не поздоровалась, даже не подняла на Лану глаз — она ее просто не заметила. Лана опять порадовалась тому, как удачно она создала образ, превративший ее, по существу, в человека-невидимку.

Роддом она нашла без труда — зрительная память у нее всегда была хорошая. Ворота были открыты — многочисленные счастливые папаши сновали взад-вперед, нагруженные цветами и фруктами, кричали под окнами… У Ланы от вида чужого счастья поднялась в душе волна мутной обиды, возмущения вселенской несправедливостью, постепенно перерастающей в глухую злость. Она быстро обошла все корпуса роддома, ни у кого ничего не спрашивая, чтобы не привлекать внимания, и без труда нашла флигель со старой облезлой табличкой «Архив». Запомнив его расположение, она вышла за ворота и села в скверике неподалеку дожидаться окончания приемных часов и рабочего дня. Терпения ей было не занимать, но через час к ней подсел какой-то гнусный старик с бегающими глазками и завел разговор о погоде. Лана мысленно выругалась, вскочила со скамьи и пошла бродить по улицам. Когда стемнело, она вернулась к воротам роддома. Они были заперты, но Лана без труда нашла дырку в заборе, проделанную, без сомнения, предприимчивыми папашами, проскользнула в нее и быстро прошла к зданию архива. Осмотрев окна, она выдавила кусок стекла, стараясь не шуметь, просунув внутрь руку, открыла шпингалет и влезла в окно. Осветив архивные полки фонариком, она нашла интересующий ее год, порадовавшись царившему в архиве порядку, вытащила нужные папки, сложила в сумку, а другие разбросала, стараясь создать видимость бессмысленного хулиганского разгрома. Затем через то же окно выбралась наружу, покинула территорию роддома и быстрым шагом направилась к метро.

Дома она внимательно изучила документы и составила список интересующих ее людей.

Первыми в этом списке стояли доктор Воронов и медсестра Туркина. Кто-кто, а уж они-то точно должны были знать о подмене ребенка.

На следующий день Лана позвонила в роддом и спросила доктора Воронова. Женщина на другом конце провода сначала ответила, что такой у них не работает, а потом передала трубку другой сотруднице, судя по голосу, немолодой:

— Вам Алексея Ивановича? А вы кто будете?

— Да я… я рожала у него, — нашлась Лана. — Хотела узнать, как Алексей Иванович, такой человек был хороший, ребенка мне спас.

— Да, хороший доктор был, душевный. Многие его вспоминают. Нету, милая, нету уж Алексея Ивановича, умер он несколько лет тому назад. Да ему уж лет много было. А все работал, работу свою очень любил.

Лана вежливо попрощалась и повесила трубку. Возле первой фамилии в списке можно было поставить галочку. Лана облегченно вздохнула — в этом случае время сработало на нее. Спрашивать в роддоме о Туркиной она не стала — это было бы подозрительно. Она поступила просто — получила справку в платной службе информации.

Клавдия Васильевна Туркина была жива.

Лана снова превратилась в незаметного подростка и стала наблюдать за ее квартирой. Через несколько дней она уже все знала о Клавдии Туркиной — ее распорядок дня, ее привычки, небольшой круг ее знакомств… И когда Клавдия поехала на свою «фазенду» — в садоводство, где у нее были шесть соток, вылизанные и ухоженные, с аккуратно прополотыми грядками и дорожками, выложенными камушками и чуть ли не выстеленными половиками, — Лана ехала в том же вагоне, сошла на том же полустанке, и когда они оказались одни на узкой тропинке среди густого осинника, Лана поняла, что ее время пришло.

Она вынула из кармана заранее заготовленный шелковый шнурок, догнала Клавдию Васильевну и, не дав ей опомниться, накинула шнурок на шею.

Клавдия повернулась к ней, скорее удивленная, чем испуганная. Схватившись руками за горло, она вскрикнула сдавленным голосом:

— Мальчик! Что ты? Д-девочка?!

Клавдия Туркина ничего плохого не сделала Лане. То, что давным-давно она отдала ее другой женщине, или не отдала, но знала об этом и молчала, было скорее добром, чем злом: Лана и в мыслях всегда называла Элю «мамой», и никогда не хотела другой матери. Они любили друг друга, были друг к другу привязаны, а та, другая женщина… уже то, что она захотела отказаться от маленькой Ланы, все говорило о ней, и Лана знала, что эта женщина не уйдет от возмездия.

Итак, Лана не испытывала к Туркиной никаких личных чувств, но сейчас, когда она увидела ее изумленное и начинающее сереть лицо, Лану охватила такая ярость, что она сама испугалась. Ей показалось, что перед ней не беспомощная пенсионерка, а ее бывший шеф Кондраша Беспрозванный, и Рудольф Наргизов, и другие люди, превратившие ее в живую марионетку, манипулирующие ее чувствами, ее желаниями, лишившие ее нормальной жизни. Ей показалось, что перед ней в облике безобидной пожилой женщины стояла ее судьба.

С нечеловеческой силой Лана затянула шелковый шнурок, вложив в это усилие всю свою ненависть, все свои нерастраченные эмоции.

Клавдия хрипела, ее выпученные глаза с ужасом смотрели на этого совершенно незнакомого ей подростка — кто это? Юноша или девушка? За что? Откуда в его или ее глазах такая ненависть? Что я сделала ему или ей?

Этот немой вопрос постепенно угас в ее глазах, они остекленели, лицо стало бессмысленным и багрово-синим от удушья. Клавдия Васильевна Туркина издала последний хрип, в горле ее что-то хрустнуло, и она умерла.

Лана с изумлением прислушалась к себе. В ее душе не было раскаяния, жалости, чувства вины. Увидев угасшие глаза Клавдии, она почувствовала странную радость, небывалый прилив сил. Ей показалось, что она расплатилась со своими обидчиками, что она заплатила подлой судьбе той же монетой.

Лана подхватила обмякшее тело под мышки, стащила с тропы и поволокла по осеннему лесу. Невдалеке заблестела между стволами вода. Лана вышла на берег небольшого водоема, втащила тело на мостки и столкнула в воду. Темная вода с глухим всплеском поглотила труп.

Вернувшись домой, Лана поставила галочку возле второй фамилии в своем списке. Конечно, врач и сестра были для нее наиболее опасны: они-то наверняка должны были помнить подмену ребенка — сами ее и организовали, может, из гуманных соображений, а может — за деньги, Лану это не интересовало. Но успокоиться на этом Лана не могла — существовал малюсенький шанс, что кое-кто из женщин, лежащих в палате с ее матерью, мог заподозрить подмену, а Глебов такой человек, который сможет оживить чью угодно память. Всеми способами надо этого избежать…

Лана вряд ли отдавала себе отчет, как подействовало на нее первое убийство. Проснувшаяся в ней жестокость, наслаждение властью над жизнью другого человека подталкивали ее к новым убийствам, даже если они не были необходимы с точки зрения логики джунглей. Хищный зверь убивает только тех, кто ему опасен или кого он может съесть. Только двуногие звери убивают ради самого убийства. Лана постепенно превращалась в такого зверя. Хотя внешне все выглядело очень логично. Она поставила перед собой конкретную задачу, как делала это раньше, когда еще работала. И начала ее выполнять, четко и решительно. О том, что ей придется убить еще пятерых абсолютно невинных женщин, Лана совершенно не думала.

Адреса приговоренных женщин не нужно было искать, они были в украденных Ланой архивных папках. Конечно, за прошедшие годы кто-то мог поменять и адрес, и даже город, а может быть, и страну, но начать следовало с самого простого. По старому адресу она нашла Любу Артемьеву. Снова превратившись в человека-невидимку, Лана несколько дней следила за ней и поняла, что единственное место, где Люба бывала не на людях, — это ее подъезд. Что ж, подъезд так подъезд. Лана подобрала возле гаражей выброшенный кем-то за ненадобностью разводной ключ, спрятала его в полиэтиленовый пакет и заняла удобную наблюдательную позицию в скверике недалеко от нужного дома. Издали увидев Любу с сумками, возвращающуюся с работы, Лана поспешила войти в парадную, чтобы вызвать меньше подозрений — если она уже будет стоять у лифта, Люба ничего не заподозрит. Лифт шел сверху, убедившись, что двери подъезда открываются, Лана вошла в лифт и встала спиной к Любе.

— Мальчик, тебе высоко?

Лана неопределенно кивнула. Выждав две секунды, Лана вынула из сумки разводной ключ, повернулась и с небольшим замахом ударила Любу в висок. Удар получился недостаточно сильным — то ли в лифте было мало места, то ли Лана еще не научилась рассчитывать силу удара.

Люба осталась жива, она не закричала — видимо, страх сковал судорогой ее горло, только жуткое хрипение вырвалось из него. Но глаза, испуганные и измученные, смотрели на Лану с немым вопросом: «За что? Я тебе ничего не сделала, я тебя даже не знаю!»

Лана смотрела в эти глаза со жгучей смесью ненависти, страха и злобного удовлетворения. Она снова подняла разводной ключ и ударила Любу с неженской силой. Кость хрустнула, Люба сползла на пол. Лана жадно наблюдала за ее агонией, все это продолжалось несколько секунд. Лана снова и снова рассчитывалась со своей судьбой. Ты так подло со мной поступила? Ты дала этой женщине все — радость материнства и семью? А мне? Постылую работу и холодную постель? Так вот же тебе! Я восстановлю баланс, справедливость восторжествует!

С трудом Лана опомнилась — она чуть не забыла о времени. Она остановила лифт между этажами, потом нажала кнопку верхнего этажа. Как только двери открылись, она перешагнула через труп и бросилась вниз по лестнице, на ходу убирая окровавленный ключ в пакет. Прежде чем выйти на улицу, она осмотрела свою одежду. Крови на ней не было, крови вообще было на удивление мало. Лана ссутулилась, наклонила голову, так что не видно было лица, и быстрым шагом вышла из подъезда.

Никто из соседей не обратил внимания на худенького, бедно одетого подростка.

С удовлетворением поставив третью галочку в списке, Лана продолжала поиски остальных женщин. Надежда Николаевна Любимова по старому адресу не проживала. Лана хотела снова обратиться в справочную службу, но случайно натолкнулась на более простое и безопасное решение.

Проходя мимо отдела, торгующего компакт-дисками в торговом центре у метро, она, сама не зная зачем, зашла в него. В основном тут были диски с музыкой и компьютерными играми, но среди них Лана увидела несколько штук с надписью «Справочники». Она заинтересовалась, и бойкий молодой человек среди разного рода компьютерных словарей и энциклопедий показал ей диск, по его словам, переписанный с компьютера Городского управления внутренних дел, где были собраны сведения обо всех жителях города. Лана поняла, что удача сама идет ей в руки, и купила этот, явно пиратский, диск.

Дома она в считаные минуты нашла всю нужную информацию. Она узнала, что Надежда Любимова поменяла фамилию и теперь стала Лебедевой (вот как, подумала она, кому и мечтать не приходится о замужестве, а кто и два раза умудряется замуж выскочить). Лана узнала новые адреса Лебедевой, Вересовой и Сергеевой. Маргариту Зеленцову она отложила напоследок. Во-первых, та жила не в Петербурге, а в Луге, но, конечно, это было не главным — не так уж Луга далеко. Главным было то, что Лана была уверена: Зеленцова — ее настоящая мать, и не могла разобраться в сложной гамме своих чувств. В общем, она отодвинула этот сложный вопрос на потом, она поступила так, как раньше на работе — сосредоточилась на сегодняшнем неотложном деле, а остальные отложила, чтобы не разбрасываться.

В этот вечер ее побеспокоил телефонный звонок. Обычно в последнее время ей никто не звонил — подруг у нее не было, а все деловые знакомые мигом прознали про ее неприятности и теперь старались держаться от нее подальше.

Звонил ее бывший шеф Кондраша Беспрозванный. Звонил сам, никому не поручая. Очевидно, он решил, что так будет страшнее.

— Как живешь, Лана? Ты не забыла?

— Забудешь тут, как же! Но срок еще не истек.

— Верно, я так звоню, на всякий случай, лишний раз напомнить не помешает. Помни, Лана, помни про зону, я ведь как сказал, так и сделаю.

У Ланы от звука его голоса опять замерло сердце и волосы зашевелились, она прижала трубку к уху и долго сидела так, даже когда в трубке уже раздавались короткие гудки. Этот звонок надолго выбил ее из колеи, но к утру она успокоилась и решила начать с Надежды Лебедевой.

Снова превратившись в подростка, она проследила за ней, присмотрелась к ее привычкам, к распорядку дня. Когда Надежда уехала на дачу к матери, Лана хотела повторить схему убийства Клавдии Туркиной, но Надежда ехала на вокзал вместе с мужем. Продолжая за ней следить, Лана увидела, как Надежда купила билет до очень отдаленной станции, куда ходило по осеннему времени мало поездов. Лана шла в толпе за ними и услышала, как Надежда ласково простилась с мужем и сказала, что вернется завтра вечером. Лане стало лень тащиться в холодной электричке в такую даль, она решила лучше завтра подкараулить Лебедеву в подъезде, как Любу Артемьеву. Тогда все прошло как по маслу, и в этот раз она тоже не будет ничего менять.

На следующий день в нужное время Лана уже ждала в подъезде. Там было темно, что было Лане скорее на руку. Она устроилась у окна на втором этаже, отсюда хорошо просматривалась дорожка к парадной, по которой пойдет Надежда Лебедева. Ждать пришлось довольно долго. От волнения на лбу у Ланы выступила испарина. Лана протерла лоб ароматизированной бумажной салфеткой и, привычным движением сложив салфетку несколько раз, отбросила ее.

Вот из-за угла дома показалась Лебедева. Она медленно шла, с трудом таща тяжеленную огромную сумку. Неожиданно Лана испытала к ней что-то вроде жалости: усталая немолодая женщина в старой поношенной куртке, с тяжелой ношей… И это принято считать семейным счастьем? Может быть, судьба не так уж и обделила Лану?

Она взяла себя в руки — такие сомнения могли ее погубить — отступать было поздно. Лана достала все тот же гаечный ключ. Вот Надежда свернула на дорожку к дому, и Лана бросилась вниз, чтобы успеть раньше нее к лифту. У лифта была тьма-тьмущая — лампочку выбили. Входная дверь хлопнула, впустив еле различимую женскую фигуру. Женщина тяжелой неуверенной походкой приблизилась к лифту и нажала кнопку. Лана в последний момент решила не садиться с ней в лифт, она шагнула ближе и, вложив в удар всю свою силу, ударила разводным ключом тетку по затылку. Хотя капюшон должен был смягчить удар, но по страшному хрусту кости Лана поняла, что все кончено.

Подъехал лифт, двери его раскрылись, свет, хоть и слабый, на мгновение ослепил Лану, она схватила обмякшее тело под мышки и поспешно втащила его в кабину. Потом нажала кнопку верхнего, девятого этажа и выскочила наружу. Выходя, она зачем-то оглянулась на свою жертву, и на лбу у нее опять выступила испарина: на грязном полу лифта лежала в странной и неудобной позе немолодая, плохо одетая женщина, абсолютно незнакомая. Не Надежда Лебедева.

Времени на раздумья не оставалось, Лана спрятала гаечный ключ и выскочила из подъезда как ошпаренная. На улице она опомнилась и пошла к метро быстрым шагом, стараясь не бежать.

Дома она долго стояла под горячим душем и не могла согреться. Ее бил нервный озноб. Осечка! Она убила совершенно другую женщину. Что с ней творится? Ночью она не могла сомкнуть глаз. Что она делает? Она убивает людей уж вовсе не причастных. Что же она за чудовище? Но через минуту она вспомнила недавний разговор с Беспрозванным — и поднимающийся в душе животный страх убедил ее, что выхода у нее нет, а что пострадала какая-то случайная тетка — да черт с ней! Кому она нужна!

Но, однако, как же так могло получиться? Ведь она, Лана, точно видела, как Надежда свернула к дому, куда же она потом делась? И откуда взялась та, другая? Внутренний голос подсказывал Лане, что начались неудачи. Ей было страшно даже представить, что она опять пойдет в тот злополучный подъезд, поэтому Лана решила отложить Лебедеву до более удобного случая, а пока заняться Верой Вересовой.

Найдя ее дом, она обреченно присвистнула — такой от него веяло надежностью и безопасностью. Она не успела даже подойти к подъезду, как оттуда вышел, очевидно, увидев ее на видеокамере, здоровенный охранник, шагнул в ее сторону и сказал сквозь зубы скучным голосом:

— А ну, пацан, проваливай отсюда. Нечего тебе тут делать!

Нечего так нечего. Лана отошла подальше, нашла удобный наблюдательный пункт и начала первую фазу операции — вычислила окна квартиры Вересовых. Потом стала ждать. Ждать она умела.

Очень скоро она поняла, насколько будет трудна ее затея: из дома выходили и входили либо крепкие, спортивного вида ребята — телохранители, либо люди, за километр излучающие наличие богатства и уверенность в себе, окруженные такими же крепкими ребятами.

Наконец, она увидела, как в окнах вересовской квартиры погас свет, и на улицу вышла хорошо одетая женщина средних лет с собакой. По всему выходило, что это Вера Вересова.

Лана тихонько двинулась за ней, соблюдая дистанцию. Ее нервировал крупный боксер. Собака, конечно, не позволит приблизиться к хозяйке… и вообще Лана с детства побаивалась собак. С другой стороны, собака — это ежедневные прогулки, как правило, по одному и тому же пути, что позволит не упустить свой шанс. Пока следовало изучить маршрут прогулок и вообще все привычки Веры Вересовой.

В результате своих наблюдений Лана пришла к выводу, что приблизиться к Вере незаметно она не сможет. Дом отпадал из-за охраны, прогулки — из-за собаки. Следовательно, придется достать пистолет и убить Веру издали. Конечно, пистолет — это опасно, можно засветиться, да и стреляет она не очень-то: еще давно, в институте, знакомый водил ее как-то в тир, но другого выхода не было.

Несколько дней Лана металась в поисках оружия. Не найдя ничего достаточно надежного, она снова наведалась к Вериному дому и застала там ужасный переполох — рядом с подъездом стояло несколько полицейских машин, люди в форме и без нее, в пятнистых комбинезонах и цивильных костюмах, суетились, что-то горячо обсуждали, входили и выходили. Потом в общую сутолоку влились люди в белых халатах из подъехавшей «Скорой», но их завернули на стоянку, потому что машина-то собственно взорвалась там, но полиции было полно везде.

Лана рискнула приблизиться к небольшой толпе у подъезда. В общей сутолоке на нее никто не обратил внимания, на что она и рассчитывала. Охранник, щеголяя своей осведомленностью, трепался:

— …да, от «Жигулей», типа того, ничего не осталось, взрыв такой был — БТР разнесло бы всмятку!

— А что это — в таком доме — и «Жигули»? — лениво спросили в толпе.

— Да она по хозяйству ездила, в магазин там, типа того. У самого-то, конечно, «мерс» был.

— Отъездилась по хозяйству…

В это время из парадной показался какой-то тип властного вида. Одним взглядом оценив ситуацию, он внимательно посмотрел на охранника, отчего тот мгновенно съежился, уменьшился в объеме раза в четыре и зашел в подъезд. Одновременно снаружи к подъезду подошел полицейский чин и вежливо, но твердо предложил посторонним разойтись. Лана злорадно подумала, что если она хоть немного разбирается в людях, то охранник в этом доме больше не работает. Сам виноват, меньше надо трепаться!

Лану оттеснили, но она и так выяснила, что судьба была к ней благосклонна — кто-то убил Веру Вересову, взорвал в собственной машине. Абсолютно все совпадало: единственные в доме «Жигули», «Мерседес» хозяина — все одно к одному.

Лана недоумевала только, зачем, но у богатых свои разборки — может, так хотели отомстить ее мужу, а может, конкурентка-любовница решила избавиться от жены, а может, и сам муж нанял кого-то для того, чтобы убрать надоевшую немолодую супругу. Конечно, это рискованно, но у богатых, опять-таки, своя логика — огромные деньги. Так или иначе, но судьба Веры Вересовой, которая из всех потенциальных жертв вызывала у Ланы самую острую ненависть — образцовая семья, богатый муж, шикарная квартира и собака — в общем, идеал женского счастья — именно ее судьба в конечном итоге заставила Лану подумать, так ли уж ей самой не повезло в жизни. По крайней мере, ее жизнь не станет разменной монетой в чужих расчетах. Она, Лана, зависит только от самой себя и рассчитывать может только на свои собственные силы.

Во всяком случае, кто-то решил за Лану самую сложную проблему, и она поставила еще одну галочку в заветном списке.

Но она не может, не имеет право расслабиться. Остается еще эта тетка, Лебедева.

Лана очнулась от воспоминаний. Она стояла на улице у дома своего отца, вернее, ненастоящего отца, а просто мужа ее приемной матери, то есть мать-то была ей самой что ни на есть родной, в общем, Лана совсем запуталась. И воспоминания уже путаются, кажется, она сначала пыталась убить Вересову, а потом Надежду…

И там и там ее постигли неудачи, и там и там погибли не те женщины… Но зато Сергеева точно умерла сама от сердца и очень вовремя. Лана стояла у подъезда и видела, как родственники собирались на поминки. Лану беспокоила теперь только Надежда, потому что она вела себя слишком активно — все время куда-то ездила, звонила ей, Лане, выслеживала ее в метро, вот теперь зачем-то говорила с отцом, а до этого с его женой. Лебедеву нужно было убирать немедленно, но проклятая баба все время выскальзывала. Но у Ланы созрел новый план.

Едва Надежда закрыла дверь за мужем, как у нее зазвонил телефон.

— Здравствуйте, Надежда, это Натэлла Новицкая, — голос Натэллы был встревожен и звучал искаженно, словно сквозь преграду. — Я бы хотела с вами поговорить…

— А что у вас с голосом?

— Ничего, я немного простужена, — Натэлла закашлялась, — если можете, приезжайте ко мне прямо сейчас.

— А что случилось?

— Я узнала очень важные вещи… По телефону об этом нельзя, но это очень срочно, — и Натэлла повесила трубку.

Надежда тяжело вздохнула. У нее на сегодня был составлен длиннющий список домашних дел: она собиралась вымыть окно на кухне, подклеить обои в коридоре, разорванные паршивцем Бейсиком, вернуть соседке Марии Петровне стопку непрочитанных любовных романов, которыми та ее упорно снабжала (а только на это нужно было не менее полутора часов), и побегать по магазинам. Но, похоже, с домашними делами сегодня ничего не выйдет.

Надежда оделась и поехала к Новицким.

Сергей Новицкий вел машину Глебова от проходной института. Он держался от него на известном удалении, чтобы не попасться на глаза, но и не упустить глебовскую «Тойоту».

Очень скоро Глебов остановил свою машину напротив дома той странной женщины, Надежды Лебедевой. Ага, он уже проверил все, что она ему рассказала, так что теперь выяснит кое-что про Глебова. Надежда оказалась права, убийства довольно подозрительные. Вот она показалась из своего подъезда, очень торопится, выскочила на проспект и поймала какого-то частника. Машина Глебова тронулась за ним, Новицкий тоже не отставал. Так они ехали и ехали, пока Новицкий не обнаружил, что они находятся возле его собственного дома. Оглянувшись в зеркало заднего вида, Сергей Новицкий заметил, что он уже не последний в цепочке: так же как он висел на «хвосте» у «Тойоты» Глебова, бежевый «Форд» висел у него на «хвосте». Машина, в которой сидела Надежда, остановилась, она вышла и пошла по направлению к подъезду Новицкого. Удивление Сергея Павловича было вполне понятно: жена сейчас была на работе, его самого дома, естественно, тоже не было — к кому же направляется эта непонятная дама?

Надежда подошла к двери Новицких. Она была приоткрыта. Надежда удивилась, но вошла в квартиру и громко окликнула:

— Натэлла! Вы здесь? У вас дверь открыта!

Из дальней комнаты раздался какой-то неразборчивый ответ, и Надежда, немного помедлив, пошла на голос. Войдя в светлую комнату из темного коридора, она на секунду как бы ослепла и не сразу поняла, кто перед ней стоит — женщина в комнате была освещена со спины, как говорят фотографы — в контражуре, но даже по ее осанке, по угловатости ее движений, по жесту, которым она нервно поправила волосы, Надежда поняла, что это не Натэлла. В этой осанке, в этих движениях было что-то от Натэллы, но как бы утрированное, пародийное, и если у той казалось очаровательным и грациозным, то здесь — неловким, неуклюжим и неженственным.

Глаза Надежды привыкли к яркому свету, и она увидела, кто перед ней стоит. Эта была та женщина, которую она видела в метро в облике невзрачного подростка, это была дочь Эли Новицкой… и дочь Натэллы Новицкой. Теперь Надежда в этом не сомневалась — внимательный женский взгляд, не ослепленный, не введенный в заблуждение удивительной красотой Натэллы, сразу же отметил множество общих черт, но то, что у Натэллы складывалось в облик поразительной красавицы, у ее дочери превратилось в гротеск, в дурную пародию.

— Здравствуйте, Светлана! — сказала Надежда спокойным, уверенным голосом. — А когда придет ваша мать?

— Моя мать умерла два года назад, — сухо ответила Светлана.

— Вы прекрасно поняли, кого я имею в виду — вашу настоящую мать, Натэллу.

Новицкий видел, как Глебов припарковал свою машину тоже возле его подъезда, такой поворот событий ему не понравился — что им всем нужно в его квартире в отсутствие хозяев? Однако прежде чем последовать за ними и получить ответ на свой вполне законный вопрос, он должен был избавиться от «хвоста».

Не снижая скорости, он проехал мимо стоящей у тротуара «Тойоты» и свернул на соседнюю улицу. Проехав еще два-три квартала, он выехал на оживленный перекресток как раз в тот момент, когда светофор сменил зеленый на желтый, и, резко прибавив скорость, проскочил перекресток. Бежевый «Форд» рванул вслед за ним уже на красный под заливистый свисток гаишника. Проехав чуть вперед, Новицкий остановился, вышел из машины и подошел к перекрестку, где сотрудник ГИБДД разбирался с нарушителями. Водитель «Форда» показал ему красную книжечку, в которой Новицкий безошибочно узнал удостоверение сотрудника ФСБ. Постовой отдал честь и хотел было уже отпустить нарушителей, когда Новицкий тронул его за плечо. Он отвел молодого полицейского в сторону и показал ему свои документы полковника МВД. Парень вытянулся в струнку, а Новицкий сказал ему вполголоса:

— Лейтенант, придержи немного «коллег», палки в колеса вставляют!

— Слушаюсь! — радостно гаркнул гаишник, и по его расплывшейся физиономии Новицкий понял, что временем он располагает: всегдашняя нелюбовь полиции к элитным коллегам и соперникам по правоохранительному «пирогу» сыграет ему на руку. Возвращаясь к своей машине, он услышал, как лейтенант нараспев затянул бесконечное:

— Ну и что же вы — красного сигнала не заметили или как?..

Надежда внимательно наблюдала за реакцией Светланы на свои слова, она нарочно огорошила ее, чтобы вывести из равновесия. Светлана держалась спокойно, только пробормотала тихонько:

— Так вот, значит, как… Значит, вот почему мама…

— Вот именно поэтому ваша мать запретила вам видеться с отцом.

— Он мне не отец, и вы это прекрасно знаете, — усмехнулась Светлана.

На лбу у нее выступили мелкие бисеринки пота. Светлана вынула бумажную ароматизированную салфетку, вытерла лоб и, привычным движением сложив ее несколько раз, выбросила в пепельницу.

Надежда тут же вспомнила тот день, когда была убита непутевая Зинаида. Поднимаясь пешком с тяжелой сумкой к себе домой, Надежда остановилась передохнуть у окна на площадке второго этажа. Ее взгляд случайно остановился на маленьком белом квадратике. Это была в несколько раз сложенная бумажная салфетка. Не скомканная, а именно сложенная в очень характерный квадратик. Именно такой квадратик она увидела сейчас в пепельнице. Последние сомнения исчезли, Надежда четко представила всю картину преступления, как Светлана стояла у окна, поджидая ее, Надежду, как увидела ее и спустилась вниз, в темноту перед лифтом, как приняла одну женщину за другую…

Светлана проследила за ее взглядом, увидела салфетку, и глаза ее недобро блеснули.

— А вы наблюдательны, Надежда Николаевна! Неужели заметили тогда салфеточку? Ведь темно было!

— Да уж заметила, только поздно. За что же, Светлана, вы нас всех хотели убить? За то, что мы могли знать, что вы не дочь Эли Новицкой, а дочь Натэллы? Так я об этом только теперь догадалась, когда все убийства начались. До этого никто и в мыслях ничего не держал, ведь столько лет прошло, мы друг с другом почти не общались. А потом я стала думать, что связывает всех жертв, вспомнила роддом и все, что там происходило, и догадалась задним числом, что Эле Новицкой отдали чужого ребенка.

— Ну что ж, ваша догадка умрет вместе с вами. Вы и только вы мне все испортили, слишком много суетились по этому делу.

— По-вашему, я должна была спокойно сидеть и ждать, пока вы меня убьете? — возмутилась Надежда.

Светлана вынула из кармана руку, в которой блеснуло узкое стальное лезвие. Надежда, мысленно выругав себя за глупость, ведь чувствовала же, что дело нечисто, а пошла в эту квартиру, оглянулась на дверь, но Светлана, резко шагнув в сторону, перегородила ей путь к отступлению. Надежда схватила попавшийся под руку стул и передвинула его так, чтобы он оказался между ними, она продолжала разговаривать со Светланой, стараясь ее отвлечь:

— Все-таки, почему для вас так важно, чтобы никто не узнал, чья вы в действительности дочь?

— Вынуждена вас огорчить, — усмехнулась Светлана, — вы умрете, так и не узнав этого!

— Нет, почему же, — раздался от дверей холодный мужской голос, — она умрет, узнав это.

Надежда оглянулась. В дверях комнаты стоял Олег Николаевич Глебов с пистолетом в руке. Переведя взгляд на Светлану, Надежда увидела на ее лице сложную гамму чувств — отчаяние и безысходность понемногу уступали место неистовой ненависти. Обе женщины застыли под взглядом Глебова и под дулом его пистолета как громом пораженные, а Глебов с легкой усмешкой на губах продолжал:

— Видите ли, эта женщина очень хотела, чтобы я думал, что она дочь Эли Новицкой. Эля — я называю ее так, потому что работал с ней и близко знал ее многие годы, — обладала редким даром. Я надеялся, что дочь унаследовала этот дар, и предложил ей работать у меня на крайне выгодных условиях. Ей удалось каким-то образом — я, кажется, догадываюсь, каким, — имитировать тот дар, о котором я говорю, во время предварительного тестирования, и я почти согласился на ее достаточно трудные условия. Но вы ведь, Надежда Николаевна, человек прежнего поколения, вы ведь знаете, какая у нас серьезная организация, вы знаете, что без всесторонней проверки мы никогда не принимаем окончательного решения. А молодые люди нас недооценивают, они слишком самонадеянны и беспечны.

Что, девочка, — обратился он к Лане, — думала меня провести? Еще тот человек не родился, кто обскачет генерала Глебова! — добавил он с ноткой хвастливости. — Ты своими действиями значительно упростила нашу проверку, можно сказать, сама привела нас к необходимой информации. Что ж, теперь я вынужден пресечь утечку секретных сведений… — Глебов взглянул на часы и оглянулся, словно кого-то ожидая.

В эту секунду, воспользовавшись его невнимательностью, Светлана в один прыжок преодолела расстояние между ними и взмахнула ножом. Это, конечно, было продиктовано только отчаянием, потому что Глебов отреагировал достаточно быстро, прогремел выстрел, отбросивший Светлану, как удар мощного кулака. Она упала навзничь, раскинув руки и выронив нож. Глаза ее были осмысленны, но видно было, как жизнь уходит из них с каждой секундой.

— Что ж, — Глебов перевел глаза на Надежду, — мне очень жаль, Надежда Николаевна, но я вас предупреждал. Обычно я сам не занимаюсь черной работой, но мои сотрудники где-то задержались, а утечка информации должна быть предотвращена, поэтому… — ствол пистолета поднялся, уставившись Надежде в голову.

Она с ужасом смотрела, как палец Глебова чуть двигается, прогремел выстрел. Надежда ничего не понимала. Она все еще была жива, а Олег Николаевич Глебов рухнул как подкошенный.

На пороге комнаты появился Новицкий с пистолетом Макарова в руке.

— Вы живы, Надежда Николаевна? Я чуть не опоздал. Меня задержали… его сотрудники, пришлось от них отделаться, — он перехватил испуганный взгляд Надежды и усмехнулся: — Нет, не так, как вы подумали… Так вы не пострадали?

— Нет, но… — она указала ему на скрючившуюся неподвижную фигурку на ковре, его дочь Светлана была мертва.

— Господи! — Он склонился над ней.

В коридоре раздался какой-то шорох, Новицкий одним прыжком оказался у двери.

— Натэлла, не смотри, не входи! — Но она уже стояла в дверях с глазами, полными боли, как подстреленная птица, но все равно невероятно прекрасная. Муж подбежал к ней и потянул за собой, стремясь увести, но она все смотрела через его плечо на жалкую маленькую фигурку, губы ее шевелились, и Надежда скорее почувствовала, чем услышала шепот:

— Нежеланное, нелюбимое дитя…

Вера сидела с вязаньем на коленях, бездумно глядя на пламя в камине.

— О чем задумалась? — окликнул муж.

— Да так, ой, петля спустилась! Витя, я совсем разучилась вязать.

— Зачем ты вяжешь? Носить, что ли, нечего?

— Полагается у камина вязать, — засмеялась Вера.

— А что это будет-то? — полюбопытствовал он.

— Тебе теплый свитер, но такими темпами я только к весне закончу.

С тех пор как мужа выписали из больницы, они поселились на даче, в городскую квартиру он ехать категорически отказался. Поправлялся он медленно, с трудом преодолевая болезнь и депрессию, так что Вера иногда сердилась и говорила с ним строго, когда он не хотел есть и отказывался от лекарств. Ее он слушался беспрекословно. Отношений они не выясняли. Вера ухаживала за ним, рассказывала про Мака, читала вслух.

Как-то уже перед выпиской она пришла поздним утром и застала мужа сидящим на постели чисто выбритым и в свежей пижаме.

— Что, белье меняли?

— Да, пока меня на кардиограмму возили. Завтра результат будет.

— Как ты себя чувствуешь?

— Неплохо. Я хотел с тобой поговорить, пока не пришли уколы делать.

— Я слушаю, — у нее почему-то замерло сердце.

— Вера, я говорил с Ириной. Она сказала, что тогда, в тот день, когда я заболел, она не собиралась приходить. И если бы ты не позвонила ей и настойчиво не просила прийти, она бы не зашла. А тогда я бы умер. Значит, ты спасла мне жизнь.

Краска стыда бросилась Вере в лицо. Ведь она беспокоилась о собаке, поэтому и просила Иру прийти погулять с псом. Если бы она взяла Мака с собой в Лугу, она и не вздумала бы звонить дочери. А тогда Мак бы не выл, охранник ничего бы не заподозрил, и Виктор бы умер.

— Не надо об этом, Витя.

— Надо. Вера, у меня ведь только с сердцем плохо, а с головой более-менее в порядке. Я тут все думал, вот ты ухаживала за мной полтора месяца, ночей не спала. Я ведь тебя очень хорошо знаю, все-таки много лет прожили, Вера, ведь ты не просто так, из жалости, ведь есть еще что-то, а?

— Хорошо, раз ты настаиваешь. Я… очень виновата перед тобой… за тот безобразный скандал… я не должна была оставлять тебя одного, я видела, что ты болен, но все равно ушла. И тогда, когда я кричала все это, я на самом деле так не думала.

— Ах, вот что!

В глубине души он ожидал не такого ответа. Ну что ж, он это заслужил.

— Прости меня, я отнял у тебя самое главное — семью. Теперь все распалось, дети сами по себе.

— Просто они выросли, у них своя жизнь. Я сделала что могла, у нас была хорошая семья, и потом, когда у них будут свои семьи, они вспомнят нашу и будут стремиться к тому же. А ты скоро вернешься домой, все наладится.

— Вера, я не поеду домой. Я не смогу там жить. Я поеду на дачу. Дом теплый, отопление есть, можно зимой жить.

— Что ты, тебе же нельзя! Ты опять за свое, хочешь, чтобы стало плохо? Уж там-то тебя никто не найдет!

— Я не собираюсь умирать, — он улыбнулся, — не для того ты меня выхаживала, чтобы теперь я подложил тебе такую свинью. Вера, поедешь со мной?

— Разумеется, не могу же я тебя одного там бросить! — Она сама удивилась поспешности своего ответа.

— Там я быстрее поправлюсь.

Вера помрачнела, она говорила с врачом, и он сказал, что сердце у мужа изношено и что если дальше он будет продолжать испытывать такие стрессы, то больше пяти лет не протянет. Диету и уход она ему обеспечит, но вот работа… С этим бизнесом одни стрессы. Может, и верно, пожить зиму на даче, все равно Виктор не сможет сейчас работать. А там видно будет. Взбивая ему подушку, Вера тихонько прижалась к его плечу и засмеялась:

— А Мак-то как будет счастлив!

И вот они уже полтора месяца живут на даче, в город Вера ездит редко и ненадолго — боится оставлять мужа одного. И к ним мало кто приезжает, только изредка навещает дочь. Новый год они встретили вдвоем, вернее, втроем — Мак тоже принимал участие — носился вокруг елки и пытался достать игрушки. В первое время Вера ужасно боялась, что с мужем что-то случится ночью, а она будет спать и не услышит. Поэтому каждую ночь она вставала по несколько раз и слушала под дверью его комнаты, ровно ли он дышит. Он тоже не спал, слушал ее шаги и однажды не выдержал:

— Вера!

— Что, что случилось? — Она уже была возле кровати. — Тебе плохо?

— Мне хорошо, а вот тебе там в холодном коридоре действительно плохо. Ты можешь простудиться и заболеть.

Он включил лампу над кроватью и поглядел в ее встревоженные глаза, возле них за последние месяцы появилось гораздо больше морщинок. И в волосах, обычно тщательно подкрашенных, появились седые пряди — Вере некогда заниматься собой.

— Вера, тебе надо отдохнуть и прежде всего высыпаться ночами.

— Я не могу, — жалобно ответила Вера, — мне все время кажется, что ты меня зовешь…

— Ложись сюда и спи, — он подвинулся.

Вера поколебалась немного и забралась под теплое одеяло. Он обнял ее и ласково провел рукой по груди.

— Витя, не вздумай мне ничего доказывать, — сонно пробормотала Вера, — доктор сказал, что тебе нельзя…

Он грустно усмехнулся в темноте. Когда еще он станет полноценным человеком!

Вера отложила вязанье.

— Витя, давай ложиться. Завтра приедет Надежда, ты ведь помнишь Надю?

— Помню, но мне казалось, что вы давно раздружились.

— Теперь опять подружились, и если ты дашь слово не переживать и не расстраиваться, она расскажет нам удивительную и печальную историю.

— Ты меня заинтриговала.

— Вот, терпи до завтра.

Надежда вышла из электрички и сразу же увидела Мака с Верой. Пес приветствовал ее как старую знакомую бурными ласками.

— По-моему, он у вас подрос. Или растолстел.

— Это он возмужал, он же теперь в другом качестве. У нас родились дети! — гордо сказала Вера.

— Да что ты! Мак, поздравляю.

— Да, уже месяц щеночкам. Ты не хочешь боксера взять? Нам скоро отдадут алиментного.

— Куда мне в однокомнатную еще и боксера!

Они прошли полкилометра по лесной дорожке до поселка, Виктор встретил их у калитки. Надежда с болью заметила, как он ходит, медленно, стараясь не делать резких движений, осторожно, как будто все время прислушивается к чему-то внутри себя. Вера перехватила ее сочувствующий взгляд и расстроилась.

— Это пройдет! — шепнула Надежда.

Они прошлись по участку, потом осмотрели дом, потом долго сидели за столом, обедали и разговаривали.

— Вот какая история, — заключила Надежда, допивая кофе. — Дело это из полиции забрали, сами там у себя расследуют. Любиной дочке так ничего определенного и не сказали, про Зинаиду я вообще молчу. А у Софы по-прежнему в свидетельстве стоит — умерла от сердечной недостаточности. Меня вызывали в соответствующие органы, допрашивал сам этот Черномор без бороды, взял подписку о неразглашении государственной тайны. А я вот нарушила. Тоже мне государственный секрет — их генерал Глебов оказался жуликом и собирался сбежать за границу!

— Мы никому не скажем.

— Да уж, пожалуйста, а то они применят ко мне какие-нибудь санкции. А так Новицкий все уладил. У него по служебной линии тоже были неприятности, но обошлось. Только жена очень болела. Теперь ей получше, увез он ее куда-то отдыхать.

Они посидели еще немного, помолчали.

— Этой убийце несчастной в том не повезло, что она на тебя, Надежда, нарвалась. Только тебе пришло в голову сопоставить все факты.

— Ну да, просто меня Зинаида спасла, сама того не желая. А потом уж я стала размышлять, про тебя, Вера, вспомнила.

— Да я же вроде бы там оказалась ни при чем, — Вера неуверенно посмотрела на мужа.

— Как же, конечно, у этой Светланы Новицкой нашли дома список, мы все там есть — и ты, и даже Рита из Луги.

Надежда заметила, как тревожно потемнели глаза у Виктора, когда он сообразил, что его Веру тоже могли так же, как Любу… Вот и отлично, пусть попереживает, больше ценить будет!

— Ой, времени-то как много, пора мне, чтобы домой засветло добраться.

Вера на кухне упаковывала довольно большую сумку.

— Что это ты?

— Надя, возьми продукты, я все никак не привыкну, покупаю на семью, а нас ведь теперь всего двое. И к Новому году накупила деликатесов, а Виктор на диете, я тоже с ним за компанию, возьми, Надя, не от чужих людей ведь!

— Ладно, — легко согласилась Надежда, — я тогда сразу домой, в магазин заходить не буду.

Они опять пошли пешком вместе с Маком, на прощание расцеловались на платформе и расстались.

Дома в субботний вечер была тишина и покой, муж с приятелем Пашей Соколовым играли в комнате в шахматы.

— О, привет, Надя, а я уж уходить собирался!

— Что ты, без ужина никуда не пойдешь! — Надежда полетела на кухню.

Из сумки с продуктами торчал рыжий хвост: там Бейсик вспарывал когтем упаковку с копченой осетриной.

— Бейсик, убирайся отсюда немедленно, паршивец этакий! И вообще, если ты будешь так ужасно себя вести, я заведу маленького боксерчика!

Бейсик вытянул сначала передние лапы, потом задние, потом выгнул спину и посмотрел на Надежду с величайшим презрением.

«Никогда в моем доме не будет собаки!» — говорил его взгляд.

Content

Наталья Николаевна Александрова
Дама с жвачкой