Надежда Нелидова

Туалетный утёнок по имени Стелла

Прошло уже много времени – а у меня из головы не идёт история девочки, родившейся и выросшей при вокзале. Обитатели вокзала ласково прозвали её «Туалетный Утёнок».

С чего всё началось… Прошу набраться терпения и окунуться со мной в упоительную, острую, животрепещущую, вечную тему – Его Фаянсового Высочества Туалета…

Пенсионеркой на птичьих правах в газете, – как новобранцем в армии – приказы вышестоящего начальства не обсуждаются.

Сказали – написать репортаж к Всемирному Дню туалета – козыряй, ать-два – и отправляйся драить унитаз зубной щёткой. В смысле, писать репортаж.

Клозет в России больше, чем клозет. И не только в России. Из разных источников я узнала много любопытных вещей о скромном герое моего будущего репортажа.

Что уже на стоянках первобытных людей археологи находили подобия отхожих мест. В отдалённых углах пещер существовали ямки и трещинки, любовно выложенные гладкими, отполированными округлыми камнями.

А в Древнем Риме сиденья стульчаков, тоже каменные, для патрициев, их жён и знатных гостей, непосредственно перед применением грели рабы.

Я узнала, что античные кожевенники с распростёртыми объятиями встречали желающих «отлить». Мочевина применялась в технологии выделки шкур, отлично их смягчая и придавая коже необыкновенную бархатистость и нежность.

Что в Средневековье ночные вазы богатых горожан украшались золотом и драгоценными камнями. И поставь сегодня перед нами эти произведения искусства – мы бы затруднились определить предназначение столь великолепных сосудов.

Что это: изящная супница? Крюшонница? Или полоскательница для рук? А может, оригинальный вазон для прекрасных роз?

Узнала также, что по средневековым улицам ходили профессионалы в романтичных просторных плащах. За небольшую сумму эти бэтмэны предлагали на улице деликатную услугу. Один взмах – и желающий справить естественную надобность, надёжно скрыт широкой полой от нескромных взглядов. Тогда это было в порядке вещей.

Дамам было проще и дешевле: они слегка кокетливо приседали, раскинув пышные юбки. Делали вид, что поправляют туфельку или зашнуровывают башмачок. А на балах, чтобы не отвлекаться, использовали для этой цели узкие высокие сосуды. Такие бальные горшки были незаметны под кринолинами.

Тем не менее, со временем полы в средневековых залах сгнивали от едкой жидкости. Однажды сквозь пол в подвал с фекалиями провалился король с целой свитой. Короля выловили живым, а вот некоторые придворные то ли захлебнулись в нечистотах, то ли задохнулись в миазмах.

Что уж говорить о бедных кварталах. Выгребных ям и стоков в европейских городах не предусматривалось. Жильцы выплёскивали содержимое помойных вёдер из окон. Чтобы нечаянно не запачкать прохожего, они бодро, ямщичьи покрикивали, что-то вроде: «Поберегись!» Или: «Эх, окачу!».

А слово «унитаз» появилось от благозвучного названия испанской компании «Unitas». Она начала производить первую сантехнику в начале двадцатого века…

Теперь о нашем, отечественном. Перешерстив гору материала, я могла смело засесть за диссертацию на тему «Туалет как зеркало русской действительности».

По состоянию уборных можно было проследить вехи государственного развития. Оказывается, уже Петра Первого смущал «смрадный дух» и «зловонные реки». Государя беспокоило, что от воды из этих рек чернела золотая и серебряная посуда. Слишком много в ней скапливалось органики. А ведь царь изволил из этих чаш и кубков вкушать яства и пития…

Позже появилась профессия «золотарь». В золотари нанимались пожилые мужики из деревни. Хлебопашество им было уже не под силу, а тут в самый раз. Знай, зачёрпывай из выгребных ям ковшом «золотко» да сливай в бочку. Или ходи, подметай в совок тёплые, дымящиеся лошадиные яблоки.

Вспомните толстовскую старуху Матрёну, муж у которой нашёл «сходную работишку в городу».

«Ну уж работа! Ямы чистить. Приехал намедни, так блевала, блевала, тьфу!»

На что старик Аким миролюбиво ворчит:

«Это точно, сперначала она ровно и шибает, значит, дух-то, а обыкнешь – ничего… А что дух, значит… это нашему брату обижаться нельзя. Одежонку сменить тоже можно»…

После семнадцатого года убирать за господами «золотко» стало некому. Во-первых, как известно, господа все были в Париже. А во-вторых, не для того революция делалась, чтобы угнетённому пролетариату рыться в чужом дерьме. У советских появилась собственная гордость.

Гордый и освобождённый гегемон быстро заморозил и загадил канализации. Фаянсовые лепные, с позолотой, унитазы лопались от выпирающих, иногда в рост человека, наростов.

В народе их называли «красными солдатами». («Мороз был, опять красный солдат в уборной вырос. Иди давай, руби»). Впрочем, говорили шёпотом: за такой крамольный, с контрреволюционным душком, юмор ВЧК по головке бы не погладила.

С треснувших труб свисали и капали вонючие мутные сосульки. В парадных, на мраморных лестницах и площадках, уже успели выдрать ковры. Но ещё не сподобились расколотить статуи, вазоны и зеркала. Здесь можно было споткнуться о мёрзлые кучки.

Снег в городах стал повсеместно янтарно-жёлтым, ноздреватым и дырчатым, как от крупнокалиберных пуль. Дамы, которые читали Эжена Сю в оригинале и падали в обморок от слова «кишечник» – утыкали носики в муфты и надушенные остатками французских духов платочки. С ужасом отворачивались от принародно справляющих большую и малую нужду солдат и матросиков.

А чиво, кто-то недовольный? Запирайте етажи, нынче будут грабежи! Уж я ножичком полосну, полосну! Хорошо! Улица – моя, дома – мои!

Середина двадцатого века стала эпохой хрущёвских объединённых санузлов (прозванных остряками «гаванами»). Это в городе. А на селе – деревянных «скворечников», и то не у всех. Семьи попроще бегали «на угол» – имеется в виду угол избы. Заодно и огород удобрялся.

Да чего там, нынче осенью я ездила писать про бабушку-вдову бойца Великой Отечественной войны. Бабушка щедро отогрела меня горячим ягодным компотом, который быстро запросился наружу.

Сама она ходила по нужде в голубое пластиковое «поганое» ведёрко. Но предложить мне постеснялась: «Побрезгуете».

Уборная была чистенькая, с выскобленными добела половицами. Тряпичный ободок на стульчаке, на гвоздике подшивка журнала «Техника-молодёжи» за 1958 год. Аккуратно нарезанные четвертушками газеты в детском портфельчике.

Вот только из вырезанного сердечком отверстия вырывался целый снежный торнадо, норовящий засосать меня в страшные окаменелые недра. Мало того, что у меня придатки, так ещё и цистит обеспечен…

Восьмидесятые годы. СССР – страна доступных благ и бесплатных туалетов – приходила в упадок. Вместе с ней хирели бесхозные общественные туалеты. Те самые, типа сортира, обозначенного буквами «мэ» – «жо».

Редко кто рисковал туда заходить: разве торчки, нюхающие клей «Момент» и лак «Прелесть». В этих городских нужниках, с концентрированными лужами в бетонных ямках в полу, с выбитыми лампочками, можно было без декораций снимать фильмы Хичкока. Конечно, предварительно снабдив режиссёра, операторов и актёров средствами химзащиты I степени.

Располагались туалеты обычно в глубоких подвалах, похожих на бункеры. А что, очень даже возможно, рыли бомбоубежища на случай войны…

Но даже такие туалеты были роскошью.

Некстати вспомнилась поездка в Москву в год Олимпиады. Мы, три подружки, опрометчиво надулись от пуза рекламируемой на вокзале «фантой».

И вот уже час, поскуливая и ойкая, бегаем по густонаселённому району столицы. Напрасно ищем благословенную сень, под которой можно сделать маленькие невинные девичьи дела.

Даже нет намёка на народный туалет. Мы уже готовы перешагнуть через приличия. Но деревца вокруг чахлые, кусты прозрачные. А если парк гуще – то гуляют мамочки с колясками или пенсионеры с собачками.

Кто из нас трёх произнёс бессмертную фразу: «Пусть лучше лопнет моя совесть, чем мой мочевой пузырь»?

Какое счастье, что на дверях подъездов ещё не появились кодовые замки! Мы, деревенские девчонки, наивно надеемся на чудо. Что позвоним в первую попавшуюся дверь и «попросимся». За деньги, разумеется.

В деревне-то бы нас пустили, ещё бы и за стол усадили, да расспросили о житье-бытье, да в баньке попарили, да спать уложили. А хозяин бы ещё и подмигнул и выдал что-то народное:

Если ты посрал, зараза,

Дёрни ручку унитаза.

Ну а если нет такой,

Подтолкни хавно рукой.

Мы засмущаемся, а хозяйка толкнёт мужа в бок и крикнет: «Чо мелешь-то, похабник! Девок в краску вгоняешь!».

…В основном двери враждебно молчат: граждане на работе. Одна старушка, высунув костяной носик через цепочку, выслушивает нас и в ужасе захлопывает дверь. Мы отчаянно и мстительно переглядываемся. В лифте взмываем на самый верхний этаж.

У нас нет пышных кринолинов. У мусоропровода мы закрываем друг друга по очереди пластиковыми пакетами, только входившими в моду. Ручейки журчат, ширятся, сливаются в устьица. Подбегают к краю лестничной площадки и… водопадиком устремляются в пролёт с высоты четырнадцатого этажа.

– Это не мы. Это собачка пописала, – резюмируем мы. – Три собачки.

И бесшумным стадцем, пряча друг от друга глаза, стараясь не цокать копытцами, спускаемся почему-то по лестнице.

О, если бы разгневанные москвичи застали нас на месте преступления! Думаю, мы добрались бы до вожделенных унитазов, но в несколько растерзанном, не в целом виде…

Над нами совершили бы суд Линча, с наслаждением расчленив кухонными ножами, сечками и топориками, пропустив через мясорубки в фарш. И, распределив поквартирно, спустили порционно в унитазы, в Москву-реку. Выместив, таким образом, всё вместе взятое благородное, снобистское негодование коренных на понаехавших.

А вы думаете, что послужило последней (в прямом смысле)каплей, переполнившей чашу столичного терпения? Откуда взялась эта вечная распря кошек и собак, провинциалов и москвичей? Кто её начал? Мы, три деревенские девчонки, и начали.

Следующий этап: перестройка, плодящиеся как грибы, фирмы и кооперативы. Разрешено всё, что не запрещено. Инициативный народ быстро сообразил, что туалеты – это Эльдорадо, золотое дно, тёплая живая нефть, неиссякаемая скважина!

Впервые я посетила кооперативный туалет в Минводах. Билетики отрывал молодой, атлетического сложения парень. Прямо туалетный Аполлон восседал передо мной.

Его ничуть не смущала прекрасная слышимость из-за хлипких перегородок. С женской и мужской половин отчётливо доносились непристойные физиологические звуки.

Мощный звон (о простите!) тугих струй – диапазон, от нижней до верхней «до». Разнообразные рулады вырывающихся газов. Облегчённое кряхтенье и (простите, простите меня!) смачное шмяканье.

Я, с растерянной блуждающей, дурацкой улыбкой искала мелочь. А Апполон сидел с непроницаемым лицом. Для него не существовало женщин и мужчин. Мы были средний род, источник прибыли, денег. А деньги не пахнут.

Ещё помню мобильный биотуалет в московском парке. Там работали две улыбающиеся прехорошенькие китаянки со смоляными каре. Тогда эти причёски только входили в моду.

Сестра толкнула меня в бок и сказала: «Вот как тебе надо стричься. А то ходишь, как не знаю кто…»

В крошечном переносном туалете присутствовало всё необходимое. Зеркало, отрывное бумажное полотенце, ароматизированная тройная туалетная бумага, на ощупь как пух. Одноразовые мягкие накладки на ободки, никелированная коробочка с жидким душистым мылом. На полочке теснились освежители воздуха разных сортов.

Сестра толкнула меня в бок и сказала: «Жить бы здесь осталась».

Постепенно кооператоры сменили названия на ЧП и ИП. Обвыклись, присмотрелись. Убедились, что контролирующих организаций на горизонте не видно («Хватит кошмарить бизнес»). Что клиенты бессловесны, безропотны и терпеливы. И если за неухоженные, загаженные «тубзики» народ готов платить те же деньги, что и за чистые туалеты – зачем их мыть?!

Но это экскурс в прошлое. А мне-то надо писать репортаж о состоянии сегодняшних общественных туалетов.

Для чистоты эксперимента, с утра я выпила три чашки кофе. И уже к обеду нетерпеливо переминалась, пританцовывала и мурлыкала под нос:

Хорошо быть кисою,

Хорошо – собакою.

Где хочу – пописаю,

Где хочу – покакаю.

Тщетно я искала взглядом «нужный чулан». Ну, правда: очень, очень мне в данную минуту нужный! Город глухо и немо, стоически держал оборону от таких «гадёнышей», как я.

Меткое определение «гадёнышей» – мне и мне подобным – дала санитарка из центральной районной больницы.

Ибо куда в первую очередь обращают взоры и направляют стопы страждущие, болящие и нуждающиеся в утешении и облегчении? Конечно, к милосердным людям в белых халатах, готовым протянуть руку помощи, давшим клятву Гиппократа.

На первом больничном этаже на дверях туалета висела исчерпывающая табличка «Ремонт. Унитаз течёт».

На втором не стали опускаться до объяснения причин, а просто закрыли – и всё. В надежде, что мало кто из немощных больных вскарабкается на третий этаж.

Тех, кто, хватаясь за перила и задыхаясь, взбирался, ждала санитарка. Она хищно нарезала вокруг туалета акульи круги, стараясь не удаляться дальше трёх метров. И всё будто находила какое-то заделье.

То деловито переносила стопки каких-то полотенец. То поливала поблизости чахлый, умирающий от избытка воды гибискус в кастрюле. То бдительно садилась на стульчике рядом, держа между широко расставленных ног швабру, как чеченец – автомат Калашникова.

Едва появлялся робкий «гадёныш» и пыталась проникнуть в неприкосновенное помещение, посягнуть на святое святых – уборщица хватала швабру и устремлялась вслед. Она бешено гремела ведром под раковиной и орала, перекрикивая шум воды:

– Что вам больница – отхожее место?! Сюда люди лечиться приходят, а не гадить! Мне за ваше гамно деньги не платят! Вот уволюсь, ей Богу, уволюсь, хоть все в дерьме потоните! (Это уже в адрес администрации, которая не слышала).

Когда жертва, в ужасе натягивая штанишки и писаясь на ходу прямо в них, уносилась прочь – Церберша удовлетворённо садилась на стульчик. И кивала мне, сообщнице и свидетельнице происшедшего:

– Вот же засранцы. И откуда в людях столько дерьма? И гадят и гадят, и гадят и гадят. Гадёныши. Ишь, приспособились. Нашли себе отхожее место.

Иногда санитарку вызывали, и она очень нехотя, оглядываясь, покидала пост. В ней бурлила классовая пролетарская ненависть. Ей было больно видеть, как «гадёныши» метят её территорию.

Впрочем, она быстро возвращалась. Тревожно вглядывалась: не было ли подлых поползновений в её отсутствие? Она грозно кружила вокруг туалета, как матка вокруг гнезда.

Зачем, зачем она это делала, задавала я себе вопрос. И нашла, наконец, ответ: как мазохист, она давила на своё больное место, снова и снова причиняя себе сладкое страдание. Она уже не могла жить без этого.

Отними у неё туалет – и исчез бы смысл жизни, который расцвечивал и наполнял её скудную событиями жизнь. Она уже не могла по-другому существовать, не представляла свою жизнь без противостояния. И вся-то наша жизнь есть борьба.

Следующей точкой был кулинарный магазин. Сеть этих сдобных, ароматных, кружевных магазинчиков недавно окутала весь город. Каждый открылся с жёстким условием: чтобы проект непременно предусматривал туалет с раковиной и сушилкой.

Помню, я с восторгом писала уехавшей в Америку подруге: «И к нам пришла цивилизация!». Но не успели нарадоваться мамочки, что их малышам есть, где сполоснуть ручки и поменять подгузники…

Увы. Лишь раз гостеприимная девочка-продавщица сказала мне: «Да, да, пожалуйста».

Туалет был как игрушечка. Правда, местные остроумцы уже нацарапали на розовой панели оптимистическую цитату:

Как хорошо, что дырочку для клизмы

Имеют все живые организмы!

Но это был единственный раз.

Во всех остальных кулинарных магазинах входы в туалеты были тщательно замаскированы, забросаны и заложены коробками и ящиками. Или просто задвинуты мусорной урной или столиком. На просьбу убрать баррикады, продавец кивала на залежи и резонно спрашивала: «А это куда девать? Видите ведь, не повернуться».

Уже спустя месяц я прочитала в газетах Великую Новость из Государственной Думы. Что депутаты отодвинули все важные-преважные дела. И чуть ли не за одну ночь сверхсрочно приняли актуальнейший, архиважный, мировой значимости закон, без которого страна просто дышать не может. Да, да об отмене туалетов в кулинариях! Видать, мощное кулинарное лобби заседает в Думе.

«Эх, эту бы прыть и оперативность да в мирных целях!». Я уже не одну пару башмаков стоптала, не одну железную ручку сломала, не один диктофон запорола, ходя по кабинетам, крича и бия тревогу на тему утилизации ядовитых ламп и градусников. Но этот эпохальный, в прямом смысле закон Жизни и Смерти, депутаты не могут принять десятки лет. Видать, мощное «ртутное» лобби тоже не зря протирает в Думе штаны.

Ну ладно, снова отвлеклась. Редактор эти лирические отступления безжалостно потом вычеркнет.

Город затянула сеть супермаркетов. В двух появились туалеты, аж трёх видов! Женский, мужской и для инвалидов! Правда, два последних тут же закрылись на ремонт – пожизненно.

Мужчины справедливо расценили данный факт как ущемление прав по гендерному типу. Поэтому в женском туалете через тонкий пластик, в двадцати сантиметрах от тебя, справляют нужду мужики.

То ли это высший расцвет равноправия, о котором мечтают европейские феминистки. То ли под крышей гипермаркета открылся легальный притон для вуайеристов и эксаудиристов…

А на автовокзале в туалетном «предбаннике» оживлённо стрекотали две моложавые пенсионерки. Из кабинок периодически выскакивали посетительницы с безумно вытаращенными, слезящимися глазами, задыхаясь, зажимая носы.

Крепким пенсионеркам в голову не приходило взять швабры, вёдра с водой и хлорку. Зато они исправно брали по 25 рублей за этот увлекательный и опасный аттракцион. Я бы зазывно назвала его: «Сколько ты можешь выдержать в газовой камере?» Или: «Тренажёр для начинающих токсикоманов».

Да, при этом пенсионерки забывали выдавать кассовый чек и клали деньги в карман.

Моё возмущение было писком вопиющего в пустыне. Пенсионерки переглянулись и, как в лучшие советские годы, грубо меня послали. А если мне не нравится, мол, иди и опростайся в кустиках.

Что ж, история сделал виток и вернулась в махровые советские годы, но уже в виде уродца-гибрида. Произошло сращение социалистического хамства с пофигизмом – и капиталистической алчности (двадцать пять рублей за возможность насладиться миазмами и лужами на полу).

Так, потерпите ещё совсем чуток. Остался гипермаркет в новом районе. Говорят, там не туалет – а лабиринт и какие-то навороченные супер-пупер светильники.

У входа в ретираду возвышалась архитектурная группа из троих моложавых мускулистых мужчин в красивой униформе. Они откровенно скучали и попинывали продуктовые корзинки на колёсиках.

– Дама, вы куда? – лениво вопросил один. – Вы в магазин – или так, мимо проходили? У нас гальюн только для покупателей.

Я не удостоила туалетных апостолов ни взглядом, ни словом.

Светодиодные светильники реагировали на движения, пожалуй, даже слишком чутко. Он, то вспыхивали, то гасли, так что я едва на ощупь нашла кабинку в сложных лабиринтах.

В потёмках треснулась и набила шишку о коробку воздушного полотенца. Оттуда вырвалось обжигающее ЗмейГорынычево дыхание: оно вздыбило, своротило набок и напрочь испортило мою свежую укладку.

– У вас в туалете лампочки нужно поменять, – сказала я трём могучим катальщикам проволочных корзинок.

Пока гуляла по торговому залу, пока набирала продукты, пока расплачивалась на кассе… Выходя, кинула взгляд на туалет. Он был на замке!

На дверях красовалось объявление: «Туалет закрыт по техническим причинам». Три бугая так же сидели, покатывая корзинки…

Спорим: чтобы поменять лампочки, им понадобится не меньше месяца? Война чистильщиков и «гадёнышей» продолжается.

И вот я, наконец, добралась до Короля городских туалетов – железнодорожного.

Недавно вокзал капитально отремонтировали – скорее, заново отстроили. Эпопея длилась двадцать лет. Сначала пять лет говорили-говорили, потом пять лет искали деньги, потом пять лет проектировали, потом пять лет строили-строили…

И вот он стоит, во всей красе и великолепии, отделанный под мрамор, с башенками, колоннами и эркерами.

По слухам, новый туалет в нём – дворец. Кафельно-стеклянно-зеркально-фаянсово-пластиковые чертоги. Всё сияет и слепит глаза. Невооружённым глазом смотреть воспрещено: гарантируется снежная болезнь.

На входе козыряет изысканно-вежливый полицейский:

– Куда изволите? К кассам – брать билетик? Или на посадочку – тогда удостоверение личности и билетик предъявим в развёрнутом виде… Ах, вы из газеты?! Оч-чень, оч-чень приятно, давно пора удостоить…

Я окидываю взглядом учтивого человека в форме: точно ли полицейский? Дотошный металлоискатель пищит на мои часы, серёжки и даже почему-то на кроссовки.

– Извинения просим… Войдите в положение… террористическая угроза…

Вокзал встречает гулким простором, белизной и пустотой. Одинокие фигурки робко жмутся к кассовым и справочным окошкам. В красных пластиковых креслах законопослушно ждут своих поездов немногочисленные пассажиры.

Округлая белоснежная, словно висящая в воздухе лестница, ведёт на второй открытый этаж, в буфет. Оттуда доносятся аппетитные запахи рассольника и жареного мяса. И пропадают втуне: ни одного посетителя.

Эх, а что творилось в грязном тесном, тусклом, плавающем в сигаретном дыму буфете четверть века назад! На табличку «Курить и распивать алкоголь запрещено!» – никто не обращал внимания. Ногу некуда поставить, гул, приветствия, хлопанье по плечам, взрывы мужского гогота, женские взвизги.

Портовый кабак, а не буфет – странно, но в этом вертепе охватывал странный, почти домашний уют. Очередь за пельменями, расстегаями, пивом, солёными сушками… Пиво – какой же это алкоголь?! Всё, что крепче градусом, доливалось в пиво под столиками.

Да что я всё отвлекаюсь. Моя цель – современный туалет. В прозрачной пластиковой клеточке смотрела телевизор крупногабаритная бабушка. Клиентке, то есть мне, обрадовалась как родной. А уж что я из газеты!

Предупредила:

– Вообще-то мы по проездным документам обслуживаем. Посторонним в туалет ни-ни, даже платно.

С неподдельной гордостью, как мать – роженое дитя, повела показывать своё хозяйство. Непрестанно оглядывалась, сияла морщинками, глазками, дешёвыми стеклянными грушками в ушах – всем добрым круглым лицом сияла, приглашала вместе с ней порадоваться.

Водила по ослепительной узорной плитке («Не поскользнитесь!»). Гостеприимно распахивала узкие, интимно подсвеченные розовым светом, стерильные кабинки. Вертела, как по маслу, послушные краны-смесители: оттуда бил то кипяток, то воды растаявшего айсберга. Включала бесшумные воздушные полотенца, голубовато освещённые ультрафиолетом: «А?! Каково?!».

И, чем больше на меня оглядывалась, тем пристальнее в меня всматривалась. Тем больше любопытства я у неё вызывала.

– А не вы ли, часом…

– Я, тётя Катя! Всё смотрю и жду, когда вы меня признаете.

– Господи! А я-то, старая, думаю: где видела? Это ж сколько времени прошло? Лет тринадцать с гаком?

– Ровно пятнадцать, тётя Катя. Как раз перед ремонтом.

Тётя Катя обрадовалась старой знакомой, живому человеческому общению. Увела обратно в клеточку, хлебосольно захлопотала, включила чайник. Повынимала судочки с холодцом, котлетками – у неё и холодильник, и микроволновая печка, и телевизор тут были.

– Да как это? Да ты всё так же, в корреспондентках, как бобик, бегаешь? А ведь уж не молоденькая. Не выбилась, значит, в большие люди, э-эх, вертихвостка! А я вот, – повела рукой и то ли пожаловалась, то ли похвасталась: – Сижу как Снежная Королева. От нечего делать, романы, журнальчики читаю. Эх, а времечко было, помнишь? Жись – только держись. Кипела, бурлила, ходуном ходила. «Тётя Катя, сюда! Тётя Катя, туда!» «Тётя Катя, без вас никак!».

Ну, это она привирала. Мы все идеализируем прошлое и преувеличиваем наше былое востребование. Но что тогдашняя жизнь здесь била ключом – это да.

Все дороги, как в Рим, вели на вокзал. Вокзал был тугим переплетением, сложным узлом, комком нервов, живым организмом. Для кого-то салоном и клубом, для кого-то (гастролёров и проституток низшего пошиба) постоянным рабочим местом. Кому-то заменял стол и дом. Магнитом был, притягивал как шушеру, так и чётких пацанов. Они там в каморке за кухней фильтровали базар.

Это было государство в государстве: со своей иерархией, авторитетом, каталами, шестёрками, сводниками, шалашовками, марухами, доходягами, фраерами, снующими крысами-стукачками. С купленной с потрохами ментовкой, включая линейную.

Ну, тупики, склады, запасные пути, депо – это другой коленкор. Это уже недосягаемый уровень, Клондайк для избранных. Как говорится в известном фильме, «кухня с нами не делится. Она на себя работает».

Тётя Катя, тогда миловидная, кругленькая, в синем нейлоновом халате, семо и овамо царила, властвовала на территории вокзального туалета.

Возглавляла коллектив из трёх уборщиц и сантехника. Казнила и миловала, от казённых щедрот премировала и раздавала выговоры, боролась за выполнение обязательств, дисциплину и переходящий вымпел. В общем, была не последний человек в вокзальной карьерной лестнице.

…Привокзальная женщина, с неопределённым стёртым возрастом, с серым стёртым лицом, жила на вокзале третьи сутки.

То неподвижно сидела, устремив глаза в одну точку и пугливо вздрагивая от раскатистых объявлений о прибытии поездов. То спала, поджав ноги, подложив под голову клеёнчатую хозяйственную, туго набитую сумку. Укрывалась серым пальто с цигейковым воротником, тоже стёртым.

Подходил, для порядка, милиционер. Согнутым пальцем, костяшкой, твёрдо, как в дверь, стучал в плечо спящей. Женщина испуганно, угодливо поднималась, рылась в сумке и бормотала: не может достать билет до Сургута.

Это была правда: осень, небедные северяне тучами возвращались из отпусков из Адлера, Анапы и прочих Гагр. Кассы брались штурмом, как в гражданскую войну. Люди неделями жили на вокзале.

А через три дня в туалете был страшный переполох, в который была вовлечена вся женская часть вокзальной обслуги: включая буфетчицу, медсестру, кассирш…

Безликая женщина в самую глухую пору, в Час Быка, между двумя и тремя часами ночи, в туалете родила ребёнка, девочку. Никто не заметил её большого пуза из-за просторного, на несколько размеров больше, пальто.

Стараясь не стонать громко, она родила в кабинке на полу. Чистоплотно затёрла за собой следы. Завернула новорождённую в чистые тряпки (приготовленные в сумке). Вытрясла из картонной коробки, служившей урной, использованный бабий гигиенический мусор. Утеплила, умягчила и уложила дитя как в гнездо, как в колыбель. А сама, незамеченная, выбралась на платформу.

Там, за акациевыми кустами, её и нашли: подтёкшую кровью, в тяжёлой, сырой, почерневшей юбке. Она уже окоченела, лежала с широко открытыми глазами. Документов при ней никаких не было.

– Под насыпью, во рву некошеном,

Лежит и смотрит, как живая.

В цветном платке, на косы брошенном…

– блеснул эрудицией начальник «линейки», капитан Снежко.

Но это её уже утром нашли. А среди ночи пришлось откачивать особо нервную пассажирку. Её приспичило по нужде, и она, сделав дела, выбросила в коробку-урну подложку. А подложка возьми, зашевелись и скрипни-мяукни. Ну, мяукнула и мяукнула, мало ли котят выбрасывают. А там из тряпок выпростались, задрожали пружинками, замахали красные, сморщенные ножки и ручки.

Пассажирке – нашатырь под нос. И:

– Дура, чего орёшь как резаная, всех людей нам перебудишь!

Дитя – в медпункт. Даже по громкой связи среди пассажирок нашли кормящую мать. Найдёныш, вымытый под краном, запеленатый в чистое и тёплое, жадно насытился из чужой набухшей, равнодушной груди и уснул.

«Спокойная, здоровенькая», – сказала медсестра утром. И добавила, глядя прямо в глаза капитану Снежко, нужны ли вокзалу и железной дороге проблемы?

Проблемы ни вокзалу, ни железной дороге были не нужны. Возня, писанина, докладные, свидетели, статистика, хрен бы их побрал…

Насчёт мёртвой родильницы в морге всегда можно недорого сговориться: бомжей толком и не осматривают. Сваливают в братские могилы, водружают слепые жестяные пирамидки в углу кладбища – и с концами.

– Никто не узнает, – обещала медсестра. – Пассажиры разъедутся, да они и не сообразили ничего. А я отнесу в Дом малютки. Будто не на нашей территории, а в мусорном баке нашла.

Сейчас бы этот номер не прошёл – больно много полощется на ветру ушей, свисает до колен праздных языков, рыщет в поисках жареного репортёров. А тогда вокзал был – единое целое, монолит. Могила.

А через годик глянь – тётя Катя не поверила своим глазам. Под буфетным столиком сидело белокурое, до невозможности грязное дитя и грызло яблоко. Впрочем, тут же прибежала медсестра, яблочный огрызок выбросила и увела девочку в туалет мыться.

Оказывается, пока тёти Кати не было (гуляла в отпуске), медсестра вернула девочку и повинилась перед суровым женским коллективом. Что ни в какой приют отдавать найдёныша не собиралась.

Она когда-то работала в Доме ребёнка и знает, какие заторможенные, со стеклянными глазками, трёхлетки оттуда транспортируются в детский дом.

В сердцах выкрикивала, что работать там могут только фашистки и женщины с куском льда вместо сердца, потому что невозможно выдерживать изо дня в день вопросительные взгляды подкидышей.

А нормальные женщины в этом концлагере для детей работать не могут – а с рёвом бегут, потому что удочерить и усыновить всех сироток физически невозможно.

Вот и она, медсестра, в своё время сбежала, несмотря на хорошую зарплату, разные льготы и раннюю пенсию. И бесплатный массаж, и зубное лечение, и каждый вечер уносимое домой в сумках детское питание, и дефицитные витамины, и фрукты, и кефир, и прочие поблажки.

Бездетная медсестра – она как планировала? Хотела с помощью знакомой акушерки сымитировать задним числом собственные беременность и роды. Но, во-первых, старая акушерка наотрез отказалась участвовать в должностном преступлении: оно ей надо, у неё пенсия на носу?

А, во-вторых, муж подулся год, а потом встал на дыбы, оря: «Или живёшь со мной, или выметаешься с выблядком».

Дескать, подумала ли дура жена, какие гены заложены в девчонке, если у матери документов при себе не было?! Тогда как даже у последней нищебродки и шлюхи имеется «пачпорт» или хотя бы справка из мест отдалённых.

А она, медсестра, уж прикипела к дитю. Хотите верьте, хотите нет – вот такую ахинею она всем на уши навешала.

И такая Маугли поселилась при вокзале. А точнее, при вокзальном женском туалете – чтобы лишний раз не мозолить глаза блюстителям порядка. Потому что хоть и устная договорённость имеется – да ведь все эти мужики такие падлы и козлы, от них любой пакости можно ждать.

А так как туалет был вотчиной тёти Кати, да и свободного времени у неё было достаточно – она больше всех и кохала беляночку, и игралась в ладушки, и делала козу. Кормила тем, что приносила сердобольная буфетчица, да и баловали вокзальные служащие домашними печёными вкусняшками.

Так что когда я впервые увидела «дочь полка» – это была купающаяся во всеобщей любви, жизнерадостная пампушечка с пузатыми диатезными щёчками, с ротиком в вечных засохших разводах от шоколада, пирожных и джемов. Пластиковые стаканчики с джемом входят в дорожный набор, и ими всегда были набиты карманы проводниц.

Купали девочку в раковине – не общего пользования, упаси Бог подхватить заразу. Просто на самую глубокую и дальнюю фаянсовую ёмкость тётя Катя повесила картонку «Не пользоваться! Кран не исправен!» – и для верности замотала в полиэтилен.

В утренние и вечерние часы туалет закрывался на уборку. Тогда раковина разматывалась из полиэтилена, затыкалась пробкой. Набиралась водой с обильной детской пеной… Время от времени, по мере остывания, доливалась горяченькой.

И девчонка резвилась там часами. Пускала по волнам кораблик-мыльницу. Играла пробкой от шампуня и резиновым пупсом. В восторге хлопала пухлыми ручонками и разбрызгивала воду на полтуалета.

– Ишь, изварлыжили, балованная какая девочка! Я вот те – по толстой-то попе! – делала вид, что сердится, тётя Катя.

А сама, вместо шлепка, тёплой любящей рукой намыливала жирную спинку в ямочках, мыла нежные лопаточки и, не удержавшись, подхватывала и чмокала красную распаренную заднюшку. И – заворачивала в пушистое, заботливо нагретое на трубе центрального отопления полотенце.

Вот за эти бултыхания и любовь к воде сиротка получила прозвище «Туалетный утёнок». Да ещё за то, что все над ней сюсюкали: «Ути, какая у нас девонька хоёсенькая! Ути, какая беленькая!»

– Гадкий ты утёныш, весь в болячках. А вырастешь и будешь принцессой, прекрасным лебедем, – приговаривала тётя Катя.

На общем вокзальном совете искали девочке имя. Почему-то все норовили дать экзотические и иностранные, заковыристые имена: тогда по телевизору шло много бразильских, мексиканских сериалов.

Сантехник предложил назвать Стеллой. Будто бы так называется известная марка итальянского туалетного гарнитура: биде, унитаз, смеситель, кабинка для душа… Всё «изячное», дорогое, красивое и качественное.

Для меня до сих пор вот что осталось мучительной, необъяснимой загадкой. Как, при такой любви, никто не взял, не удочерил, не узаконил ребёнка? Неужели из ревности, чтобы не лишаться общей живой игрушки? Как это жестоко!

Однажды после бессонной очи в поезде я, не выспавшаяся, с опухшими глазами, пришла в вокзальный медпункт. Там любезничали аптекарша и капитан Снежко. На меня недовольно оглянулись.

Со стола тут же исчез флакончик медицинского спирта, валялась лишь половинка гематогена, которым закусывали. Потому что я человек хоть и свой, но с тараканами в голове, как все газетчики: распитие на рабочем месте и всё такое. Потом вставлю для красного словца…

– Так и так, – говорю. – Долго обдумывала решительный шаг. В трезвом уме и ясной памяти. Готова пожертвовать молодой холостяцкой жизнью и взять Туалетного Утёнка в дочки. Пойти в отдел опеки, повиниться, прояснить ситуацию…

Аптекарша бесстыдно поправляла волосы и застёгивала мелкие пуговички медицинского халата на пышной груди.

Снежко переглянулся с ней, вздохнул, крякнул. Встал, одёрнул китель – и медведем попёр на меня. Потеснил к кушетке, пока я не упёрлась подколенками и не брякнулась на неё. Уселся вплотную, дыша спиртом и гематогеновым батончиком. Попросил по-хорошему:

– Ты это… Не занимайся ерундой, а? Не ты одна такая умная, а? Ну, пойдёшь в опеку – ну и что? Только и увидим нашего Утёнка – фьють!

Там же гороновское бабьё в неё вцепится. Здоровенькая, умненькая, красотулька. Тут же в какую-нибудь Америку или Австралию её – фьюить. Сторгуют за бешеные бабки – и глазом не моргнут. Потом ещё за казённый счёт десять раз туда-сюда – фьюить! – за океан туристками скатаются, под видом инспекции за ребёнком. А? И не видали мы нашего Утёнка, как своих ушей.

Так что ты это… Не лезь. Строчишь статьи, портишь бумагу и глаза – и дальше порть, – при этом он выразительно смотрел мне в глаза. И больно пальцем тыкал и давил меня в область пупка. Чуть насквозь, гад, не просверлил.

Я тогда часто ездила в командировки. И каждый раз для Стеллочки брала в разных городах в вокзальных киосках самые нарядные, яркие детские книжки. Сначала картонные раскладушки и раскраски, потом с буковками и цифрами.

Стелла таращилась в них своими ореховыми глазёнками и ничего не понимала. И неминуемо вставал вопрос: ладно без садика, но в школу-то ребёнку нужно идти?

Я тут расписываю всё в розовых соплях. На самом же деле нашего Утёнка с первых дней жизни подстерегала опасность на каждом шагу. Всё-таки не на стриженой лужайке за кружевным забором и под присмотром бонн она росла.

То есть нянюшек, чтобы потетёшкать и посюсюкать, было хоть отбавляй. Но нянюшки те часто были расчувствовавшиеся, просто потому что были хорошо поддатые. Да и у семи нянек, как известно, дитя без глазу.

А рос Утёнок, прямо скажем, в клоаке, кишащей разными опустившимися на дно криминальными элементами.

Помню, нашей крохе было от роду полтора годика. Тогда на две ночи за кустами привокзальной площади раскидывался цыганский табор. На третью ночь кочевье бесшумно собралось и исчезло. С ним из кроватки комнаты матери и ребёнка исчезла Стеллочка!

На уши был поставлен весь вокзал, вся доблестная вокзальная милиция. И ведь дознались: халдей, буфетный официант, сторговал нашего Утёнка за серьги червонного золота – а другого золота, известно, цыганы не признают.

Я всё забываю сказать главное. Наш Утёнок был глухонемой! То есть полностью ни гу-гу. Даже не мычала, а только таращила глаза.

Мяуканье, кряхтенье и скрипенье, по которым новорождённую обнаружили в коробке-урне, – это были первые и последние звуки, изданные ею. А может, то было скрипенье кусков полиэтилена, которыми мать заботливо устлала дно коробки.

Тогда первой забила тревогу медсестра. Под видом иногородней внучки, носила детскому ЛОР-врачу. Диагноз подтвердился: девочка глухая, а скоро атрофируются и голосовые связки.

А цыганам молчаливый, да ещё беленький как снег младенец, да ещё девочка – на весь золота. Для начала в московских метро просить с ней подаяние.

Обычные детишки пищат, действуют на нервы, с ними мороки не оберёшься. Приходится тратиться на димедрол, феназепам, сладкую водку, нажёванный – вместо соски – насвай, а то и понюшку дешёвого дурмана.

А тут – прямо тебе безмолвный подарок! А стукнет девчонке лет десять, первой кровью окропится – можно замуж выдать, большой выкуп взять. В постели и хозяйстве язык только мешает.

В общем, сняли тех цыган в трёх перегонах с электрички, на всех парах мчащейся в столицу нашей Родины. И таких страшных кар насулили вольным сыновьям и дочерям степей – что те девочку безропотно вернули, а насчёт червонных серёг даже не заикнулись. А чем ещё кое-как откупились – про то знает транспортная милиция и лично капитан Снежко.

А наш Утёнок крепко почивал в своих кружавчиках и знаюшки не знал, как круто, на 180 градусов, в одночасье, могла измениться его крохотная жизнь.

Так вот, стало быть, о школе. Вы заметили такую вещь? Когда в жизни обстоятельства подопрут так, что не продохнуть, просвету и надежды никакой – тут-то, невесть откуда, и забрезжит надежда. Отыщется выход какой-нибудь.

Нашим выходом оказалась старушка Дора Тимофеевна. Незаметно, ниоткуда, как мышка в хлебе, она зашуршала, выгрызла дырку, возникла на нашем вокзале.

Пишу «нашем», потому что уже упоминало о частых командировках. А так как в те годы в нашем городе орудовал «таксистский маньяк» (боюсь, это больше были страшилки) – то я частенько кемарила то в кресле, то на кушетке в медпункте, то в привокзальной гостиничке до первого трамвая. Конечно, с полным правом это был наш родной вокзал, и мой в том числе.

Итак, опрятную старушку в костюме букле, а ля «профессор марксизма-ленинизма», с хрупкими, потрескивающими, осыпающимися крахмалом жёлтыми рюшками-жабо и манжетами, в фетровой шляпке – начали замечать на перроне. Там она прогуливалась, опираясь на тросточку, встречала и провожала поезда.

Бывало, шла походкой чинною

На шум и свист за ближним лесом.

Всю обойдя платформу длинную,

Ждала, волнуясь, под навесом… —

Видимо, капитан Снежко из всей школьной плановой литературы знал это единственное стихотворение.

Старушка покупала в киоске местную коммунистическую газету с поэтическим названием «После ночи всегда наступает рассвет» – и читала о корки до корки.

Кушала что-то диетическое в буфете. Интеллигентно просила столовый ножик. Буфетчица, корча гримасы, рылась в посудных россыпях, даже иногда находила. И иронически посматривала в её сторону.

Что старушка будет резать-то, если мяса не заказывала? Старушка пилила в тарелочке тупым ножиком ломтик хлеба на микроскопические кусочки и вилочкой отправляла в рот.

– А руки-то у неё, руки – как у молоденькой, глянь. Ноготочки-то, как у ребёнка, розовые! – неприязненно поджимали губы буфетчица и посудомойка. – Ишь, барынька.

Ничего особенного: скучно старушке сидеть дома. Готовить одной себе – только продукты переводить. Вот она и выбрала местом для моциона – вокзал. Для обеда – вокзальный буфет. А для романтических прогулок – перрон. Что такого-то?

Так мчалась старость бесполезная,

В пустых мечтах изнемогая…

Пока не заметили, что ночами старушка не уходит домой, а расстилает коммунистические газетки в несколько слоёв и спит на них в кресле. Предварительно сняв жакет букле и развесив на спинке, чтобы не помялся.

А утром и вечером умывается в туалете аккуратно, как кошка лапкой, чистит зубы. Полотенчико стирает тут же и сушит на ручке кресла.

Снимает седой шиньончик, расчёсывает и заплетает крысиную косичку на ночь. Подолгу втирает в руки крем и массирует их сильно, как будто разрабатывает.

И поняли: некуда старушке идти-то. Нет у неё дома. Что ж, такая на вокзале не первая и не последняя, дело житейское. Как водится, со временем подсели, расспросили.

Схема была знакомая и распространённая, откатанная до блеска. Предприимчивая внучка с мужем и собакой. Риэлтор – нотариус – доверенность, подсунутая без очков… И – будьте добренькие, с вещами на выход. Пшла вон, старая сука.

Только и дали старушке собрать бельё и что-то из тёплой одежды в корзину, которую Дора Тимофеевна держала в камере хранения. Что ж, не звери: на носу зима.

Вот эта самая старушка и явилась нашему Туалетному Утёнку в образе ангела-хранителя. Потому что она была никакая не профессор марксизма-ленинизма, а учитель сурдоперевода, с многолетним стажем. Ну?! И вы после этого скажете, что чудес на свете не бывает?

До пенсии в первую половину дня Дора Тимофеевна преподавала артикуляцию и мимику в спецшколе. А после обеда спешила на местное телевидение. Там, в уголке экрана, она сопровождала энергичными жестами новостные и разные другие важные передачи, и даже нашумевшие фильмы.

Поэтому у неё были такие гладкие и блестящие от крема ручки. Она за ними ухаживала по многолетней привычке, уже автоматически. И, оставь её в лесу на экстремальное выживание – она бы и там, кажется, мазала руки каким-нибудь одуванчиковым молочком.

Ведь руки для сурдопереводчика – это главный инструмент, как лицо у актёра.

– Мы даже, бывало, – рассказывала старушка, – в перерыв чай пьём. Чашку в туалете сполоснём – и сразу жирным кремом. Потому что кожа была в контакте с водой. Это уже в крови у нас.

Старушке выделили коечку рядом с девочкой в комнате матери и ребёнка. И наша Стеллочка оказалась, ну до того смышлёным ребёнком – сердце радовалось!

Широко распахнув ореховые глазки, смотрела жадно, не отрываясь, не моргая, на гибкие, взмахивающие крыльями руки Доры Тимофеевны. И сама в ответ взмахивала и трепетала ручонками, как крылышками.

Потешно прижимала ладошки к груди, строила из пальцев ведомые только им двоим фигурки, домики, полочки. Старательно вытягивала, шевелила губёшками, повторяя движения старческого округлявшегося рта.

Дора Тимофеевна не могла нахвалиться на ученицу. Тем временем я подключила юриста, накатала на целый подвал разгромную статью под названием «Как пёс безродный» – о выбрасываемых на улицу стариках. К счастью для Доры Тимофеевны, на того оборзевшего нотариуса у прокурора давно был большой зуб…

Внучка, с мужем и собакой, с треском вылетела из квартиры и улепетнула в соседний город, от греха подальше. Буфет, на радостях, объявил санитарный день – и мы устроили грандиозные проводы Доры Тимофеевны. Ведь мы успели полюбить всей душой. Вокзал, знаете, как рентген, сразу просвечивает, хороший человек или плохой. Вокзальное житьё-бытьё мгновенно сближает и роднит.

Дора Тимофеевна сразу и безапелляционно заявила, что берёт с собой нашего Утёночка: продолжать уроки чтения по губам. А также преподавание русского языка и математики, и географии – и хороших манер для девочки.

В конце концов, хватит Стелле жить на вокзале. На первый взгляд – залюбленной, купающейся во всеобщем внимании и баловстве… А, в сущности, никому не нужной, существующей в антисанитарных, абсолютно не подобающих для воспитания ребёнка условиях.

Как её ни берегли, к своим пяти годам бедная Стеллочка насмотрелась такого, чего обычный человек не увидит за всю жизнь. К счастью, грязь к ней не приставала… Но кто знает, как аукнется в дальнейшем? Она ведь не игрушка, а живой человек.

Из диатезного губошлёпика с замурзанной рожицей, из карапузика с толстыми ножками иксом, Утёночек превращалась в прехорошенькую девочку с большими ореховыми глазами.

И такой умненький, выразительный, кроткий, говорящий и заглядывающий в самую душу взгляд у неё был – какой бывает только у оленят или щенков. И ещё у немых пятилетних девочек.

Я в эти дни завязывала с холостяцкой вольницей и уезжала к мужу, аж на Дальний Восток. Тётя Катя пошла на повышение и занимала должность администратора вокзальной гостиницы. Я отозвала её в сторону.

– Тёть Кать, как хотите. Девочке надо делать документы. О ней знают люди, которых язык не повернётся назвать людьми. Под которыми земля по неизвестным причинам до сих пор не сгорела и не провалилась. Вы понимаете, о ком я. Человек, наша Стеллочка, есть – но её нет, понимаете? Понимаете, как это страшно, опасно?

– Думаешь, дура? У самой сердце изболелось. Да что же делать?! – крикнула в ответ тётя Катя. – Там такие деньги крутятся, что я со своими койкоместами – ноль, пустое место! Ведь нельзя её засвечивать, нельзя. Это ж сколько масляных лап к ней сразу потянется! Это в лучшем случае её за границу в бордель переправят. А так, страшно ж подумать, сколько извращенцев вокруг. Люди в Бога перестали верить. – Она истово перекрестилась, чтобы показать: она-то, тётя Катя, в Бога верит. И сказала умоляюще:

– Пусть хоть подрастёт маленько, оперится наш Утёнок, наберётся силёнок. Потихоньку с Дорой поживёт, поумнеет…

– Та-ак. Стало быть, в наши края вернулась? Снова в разведёнках? Ох, пропащая душа, вертихвостка. Уж седая, а ума нет. Жалкая ты.

– Да, тётя Катя, – перевела я неприятный разговор. Повела рукой вокруг:– Это уж у вас не вокзал, а прямо операционная какая-то. Даже боязно.

– А у нас наверху самый настоящий операционный зал, – похвасталась тётя Катя. – В смысле, сами пассажиры операции проделывают, сами себя обилечивают. Сами закажут, сами оплатят, сами распечатают. Самообслуживание, по последнему слову техники. Компьютеры, вай-фай, принтеры, банкоматы, размен валюты.

В кассы только уж если совсем безграмотные, бабки деревенские. Вальку-то, кассиршу, вредину, помнишь? К ней, бывало, без шоколадки не сунешься даже по знакомству. На днях плакалась: сокращают.

– Тёть Кать, вы лучше про Стеллу. Ведь я её с той поры и не видела. Как, что, не томите: всё ли у девочки хорошо?!

– У-у, про Стеллу, – тётя Катя значительно поджала губы. – Это тебе не по зубам, газетчица. Это роман можно писать, да никто не поверит. Ладно. Времени у меня до конца смены вагон и маленькая тележка… Возьми в буфете красненького, не жмись. Стелла, значит…

И – потёк разговор под вино с говорящим названием «Молоко любимой женщины». Не зря красноречивая тётя Катя книги читала – как по писаному рассказывает.

…Дора хвалила свою ученицу. Говорила, был бы у Стеллы язычок – прямиком в МГУ. Только ведь у нас без бумажки ты – какашка.

Аптекарша всё сулила, мол, выправит документ. А сама, выдра, время тянула: тоже свою корысть имела, тоже свои планы на бедного Утёнка.

У неё был племянник непутёвый, наркоша – вот аптекарша и хотела Стелку нашу с ним свести, повесить его ей на шею. А что девка без документа – сговорчивей будет.

Ну и дотянули, 14 годков стукнуло. Она всё к нам бегала на вокзал. Ласковая, как собачонок, прижмётся, глазками своими говорящими смотрит. Мы её посудомойкой пристроили, в самый дальний закуток, чтоб не на виду.

Не поверишь: волосы в старушечий платок замотаем (ох и волосищи у неё: Ниагарский водопад! Шёлк! Золото! Рукой зачерпнёшь – килограмм, ей Богу. Рука онемеет, устанет держать на весу). Саму как старушонку оденем, лицо замотаем. Только что сажей не мазали, как Золушку.

У меня бабушка рассказывала: в войну под фрицем-де так же делали. Молодых да красивых маскировали-старили-уродовали. Лишь бы в Германию в плен не угнали.

А здесь, значит, от лихих людей. Да только иуды всегда найдутся. Сразу три больших человека на неё глаз положили. Даром что двое женатые и детные. Говорю же, козлы и сволочи эти мужики.

Огнём дьявольским у них горит срамное место между ног. Сразу бы при рождении отсекать поганый отросток – сколько горя от него бабам. Чего? Род людской прекратится? А не больно много земля потеряет, если и прекратится.

Кто трое-то, спрашиваешь? Начальник линейной полиции – не Снежко, нет. Ты его не знаешь, он уж после тебя пришёл.

Второй – смотрящий по области, пахан Паша. А потом уже, когда Стеллу похитили – и про третьего номера узнали. Телохранитель Пашин! Зелёный дурачок, двадцать шесть лет, из горячей точки. От Стелкиных ореховых глаз голову потерял.

Никому и в голову не пришло на него подумать. Никому не пришло, а Паше пришло. Не зря у него глаз тяжёлый, намётанный.

Кто этого паренька видел после Пашиной беседы – говорят, зрелище не для слабонервных. Говорят, если из духовки недопечённую сгоревшую отбивную вынуть – аппетитней выглядит.

– Засмолим? – предлагают Паше его шакалы. (На их языке – застрелим). – Продырявим как дуршлаг?

– Рано ещё, – говорит изверг Паша. – Ещё должок не погасил. И зачем человека дырявить, если у него уже девять дырочек имеется? Естественных, с которыми мама родила?

Да… Небось, паренёк тот Бога проклял, что человечьему телу дано девять отверстий. Паша их использовал всласть, насколько ему звериная фантазия подсказывала. Садист, ох садист, зверь. И всё затем, чтобы узнать, где спрятан наш Утёнок.

Когда вместо слёз у паренька кровь из глаз брызнула – только тогда не выдержал, раскололся.

Сидел наш Утёнок в тёплом гараже на окраине города. И только на ней и было, что шёлковая ночная рубашечка (подарок жены начальника вокзала): тоненькая, скользкая, серо-жемчужная. Всё бретельки с плечика сползали. Но – девка целая, не тронутая!

Паренёк-секьюрити – вернее, то, что от него осталось, – только всхлипнул, когда длинное узкое лезвие – таким профессионалы свиней колют – тихо, как по растопленному маслу, бережно между рёбер прямо в сердце вошло и вышло. И тихо и благодарно приник к убийце, как дитя к матери родной приникает.

Откуда такие подробности знаю? Так ведь не Паша руки мокрым делом пачкал, с ним товарищи были. А у товарищей свои товарищи. А у товарищей друзья друзей, знакомые знакомых. Всё тебе знать надо.

А бедняжку, стыдливо дрожавшую, закутали в Пашино кожаное пальто – и доставили Доре Тимофеевне обратно, в целости и сохранности. Дозревай, доспевай, цветочек!

А потом с начальником линейной полиции – это тем, кто глаз на Утёнка тоже имел – беда произошла. Умер смертью имени Анны Карениной: под маневровый угодил. Несчастный случай, свидетелей нет.

А немного погодя Паша на зону загремел – так, по мелочи. Говорили, на нём крупное дело повисло: а раскручивать его начал тот самый полицейский начальник. Да не успел, вишь, на рельсы свалился. Или помогли свалиться.

Пашины адвокаты подсказали: чтобы от следствия уйти – по мелочи годика два в колонии нужно посидеть. Как в санатории.

Во-от. А мы тем временем Стеллочке документы всем колхозом выправляем. Там сунем денежку, тут услугу, здесь нужное знакомство. Торопимся, потому что Дора Тимофеевна старенькая, в любой момент Богу душу отдаст. И квартира – ку-ку, уплывёт к родной внученьке!

Сначала, ни шатко, ни валко, наши дела шли. А потом как-то выправилось, в колею вошло – и, как по маслу, везде удача! Главное, на руках свидетельство о рождении! Каким образом его делали? У, лучше тебе не знать.

С паспортом и рентой на квартиру управились, на радостях, за один день. Отмечали это событие в Дориной двушке: скромно, тихо. Хозяйкой уже как бы считалась Стелла – а она не любила пьяных сборищ, строгая, нравственная девушка. Да и Дора, хоть и с ясной головой, сидела полупарализованная в кресле – ей покой нужен.

И уже когда собирались расходиться – на пороге появился мой человечек. Тот самый, бесшумный, безымянный и вездесущий, яко тать в нощи: знакомый знакомых, товарищ товарищей, друг друзей…

От новости, которую он на ушко шепнул, я обомлела, окостенела, оледенела. Пропал наш Утёнок!

Смотрящий-то наш, Пахан Паша, на зоне докололся, донюхался до чёртиков. Скурвился вконец. Играл в карты и проигрался в пух и прах. И, когда уж совсем поставить на кон нечего было, выбросил от отчаяния последний козырь: Стеллу. Не девственность её – а невинную девичью жизнь.

И ведь как мудрёно, цветисто всё обставляют эти урки. Такие они игрецы, выдумщики да романтики. Чтобы всё, значит, выглядело так.

Выигравший в назначенный день и час приходит в автоматическую камеру хранения нашего вокзала. Набирает, допустим, код – а там чемоданчик с девушкой.

Ну, чемоданчик с целой девушкой, положим, в ячейке не уместится. Так это проблема Паши: как компактно, расчленив и разложив на детали, её уместить.

А если карточный долг останется не уплаченным – о! Тогда Паше лучше, завернувшись в белую простыню, тихо подвывая, ползти на кладбище.

Скатиться в чью-нибудь свободную, дожидающуюся полуденного покойничка могилку – и самому закопаться. Как жуку: есть такие – по каналу «Анимал планет» ВВС показывает. Юркнут в ямку и, ну давай шустро-шустро сами себя забрасывать землёй.

Пропал наш Утёнок!

Вся вокзальная обслуга в те дни стояла на ушах. Через наш город в спецпоезде проезжала персона из числа, имя которых всуе не употребляют. Дадим ему партийную кличку Олигарх.

Какими судьбами, с какими делами, с какой инспекцией он здесь оказался – не наше телячье дело. Персоны такого уровня накануне выборов могут себе позволить самые фантастические, необъяснимые капризы. Такое явление Христа народу. Ещё, вроде, по слухам, он спонсировал с барского плеча и курировал строительство нашего вокзала.

Олигарх стремительно шёл через ВИП-зал и был похож на фанатичного революционера конца XIX века. На юного Энгельса.

Одухотворённое, отважное открытое лицо, в золотистом пушке. Бачки, зачёсанные кзади густые волосы. Открытый, ясный, теснимый высокими финансовыми думами лоб.

Рядом семенил помощник и беспомощно, скороговоркой бормотал, что для встречи с городским активом нужно кардинально поменять имидж. Что нынче средиземноморский загар и жемчужно отбелённые зубы вызывают у трудящихся отторжение и даже ненависть.

Электорат с пониманием отнесётся к нездоровому, пускай даже отёчно-подпухшему испитому лицу, так сказать, измождённому от ночных радений и мук за простой народ.

И костюмчик бы от Бриони поменять: вызовет непонимание и вопросы масс…

– Так что, мне выглядеть, как бледной поганке? – отрывисто и по-юношески задиристо говорил Олигарх. – Может, ещё в треники вырядиться?

– Кто?! Кто эта женщина?! Кто пропустил?! – это вибрировавший от ярости имиджмейкер вопрошал у охраны. Охрана, как в плохом фильме, меланхолично жевала жвачки и щурилась.

Тётю Катю – это была она – сильно взяли за плечи («Неделю болели», – жаловалась она потом). Профессионально ощупали с головы до ног: на случай припрятанного пистолета, ножа или гранаты. («Раком ставили, охальники», – разорялась тётя Катя).

– Оставьте! – милостиво молвил Олигарх, вздымая руку. Рука блеснула алмазными часами, а пианистические пальцы – бесцветным лаком на безупречно миндалевидных ногтях.

– Мне… На ушко… Один на один бы… – квакала чуть живая тётя Катя, потирая онемевшие плечи.

Олигарх взял тётю Катю за многострадальные плечи и отвёл к стеклянной стене. Повелевал: – Говорите!

Наклонив голову, нахмурившись, он слушал бессвязную, бредовую, бестолковую Тётикатину речь: о вокзальном туалете, о помершей родами матери, о несчастной девушке-сироте, обречённой на жестокую смерть и с минуты на минуту ожидавшей своей участи…

Всё-таки Олигарх мог молниеносно улавливать смысл, отсекать лишнее, переваривать услышанное и в определённых обстоятельствах мгновенно принимать решения – потому он и был Олигархом.

Впереди, поминутно оглядываясь, переваливалась-ковыляла уткой тётя Катя на своих больных ногах. Следом шагал заинтригованный Олигарх, нетерпеливо пощёлкивая бесценным маникюром. За ними стелился шлейф свиты из подобострастных извивающихся помощников и непроницаемой охраны.

И явились они к… женскому туалету.

– Не входить, – кинул Олигарх свите.

– А как же проверка… Зачистка… На предмет покушения, теракта?

– Не входить!

Туалет был пуст.

– Здесь она, сиротка, здесь, – лепетала тётя Катя.

В последней кабинке на чемодане (том самом?!) сидел наш Утёнок, бледнее смерти. Бедняжка, заслышав шум многих шагов и мужские голоса, решила, что пришёл её последний час.

Уходя, тётя Катя велела ей наскоро облечься в старушечье платье. Надеялась, что через задние выходы успеет вывести… Хотя Пашины ребята уже с утра сидели в такси, плотным полукольцом окружившим здание вокзала. А с другой стороны – рельсы, не сбежать.

– Ах, видела бы ты её в ту минуту – закатила глаза тётя Катя. – Сидит, матушка, эдак только головку повесила. Дескать, делайте со мной что хотите, изверги. Тело моё, дескать, в ваших руках, а душа моя принадлежит одному Богу…

– Тётя Катя, – нетерпеливо прервала я её. – Это, конечно, похвально, что вы знаете наизусть классику, но давайте ближе к реальности. Что дальше-то?!

Утёнок только начала переодеваться в старьё, скидывать свою одежонку. На ней была её любимая жемчужно-серая скользкая рубашечка, сползающая с тонких плеч.

Она кротко, умоляюще вскинула на Олигарха свои ореховые глазищи, как у Бемби и… Вся её дальнейшая судьбы счастливо решилась в одно мгновение.

– Только девушка у нас, это самое… – лепетала тётя Катя Олигарху, – она у нас глухонемая. Совсем, совсем не разговаривает. Всю жизнь молчит.

– Всю жизнь молчит?! – воскликнул Олигарх. – Так это же неслыханное счастье! Об этом и мечтать невозможно!

Немедленно откуда-то – по воздуху, что ли – приплыл и материализовался пушистый шотландский плед. Олигарх бережно накинул его на дрожавшую Стеллу.

И, закутанную в тёплую ткань, перебирающую маленькими белыми босыми ножками по холодным плиткам, – её провели через пустынный зал, вывели на привокзальную площадь и усадили в бронированный автомобиль.

И сам Паша, и Пашины ребята только заскрипели зубами и волчьи оскалились в своих такси. Потому что, как не был всесилен Паша, но его власть дальше определённых границ не распространялась. А до тех недосягаемых высот, куда увозили Утёнка – тю-тю! – ему было не допрыгнуть, как ни крутись, ни визжи и ни грызи злобно собственный хвост…

– Вот, полюбуйся на нашу Стеллочку, – тётя Катя похлопала мокрыми съеденными ресничками, смаргивая непрошенные старческие слезинки. Высморкалась в носовой платок. Вынула из стола пачку дорогих зеркально-глянцевых, нестерпимо сверкающих и пускающих солнечных зайчиков журналов:

– Читай заголовки-то. Ишь, куда наш Утёнок взлетел. «Сенатор С. (это Олигарх, дай ему Бог) называет юную жену Русалочкой. «Сенатор С. со своей Русалочкой лето проводит в шале в Швейцарских Альпах, а зиму дрейфует на яхте в экваториальных водах Тихого океана». «Маленькая богиня была удостоена чести быть представленной королеве Елизавете»…

А это, видишь, особняк ихний в Канаде. Берёзки, ёлочки – тоскуют, поди, по родине-то.

Видишь вестибюль? Гранит габбро, чернее ночи! Видишь, фонтанчики в вестибюле, в виде бутылок шампанского, в рост человека! Из горлышка струя бьёт, пенится – думаешь, вода?! Шампанское! Гости бокал подставят, глотнут… Тут тебе подносы с икрой, устрицами, фруктами, бисквитами…

Вон она, наша Русалочка, узнаёшь?! В в пеньюаре на кровати. А пеньюар-то кружевами так и кипит, ручной работы! А кровать-то во всю спальню, а спинки-то серебряные!

Вот она своей беленькой ножкой ступает в бассейн – а бассейн пузырьками кипит. Говорят, чтобы его наполнить, боржом из Грузии спецрейсом, бочками на самолёте доставляют… Вот она перед псише волосы свои расчёсывает – ты такие волосы видала?!

Вот она в ванне, ангел наш. Журнал пишет, будто молодого мужа беспокоит, что жена слишком много времени проводит в воде. Ну, да на то она и Русалочка.

«Ванна у них, по модной прихоти, по капризу новорусского стиля, соединена с туалетом, – водя пальцем, вслух читала тётя Катя. – Но ведь это называется – туалет, а на самом деле – хрустальный ларец, Храм гигиены и чистоты!

А ещё сокрушается молодой муж: никак не отучит Русалочку самой покупать моющие средства. Домашняя прислуга берёт в люксовых магазинах самые дорогие, брендовые, экологичные шампуни, пенки, спа-средства: только натуральные, из целебных трав.

А Русалочка их тихонечко отодвигает в сторону и ставит на полку те, что сама купила на рынке: ядовито, ярко окрашенные, отдающие, душным ароматизатором и хлоркой. Вот такие причуды у прелестной новобрачной, впрочем, вполне невинные и простительные», – кончила читать тётя Катя.

Я не видела Утёнка-Русалочку пятнадцать лет. Какой она стала… Как бы вам передать? Лицо неописуемое, необыкновенное, удивительное…

Наверно, причина во взгляде: милом, кротком. Вы по городам проедьтесь, на площади выйдите и оглянитесь. Красавиц полно, палкой кинь – в красавицу попадёшь. А попробуйте найти ясное, милое, кроткое лицо. То-то же.

И вся она такая долгая, колеблющаяся, хрупкая, перламутровая… Как водяная лилия, как Венера Ботичелли, ещё не шагнувшая из своей раковины.

Вот в шестидесятые годы, чтобы артисты красивее и аристократичнее смотрелись, кадры вытягивали вертикально. Лица и фигуры сразу становились благородными, удлинёнными, утончёнными, аристократичными – каких в жизни не бывает.

В жизни не бывает – а у Русалочки были именно такие неземные, зыбкие формы… Не экранные, не киношные – а самые что ни есть живые, настоящие.

В кого она такая, Утёночек наш? Откуда в ней взялась голубая кровь, редкая наследственность? Кто была её мать, невидная серая утка?!

Тётя Катя десять раз прослезилась, листая зачитанные, в трещинках, глянцевые журналы. Всхлипнула, пошла за свежей водой с чайником к кулеру. А мне пора было домой из этого белоснежного, сверкающего великолепия, под названием Вокзальный Туалет.

Спускалась по мраморным ступеням, как с небес на грешную землю, неизвестно чему улыбаясь.

Из привокзальных акациевых кустов выползла молодая нищенка. Свисающие липкие пряди грязных волос, некогда, с большой натяжкой, бывших белокурыми. Мыча и заикаясь, тянула грязную трясущуюся ладонь. Когда отверзла чёрную беззубую яму рта – дохнуло смрадом, уборной.

Я, стараясь не дышать, полезла в карман за мелочью…

И – отшатнулась. И зашагала быстро прочь, почти побежала прочь, будто за мной гнались. Только не оглянуться, не всмотреться, не узнать оставшееся за спиной чудовище!

Нет, нет, нет, нет, нет, нет. То ли «нет» стучало молоточком в голове, то ли я твердила-стонала сквозь зубы.

Нет!! Не врите! Глянец не врёт. То есть он врёт всегда, но не в этот раз! Пусть останется прекрасная сказка о Русалочке, о вокзальной Золушке, о гадком Туалетном Утёнке, превратившемся в прекрасного лебедя. Не хватайте её замаранными, липкими руками, не дышите на неё смрадом уборной!

Не отнимайте чудесное видение у тёти Кати, которая дни и ночи плачет, льёт над Утёнком старческие слабые слёзы – от счастья, конечно.

Content

Надежда Нелидова
Туалетный утёнок по имени Стелла