Густав Хэсфорд

СТАРИКИ, БЛЕДНЫЙ БЛУПЕР

Прощальное слово солдату

Прощай же, солдат,

С тобой мы делили суровость походов,

Быстрые марши, житье на бивуаках,

Жаркие схватки, долгие маневры,

Резню кровавых битв, азарт, жестокие грубые забавы,

Милые смелым и гордым сердцам, вереницу дней, благодаря тебе и подобным тебе

Исполненных войной и воинским духом.

Прощай, дорогой товарищ,

Твое дело сделано, но я воинственнее тебя,

Вдвоем с моей задорной душой

Мы еще маршируем по неведомым дорогам, через вражеские засады,

Через множество поражений и схваток, зачастую сбитые с толку,

Все идем и идем, все воюем – на этих страницах

Ищем слова для битв потяжелее и пожесточе.

Уолт Уитмен, «Барабанный бой», 1871

Часть первая

СТАРИКИ

Я думаю, Вьетнам заменил нам счастливые детские годы.

Майкл Герр, «Репортажи»

.

ДУХ ШТЫКА

Морской пехоте нужно несколько хороших парней...[1]

Рекрут говорит, что его зовут Леонард Пратт.

Не задерживаясь надолго взглядом на тощем деревенском пацане, комендор-сержант[2] Герхайм незамедлительно перекрещивает его в Гомера Пайла.[3]

Это он, наверно, шутит так. Никому не смешно.

Рассвет. Зеленые морпехи. Трое младших инструкторов орут: «Становись! Становись! Не шевелиться! Не болтать!» Здания из красного кирпича. Ивы с ветвями, увешанными испанским бородатым мхом. Длинные нестройные шеренги потных типов гражданского вида, стоят навытяжку, каждый на отпечатках ботинок, которые желтой краской ровно оттиснуты на бетонной палубе.[4]

Пэррис-Айленд, штат Южная Каролина,[5] лагерь начальной подготовки рекрутов морской пехоты США, восьминедельный колледж по подготовке типа крутых и безбашенно смелых. Выстроен он среди болот на острове, ровно и соразмерно, но выглядит жутковато — как концлагерь, если б кто сподобился разместить его в дорогом спальном районе.

Комендор-сержант Герхайм сплевывает на палубу.

— Слушай сюда, быдло. Пора бы вам, гнидам, и начать походить на рекрутов корпуса морской пехоты США. И ни секундочки не думайте, что вы уже морпехи. Вы всего-то за синей парадкой зашли.[6] Или я не прав, девчонки? Сочувствую.

Маленький жилистый техасец в очках в роговой оправе, которого уже успели прозвать Ковбоем, произносит:

— Джон Уэйн, ты ли это? Я ли это? — Ковбой снимает перламутровый «стетсон»[7] и обмахивает вспотевшее лицо.[8]

Смеюсь. Проиграв несколько лет в школьном драмкружке, я научился неплохо подражать голосам. Говорю в точности как Джон Уэйн:

— Что-то мне это кино не нравится.

Ковбой смеется. Выбивает «стетсон» о коленку.

Смеется и комендор-сержант Герхайм. Старший инструктор — мерзкое коренастое чудище в безукоризненном хаки. Целясь мне пальцем промеж глаз, говорит:

— К тебе обращаюсь. Вот-вот — к тебе. Рядовой Джокер.[9] Люблю таких. В гости забегай — сестренку трахнуть дам.

Скалится в ухмылке. И тут лицо его каменеет.

— Гондоныш этакий. Ты мой — от имени до жопы. И будешь ты не ржать, не хныкать, и учиться по разделениям. А научить я тебя научу.

Леонард Пратт расплывается в улыбке.

Сержант Герхайм упирается кулаками в бока.

— Если вы, девчонки, выдержите курс начальной подготовки до конца, то уйдете с моего острова как боевые единицы, служители и вестники смерти, вы будете молить господа, чтоб он даровал вам войну — гордые воины. Но пока тот день не наступил — все вы рыготина, гондоны и низшая форма жизни на земле. Вы даже не люди. Говешки вы амфибийные — целая куча.

Леонард хихикает.

— Рядовой Пайл полагает, что со мной реально весело. Он думает, что Пэррис-Айленд — штука посмешнее проникающего ранения в грудь.

Лицо деревенщины застывает с тем невинным выражением, какое происходит от вскармливания овсяной кашей.

— Вам, гнидам, будет тут не до веселья. От построений вы тащиться не будете, и самому себе елду мять — удовольствие так себе, да и говорить «сэр» типам, которые вам не по душе — тоже радости мало. Короче, девчонки — это жопа. Я буду говорить, вы — делать. Десять процентов до конца не дотянут. Десять процентов гнид или сбегут отсюда, или попробуют распрощаться с жизнью своей, или хребты переломают на полосе уверенности,[10] или просто спятят на хер. Именно так. Мне приказано выдрать с корнем всех чмырей с некомплектом, из-за которого им нельзя служить в моем любимом Корпусе. Вы — будущие хряки.[11] А хрякам халявы не положено. Мои рекруты учатся все преодолевать без халявы. Я мужик крутой, и это вам не понравится. Но чем круче будете меня ненавидеть, тем большему научитесь. Верно говорю, быдло?

Пара-тройка из нас бормочут:

— Да. Ага. Так точно, сэр.

— Не слышу, девчонки.

— Так точно, сэр.

— Все равно не слышу вас, девчонки. Громко отвечать, как мужикам положено.

— Так точно, сэр!

— Задолбали! Упор лежа — принять.

Валимся на горячую палубу плаца.

— Мотивации не вижу. Слышите, гниды? Слушать всем. Мотивацию я вам обеспечу. Esprit de corps у вас нету. Будет вам esprit de corps.[12] Традиций тоже не знаете. Традиции я вам преподам. И покажу, как жить, дабы быть их достойными.

Сержант Герхайм расхаживает по плацу, прямой как штык, руки в боки.

— Встать! Встать!

Обливаясь потом, поднимаемся. Колени содраны, в ладони впились песчинки.

Сержант Герхайм говорит трем младшим инструкторам: «Что за жалкий сброд!» Затем поворачивается к нам:

— Гондоны тупорылые! Резкости не вижу. Упали все!

Раз.

Два.

Раз.

Два.

— Резче!

Раз.

Сержант Герхайм переступает через корчащиеся тела, плющит ногами пальцы, пинает по ребрам носком ботинка.

— Господи Исусе! Ты, гнида, сопишь и кряхтишь, прям как мамаша твоя, когда твой старикан ей в первый раз засадил.

Больно.

— Встать! Встать!

Два. Все мышцы уже болят.

Леонард Пратт остается лежать плашмя на горячем бетоне.

Сержант Герхайм танцующей походкой подходит к нему, глядит сверху вниз, сдвигает походный головной убор «Медвежонок Смоуки»[13] на плешивый затылок.

— Давай, гондон, выполняй!

Леонард поднимается на одно колено, в сомнении медлит, затем встает, тяжело втягивая и выпуская воздух. Ухмыляется.

Сержант Герхайм бьет Леонарда в кадык — изо всей силы. Здоровенный кулак сержанта с силой опускается на грудь Леонарда. Потом бьет в живот. Леонард скрючивается от боли. «Пятки вместе! Как стоишь? Смирно!» Сержант Герхайм шлепает Леонарда по лицу тыльной стороной ладони.

Кровь.

Леонард ухмыляется, сводит вместе каблуки. Губы его разбиты, сплошь розовые и фиолетовые, рот окровавлен, но Леонард лишь пожимает плечами и продолжает ухмыляться, будто комендор-сержант Герхайм только что вручил ему подарок в день рожденья.

* * *

Все первые четыре недели обучения Леонард не перестает лыбиться, хоть и достается ему — мало не покажется. Избиения, как нам становится ясно — обычный пункт распорядка дня на Пэррис-Айленде. И это не та чепуха типа «я с ними крут, ибо люблю их», которую показывают всяким гражданским в голливудской киношке Джека Уэбба «Инструктор»[14] и в «Песках Иводзимы» с Мистером Джоном Уэйном. Комендор-сержант Герхайм c тремя младшими инструкторами безжалостно отвешивают нам по лицу, в грудь, в живот и по спине. Кулаками. Или ботинками — тогда они пинают нас по заднице, по почкам, по ребрам, по любой части тела, где черно-фиолетовые синяки не будут на виду.

Тем не менее, хоть Леонарда и лупят до усрачки по тщательно выверенному распорядку, все равно не выходит выучить его так, как других рекрутов во взводе 30–92. Помню, в школе нас учили по психологии, что дрессировке поддаются рыбы, тараканы и даже простейшие одноклеточные организмы. На Леонарда это не распространяется.

Леонард старается изо всех сил, усерднее нас всех.

И ничего не выходит как надо.

Весь день Леонард лажается и лажается, но никогда не жалуется.

А ночью, когда все во взводе спят на двухъярусных железных шконках — Леонард начинает плакать. Шепчу ему, чтоб замолчал. Он затихает.

Рекрутам ни на секунду не положено оставаться одним.

* * *

В первый день пятой недели огребаю от сержанта Герхайма по полной программе.

Я стою навытяжку в чертогах Герхайма — каморке в конце отсека отделения.

— Веришь ли ты в Деву Марию?

— Никак нет, сэр!

Вопросик-то с подлянкой. Что ни скажешь — все не так, а откажешься от своих слов — сержант Герхайм еще больше навешает.

Сержант Герхайм резко бьет локтем прямо в солнечное сплетение.

— Вот же гниденыш, — произносит он и ставит точку кулаком.

Стою по стойке «смирно», пятки вместе, равнение на середину, глотаю стоны, пытаюсь унять дрожь.

— Ты, гондон, меня от тебя тошнит, язычник хренов. Или ты сейчас же во всеуслышанье заявишь, что исполнен любви к Деве Марии, или я из тебя кишки вытопчу.

Лицо сержанта Герхайма — в дюйме[15] от моего левого уха.

— Равнение на середину! — Брызгает слюной в щеку. — Ты ведь любишь Деву Марию, рядовой Джокер, так ведь? Отвечать!

— Сэр, никак нет, сэр!

Жду продолжения. Я знаю, что сейчас он прикажет пройти в гальюн. Рекрутов на воспитание он в душевую водит. Почти каждый день кто-нибудь из рекрутов марширует в гальюн с сержантом Герхаймом и случайно там поскальзывается — палуба в душевой-то мокрая. Рекруты вот так случайно поскальзываются столько раз, что когда выходят оттуда, то выглядят так, будто по ним автокран поездил.

Он за моей спиной. Слышу его дыхание.

— Что ты сказал, рядовой?

— Сэр, рядовой сказал «никак нет, сэр!»! Сэр!

Мясистая красная рожа сержанта Герхайма плавает передо мной как кобра, зачарованная звуками музыки. Его глаза буравят мои, они соблазняют меня на ответный взгляд, бросают вызов, чтобы я на какую-то долю дюйма повел глазами.

— Узрел ты свет? Ослепительный свет? Свет великого светила? Путеводный свет? Прозрел ли ты?

— Сэр, ай-ай,[16] сэр!

— Кто твой командир отделения, гондон?

— Сэр, командир отделения рядового — рядовой Хеймер, сэр!

— Хеймер, на середину!

Хеймер несется по центральному проходу и замирает по стойке «смирно» перед сержантом Герхаймом.

— Ай-ай, сэр!

— Хеймер, ты разжалован. Рядовой Джокер произведен в командиры отделения.

Хеймер сразу и не знает, что ответить.

— Ай-ай, сэр!

— Пшел отсюда.

Хеймер выполняет «кругом», проносится обратно по отсеку, возвращается в строй, становясь у своей шконки, замирает по стойке «смирно».

Я говорю:

— Сэр, рядовой просит разрешения обратиться к инструктору!

— Говори.

— Сэр, рядовой не хочет быть командиром отделения, сэр!

Комендор-сержант Герхайм упирается кулаками в бока. Сдвигает «Медвежонка Смоуки» на лысый затылок. Вздыхает:

— А командовать никто не хочет, гнида, но кто-то ведь должен. Парень ты башковитый, рисковый — потому и быть тебе командиром. Морская пехота — это тебе не пехтурный сброд. Морпехи погибают — для того мы здесь и есть, но корпус морской пехоты будет жить вечно, ибо любой морпех — командир, когда придет нужда — даже если он всего лишь рядовой.

Сержант Герхайм поворачивается к Леонарду:

— Рядовой Пайл, теперь рядовой Джокер — твой сосед по шконке. Рядовой Джокер — очень умный пацан. Он тебя всему научит. Ссать будешь ходить по его инструкциям.

Я говорю:

— Сэр, рядовой хотел бы остаться с прежним соседом, рядовым Ковбоем, сэр!

Мы с Ковбоем подружились, потому что когда ты далеко от дома и напуган до усрачки, то ищешь друзей, где только можно, и пытаешься найти их как можно больше, и выбирать особо некогда. Ковбой — единственный рекрут, который смеется надо всеми моими приколами. У него есть чувство юмора — неоценимое качество в таком месте, как здесь, но когда надо, относится к делу серьезно — надежный парень.

Сержант Герхайм вздыхает.

— Ты что, страстью голубою воспылал к Ковбою? Палку ему лижешь?

— Сэр, никак нет, сэр!

— Образцовый ответ. Тогда приказываю: рядовому Джокеру спать на одной шконке с рядовым Пайлом. Рядовой Джокер глуп и невежествен, но у него есть стержень, и этого достаточно.

Сержант Герхайм шествует к своим чертогам — каморке в конце отсека отделения.

— Так, девчонки, приготовиться… По шконкам!

Запрыгиваем на шконки и замираем.

— Песню запевай!

Мы поем:

Монтесумские чертоги,

Триполийцев берега

Помнят нас, где мы как боги

Смерть несли своим врагам.

Моряки и пехотинцы,

Заглянув на небеса,

Там увидят — мы на страже,

Божья гордость и краса.[17]

— Так, быдло, приготовиться… Спать!

* * *

Обучение продолжается.

Я учу Леонарда всему, что умею сам — от шнуровки черных боевых ботинок до сборки и разборки самозарядной винтовки М14.

Я учу Леонарда тому, что морские пехотинцы не шлепают, что абы как они не ходят. Морпехи бегают, передвигаются беглым шагом. Или, когда дистанция велика, морские пехотинцы топают, одна нога за другой, шаг за шагом, столько времени, сколько потребуется. Морпехи — трудолюбивые ребята. Это только говнюки пытаются увиливать от работы, одни засранцы халявы ищут. Морские пехотинцы содержат себя в чистоте, они не какие-то там вонючки. Я учу Леонарда, что винтовка его должна стать ему так же дорога, как жизнь сама. Я учу его, что от крови трава растет лучше.

«Это ружье, типа — страшная железяка, в натуре». Неловкие пальцы Леонарда собирают винтовку.

Моя собственная винтовка вызывает у меня отвращение — сам вид ее, и даже трогать ее противно. Когда я беру ее в руки, то чувствую, какая она холодная и тяжелая. «А ты думай, что это просто инструмент, Леонард. Типа как топор на ферме».

Леонард расплывается в улыбке. «Ага. Верно, Джокер». Поднимает глаза на меня. «Я так рад, Джокер, что ты мне помогаешь. Ты мой друг. Я знаю, что я тормоз. Я всегда был таким. Мне никогда никто не помогал…»

Отвожу глаза в сторону. «Это уж твоя личная беда». И усердно разглядываю свою винтовку.

* * *

Сержант Герхайм продолжает вести осадные действия в отношении рядового Леонарда Пратта. Каждый вечер он прописывает Леонарду дополнительные отжимания, орет на него громче, чем на остальных, придумывает для его мамочки все более живописные определения.

Но про остальных он тем временем тоже не забывает. И нам достается. И достается нам за проколы Леонарда. Из-за него нам приходится маршировать, бегать, ходить гусиным шагом и ползать.

* * *

Играем в войну среди болот. Рядом с местом «бойни у ручья Риббон-крик»,[18] где шесть рекрутов утонули в 1956 году во время ночного марша, предпринятого в дисциплинарных целях, сержант Герхайм приказывает мне забраться на иву. Я снайпер. Я должен перестрелять весь взвод. Я повисаю на суке дерева. Если смогу засечь рекрута и назвать его по имени — он убит.

Взвод идет в атаку. Я ору «Хеймер!», и сраженный Хеймер падает на землю.

Взвод рассыпается. Шарю глазами по кустам.

В тени мелькает зеленый призрак. Я успеваю разглядеть лицо. Открываю рот. Сук трещит. Лечу вниз…

Шлепаюсь о песчаную палубу. Поднимаю глаза.

Надо мной стоит Ковбой. «Бах, бах, ты убит», — говорит Ковбой. И ржет.

Надо мною нависает сержант Герхайм. Я пытаюсь что-то объяснять про треснувший сук.

— А ты не можешь говорить, снайпер. Ты убит. Рядовой Ковбой только что жизни тебя лишил.

Сержант Герхайм производит Ковбоя в командиры отделения.

* * *

Где-то на шестой неделе сержант Герхайм приказывает нам бегать по кругу по кубрику отделения, взявшись левой рукой за член, а в правой держа оружие. При этом мы должны распевать: «Вот — винтовка, вот — елда. Остальное — ерунда». И другое: «Мне девчонка ни к чему, М14 возьму».

Сержант Герхайм приказывает каждому из нас дать своей винтовке имя.

— Другой письки тебе отныне не видать. Прошли денечки суходрочки, когда ты пальчиками трахал старую добрую подругу Мэри Джейн Гнилопиську[19] через розовые трусишки. Отныне ты женат на ней, на этой винтовке из дерева и металла, и я приказываю хранить супруге верность!

Передвигаясь бегом, мы распеваем:

Если мой

Друган не врет —

В эскимосских

Письках лед

Перед хавкой сержант Герхайм рассказывает нам, что во время Первой мировой войны Блэк Джек Першинг[20] сказал: «Самое смертоносное оружие в мире — солдат морской пехоты со своей винтовкой». В бою в лесу Белло[21] морская пехота проявила такую свирепость, что немецкие пехотинцы прозвали морпехов Teufel-Hunden — «адские псы».

Сержант Герхайм объясняет нам, как это важно — понять, что если мы ходим выжить в бою, то должны выработать в себе инстинкт убийцы. Винтовка — всего лишь инструмент, а убивает закаленное сердце.

Наша воля к убийству должна быть собрана в кулак, так же как внутри винтовки давление в пятьдесят тысяч фунтов на квадратный дюйм собирается воедино и выбрасывает кусок свинца. Если мы не будем чистить свои винтовки как следует, то энергия, высвобождающаяся при взрыве пороха, будет направлена не туда куда надо, и винтовка разлетится на куски. И если наши инстинкты убийцы не будут столь же чисты и надежны — мы проявим нерешительность в момент истины. Мы не сможем убить врага. И станем мертвыми морпехами. И тогда мы окажемся по уши в дерьме, ибо морским пехотинцам запрещено умирать без разрешения, поскольку мы — государственное имущество.

* * *

Полоса уверенности: перебирая руками, спускаемся по канату, который протянут под углом сорок пять градусов над запрудой — «смертельный спуск». Мы висим вверх ногами как обезьяны, сползая головою вниз по канату.

Леонард срывается с этого каната восемнадцать раз. Чуть не тонет. Плачет. Снова лезет на вышку. Пытается спуститься еще раз. Снова срывается. На этот раз он идет ко дну.

Мы с Ковбоем ныряем в пруд. Вытаскиваем Леонарда из мутной воды. Он без сознания. Когда приходит в себя — плачет.

В отсеке отделения сержант Герхайм нацепляет на горловину фляжки презерватив «Троян» и швыряет фляжкой в Леонарда. Фляжка попадает Леонарду в висок. Сержант Герхайм ревет как бык: «Морпехи не плачут!»

Леонарду приказано сосать фляжку каждый день после хавки.

* * *

Во время обучения штыковому бою сержант Герхайм демонстрирует нам агрессивную разновидность балетного искусства. Он сбивает нас с ног боксерской палкой (это шест метра полтора длиной с тяжелыми грушами на концах). Мы играем с этими палками в войну. Мочалим друг друга беспощадно. Потом сержант Герхайм приказывает примкнуть штыки.

Сержант Герхайм демонстрирует поражающие атакующие приемы рекруту по имени Барнард, тихому пареньку из какой-то деревни в штате Мэн. Тучный инструктор прикладом винтовки выбивает рядовому Барнарду два зуба.

Цель обучения штыковому бою, объясняет сержант Герхайм — пробудить в нас инстинкт убийцы. Инстинкт убийцы сделает нас бесстрашными и агрессивными, как это свойственно животным. Если кротким и суждено когда-либо унаследовать землю, то сильные ее у них отберут. Предназначение слабых — быть сожранными сильными. Каждый морпех лично отвечает за все, что при нем. И спасение морпеха — дело рук самого морпеха. Суровая истина, но это именно так.

Рядовой Барнард, с окровавленной челюстью, со ртом как кровавая дырка, тут же доказывает, что выслушал все внимательно. Рядовой Барнард подбирает винтовку и, поднявшись в сидячее положение, протыкает сержанту Герхайму правое бедро.

Сержант Герхайм крякает и отвечает вертикальным ударом приклада, но мажет. И наотмашь бьет рядовому Барнарду кулаком по лицу.

Сбросив с себя ремни, сержант Герхайм накладывает простейший жгут на кровоточащее бедро. После этого производит рядового Барнарда, который все еще валяется без сознания, в командиры отделения.

— Черт возьми! Нашелся же гниденыш, который понял, что дух штыка — убивать! Чертовски классный боец-морпех из него получится. Быть ему генералом, мать его.

* * *

В последний день шестой недели я просыпаюсь и обнаруживаю свою винтовку на шконке. Она под одеялом, у меня под боком. И я не могу понять, как она там оказалась.

Задумавшись над этим, забываю о своих обязанностях и не напоминаю Леонарду о том, что надо побриться.

Осмотр. Барахло — на шконку. Сержант Герхайм отмечает, что рядовой Пайл не потрудился приблизиться к бритве на необходимое расстояние.

Сержант Герхайм приказывает Леонарду и командирам отделений пройти в гальюн.

В гальюне сержант Герхайм приказывает нам мочиться в унитаз.

— Пятки вместе! Смирно! Приготовиться… П-с-с-с-с…

Мы писаем.

Сержант Герхайм хватает за шкирку Леонарда и силой опускает его на колени, засовывает голову в желтую воду. Леонард пытается вырваться. Пускает пузыри. Панический страх придает Леонарду силы, но сержант Герхайм удерживает его на месте.

Мы уже уверены, что Леонард захлебнулся, и в этот момент сержант Герхайм спускает воду. Когда поток воды прекращается, сержант Герхайм отпускает руку от загривка Леонарда.

* * *

Воображение сержанта Герхайма изобретает методы обучения, которые одновременно и жестоки, и доходчивы, но ничего не выходит. Леонард лажается по-прежнему. Теперь каждый раз, когда Леонард допускает ошибку, сержант Герхайм наказывает не Леонарда. Он наказывает весь взвод. А Леонарда от наказания освобождает. И, пока Леонард отдыхает, мы совершаем выпрыгивания вверх и прыжки налево-направо — много-много раз.

Леонард трогает меня за руку, когда в столовке мы продвигаемся с металлическими подносами к раздаче. «У меня просто ничего не выходит как надо. Мне надо немного помочь. Я не хочу, чтобы из-за меня вам всем было плохо. Я…»

Я отхожу от него.

* * *

В первую ночь седьмой недели взвод устраивает Леонарду «темную».

Полночь.

Дневальный — начеку. Рядовой Филипс, «домовая мышь», шестерка сержанта Герхайма, шлепает босыми ногами, прокрадываясь по отсеку отделения, чтобы встать на шухере и не проморгать появления сержанта Герхайма.

Сто рекрутов подкрадываются в темноте к леонардовской шконке.

А Леонард знай себе ухмыляется, даже во сне.

У командиров отделений в руках полотенца и куски мыла.

Четыре рекрута набрасывают на Леонарда одеяло, цепко держась за углы, чтобы Леонард не смог подняться, и чтобы одеяло заглушало его вопли.

Я слышу тяжелое дыхание сотни разгоряченных человек, слышу шлепки и глухие удары, когда Ковбой и рядовой Барнард начинают избивать Леонарда кусками мыла, которые завернуты в полотенца как камень в пращу.

Леонард вопит, но издаваемые им звуки похожи на доносящиеся откуда-то издалека вопли больного мула. Он ворочается, пытаясь вырваться.

Весь взвод глядит на меня. Из темноты на меня нацелены глаза, красные как рубины.

Леонард перестает вопить.

Я медлю. Глаза пялятся на меня. Делаю шаг назад.

Ковбой тычет мне в грудь куском мыла и протягивает полотенце.

Я складываю полотенце, закладываю в него мыло и начинаю бить Леонарда, который уже не шевелится. Он лежит молча, ничего не соображает, только воздух ртом глотает воздуха.

И я бью по нему — все сильнее и сильнее, и, когда вдруг слезы начинают катиться из глаз, бью его за это еще сильнее.

* * *

На следующий день на плацу Леонард уже не ухмыляется.

И когда комендор-сержант Герхайм спрашивает: «Девчонки! Что мы делаем, зарабатывая хлеб насущный?», и мы все отвечаем «Убиваем! Убиваем! Убиваем!», Леонард не раскрывает рта. Когда младший инструктор спрашивает нас: «Ну что, девчонки, любим мы Мудню?[22] Любим наш любимый Корпус?» и весь взвод отвечает как один человек: «Ганг хо![23] Ганг хо! Ганг хо!», Леонард по-прежнему молчит.

* * *

В третий день седьмой недели мы отправляемся на стрельбище и дырявим там бумажные мишени. Герхайм с восторгом рассказывает, какие меткие стрелки выходят из морской пехоты — Чарльз Уитмен[24] и Ли Харви Освальд.[25]

* * *

К концу седьмой недели Леонард превращается в примерного рекрута. Мы приходим к выводу, что молчанье Леонарда — результат обретенной им интенсивной сосредоточенности на службе. С каждым днем Леонард набирается все больше мотивации, все больше доходит до кондиции. Строевые приемы с оружием он выполняет теперь безупречно, но глаза его — тусклые стекляшки. Оружие Леонард чистит чаще, чем любой другой рекрут во взводе. Каждый вечер после хавки Леонард нежно натирает побитый дубовый приклад льняным маслом, как и сотни рекрутов, что холили эту деревяшку до него. Успехи Леонарда растут во всем, но он по-прежнему молчит. Он выполняет все, что ему говорят, но он больше не часть нашего взвода.

Мы замечаем, что сержант Герхайм недоволен таким отношением Леонарда. Он напоминает Леонарду, что девиз морской пехоты — Semper Fidelis[26] — «Всегда верен». Сержант Герхайм напоминает Леонарду, что «Ганг хо» по-китайски означает «совместный труд».

Сержант Герхайм рассказывает ему, что у морских пехотинцев есть традиция — они никогда не бросают павших или раненых. Сержант Герхайм не перегибает палку и старается особо не дрючить Леонарда, пока тот остается в кондиции. Мы и так уже потеряли семь рекрутов по восьмой статье.[27] Пацан из Кентукки по имени Перкинс вышел на центральный проход отсека отделения и полоснул штыком по венам. Сержант Герхайм от этой сцены в восторг не пришел, ибо рекрут начал пачкать кровью отсек сержанта Герхайма, весь такой чистый и вылизанный. Рекруту было приказано навести порядок, подтереть начисто кровь и уложить штык обратно в ножны. Пока Перкинс подтирал кровь, сержант Герхайм собрал нас в полукруг и подверг осмеянию те несерьезные порезы у кистей рук, что рекрут нанес себе штыком. В морской пехоте США для рекрутов установлен следующий метод самоубийства: рекрут должен обязательно уединиться, взять бритвенное лезвие и произвести глубокий разрез в вертикальном направлении, от кисти до локтя — довел до нашего сведения сержант Герхайм. После этого он разрешил Перкинсу отправиться беглым шагом в лазарет.

Сержант Герхайм оставляет Леонарда в покое и сосредоточивает свое внимание на всех остальных.

* * *

Воскресенье.

Представление: чудеса и фокусы. Религиозные службы в соответствии с вероисповеданием по выбору — а выбор обязан быть предоставлен согласно приказа, ибо про религиозные службы расписано в цветных брошюрах, которые Мудня рассылает мамам и папам по всей родной Америке. Тем не менее, сержант Герхайм доказывает нам, что морская пехота появилась раньше Бога. «Сердца можете отдать Иисусу, но жопы ваши принадлежат Корпусу».

* * *

После «представления» отправляемся хавать. Командиры отделений зачитывают молитву (для этого на столах на специальных подставках стоят карточки). Звучит команда: «Садись!»

Мы намазываем масло на ломти хлеба, потом посыпаем масло сахаром. Таскаем из столовой бутерброды, невзирая на опасность огрести за непредусмотренную уставом хавку. Нам насрать, мы просолились. И теперь, когда сержант Герхайм со своими младшими инструкторами начинает вытрясать из нас душу, мы лишь сообщаем им, как нам это нравится, и просим добавки. Когда сержант Герхайм приказывает: «Так, девчонки, выполнить пятьдесят выпрыгиваний. А потом налево-направо поскачем. Много-много раз», мы только смеемся и выполняем.

Инструктора с гордостью замечают, что мы начинаем выходить из-под их контроля. Морской пехоте нужны не роботы. Морской пехоте нужны убийцы. Морская пехота хочет создать людей, которых не уничтожить, людей, не ведающих страха. Это гражданские могут выбирать: сдаваться или отбиваться. Рекрутам инструктора выбора не оставляют. Морпехи пехоты должны давать отпор врагу — иначе им не выжить. Именно так. Халявы не будет.

До выпуска осталось всего несколько дней, и просолившиеся рекруты взвода 30–92 готовы слопать собственные кишки и попросить добавки. Стоит командующему корпусом морской пехоты сказать лишь слово — и мы возьмем партизан-вьетконговцев,[28] партизан и закаленных в боях солдат Северовьетнамской армии[29] за их тощие шеи и посшибаем с них их гребаные головы.

* * *

Солнечный воскресный день. Мы разложили свои зеленые одежки на длинном бетонном столе и оттираем их от грязи.

В сотый раз сообщаю Ковбою, что хочу свою сосиску запихнуть в его сестренку, и спрашиваю, чего бы он хотел взамен.

И в сотый раз Ковбой отвечает: «А чего дашь?»

Сержант Герхайм расхаживает вокруг стола. Он старается не хромать. Он критикует нашу технику обращения с щетками для стирки, которые стоят на вооружении морской пехоты.

А нам плевать — уж очень мы соленые.

Сержант Герхайм сообщает, что Военно-морской крест он получил на Иводзиме.[30] А дали его ему за то, что учил молодых морпехов, как кровью истекать. Морпехи должны сливать кровь в аккуратные лужицы, ибо морпехи отличаются дисциплинированностью. А гражданские и вояки из низших родов войск все вокруг кровью забрызгивают — как ссыкуны в кровати по ночам.

Мы его не слушаем. Мы друг с другом треплемся. Постирочный день — единственное время, когда нам разрешается поговорить друг с другом.

Филипс — чернокожая сладкоречивая «домовая мышь» сержанта Герхайма, рассказывает всем про целую тыщу лично сломанных целок.

Произношу вслух: «Леонард разговаривает со своей винтовкой».

Дюжина рекрутов поднимают головы. Не знают, что сказать. У одних лица кислые. У других напуганые. А у некоторых — сердитые, страшно удивленные, будто я у них на глазах калеку убогого ударил.

Через силу говорю: «Леонард разговаривает со своей винтовкой». Все замерли. Все молчат. «По-моему, Леонард спекся. По-моему, это уже восьмая статья».

Теперь уже все, кто вокруг стола, ждут продолжения. Как-то смешались все. Глаза будто не могут оторваться от чего-то там, вдалеке — будто пытаются вспомнить дурной сон.

Рядовой Барнард кивает.

— У меня всю дорогу кошмары эти. Моя… винтовка со мной разговаривает.

И, после паузы: «А я ей отвечаю…»

— Именно так, — говорит Филипс. — Ага. Точно так. И голос у ней такой холодный. Я подумал, что спячу сейчас на хер. Моя винтовка говорила…

Здоровенный кулак сержанта Герхайма вбивает следующее слово Филипса ему в глотку так, что оно вылетает у него из задницы. Размазал Филипса по палубе. Тот лежит на спине. Губы — в смятку. Он стонет.

Взвод замирает.

Сержант Герхайм упирается кулаками в бока. Его глаза поблескивают из-под полей «Медвежонка Смоуки» как два дула охотничьего дробовика.

— Рядовой Пайл — восьмая статья. Всем слышно? Если рядовой Пайл разговаривает с винтовкой, то потому, что спятил на хер. Приказываю отставить всю эту болтовню, гниды. И не позволяйте рядовому Джокеру играться с вашим воображением. Больше ни слова об этом слышать не хочу. Все слышали? Ни слова.

* * *

Ночь над Пэррис-Айлендом. Мы стоим в строю, и сержант Герхайм отдает свой последний на сегодня приказ: «Приготовиться… По шконкам!» И вот мы уже лежим на спине в нижнем белье, по стойке «смирно», оружие в положении «на грудь».

Читаем молитвы:

«Я — рекрут корпуса морской пехоты Соединенных Штатов Америки. Я служу в вооруженных силах, которые охраняют мою страну и мой образ жизни. Я готов отдать мою жизнь, защищая их, да поможет мне Бог… Ганг хо! Ганг хо! Ганг хо!»

Затем — «Символ веры стрелка»,[31] который сочинил генерал-майор морской пехоты У. Х. Рупертэс:

«Это моя винтовка.

Много таких, как она,

но именно эта — моя.

Моя винтовка —

мой лучший друг.

Она жизнь моя.

И она в моих руках,

как и жизнь моя.

Без меня нет пользы

от винтовки моей.

Я должен метко стрелять

из моей винтовки.

Я должен стрелять точнее,

чем враг мой,

который хочет убить меня.

Я должен застрелить его,

прежде чем он застрелит меня.

Клянусь».

Леонард открывает рот — впервые за последние недели. Его голос гремит все громче и громче. Поворачиваются головы. Ворочаются тела. Голос взвода затихает. Леонард вот-вот лопнет. Слова вырываются из легких, как из глубокой жуткой ямы.

В эту ночь дежурит сержант Герхайм. Он подходит к шконке Леонарда и останавливается, уперев кулаки в бока.

Леонард не замечает сержанта Герхайма. Вены на шее Леонарда вздулись, он продолжает реветь как бык:

«Моя винтовка — это человек, как и я — человек, ибо это жизнь моя. И потому я познаю ее как брата своего. Я познаю все ее принадлежности, ее прицел, ее ствол.

Клянусь содержать мою винтовку в чистоте и готовности, как и я должен быть чист и готов. Мы станем с нею едины.

Клянемся…

Перед лицом Господа клянусь я в вере своей. Моя винтовка и я сам — повелители врага нашего. Мы суть спасители жизни моей.

Да будет так, пока не победит Америка, и не останется врага, и только мир пребудет!

Аминь».

Сержант Герхайм отвешивает пинок по шконке Леонарда.

— Э — ты — рядовой Пайл…

— А? Что? Так точно, сэр! — Леонард замирает на шконке по стойке «смирно». — Ай-ай, сэр!

— Как зовут эту винтовку, гнида?

— Сэр, винтовку рядового зовут Шарлин, сэр!

— Вольно, гнида, — ухмыляется сержант Герхайм. — А ты почти совсем уж классный рекрут, рядовой Пайл. Из всех рядовых в моем стаде у тебя мотивации больше всех. Глядишь, я даже разрешу тебе послужить стрелком в моем любимом Корпусе. Я-то думал, ты из говнюков, но из тебя получится славный хряк.

— Ай-ай, сэр!

Я бросаю взгляд на винтовку на своей шконке. Это прекрасный прибор, ее линии так грациозны, а сама она — надежна и совершенна. Моя винтовка вычищена, смазана и работает безотказно. Это отличный инструмент. Я прикасаюсь к ней рукой.

Сержант Герхайм проходит вдоль отсека.

— Рядовой Пайл может все прочее быдло многому научить. Он доведен до кондиции. Вы все доведены до кондиции. Завтра вы станете морпехами. Приготовиться… Спать!

* * *

Выпуск. Тысяча свежеиспеченных морских пехотинцев стоят навытяжку на парадной палубе, подтянутые и загорелые, в безукоризненных хаки, начищенные винтовки прижаты к груди.

* * *

Во взводе 30–92 звание отличного курсанта получает Леонард. Он награждается комплектом парадного обмундирования и получает разрешение промаршировать в этой расписной форме при выпускном прохождении взводов. Генерал — начальник Пэррис-Айленда — пожимает Леонарду руку и одаривает его своим «Благодарю за службу». Начальник нашего выпуска прицепляет ему на грудь знак «Стрелок высшего разряда»,[32] а командир нашей роты объявляет Леонарду благодарность за лучший результат по стрельбе во всем учебном батальоне.

* * *

В качестве особого поощрения по представлению сержанта Герхайма я получаю звание рядового первого класса. После того как начальник выпуска и мне прицепляет «Стрелка высшего разряда», сержант Герхайм вручает два красно-зеленых шеврона и объясняет, что это его собственные нашивки с тех времен, когда он сам был рядовым первого класса.

* * *

Во время парадного прохождения я иду правым направляющим, подтянут и горд. Ковбой получает нагрудный знак «Стрелок высшего разряда» и право нести взводный штандарт.

Генерал — начальник Пэррис-Айленда — говорит в микрофон:

— Узрели вы свет? Свет истины? Свет великого светила? Путеводный свет? Прозрели ли вы?

И мы аплодируем и орем в ответ, исполненные беспредельного восторга.

Начальник запевает. Мы подхватываем:

Хей, морпех, ты не слыхал?

Хей, морпех…

Эл-Би-Джей приказ отдал.

Хей, морпех…

К маме с папой не придешь.

Хей, морпех…

Во Вьетнаме ты помрешь.

Хей, морпех… йе!

* * *

После выпускного церемониала мы получаем предписания. Ковбой, Леонард, рядовой Барнард, Филипс и большинство прочих морпехов из взвода 30–92 направляются в УПП — Учебный пехотный полк, где из них будут делать хряков, пехотинцев.

* * *

Согласно моему предписанию, после выпуска из УПП я должен отправиться в Начальную школу военной журналистики в Форт Бенджамин Харрисон в штате Индиана. Сержант Герхайм выражает свое отвращение по поводу того, что я буду военным корреспондентом, а не солдатом-пехотинцем. Он обзывает меня тыловой крысой, штабной сукой. Говорит, что только говнюкам вся халява достается.

Стоя «вольно» на парадной палубе под памятником в честь водружения знамени на Иводзиме,[33] сержант Герхайм говорит:

— Курительная лампа зажжена.[34] Вы больше не гниды. С сегодняшнего дня вы морпехи. Морпех — всегда морпех…

Леонард разражается хохотом.

* * *

Последняя ночь на острове.

Мне выпало дневалить.

Стою на посту в повседневных брюках, нижней рубашке, начищенных ботинках и в каске с чехлом, выкрашеным в серебряный цвет.

Сержант Герхайм вручает мне свои наручные часы и фонарик.

— Спокойной ночи, морпех.

Я хожу взад-вперед по отсеку отделения между двумя безукоризненно выровненными рядами шконок.

Сто молодых морских пехотинцев мирно дышат во сне — сто оставшихся из ста двадцати, что были с самого начала.

Завтра на рассвете мы рассядемся по автобусам-скотовозам, и нас повезут в Кэмп-Гейгер,[35] штат Северная Каролина. Там расположен УПП — учебный пехотный полк. Все морские пехотинцы — хряки, пусть даже некоторым из нас и предстоит получить дополнительную военную специальность. После продвинутого этапа пехотной подготовки нам разрешат покупать всякие сладости в лавке и ходить в увольнения по выходным, а потом нас распишут по постоянным местам несения службы.

В отсеке отделения тихо, как в полночь в мертвецкой. Тишину нарушает лишь поскрипывание кроватных пружин, да изредка кашлянет кто-нибудь.

Как раз собираюсь будить сменщика, и тут слышу голос. Кто-то из рекрутов разговаривает во сне.

Замираю на месте. Прислушиваюсь. Еще один голос. Наверное, какая-то парочка треплется. Если сержант Герхайм их услышит — горе моей заднице. Спешу на звуки голосов.

Это Леонард. Леонард разговаривает со своей винтовкой. Слышу шепот. Потом — слабый, манящий стон, уже женским голосом.

Винтовка Леонарда не висит, как положено, на шконке. Он держит ее в руках, обнимает. «Ну что ты, что ты … Я люблю тебя». И добавляет с несказанной нежностью: «Я отдал тебе лучшие месяцы своей жизни. А теперь ты…» Я щелкаю выключателем фонарика. Леонард не обращает на меня никакого внимания. «Я люблю тебя! Понимаешь? Я все смогу. Я сделаю все, что ты захочешь!»

Слова Леонарда эхом разносятся по всему отсеку отделения. Скрипят шконки. Кто-то переворачивается. Один из рекрутов поднимается, протирает глаза.

Я наблюдаю за концом отсека. Боюсь, сейчас зажжется свет в чертогах сержанта Герхайма. Трогаю Леонарда за плечо.

— Э, Леонард, заткнись, да? Мне же сержант Герхайм хребет поломает.

Леонард садится на шконке. Смотрит на меня. Сдирает нижнюю рубашку и завязывает ею глаза. Начинает разборку винтовки.

— В первый раз сейчас я вижу ее голенькой.

Стягивает повязку. Пальцы продолжают разбирать винтовку на части. А затем он начинает нежно ласкать каждую деталь.

— Ну посмотри на эту милую предохранительную скобу. Ты когда-нибудь видел кусок металла прекраснее?

Начинает собирать стальные детали: «И соединительный узел такой красивый…»

Леонард продолжает бормотать, а его натренированные пальцы тем временем собирают черную стальную машину.

Мне в голову приходят мысли о Ванессе — девчонке, которая осталась дома. Мне представляется, что мы на речном берегу, закутались в наш старый спальник, и я трахаю и трахаю ее до умопомрачения… Но любимые фантазии мои потеряли все свое очарование. И теперь, когда я представляю себе бедра Ванессы, ее темные соски, ее пухлые губы, у меня уже не встает. Наверное, из-за селитры, которую, по слухам, добавляют нам в еду.

Леонард лезет рукой под подушку и вытаскивает заряженный магазин. Он нежно вводит стальной магазин в винтовку, в свою Шарлин.

— Леонард… Откуда у тебя боевые патроны?

К этому времени уже многие парни поднялись, шепчут друг другу: «Что там?» Сержант Герхайм включает свет в конце отсека.

«Ну, Леонард, пойдем-ка со мной». Я исполнен решимости спасти свою задницу (если получится), а насчет леонардовой абсолютно уверен, что ей уже ничего не поможет. В прошлый раз, когда сержант Герхайм поймал рекрута с боевым патроном — всего одним патроном — он заставил его выкопать могилу в десять футов[36] длиной и на десять же футов в глубину. Всему взводу пришлось торчать в строю навытяжку на этих «похоронах». Я говорю Леонарду: «Ох, и влип же ты в дерьмо по самые уши…»

Взрыв света из потолочных ламп. Отсек залит светом.

— Ч-что за игры в Микки Мауса вы тут устроили? Во имя Христа всевышнего — что все это быдло делает в моем отсеке?

Сержант Герхайм надвигается на меня, как бешеный пес. Его голос разрывает отсек на части:

— Вы оборвали мои сладкие сны, девчонки! Думаю, вам понятно, что их этого следует! Поняли, быдло? А следует из этого то, что кто-то здесь только что добровольно решил отдать свое юное сердце для человеческого жертвоприношения, мать вашу так!

Леонард слетает со шконки, разворачивается лицом к сержанту Герхайму.

Весь взвод уже на ногах, все ждут, что предпримет сержант Герхайм, и все уверены, что поглазеть на это стоит.

— Рядовой Джокер. Говнюк! На центральный проход.

Шевелю задницей.

— Ай-ай, сэр!

— Ну, гнида, докладывай. Почему рядовой Пайл после отбоя не в койке? Почему у рядового Пайла оружие в руках? Почему ты до сих пор ему кишки не вытоптал?

— Сэр, рядовой обязан доложить инструктору, что у рядового… Пайла… полный магазин, магазин примкнут и оружие готово к бою, сэр!

Сержант Герхайм глядит на Леонарда и кивает головой. Тяжело вздыхает. Комендор-сержант Герхайм выглядит невероятно смешно: белоснежное исподнее, красные резиновые шлепанцы, волосатые ноги, покрытые наколками предплечья, пивной животик и рожа цвета свежей говядины, а над всем этим, на плешивой башке — зеленый с коричневым «Медвежонок Смоуки».

* * *

Наш старший инструктор вкладывает все свои недюжинные способности по устрашению личного состава в голос, который как никогда похож на голос Джона Уэйна на Сирубачи:[37]

— Слушай сюда, рядовой Пайл. Приказываю — положить оружие на шконку и…

— Нет! Я ее не отдам! Она моя! Слышишь? Она моя! Я люблю ее!

Комендор-сержант Герхайм окончательно выходит из себя.

— Слушай сюда, драный сраный говнюк! Приказываю отдать мне это оружие, а то я оторву тебе яйца и заткну их в твою тощую глотку! Слышишь, морпех? Да я их тебя сердце сейчас вышибу, мать твою!

Леонард направляет ствол прямо в сердце сержанту Герхайму, ласкает предохранительную скобу, нежно поглаживает спусковой крючок…

И вдруг сержант Герхайм стихает. И выражением глаз, и всем своим обликом он становится похож на странника, который вернулся домой. Он — хозяин, и ему в полной мере подвластны и он сам, и мир, в котором он живет. Лицо его обретает какую-то леденящую кровь красоту, по мере того как темная сторона его натуры выползает наружу. Он улыбается. В этой улыбке нет ни капли дружелюбия, эта улыбка исполнена зла, как будто это не сержант Герхайм, а оборотень, человек-волк, обнаживший клыки.

— Рядовой Пайл, я горжусь…

Бум.

Стальная накладка приклада толкает Леонарда в плечо.

Пуля калибра 7,62 мм, остроконечная, в медной оболочке разрывает сержанту Герхайму спину.

Он падает.

Мы все замираем, уставившись на сержанта Герхайма.

Сержант Герхайм приподнимается и садится, как будто ничего не произошло. На какую-то секунду мы вздыхаем с облегчением. Леонард промахнулся! А затем темная кровь толчком выплескивается из крохотной дырочки на груди сержанта Герхайма. Красное кровяное пятно распускается на белоснежном белье как цветок неземной красоты. Выпученные глаза сержанта Герхайма заворожено глядят на эту кровавую розу на груди. Он поднимает взгляд на Леонарда. Прищуривается. И оседает, с улыбкой оборотня, застывшей на губах.

Я должен что-то сделать — как ни ничтожна должность дневального, но все же я при исполнении.

— Слушай, как там, Леонард, мы все — твои братаны, братья твои, друган. Я ведь твой сосед по шконке. Я…

— Конечно, — говорит Ковбой. — Тихо, Леонард, не гоношись. Мы же тебе зла не желаем.

— Так точно, — говорит рядовой Барнард.

Леонард никого не слышит.

— Вы видели, как он на нее смотрел? Видели? Я знаю, чего он хотел. Знаю… Этот жирный боров и его вонючий…

— Леонард…

— А мы можем вас всех убить. И вы это знаете. — Леонард ласково поглаживает винтовку. — Вы же знаете, что мы с Шарлин можем вас всех убить?

Леонард наводит винтовку мне в лицо.

На винтовку я не смотрю. Я гляжу Леонарду прямо в глаза.

Я знаю, что Леонард слишком слаб, чтобы в полной мере владеть своим смертоносным орудием. Винтовка — лишь инструмент, а убивает закаленное сердце. А Леонард — это прибор с дефектом, который не способен управлять той силой, которую должен собрать и выбросить из себя. Сержант Герхайм ошибался — он не смог разглядеть, что Леонард как стеклянная винтовка, которая разлетится вдребезги после первого же выстрела. Леонард слишком слаб, чтобы собрать всю мощь взрыва внутри себя и выстрелить холодной черной пулей своей воли.

Леонард улыбается нам всем, и это — прощальная улыбка на лице смерти, жуткий оскал черепа.

Выражение этой улыбки меняется — удивление, смятение, ужас, тем временем винтовка Леонарда покачивается вверх-вниз, а потом Леонард вставляет черный стальной ствол в рот.

— Нет! Не…

Бум.

Леонард замертво падает на палубу. Его голова превратилась в жуткую мешанину из крови, лицевых костей, черепных жидкостей, выбитых зубов и рваных тканей. Кожа — какая-то ненастоящая, как пластмасса.

Гражданские — понятное дело — как водится, потребуют расследования. Но в ходе этого расследования рекруты взвода 30–92 покажут, что рядовой Пратт, несмотря на высокую мотивацию к службе, входил в число тех десяти процентов с некомплектом, из-за которого им нельзя служить в возлюбленном нами Корпусе.

Сержант Герхайм по-прежнему улыбается. Он был хорошим инструктором. «Погибать — вот для чего мы здесь, — любил он повторять. — От крови трава растет лучше». Если б сержант Герхайм мог сейчас говорить, он бы объяснил Леонарду, почему мы влюбляемся в оружие, а оно не отвечает нам взаимностью. И еще он добавил бы: «Благодарю за службу».

Я выключаю верхний свет.

Объявляю: «Приготовиться к отбою».

— Отбой!

Взвод падает на сотню шконок.

Внутри меня — холод и одиночество. Но я не одинок. По всему Пэррис-Айленду нас тысячи и тысячи. А по всему свету — сотни тысяч.

Пытаюсь заснуть…

Лежа на шконке, притягиваю к себе винтовку. Она начинает со мной разговаривать. Слова вытекают из дерева и металла и вливаются в руки. Она рассказывает мне, что и как я должен делать.

Моя винтовка — надежное орудие смерти. Моя винтовка — из черной стали. Это наши, человеческие тела — мешки, наполненные кровью, их так легко проткнуть и слить эту кровь, но наши надежные орудия смерти так просто из строя не выведешь.

Я прижимаю винтовку к груди, с великой нежностью, будто это священная реликвия, волшебный жезл, отделанный серебром и железом, с прикладом из тикового дерева, с золотыми пулями, хрустальным затвором и бриллиантами на прицеле. Мое оружие мне послушно. Я просто подержу в руках Ванессу, винтовочку мою. Я обниму ее. Я просто чуть-чуть ее подержу… И, докуда смогу, буду прятаться ото всех в этом страшном сне.

Кровь выплескивается из ствола винтовки и заливает мне руки. Кровь течет. Кровь расплывается живыми кусочками. Каждый кусочек — паук. Миллионы и миллионы крохотных красных паучков ползут по рукам, по лицу, заползают в рот…

* * *

Тишина. И в этой темноте сто человек, как один, начинают читать молитву.

Я гляжу на Ковбоя, затем — на рядового Барнарда. Они все понимают. Холодные оскалы смерти застыли на их лицах. Они мне кивают.

Новоиспеченные солдаты морской пехоты из моего взвода лежат по стойке «смирно», вытянувшись горизонтально на шконках, винтовки прижаты к груди.

Солдаты морской пехоты застыли в ожидании, сотня оборотней-волчат с оружием в руках.

Я начинаю:

Это моя винтовка.

Много таких, как она, но именно эта — моя…

ЛИЧНЫЙ СЧЕТ

Я видел лучшие умы моего поколенья — безумьем убиты, истощены, истеричны и голы…

Аллен Гинсберг, «Вой»

Псих — это человек, который только что осознал, что творится вокруг.

Уильям С. Берроус

Тэт:[38] год Обезьяны.

Последний день перед встречей нового, 1968 года по вьетнамскому лунному календарю мы со Стропилой проводим у лавки на Фридом-Хилл возле Дананга. Мне приказано написать тематическую статью о центре отдыха на Фридом-Хилл на высоте 327 для журнала «Лэзернек». Я — военный корреспондент при 1-й дивизии морской пехоты. Моя работа заключается в том, чтобы писать бодрые новостные бюллетени, которые раздаются высокооплачиваемым гражданским корреспондентам, которые ютятся со своими служанками евроазиатского происхождения в больших отелях Дананга. Те десять корреспондентов, что работают в информбюро 1-й дивизии, с неохотой выполняют свои обязанности по созданию пиара войне вообще и корпусу морской пехоты в частности. Сегодня утром мой начальник решил, что статью, которая может реально вдохновить войска на великие свершения, можно написать о высоте 327, а фишка должна быть в том, что высота 327 была первой точкой, где надолго обосновались американские войска. Майор Линч считает, что я заслужил немного халявы перед возвращением в фубайское[39] информбюро. Последние три операции вымотали меня до усрачки; в поле корреспондент — такой же стрелок, как и все. Стропила прицепился ко мне и таскается за мной как ребенок. Стропила — военный фотокорреспондент. Он думает, что я реально крутой боевой морпех.

Мы направляемся в кинотеатр, который больше похож на склад, и любуемся там на Джона Уэйна в «Зеленых беретах»,[40] этой голливудской мыльной опере о любви к оружию. Сидим в самых первых рядах, рядом с группой хряков. Хряки развалились поперек кресел, задрав грязные тропические ботинки на кресла перед ними. Они все бородатые, немытые, одеты не по форме. Все поджарые и злобные — так обычно выглядят люди, вернувшиеся живыми после долгих топаний через джунгли, «буниз», зеленую мандятину.

Я укладываю ноги на ряд кресел перед собой, и мы смотрим, как Джон Уэйн ведет за собой зеленоберетчиков. Джон Уэйн просто прекрасен в облике солдата, он чисто выбрит, одет в щегольскую тропическую форму в тропическом камуфляже, сшитую точно по фигуре.

Ботинки на его ногах блестят как черное стекло. Вдохновленные Джоном Уэйном, чудо-воины с небес[41] вступают в рукопашную со всеми Викторами Чарли[42] в Юго-восточной Азии. Он рявкает, отдавая приказ актеру-азиату, который играл Мистера Сулу в «Звездном пути».[43] Мистер Сулу, который здесь играет арвинского[44] офицера, зачитывает свою реплику, исполненный величайшей убежденности в сказанном: «Сначала убейте … всех вонючих конговцев … а потом поедете домой». Морпехи-зрители взрываются ревом и хохотом. Это дико смешное кино, такого мы давно уже не видели.

Позднее, в самом конце фильма, Джон Уэйн уходит в закат с отважным мальчонкой-сиротой. Хряки смеются, свистят и предупреждают, что сейчас уписаются. Солнце садится в Южно-Китайское море, и это делает конец фильма столь же похожим на правду, как и все остальное.

Большинство летунов в зале — чисто выбритые штабные крысы, которые никогда не ходят на операции. На крысах отполированные ботинки, накрахмаленная форма и авиаторские темные очки. Крысы уставились на хряков так, будто перед ними Ангелы Ада, забредшие на балет.

Экран тускнеет, включается верхнее освещение, и одна из крыс говорит: «Хряки гребаные… скоты, и ничего боле…»

Хряки оборачиваются. Один из хряков поднимается. Направляется к ряду, где расселись крысы.

Крысы смеются, пихают друг друга, передразнивают хряка, изображая, какое сердитое у него лицо. И вдруг замолкают. Они не могут отвести глаз от этого лица, на котором появляется улыбка. Хряк улыбается, будто ему известен какой-то жуткий секрет.

Аэродромные крысы не спрашивают у хряка, почему он так улыбается. Они понимают, что лучше им этого не знать.

Еще один хряк вскакивает, хлопает улыбающегося хряка по руке и говорит: «Да на хер, Мудила. Ерунда. Этих мудаков нам херить ни к чему».

Улыбающийся морпех делает шаг вперед, но тот, что поменьше, преграждает ему путь.

Крысы решают воспользоваться этой задержкой в продвижении улыбающегося хряка. Они пятятся спиной вперед по проходу до самой двери и там, запинаясь, вываливаются на солнечный свет.

Я говорю:

— Ну не херня? А говорят, хряки все сплошь убийцы. По мне, так вы, девчонки, на убийц и не похожи.

Улыбающийся хряк уже не улыбается. Он говорит:

— Так-так-так, сукин сын…

— Не лезь, Мудила, — говорит маленький морпех. — Я этого засранца знаю.

Мы с Ковбоем бросаемся друг на друга, боремся, пихаемся и колотим друг друга по спинам.

— Старый ты козел. Как ты? Что нового? Кого успел поиметь?

— Только твою сестренку.

— Ну, лучше уж сестренку, чем маманю, хоть у меня и маманя ничего.

— Слушай, Джокер, а я уж размечтался, что больше с тобой, говнюком, не встречусь. Я уж так надеялся, что призрак комендор-сержанта Герхайма из Пэррис-Айленда никогда тебя не выпустит, что уж он-то обеспечит тебе мотивацию.

Я смеюсь:

— Ковбой, засранец этакий. А выглядишь ты сурово. Вот не знал бы, что ты крыса прирожденная — испугался бы.

Ковбой фыркает.

— Знакомься, это Скотомудила. Вот он — суровый малый.

Здоровенный морпех ковыряет пальцем в носу.

— Проверять не рекомендую, ептать.

Лента с пулеметными патронами крест-накрест перехватывает его грудь, поэтому выглядит он как самый настоящий здоровенный мексиканский бандит.

Я говорю:

— А это Стропила. Он не ходячая фотолавка. Он фотограф.

— Ты фотограф, да?

Мотаю головой.

— Я — военный корреспондент.

Скотомудила оскаливается, обнажая гнилые клыки.

— И много войны повидал?

— Хорош трындеть, урод. Мой откат — п…ц всему. У меня в два раза больше операций, чем у любого хряка в I корпусе.[45] Сюда я так, потащиться заехал. А контора моя в Фубае.

— Правда? — Ковбой толкает меня кулаком в грудь. — Это наш район. Первый Пятого.[46] Рота «Дельта»[47] — самая крутая, самая ладная, самая нахальная. Мы сегодня утром сюда на попутках добрались. Заслужили чуток халявы, потому что наше отделение похерило боку Викторов Чарли. Мы ведь душегубы и сердцееды. Ты там спроси только, где отделение «Кабаны-Деруны» из первого взвода. Мы из людей сита делаем, брат, и дырки свинцом затыкаем.

Я ухмыляюсь.

— Сержант Герхайм мог бы гордиться, если б это услышал.

— Да, — отвечает Ковбой, кивая головой. — Да, согласен.

Смотрит куда-то в сторону.

— Терпеть этот Вьетнам не могу. У них тут даже лошадей нет. Охренеть можно — на весь Вьетнам ни одной лошади.

Ковбой разворачивается и знакомит нас с мужиками из своего отделения: Алиса, чернокожий, такой же здоровяк, как и Скотомудила, Донлон — радист, младший капрал Статтен — главный в третьей огневой группе, Док Джей — флотский санитар,[48] С. А. М. Камень; и командир отделения «Кабаны-Деруны» Бешеный Эрл.

У Бешеного Эрла на плече висит кольтовская автоматическая винтовка M16, но в руках еще и духовое ружье «Ред райдер». Он тощий, будто из концлагеря сбежал, а все лицо его состоит из длинного острого носяры и пары запавших щек по сторонам. Глаза увеличены толстыми стеклами, и одна дужка дымчатых очков, какие выдают в морской пехоте, прикручена проволокой, намотать которой можно было бы и поменьше. «По коням», — говорит он, и хряки начинают собирать свои вещи, винтовки M16, гранатометы M79 и захваченные у врага АК-47, рюкзаки, бронежилеты и каски. Скотомудила поднимает пулемет M60 и упирает приклад в бедро, направив черный ствол вверх под углом в сорок пять градусов. Скотомудила крякает. Бешеный Эрл поворачивается к Ковбою и говорит:

— Надо б нам поторапливаться, братан. Мистер Недолет нам сердца повышибает, если опоздаем.

Ковбой собирает свой скарб. «Так точно, Эрл. Но ты с Джокером сначала переговори. Мы на острове вместе были. Он про тебя такого распишет — знаменитым станешь».

Бешеный Эрл глядит на меня. Лицо его не выражает ничего.

— Именно так. Меня Бешеный Эрл зовут. Гуки[49] меня страшно любят, пока я их не грохну. Потом уже не любят.

Я ухмыляюсь.

— Именно так.

Бешеный Эрл ухмыляется, выставляет вверх большие пальцы, говорит: «Выдвигаемся, Ковбой» и выводит отделение из кинотеатра.

Ковбой пихает меня в плечо.

— Вот это, братан, мой бесстрашный командир. А я — командир первой огневой группы. Скоро командиром отделения стану. Жду вот только, когда Эрла похерят. Или он просто спятит на хер. Сам-то Эрл именно так главным стал. До него у нас главным старина Сток был. Просто суперхряк. Свихнулся напрочь. Ничего, совсем скоро и мой черед придет.

— Ну, Ковбой, ты там не расслабляйся. Не забывай, какой ты дурень. Ты же сам о себе позаботиться, и то не можешь. Помнишь, как легко я тебя завалил, когда сержант Герхайм заставил меня снайпера изображать? Я вот как думаю: надо бы Мудне твою маманю сюда на самолете доставить, чтобы она с тобою вместе по джунглям шастала.

Ковбой делает несколько шагов к двери, оборачивается, машет рукой, улыбается.

Показываю ему средний палец.

* * *

Когда Ковбой уходит за своим отделением, мы с Стропилой смотрим мультики про розовую пантеру. Потом берем свои винтовки и отправляемся в лавку, которая по виду ничем не отличается от обычного склада. Покупаем там всякую недорогую хавку.

Стоим в очереди, чтобы расплатиться за хавку военными платежными чеками.[50] Стропила мнется, придумывает, как бы получше сказать.

— Джокер, я хочу… Куда-нибудь. Я на операцию хочу. Я в стране уже почти три месяца. Три месяца. А чем занимаюсь? Только рукопожатия щелкаю на наградных церемониях. Номер десять, хуже некуда. Мне надоело уже. Какая-нибудь школьница — и та бы справилась.

Он протягивает чеки миловидной кассирше-вьетнамке.

Когда мы выходим за дверь, юный вьетконговец-стажер принуждает меня капитулировать и разрешить ему почистить мне ботинки, а тем временем его старшая сестренка демонстрирует свою грудь Стропиле.

— Не гоношись, Строп, тебе же лучше будет. Успеешь еще и на операцию.

— Ну, Джокер, помоги, а? Как я смогу географию учить, если мира не видел? Забери меня с собой в Фубай. Договорились?

— Ага, а там тебя похерят на первой же операции, и я же буду виноват. Вернусь в Мир, а там твоя маманя меня отыщет. Она ж меня до усрачки отмудохает. Никак нет, Строп. А я ведь не сержант, я всего лишь капрал. И ответственности за твою тощую задницу не несу.

— А вот и несешь. Я же только младший капрал.

* * *

Мы с Стропилой заходим в контору Объединенной службы организации досуга войск[51] и обмениваемся скользкими шуточками с девчонками из Красного креста, которые в ответ хлопают широко раскрытыми глазами и угощают нас круглыми пончиками.[52] Мы спрашиваем девчонок из Красного креста, не думают ли они, что этими пончиками мы должны удовлетворять свои плотские желания, а они отвечают, что больше дырки от пончика мы ничего не заслуживаем.

Знакомства. Новые.

В конторе лежат кучи и кучи писем, которые пишут нам дети из Мира.

* * *

Дорогие Солдаты в боевой готовности!

Мы узнали, что во Вьетнаме все самые смелые, живые или мертвые. Мы все стараемся помочь вам вернуться домой в свои дома. Мы покупаем облигации. Мы помогаем Красному кресту помогать солдатам. Мы поможем вам и вашим союзникам прийти обратно. Если можно, мы пошлем вам подарки.

С приветом из вашей страны,

Чери

* * *

Дорогой боевой товарищ!

Мне восемь лет. У меня есть брат. У меня есть сестра. Там, наверно, грустно.

Искренне Ваш,

Джефф

* * *

Дорогой американец!

Мне хотелось бы поговорить с тобой по-настоящему, а не через открытку. У нас есть собака, она такая четкая. Она черная, с длинными волосами. Меня зовут Лори. Я всегда буду упоминать о тебе в своих молитвах. Скажи всем, что я люблю их всех, и тебя тоже. Ну, пока.

Твой друг Лори

* * *

Стропила читает эти письма вслух. Он еще способен умиляться.

А по мне эти письма — что туфли для покойников, которые ходить уже не могут.

* * *

Когда начинает темнеть, мы с Стропилой добираемся на попутках до хибары, отведенной для информбюро в расположении штаба 1-й дивизии морской пехоты.

Стропила пишет письмо матери.

Достаю черный маркер и ставлю жирный крест на числе 59 на крутом бедре голой женщины, которую я нарисовал в натуральную величину на фанерной перегородке позади своих нар. На моем бронежилете, на задней стороне — уменьшенная копия той же самой женщины.

Практически у каждого морпеха во Вьетнаме есть свой стариковский календарь его срока службы — обычных 365 дней и еще двадцать как бесплатное приложение за то, что он морпех. Некоторые рисуют их маркерами на бронежилетах. Некоторые украшают ими каски. Некоторые накалывают. Есть и трафаретные картинки Снупи, на которых его собачье тело разделано на части бледно-голубыми чернилами, или каска с парой ботинок — «Старик». Рисунки бывают разные, но самый популярный — полуженщина-полудевочка с большим бюстом, которая раскроена на кусочки, как сборная картинка-головоломка. Каждый день очередная деталь ее соблазнительного анатомического устройства затушевывается, а та, что между ног, естественно, остается на последние несколько дней в стране.

Сидя на шконке, я печатаю на машинке свой отчет о высоте 327, этом оазисе для военнослужащих, о том, как всем нам, добропорядочным юным гражданам Америки, гарантируются здесь ежедневные рационы хавки, и о том, как те из нас, кому повезет посетить тылы, смогут посмотреть, как Мистер Джон Уэйн с помощью каратэ забивает Викторов Чарли до смерти в цветных мультиках про войну в каком-то другом Вьетнаме.

Статья, которую я пишу, на самом деле — шедевр. Требуется настоящий талант, чтобы убедить людей в том, что война — это прекрасное приключение. Поезжай один, приезжайте все в экзотический Вьетнам, жемчужину Юго-Восточной Азии, здесь вы познакомитесь с интересными людьми, наследниками древней культуры, которые пробудят в вас интерес к жизни… а еще вы сможете их убить. Стань первым парнем из своего района, кто откроет официальный счет убитым врагам.

Валюсь в койку. Пытаюсь уснуть.

Заходящее солнце заливает оранжевым светом рисовые поля за проволочным заграждением.

Полночь. Где-то под нами, в деревне Догпэтч,[53] гуки запускают фейерверки, отмечая вьетнамский Новый год. Мы с Стропилой забрались на жестяную крышу нашей хибары, откуда лучше видны салюты посерьезнее, освещающие аэродром Дананга. 122-миллиметровые ракеты падают с темного неба. Я вскрываю банку B-3,[54] и мы едим джонуэйновские печенюшки,[55] макая их в ананасный джем.

Не прекращая жевать, Стропила говорит:

— Я думал, должно быть перемирие, ведь Тэт у них — великий праздник.

Пожимаю плечами.

— Ну, наверное, лишь из-за того, что сегодня праздник, трудно отказаться от удовольствия пострелять по тем, кого уже давно пытаешься пристрелить.

И вдруг «у-у-у-ш-ш-ш…»

Это по нам.

Я спрыгиваю с крыши.

Стропила, раскрыв от изумления рот, вскакивает на ноги. Он смотрит на меня сверху вниз как на сумасшедшего.

— Что…

Мина разрывается на палубе в пятидесяти ярдах[56] от нас.

Стропила слетает с крыши.

Рывком поднимаю Стропилу на ноги. Пихаю его. Он валится в блиндаж из мешков с песком.

Повсюду вокруг холма оранжевые пулеметные трассеры взлетают к небу. Летят в противника мины. Бьет артиллерия. В нас летят ракеты. Осветительные заряды вспыхивают над рисовыми полями. Ракеты блестят, плавно скользя вниз на миниатюрных парашютах.

Пару секунд прислушиваюсь, потом хватаю за шкирку Стропилу и втягиваю его в хибару.

— Хватай оружие.

Беру свою M16. Щелкаю магазином. Кидаю набитый магазинами подсумок Стропиле.

— Вставляй магазин, и патрон — в патронник. Заряжай.

— Но ведь так не положено.

— Делай что говорят.

За дверью штабные из окружающих хибар несутся, запинаясь, в стрелковые ячейки на рубеже обороны. Они в одном исподнем, ежатся в мокрых окопах. Напряженно вглядываются в темноту за проволокой.

Там, внизу, на аэродроме Дананга, ракеты Виктора Чарли ливнем бьют по бетонным конюшням, где крыло авиации морской пехоты держит свои штурмовики F-4 «Фантом». Ракеты мерцают как фотовспышки. Затем вспышки лопаются. И раздается барабанный бой.

* * *

Информбюро на высоте напоминает карнавал, на который все пришли в зеленых костюмах — много-много человек. Служаки так и хотят показать себя бесстрашными командирами. Новички готовы обмочиться от страха. Говорят все сразу. Все ходят взад-вперед и смотрят туда-сюда, ходят и смотрят. Большинство из этих ребят в говне еще ни разу не были. Зверство не волнует их так, как волнует оно меня, потому что так, как я, они им еще не прониклись. Им страшно. С ними смерть еще не побраталась. Потому они и не знают, о чем говорить. Они не знают, что им надо делать.

Входит наш начальник майор Линч и приводит всех в кондицию. Он сообщает, что Виктор Чарли воспользовался праздником Тэт и начал наступление по всему Вьетнаму.

Нападению подверглись все основные объекты во Вьетнаме, имеющие военное значение.

В Сайгоне посольство Соединенных Штатов захвачено отрядами смертников.[57] Кхесань тоже вот-вот захватят, как Дьенбьенфу.[58] Термин «укрепленный район» отныне потерял всякое значение. Всего в пятидесяти ярдах[59] от нас на высоте, возле генеральских апартаментов, отделение вьетконговских саперов разнесло ранцевыми зарядами центр связи. Наш «побежденный» противник взбрыкнул поразительно мощно.

Все начинают говорить одновременно.

Майор Линч спокоен. Он стоит в центре этого бедлама и пытается отдавать нам приказания. Никто не слушает. Он заставляет нас себя услышать. Его слова вылетают отрывисто, как пули из пулемета.

— Задернуть молнии на бронежилетах. Ты, морпех, каску надень. Примкните магазины, но не досылайте патрон в патронник. Всем приказываю заткнуться на хер. Джокер!

— Ай-ай, сэр.

За спиной майора Линча флаг Корпуса морской пехоты — кроваво-красный, с орлом, земным шаром и золотым якорем, на нем надписи: U.S.M.C. и Semper Fidelis. Майор стучит пальцем мне по груди.

— Джокер, я приказываю снять этот чертов значок. Ну, как это будет выглядеть? — тебя убьют, а у тебя пацифик на груди.

— Ай-ай, сэр!

— Двигай в Фубай. У капитана Января сейчас каждый на счету.

Стропила делает шаг вперед.

— Сэр? Можно мне поехать с Джокером?

— Что? Громче говори.

— Я Комптон, сэр. Младший капрал Комптон. Я из фото. Хочу в говне побывать.

— Разрешаю. И — добро пожаловать на борт.

Майор отворачивается, начинает орать на новичков.

Я говорю:

— Сэр, я думаю, что не…

Майор Линч раздраженно оборачивается ко мне.

— Ты еще здесь? Исчез, Джокер, и порезче. И салагу забирай. Отвечаешь за него.

Майор отворачивается и начинает рявкать, отдавая приказы по организации обороны информбюро 1-й дивизии морской пехоты.

На аэродроме Дананга царит хаос, вражеские ракеты похерили кучу хибар, морпехов и «Фантомов». Обращаюсь к крысе в очках с толстыми стеклами. Крыса читает сборник комиксов. Используя свой голос как командное средство, довожу до этой крысы, что я офицер и имею личное поручение от командующего корпуса морской пехоты. Мы со Стропилой занимаем приоритетное место в очереди, и потому вынуждены ждать всего девять часов, пока вместе с сотней служак из морской пехоты не запихиваемся во чрево транспортника C-130 «Геркулес», как в пещеру.

В тысячах футов под нами Вьетнам выглядит как узкая полоска драконьего дерьма, которую Бог усыпал игрушечными танками, самолетами и множеством деревьев, мух и морских пехотинцев.

Мы заходим на посадку на военную базу Фубай. Стропила прижимает к себе три черных «Никона», как железных младенцев.

Я смеюсь: «Когда хряки увидят, что знаменитый Стропила наконец-то прибыл, они сразу поймут, что войне конец».

Стропила ухмыляется.

* * *

Стропила получил свое прозвище в ту ночь, когда свалился со стропил в клубе «Тандербэрд» (это лавка для солдат в районе штаба 1-й дивизии морской пехоты). Для развлечения зрителей, которые набили зал до отказа, привезли юмориста из Австралии и двух толстых теток из Кореи, исполнительниц танца живота. Стропила был упившись в доску, но удержать его я не смог, потому что и сам был не лучше. Места нам достались сзади, возле дверей, и Стропила решил, что единственная возможность рассмотреть полуголых танцовщиц получше — залезть на стропила и повиснуть там над зеленой массой морпехов.

Генерал Моторс со своим штабом тоже заглянул, чтобы посмотреть на представление. Время от времени такое случалось — генерал Моторс не любил отрываться от своих морпехов.

Стропила просвистел со стропил как зеленая бомба, разнес вдребезги генеральский столик, залил всех пивом, раскидал все сушки и генерала вместе с четырьмя офицерами его штаба так, что они шлепнулись на свои высокопоставленные задницы.

Сотни рядовых и сержантов решили, что Стропила — минометный снаряд неизвестного образца, и превратились в плотную кучу зеленых тряпок. Затем из кучи начали высовываться отдельные головы.

Офицеры штаба схватили Стропилу, рывком привели его в вертикальное положение и начали вопить, вызывая вэпэшников.[60]

Генерал Моторс поднял руку. На зал опустилась тишина. В отличие от многих других генералов морской пехоты, генерал Моторс действительно выглядел как генерал морской пехоты, с серыми глазами оттенка оружейного металла, с лицом грубым, но выразительным. В общем, с лицом кроманьонского святого. Его тропическое обмундирование было накрахмалено, стрелки остры как бритвы, рукава рубашки аккуратно закатаны.

Стропила уставился на генерала, улыбаясь как дурак набитый. Его шатнуло в сторону. Он попытался было сделать шаг, но выяснил, что ходить не в состоянии. Ему и стоять-то на месте было нелегко.

Генерал Моторс приказал убрать остатки разбитого стола. Затем предложил Стропиле свой собственный стул.

Стропила постоял, посмотрел на генерала, потом на офицеров штаба, которые все еще не могли прийти в себя от возмущения, потом на меня, и снова на генерала.

Улыбнулся и свалился на складной металлический стул.

Генерал кивнул и присел на пол рядом со Стропилой. Жестом приказал офицерам штаба усесться на пол рядом с собой (что они и сделали, по-прежнему в состоянии крайнего недовольства).

Следующим жестом генерал приказал артистам продолжать представление.

Юморист из Австралии и потные танцовщицы продолжали стоять в замешательстве.

Стропила встал.

Покачался немного и, обмякнув, свалился на палубу рядом с генералом. Обвил ему плечи рукой. Генерал Моторс смотрел на него, не выражая никаких эмоций. Стропила сказал: «Слушай, брат, а я летать умею. Видал, как я летал?» Сделал паузу. «Ты думаешь… пьян ли я? Типа, в доску я пьян или в доску я пьян?» Осмотрелся. «Джокер? А где Джокер?» Но я все еще пробирался к нему, запинаясь о разгневанных крыс. «Джокер — мой брат, сэр. Мы, рядовой и сержантский — сплоченный состав, понял? Неоспоримо. А вон тех сексуальных баб я люблю. Вас понял, прием…» И, с серьезным лицом: «А кто проведет меня через заграждение? Сэр? Где Джокер?» Он осмотрелся, но меня не увидел.

«Я же там запутаюсь. Или подорвусь. Сэр? СЭР! Я на мину наступлю. Мне бы брата отыскать, сэр. Я не хочу снова в колючке путаться. Джокер!»

Генерал Моторс посмотрел на Стропилу и улыбнулся.

— Спокойно, сынок. Морские пехотинцы никогда не бросают раненых.

Стропила посмотрел на генерала с выражением, с каким пьяницы глядят на людей, изрекающих нечто такое, что находится выше их понимания. Потом улыбнулся. Кивнул головой.

— Ай-ай, сэр.

Юморист из Австралии и мясистые исполнительницы танцев живота возобновили действо, которое заключалось в основном в том, что юморист отпускал плотские шуточки каждый раз, когда большая нежная грудь у какой-нибудь из танцовщиц вываливалась из ее крохотного золотого костюма. Действо имело сокрушительный успех у зрителей.

К концу представления Стропила мог удерживаться на ногах только в присутствии стенки, на которую мог бы опереться. Генерал Моторс взял руку Стропилы, положил ее себе на плечи и вывел Стропилу из солдатского клуба. Оставив офицеров штаба позади, он помог Стропиле проковылять вниз по холму, по узкой тропе, проложенной через проволочные путанки и спирали.

Покидая клуб «Тандербэрд», рядовой и сержантский состав наблюдал за этим маленьким представлением, кивая головами и заключая: «Достойно. Номер один».[61]

И добавляли: «Именно так».

* * *

C-130 «Геркулес» крутит пропеллерами, выруливая на стоянку. Тяжелая транспортная дверь обрушивается на полосу. Мы с Стропилой выпрыгиваем вместе с остальными попутчиками.

На левую сторону аэродрома согнали в кучу три поврежденных C-130. С правой стороны — каркас еще одного С-130 с выпущенными наружу внутренностями, обугленный, еще дымящийся. Люди в космических костюмах из фольги прыскают на разорванный металл белой пеной.

Мы со Стропилой шлепаем с поля и топаем по заново раскисшей грунтовке до рубежа обороны военной базы Фубай, что расположена где-то в миле[62] от аэродрома и тридцати четырех милях[63] от ДМЗ.[64]

Фубай — это большая раскисшая лужа, разбитая на сектора идеально ровными рядами щитовых хибар. Самое крупное строение в Фубае — штаб 3-й дивизии морской пехоты. Это большое деревянное здание возвышается здесь символом нашей мощи и храмом для тех, кто влюблен в эту мощь.

Мы останавливаемся у блиндажа охраны. Здоровый дубина-вэпэшник приказывает нам разрядить оружие. С щелчком выбрасываю магазин из своей M16. Стропила выполняет то же самое. Я пристально смотрю на дубину-вэпэшника, чтобы показать ему, что намерен играть по своим правилам. Он черкает на дощечке огрызком желтого карандаша.

Неожиданно вэпэшник толкает Стропилу в грудь своей каштановой деревянной палкой.

— Салага?

Стропила кивает.

— В наряд пойдешь. Будешь для моих блиндажей мешки песком заполнять.

Вэпэшник указывает согнутым пальцем на блиндаж охраны посередине дороги. Из блиндажа выгрызен здоровый кусок. Минометный снаряд пробил один ряд мешков и раскромсал другой, из которого высыпался песок.

Я говорю: «Он со мной».

С презрительной ухмылкой сержант напрягается под своим новехоньким, чистым полевым обмундированием штатовского образца. На белом чехле его каски красным выведено «Военная Полиция», ремень белый с золотой пряжкой, на которой орел, земной шар и якорь, ярко блистает новенький пистолет сорок пятого калибра, как и черные штатовские ботинки, начищенные до блеска. Дубина-вэпэшник самодовольно купается в своей власти, разрешающей ему требовать обыденных мелочей. «Он будет делать, что я скажу. Кап-рал, — постукивает по черным металлическим уголкам на петлицах концом своей каштановой палки. — А я — сержант».

Я киваю. «Так точно. Точно так, служака гребаная. Но вот он — только младший капрал. И приказы ему отдаю я».

Дубина-вэпэшник пожимает плечами. «Ну, хорошо. Хорошо, урод. Можешь отдавать ему свои приказания. А сам можешь набивать мешки песком, капрал. Много-много мешков».

Я не отрываю глаз от палубы. Изнутри меня начинает распирать нечто чреватое взрывом. Пока это давление нарастает, я ощущаю страх, ужасный напряг, а потом — как разрядка, выпуск пара: «Нет уж, тупорылая ты деревенщина. Никак нет, свинья гребаная. Нет уж, не собираюсь я. Нет, в твою рабочую команду Микки Мауса направляться я не собираюсь. И знаешь, почему? А?» Я вгоняю магазин обратно в M16 и передергиваю затвор, досылая патрон.

А вот сейчас я уже улыбаюсь. Улыбаясь, я вдавливаю пламегаситель в рыхлый живот дубины-вэпэшника и жду, когда он издаст лишь звук, любой звук, или пошевелится хоть чуть-чуть, и вот тогда я нажму на спусковой крючок.

У дубины-вэпэшника отвисает челюсть. Больше сказать ему нечего. Полагаю, он больше не хочет, чтобы я набивал его мешки песком.

Дощечка с карандашом падают на землю.

Пятясь спиной вперед, дубина-вэпэшник отступает в свой блиндаж, так и не закрыв рта и подняв руки вверх.

* * *

Какое-то время Стропила от испуга не может рта открыть.

Я говорю:

— Привыкнешь еще к местным порядкам. Другим станешь. Все поймешь.

Стропила по-прежнему молчит. Мы идем дальше. Наконец он отвечает:

— Ты же всерьез. Ты ведь мог его убить. Ни за что.

— Именно так.

Стропила глядит на меня, как будто видит в первый раз.

— Тут все такие? Ты же смеялся. Как…

— Об этом обычно не говорят. Этого не объяснишь. Вот побываешь в говне, запишешь первого убитого на личный счет — тогда поймешь.

Стропила молчит. Его переполняют вопросы, но он молчит.

— Вольно, — говорю я ему. — Не обманывай себя, Стропила, бойня тут. В этом говеном мире у тебя времени не будет, чтобы разбираться, что к чему. Что сделаешь, тем и станешь. Не рыпайся, и будь что будет. Тебе же лучше будет.

Стропила кивает, но ничего не говорит в ответ. Я понимаю, что сейчас творится у него в душе.

* * *

Информационное бюро оперативной группы «Экс-Рей»,[65] подразделения, которому поставлена задача прикрывать подразделения 1-й дивизии, временно действующие в зоне действий 3-й дивизии, представляет собой маленькую сборную хибару из бруса два на четыре дюйма,[66] выстроенную невольными работниками. К двери из проволочной сетки приколочена красная табличка, на которой желтыми буквами написано: TFX–ISO. Крыша хибары изготовлена из листов оцинкованной жести, а стены — из мелкоячеистой сетки, назначение которой — спасать нас от жары. По бокам хибары флотские строители приколотили зеленые нейлоновые пончо. Эти пыльные полотна закатываются вверх во время дневного пекла, а ночью опускаются вниз для защиты от свирепых муссонных дождей.

Чили-На-Дом и Дейтона Дейв занимаются фотолистами перед хибарой информбюро. Чили-На-Дом — задиристый чикано[67] из восточного Лос-Анджелеса, а Дейтона Дейв — пофигист и серфингист из богатой флоридской семьи. Они абсолютно, совершенно разные. Но друзья — не разлей-вода.

Около сотни хряков постарались втиснуться во все возможные уголки, где отыскалась тень. Каждому хряку выдан фотолист, это такой отпечатанный формуляр с пробелами для внесения личных данных, которые нужны для того, чтобы отправить фотографию хряка в газету в его родном городишке.

Дейтона Дейв фотографирует черным «Никоном», а Чили-На-Дом помогает:

— Улыбнись, гондон. Скажи п-и-и-и-ська. Следующий.

Очередной морпех из очереди становится на колено рядом с маленькой вьетнамской сироткой неизвестного пола. Чили-На-Дом сует в руку пехотинца резиновый батончик «Херши».

— Улыбнись, гондон. Скажи п-и-и-и-ська. Следующий.

Дейтона Дейв делает снимок.

Одной рукой Чили-На-Дом забирает у хряка листок, а другой выхватывает резиновый батончик.

— Следующий!

Сиротка говорит:

— Э, морпех номер один! Ты! Ты! Дашь ням-ням? Сувенира?

Сиротка цапает рукой батончик и выдергивает его из руки Чили-На-Дом. Он кусает его, но обнаруживает, что внутри всего лишь резина. Пытается содрать обертку, но не может.

— Ням-ням номер десять!

Чили-На-Дом выхватывает резиновый батончик из руки сиротки и швыряет его следующему пехотинцу.

— Поживее там. Вы что, прославиться не хотите? Кто-то из вас, может, семью этого пацана похерил, но в родном твоем городишке все должны узнать, что ты крутой морпех с золотым сердцем.

Я говорю своим фирменным голосом Джона Уэйна:

— Слушай сюда, пилигрим. Снова тащимся?

Чили-На-Дом оборачивается, замечает меня и лыбится.

— Привет, Джокер, que pasa?[68] Может, и тащимся, парень, а может и нихрена. Эти гуковские сиротки — крутой народ. Сдается мне, половина из них — вьетконговские морпехи.

Сиротка уходит, ворча себе под нос, пинает камни на дороге. И вдруг, будто решив доказать, что Чили-На-Дом прав, сиротка останавливается. Он оборачивается и с двух рук одаряет нас средними пальцами. И уходит дальше.

Дейтона Дейв смеется: «Это дитя стрелковой ротой СВА командует. Грохнуть бы его надо».

Я улыбаюсь.

— Образцово работаете, девчонки. Вы оба просто прирожденные крысы.

Чили-На-Дом пожимает плечами.

— Братан! Мудня нас, бобоедов,[69] в поле не пускает. Мы слишком крутые. На нашем фоне обычные хряки хреново выглядят.

— Как тут, долбят по вам?

— Так точно, — говорит Дейтона Дейв. — Каждую ночь. Так, по нескольку выстрелов. Они типа по нам прикалываются. Ну, а я, само собой, столько успел на счет записать, что сбился уже. Но мне никто не верит! Гуки-то своих покойников с собой утаскивают. Вполне верю, что этот маленький желтый злобный народец питается своими же потерями. Следы крови от утащенных трупов повсюду, а на счет не идут. Ну, и вот, я-то герой, а капитан Январь заставляет здесь в Микки Мауса играть, вместе с этим нахалом мокрозадым.

— Капрал Джокер!

— СЭР! Пока, ребята. Пойдем, Строп.

Чили-На-Дом толкает Дейтону Дейва в грудь. «Сгоняй-ка в деревню и засувенирь мне сиротку помилее. Только чтобы грязный был, реальная вонючка».

— Джокер!

— Ай-ай, сэр!

* * *

Капитан Январь сидит в своем фанерном кубрике в глубине хибары информбюро. Капитан Январь мусолит в зубах незажженную трубку, потому что думает, что так он больше похож на отца-командира. Он не на живот, а на смерть режется в «Монополию» с Мистером Откатом. У Мистера Отката больше ти-ай, вьетнамского стажа, чем у любой другой «собаки»[70] в нашем подразделении. Капитан Январь не капитан Куиг,[71] но и на Хэмфри Богарта тоже не похож.[72] Он поднимает серебряный башмачок и передвигает его на Балтик-Авеню, прибирая к рукам всю собственность по пути.

— Покупаю Балтик. И два дома. — Капитан Январь тянется за бело-фиолетовой купчей на Балтик-Авеню. «Вот и еще одна сфера моей монополии, сержант». Он расставляет на доске зеленые домики.

— Джокер, в Дананге ты боку халявы хватанул, и определенно дошел уже до кондиции, чтобы снова в поле побывать. Топай-ка в Хюэ. СВА захватила город. Там сейчас первый первого в говне.

Я медлю.

— Сэр, не известно ли капитану, кто зарубил мою статью про гаубичный расчет, который похерил целое отделение СВА одним игольчатым снарядом?[73] В Дананге одна крыса рассказала мне, что какой-то полковник мою статью похерил. Какой-то полковник сказал, что игольчатые снаряды — плод моей буйной фантазии, потому что Женевская конвенция классифицирует их как «негуманное оружие», а американские воины не позволяют себе быть негуманными.

Мистер Откат фыркает.

— Негуманное? Милое словечко. Десять тысяч дротиков из нержавеющей стали с оперением. Эти болванки, набитые такими стрелками, действительно превращают гуков в кучи обосранных тряпок. Это так точно.

— У, черт! — говорит капитан Январь. Он шлепает карточкой по походному столу. — Идешь в тюрьму — прямо в тюрьму — упускаешь куш — не получаешь двести долларов. — Капитан отправляет серебряный башмачок в тюрьму.

— Я знаю, кто загубил твою статью про игольчатый снаряд, Джокер. А вот чего я не знаю, так это кто дает врагам-репортерам наводку каждый раз, когда происходит что-нибудь неприятное — типа того белого викторчарлевского разведчика, которого похерили на прошлой неделе, из тех, кого собаки называют «Бледный Блупер».[74] Из-за этих утечек информации генерал Моторс готов уже меня в хряки отправить. Расскажешь? Тогда и я тебе скажу. Заметано?

— Нет. Нет, капитан. Ладно, неважно.

— Номер один! Два очка! Все путем, Джокер. Тут тебе большой кусок халявы отвалили. — Капитан Январь достает конверт заказного письма из плотной бумаги и вытаскивает листок, на котором что-то написано затейливыми буквами.

— Поздравляю, сержант Джокер.

Он вручает мне листок.

«Приветствую всех читающих сей документ: сим довожу до вашего сведения, что, оказывая особое доверие и выражая уверенность в преданности Джеймса Т. Дэвиса,[75]2306777/4312, я произвожу его в сержанты корпуса морской пехоты Соединенных Штатов Америки…»

Изучаю этот листок бумаги. Потом кладу приказ на походный рабочий стол капитана Января.

— Номер десять. Ничего не выйдет, сэр.

Капитан Январь останавливает свой серебряный башмачок на полпути.

— Что ты сказал, сержант?

— Сэр, я поднялся до ранга капрала исключительно за счет собственной военной гениальности, так же как, говорят, и Гитлер с Наполеоном. Но не сержант я. В душе я всегда капрал, им и останусь.

— Сержант Джокер, приказываю отставить игры в Микки Мауса. Тебя на Пэррис-Айленде за заслуги в звании повысили. У тебя и в стране послужной список отличный. Стаж в нынешнем звании у тебя достаточный. Заслуживаешь продвижения по службе. Другой войны сейчас нет, сержант. Твоя карьера в морской пехоте…

— Нет, сэр. Сначала мы этот народ бомбим, потом фотографируем. Мои статьи — это бумажные пули, летящие в жирное черное сердце коммунизма. Я сражаюсь за то, чтобы в этом мире лицемерие могло спокойно процветать. Мы встретились с врагом, а он, как оказалось — мы сами.[76] Война — выгодное дельце, вкладывайте в нее сыновей. Во Вьетнаме не извиняются. Arbeit Macht Frei…

— Сержант Джокер!

— Никак нет, господин капитан. Номер десять. Я капрал. Можете меня в тюрягу засадить — это все понятно. Ну, так заприте меня в Портсмутской военно-морской тюрьме[77] и держите там, покуда я не сгнию заживо, но позвольте мне сгнить капралом, сэр. Вы знаете — что надо, я делаю. Я пишу статьи про то, что Вьетнам — это азиатский Эльдорадо, населенный милыми людьми — примитивными, но целеустремленными. Война — это шумный завтрак. Войну есть весело. Она здоровье поправляет. Война излечивает рак — раз и навсегда. Я не убиваю людей. Я пишу. Это хряки убивают, я лишь наблюдаю. Я всего-то юный доктор Геббельс. Но не сержант я… Сэр.

Капитан Январь опускает серебряный башмачок на Ориентал-Авеню. На Ориентал-Авеню стоит маленький пластмассовый отель красного цвета. Капитан Январь кривится и отсчитывает 35 долларов в военных платежных чеках. Он вручает Мистеру Откату маленькие цветастые бумажки и передает ему игральные кости.

— Сержант! Я приказываю тебе нашить шевроны, соответствующие твоему званию, и если в следующий раз на тебе их не увижу, то определенно займусь твоим воспитанием. В хряки захотелось? Если не захотелось, то выполняй приказ и сними-ка с формы неуставной символ пацифизма.

Молчу в ответ.

Капитан Январь глядит на Стропилу.

— А это кто такой? Докладывай, морпех.

Стропила заикается, никак не может доложить.

Отвечаю за него:

— Это младший капрал Комптон, сэр. Салага из фото.

— Образцово. Добро пожаловать на борт, морпех. Джокер, этой ночью можешь здесь носом посопеть, а с утра направляйся в Хюэ. Завтра Уолтер Кронкайт[78] приезжает, и дел у нас будет много. Чили-На-Дом и Дейтона мне тут понадобятся. Но твое задание тоже важное. Генерал Моторс насчет него мне лично позвонил. Нам нужны хорошие, четкие фотографии. И мощные подписи к ним. Привези мне снимки мирных жителей из аборигенов, и чтобы они там были после казни, с руками, завязанными за спиной, ну, ты знаешь — заживо похороненные, священники с перерезанными глотками, младенцы убиенные. Хорошие отчеты о потерях противника привези. И не забудь соотношение убитых прикинуть. И вот что еще, Джокер…

— Что, сэр?

— Никаких фотографий с голыми. Только если изувеченные, тогда можно.

— Есть сэр.

— И еще, Джокер…

— Что, сэр?

— Постригись.

— Есть, сэр.

Когда Мистер Откат отпускает руку от своей маленькой серебряной машинки, капитан Январь восклицает: «Три дома! Три дома! Стоянка, рас-так-так! Это… Восемьдесят долларов!»

Мистер Откат выкладывает все деньги, что у него есть. «Я банкрот, капитан. Должен Вам семь баксов».

С говножадной улыбкой на лице капитан Январь сгребает чеки.

— Не врубаешься ты, как дела делаются, Мистер Откат. Вот были бы у нас в морской пехоте деловые генералы, эта война бы уже закончилась. Секрет победы в этой войне — пиар. Гарри С. Трумэн сказал как-то, что у морской пехоты машина пропаганды почти как у Сталина. Он прав был. Первая жертва войны — правда. Корреспонденты — более действенная сила, чем хряки. Хряки всего лишь убивают противника. А главное — это то, что мы напишем и как сфотографируем. Согласен, историю можно творить кровью и железом, но пишут ее чернилами. Хряки — мастера представления устраивать, но именно мы делаем из них тех, кто они есть. Нижестоящие виды войск любят прикалываться над тем, что каждый взвод морской пехоты идет в бой в сопровождении взвода фотографов-морпехов. Так точно. Морпехи более стойки в бою, потому что легенды, на которые они равняются, у них величественнее.

Капитан Январь шлепает рукой по большому мешку, который лежит на полу возле стола.

— А вот законченный продукт нашей индустрии. Моя жена любит проявлять интерес к моей работе. Сувенир попросила прислать. Я решил ей гука отправить.

У Стропилы на лице появляется такое странное выражение, что я отворачиваюсь, чтобы не расхохотаться.

— Сэр?

— Что, сержант?

— А где Топ?[79]

— Первому отпуск без выезда из страны дали, в Дананге он. Повидаетесь, когда из Хюэ вернешься.

Капитан Январь смотрит на наручные часы. «Семнадцать ноль-ноль. Хавать пора».

По пути на хавку мы со Стропилой заходим за Чили-На-Дом с Дейтоной Дейвом и Мистером Откатом в хибару рядового и сержантского состава информбюро. Я даю Стропиле повседневную куртку с пришлепанными тут и там нашивками 101-й воздушно-десантной дивизии. На моей армейской куртке — знаки 1-й воздушно-кавалерийской. Я выбираю два потрепанных комплекта армейских петлиц, и мы нацепляем их.

Теперь у нас новые звания — мы специалисты 5-го класса, армейские сержанты. Чили-На-Дом с Дейтоной Дейвом и Мистер Откат превратились в обычных сержантов 9-й пехотной дивизии.

Мы идем хавать в армейскую столовку. У армейских еда правильная. Торты, ростбифы, мороженное, шоколадное молоко — сплошь одно добро. В нашей собственной столовке дают «Кул-Эйд» и «какашки на фанерке» — ломтики жареной говядины на тостах, а на десерт — арахисовое масло и бутерброды с мармеладом.

— Когда Топ обратно будет?

Чили-На-Дом отвечает: «Может, завтра. Январь опять твоим воспитанием занялся?»

Киваю.

— Служака поганый. Чокнутый он. Просто спятил на хер. С каждым днем все ненормальнее. Дошел уж до того, что жене в подарок решил вьетнамского жмура послать.

Дейтона говорит:

— Именно так. Но Топ ведь тоже из служак.

— Но Топ-то хоть достойный человек. Я что имею в виду: пускай Мудня ему как дом родной, нас вон заставляет свое дело делать, но он хоть всякими играми в Микки Мауса не достает. Он, когда может, собакам халявы отпускает. Нет, Топ — не служака, он профессиональный морпех. Служаки — это такая порода особая. Служака — это когда человек злоупотребляет властью, которой обладать не достоин. И на гражданке таких полно.

Сержант, начальник армейской столовки с большой сигарой во рту, решает провести выборочную проверку наших документов.

Сержант, начальник армейской столовки с большой сигарой во рту, забирает у нас из рук блестящие столовские подносы и вышвыривает нас из своей столовки.

Мы отступаем в морпеховскую столовку, где едим какашки на фанерке, пьем теплый как моча «Кул-Эйд» и болтаем о том, что армейские могли бы и дать нам засувенирить чего там у них осталось, потому что морской пехоте все равно только объедки всегда и достаются.

После хавки возвращаемся в нашу хибару, играя по пути в догонялки. Запыхавшись и продолжая смеяться, останавливаемся на минутку, чтобы опустить зеленые нейлоновые пончо, прибитые к хибаре снаружи. Ночью они будут удерживать свет внутри, а дождь — снаружи.

Валяемся на шконках и треплемся. На потолке шестидюймовыми[80] печатными буквами красуется лозунг военных корреспондентов: «Всегда мы первыми идем, среди последних узнаем, и жизнь готовы положить за право правды не узнать».

Мистер Откат травит байки Стропиле: «Единственная разница между военной байкой и детской сказочкой состоит в том, что сказка начинается "Жили-были…", а байка начинается "Все это не херня". Ну так вот, слушай внимательно, салага, потому что все это не херня. Январь приказал мне играть с ним в "Монополию". С гребаного утра и до гребаного вечера. Каждый гребаный день недели. Подлей служаки человека нет. Они меня и так обувают, и этак, но я пока молчу. Ни слова им не говорю. Откат — п…ц всему, салага. Запомни это. Когда Люки-гуки долбят тебе в спину, а "Фантомы" хоронят их, сбрасывая бочки с напалмом — это и есть откат. Когда кладешь на человека, отдача будет — рано или поздно, но будет — только сильнее. Вся моя программа из-за служак похерена. Но откат их еще достанет, рано или поздно. Ради отката я все что хочешь сделаю».

Я смеюсь. «Откат, ты служак так не любишь, потому что сам такой».

Мистер Откат запаливает косяк. «Да ты больше всех с ними корешишься, Джокер. Служаки только с служаками и водятся».

— Никак нет. У меня столько операций, что служаки мне и слово сказать боятся.

— Операций? Чушь какая. — Мистер Откат поворачивается к Стропиле. — Джокер думает, что манда зеленая в деревне живет, дальше там по дороге. Он и в говне-то ни разу не был. Об этом так просто не расскажешь. Вот, помню, на «Хастингсе»…[81]

Чили-На-Дом прерывает его: «Откат, да не было тебя на операции "Хастингс". Тебя еще и в стране-то не было».

— А ну-ка хапни дерьмеца и сдохни, латино гребаный. Крыса. Был я там, парень. Прямо в говне вместе с хряками, парень. У этих мужиков — стержень, понял? Крутые типы. А побудешь в говне рядом с хряками, так побратаешься с ними раз и навсегда, понял?

Я фыркаю.

— Байки.

— Так, значит? Ты в стране сколько пробыл-то, Джокер? А? Сколько ти-ай у тебя? Сколько времени в стране, мать твою? А тридцать месяцев не хочешь, крыса? У меня уж тридцать месяцев в стране. Так что был я там, парень.

Я говорю:

— Стропила, не слушай ты всей этой хрени, что Мистер Откат несет. Иногда он думает, что это он Джон Уэйн.

— Так точно, — говорит Мистер Откат, — слушай Джокера, салага, слушай. Он знает ти-ти — всего ничего. А если чего нового и узнает, так только от меня. Сразу видно, что в говне он ни разу не был. Взора у него нет.

Стропила поднимает голову: «Нет чего?»

— Тысячеярдового взора. У морпеха он появляется, когда он слишком долго в говне пробудет. Ну, типа ты реально видел что-то… по ту сторону. У всех боевых морпехов появляется. И у тебя будет.

Стропила говорит: «Да ну?»

Мистер Откат пару раз пыхает косяком и передает его Чили-На-Дом.

— Давным-давно, когда я сам еще салагой был, я в Бога не верил… — Мистер Откат вытаскивает из кармана рубашки зажигалку «Зиппо» и сует ее Стропиле. — Видишь? Тут написано: «БогБог! Мы с тобою заодно, понял?» — Мистер Откат хихикает. Такое впечатление, что он пытает навести взгляд на какой-то далекий предмет. — Да уж, в окопах атеистов не остается. Ты сам молиться начнешь.

Стропила глядит на меня, усмехается, отдает зажигалку Мистеру Откату. «У вас тут много чему научишься».

Я строгаю кусок доски от патронного ящика своим ножом для джунглей К-бар.[82] Вырезаю деревянный штык.

Дейтона Дейв говорит: «Помните то малолетнее гуковское создание, которое хотело батончик съесть? Оно меня укусило. Я ведь в деревню пошел, сироток подыскать, тут в засаду к этому юному Виктору Чарли и угодил. Подбежал и чуть кусок руки не отхватил». Дейтона поднимает левую руку, показывая маленькие красные полумесяцы, оставленные зубами. «Там детишки утверждают, что наш "ням-ням" — номер десять. Как бы бешенством не заболеть».

Чили-На-Дом усмехается. Он поворачивается к Стропиле. «Именно так, салага. Здесь ты тогда понимаешь, что достаточно просолился, когда банки с консервами начинаешь бросать не детям, а в детей».

Я говорю: «Мне определенно опять в говно пора. Столько недель прошло, а я за это время ни одного выстрела в гневе праведном не слышал. Тоска смертная. Как в Мире мы потом будем к жизни привыкать? День без крови — что день без солнца».

Чили-На-Дом говорит:

— Не парься. Та старая мамасана, что нам одежки стирает, рассказывает такие вещи, что про них даже служаки из разведки не знают. Она говорит, что в Хюэ вся гребаная Северовьетнамская армия крепко окопалась в старой крепости, которая зовется Цитадель. Тебе оттуда не вернуться, Джокер. Виктор Чарли попадет тебе прямо в сердце. Мудня отправит твою худосочную задницу домой в алюминиевом ящике за триста долларов, и будешь ты там весь такой разодетый, как служака, на тебя там напялят мундир из парадного комплекта. Только шляпу белую не дадут. И штанов тоже. Штанов они не дают. И все твои школьные приятели, и все родственники, которых ты один хрен никогда не любил, придут на твои похороны, и будут называть тебя добрым христианином, и будут говорить о том, что ты герой, потому что разрешил себя похерить в борьбе за разгром коммунизма, а ты будешь лежать себе там с окоченевшей жопой, дохлый как селедка».

Дейтона Дейв усаживается на раскладушке: «Иногда можно и погеройствовать чуток, но это если перестать за жопу свою волноваться, если тебе все похрен станет. Но гражданские ведь не понимают ни хрена, поэтому ставят статуи в парках, чтобы на них голуби гадили. Гражданские ничего не понимают. Предпочитают ничего не понимать».

Я говорю: «Злые вы. Неужто американский образ жизни больше не любите?»

Чили-На-Дом качает головой. «Никто из Викторов Чарли не насиловал моих сестер. Хо Ши Мин не бомбил Перл-Харбор. Мы здесь в плену. Мы военнопленные. У нас отобрали свободу и отдали ее гукам, но гукам она не нужна. Для них важнее остаться живыми, чем свободными».

Я фыркаю. «Именно так».

Заштриховываю маркером очередной фрагмент на бедре голой женщины, нарисованной на спине бронежилета. Число 58 исчезает. Еще пятьдесят семь дней в стране — и подъем.

Полночь. Скука становится невыносимой. Чили-На-Дом предлагает убить время, замочив пару-другую наших маленьких мохнатых друзей.

Я объявляю: «Крысиные гонки!»

Чили-На-Дом спрыгивает с брезентовой раскладушки и направляется в угол. Он разламывает джонуэйновскую печенюшку. В углу мы сделали треугольный загон, приколотив доску в шесть дюймов[83] высотой. В обожженной доске проделано небольшое отверстие. Чили-На-Дом запихивает кусочки печенья под доску. Потом он вырубает свет.

Я бросаю Стропиле один из своих ботинок. Ясное дело, он не понимает, что с ним делать. «Что…»

Ш-ш-ш.

Мы сидим в засаде, наслаждаясь предвкушением грядущего зверства. Пять минут. Десять минут. Пятнадцать минут. Наконец вьетконговские крысы начинают выползать из нор. Мы застываем. Крысы мечутся по стропилам, лезут вниз по матерчатым стенкам, спрыгивают на фанерную палубу с негромкими шлепками, бесстрашно передвигаются в темноте.

Чили-На-Дом дожидается, пока все это мельтешение не сосредоточится в углу. Тогда он выпрыгивает из койки и включает верхний свет.

Все, за исключением Стропилы, в ту же секунду вскакивают на ноги и собираются полукругом вокруг угла хибары. Крысы посвистывают и повжикивают, цепляясь розовыми лапками за фанеру. Две или три вырываются на свободу — они или очень уж храбрые или совсем одурели от ужаса (в таких ситуациях мотивы поведения уже несущественны), и бегут прямо по нашим ногам, прорываются между ног и сквозь смертельный строй старательно целящихся ботинок и вонзающихся в пол штыков.

Но большинство крыс сбиваются в кучку под доской.

Мистер Откат достает банку с бензином для зажигалок из своего бамбукового рундука. Он прыскает бензином в дырочку, проделанную в доске.

Дейтона Дейв чиркает спичкой. «Берегись, взрываю!» Бросает горящую спичку в угол.

Доска с хлопком охватывается пламенем.

Крысы разлетаются из-под доски, как осколки от гранаты, заряженной грызунами.

Крысы охвачены огнем. Крысы превратились в маленьких пылающих камикадзе, они мечутся по фанерной палубе, бегут под шконками, по нашим вещам, носятся по кругу, все быстрее и быстрее, куда попало, лишь бы туда, где нет огня.

— На тебе! — Мистер Откат орет как сумасшедший. — На! На!

Он разрубает крысу напополам своим мачете.

Чили-На-Дом удерживает крысу за хвост, та визжит, а он забивает ее насмерть ботинком.

Я бросаю свой К-бар в крысу на другой стороне хибары. Здоровенный нож пролетает мимо, втыкается в пол.

Стропила не понимает, что ему делать.

Дейтона Дейв вертится как волчок с винтовкой с примкнутым штыком, идя в атаку на горящую крысу, как истребитель в воздушной схватке. Дейтона преследует безумно мечущуюся зигзагами крысу, крутится на месте, перескакивает через препятствия, с каждым шагом сокращая дистанцию. От наносит по крысе удар прикладом, а затем колет штыком, снова, снова и снова. «Эта на счет пошла!»

И вдруг битва кончается, так же неожиданно, как и началась.

После крысиных гонок все сваливаются в изнеможении. Дейтона быстро и шумно дышит. «Уф-ф-ф. Хороший у них отряд был. Реально крутой. Я уж думал, у меня сердечный приступ случится».

Мистер Откат кашляет, фыркает. «Слышь, салага, сколько на счет записал?»

Стропила все так же сидит на своей брезентовой койке с моим ботинком в руке. «Я… нисколько. Все так быстро было».

Мистер Откат смеется: «Слышь, а ведь прикольно бывает убить кого-нибудь, кого разглядеть можно. Ты побыстрее в кондицию входи, салага. В следующий раз крысы будут с оружием в руках».

Дейтона Дейв вытирает лицо грязной зеленой нательной рубашкой. «Да все нормально у салаги будет. Отвали ему халявы. У Стропилы пока инстинкта убийцы нет, вот и все. У меня вот есть, я где-то с пятьдесят мог бы на счет занести. Но все знают, что гуковские крысы своих мертвецов с собой утаскивают».

Мы начинаем швырять чем попало в Дейтону Дейва.

* * *

После небольшого передыха мы собираем поджаренных крыс и выносим их на улицу, чтобы провести ночные похороны.

Несколько парней из взвода обеспечения, который расположился в соседней хибаре, выходят на улицу, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

Младший капрал Уинслоу Славин, главный у военных трубопроводчиков, подгребает к нам в своем заляпанном зеленом летном комбинезоне. Комбинезон изорван, покрыт пятнами краски и масляными разводами.

— Всего шесть? Херня. Прошлой ночью мои ребята семнадцать сделали. Все официально подтверждены.

Я отвечаю:

— Так у вас там крысы-то тыловые были. Битва у вас между крысами вышла. А эти крысы — бойцы вьетконговской морской пехоты. Крутейшие хряки.

Я поднимаю одну из крыс. Поворачиваюсь к военным трубопроводчикам. Держу крысу на весу и целую ее.

Мистер Откат смеется, подбирает одну из мертвых крыс, откусывает кончик хвоста. Проглотив, Мистер Откат говорит: «У-м-м-м… Люблю я хрустящих зверушек[84]». Он ухмыляется, подбирает другую мертвую крысу, предлагает ее Стропиле.

Стропила замирает. Даже рта открыть не может. Только на крысу пялится.

Мистер Откат смеется.

— В чем дело, салага? Не хочешь стать реальным душегубом?

Мы хороним вражеских крыс со всеми военными почестями — выковыриваем в земле неглубокую могилку и сваливаем их туда.

Мы поем:

Приходи-ка песни петь,

И с нами пить и есть.

Эм-И-Ка… Ка и И. Эм-А-У и Эс.

Микки Маус, Микки Маус…

— Господи! — говорит Мистер Откат, глядя в неопрятное небо. — Эти крысы погибли как морпехи. Отвали им там халявы. Аминь.

Мы все повторяем: «А-минь».

После похорон мы еще какое-то время издеваемся над военными трубопроводчиками и возвращаемся в нашу хибару. Лежим без сна в койках. Долго обсуждаем подробности битвы и похорон.

Потом пытаемся заснуть.

* * *

Проходит час. Начинается дождь. Мы заворачиваемся в подкладки от пончо и молимся, чтоб скорее рассветало. Муссонный дождь холоден и плотен, и всегда начинается без предупреждения. Ветер колотит водяными струями в пончо, которые развешаны по стенам хибары, чтобы защищать нас от дурной погоды.

Ужасающий звук падающих снарядов…

Это по нам.

— Черт! — говорит кто-то.

Никто не шевелится.

Стропила спрашивает: «Это…»

Я отвечают: «Именно так».

Отзвуки взрывов начинаются где-то за проволокой и приближаются, как шаги какого-то монстра. Отзвуки превращаются в бухающие удары. Бух! Бух! Бух! А затем надвигаются свист и рев.

Бах!

Ритмичная дробь дождя нарушается звяканьем и бряканьем осколков по жестяной крыше.

Мы все соскакиваем со шконок с оружием в руках, как детали одного большого механизма — даже Стропила, который уже начинает врубаться в здешнюю жизнь.

Под бьющими струями холодного дождя бежим к нашему блиндажу.

На переднем крае гремят пулеметы M60, грохают гранатометы M70, мины с глухими тяжелыми хлопками вылетают из труб минометов.

Осветительные ракеты взрываются вдоль всего заграждения живописными кустами зеленого огня.

В мокрой пещерке, образованной мешками с песком, мы сбиваемся в кучку, локоть к локтю, в мокром белье, задавленные темнотой, беспомощные, как пещерные люди, прячущиеся от чудовища.

— Лишь бы они просто по нам прикалывались. Лишь бы через проволоку не поперли. Не готов я к такой херне.

По ту сторону блиндажа слышны звуки: Бах! Бах! Бах! И шум дождя.

Каждый из нас ждет, когда его прямо в голову пригвоздит следующий снаряд — мины летят, как посланцы рока.

Вопль.

Дожидаюсь затишья и выползаю наружу узнать, что там. Ранило кого-то. Свист приближающегося снаряда заставляет меня отступить в блиндаж. Жду, когда он разорвется.

Бах!

Я выползаю наружу, встаю и бегу к раненому. Это один из военных трубопроводчиков. «Ты из взвода обеспечения? Где Уинслоу?»

Он жалобно воет: «Я умираю! Я умираю». Трясу его.

— Где Уинслоу?

— Там — показывает он рукой. — Он мне помочь шел…

Стропила и Чили-На-Дом вылезают наружу, и Стропила помогает мне утащить трубопроводчика в наш блиндаж. Чили-На-Дом бежит за санитаром.

Мы оставляем трубопроводчика на Дейтону с Мистером Откатом и бегаем под дождем, разыскивая Уинслоу.

Находим его в грязи у порога его хибары. Он разорван на куски.

Мины больше не падают. Пулеметный огонь на передке ослабевает до отдельных коротких очередей. Несмотря на это, хряки, охраняющие передний край, продолжают запускать кусты зеленых ракет на случай если Викторы Чарли планируют начать наземную атаку.

Кто-то набрасывает пончо поверх Уинслоу. Дождь барабанит по зеленой пластиковой простыне.

Я говорю: «Чтоб проделать такое, как Уинслоу, нужно стержень иметь. Ну и вот, кишки вижу, а стержня никакого нету».

Никто не отвечает.

После того как зеленые упыри из похоронной команды запихивают Уинслоу в похоронный мешок и уносят его, мы возвращаемся в хибару. В полном изнеможении шлепаемся на шконки.

Я говорю: «Ну, Строп, вот и довелось тебе услышать, как стреляют в гневе праведном».

Стропила сидит на шконке в зеленом исподнем, весь промок до нитки. Он держит что-то в руке, уставясь на это что-то.

Я поднимаюсь.

— Э, Строп. Что это? Осколок засувенирил?

Ответа нет.

— Строп? Ты ранен?

Мистер Откат фыркает. «В чем дело, салага? Из-за пары выстрелов разнервничался?»

Стропила глядит на нас, и мы видим на его лице какое-то незнакомое выражение. Его губы искривлены в жестокой злобной гримасе. Его тяжелое дыхание то и дело прерывается хрипами. Он рычит. Губы его мокры от слюны. Он глядит на Мистера Отката. Предмет в руке Стропилы — кусок человеческой плоти, плоти Уинслоу, мерзко-желтого цвета, размером с джонуэйнскую печенюшку, мокрый от крови. Мы долго не можем оторвать от него глаз.

Стропила кладет этот кусок человеческой плоти в рот на язык, и мы ждем, что его сейчас вытошнит. Но он лишь скрежещет зубами. Затем, закрыв глаза, глотает.

Я выключаю свет.

* * *

Рассвет. Дневная жара воцаряется быстро, выжигая грязные лужи, оставленные муссонным дождем. Мы со Стропилой шлепаем на фубайскую вертолетную площадку. Ждем медицинского вертолета[85].

Через десять минут прибывает «Веселый зеленый великан»[86] с грузом.

Санитары взбегают по трапу, откинутому из задней части подрагивающей машины, и тут же появляются снова, таща брезентовые носилки. На носилках лежат окровавленные тряпки, внутри них люди. Мы со Стропилой заскакиваем в вертолет. Поднимаем носилки и бежим по металлическому трапу. Вертолет вот-вот взлетит.

Мы опускаем носилки на палубу рядом с другими, где санитары сортируют живых и мертвых, меняют бинты, ставят капельницы с плазмой.

Мы со Стропилой забегаем под пропеллерную струю, вбегаем боком под хлопающими лопастями в смерч раскаленного воздуха и жалящей щебенки. Мы останавливаемся, пригнувшись, выставляем вверх большие пальцы.

Пилот вертолета — как вторгшийся на Землю марсианин в оранжевом огнезащитном летном комбинезоне и космическом шлеме защитного цвета. Лицо пилота — тень за темно-зеленым козырьком. Он поднимает пальцы вверх. Мы обегаем вертолет, устремляясь к грузовому трапу, где бортовой пулеметчик подает нам руку, помогая влезть в чрево дрожащей машины, которая в это время начинает подъем.

Рейс на Хюэ — это восемь миль[87] на север. Далеко под нами Вьетнам выглядит как одеяло из зеленых и желтых лоскутьев. Очень красивая страна, особенно если смотреть с высоты. Вьетнам как страница из альбома Марко Поло. Палуба испещрена снарядными воронками, от напалмовых ударов остались большие выжженные заплаты, но красота этой страны затягивает ее раны.

Мне закладывает уши. Я зажимаю нос и надуваю щеки. Стропила повторяет мои действия. Мы сидим на тюках зеленых прорезиненных похоронных мешков.

Когда мы подлетаем к Хюэ, бортовой пулеметчик закуривает марихуану и стреляет из своего M60 в крестьянина на рисовых полях под нами. Бортовой пулеметчик длинноволос, усат и совершенного гол, если не считать расстегнутой спортивной гавайской рубашки. На спортивной гавайской рубашке красуется сотня желтых танцовщиц с обручами.

Лачуга под нами расположена в зоне свободного огня — по ней можно стрелять кому угодно и по какой угодно причине. Мы наблюдаем за тем, как крестьянин бежит по мелкой воде. Крестьянин знает одно — его семье нужен рис для еды. Крестьянин знает одно — пули разрывают его тело.

Он падает, и бортовой пулеметчик хихикает.

* * *

Медицинский вертолет садится в районе высадки возле шоссе № 1, в миле[88] к югу от Хюэ. РВ[89] беспорядочно усыпан ходячими ранеными, лежачими ранеными и похоронными мешками. Мы со Стропилой не успеваем еще покинуть посадочную зону, а наш вертолет уже успевает загрузиться ранеными и снова поднимается в воздух, отправляясь обратно в Фубай.

Сидим перед разбомбленной бензоколонкой, ждем колонны «лихих наездников». Проходит несколько часов. Наступает полдень. Я снимаю бронежилет. Вытаскиваю старую, рваную бойскаутскую рубашку из северовьетнамского рюкзака. Напяливаю бойскаутскую рубашку, чтобы солнце не спалило тело до самых костей. На потрепанном воротнике красуются капральские шевроны, которые уже настолько просолились, что черная эмаль стерлась, и проглядывает латунь. Над правым нагрудным карманом пришит матерчатый прямоугольник, на котором написано: «1-я дивизия морской пехоты, КОРРЕСПОНДЕНТ». И по-вьетнамски: «BAO CHI».

Сидя на изрешеченной пулями желтой устрице с надписью «Шелл Ойл», мы попиваем коку по цене пять долларов за бутылку. У мамасаны, которая продала нам эту коку, на голове коническая белая шляпа. Каждый раз, когда мы что-нибудь говорим, она кланяется. Она щебечет и стрекочет как старая черная птица. Улыбается нам, обнажая черные зубы. Она очень гордится тем, что зубы у нее такие. Такие черные зубы, как у нее, получаются только если всю жизнь бетель жевать. Мы не понимаем ни слова из ее сорочьего стрекотанья, но ненависть, впечатанная в застывшую на ее лице улыбку, ясно дает понять: «Американцы, конечно, мудаки, но уж больно они богатые».

Ходит известная байка о том, что старые Виктор-Чарлевские мамасаны торгуют кокой, в которую подсыпают толченое стекло. Пьем и обсуждаем, правда это или нет.

Два «Дастера», легких танка со спаренными 40-миллиметровыми пушками,[90] со скрежетом проезжают мимо. Люди в «Дастерах» оставляют без внимания наши поднятые вверх пальцы.

Часом позже «Майти Майт»[91] пролетает мимо на скорости восемьдесят миль в час — максимум для такого маленького джипа. Опять не повезло.

Затем появляется колонна трехосных грузовиков, которая катит за двумя танками M-48 «Паттон». Тридцать здоровенных машин с ревом проносятся мимо на полной скорости. Еще два танка «Паттон» едут замыкающими Чарли, обеспечивая тыловое охранение.

Первый танк увеличивает скорость, проезжая мимо нас.

Второй танк замедляет ход, взбрыкивает, дергается и останавливается. Из башни торчит белокурый командир танка, на котором нет ни шлема, ни рубашки. Он машет нам рукой, приглашая залезать. Мы напяливаем бронежилеты. Подбираем снаряжение и забрасываем его на танк. Потом мы со Стропилой вскарабкиваемся на твердый кусок горячего дрожащего металла.

В люке под ногами сидит водитель. Его голова едва высовывается наружу, только чтоб дорогу было видно. Руки лежат на рычагах. Он дергает ручку эксцентрика, и танк наклоняется вперед, подпрыгивает, скрежещет, все быстрее и быстрее. Рев дизельного двигателя в восемьсот лошадиных сил нарастает, пока не превращается в ритмичный рокот механического зверя.

Мы со Стропилой откидываемся на горячую башню. Повисаем на длинной девяностомиллиметровой пушке как обезьяны. Так приятно ощущать прохладу набегающего воздуха после многих часов, проведенных во вьетнамской духовке с температурой под сто двадцать градусов.[92] Пропитанные потом рубашки холодят тело. Мимо пролетают вьетнамские лачуги, прудики с белыми утками, круглые могилки с облупившейся и выцветшей краской, и бескрайние мерцающие полотна изумрудной воды, свежезасеянные рисом.

Прекрасный сегодня день. Я страшно рад, что я жив, невредим, и старый. Я по уши в дерьме, это так, но я жив. И мне сейчас не страшно. Поездка на танке доставляет мне захватывающее ощущение силы и благодушия. Кто посмеет стрелять в человека, едущего на тигре?

И танк великолепен. На длинном стволе выведено краской: «ЧЕРНЫЙ ФЛАГ — Истребляем домашних грызунов». На радиоантенне развевается оборваный флаг Конфедерации. Военные машины прекрасны, потому что конструкция их функциональна, и оттого они настоящие, надежные и бесхитростные. Танк несет в себе красоту своих грубых линий. Это пятьдесят тонн брони, которые катятся вперед на гусеницах, похожих на стальные часовые браслеты. Этот танк защищает нас, катясь вперед и вперед без остановки, вызвякивая железом и оружием механические стихи.

Вдруг танк бросает влево. Нас со Стропилой сильно бьет о башню. Металл скрежещет о металл. Танк бьет в холмик на дороге, резко сворачивает вправо и с рывком останавливается, из-за чего нас бросает вперед. Мы со Стропилой цепляемся за пушку, и у меня вырывается: «Сукин ты сын…»

Белокурый командир танка вылезает из башенного люка и соскакивает с задней части танка.

Водила уводит танк на обочину.

В пятидесяти ярдах[93] позади, вытянув ноги, валяется на спине буйвол. Буйвол ревет, бьет кривыми рогами. На палубе, на середине дороги, я замечаю крохотное тельце, лежащее лицом вниз.

Мирные вьетнамские жители с щебетаньем выпархивают из придорожных лачуг, пялятся на дорогу, тычут пальцами. Мирные вьетнамские жители собираются вокруг, чтобы посмотреть, как их американские спасители только что выдавили кишки из ребенка.

Белокурый командир танка общается с мирным вьетнамским населением по-французски. Затем, когда белокурый командир возвращается к танку, его преследует по пятам древний папасан. На глазах папасана слезы. Иссохший старикан потрясает костлявыми кулачками и забрасывает спину командира танка азиатскими проклятьями. Мирное вьетнамское население замолкает. Очередной ребенок умер и, хоть все это и печально, и больно, они с этим смиряются.

Белокурый командир танка забирается на танк и засовывает ноги обратно в башенный люк. «Железный Человек, гребаный ты говнюк. Приказываю водить эту машину как танк, а не как спортивную тачку, мать твою. Идиот слепошарый, ты ту девчонку сбил. Черт, я ж ее даже через триплексы разглядел. Она стояла на спине того буйвола…»

* * *

С напряженным лицом водитель оборачивается. «Да не видел я их, Шкипер.[94] А они о чем думали, когда поперлись через дорогу прямо передо мной? Эти косоглазые не знают, что ли, что у танков на дороге преимущественное право?» Лицо водителя покрыто тонкой пленкой масла и пота, железо въелось в его душу, он стал деталью этого танка, он потеет маслом, которым смазаны его шестеренки.

Белокурый командир танка говорит: «Лажанешься еще раз, Железный Человек — точно в хряки отправишься».

Водитель разворачивает голову обратно. «Есть, сэр. Я буду следить за дорогой, лейтенант».

Стропила спрашивает с болезненным выражением лица: «Сэр, мы эту девочку насмерть задавили? Почему этот старик на вас кричал?»

Белокурый командир танка вытаскивает из набедренного кармана зеленую шариковую ручку и зеленую записную книжечку. Что-то в ней записывает. «Дед этой девчонки? Да он вопил о том, как ему этот буйвол дорог. Хочет компенсацию получить. Хочет, чтоб мы за буйвола ему заплатили».

Стропила умолкает.

Белокурый командир танка орет Железному Человеку: «Заводи, сучара слепошарая!».

И танк катит дальше.

На окраине Хюэ,[95] древней имперской столицы, мы замечаем первые признаки сражения — собор многовекового возраста, превращенный пулями в перечницу из каменных руин, с провалившейся вовнутрь крышей и стенами, насквозь прошитыми снарядами.

Въезжая в Хюэ, третий по величине город во Вьетнаме, испытываешь странное по своей новизне ощущение. Раньше наша война велась на рисовых полях, среди лачуг, где даже бамбуковая хижина — уже крупное строение. А теперь я, как салага, разглядываю последствия войны в большом вьетнамском городе.

Погода стоит премерзкая, но сам город прекрасен. Хюэ уже столько времени прекрасен, что даже война и плохая погода не могут его изуродовать.

Пустынные улицы. Каждое здание в Хюэ поражено каким-нибудь снарядом. Земля еще не высохла от ночного дождя. Воздух прохладен. Весь город закутан в белую дымку. Солнце идет на закат.

Мы катим мимо танка, развороченного ракетами из гранатомета B-40.[96] На стволе 90-миллиметровой пушки разбитого танка надпись: «ЧЕРНЫЙ ФЛАГ».

Пятьдесят ярдов[97] дальше по дороге мы проезжаем мимо двух похеренных трехосников.[98] Один из здоровенных грузовиков опрокинут набок. Кабина грузовика — груда изорванной и перекрученной стали. Второй трехосник сгорел, и от него остался только черный железный остов. Солнечный свет пробивается сквозь дырки от пулевых отверстий в крыльях обоих грузовиков, и они сверкают, как бусы.

Когда мы проезжаем мимо школы «Квок Хок», я хлопаю Стропилу по руке. «Тут Хо Ши Мин учился. Интересно, играл он в школьной команде в баскетбол или нет? А вот интересно — с кем он на выпускном балу танцевал?».

Стропила ухмыляется.

Где-то далеко слышны выстрелы. Одиночные. Короткие очереди из автоматического оружия. Сражение на какое-то время прекратилось. А выстрелы, что мы слышим — это так, какой-то хряк счастья решил попытать.

Возле университета города Хюэ танк со скрежетом останавливается, и мы со Стропилой спрыгиваем на землю. Университет города Хюэ превращен в сборный пункт для беженцев, направляющихся в Фубай. Как только сражение началось, целые семьи со всем своим скарбом оккупировали классы и коридоры. Беженцы слишком устали, чтобы бежать дальше. Беженцы какие-то безразличные и истощенные — такой вид приобретаешь после того, как смерть посидит на твоем лице и подушит тебя так, что устаешь вопить. На улице женщины варят в горшках рис. По всей палубе кучки человеческого дерьма.

Мы машем на прощанье белокурому командиру танка, танк грохочет и укатывает прочь. Стальные грунтозацепы дробят кирпичи, раскиданные взрывами по всей улице.

Мы со Стропилой вглядываемся в противоположный берег реки Ароматной. Мы разглядываем Цитадель.[99] Река выглядит гнусно. Река мутная. Стальной подвесной мост — мост «Золотые воды» — обрушился в реку, когда его подорвали боевые пловцы противника. Разорванные балки торчат из воды как переломанные кости морского змея.

Где-то далеко, внутри Цитадели, разрывается ручная граната.

Мы со Стропилой направляемся к MAC–V,[100] пункту группы американских военных советников в Южном Вьетнаме.

— Красиво здесь, — говорит Стропила.

— Было красиво. Реально было. Я бывал тут пару раз на наградных церемониях. Генерал Кашмэн[101] сюда приезжал. Я сфотографировал его, а он сфотографировал меня, когда я его фотографировал. И Ки был, весь такой разодетый, в летной куртке из черного шелка с серебряными генеральскими звездами во всех местах и в черной фуражке, тоже с серебряными генеральскими звездами во всех местах. У Ки[102] были всякие пистолеты с жемчужными рукоятками, аскотский галстук[103] на шее. Этакий плейбой в японском стиле. У этого Ки кондиционная программа была. Он верил во Вьетнам для вьетнамцев. Думаю, потому и получил от нас пинок под зад. Но в тот день он был просто великолепен. Видел бы ты всех тех школьниц в их aoдаях,[104] все в пурпурном и белом, с маленькими солнечными зонтиками…

— И где ж они теперь, девчонки те?

— Поубивало всех, наверно. Ты слышал такую легенду, что Хюэ вырос из грязной лужи как цветок лотоса?

— Глянь-ка!

Арвинское отделение грабит особняк. Эти арвины из Армии Республики Вьетнам — забавное зрелище, потому что все снаряжение им совсем не по росту. В мешковатом обмундировании и здоровущих касках они похожи на мальчишек, играющих в войну.

Я говорю:

— Достойно. Номер один. Это все равно что нам халявы отвалили, Строп. Запомни, Стропила: как увидишь арвина, Виктора Чарли можешь не бояться. При первых признаках опасности арвины разбегаются как кролики. Арвинский стрелковый взвод — подразделение столь же смертоносное, как кружок бабушек-садоводок, кидающихся зефиринами. Ты не верь всем этим слухам о том, что арвины трусы. Просто они свою зеленую машину ненавидят еще больше, чем мы свою. Их забрали по призыву сайгонские правители, которых забрали служаки, которые забрали нас, а последних забрали другие служаки, которые думают, что могут купить эту войну. А арвины не дураки. Арвины совсем не дураки, когда занимаются любимым делом — воруют, например. Арвины искренне убеждены в том, что драгоценные камни и деньги являются штатными предметами снабжения военнослужащих. И потому мы в безопасности — до тех пор, пока арвины не завопят: «Боку Ви-Си, боку Ви-Си!» и не пустятся наутек. Но об осторожности тоже не забывай. Арвины постоянно палят по курицам, чужим свиньям и деревьям. Арвины готовы стрелять во что угодно, кроме транзисторов, «Кока-Колы», солнечных очков, денег и противника.

— А что, правительство им разве не платит?

Я усмехаюсь:

— Деньги — их правительство.

Солнце уже зашло. Мы со Стропилой переходим на бег. Нас окликает часовой, я посылаю его ко всем чертям.

Пятьдесят шесть дней до подъема.

Утром мы просыпаемся на пункте MAC–V, это белое двухэтажное здание со стенами в пулевых отметинах. Пункт укрыт за стеной из мешков с песком и колючей проволоки.

Мы собираем снаряжение и уже собираемся уходить, когда какой-то полуполковник начинает зачитывать заявление военного мэра Хюэ. В заявлении отрицается факт существования в Хюэ такого явления как мародерство, и делается предупреждение о том, что все замеченные в мародерстве будут расстреливаться на месте. С дюжину гражданских военных корреспондентов сидят на палубе, протирая глаза со сна, слушая вполуха и позевывая. Дочитав, полуполковник добавляет уже от себя. Кто-то наградил медалью «Пурпурное сердце»[105] жирного белого гуся, который был ранен в ходе нападения на пункт. Полуполковник высказывает сомнение в том, что гражданские корреспонденты осознают, что война есть дело серьезное.

Мы идем по улице, я указываю на похеренного солдата СВА, повисшего на колючей проволоке. «Война — крупный бизнес, а это наш валовой национальный продукт». Я пинаю труп, вызывая панику среди червей, шевелящихся в пустых глазницах и улыбающемся рту, а также во всех дырках от пуль в его груди. «Скажи, противно?»

Стропила наклоняется и рассматривает труп. «Да, этот-то точно кому-то на счет пошел».

Появляется съемочная группа из Си-би-эс в окружении очумевших от свалившейся на них славы хряков, которые принимают эффектные позы, изображая реальных бойцов-морпехов, какие они типа на самом деле. Они все хотели бы познакомить Уолтера Кронкайта со своими сестренками. Телевизионщики из Си-Би-Эс, в белых рубашках с короткими рукавами, поспешают дальше — снимать смерть в красочном многоцветии.

Я останавливаю мастер-сержанта. «Топ, нам в говно надо».

Мастер-сержант пишет на листке желтой бумаги, закрепленном на дощечке. Он не поднимает взгляда, но тычет пальцем через плечо. «За рекой. Первый Пятого. Лодку у моста найдете».

— Первый Пятого? Образцово. Спасибо, Топ.

Мастер-сержант отходит, продолжая писать на желтой бумаге. Он не обращает внимания на четырех заляпанных хряков, которые вбегают в расположение. Каждый держится за угол пончо. На пончо лежит убитый морпех. Хряки орут, вызывая санитара, а когда с великой осторожностью опускают пончо, темная кровяная лужица стекает на бетонную палубу.

Мы со Стропилой спешим к реке Ароматной. Обращаемся к флотскому энсину[106] с детским личиком, который засувениривает нам переправу на вьетнамской канонерке, доставляющей подкрепление для вьетнамских морпехов.

Мы скользим по поверхности реки. Стропила спрашивает:

— А эти вот ребята? Они как, хорошие вояки?

Я киваю.

— Лучшие, что есть у арвинов. Хоть и не такие крутые, как корейские морпехи. Корейцы такие крутые, что у них даже дерьмо мускулистое. Бригада «Голубой дракон». Я был с ними на операции у Хойан.

С берега доносится звук выстрела. Над нами просвистывает пуля.

Экипаж канонерки открывает огонь из пулемета пятидесятого калибра и 40-миллиметровой пушки.

Стропила горящими от восторга глазами глядит на тонкие фонтанчики, которые пули выбивают из воды вдоль речного берега. Он по-парадному держит винтовку у груди, рвется в бой.

Земляничная поляна, большой треугольник земли между Цитаделью и рекой Ароматной — тихая богатая окраина Хюэ. Мы вылезаем из канонерки на Земляничной поляне и бродим вместе с вьетнамскими морпехами, пока не натыкаемся на низкорослого морпеха с дорогим помповым дробовиком, закинутым за спину, коробкой сухпая на плече и с надписью «СМЕРТОНОСНАЯ ДЕЛЬТА» на бронежилете.

Я говорю:

— Э, братан, где Первый Пятого?

Маленький морпех оборачивается, улыбается.

Я говорю:

— Поднести помочь?

— Спасибо, не надо, морпех. Вы из Первого Первого?

— Никак нет, сэр.

В поле на офицерах знаков различия нет, но собаки умеют различать звания по голосу.

— Мы первый пятого ищем. У меня там братан в первом взводе. Ковбоем зовут. Он в ковбойской шляпе ходит.

— А я командир взвода, в котором Ковбой. Отделение «Кабаны-Деруны» сейчас в расположении взвода, у Цитадели.

Шагаем дальше рядом с маленьким морпехом.

— А меня зовут Джокер, сэр. Капрал Джокер. А это — Стропила. Мы из «Старз энд страйпс».

— А меня зовут Байер. Роберт М. Байер третий. Мои ребята прозвали меня Недолетом, по понятным причинам. Ты сюда приехал, чтоб Ковбоя прославить?

Я смеюсь:

— Хрен когда.

* * *

Серое небо проясняется. Белый туман уползает, открывая Хюэ лучам солнца.

Из расположения первого взвода видны массивные стены Цитадели. Покуда первый взвод ожидает начала атаки, отделение «Кабаны-Деруны» устроило празднество.

Бешеный Эрл тычет в нас троих пальцем: «Пополнение! Номер один!» Продолжает: «Эй, коровий наездник, тут Джокер на палубе».

Ковбой глядит на нас и улыбается. Он держит в руке большую коричневую бутылку «тигриной мочи» — вьетнамского пива. «Точно, не херня. В самом деле — Джокер и салага. Лай дай, братаны, давай сюда, добро пожаловать к столу, будьте как дома».

Мы со Стропилой усаживаемся на землю, и Ковбой швыряет нам на колени охапки вьетнамских пиастров. Я удивленно смеюсь. Подбираю красочные бумажки, большие бумажки, с большими числами. Ковбой сует нам в руки бутылки «тигриной мочи».

— Э, Шкипер! — говорит Ковбой. — Ты бы мне спагетти с фрикадельками засувенирил, а? Каждый раз достается свинина с мудаками — «завтрак чемпионов». Ненавижу эту гребаную ветчину с лимской фасолью.

Маленький морпех вскрывает коробку с сухпаем, вытаскивает картонную упаковку, бросает ее Ковбою.

Ковбой ловит упаковку, щурит близорукие глаза на надпись. «Номер один. Спасибо, Шкипер».

Бешеный Эрл швыряет мне на колени еще одну кипу пиастров.

У каждого в отделении — куча денег.

— Ну, наконец-то получили заработанное, — говорит Бешеный Эрл.[107]

— Джентльмены, вы понимаете, о чем я? Мы пахали, как черти, и вот за наш наемный труд огребли это богатство. У нас тут миллион пиастров, джентльмены. А это боку пиастров.

Я спрашиваю: «Сэр, откуда эти деньги…»

Мистер Недолет пожимает плечами. «Какие деньги? Не вижу никаких денег». Он снимает каску. Сзади на ней написано: «Убей коммуняку в подарок Христу». Мистер Недолет закуривает сигарету. «Тут с полмиллиона пиастров. Где-то по тысяче долларов на человека в американских деньгах».

Ковбой говорит: «Напиши про нашего лейтенанта — вот настоящий Джон Уэйн». Ковбой щиплет Мистера Недолета за руку. «Мистер Недолет — мустанг.[108] Когда Мудня решила сделать его лейтенантом, он был всего-то капралом, такой же «собакой», что и мы все. Не гляди, что маленький, он охренеть какой крутой». Ковбой закидывает голову назад и делает долгий глоток «тигриной мочи». Продолжает: «Мы брали вокзал. Там тот сейф и нашли. Подорвали куском C-4.[109] Гуки по нам палили из автоматов, из B-40, даже из миномета долбили, мать его так. Лейтенант себе шесть человек записал. Шесть! Он этих косоглазых херил, как прирожденный душегуб».

— Там СВА, — говорит Бешеный Эрл. — Много-много.

— Так точно, — говорит Ковбой. — И крутые они, как сержанты-инструктора, только узкоглазые. Вот у них-то мотивации хватает.

Бешеный Эрл ухватывает бутылку за горлышко и разбивает о поваленную статую толстого, улыбающегося, лысого гука.

— Это не война, это вереница бунтов, не успел один закончиться, как другой уже начинается. Скажем, мы их грохнули. Не успели убраться, а они уже подкрались сзади и палят нам в зад. Я знал одного парня из первого первого, так он пристрелил гука, привязал к нему ранцевый заряд и разнес его на маленькие невидимые кусочки, потому что просто так в гуков стрелять — зря время терять: они снова оживают. Но эти гуки настолько достают, что начинаешь палить хоть во что-нибудь, во все вокруг. Братаны, половина на моем счету — мирные жители, а другая половина — буйволы. — Эрл делает паузу, отрыгивает, растягивая отрыжку до бесконечности. — Жаль, вы Скотомудилу не видели, когда он этих арвинов мочил. Не успели мы в говно залезть, а эти арвины уже начали ди-ди мау в тыл, и тогда Скотомудила только сплюнул и всех грохнул.

— Эх, скучно мне без Спотыкашки Стьюи, — говорит Алиса, чернокожий гигант.

Он объясняет мне и Стропиле:

— Спотыкашка Стьюи был у нас главным до суперхряка Стока. Спотыкашка Стьюи был реально нервный, понял? Очень нервный. Объясняю — он нервный был. Этот чувак расслаблялся только когда ручные гранаты бросал. Постоянно все вокруг гранатами усеивал. Потом начал держаться за них вплоть до последней секунды. Ну и вот, однажды Спотыкашка Стьюи вытащил кольцо и больше ничего делать не стал, просто уставился и смотрел, смотрел и смотрел на зеленое яйцо в руке…

Бешеный Эрл кивает головой, отрыгивает пивом.

— Когда Спотыкашка Стьюи подорвался, я еще салагой был. После него суперхряк Сток командовать отделением начал. Сток назначил меня заместителем командира отделения. Он понимал, что я ничего не знаю, и все такое прочее, но он сказал, что я ему понравился. — Бешеный Эрл делает глоток из очередной бутылки. — Э, Ковбой, где твой конь? Резче! Тут мои мандавохи родео затевают!

Радист Донлон говорит: «Подольше бы тут посидеть. Эти уличные бои — достойная служба. Мы их тут хоть увидеть можем. Нас и огнем прикрывают, и снабжение есть, можно даже места найти, где не надо окоп копать, чтоб поспать. Никаких тебе рисовых полей, где в косоглазом дерьме купаешься. Никаких тебе траншейных стоп. Ноги не гниют. И пиявки с деревьев не сыпятся».

Бешеный Эрл подбрасывает пивную бутылку в воздух, она описывает дугу и разбивается вдребезги о разрушенную стену.

— Так точно. Но мы вот разносим все эти святилища и храмы, и у гуков появляется куча мест, чтобы спрятаться, и нам приходится их оттуда выковыривать.

Пиво кружит головы. Эрл запускает длинную и обстоятельную байку о том, что племена местных горцев — это вьетконговские пещерные жители. «Мы заявили, что забомбим их обратно в Каменный век,[110] и это правда».

Ковбой высказывает предположение, что на самом деле эти горцы — вьетконговские индейцы, и секрет победы в этой войне в том, что каждый хряк должен получить по коню. Тогда Виктору Чарли придется топать, а морпехи будут скакать.

Бешеный Эрл обвивает рукой плечи человека, сидящего рядом с ним. На человеке тропическая шляпа, сдвинутая на лицо, бутылка пива в руке, пачка денег на коленях. «Это мой братан, — говорит Бешеный Эрл, поднимая шляпу с лица человека. — Это в честь него праздник. Он почетный гость. День рожденья у него, понял?».

Стропила глядит на меня с раскрытым ртом. «Сарж…»

— Не называй меня «саржем».

Человек рядом с Бешеным Эрлом — покойник, северовьетнамский капрал, юный азиат с тонкими чертами лица. На вид ему лет семнадцать, волосы угольно черные, коротко стриженные.

Бешеный Эрл обнимает капрала Северовьетнамской армии. Скалится. «Я его спать уложил». Бешеный Эрл подносит палец к губам и шепчет: «Ш-ш-ш-ш. Он сейчас отдыхает».

Прежде чем Стропила успевает задать вопрос, на дороге появляются бегущие Скотомудила и еще один морпех, которые тащат большой картонный ящик, уцепившись с двух сторон. Они перебрасывают ящик и залезают вовнутрь. Кидают каждому из нас по полиэтиленовому мешку. «Припасы принесли! Припасы принесли! Получай свежайшее добро! Налетай!»

Ковбой подхватывает мешок и рывком его раскрывает. «Дальний[111] сухпай. Образцово!»

Я беру свой мешок и показываю его Стропиле. «Эта хавка — номер один, Строп. Армейские эту хрень на выходах едят. Добавляешь воды, и получается настоящая еда».

Лейтенант Недолет говорит: «Ну, Мудила, и где ты эту хавку засувенирил?»

Скотомудила сплевывает. Улыбается, обнажая гнилые зубы.

— Украл.

— Значит, украл, сэр.

— Ага, украл… сэр.

— Это мародерством называется. За это расстреливают.

— Я у армейских украл… Сэр.

— Образцово. Обязанности морпеха включают в себя вздрачивание братских видов войск. Продолжай в том же духе.

Ковбой щиплет за руку морпеха, который помогал Скотомудиле тащить картонную коробку. «Это С. А. М. Камень. Ты его прославь. Он на шее свой камень таскает, чтобы динки, когда его грохнут, знали, кто он такой».

С. А. М. Камень ухмыляется. «Алкоголик ты херов. Хватит уже про мой камень всем рассказывать». Тянет за сыромятный шнурок и показывает нам свой камень, кусок кварцевого хрусталя в оправе из латуни.

Скотомудила прислоняет свой пулемет M60 к стене и усаживается, скрестив ноги. «Ох, чуть до письки не добрался».

С. А. М. Камень говорит: «Так точно. Мудила за этой гуковской девчушкой с елдой наружу гонялся…»

Лейтенант Недолет вытаскивает из ножен К-бар и отрезает кусок пластичной взрывчатки C-4, которую он выковырял из мины «Клеймор». Он кладет кусок C-4 в печурку, которую сделал сам, наделав дырок для прохода воздуха в пустой консервной банке из-под сухого пайка. Чиркает спичкой и поджигает С-4. Наполняет вторую банку водой из фляжки и ставит банку с водой на голубое пламя. «Мудила, я на прошлой неделе что тебе говорил?».

Реактивный F-4 «Фантом» с ревом проносится над нами и опустошает несколько бомболюков с ракетами над Цитаделью. Взрывы сотрясают палубу.

С. А. М. Камень рассказывает, поглядывая на Скотомудилу: «Там сущий ребенок был, сэр. Лет тринадцать-четырнадцать».

Скотомудила ухмыляется, сплевывает. «Раз до течки доросла, значит и до порева».

Мистер Недолет глядит на Скотомудилу, но ничего не говорит. Он достает белую пластмассовую ложку из кармана рубашки и опускает ее в банку с кипящей водой. Затем вытаскивает из набедренного кармана пакет из фольги с какао-порошком, разрывает, высыпает коричневый порошок в банку с кипятком. Берется за белую пластмассовую ложку и начинает медленно помешивать горячий шоколад. «Скотомудила Слышишь меня? С тобой разговариваю».

Скотомудила свирепо глядит на лейтенанта. Потом отвечает: «Да я так, подурачился, лейтенант».

Мистер Недолет помешивает горячий шоколад.

Я говорю: «Скотомудила, а с чего ты решил, что такой крутой?»

Скотомудила с удивлением глядит на меня. «Слышь, урод, ты меня не трогай. Ты не хряк. Ботинком в морду захотел? А? Биться хочешь?»

Я беру в руки свою M16.

Скотомудила тянется за своим M60.

Ковбой говорит: «Слушай, вот чего я терпеть не могу, так это зверства. Хочешь Мудилу долбануть? — Образцовое желание. Мудилу все равно никто не любит. Да он и сам себе противен. Но тебе реальная пушка нужна, не эта игрушка, M16. Маттел — это стильно».[112] Ковбой отцепляет осколочную гранату от бронежилета и бросает ее мне. «Держи, вот этим давай».

Ловлю ручную гранату. Несколько раз подбрасываю ее в воздух, ловлю, не отводя взгляда от Скотомудилы.

— Не, я вот надыбаю себе M60, и тогда с этим уродом будет у нас дуэль…

— Кончай, Джокер, — прерывает меня Мистер Недолет. — Слушай сюда, Скотомудила. Еще хоть раз к малолетке пристанешь — я спрячу свою маленькую серебряную шпалу в карман, и тогда уж мы с тобой смахнемся.

Скотомудила фыркает, сплевывает, берет бутылку «тигровой мочи». Он запускает зуб под металлическую крышку и с силой дергает бутылкой. Крышка с хлопком слетает. Он делает глоток, потом глядит на меня. Бормочет: «Крыса гребаная…» Делает еще пару глотков и очень громко говорит: «Ковбой, помнишь, мы устроили засаду углом у Кхесани и грохнули стрелковое отделение СВА? Помнишь ту маленькую гуковскую сучку, проводницу ихнюю? Она намного младше была, чем та, что я сегодня видел. — Делает еще глоток. — Мне и ту трахнуть не удалось. Но там-то нормально. Нормально. Я ее гребаное лицо выстрелом разнес. — Скотомудила отрыгивает. Он смотрит на меня и самодовольно ухмыляется. — Так точно, крыса. Я ее гребаное лицо выстрелом разнес».

Алиса показывает мне костяное ожерелье и пытается убедить меня, что это волшебные вудуистские кости из Нью-Орлеана, но я вижу в них просто высушенные куриные косточки.

— Что ж мы за… скоты такие, — говорю я.

Пару минут спустя Бешеный Эрл говорит:

— Хряки не скоты. Мы просто делаем свое дело. В нас то стреляют и мажут, то стреляют и попадают. Гуки тоже хряки, как и мы. Они воюют, как и мы. У них есть свои крысы-служаки, которые правят их страной, и у нас есть крысы-служаки, которые правят нашей. Но, по крайней мере, гуки — это хряки, как и мы. Вьетконг — другое дело. Ви-Си — это такие иссушенные старые мамасаны с ржавыми карабинами. А с СВА мы дружим. Мы друг друга убиваем, это само собой, но мы друзья. Мы круты.

Бешеный Эрл швыряет пустую пивную бутылку на палубу и берется за свое духовое ружье «Ред райдер».[113] Он стреляет из него в бутылку, и пулька отлетает от бутылки со слабым «пинг!».

— Мне эти коммуняки нравятся, серьезно говорю. Хряк хряка завсегда поймет. В замечательное время живем, братаны. Мы веселые зеленые гиганты, мы бродим по земле с оружием в руках. Нам никогда уже не доведется повстречать людей лучше, чем те, кого мы здесь сегодня похерили. После ротации в Мир нам будет не хватать людей, в которых стоит пострелять. Надо создать правительство, которое работало бы на хряков. Хряки смогут привести этот мир в порядок. Я ни разу еще не встречал хряка, который не пришелся бы мне по душе, кроме Мудилы.

Я говорю: «Хрен когда. Смысла нет. Давайте лучше спасать Вьетнам от местного народа. Нас они, несомненно, любят. Знают, что если не будут любить, мы их убьем. Возьмешь их за яйца — сердца и умы подтянутся».

Донлон говорит: «Ну, теперь мы богатые, пива у нас боку и хавки боку. Боба Хоупа[114] еще б сюда».

Я поднимаюсь. Пиво ударило мне в голову. «Сейчас Боба Хоупа покажу». Делаю паузу. Ощупываю лицо. «О, блин, нос у меня маловат». Редкие смешки.

В сотне ярдов[115] от нас тяжелый пулемет выпускает длинную очередь. В ответ слышна нестройная пальба из автоматов.

Начинаю вечер пародии.

— Друзья, меня зовут Боб Хоуп. Уверен, вы все помните, кто я такой. Я с Бингом Кросби[116] в нескольких фильмах снялся. А во Вьетнам приехал вас развлечь. Там, дома, о вас не настолько заботятся, чтобы вернуть в Мир, чтоб вас не похерили, но все-таки о вас там не забыли и шлют сюда юмористов, чтобы вы, по крайней мере, могли помереть с улыбкой. В общем, слыхали анекдот про ветерана из Вьетнама? Приехал он домой и говорит: «Смотри, мама, а ведь без рук!»

Отделение смеется. Потом просят: «Джона Уэйна давай!»

Начинаю рассказывать отделению анекдот своим фирменным голосом Джона Уэйна:

— Остановите, если уже слышали. Жил да был морпех, весь на стальных пружинах, полуробот, — дико звучит, но правда — и каждое движение его было из боли, как из камня. Его каменная задница вся была побита и переломана. Но он только смеялся и говорил: «Меня и раньше били и ломали». И, естественно, было у него медвежье сердце. Доктора поставили диагноз — а сердце его продолжало биться несколько недель спустя. Сердце его весило полфунта. Его сердце перекачивало семьсот тысяч галлонов теплой крови через сто тысяч миль вен, и работало оно усердно — так усердно, что за двенадцать часов нарабатывало столько, что хватило бы шестидесятипятитонный вагон на фут[117] от палубы поднять — так он говорил. Мир не даст пропасть зазря медвежьему сердцу — так он говорил. Его чистую голубую пижаму многие награды украшали. Он был живой исторической легендой, которая в мастерскую зашла, чтоб подремонтироваться. Он не унывал и здорово держался. И вот однажды ночью в Японии жизнь его ушла из тела. И была она черна — как вопросительный знак. Если вы можете сохранять голову на плечах, когда все вокруг теряют головы — возможно, вы неверно оценили ситуацию. Остановите, если уже слышали…

Никто не отвечает.

— Эта война все мое чувство юмора загубила, — говорю я.

Присаживаюсь на корточки.

Ковбой кивает. «Именно так. Я уже просто дни считаю, просто считаю дни. Сто дней до подъема, и я окажусь на большой серебристой Птице Свободы, полечу в Мир, в свой квартал, в штат одинокой звезды, обратно в Большую лавку. Я буду весь в медалях. И буду цел и невредим! Ведь если ранят, то отправляют в Японию. Тебя отвозят в Японию, там кто-нибудь цепляет увольнение по медицинским показаниям к тому, что от тебя осталось, и вся такая прочая хрень».

— Лучше уж пускай меня похерят, — отвечаю я. — Берите калек на работу — на них смотреть прикольно.

Ковбой ухмыляется.

С. А. М. Камень говорит: «Мне мама часто пишет о том, какой храбрый мальчик ее С. А. М. Камень. С. А. М. Камень — не мальчик, он личность. — Он отпивает пива. — Я знаю, что я личность, потому что знаю, что Санты Клауса нет. И этого долбаного рождественского кролика нет. Знаете что? Там, в Мире, мы думали, что будущее всегда лежит себе спокойно и надежно где-то в маленькой золотой коробочке. Ну, а я буду жить вечно. Ведь я — С. А. М. Камень».

Бешеный Эрл хрюкает. «Слышь, Шкипер, может, в твой дробовик травы напихаем, да попыхаем через ствол?»

Мистер Недолет отрицательно мотает головой. «Не может, Бешеный. Мы выдвигаемся очень скош».

Донлон разговаривает по радио. «Сэр, начальник запрашивает командира».

Донлон передает трубку Мистеру Недолету. Лейтенант говорит с Дельта-шестым, командиром роты «Дельта» первого батальона пятого полка.

— Номер десять. Только-только начали всякого добра набирать, — говорит Бешеный Эрл. — Только-только чуток халявы отломилось…

Лейтенант Недолет поднимается и начинает надевать на себя снаряжение.

— Выдвигаемся, богатеи. По коням. Бешеный, поднимай своих.

— Выдвигаемся. Выдвигаемся.

Мы все встаем, лишь капрал СВА остается сидеть, с бутылкой пива в руке, кучкой денег на коленях, с губами, раздвинутыми в улыбке смерти.

Алиса подходит к нему с мачете в одной руке и синей холщовой хозяйственной сумкой в другой. Он нагибается и двумя ударами мачете отрубает ступни капрала. Он поднимает каждую ступню за большой палец и опускает в синюю хозяйственную сумку. «Этот гук крутой чувак был. Номер один! Много волшебной силы!»

Хряки распихивают пивные бутылки, пиастры, дальние сухпаи и награбленные сувениры по оттопыренным карманам, по полевым табельным ранцам морской пехоты, по табельным ранцам СВА, которые они засувенирили у похеренных хряков противника. Хряки берут в руки оружие.

В путь. В путь. Я иду за Ковбоем. Стропила идет за мной.

Я говорю: «Ну, думаю, в этой Цитадели говно будет неслабое. Но бывает и похуже. В смысле, по крайней мере, это не Пэррис-Айленд».

Ковбой ухмыляется.

— Именно так.

* * *

В поле зрения появляются величественные стены Цитадели. Крепость зигзагами опоясывают валы высотой тридцать футов[118] и восемь футов[119] толщиной, она окружена рвом и похожа на древний замок из волшебной сказки с драконами, охраняющими сокровища, рыцарями на белых скакунах и принцессами, взывающими о помощи. Замок стоит как черная скала на фоне холодного серого неба, а в его мрачных башнях поселились живые призраки.

По сути, Цитадель — это маленький город, окруженный стенами, который возвели французские инженеры для защиты резиденции Гиа Лонга, императора аннамской империи. В те времена, когда Хюэ был еще имперской столицей, Цитадель защищала императора с императорским семейством и древние сокровища Запретного города от пиратов, которые совершали набеги с Южно-Китайского моря.

А сейчас уже мы — здоровенные белые американцы в стальных касках и тяжелых бронежилетах, вооруженные волшебным оружием — осаждаем этот замок, но уже в иное, наше время. Первый пятого далеко уже не тот батальон, что когда-то первым десантировался на плацдарм на Гуадалканале.

С неба падают сверкающие железные птицы и гадят повсюду, рассыпая стальные яйца. Реактивные истребители F-4, «Фантомы», гадят напалмом, фугасками и «Вилли Питерами» — зажигательными бомбами, начиненными белым фосфором.[120] Бомбардировки — наши литературные приемы, мы слагаем слова нашей истории из разбитых камней.

Розы из черного дыма расцветают внутри Цитадели.

Мы шлепаем по-индейски, след в след, по обеим сторонам дороги, соблюдая дистанцию в двадцать ярдов.[121] По колоннам разносятся удары и щелчки, сопровождающие движения затворных рам и затворов, досылающих патроны в патронники. Щелкают предохранители. Переводчики огня большими пальцами передвигаются в положение для стрельбы очередями. Вот они, морпехи, вооруженные винтовками М14 с примкнутыми штыками.

Пулеметы начинают печатать нашу историю. Сначала наши пулеметы, потом чужие. Снайперы отвечают беспорядочными одиночными выстрелами, пристреливаясь к нам.

Война — это фонотека звуковых эффектов. Наши уши указывают ногам, куда им бежать.

Пуля с хрустом вгрызается в стену.

Кто-то запевает:

— Эм-И-Ка… Ка и И. Эм-А-У и Эс.

Теперь уже пулеметы обмениваются ровными огненными фразами, как старые приятели за беседой. Взрывы, то глухие, то резкие, нарушают ритм очередей.

Снайперы целятся в нас. Каждый выстрел превращается в слово, вылетающее из уст Смерти. Смерть обращается к нам. Смерть хочет рассказать нам смешной секрет. Мы вправе ее не любить, но она нас любит. Виктор Чарли крут, но он никогда не врет. Оружие говорит правду. Оружие никогда не говорит: «Прими за шутку». Война отвратительна, ибо истина бывает безобразной, а война говорит все как есть.

Я громко произношу: «Бог! Мы с тобою заодно, понял?»

Я направляю курьерской почтой указания в свою личную зону тактической ответственности, которая простирается до рубежей моей кожи. Дорогие ступни, ступайте осторожно, как по тюльпанному полю. Яйца, болтайтесь, где положено. Ноги, не джонуэйнствуйте. Мое тело пригодно для выполнения своих обязанностей. Я и впредь намереваюсь содержать свое тело в том отличном состоянии, в каком мне его выдали.

Нарушая тишину, охватившую сердца, мы обращаемся к своему оружию, оружию оборотней, и наше оружие отвечает нам.

Ковбой прислушивается к моему бормотанию:

— Джон Уэйн? А Джокер прав! Все понарошку. Это просто кино с Джоном Уэйном. Джокер может быть Полом Ньюманом.[122] Я буду лошадь.

— Ага.

Бешеный Эрл подхватывает: «Можно, я буду Гебби Хейс?»[123]

— С. А. М. Камень будет камнем, — говорит радист Донлон.

Алиса отзывается:

— Я буду Энн-Маргрет.[124]

— Скотомудила может бешеного буйвола сыграть, — говорит Статтен, главный третьей огневой группы.

Стены содрогаются от волчьего хохота.

— А кто будет индейцев играть?

Маленький злобный народец тут же заявляется на кинопробы — справа от нас пулеметная очередь вгрызается в стену.

Лейтенант Недолет жестом собирает командиров отделений — поднимает вверх правую руку и крутит ею. Три командира отделений, включая Бешеного Эрла, бегом устремляются к нему. Он что-то говорит им, указывает на стену. Командиры бегут обратно к своим отделениям, чтобы довести информацию до командиров огневых групп.

Лейтенант Недолет свистит в свисток, и мы все бежим вперед, летим, как толстозадые птицы. Так не хочется этого делать. Нам всем страшно. Но отстанешь — окажешься один. Твои друзья куда-то идут, и ты должен идти с ними. Ты больше не личность. Тебе больше не надо быть самим собой. Ты часть атакующей массы, всего одна зеленая единица в цепи зеленых единиц, и ты бежишь к бреши в стене Цитадели, через громкий шум и разрывы металла, бежишь, бежишь, бежишь… и не оборачиваешься.

Мы, как оборотни с оружием, бежим, задыхаясь на ходу. Мы бежим так, будто нам не терпится нырнуть во тьму, которая уже разверзлась, чтобы нас поглотить. Что-то оборвалось, и пути назад уже нет. Мы перебегаем через разрушенную стену. Мы бежим быстро и не намерены останавливаться. Ничто не в силах нас остановить.

Воздух разрывается.

Палуба плывет под ногами. Ноги вязнут в асфальте, как в пляжном песке.

Зеленые трассеры рассекают небо.

Пули бьют по улице. Пули кудахтают, как выводок вспархивающих куропаток. И — искры. Ощущаешь силу удара, с которым пули бьют в кирпичи. Каменная крошка жалит лицо.

Другие люди говорят тебе, что делать.

Не стоять, не стоять, не стоять. Если прекратишь движение, если остановишься, то сердце твое перестанет биться. Твои ноги как механизмы, которые заводят тебя как игрушку. Если ноги перестанут двигаться, завод твоей тугой пружины кончится, и ты свалишься безжизненным мешком.

Кажется, ты в силах и всю Землю кругом обежать. Асфальт превращается в батут, и ты становишься быстр и ловок, как зеленый камышовый кот.

Звуки. Рвется картон. Машины сталкиваются лоб в лоб. Поезда сходят с рельсов. Стены обрушиваются в море.

Над головой роятся металлические шершни.

Картинки: черные зрачки автоматов, холодные зрачки автоматов. Картинки мигают и расплываются, стена, крохотные человечки, разбитые камни.

Не стоять, не стоять, не стоять…

Ноги несут тебя вверх… Вверх… Через обломки стены… Вверх… Вверх… Тебе уже это нравится… Лезешь наверх, ты больше не человек, ты зверь, ты чувствуешь себя Богом… Ты воешь: «Умри! Умри! Умрите все, уроды! Умри! Умри! Умри!»

Шершни роем набрасываются на тебя — ты от них отмахиваешься.

Ботинки скрипят по истолченным камням. Снаряжение шлепает, клацает, бренчит. Слышна чья-то ругань.

— У, черт!

Не стоять.

Бойскаутская рубашка просолилась от пота. Соленый пот заползает в глаза и на губы. Указательный палец правой руки лежит на спусковом крючке M16. «Вот он я, — говоришь сам себе, — вот он я, с винтовкой, набитой патронами. Сколько патронов осталось в магазине? Сколько дней до ротации домой? Что же так много всего на мне понавешано? Где же они? И где же мои ноги?»

Лицо. Лицо перемещается. Твое оружие наводится на него. Автоматическая винтовка M16 содрогается. Лицо исчезает.

Не стоять.

И вдруг ты чувствуешь, что ноги больше не касаются земли, и спрашиваешь себя, что с тобой происходит. Твое тело расслабляется, потом застывает. Ты слышишь звук человеческого тела, которое лопается, мерзкий звук, который издает человеческое тело, разрываемое металлом, летящим с огромной скоростью. Мигание картинок перед глазами замедляется, как на бракованной катушке в немом кино. Оружие уплывает из рук, и вдруг ты оказываешься один. И ты плывешь. Вверх. Вверх. Тебя вздымает стена из звуков. Картинки мигают быстрее и быстрее, и вдруг пленка рвется, и стена из звуков обрушивается на тебя — всепоглощающий, ужасающий грохот. Палуба, на которую ты падаешь — огромна. Ты сливаешься с землей. Твой бронежилет почти полностью смягчает удар. Твоя каска слетает с головы и вертится волчком. Ты лежишь на спине, раздавленный этим грохотом. Ты думаешь: «Я что, уже в раю?»

— Санитара! — доносится издалека чей-то голос. — Санитара!

* * *

Ты лежишь на спине. Повсюду танцуют ботинки, все вокруг топча и круша. С неба валятся земляные глыбы и обломки камней, они залетают в рот, в глаза. Ты выплевываешь каменную крошку. Поднимаешь одну из рук. Ты стараешься сказать топочущим ботинкам: «Э, не наступите на меня».

Твои ладони горят. Твои ноги переломаны. Одной из рук ты ощупываешь себя, лицо, бедра, проверяешь, нет ли теплых, мокрых дырок в раздолбаном животе.

Твоя реакция на собственную смерть — не более чем чрезвычайно повышенное любопытство.

Рука прижимает тебя к земле. Тебе интересно, стоит ли попытаться что-то сделать по поводу переломанных ног. Ты думаешь о том, что, вероятно, у тебя нет никаких ног. На тебя обрушиваются тонны океанской воды, темной, холодной, населенной чудовищами. Руки тебя держат. Ты борешься. Ты выбрасываешь руки. Чьи-то сильные руки ощупывают твое тело в поисках повреждений.

— Ноги…

Ты выкашливаешь пауков.

Рядом с тобой на земле лежит морпех без головы — самое убедительное доказательство того, что раньше это был человек, а теперь двести фунтов[125] изорванного, переломанного мяса. Морпех без головы лежит на спине. Лицо его снесено напрочь. Верхняя часть черепа оторвалась и сдвинута назад, внутри видны мягкие мозги. Челюстная кость и нижние зубы без повреждений. В руках морпеха без головы пулемет M60, зажатый там навеки трупным окоченением. Палец на спусковом крючке. Его брезентовые ботинки заляпаны глиной.

Ты глядишь на засохшую глину на тропических ботинках морпеха без головы, и вдруг тебя поражает мысль о том, что его ноги так похожи на твои собственные.

Ты протягиваешь руку. Ты касаешься его руки.

Что-то жалит тебя в руку.

И вдруг ты ощущаешь страшную усталость. Тебе тяжело дышать из-за того, что столько бегал. Твое сердце бьется так сильно, что кажется, будто оно хочет прорваться через тело наружу. Прямо через центр твоего сердца проходит звездообразное пулевое отверстие.

К тебе прикасаются руки, нежные руки. «Все нормально, джархед.[126] Не дергайся. Я Док Джей. Слышишь меня? Ты во мне не сомневайся, морпех. У меня руки волшебные».

— Нет, — говоришь, — Нет!

Ты пытаешься объяснить рукам, что часть тебя пропала без вести. Ты просишь руки найти эту пропавшую часть, ты не хочешь, чтобы ее здесь забыли. Но ты не можешь говорить. Твой рот отказывается говорить.

И вот ты уже спишь. Ты доверяешь этим рукам, которые берут тебя и поднимают.

* * *

В одурманенном смертном сне ты видишь себя вербовочным плакатом, приколоченным к черной стене: «Корпус морской пехоты созидает мужчин — Тело — Разум — Дух».[127]

Ты чувствуешь, что разламываешься на три части… Слышишь незнакомые голоса…

— Что случилось? — говорит один из голосов в замешательстве и страхе.

— Что случилось?

— Кто там?

— Что?

— Кто там?

— Я Разум. А ты…

— Так точно. Я его Тело. Мне плохо…

— Это страшно глупо и смешно, — влезает третий голос. — Этого не может быть.

— Кто это сказал? — вопрошает Разум. — Тело? Ты?

— Я это сказал, дурак. Я Дух.

Тело презрительно фыркает.

— Я никому из вас не верю.

Разум медленно говорит:

— Ну, давайте разбираться логически. Наш человек ранен. Мы должны действовать организованно.

Тело хныкает.

— Слушайте, ребята, это же я там лежу, а не вы. Вы же не знаете, каково мне.

Разум говорит:

— Слышь, болван, мы все тут в одном положении. Не станет его — нас всех не станет.

— А он… — Тело не может решиться произнести это слово. — Мне нужно выжить.

— Нет, — замечает Разум. — не обязательно. Это они в такую игру играют. Я не уверен, что нам разрешено вмешиваться.

Тело приходит в ужас.

— Что еще за «игра»?

— Точно не знаю. Что-то там про правила. У них полно правил.

Дух говорит:

— Достал он меня. Я обратно не пойду.

Разум говорит:

— Ты должен вернуться.

— Вовсе нет, — говорит Дух. — Я поступаю так, как мне нравится. У вас нет власти надо мной.

— Ну и черт с ним, — говорит Тело.

Разум настаивает:

— Но Дух обязан вернуться вместе с нами.

— Нет. Он нам не нужен.

Разум обдумывает положение.

— Возможно, Дух привел стоящий довод. Возможно, и мне бы назад не надо…

Тело приходит в панический ужас.

— Не надо! Ну пожалуйста…

— Ну, а собственно, толку не будет и если мы не вернемся. В любом случае, наши действия на их игру не повлияют. От потери одного человека их игра никак не изменится. На самом-то деле, смахивает на то, что цель этой игры — как раз в том, чтобы людей терять. Нужно поступать практично. Пойдем-ка, Тело, назад.

Дух говорит:

— Скажите ему, что я без вести пропал.

* * *

Во сне ты просишь прийти капеллана Чарли. Ты познакомился с этим флотским капелланом, когда брал интервью для статьи. Капитан Чарли был фокусник-любитель. Своими фокусами капитан Чарли развлекал морпехов в палатах и затягивал духовные жгуты тем, кто был еще жив, но безоружен. Обращаясь к грубым детям-безбожникам, капеллан Чарли рассказывал о том, сколь милостив Господь, несмотря на его видимые проявления; о том, что десять заповедей написаны так кратко и лишены подробностей, потому что когда пишешь на каменных скрижалях, высекая буквы ударами молний, приходится быть кратким; о том, как Свободный мир обязательно победит коммунизм с помощью Господа Бога и пары-тройки морпехов, и о беспутности людей. Но однажды вьетнамское дитя подложило мину-ловушку в черный волшебный мешок капеллана Чарли. Капеллан Чарли засунул туда руку и вытащил яркий смертоносный шар…

— Поднимайся, кожаный загривок,[128] выдвигаемся.

— Что за…? — я узнаю комнаты, в которых нахожусь. Я помню эту комнату по прошлой поездке в Хюэ. Я во Дворце совершенной гармонии в Запретном городе.

Ковбой шлепает меня по руке.

— Хорош, Джокер, хватит притворяться. Мы знаем, что ты не убит.

Я поднимаюсь, сажусь. Я на брезентовых носилках из вертолетного комплекта.

— Именно так. Опа! Номер один! Первое «сердце»!

Стропила спрашивает:

— Пурпурное сердце?

Ковбой смеется:

— С этим жопа, крыса ты штабная. Не будет тебе «cердца».

Я охлопываю себя руками.

— Не гони. Куда меня?

Стропила говорит:

— Ты несколько часов в отключке был. Док Джей говорит, тебя из В-40 долбануло. Реактивным снарядом. Но у тебя всего-то контузия. А вот осколки кой-кому достались.

— Ну, — говорю, — по-служачьи вышло.

Скотомудила фыркает и сплевывает. Скотомудила вообще часто плюется, потому что думает, что так он выглядит круче. «Служак никогда не херят. Разве что тех, кого я сам подорву».

Донлон делает шаг по направлению к Скотомудиле. Донлон свирепо смотрит на Скотомудилу. Донлон открывает рот, но передумывает.

Стропила говорит: «Док Джей тебе морфия вколол. А ты его вырубить хотел».

— Именно так, — говорю я. — Крут я, даже когда без сознания. Но вот морфий этот — дурь классная.

Ковбой поправляет на переносице дымчатые очки, какие выдают в морской пехоте. «Я б и сам сейчас врезал. Жаль, времени нет, чтобы травки покурить».

Я говорю: «Э, братан, на тебя-то кто наехал?»

Ковбой качает головой. «Мистер Недолет теперь в категории "убит", — Ковбой вытягивает из заднего кармана красную бандану и вытирает чумазое лицо. — Взводного радиста ранило. Забыл, как звали, такой деревенский парень из Алабамы. Снайпер ему колено прострелил. Шкипер пошел его вытаскивать. Гранатой накрыло. Граната их обоих накрыла. По крайней мере… — Ковбой оборачивается и глядит на Скотомудилу. — По крайней мере, Мудила так говорит, а он в голове шел».

Трясу головой, проясняя мозги, и собираю свое снаряжение. «Где моя Маттел?»

Ковбой протягивает мне «масленку». «Похерило твою Маттел. На вот это». Он дает мне брезентовый мешок с полудюжиной магазинов для «масленки», пистолета-пулемета М3А1.

Рассматриваю «масленку». «Что за древний экспонат!».

Ковбой пожимает плечами. «Я ее у похеренного танкиста засувенирил. — Ковбой скребет ногтями лицо. — Новый К-бар надыбал. И пистолет Мистера Недолета засувенирил».

— А где Эрл?

Ковбой выводит меня наружу к длинному ряду похоронных мешков и пончо, набитых тем, что осталось от людей.

Мы стоим над Эрлом, Ковбой рассказывает: «Эрл решил в Джона Уэйна поиграть. Озверел таки окончательно. Начал пульками по гуковскому пулемету палить. Пульки от гуковских пулеметчиков только и отскакивали. Жаль, ты не видел. Эрл заливался смехом, как дитя малое. А потом этот косоглазый пулемет его и грохнул».

Я киваю. «Кто-нибудь еще?»

Ковбой проверяет винтовку, двигает затвором, проверяя плавность хода. «С. А. М. Камень. Снайпер. Голову напрочь разнес. Я тебе потом еще расскажу. Сейчас-то за дело пора. Того снайпера найти надо. Я этого сучонка гуковского персонально похерю. С. А. М. Камень — первый, кого похерили после того, как я принял отделение. Я за него отвечал».

Алиса подбегает к нам. «Тот снайпер там еще. Его не видно, но он там засел».

Ковбой ничего не говорит, он глядит на длинный ряд похоронных мешков. Делает несколько шагов. Я ступаю рядом с ним.

Мистер Недолет больше не похож на офицера. Он лежит голый, лицом вниз на окровавленном пончо. Кожа у него стала желтой, в глазницах — сухие глаза. Мертвый, Мистер Недолет — не более чем набитый мясом мешок с дыркой.

Ковбой глядит на Мистера Недолета. Снимает свой заляпанный «стетсон».

Донлон подходит к Мистеру Недолету. На глазах Донлона слезы. Он вертит в руках трубку радиостанции. Донлон говорит: «Мы — злющие морпехи, сэр». Он спешит прочь, продолжая вертеть в руках трубку.

Алиса подходит к ряду похоронных мешков, пинает труп Мистера Недолета.

— Не серчай, братан.

Отделение один за другим проходит мимо.

Я наклоняюсь. Заворачиваю пончо на маленькое тело Мистера Недолета. Ощущаю дикое желание что-нибудь сказать этому зеленому пластиковому свертку с человеческими ногами. Я говорю: «Не долетели Вы, сэр».

Я думаю о том, что только что сказал, и понимаю, как глупо было отпускать такую дурную шутку. Но с другой стороны — что ни скажешь мертвому офицеру, которого только что убил один из его подчиненных, все одно выйдет страшно неловко.

* * *

Мы со Стропилой бегом догоняем отделение.

Мы топаем мимо благовонных лотосовых прудов, через ухоженные сады, через мостики, ведущие от одной изящной пагоды к другой.

Со всех сторон над прекрасными садами невидимые ганшипы врываются в этот мир и спокойствие, как собаки, устраивающие драку в церкви.

Ковбой поднимает правую руку. Отделение останавливается. Алиса указывает пальцем на улицу с большими особняками.

Ковбой глядит на меня, потом на отделение. Ковбой отводит меня в сторону. Отходим вперед на несколько шагов.

— Этот снайпер начал стрелять по нам на гуковском кладбище. Ребята из первого первого сказали, что в императорском дворце нашли золотые слитки. Они утащили все, что могли унести, поэтому мы собирались засувенирить что осталось.

Ковбой протирает глаза от пота.

— С. А. М. Камень шел в голове. Снайпер отстрелил С. А. М. Камню ступню. Отстрелил напрочь. Ребята из отделения «Отморозки» пошли его вытаскивать, один за другим. Снайпер и им ступни поотстреливал. Мы укрывались за могилами, такими круглыми могилками, как бейсбольные холмики, а девять наших хряков лежали на улице…

Ковбой вытаскивает из заднего кармана красную бандану и протирает потное лицо.

— Мистер Недолет не пускал нас за ними. Ему самому было хреново от этого, но он нас не пускал. Затем снайпер начал отстреливать пальцы на руках, на ногах, уши — и так далее. Ребята на дороге плакали, молили о помощи, мы все рычали как звери, но Мистер Недолет удерживал нас на месте. Потом Скотомудила пошел их спасать, а шкипер схватил его за воротник и ударил по лицу. Скотомудила так взбесился, что я думал, он нас всех перестреляет. Но прежде чем он успел что-либо сделать, снайпер начал всаживать пули в ребят на улице. Он промахнулся всего пару раз. Он разнес С. А. М. Камню голову, а потом всадил по пуле в голову каждому. Они все стонали и молились, а потом стало тихо, потому что все они умерли, и мне показалось, что и мы все умерли…

Я не знаю, что сказать.

Ковбой сплевывает, лицо его как запотевший камень.

— Когда СВА отошли, служаки послали арвинских Черных пантер[129] на захват Запретного города. Блин. Тут никого не осталось, только отделения тыловой охраны. Мы долбили СВА, они долбили нас, а потом служаки послали вперед арвинов, и типа чертовы эти арвины все и сделали. Мистер Недолет сказал, что это их страна, сказал, что мы тут только помогаем, сказал, что это позволит поднять боевой дух вьетнамского народа. В жопу весь этот вьетнамский народ. Дикие кабаны из крутой, голодной до боя роты «Отель» водрузили американский флаг. Как на Иводзиме. Но какие-то крысы из офицерья заставили его снять. «Собакам» пришлось поднять поганый вьетнамский флаг, желтый такой — самый подходящий цвет[130] для этого трусливого народца. Нас в этом городе кладут как на бойне, а мы не можем даже долбаный флаг водрузить. Не могу я больше эту хренову службу дальше тащить. Я обязан вернуть своих обратно в Мир в целости и сохранности.

Ковбой закашливается, сплевывает, вытирает нос тыльной стороной ладони.

— Под огнем не найдешь людей лучше них. Лишь бы кто-нибудь в них гранатами кидался до конца их дней… Я в ответе за этих парней. Я не могу послать своих людей, чтоб они взяли этого снайпера, Джокер. Я могу все отделение положить.

Дожидаюсь конца ковбоевского рассказа и говорю: «По мне, так это твоя личная беда. Ничего посоветовать не могу. Будь я человек, а не морпех, тогда, может быть, и сказал бы чего-нибудь». Чешу подмышку. «Ты здесь главный. Ты сержант, ты здесь командуешь. Ты принимаешь решения. Я бы никогда так не смог. Никогда бы не смог командовать стрелковым подразделением. Хрен там, брат. Для такого у меня кишка тонка».

Ковбой обдумывает сказанное. Затем ухмыляется.

— Ты прав, Джокер. Засранец этакий. Ты прав. Надо мне свою программу в кондицию привести. Жаль, сержанта Герхайма тут нет. Он бы знал, что делать.

Ковбой обдумывает сказанное. Затем ухмыляется.

— Черт.

Идет обратно к отделению.

— Выдвигаемся…

Отделение медлит. Раньше Бешеный Эрл всегда им говорил, что делать.

Скотомудила поднимается. Он упирает свой пулемет M60 в бедро. Молчит. Обводит взглядом чумазые лица. Двигается в путь.

Отделение собирает снаряжение и двигает вперед.

Ковбой машет рукой, и Мудила становится в голове колонны.

* * *

Мы обсуждаем, как будет лучше всего прочесать эту улицу, дом за домом, и в это время к нам с грохотом приближается танк.

Донлон говорит: «Смотри-ка, танк! Можно его попросить…»

— Нет, — говорит Ковбой. — Номер десять! Ничьей помощи нам не надо.

— Так точно, — говорит Скотомудила.

Я говорю:

— Танк может его подавить огнем, Ковбой. Подумай-ка. Без огневой поддержки мы гуковских хряков с места не сдвинем.

Ковбой пожимает плечами: «Ладно, какого черта!»

Я бегу по дороге, чтобы перехватить танк. Пробегаю мимо куч развалин, которые вчера еще были домами, а сегодня превратились в груды кирпичей, камней и деревянных обломков.

Танк, дернувшись, останавливается. Жужжит башней. Здоровенная девяностомиллиметровая пушка наводится на меня. Какое-то время, которое тянется для меня очень долго, мне кажется, что танк собирается разнести меня в клочья.

Из башенного люка высовывается верхняя половина белокурого командира. На лейтенанте бронежилет и защитного цвета футбольный шлем с микрофоном, который торчит у него над губой. Механический кентавр — получеловек, полутанк.

Я указываю на особняки и объясняю про снайпера, про то, как снайпер похерил нашего братана, и про всякую прочую хрень.

Подходит Ковбой и говорит лейтенанту, что надо чуток подождать, а потом начать разносить особняки, один за другим.

Белокурый командир танка молча поднимает вверх оба больших пальца.

* * *

Ковбой направляет младшего капрала Статтена с его огневой группой в обход, по задам ряда особняков.

Скотомудила устанавливает свой M60 на низенькую стенку и открывает огонь, обстреливая особняки в произвольном порядке. Каждый пятый патрон — трассирующий.

Танк подкатывает к первому особняку.

Мы, все кто остался, бежим по аллейке и перебегаем дорогу в ста ярдах[131] дальше по улице, где ряд особняков заканчивается.

На другом конце улицы стоит наш танк. Танк выпускает фугасный снаряд. Верхний этаж первого дома разлетается на части. Крыша проваливается вовнутрь.

Скотомудила продолжает вести огонь со своей позиции рядом с танком.

Ковбой подбегает к первому дому с нашего конца улицы. Он осторожно пробирается к углу с задней стороны дома, заглядывает за угол. Ковбой ждет, когда младший капрал Статтен взорвет зеленую дымовую гранату, подав сигнал о том, что его огневая группа заняла позицию и перекрывает подходы с той стороны.

Ждем.

Когда зеленый дым начинает выползать из дренажной канавы рядом с первым домом на дальнем конце улицы, Ковбой машет рукой, и мы все открываем огонь по первому дому с нашей стороны. По очереди перебегаем через улицу к первому дому, присоединяемся к Ковбою.

Ковбой высовывается из-за угла и машет рукой. Огневая группа младшего капрала Статтена начинает палить очередями, поливая заднюю сторону первого дома с их конца улицы сотнями остроконечных пуль в медной оболочке.

Скотомудила продолжает обгрызать фасады всех особняков на улице из своего черного пулемета.

Танк выпускает второй снаряд. Первый этаж первого особняка разносится на куски. Танк со скрежетом продвигается вперед на двадцать ярдов,[132] останавливается, снова открывает огонь. Взрыв уничтожает второй этаж второго дома.

Ковбой ведет нас к дверям особняка на нашем конце улицы. Зайдя в дом, мы перебежками передвигаемся от угла к углу. Ковбой срывает кольцо с гранаты и навешивает ее в кухню. Взрыв сотрясает весь дом, затыкает нам уши.

Стропила делает шаг вперед. Жестикулирует Ковбою, тычет большим пальцем в потолок. Ковбой поднимает большой и указательный пальцы, сведенные в кружок — «О'кей». Стропила вырывает кольцо из осколочной гранаты и бросает ее через лестничный проем на второй этаж. От взрыва штукатурка над нашими головами трескается.

Танк на улице стреляет еще раз.

Ковбой ударяет мне в грудь костяшками пальцев. Затем Стропиле и Алисе. Указывает пальцем сначала на Донлона, потом на палубу. Донлон кивает и начинает бесшумно указывать позиции бойцам отделения.

Ковбой машет рукой, и мы поднимаемся за ним по лестнице.

Поднявшись наверх, Алиса пинает окно, и мы все выпрыгиваем на крышу.

Танк стоит через два дома от нашего. Продолжает вести огонь.

Мы сбрасываем снаряжение и перепрыгиваем через шестифутовый[133] промежуток между двумя домами.

На крыше второго дома Ковбой встает на ноги и дает сигнал младшему капралу Статтену, который размахивает в ответ своим пончо. Пули огневой группы младшего капрала Статтена перестают поливать дом, на котором мы стоим.

Я подбегаю к фронтонной части дома и машу Скотомудиле. Пули из скотомудильского пулемета перестают поливать фасад.

Стреляет танк. Рвутся снаряды. Над нами с воем разлетаются осколки.

Мы собираемся над стеклянным фонарем в крыше. Я бросаю осколочную гранату, пробивая стекло. Граната взрывается в невидимой для нас комнате под нами. Взрыв вдребезги разносит фонарь.

Через рваную прямоугольную дыру сваливаемся в библиотеку. Осколки искромсали книги в кожаных переплетах. Я подбираю маленькую книжку в кожаном переплете в качестве сувенира. Автор — Жюль Верн, название на французском. Я запихиваю книжку в набедренный карман и шарю по бронежилету, ищу гранату.

Мы пробираемся по дому, забрасывая гранаты в каждый коридор, в каждую комнату. Но никак не можем найти снайпера.

Танк стреляет по второму этажу соседнего дома.

Я говорю: «Время уже на исходе».

Ковбой пожимает плечами. «Он С. А. М. Камня похерил».

Я делаю несколько шагов вниз по лестницу. Ковбой поднимает руку. «Слышите?»

M60 Cкотомудилы раздирает крышу над нашими головами.

Я говорю: «Мудила совсем динки-дау? Чокнулся?»

Ковбой мотает головой. «Нет. Мудила как человек — урод, но хряк из него отличный».

Мы бежим обратно в библиотеку.

Подтаскиваем под разбитый купол тяжелый антикварный письменный стол, Ковбой забирается на него и вылезает обратно на крышу.

Выстрел из снайперского карабина Симонова врывается в приглушенный ритмичный стук мудиловского пулемета.

Ковбой валится обратно сквозь купол. Алиса, который успел залезть на стол, ловит Ковбоя и бережно опускает его на стол.

Срываю кольцо с гранаты. Залезаю на стол, хватаюсь за крышу левой рукой. Отпускаю скобу. Она со звоном отлетает в сторону и тарахтит по крыше. Я выжидаю три секунды, удерживая скользкую от пота зеленую овальную гранату и, подтянувшись, бросаю ее назад-вверх, чтобы она скатилась по крыше прямо над нашими головами. Граната взрывается, осыпая всю крышу сотней с половиной проволочных обрезков. Потолок трескается. Алиса прижимает к себе Ковбоя. Штукатурка и щепки отскакивают от моей каски.

Стропила запрыгивает на стол и вылезает на крышу.

Я тому удивляюсь и лезу за ним.

Танк ведет огонь по первому этажу соседнего дома.

Мы со Стропилой ползем по крыше.

Позади нас Алиса поднимает Ковбоя над головой, как в реслинге, осторожно укладывает его на крышу. Потом вылезает сам. Он поднимает Ковбоя на руки, словно Ковбой — ребенок, только чересчур большой.

Док Джей окликает нас с крыши первого дома.

Алиса вытаскивает из набедренного кармана моток палаточного троса и завязывает его у Ковбоя подмышками. Он кидает другой конец троса Доку Джею. Док Джей крепко ухватывается за трос и упирается в крышу. Алиса опускает Ковбоя в промежуток между домами. Док Джей выбирает слабину, и в это время Ковбой падает. Обмякшее тело Ковбоя летит по дуге и шлепается о стену где-то под ногами Дока Джея. Док Джей скрипит зубами, вытягивая Ковбоя наверх. Алиса оглядывается на меня, но я машу рукой, чтобы он двигался дальше. Он перепрыгивает на первый дом.

Док Джей подбирает побросанное нами снаряжение, Алиса перекидывает Ковбоя через плечо, и они начинают отходить вниз.

Стропила уже успел залезть на конек крыши. Заглядывает на другую сторону.

Бах! Свист.

Я подползаю к Стропиле. Выглядываю. Из-за невысокой трубы на противоположном углу крыши высовывается черная полоска.

Мы слышим невообразимо громкий лязг танка, движущегося внизу по улице. Танк останавливается.

Скотомудила и младший капрал Статтен прекращают огонь.

— Пошли отсюда, — хватаю Стропилу за плечо. — Этого гука из танка похерят.

Стропила на меня не смотрит. Вырывается.

Я поворачиваюсь и добираюсь гусиным шагом до края крыши. Встаю на ноги и только собираюсь прыгать, как дом взрывается подо мной.

Я валюсь на спину.

Снайпер трогается с места.

Стропила перепрыгивает через конек и на заднице съезжает вниз по скату.

Пытаюсь встать. Но все мои кости, похоже, сместились на дюйм[134] влево.

И вдруг мою грудь припечатывает чья-то нога. Снайпер с удивлением смотрит на меня сверху вниз. Снайпер видит мою беспомощность, бросает взгляд назад на Стропилу, готовится перепрыгнуть на другую крышу.

Стропила бежит обратно вверх по скату и съезжает на заднице вниз, в десяти ярдах[135] от меня.

Я тянусь за своей «масленкой».

Снайпер оборачивается в сторону Стропилы, и ее СКС начинает подниматься.

Этот снайпер — первый Виктор Чарли, которого я вижу не мертвым, не в плену и не с большого-большого расстояния. Она совсем ребенок, не более пятнадцати лет, стройный ангелочек смешанной евроазиатской наружности. У нее прекрасные темные глаза, которые в то же время и суровые глаза хряка. Ростом она не дотягивает даже до пяти футов.[136] У нее длинные блестящие черные волосы, собранные в хвостик сыромятным шнурком. На ней рубашка и брюки из хаки горчичного цвета, на вид новые. Между маленькими грудками, по диагонали пересекая грудь, тянется трубка из белой материи, плотно набитая липким красноватым рисом. Ее сандалии типа «Б. Ф. Гудрич»[137] вырезаны из списанных покрышек. Тонюсенькая талия перехвачена полевым ремнем, на котором болтаются самодельные гранаты с пустотелыми деревянными ручками (их делают из банок из-под «Кока-Колы», набивая черным порохом), нож для чистки рыбы и шесть брезентовых подсумков с рожками для автомата AK-47, который висит у нее за спиной.

Бах! Стропила стреляет из M16. Бах! Бах!

Снайпер опускает оружие. Смотрит на Стропилу. Смотрит на меня. Пытается поднять карабин.

Бах! Бах! Бах! Бах! Пули бьют в тело. Стропила продолжает стрелять. Пули Стропилы вышибают из снайпера жизнь.

Снайпер падает с крыши.

Танк стреляет по первому этажу, что под нами. Дом содрогается.

Я поднимаюсь. Чувствую себя как дерьмо мертвячье. Выхожу к фасаду дома. Машу белокурому командиру танка. Он разворачивает пулемет пятидесятого калибра и целится в меня. Я встаю в полный рост на краю крыши. Машу руками: «Все чисто».

Командир танка поднимает вверх большие пальцы.

Выдергиваю кольцо и швыряю на крышу зеленую дымовую гранату.

Ковыляю к куполу и слезаю в библиотеку.

Стропила уже успел запрыгнуть в библиотеку и теперь несется вниз по побитым осколками ступеням.

Спустившись и выйдя на улицу, я вижу, как танк подкатывает к последнему дому, который пока еще цел. Еще раз сообщаю жестами «Все чисто», и командир танка одаряет меня еще одной улыбкой, еще раз выставляет вверх большие пальцы, а потом танк стреляет, разнося второй этаж. Делает еще один выстрел, разнося первый этаж.

Огромное механическое тело командира танка удовлетворенно рычит и с грохотом удаляется.

Ковбой бежит мне навстречу. Шлепает меня по руке. «Смотри! — Ковбой осторожно дотрагивается до правого уха. — Смотри!» В его правом ухе — аккуратная круглая дырочка, а в верхней части левого — полукруглая царапина. «Видишь? Легкое "Сердце"! Пуля пробила каску сзади, прошла вокруг всей головы, потом вылетела и попала в руку… — Ковбой поднимает правое предплечье, которое уже успели перебинтовать. — Нет, ты видел этот танк? Круто работал, да? Что за прелесть».

Док Джей подбегает к Ковбою, грубо его хватает, силой усаживает. Ковбой сидит на расщепленном обрубке бревна, а тем временем Док Джей срывает обертку с перевязочного пакета и обматывает бинтом окровавленную голову Ковбоя.

Мы с Алисой обходим дом, заходя к нему сзади.

Обнаруживаем там Стропилу, который стоит над снайпером, отхлебывая из бутылки «Кока-Колы». Стропила ухмыляется. Он говорит: «С Кокой дела идут лучше!»[138]

Подходит Скотомудила, и Стропила говорит: «Смотрите! Смотрите!»

Мы обступаем снайпера. С огромными усилиями снайпер втягивает в себя воздух. Кишки вылезли через пулевые отверстия цветными пластмассовыми трубками. Задняя часть бедра снайпера и правая ягодица оторваны. Она скрипит зубами и повизгивает, как собака, сбитая машиной.

Младший капрал Статтен подводит свою огневую группу к снайперу.

— Гляди-ка, — говорит младший капрал Статтен. — Девчонка. Ну и разворотило же ее!

— Посмотрите на нее! — говорит Стропила. Он расхаживает вокруг стонущего куска развороченного мяса. — Посмотрите на нее! Правда, я крут? Правда, я грозен? Я ль не душегуб? Я ль не сердцеед?

Алиса наклоняется, расстегивает полевой ремень снайпера и выдергивает его из-под тела. Снайпер слабо стонет. Что-то говорит нам по-французски. Алиса швыряет окровавленный ремень Стропиле.

Снайпер начинает молиться по-вьетнамски.

Стропила спрашивает: «Что она говорит?»

Я пожимаю плечами. «Какая разница?»

Скотомудила сплевывает. «Стемнеет скоро. Потопали-ка обратно в роту».

Я говорю: «А с гучкой что?»

— Да хрен с ней, — говорит Скотомудила. — Пускай тут гниет.

— Нельзя ее вот так оставлять, — говорю я.

Скотомудила делает гигантский шаг ко мне, наезжает.

— Слышь, мудак, Ковбоя ранило. Ты только что друзей потерял, урод. Я руковожу этим отделением. Пока меня не разжаловали, я взводным сержантом был. И я говорю — гучка эта здесь останется, крысам на потеху.

Стропила защелкивает на себе северовьетнамский ремень. У ремня тускло-серебристая пряжка со звездой, которая выгравирована посередине.

— Джокер — сержант.

Скотомудилу это весьма удивляет. Он глядит на Стропилу, потом на меня. Наконец произносит:

— Тут это ни хрена не катит. Мы в поле, урод. Ты ни хрена на хряк. Не тянешь ты на хряка. Хочешь со мной схлестнуться? А? Смахнемся?

Я говорю:

— Меня этим отделением командовать за миллион долларов не заставишь. Я просто говорю: нельзя эту гучку вот так тут оставлять.

— А мне-то что? — говорит Скотомудила. — Давай, похерь ее.

Я говорю:

— Не, я не буду.

— Ну, тогда по коням. Выдвигаемся… Незамедлительно.

Я гляжу на снайпера. Она хныкает. Я пытаюсь прикинуть, чего бы сам желал, лежа вот так полумертвым, в страшных мучениях, среди врагов. Заглядываю ей в глаза в поисках ответа. Она видит меня. Она понимает, кто я: человек, который положит конец ее жизни. Мы стали близки, мы повязаны кровью. Я начинаю поднимать «масленку», а она — молиться по-французски. Я дергаю за спусковой крючок. Бах!. Пуля входит снайперу в левый глаз и, выходя, отрывает затылочную часть головы.

Отделение застывает в молчании.

Потом Алиса фыркает, сверкает широкой улыбкой.

— А ты крутой чувак. И почему ты не хряк?

Ковбой с Доком Джеем появляются рядом со мной.

Ковбой говорит:

— Мудила, я пригоден для дальнейшей службы. Благодарю за службу, Джокер. Ну, ты и крут.

Скотомудила сплевывает. Делает шаг вперед, наклоняется, выхватывает мачете. Одним могучим ударом отрубает ей голову. Он хватает голову за длинные черные волосы и высоко ее поднимает. Смеется и говорит:

— Да упокоятся обрубки твои, сука, — снова ржет. Идет по кругу и тычет окровавленным шаром в наши лица. — Крут? Кто крут? Теперь кто крут, уроды?

Ковбой глядит на Скотомудилу и вздыхает.

— Джокер крут, Мудила. А ты… Ты просто скотина.

Скотомудила замолкает, сплевывает, швыряет голову в канаву.

Ковбой говорит:

— Выдвигаемся. Дело сделано.

Скотомудила поднимает свой пулемет M60, укладывает его поперек на плечи, вразвалку подходит ко мне. Улыбается.

— Слышь, а Недолет так и не увидел той гранаты, что его похерила, жиденка этого.

Скотомудила отцепляет гранату от бронежилета и толкает меня ею в грудь — изо всей силы. Мудила озирается по сторонам, потом снова мне улыбается.

— Никому не дозволено на Скота класть, урод. Никому.

Я прицепляю гранату на бронежилет.

Алиса подбирает винтовку снайпера.

— Э, а сувенир-то номер один!

Стропила стоит над обезглавленным трупом снайпера. Он наставляет на нее M16 и выпускает в тело длинную очередь. Потом говорит: «Она моя, Алиса». Забирает у Алисы СКС и внимательно его рассматривает. Опускает глаза и любуется новым ремнем. «Я первый в нее попал, Джокер. Она бы все равно умерла. Это первый убитый на моем счету».

Я говорю: «Ясное дело, Строп. Ты ж ее похерил».

Стропила говорит: «Я! Я ее похерил. Я грохнул ее на хрен!» Снова глядит на свой северовьетнамский ремень. Поднимает вверх СКС. «Ну, подожди, вот Мистер Откат еще и это увидит!»

Алиса опускается на колени рядом с трупом. Своим мачете он отрубает у снайпера ступни. Кладет ступни в синюю холщовую хозяйственную сумку. Отрубает у снайпера палец и снимает с него золотое кольцо.

Мы ждем, пока Стропила сфотографирует мертвую гучку, и пока Алиса сфотографирует Стропилу, который позирует, уперев СКС в бедро и поставив ногу на расчлененные останки вражеского снайпера.

А потом, когда мы уже уходим, в зазубренных зубьях разбитого окна Стропила замечает отражение своего лица и видит на нем новую, незнакомую улыбку. Стропила долго-долго вглядывается в себя самого, а затем, уронив карабин, просто бредет куда-то по дороге, не оборачиваясь, не отвечая на наши вопросы.

Ковбой машет рукой, и мы выдвигаемся. О Стропиле никто не говорит ни слова.

Мы топаем обратно в Запретный город и устраиваемся там на ночь.

Делаю отметку на своем стариковском календаре — пятьдесят пять дней в стране до подъема.

Позднее, уже в темноте, возвращается Стропила.

Всю ночь сражения вокруг нас продолжаются, вспышки зверства слышны отовсюду, то разрыв мины из миномета, то проклятья, то вопли.

Мы спим сном младенца.

* * *

Солнце, встающее над Хюэ утром 25 февраля 1968 года, озаряет мертвый город. Бойцы корпуса морской пехоты США освободили Хюэ до основанья. Здесь, в самом сердце древней имперской столицы Вьетнама, этой живой святыне для вьетнамцев с обеих сторон, зеленые морпехи из зеленой машины освободили бесценное прошлое. Зеленые морпехи из зеленой машины расстреляли кости священных предков. Мудрые как Соломон, мы превратили Хюэ в руины, чтобы спасти его.

* * *

На следующее утро Дельта-шестой отваливает нам чуток халявы, и мы проводим весь день в императорском дворце в поисках золотых слитков.

Мы входим в тронный зал, где восседали императоры прошлых времен. Трон кроваво-красный, усыпанный грошовыми зеркальцами.

Хотел бы я жить в Императорском дворце. Яркий фаянс на стенах оживляет их. На крыше оранжевая черепица. Повсюду каменные драконы, вазы из керамики, бронзовые журавли, стоящие на черепашьих спинах, и много других прекрасных предметов, происхождение и назначение которых неизвестно, но нет сомнения, что они очень ценные, очень красивые и очень древние.

Я выхожу из дворца в потрясающий императорский сад. Обнаруживаю там Алису и Стропилу, которые разглядывают хрустящих зверушек. Определить, какой армии они принадлежали, не представляется возможным. Напалм даже костей не щадит. Я говорю: «Пристрастие к аромату жареной плоти, следует признать, достигается многочисленными упражнениями».

Алиса смеется. «И нахрен все тут изувечили? Ведь это место типа волшебного храма, знаешь, да? Гуки так его любят. Раздолбать его — все равно, что… ну, Белый дом раздолбать. Вот только на Белый дом всем насрать, а это место в десять раз древнее».

Я пожимаю плечами.

— Дурдом, — говорит Алиса. — Дурдом, на хер. Эх, до чего же в Мир охота.

Я говорю: «Нет, это в Мире дурдом-то и есть. А вот это, весь этот говеный мир — он и есть настоящая реальность».

Через какое-то время появляется Ковбой и говорит, что командир роты «Дельта» сказал, чтоб собирались на берегу у Земляничной поляны.

Отправляемся туда. Глядим на сотворенные нами руины. Надоели уже, столько их повсюду.

* * *

Сумерки.

Те, кто остался от роты «Дельта» 1-го батальона 5-го полка 1-й дивизии морской пехоты, развалились по всему берегу у Ароматной реки. Бородатые хряки спят, готовят хавку, хвастаются, меряются сувенирами, заново воссоздают все моменты сражения, реальные и мнимые, где каждый из них — герой невиданный.

Отделение «Кабаны-Деруны» измотано до смерти. Мы врезали свои имена в скрижали истории — на сегодня хватит. Вытаскиваем фляжки. Готовить слишком жарко, поэтому сухпай едим холодным.

Кто-то из парней начинает приподниматься.

Донлон встает на ноги, кричит: «Смотрите!»

В пяти сотнях ярдов[139] к северу отсюда на реке Ароматной остров. На этом острове миниатюрные танки сжимают полукольцо вокруг лихорадочно мечущейся муравьиной семьи. Муравьи бросают свои вещи, перекидывают АК-47 за спины и прыгают в реку. Муравьи спасаются бегством вплавь, гребут изо всех сил.

Все танки открывают огонь из 90-мм орудий и пулеметов 50-го калибра.

Кое-кто из мурашей идет на дно.

Ганшипы «Кобра» с жужжанием выносятся из-за свинцового горизонта и обрушиваются на добычу.

Муравьи начинают плыть быстрее.

Парящие над бурой водой вертолеты молотят по ней из пулеметов.

Муравьи плывут, ныряют или тонут, охваченные паникой.

Бойцы роты «Дельта» вскакивают на ноги.

Три «Кобры» с ревом снижаются до нескольких ярдов над водой, и бортовые пулеметчики в шлемах начинают поливать из пулеметов муравьев, которые бултыхаются в воде, попав в плен бьющего в рваном ритме горячего урагана от бешено крутящихся лопастей, захваченные в ловушку в воде, и красная их жизнь вытекает из них через дырки от пуль.

Лишь один муравей добирается до берега. Муравей открывает огонь по ганшипам, парящим над водой как монстры на кормежке.

Кто-то из нас произносит: «Ни хрена себе, видали? Крутой чувак».

Один из ганшипов отрывается от кровавой трапезы и скользит через Ароматную реку. Вертолет швыряется пулями по всему берегу, осыпает ими муравья.

Муравей сбегает с прибрежной полосы.

Ганшип с жужжанием отправляется обратно поедать муравьев, барахтающихся в воде.

Муравей выбегает на берег и открывает огонь.

Ганшип закладывает крутой крен и заходит на низкой высоте, из-под брюха его со свистом вылетают ракеты, стрекочут пулеметы.

Муравей снова убегает с берега.

Ганшип находится уже на полпути к плывущим муравьям, когда муравей на берегу объявляется вновь и открывает огонь.

На этот раз пилот ганшипа заходит так низко, что может снести муравьиную голову полозьями вертолетного шасси. Ганшип открывает огонь.

Муравей стреляет в ответ.

Пулеметные пули сбивают муравья с ног.

Ганшип разворачивается, чтобы зафиксировать гибель противника.

Посреди пулеметных очередей, бьющих в мокрый песок, муравей поднимается, прицеливается из крохотного АК-47 и в одну очередь выпускает магазин на тридцать патронов.

Ганшип «Кобра» взрывается и трескается как лопнувшее зеленое яйцо. Вспоротый каркас из алюминия и плексигласа скачет по воздуху, горит, оставляя хвост черного дыма. И сваливается вниз.

Объятый пламенем вертолет врезается в реку, и водяные струи утаскивают его на дно.

Муравей не шевелится. Муравей выпускает еще один магазин одной длинной очередью. Муравей палит в небо.

Двум оставшимся ганшипам надоедает палить по плавающим в реке трупам, они переходят в атаку на муравья.

Муравей не торопясь покидает берег.

Ганшипы бьют по берегу и песчаным дюнам из всего оружия, что у них на борту. Они кружат, кружат и кружат, как хищные птицы. А потом, израсходовав боеприпасы и горючее, с жужжанием уносятся прямиком к линии горизонта и пропадают из вида.

Бойцы роты «Дельта» аплодируют, свистят, издают восхищенные вопли.

— На тебе! Номер один! О-образ-цово-твою-мать! Откат — п…ц всему!

Алиса говорит: «Этот мужик — реальный хряк».

В ожидании вертолетов, которые должны прилететь и перевезти нас обратно через реку Ароматную, мы рассуждаем о том, что этот северовьетнамский хряк — охеренно крутой тип, о том, как было бы здорово, если б он приехал в Америку и женился на всех наших сестренках, и о том, как все мы надеемся, что он будет жить до ста лет, потому что с его уходом этот мир измельчает.

* * *

На следующее утро мы со Стропилой получаем от зеленых упырей координаты массового захоронения и топаем туда, чтобы привезти капитану Январю фотографии с проявлениями жестокого отношения.

У массового захоронения реально жуткий запах — запах крови, вонь червей, разложившихся людских тел. Арвинские «собаки», которые раскапывают ее на школьном дворе, пообвязывали лица нижними рубашками защитного цвета, но все равно несут тяжелые потери вследствие неконтролируемого блевания.

Мы видим трупы мирных вьетнамских жителей, которые были похоронены заживо, их лица застыли в оборванном вопле, руки как клешни, ногти окровавлены, на них запеклась влажная земля. Все мертвецы улыбаются жуткой безрадостной улыбкой людей, до которых дошел смысл великой шутки, которые узрели жуткие секреты земли. Вместе с ними валяется даже труп собачки, которую Викторы Чарли не смогли оторвать от хозяина.

Трупов с руками, связанными за спиной, нет. Однако зеленые упыри уверяют нас, что в другом месте такие трупы видели. Поэтому я одалживаю немного саперного провода у арвинских «собак» и, нажимая коленом на застывшие тела, пока не треснут кости, связываю накрепко семью, которую подбираю наугад из множества людей: мужчина, его жена, маленький мальчик, маленькая девочка и, само собой, собачка. Наношу на картину последний штрих, связывая собачке лапы.

Полуденное время на пункте MAC–V. Мы прощаемся с Ковбоем и отделением «Кабаны-Деруны».

Ковбой нашел бродячего щенка и таскает костлявое маленькое животное под рубашкой. Ковбой говорит мне: «Задницу свою не высовывай, братан. Ходят слухи, отделение "Кабаны-Деруны" отправляют в Кхесань — а места там очень даже очкованные. Но ты не бзди, мы прорвемся. А может, у них там и лошади найдутся. Короче, если почувствуешь, что стал достаточно крут, чтоб стать настоящим морпехом, хряком, шлепай к нам».

Я глажу ковбойского песика. «Хрен когда. Но ты-то будь осторожен, засранец. У меня свидание с твоей сестренкой намечено, и упускать его я не хочу».

Стропила прощается с Алисой и другими ребятами в отделении Ковбоя. Он жмет руку Ковбою и гладит его щенка. Своим лучшим фирменным голосом Джона Уэйна я говорю: «До встречи, Мудила».

Скотомудила отвечает: «Увижу тебя первым — тебе не до встречи будет».

* * *

Мы со Стропилой шлепаем по шоссе номер 1 на юг, к Фубай. Мы топаем по убийственной жаре часами, ожидаем попутки. Но солнце по-прежнему неумолимо, и колонн не видать.

Усаживаемся в тени на обочине. «Жарко, — говорю я. — Очень жарко. Вот бы ту старую мамасану сюда. Я бы ей за одну коку боку денег засувенирил…».

Стропила поднимается. «Да легко. Сейчас найду…». Стропила шлепает по дороге.

Я собираюсь сказать ему что-нибудь в том смысле, что неплохо бы нам держаться вместе. В этих местах все еще полно отбившихся от своих солдат СВА. «Строп…» Но тут я вспоминаю, что Стропила себе на счет одного уже записал. Стропила может сам о себе позаботиться.

Палуба начинает дрожать. Танк? Я поднимаю глаза, но на дороге ничего не видать.

И все же ничто на земле не бывает мощнее танка по звуку, ничто кроме танка не издает столь ужасающего грохота металла. Он него трясутся кости. Я вскакиваю на ноги, оружие наготове. Оглядываю дорогу в обе стороны. Ничего нет. Но все вокруг заполнено звуками гремящего по дороге металла и запахом дизельного топлива.

Стропила переходит дорогу. Он не слышит невидимого танка. Он не ощущает этого железного содрогания земли.

Я бегу к нему.

— Строп!

* * *

Стропила оборачивается. Улыбается. И вдруг мы оба его замечаем. Танк — нечто тяжелое, железное, выкованное из холодного мрака, бесплотное привидение. Черный металлический призрак надвигается на нас, как мрачная эманация духа, вызванная неким медиумом посреди залитого солнцем дня. Белокурый командир танка стоит в башенном люке, глядя прямо перед собой, вглядываясь в нечто потустороннее, смеясь.

Стропила оборачивается.

Я говорю ему: «Стой!»

Но Строп глядит на меня в паническом испуге.

Я хватаю его за плечо.

Стропила вырывается и убегает.

Танк надвигается на меня. Я не двигаюсь с места.

Танк виляет, не зацепив меня, с ревом проносится мимо как большой железный дракон. Танк сбивает Стропилу и расплющивает его стальными гусеницами.

И исчезает из вида.

Стропила лежит в дорожной пыли на спине, как раздавленный машиной пес, медленно лезущий наружу из своей шкуры. Стропила смотрит на меня таким же взглядом, каким глядел в тот день у лавки на Фридом Хилл на Высоте 327 в Дананге. Его глаза молят меня объяснить ему, что же произошло.

Стропилу разрезало напополам как раз ниже его нового ремня пехотинца СВА. Его кишки как розовые канаты валяются повсюду на палубе. Он пытается запихнуть себя обратно, но не получается. Кишки у него мокрые и скользкие, и они выскальзывают из рук, когда он хочет засунуть их вовнутрь. Он пытается засунуть выпавшие кишки обратно в разрезанное тело, изо всех сил стараясь не выпачкать при этом их в дорожной пыли.

Стропила оставляет попытки спасти себя самого и лишь глядит на меня с таким выражением, какое может возникнуть разве что на лице у человека, проснувшегося с дохлой птицей во рту.

— Сарж…

— Не называй меня «Сарж».

Я наклоняюсь и подбираю черный «Никон» Стропа. Я говорю: «Я расскажу Мистеру Откату и про ремень твой, и про СКС…» Мне дико хотелось бы сейчас заплакать, но заплакать я не смогу — слишком для этого крут.

Я больше ничего не говорю Стропиле, потому что Стропила мертв. Нездоровая это привычка для живого человека — разговаривать с мертвыми, а в последнее время я как-то слишком часто веду беседы с мертвецами. Я, по-моему, разговариваю с ними с тех пор, как мне зачли первого убитого. После первого зачтенного убитого более разумным стало беседовать с трупами, а не с теми, кого похерить пока не успели.

Во Вьетнаме трупы видишь почти ежедневно. Поначалу пытаешься не обращать на них внимания. Не хочется, чтобы окружающие сочли тебя излишне любопытным. Неохота дать понять другим, что с трупами ты еще не на короткой ноге, не хочется, чтоб тебя держали за салагу. Поэтому смотришь на них так, будто это кучи грязных тряпок. А через какое-то время начинаешь замечать, что у куч грязных тряпок есть руки, ноги и головы. И лица.

Когда я впервые увидел труп, еще когда был салагой, меня чуть не вырвало, прямо как в кино. Тот труп был хряком СВА, который погиб в огромном оранжевом шаре загущенного бензина возле Контьена. После напалма от него осталась кучка пепла, скрючившегося как зародыш. Его рот был открыт. Его обугленные пальцы закрывали глаза.

Во второй раз, когда я реально разглядывал труп, мне стало стыдно. Это была старая вьетнамка с такими черными зубами, какие получаются, только если всю жизнь бетель жевать. Это женщина погибла не просто от огня из стрелкового оружия. Она погибла, попав под перестрелку между корейскими морпехами и северовьетнамскими хряками в Хой-Ан. Мертвая, она такая беззащитная была, такая беспомощная.

Мой третий труп был морпех без головы. Я споткнулся об него во время операции в долине А-Шау. Он вызвал у меня приступ любопытства. Мне стало интересно, что он чувствовал, когда пули входили в его тело, о чем он подумал в последний в жизни раз, каким был его последний крик, когда ударила пуля. Всеподавляющая мощь смерти привела меня в благоговение. Здоровенный молодой американец, такой энергичный и полнокровный, за несколько минут был превращен в желтую массу застывшего мяса. И я понял, что мое собственное оружие может сотворить такую же штуку в духе черной магии с любым живым существом. С помощью своей автоматической винтовки, легчайшим нажатием пальца, я могу вышибить жизнь из любого врага. И, осознав это, я стал бояться уже меньше.

Четвертый труп — последний из тех, что запомнил. После него все они слились в одну гору мертвецов без лиц. Но вот четвертый, по-моему, был все же тот старый папасан в белой конической шляпе, которого я увидел на шоссе номер 1. Старик присел на дороге по-большому, и тут его переехал трехосный грузовик. Мы тогда куда-то передвигались, и единственное, что я помню — мухи, который разлетелись со старика, как осколки.

Первого на свой счет я записал, когда был на операции с ротой «Индия» третьего пятого.

Я писал тематическую статью о том, что хряки в Рокпайле на шоссе № 9 вынуждены проверять дорогу на наличие мин каждое утро, а уже потом пускать по ней машины. Там был толстый ганни,[140] который настаивал на том, что именно он должен идти в голове с миноискателем. Толстый ганни хотел защитить своих людей. Он верил в то, что судьба карает беспечных. Он наступил на противотанковую мину. Считается, что человек слишком легок, чтобы противотанковая мина сработала, но тот ганни был очень толстый.

Земля разверзлась, и ад вырвался наружу с ревом, от которого у меня затряслись все кости. Толстого ганни швырнуло в безоблачное синее небо, как изломанную куклу, зеленую, пухлую и с переломанными суставами. Я смотрел, как толстый ганни уплывает на небеса, а потом волна жаркого воздуха ударила меня со страшной силой, и я ударился о палубу.

Толстый ганни поплыл обратно на землю.

Хотя осколки и прошлись по моему лицу и испещрили дырочками мой бронежилет, мне было не страшно. Я был очень спокоен. С того момента, как взорвалась эта мина, я знал, что я покойник, и сделать по этому поводу уже ничего не мог.

Позади меня кто-то изрыгал проклятья. Это был санитар, приданный из флота. Правая рука санитара была разорвана, и он придерживал пальцы здоровой рукой, ругался и вопил, вызывая санитара.

Потом до меня дошло, что «осколки», удары которых я почувствовал, были всего лишь разнесенной щебенкой.

Хряки из отделения боевого охранения расползались по кустам, занимая круговую оборону с оружием готовым к бою.

Все еще не понимая, почему я до сих пор жив, я поднялся на ноги и побежал к ямке, которую вырвал на дороге взрыв.

Два хряка неслись через поляну к лесополосе. Я побежал за ними, не отрывая пальца от спускового крючка M16, горя желанием засыпать таящихся там призраков невидимыми сокрушительными стрелами.

Мы с двумя хряками пробежали через лесополосу и оказались на краю большого рисового поля. Толстый ганни плавал там на спине в мелкой воде, а вокруг него плавали темные куски удобрений самодельного происхождения.

Пока хряки расстилали под ним пончо, я стоял рядом, прикрывая их. Обе ноги ганни были оторваны по самый пах. Я заметил, что рядом плавает одна из его толстых ног, выловил ее из воды и бросил поверх него.

Все вместе мы ухватились за пончо и потащили тяжелую ношу обратно на дорогу. Я шумно дышал, и темная ярость тяжко билась у меня в груди. Я продолжал следить за деревьями в надежде заметить какое-нибудь движение.

И вдруг из ниоткуда возник человек, крошечный, древний землепашец, который одновременно был и смешон, и полон достоинства. Древний землепашец держал на плече мотыгу, а на голове у него была неизменная в здешних местах коническая белая шляпа. Грудь его была костлява, и на вид он был очень стар. Крепкие ноги его были все в шрамах. Древний землепашец ничего нам не сказал. Он просто стоял себе возле тропы с рисовыми побегами в руках, спокойно перебирая в уме все те нелегкие дела, которые предстояли ему в тот трудовой день.

Древний землепашец улыбнулся. Он глядел на суетящихся детишек с их мертвым грузом, и ему нас было жаль. И потому он улыбнулся, чтобы показать нам, насколько понятны ему наши чувства. А потом затряслась моя M16, и невидимые металлические ракеты затрещали, проходя через тело древнего землепашца как сквозь мешок с хворостом.

Древний землепашец поглядел на меня. И, пока он падал головой вперед в темную воду, лицо его оставалось умиротворенным, и я увидел, что он все понял.

После первого противника, записанного на личный счет, я начал понимать, что понимать не обязательно. Что сделал — тем и стал. Только успеешь что-нибудь осознать — а в следующее мгновение происходит нечто, что стирает все твои выводы. Отыскивать в этом смысл можно сколько влезет — все равно, никогда и ни за что не сможешь изменить самого факта содеянного — холодного и черного факта. Меня опутала плотная паутина тьмы и, как тот древний крестьянин, я вдруг стал очень спокоен, столь же спокоен, как и тогда, когда разорвалась мина, потому что от меня ничего уже не зависело. Своими пулями я сам себя сделал тем, кем стал, кровь запятнала мою янки-дудлевскую мечту о том, что у всего будет хороший конец, и что, когда закончится война, я вернусь в родную Америку в белом шелковом мундире, с радугою планок поперек груди, невообразимо бравый, этакий Иисус военного образца.

* * *

Я долго размышляю о первом убитом мною человеке. Когда наступают сумерки, появляется медик. Я объясняю ему, что морские пехотинцы никогда не бросают своих павших или раненых.

Медик несколько раз заглядывает в оба зрачка Стропилы.

— Что?

Я пожимаю плечами.

— Откат — п…ц всему.

— Что? — медик в замешательстве.

Явно салага.

— Спасибо за памятник…[141] — говорю я ему, потому что не могу объяснить ему, как я сейчас себя чувствую.

Ты как пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту. Ты ждешь, вглядываясь через колючую проволоку в маленьких человечков, которые идут в атаку на твою позицию. Ты видишь их крохотные штыки, как у игрушечных солдатиков, их решительные лица без глаз, но ты пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту, и не в силах что-либо сделать. Маленькие человечки будут сейчас расти, расти и расти — в свете неровного, призрачного огня осветительной ракеты — а потом они все на тебя набросятся и изрежут всего ножами. Ты это видишь. Ты это знаешь. Но ты пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту, и не в силах что-либо сделать. Ты ощущаешь пока еще далекую ярость маленьких человечков, и в этой ярости они тебе как братья, и ты любишь их больше, чем друзей своих. И потому ты ждешь, когда маленькие человечки приблизятся, и знаешь, что будешь нетерпеливо ожидать этого, потому что тебе самому никуда идти уже не надо…

Медик в замешательстве. Он не понимает, отчего я улыбаюсь.

— Что с тобой, морпех?

Да, определенно салага.

Я шлепаю по дороге. Медик меня окликает. Я не обращаю на него внимания.

Отойдя на милю[142] от этого страшного места, я поднимаю вверх большой палец.

* * *

Я грязен, небрит и смертельно устал.

Водитель «Майти Майта» бьет по тормозам.

— Морпех!

Я оборачиваюсь, полагая, что халява обломилась, сейчас подвезут.

Крыса-полковник выскакивает из джипа, четким шагом подходит, становится лицом к лицу.

— Морпех!

Я думаю: Джон Уйэн, ты ли это? Я ли это?

— Ай-ай, сэр!

— Капрал, ты что, не знаешь, как честь отдавать?

— Есть, сэр!

Отдаю ему честь. Я держу руку поднятой до тех пор, пока крыса-полковник не поднесет руку к своей накрахмаленной фуражке, а потом еще пару секунд продолжаю держать руку у виска, прежде чем резко оторвать ее вниз. Теперь вражеские снайперы, которые могут тут обретаться, должны понять, что из нас двоих именно крыса-полковник — офицер.

— Капрал, ты что, не знаешь, как по стойке «смирно» стоят?

Моментально возникает желание вернуться обратно в говно. Когда идут сражения, там нет полиции, там только те, кто хочет тебя подстрелить. Там, где идут сражения, крыс нет. Крысы хотят убить тебя изнутри. Крысы не трогают тела, потому что, кроме мускулов твоих, ничего им от тебя и не нужно.

Я стою по стойке смирно, слегка пошатываясь под шестьюдесятью фунтами[143] снаряжения, которое тащу на себе.

У крысы-полковника классическая гранитная челюсть. Я уверен, что в учебном центре корпуса морской пехоты в Куонтико кандидаты в офицеры наверняка проходят суровую проверку, и тех, у кого нет гранитной челюсти, отсеивают.

На его тропической полевой форме стрелки остры как бритвы, и накрахмалена она до такой степени, что похожа на зеленую броню. Он исполняет безупречную «Короткую паузу», любимый приемчик начальников, который предназначен для поражения жертв посредством приведения их в состояние неуверенности, несовместимой с жизнью. Мне вовсе не хочется сколь-либо ущемлять самоуверенность полковника, поэтому я отвечаю ему насколько возможно совершенным исполнением приема, который освоил в Пэррис-Айленде, и который именуется «я-всего-лишь-рядовой-и-стараюсь-быть-послушным».

— Морпех…

Полковник будто штык проглотил. Эта поза называется «Командный вид», и назначение ее в том, чтобы меня запугать, несмотря на то, что я на фут[144] выше его и вешу фунтов на пятьдесят[145] больше. Полковник внимательно изучает все, что находится ниже моего подбородка.

— Морпех…

Ох, и нравится ему это слово.

— Что это у тебя на бронежилете, морпех?

— Сэр?

Крыса-полковник поднимается на цыпочках. На миг я опасаюсь, что он собирается укусить меня в шею. Но он всего лишь хочет обдать меня своим дыханием. Его улыбка холодна. Его кожа чересчур бела.

— Морпех…

— Сэр?

— Я тебе вопрос задал.

— Вы имеете в виду этот пацифик, сэр?

— Что это такое?

— Символ мира, сэр…

Я терпеливо жду, пока полковник пытается вспомнить содержание главы «Межличностные отношения с подчиненными» из учебника офицерского училища.

Крыса-полковник продолжает обдавать своим дыханием все мое лицо. Его дыхание пахнет мятой. Офицерам корпуса морской пехоты не разрешается иметь плохой запах изо рта, дурно пахнуть, иметь прыщи на лице или дырки в нижнем белье. Офицерам корпуса морской пехоты не разрешается иметь ничего нетабельного — только то, что им выдается. Полковник тычет в значок указательным пальцем, демонстрирует мне весьма недурной «Отточенный свирепый взгляд». Его голубые глаза сверкают.

— Хорошо, сынок, можешь притворяться, будто ничего не знаешь. Но я-то знаю, что означает этот значок.

— Так точно, сэр!

— Это пропагандистский значок, «Запретить бомбу». Подтвердить!

— Никак нет, сэр. — Мне уже больно не на шутку.

Тому, кто изобрел стойку «смирно», явно никогда не приходилось топать в полевом снаряжении.

— И что же это?

— Просто символ мира, сэр.

— Ах, вот как? — Он начинает дышать чаще, подошел уже совсем вплотную, будто обладает даром выявлять ложь на запах.

— Так точно, господин полковник, это просто…

— Морпех!

— Ай-ай, сэр!

— Сотри эту улыбку с лица!

— Ай-ай, сэр!

Крыса-полковник обходит меня кругом, надвигается на меня.

— Ты считаешь себя морпехом?

— Ну…

— Что?!

Скрещиваю пальцы, чур меня!

— Так точно, сэр.

— А теперь поговорим серьезно, сынок…

Полковник начинает с блеском исполнять «Отеческий подход».

— Расскажи-ка, кто дал тебе этот значок. Со мной можешь быть откровенным. Можешь мне доверять. Я же тебе только добра желаю.

Крыса-полковник улыбается.

У полковника такая идиотская улыбка, что я улыбаюсь в ответ.

— Где ты взял этот значок, морпех? — На лице полковника появляется страдальческое выражение. — Разве ты не любишь страну свою, сынок?

— Ну…

— Веришь ли ты, что Соединенные Штаты должны дозволять вьетнамцам вторгаться во Вьетнам лишь потому, что они здесь живут? — Крыса-полковник с видимым усилием пытается вернуться в хладнокровное состояние. — Веришь ты в это?

У меня сейчас плечи отвалятся. Ноги уже отнимаются.

— Никак нет, сэр. Мы должны забомбить их обратно в Каменный век… сэр.

— Сознайся, капрал, сознайся, ты ведь хочешь мира.

Я исполняю для него «Короткую паузу».

— А полковник разве не хочет мира… Сэр?

Полковник медлит с ответом.

— Сынок, нам всем следует не терять головы до тех пор, пока эти пацифистские поветрия не рассеются. Я от своих парней лишь одного требую — чтобы они выполняли мои приказы, как повеления господни.

— То есть, ответ отрицательный… Сэр?

Крыса-полковник пытается придумать, чего бы такого еще более вдохновляющего сказать, но весь свой запас он уже исчерпал. А потому говорит:

— Ты должен снять этот значок, морпех. Это противоречит требованиям уставов и наставлений. Или ты его немедленно снимешь, или будешь держать ответ перед начальством.

Где-то наверху в раю, где морпехи на страже, Джим Нейборс[146] в обмундировании Гомера Пайла распевает: «Монтесумские чертоги, триполийцев берега…»

— Морпех!

— Так точно, сэр!

— Сотри эту улыбку с лица!

— Ай-ай, сэр!

— Командующий корпуса морской пехоты приказал защищать свободу, разрешая вьетнамцам жить как американцам поелику возможно. И, пока американцы находятся во Вьетнаме, у вьетнамцев должно быть право выражать свои политические убеждения без страха перед репрессиями. А потому повторяю еще раз, морпех — сними этот пацифистский значок, или я обеспечу тебе срок в Портсмутской военно-морской тюрьме.

Я стою по стойке «смирно».

Крыса-полковник по-прежнему спокоен.

— В отношении тебя, капрал, я новый приказ составлю. Я лично потребую, чтобы твой начальник тебя в хряки заслал. Покажи свои жетоны.

Я вытаскиваю свои жетоны и срываю с них зеленую маскировочную ленту, которой они обмотаны. Крыса-полковник записывает в зеленый блокнотик мои имя, звание и личный номер.

— Идем-ка со мной, морпех, — говорит крыса-полковник, засовывая зеленый блокнотик обратно в карман. — Хочу показать тебе кое-что.

Я подхожу к джипу. Для пущего эффекта крыса-полковник выдерживает драматическую паузу, а затем стягивает пончо с некоего крупного предмета на заднем сиденье. Этот предмет — младший капрал морской пехоты, скрюченый в позе зародыша. Шея младшего капрала исколота — много-много раз.

Крыса-полковник ухмыляется, обнажая вампирские клыки, делает шаг ко мне.

Я бью ему в грудь деревянным штыком.

Он замирает на месте. Переводит глаза вниз на деревянный штык. Смотрит на палубу, потом на небо. Неожиданно проявляет жгучий интерес к своим часам.

— Я … Э-э … Не могу больше тратить времени на столь непродуктивное общение… И вот еще что — постригись!

Я отдаю честь. Крыса-полковник мне отвечает. Мы по-дурацки держим поднятые руки, пока полковник произносит:

— Когда-нибудь, капрал, когда ты станешь чуток постарше, ты поймешь, каким наивным...

Голос крысы-полковника срывается на слове «наивным».

Я ухмыляюсь. Он отводит глаза.

Мы оба четко отрываем руки от головных уборов.

— Всего хорошего, морпех, — говорит крыса-полковник.

И, закованный в броню своего высокого чина, жалованного ему конгрессом, полковник возвращается к своему «Майти Майту», залезает в него и уезжает, увозя с собой обескровленного младшего капрала.

«Майти Майт» крысы-полковника срывается с места, оставляя на дороге следы покрышек — столько проговорили, а он даже подвезти меня не захотел.

— Так точно, сэр! — говорю. — Как все хорошо сегодня, сэр!

Война продолжается. Бомбы продолжают падать. Маленькие такие бомбочки.

Часом позже водитель 2,5-тонного грузовика бьет по тормозам.

Я забираюсь в кабину к водителю.

Всю дорогу до Фубая, подскакивая на выбоинах, водитель грузовика рассказывает мне об изобретенной им математической системе, с помощью которой он сорвет банк в Лас-Вегасе, как только вернется обратно в Мир.

Водитель болтает, солнце садится, а я думаю: пятьдесят четыре дня до подъема.

* * *

Остается сорок пять дней до подъема, когда капитан Январь вручает мне листок. Капитан Январь что-то мямлит насчет того, что он надеется, что мне повезет, и убывает на хавку, хотя время вовсе не обеденное.

Бумага приказывает мне явиться для прохождения службы в качестве стрелка в роте «Дельта» первого пятого, нынешнее место дислокации — Кхесань.

Я прощаюсь с Чили-На-Дом, Дейтоной Дейвом и Мистером Откатом, и говорю им, что я рад стать хряком, потому что отныне мне не надо будет сочинять подписи к фотографиям с проявлениями жестокого отношения, которые они только прячут в папках, и не придется больше врать, потому что теперь-то служакам угрожать мне нечем. «И что они сделают — во Вьетнам пошлют?»

Дельта-шестой решает помочь Ковбою, и я получаю назначение в его отделение на должность командира первой огневой группы — заместителя командира отделения — пока не наберусь достаточно полевого опыта, чтобы командовать своим собственным стрелковым отделением.

Именно так.

Я теперь хряк.

ХРЯКИ

Посмотри на морского пехотинца, эту тень рода человеческого и лишь напоминание о нем, этот человек еще жив и стоит в полный рост, но он уже похоронен в полном снаряжении своем и с торжественными церемониями…

Торо. «О гражданском неповиновении»

Раскат грома.[147]

Облака проплывают на фоне белой луны, облака — как огромные стальные корабли. Они машут черными крыльями, вниз летят огромные штуки. Дуговой разряд[148] под муссонным дождем, воздушный налет под покровом ночи. Звено бомбардировщиков B-52 кружит над Кхесанью, посыпая землю черными железными яйцами. Каждое из этих яиц весит две тысячи фунтов.[149] Каждое из этих яиц вбивает яму в холодную землю, втыкает воронку в обтянувшую землю паутину узких траншей, которую сорок тысяч упертых маленьких людей отрыли менее чем в ста ярдах от наших заграждений. Земля, черная и мокрая, вздымается как палуба огромного корабля, тянется вверх навстречу гудению смертоносных птиц.

Даже среди неистовства воздушной бомбардировки мы продолжаем спать, притворившись тенями среди складок земли. Мы спим в окопах, которые сами отрыли лопатками. Окопы наши как могилки, и запах в них стоит могильный — густой и влажный.

Муссонный дождь холоден и плотен, и ветер разносит его повсюду. В ветре чувствуется мощь. Ветер ревет, свистит, о чем-то доверительно нашептывает. Ветер дергает за навесы от дождя, которые мы соорудили из пончо, нейлоновых веревок и бамбуковых палок.

Капли дождя стучат по моему пончо как камушки по дырявому барабану. Уткнувшись лицом в амуницию, улегшись в неглубокой своей могилке, ловлю в полусне отзвуки ужаса, царствующего вокруг. В кровавых снах я занимаюсь любовью со скелетом. Клацают кости, земля плывет, мои яички взрываются.

Осколки впиваются в навес. Я просыпаюсь. Прислушиваюсь к затихающему гулу B-52. Слушаю, как дышат мои братаны, мое отделение — как призраки во тьме.

По ту сторону заграждений вражеский солдат провожает воплями уже невидимые самолеты, которые только что его убили.

Я пытаюсь заставить себя увидеть сон о чем-нибудь красивом и добром… Вижу бабушку, которая сидит в кресле-качалке на веранде и отстреливает вьетконговцев, потоптавших ее розы. Она попивает драконью кровь из черной бутылки из-под «Кока-Колы», а мать моя Геринг с полными белыми грудями кормит меня и гонит, и гонит германские войска вперед, и слова его вырезаны из танкового броневого листа…

Я сплю на стальном ложе, положив лицо на кровяную подушку. Втыкаю штык в плюшевого медвежонка и начинаю храпеть. Если снится дурной сон — не иначе наелся чего-нибудь на ночь. Так что спи, мудила.

Ветер с ревом врывается под навес и срывает пончо с бамбуковой рамы, обрывая веревочные растяжки. Дождь обрушивается на меня черной ледяной волной.

Чей-то сердитый голос доносится с той стороны заграждения. Вражеский сержант ругается непонятными грязными словами. Вражеский сержант в темноте о труп запнулся…

Ночной дозор.

В предрассветном небе маленькая, отблескивающая металлом звездочка вспыхивает как суперновая звезда — осветительный снаряд.

Ни свет ни заря поглощаю завтрак, сидя в красной склизкой грязи своей кхесаньской щели. Вчера соорудил себе новую печку, наделав дырок для прохода воздуха в пустой консервной банке из-под сухпая. Внутри печки кусок пластичной взрывчатки С-4 тускло отсвечивает как кусок серы. На печке — другая оливково-коричневая банка, в ней побулькивает и попукивает ветчина с мудаками. Я помешиваю варево белой пластмассовой ложкой.

На горизонте оранжевые трассеры прошивают ночное небо. «Пых — дракон волшебный»,[150] он же «Спуки»,[151] самолет C-47 с пулеметом Гатлинга, вливает триста пуль в минуту в поллюции какого-нибудь дрыхнущего гука.

Пробую, как там моя ветчина с лимской фасолью. Горячо. Жира много. Пахнет как дерьмо свинячье. Зацепив штыком, снимаю полную банку с печки. Прочно вкручиваю банку в красную глину. Стараясь не уронить, ставлю на огонь кружку, всыпаю пакетик порошкового какао и вливаю полфляжки родниковой воды. Горячий шоколад худо-бедно, но отбивает кислый привкус, который остается во рту из-за таблеток галазона, которые мы добавляем в воду для дезинфекции.

Мой завтрак подвергается атаке вьетконговской крысы, которая явно пытается перетащить его под влияние коммунизма.

Эта крыса — моя старая знакомая, поэтому я отваливаю ей халявы и не поджигаю, облив бензином для зажигалок, как мы с братанами обычно поступаем с ее родичами. Я топаю ногой, и крыса отступает в тень.

В свете осветительной ракеты мои братаны из отделения «Кабаны-Деруны» из «Дельты» первого пятого походят на бледных ящериц. Братаны переводят на меня рептильи глаза. Халявы не будет. Показываю им средний палец. Рептильи глаза прыгают обратно на карты, которыми они играют в покер.

Перейдя на новую стратегическую позицию, вьетконговская крыса уставилась на меня, пытаясь установить здесь свои правила.

Свет ракеты подрагивает, и Кхесань застывает, превращаясь в выцветший дагерротип. Можно подивиться на мусор, который современная война разбросала по нашей пыльной цитадели, подивиться на то, как бородатые хряки держатся здесь и тогда, когда весь мир кружится и силы тяготения врут, подивиться на бетонные кости старой французской заставы (там по ночам ходят в дозорах призраки мертвых легионеров и монголы — всадники Чингисхана) — и увидеть, как гнилыми зубами торчат разбитые стены заставы, подивиться через проволоку на тысячи акров развороченного подлунного пейзажа, ощутить скрытый в нем холодный цепенящий ужас и его мертвое спокойствие.

На протяжении последних трех месяцев на каменистую землю вокруг Кхесани было сброшено величайшее количество взрывчатых веществ за всю историю войн. Двести миллионов фунтов бомб и всех возможных видов других средств уничтожения рвали и вспахивали бесплодную красную землю, разбивали валуны, разносили в щепки деревья и вгрызались в их обрубки, испещрили палубу воронками, в которых можно танки хоронить.

Ракета плавно скользит вниз на парашютике, раскачиваясь и поскрипывая, роняя искры и шипя, пока не падает на проволоку. Свет ее тает.

* * *

Во тьме ночной я ощущаю себя единым целым с Кхесанью — живой клеточкой в этом месте, в этом прыще из мешков с песком и колючки, что вскочил на пустынном плато на краю земли. Я нутром чувствую, что мое тело — одна из многих составляющих, хрящей, мускулов и костей Кхесани, маленького американского поселения, по которому ежедневно долбят 152-миллиметровыми снарядами из пещер, что в одиннадцати километрах отсюда в Лаосе, на Ко-Рок-Ридже, его долбят по полторы тысячи снарядов в день, долбят, и долбят, и долбят, с отупляющей регулярностью долбят этот муравейник, угодивший под кузнечный молот.

Настроение у меня сегодня просто супер — я старик. Двадцать два дня до подъема.

Вьетконговская крыса сидит на низком старте, на мешке с песком в дюйме[152] от моего локтя. Я наклоняюсь и выкладываю ее долю ветчины с мудаками на носок ботинка. Крыса наблюдает за мной черными глазками-бусинками. Крысы маленькие зверушки, но умные. Убедившись, что я заслуживаю доверия, крыса спрыгивает с мешка в щель. Запрыгивает на носок ботинка. Когда она ест, щеки у нее раздуваются. Классная крыса, просто красавица.

Командуют построение.

* * *

Отделение в колонну по одному выходит за проволоку. Мы не обмениваемся шутками с сонными часовыми, которые расставлены по блиндажам, сооруженным из мешков с песком, бревен, притащенных из джунглей, и листов оцинкованной жести. Мы не обращаем внимания на сотни солдат из 26-го полка морской пехоты, которые рассыпались по всему периметру, приготовившись выступить на операцию «Золото». Наше отделение возглавляет батальонную колонну. Мы не обращаем внимания на мины «Клеймор», на изъеденные ржавчиной банки из-под «Кока-Колы» с камушками внутри, которые развешаны на проволочных спиралях, на красные алюминиевые треугольники с предупреждениями о минах, нанесенными по трафарету, на траншеи, заваленные всяким барахлом, на засранные ячейки с полчищами мух, на горы гильз от гаубичных снарядов.

На этот раз никто не отдает честь Бедному Чарли. Бедный Чарли — это обгоревший дочерна череп. Наш пулеметчик Скотомудила установил этот череп на палке в обстреливаемой зоне. Мы уверены, что это череп вражеского солдата, которого сожгло напалмом по ту сторону наших заграждений. На Бедном Чарли все еще красуются мои старые войлочные ушки Мыша-Мушкетера, которые уже начали покрываться плесенью. Я смеха ради примотал эти уши проволокой на Бедного Чарли. Пока мы топаем мимо, я заглядываю в пустые глазницы. Жду, не вылезет ли белый паук. Черное, четко очерченное лицо смерти улыбается нам своими обугленными зубами, костяшками, которые застыли в оскале навсегда. Бедный Чарли всегда над нами смеется, как будто ему известен некий смешной секрет. Явно знает он побольше нас.

Позади нас на высоте вертолеты снабжения шлеп-шлепают к земле как гигантские кузнечики, среди минометных снарядов, раздирающих стальной ковер аэродрома.

Заряжаем оружие.

Погружаем мысли в ноги.

На пеньке в лесной полосе кто-то приколотил кусок патронного ящика, на котором сквозь стелющийся туман чернеется: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Мы уже не смеемся над этим и не отрываем глаз от тропы. Мы сто раз видели этот знак и согласны с тем, что там написано.

Встречаем ребят из девятой роты третьего батальона пятой дивизии, которые топают домой из ночных засад. Говорят, никто не вляпался. Вьетконг не появлялся. «Отлично», — приходим мы к общему мнению. Достойно, говорим, потом интересуемся, дают ли их сестренки. В ответ они говорят, что выставят нам пива, если мы пообещаем в штаны себе нассать, а если не будет получаться, мы должны послать им письмо и позвать на помощь.

Восходит солнце.

* * *

Доходим до последнего поста подслушивания, где дежурят два человека. Ковбой машет рукой, и Алиса становится в голове колонны.

Алиса — это черный колосс, африканский дикарь, голову он обмотал косынкой из куска зеленого парашютного шелка, чтоб на лицо не стекал пот. Каски он не носит. На нем жилет из шкуры бенгальского тигра, которого он похерил как-то ночью на высоте 881. На шее ожерелье из вудуистских костей — куриных косточек из Нового Орлеана. Он сам прозвал себя «Алиса», в честь своей любимой пластинки — «Ресторан Алисы» Арло Гатри.[153] Ковбой называет его «Черным корсаром», потому что в левом ухе Алиса носит золотое кольцо. А Скотомудила зовет Алису «Туз пик», потому что Алиса вставляет карты из покерной колоды в зубы официально засчитанных убитых им солдат противника. Я же предпочитаю называть его «Джангл Банни»,[154] чтобы лишний раз позадирать Алису, который отличается не на шутку зверским нравом.

Через плечо у Алисы перекинута синяя холщовая хозяйственная сумка. Синяя холщовая хозяйственная сумка набита гуковскими ногами, которые страшно воняют.

Алиса коллекционирует солдат противника, сначала он их убивает, а потом отрубает им ступни.

«Чисто!» — машет рукой Алиса. На руках у него перчатки из свиной кожи, чтобы мозолей не было. Своим мачете он прорубает путь через джунгли.

Ковбой машет рукой, и мы продолжаем топать по тропе, по-индейски, след в след.

Ковбой сходит с тропы, поправляет на переносице дымчатые очки, которые выдают в морской пехоте. В этих дымчатых очках Ковбой похож не на головореза, а на корреспондента школьной газеты, кем он и был меньше года назад.

* * *

Топать по тропическому лесу — все равно, что взбираться по лестнице из дерьма в огромной оранжерее, выстроенной людоедами-великанами для растений-гигантов. Рождение и смерть слились тут в извечном хороводе, и новая жизнь кормится гниющими останками старой. Черная земля прохладна и сыра, и растительность сверхестественных размеров усыпана каплями влаги. Однако воздух здесь плотен и горяч, потому что тройной листовой покров не дает влаге улетучиваться. Листовой покров, образованный переплетенными ветвями, настолько густ, что солнечный свет просачивается сквозь него только редкими и тусклыми столбами, как на рисунках для для воскресных школ, изображающих Иисуса, беседующего с Богом.

Черными драконьими зубами вздымаются над нами горы, мы топаем. Мы топаем по тропе дровосека, вверх по склонам из арахисового масла, по валунам в пятнах мха, в зеленую духовку кухни господней, направляясь в негостеприимную индейскую страну.

* * *

Колючий подлесок цепляется за пропитанную потом тропическую форму, за подсумки, за шестидесятифунтовые полевые рюкзаки и двенадцатифунтовые дюролоновые бронежилеты, за трехфунтовые каски, обтянутые камуфляжной тканью, и за винтовки из стекловолокна и стали весом шесть с половиной фунтов.[155] Вялые саблевидные листья слоновьей травы режут руки и щеки. Ползучие побеги ставят подножки и раздирают икры. Лямки ранцев натирают плечи до волдырей, а соленая водица оставляет на шеях и лицах извилистые дорожки, похожие на следы от грязных червяков. Насекомые впиваются в кожу, пиявки сосут кровь, змеи хотят укусить, и даже обезьяны кидаются камнями.

Мы топаем — оборотни, люди-волки, бредующие по джунглям, потом выходит из нас 3,2-процентное пиво,[156] и мы готовы, мы жаждем и можем схватить коварного Дядю Хо за его загадочные яйца и не отпускать их ни за что и никогда. Но джунгли — вот наш настоящий враг. Бог придумал джунгли специально для морской пехоты. У Бога встает при одном упоминании морской пехоты, потому что мы убиваем всех, кто попадается нам на глаза — халявы не будет. Он играет в свои игры, мы — в свои. В знак благодарности за внимание со стороны этой всемогущей силы мы без устали пополняем рай свежими душами.

* * *

Проходят часы. Много-много часов. Мы теряем счет времени. В джунглях времени нет. Здесь черное кажется зеленым, зеленое — черным, и мы не знаем даже, день сейчас или ночь.

Ковбой то и дело ускоренным шагом проходит вдоль колонны. Напоминает о необходимости выдерживать дистанцию в десять ярдов.[157] Часто останавливается, чтобы свериться с компасом и картой, запаянной в пластик.

Приходит боль. Мы не обращаем на нее внимания. Ждем, когда она станет монотонной, и через какое-то время так и происходит.

Наш салага весь вспотел, он постоянно спотыкается и, похоже, запросто может потеряться, даже просто отойдя по большой нужде. Как бы в обморок не упал от жары. Салага поедает розовые соленые таблетки — так ребенок грызет драже «бобы», а затем жадно глотает горячий «Кул-Эйд» из фляжки.

Как одинаково здесь все… Все одно и то же — деревья, лианы как дохлые змеи, здоровенные листья травы. Из-за этой одинаковости мы как без руля и без ветрила.

Ящерки породы «Фак ю» приветствуют наше появление: «Фак ю… фак ю…».

Смеется невидимый какаду, смеется, будто ему известен какой-то смешной секрет.

Мы топаем вверх по скалистым ущельям, и мне слышится голос комендор-сержанта Герхайма, вопящего на рядового Леонарда Пратта в Пэррис-Айленде: «Дойти до места назначения можно только делая по шагу за раз». Все очень просто. Сначала один шаг. Потом еще. И еще.

Еще один шаг.

Мы думаем о том, что будем делать, когда вернемся обратно в Мир, о дурацких школьных проказах, которыми развлекались еще до того, как нас засосало в Мудню, о голоде и жажде, об отпусках в Гонконге и Австралии, о том, как все мы тут крепко подсаживаемся на «Кока-Колу», о том как, бывало, сидишь и выковыриваешь из зубов попкорн, сидя в машине со старой доброй подругой Мери-Джейн Гнилописькой и смотря кино, об отмазках, которые надо выдумывать, чтоб не писать домой, а больше всего — о количестве дней, оставшихся у каждого на его стариковском календаре.

Мы думаем о всякой никчемной ерунде, чтобы не думать о страхе — о страхе перед болью, перед увечьем, перед почти долгожданным глухим ударом противопехотной мины или пули снайпера, или чтобы не думать о тоске одиночества, которое, по большому счету, опаснее и в определенном смысле больнее всего. Мы не позволяем мыслям отвлекаться от дней вчерашних, откуда выдраны все воспоминания о боли и одиночестве, и от дней грядущих, в которые для нашего удобства боль и одиночество еще не вписаны, а главное — мы не дозволяем мыслям отвлекаться от ног, которые давно уже живут своей собственной жизнью и заняты своими собственными мыслями…

* * *

Стой. Алиса поднимает вверх правую руку.

Отделение останавливается. Мы уже на расстоянии выстрела от ДМЗ.

Ковбой сгибает пальцы на правой руке, будто охватывая женскую грудь: «Мина-ловушка?»

Алиса пожимает плечами: «Спокойно, братан».

Вернемся ли мы назад, зависит от быстроты реакции и сообразительности человека, выступающего в роли приманки для снайперов. Глаза Алисы умеют замечать зеленые жильные растяжки, усики «Попрыгуньи Бетти»,[158] крохотные толкатели, рыхлую почву, раздавленные ногами растения, человеческие следы, брошеные обрывки оберточной бумаги и даже пресловутые ямы-ловушки с заостренными бамбуковыми кольями на дне. Уши Алисы могут уловить необычное затишье, слабое бряцанье снаряжения, шлепок мины, выбрасываемой из минометной трубы, или клацанье досылаемого затвора. Опыт и звериные инстинкты подают Алисе сигнал, когда он видит маленькую и плохо замаскированную мину-ловушку, которую специально поставили на тропе так, чтобы мы сразу же ее нашли и свернули, наткнувшись на более страшную мину. Алиса знает, что больше всего потерь у нас — из-за мин-ловушек, и что во Вьетнаме почти все мины-ловушки устроены так, чтобы их жертвы сами становились причиной своей смерти. Он знает любимые уловки противника: где он предпочитает устраивать засады, где обычно прячутся снайперы. Алисе знакомы сигналы, которые противник оставляет для своих друзей — лоскуты черной материи, треугольники из бамбуковых палок, особым образом уложенные камни.

Алиса глубоко постиг душу хитроумного народца, привыкшего бороться за выживание в этом темном лесу — стойких бойцов, непривычно крохотных призраков с железным стержнем внутри, бронзовыми яйцами, невыразимым мужеством и полным отсутствием совести. Это на вид они маленькие, но дерутся в полный рост, и пули их не меньше наших.

Ходят слухи, что многие из тех морпехов, что по своей воле становятся в голову колонны, подсознательно желают умереть. Некоторые хотят почувствовать себя героями, ну, а если ты весь выход прошел в голове, да еще и жив остался — ты и в самом деле герой. Некоторые ребята сами себе охренели до такой степени, что им уже наплевать и на то, что они сами творят, и что с ними вытворяют. Но Алиса ходит в голове, потому что балдеет от того, что он в центре внимания. «Само собой, страшно, — сказал он мне однажды, когда мы выкурили где-то по тонне дури на каждого. — Но я стараюсь этого не показывать». Алисе нужны именно такие моменты, когда он имеет возможность заглянуть туда, что он сам называет «по ту сторону».

Алиса замирает. Правая рука сжимается в кулак: «Внимание!»

Все органы чувств Алисы включаются на полную. Он выжидает. Невидимые птицы мечутся с дерева на дерево. Алиса усмехается, прячет в ножны мачете, поднимает на плечо гранатомет М79. «Блупер» похож на игрушечное охотничье ружье — такой он уморительно маленький.

Вековые деревья молчат, они — как зеленый нефритовый храм с колоннами из красного дерева по двести футов[159] в высоту, со сросшимися корнями, переплетенными ветками, с толстыми чешуйчатыми лианами, которые обвивают непоколебимые стволы.

Адреналин ударяет в голову.

Алиса пожимает плечами, опускает гранатомет, поднимает вверх два больших пальца — его обычный знак «Чисто!». Он словно говорит нам: «Я крут настолько, что даже ошибаюсь по делу».

Правая рука Ковбоя снова рассекает воздух, и мы, поправив навешанное на нас снаряжение так, чтоб поменьше резало, двигаемся дальше, бурча себе под нос и ругаясь. Наши мысли снова уплывают в эротические сны о торчащих сосках Мэри-Джейн Гнилописьки и в Мечту о великом пореве дома, в черно-белое любительское кино, в котором наши воспоминания несколько отличаются от того, как все было на самом деле, к ярким акварельным картинкам славного дня вылета домой, дата которого обведена красным кружком на календаре любого старика. Она у каждого своя, но смысл ее един для всех — «Домой!».

Алиса снова останавливается. Его рука в перчатке дотягивается до огромной желтой орхидеи и вырывает ее из сплетений лиан. Став по стойке «смирно», Алиса вставляет жирный, сочный стебель в кожаную петлю на своем жилете из шкуры бенгальского тигра. Спереди на жилете эти петли пришиты в несколько рядов, и в них болтаются две дюжины гранат для М79.

Алисина синяя холщовая хозяйственная сумка болтается у него на плече. Сумка вся испещрена картинками, автографами, похабными рисунками и человечками — по числу убитых солдат противника на личном счету Алисы.

На синей холщовой хозяйственной сумке — уже начавшие выцветать черные печатные буквы: «Кабаны Дельта 1/5. Мы торгуем смертью, и если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, ибо я сам есть зло», и совсем свежая надпись «Не стрелять — старик» с пририсованной картинкой: каска на паре ботинок.

Продвигаясь по узкой тропе, Алиса мурлычет себе под нос: «Заходи — будешь сыт и пьян… к Алисе в ресторан…»

Ковбой останавливается, поворачивается, срывает с головы заляпанный перламутровый «стетсон».

— Привал.

Зеленые морпехи из зеленой машины, рассаживаемся на обочине.

— Надо бы вьетконговскую пряжку для ремня засувенирить. — говорит Донлон, наш радист. — Серебристую такую, со звездой. Надо что-нибудь путное домой привезти, а то гражданские там еще подумают, что я тут был крысой штабной, все это время на машинке стучал. Я ведь, типа старик уже — тридцать девять до подъема.

Я говорю:

— Ты не старик еще. Вот я — двадцать два до подъема, прикинь?

— Тоже ерунда, — говорит Скотомудила. — Вот Алиса — настоящий старик.

Алиса хвастается:

— Двенадцать дней в стране — и подъем, девчонки, прикиньте. Я старик, спору нет. Блин, такой старый, что нагнуться утром не могу, носки надеть.

Я фыркаю:

— Это еще не совсем старик, Джангл Банни. Вот Док — тот боку старик. Девять дней до подъема. Так, Док? Ты ведь дни уже по пальцам считаешь?

Док Джей жует консервированные персики из банки.

— Мне надо еще раз продлить.

Все замолкают. На этот раз Доку Джею остаться не разрешат. Док Джей уже два года во Вьетнаме, и все это время лечит и лечит тяжелые ранения, обладая лишь поверхностной медицинской подготовкой. Док Джей хочет спасти всех раненых, даже тех, кто убит и похоронен много месяцев назад. Каждую ночь мертвые морпехи зазывают его в свои могилы. Неделю назад наш ротный поднял футбольный мяч, валявшийся на тропе. Мяч разорвал его на две части. Док Джей попытался связать капитана обратно перевязочными пакетами, но не вышло. И тогда он залился смехом, как малыш над мультиками у телевизора.

— Я тоже продлю! — заявляет салага, сдвигая итальянские темные очки на лоб. — А вы как?

— Иди в жопу, салага, — не поднимая головы, говорит ему Скотомудила. Мудила уложил свой пулемет M60 на колени и натирает черную ванадиевую сталь белой тряпицей. — Ты в стране еще без году неделя, а уж говна соленей. Ты еще даже не родился, салага. Не торопись, родной, сначала дней в стране набери чуток, тогда я разрешу тебе рот открывать. Во-во, немного дней в стране, ептать.

— Ганг хо! — говорю ему, скаля зубы.

Скотомудила отвечает: «Пошел ты, Джокер». Он начинает разбирать пулемет.

Посылаю Мудиле воздушный поцелуй. Скотомудила — та еще свинья, спору нет, но в нем еще и силы со злобой немеренно, он … внушает некоторую терпимость к своим выходкам.

— Джокер думает, он себе образцовую программу составил, — обращается Мудила к салаге. — После ротации в Мир в Голливуд собрался. Если я его раньше не похерю. Будет этим, как там того мудака зовут… Пол Ньюман, ептать.

Скотомудила вытаскивает колоду. Карты давно затрепаны, засалены, на них фотографии тихуанских блядей. Тихуанские бляди выразительно общаются с ослами и здоровенными кобелями.

Скотомудила раздает по покерной сдаче себе и салаге.

Салага какое-то время медлит, но затем все же берет в руки карты.

Скотомудила расстегивает пряжки на рюкзаке и вытаскивает коричневую пластмассовую коробку с набором покерных фишек — красных, белых и голубых. Звер достает из коробки стопку пластмассовых фишек и бросает их на палубу перед салагой.

— Откуда родом, засранец?

— Из Техаса, сэр.

— Сэр, ептать. Тут тебе не Пэррис-Айленд, да и командиром я хер когда стану. Хрен там. Я теперь даже не заместитель командира отделения. Я теперь рядовой — самое популярное звание в морской пехоте. У меня больше операций, больше убитых на счету, больше боевого стажа, чем у любого в этом взводе, включая Ковбоя.

Скотомудила сплевывает, скребет черную щетину на подбородке.

— Послал как-то одну крысу-полковника в главной лавке на Фридом-Хилле. С сержантов сняли. Я же взводным сержантом был — не хрен собачий. Но, как говорится, халявы не будет. Прям как в Мире. Я в Куинсе как-то раз на «Линкольне» покатался. Чудесная машина. Ну, судья и предложил мне на выбор — или Мудня, или тяготы и лишения в отеле с каменными стенами. Вот так я и стал контрактником. Надо было мне в тюрягу сесть, салага. Там столько топать не заставляют. — Скотомудила ухмыляется. — Так что не надо хрени этой, сэр, сэр… Всю эту чушь уставную для крыс оставь — вон, таких как Джокер.

Я ухмыляюсь.

— Э, Мудила, я толстый, но жилистый…

Скотомудила отвечает:

— Ну да, знаю, ты крутой — зверям-печенюшкам головы только так откусываешь.

Скотомудила поворачивается к Ковбою:

— Одинокий Ковбой! Тут твою сестрицу в Мудню затащило. Вот она сидит, славный морпех из зеленой машины.

Поворачивается обратно к салаге:

— Наш главный тоже из Техаса, как и ты, гниденыш. Из Далласа. Он этот «стетсон» носит, чтоб гуки видели, что перед ними не кто-то там, а настоящий техасский шериф.

Ковбой продолжает жевать.

— Играл бы ты в свой покер, Мудила.

Ковбой открывает набор B-3 — баночку с печеньем, на котором картинки с Джоном Уэйном, какао и ананасовым джемом. Вскрывает банку маленькой складной открывалкой P-38, которую носит вместе с жетонами на шее.

— Я два раза не повторяю.

Все замолкают.

— Ага, зашибись, раскомандовался. И что ты сделаешь — во Вьетнам пошлешь? Отдыхай, Ковбой. Ты ведь не Джон Уэйн, ты только печенюшки ешь.

Скотомудила хмыкает. «Ставлю доллар». Бросает красную фишку. Кладет карты картинкой вниз на палубу и продолжает натирать детали разобранного пулемета белой тряпицей.

— Не играй никогда в героя, салага. Вся слава служакам достается, а солдатам — смерть. Вон, был у нас добрый малый, Стропила. Один на один с танком смахнуться решил. Или Бешеный Эрл — тот начал в гуков из духового ружья палить. Раньше у нас другой салага был — в первый же день на выходе прямо на Попрыгунью Бетти уселся. Уехал отсюда прямиком в преисподнюю. И еще шесть добрых парней подорвал. Попал в категорию «убит», такая вот жопа, маманя. Мне вон осколком нос пробило… — Скотомудила наклоняется и показывает салаге свой нос. — А самое хреновое — тот гниденыш мне пять баксов должен был.

Алиса сплевывает.

— Не надоело байки травить?

Скотомудила не обращает на Алису вниманья и продолжает:

— Отвечаю за базар, салага. Сток, наш прежний главный, думал, что он суперхряк. Тысячеярдовый взор заимел. Ржал всякий раз как мертвого морпеха видел. Ну, дослуживал потом в буйной палате с мягкой обивкой. Он…

Алиса встает на ноги.

— Завязывай с этой миккимаусней, Мудила. Понял, да?

Скотомудила бормочет, не поднимая головы:

— Бога благодари за серповидку.[160]

Алиса чешет грудь:

— Долой расизм в окопах, Мудила. Все будет ништяк, салага. Не парься.

— Ясное дело, — говорит Скотомудила. — Бери пример с меня. Делай как я. Они тебе сейчас наговорят, что я чудовище, а на самом деле я в этом взводе единственный солдат, у которого вместо головы не жопа. В этом говеном мире одни чудовища и живут вечно, а всех остальных убивают. Если человек убивает ради удовольствия — он садист. Если человек убивает ради денег — он контрактник. А вот когда человек убивает ради и того, и другого — он морпех.

— Так точно, сэр, — говорит салага, бросая две фишки на кон.

— Потрахаться б сейчас, — говорю. — А тут даже руки подходящей для этого дела не найдешь.

Скотомудила стонет.

— Здорово пошутил, Джокер. Так тонко, что я не понял.

Бросает две фишки, потом еще три.

— Ставлю на три больше. Банкомет меняет две карты.

Салага отвечает:

— Меняю три. Да не герой я. Просто хочу делать свое дело. Типа, защищать свободу…

— К херам твою свободу, — говорит Скотомудила.

Скотомудила начинает собирать M60. Он целует каждую деталь, прежде чем вставить ее на место.

— Промой шестеренки в своей бестолковке, салага. Думаешь, мы тут гуков за свободу херим? Не обманывай себя, бойня тут. Смотри на мир шире, салага — тебе же лучше будет. Вот если мне скажут: «Давай, мы тебе яйца отстрелим, а ты за это проси что хочешь», и попросят назвать только одно слово, я скажу: «порево». Ты лучше пойми — мы тут косоглазых косим. Они херят наших братанов, а мы им — большой кусок отката. А откат — п…ц всему.

— И на кой весь этот базар? — спрашивает Донлон. — Вьетнам может меня убить, но переживать из-за всякой хрени не заставит. Я просто хочу вернуться в Большую лавку в целости-сохранности. Ради собственного блага.

— А что там хорошего? — спрашиваю я. — Что там, что здесь — одна херня. Дом твой там, где твой сержант — верно, Ковбой?

Поворачиваюсь к Скотомудиле.

— Ты с Ковбоя пример бери, салага. Он тебя уму-разуму научит.

— Ага, — говорит Донлон, вытягивая пачку сигарет из-под эластичной ленты на каске. — Ковбой к этой хрени всерьез относится.

Ковбой хмыкает.

— Я просто делаю свое дело, брат, изо дня в день.

Он улыбается:

— Знаешь, чем я в Мире занимался? По вечерам после школы мелочь забирал из парковочных счетчиков. Деньги деньги на красном фургоне, у меня еще такая голубая фуражка с серебряной эмблемой была. Я тогда такой весь из себя был. А теперь мне кроме ранчо и пары-другой лошадок ничего не надо…

Скотомудила говорит:

— Ну так вот, есть такие бабы, что воняют страшно, и Вьетнам страшно воняет, а потому — вы…ть его и выбросить. Вместе со служаками, которые все это придумали.

— Слышу глас твой, — отвечаю. — Вижу, как ты рот открываешь. Но перед служаками все мы прогибаемся…

— Истину глаголешь, — отзывается Алиса, который сидит дальше по тропе. Смачно пришлепывает комара на щеке. — Мы только на словах хороши.

Донлон со злостью смотрит на меня.

— А сам-то ты кто? Махатма Ганди?

Донлон тычет в меня указательным пальцем.

— Ты командир первой огневой группы, Джокер. И в силу этого — заместитель командира отделения. Так что ты из таких же. Тебе нравится быть выше других.

— Чушь какая.

— Нет, Джокер, про тебя — это не чушь. Из всех уродов ты у меня самый любимый.

— Пошел… Ты…

— Не ори, Джокер, — говорит Ковбой. — Тут в кустах чья-нибудь мама может сидеть, а ты так грязно ругаешься. Не выноси сор из избы, о'кей?

— Есть. Так точно, Ковбой, — смотрю на Донлона. — Если мне Ковбой прикажет — я козявки из носа у трупа вытащу и сожру. А вот чтобы гнить живьем в Портсмуте — на это у меня крутости не хватит. И я о том ответственно заявляю. Но сам я не приказываю. Я…

— Чушь собачья, — говорит Донлон. — Дерьмо ты со своим пацификом. Вот нахрена ты его нацепил? Ты сейчас здесь, как и все, и не лучше нас.

— Послушай, — говорю я, стараясь не сорваться. — Ладно, пускай Мудня меня имеет, но половинки ей на радость раздвигать я не собираюсь.

Скотомудила меня обрывает:

— Слабак ты, у тебя и волосья-то на яйцах не выросли.

У меня начинают подрагивать губы.

— О'кей, Мудила, жрал бы ты орешки из моего дерьма. Не я сочинил весь этот фарс, я всего лишь пытаюсь свою роль до конца доиграть. Не повезло вот, приходится на сцене ходить во всем зеленом, но война должна продолжаться. Если бы Бог действительно хотел, чтоб я родился морпехом, я и был бы сейчас с зеленой кожей, и висела бы она на мне свободно. Понял?

Никто не говорит ни слова.

— Я всего лишь «собака», капрал я. Я никого не посылаю туда, где его на куски разорвет. Я знаю, что гибнуть здесь — бесполезная трата времени.

Поднимаюсь на ноги и делаю три шага к Скотомудиле.

— Хочешь — будь бравым воином, Мудила. Приказы отдавай, — делаю еще один шаг. — А я не собираюсь!

Никто не говорит ни слова.

Наконец салага тихо произносит: «Ставлю доллар».

Скотомудила глядит на меня, затем начинает бросать фишки на кон, одну за другой.

— Отвечаю… Повышаю… — Считает в уме, считает. — На пять баксов.

Салага прикидывает.

— Отвечаю.

— Господи Исусе! — Скотомудила с силой шлепает картами, так, что они гнутся. — Номер десять! У меня нет ни хрена.

Салага говорит: «Три валета». Помахав картами, сгребает фишки с кона.

— Ну, Мудила, — говорит со смехом Донлон, — как он тебя сделал!

Алиса подхватывает:

— Запугал ты салагу своим блефом, запугал.

Я говорю:

— Повезет в любви, повезет в любви — так оно, Мудила?

Мудила пытается сохранить лицо.

— Да не мог я пасовать! У меня на кону больше четырех баксов было. Я думал — салага спасует. Обычно-то меня боятся…

Донлон снова смеется.

— Кондиционная у тебя программа, салага. Как зовут-то тебя?

— Паркер, — отвечает с улыбкой салага. — Фамилия Паркер. Зовут Генри. Можно Хэнк.

Салага считает фишки.

— Скотомудила, с тебя девять с половиной баксов.

Скотомудила крякает.

Я не сажусь на место, говорю:

— Повезет в любви, повезет в любви — так оно, Мудила?

— Джокер, мать твою, тебя кто спрашивает? С приколами своими — ну служака вылитый.

— Вот как? Ну ладно, вот скоро стану я рядовым гражданским первого класса, а ты будешь сранни-ганни, я тебя пивком угощу, а потом пошлю куда положено.

Я присаживаюсь.

Ковбой ухмыляется:

— Можешь и меня угостить, Джокер. Только подождать придется, пока мне двадцать один год не стукнет.

Кто-то очень громко ржет дальше по тропе. Я говорю:

— Эй, вы там, отставить шум! В этом взводе шуметь только мне положено.

Младший капрал Статтен, командир первой огневой группы, показывает мне средний палец. Затем поворачивается к тому, кто смеялся — худосочному деревенщине Харрису, — и говорит:

— Заткнись нахрен, Харрис.

Скотомудила добавляет:

— Ага, Харрис, слушайся генерала Джокера.

Я говорю:

— Я готов заняться твоим воспитанием, сраная ты обезьяна…

— Ну, так хапни обезьяньего дерьма и подавись, крыса, — Скотомудила сплевывает. — Слабак ты, чтобы…

И тут меня словно подбрасывает на ноги, в руке — К-бар. На губах кипит слюна, и я держу здоровенный нож в паре дюймов[161] от лица Скотомудилы. Я оскаливаюсь, как зверь.

— Ну, давай, сукин сын, сейчас я тебе глаза вырежу…

Скотомудила глядит на меня, на клинок К-бара, на Ковбоя. Тянется рукой к своему M60.

Ковбой продолжает жевать.

— Прибери-ка свинорез, Джокер. Ты знаешь, как я к этой херне отношусь. Расставь задницу с башкой по местам или…

— Нет, Ковбой. Хрен там. Он меня уже…

Ковбой поправляет очки.

— Я на роль командира отделения в этой ссаной войне не напрашивался… Но я тебе хребет обломаю, раз ты в такую игру решил…

Донлон присвистывает.

— У Ковбоя…

Ковбой обрывает:

— Донлон, заткнись.

Меня немного отпускает, и я вкладываю К-бар обратно в кожаные ножны.

— Ладно, ладно, у меня, кажись, от всего этого топанья словесный понос разыгрался.

Ковбой пожимает плечами.

— Все ништяк, Джокер.

Ковбой поднимается.

— Ну, девчонки, хорош хавать. Давайте-ка по коням. Выдвигаемся.

— Выдвигаемся, — передается назад по тропе.

Влезаю обратно в сбрую.

— Слышь, Скотомудила, я тебя на деле-то херить и не думал. У меня этот, как там, рефлекс убийства взыграл. Помоги-ка с ранцем…

Скотомудила пожимает плечами и помогает мне влезть во вьетконговский рюкзак. Потом я помогаю ему надеть полевой ранец. Говорю ему:

— Ты мне купить сайгонский чай?[162]

Мудила скалится. Посылаю ему воздушный поцелуй.

— Не волнуйся, малпех, я много сильно тебя любить.

Мудила сплевывает.

Ковбой машет рукой, и Алиса становится в голове колонны.

Я говорю:

— Ни пуха, Джангл Банни.

Алиса показывает мне средний палец. Затем поднимает вверх кулак правой руки и встряхивает им. На синей холщовой хозяйственной сумке, перекинутой у Алисы через плечо — предупреждение: «Если прочитал — слишком близко стоишь».

Ковбой машет рукой, и отделение выдвигается.

Снаряжение — как мешок с камнями, еще тяжелее, чем раньше.

Скотомудила говорит салаге Паркеру:

— Не иди так близко за мной, салага. На мину наступишь — меня разорвет, а мне это ни к чему.

Паркер отходит подальше.

Как у меня заведено, отдаю честь Скотомудиле, чтобы снайперы, которые могут тут обретаться, решили, будто он офицер, и пристрелили его, а не меня. С тех пор как я нарисовал сверху на каске красное мишенное яблочко, я стал немного всего шугаться.

Скотомудила отвечает на мое приветствие, сплевывает и улыбается.

— Ну, ты и комик, сукин ты сын. Конкретный клоун.

— Сочувствую, — отвечаю я.

* * *

Топаем дальше на поиски того, чего найти нам совсем не хочется. И когда от усталости начинает ломить кости так, что обрывается связь между телом и рассудком, мы топаем еще быстрее, как зеленые призраки в сумрачной полутьме.

Почти неслышное «щелк» вдруг доносится откуда-то и отовсюду сразу.

Птица устраивает истерику. Еще одна заливается над головой. И огромная масса птиц перемещается в гуще листы.

Алиса замирает и прислушивается. Он поднимает правую руку и сжимает ее в кулак.

«Внимание!»

Я бросаюсь на землю. Все мое тело изнемогает от тысячи природных мук, наследья плоти, когда каждая жилка каждого мускула умоляет не шевелиться, но ты решаешься и превозмогаешь эти возражения силой воли, которая сильнее мускулов, и насильно заставляешь тело сделать еще один шаг, потом еще шаг, еще всего один лишь шаг…

Ковбой оценивает ситуацию. Потом командует:

— Ложись!

Дрожащие тени валятся на палубу по мере того, как приказ Ковбоя эхом передается от одного к другому назад по тропе.

Я говорю Ковбою:

— Брат, я так надеялся, что меня сейчас снайпер щелкнет, чтоб хоть какая-то польза от моего падания была. Я, типа, думаю, это кино мне не понравится…

Ковбой внимательно наблюдает за Алисой.

— Джокер, хватит чушь пороть.

Стоя на коленях, Алиса изучает тропу на несколько ярдов впереди себя, где еще можно что-то разглядеть. Дальше тропу заглатывают гладкие, темно-зеленые тропические растения. Алиса внимательно и очень медленно осматривает кроны деревьев. «Что-то здесь не так, брат».

— Точно так, Ковбой. У меня все мандавохи разорались: «Все за борт! Все за борт!»

Ковбой не отвечает, не отрывая глаз от Алисы.

— Нам надо вперед, Темень.

Джунгли молчат, слышно лишь поскрипывание крышки — кто-то фляжку открывает.

— Прибежал, сиди и жди. Прибежал, сиди и жди. — Алиса смахивает с бровей пот. — Вот чего я больше всего хочу, так это вернуться на высоту и выкурить с тонну дури. В смысле — ты уверен, что здесь безопасно? Я… Подожди!.. Что-то было.

Тишина.

— Птица? — говорит Ковбой. — Или ветка упала. Или…

Алиса покачивает головой.

— Может, так… Может… А может — затвор передернули.

Голос Ковбоя становится суров:

— Маньяк ты, Темень. Тут гуков нету. И еще километров четыре-пять не будет. Мы должны идти вперед, а то гуки успеют засаду выставить. Ты же знаешь…

Донлон подползает к Ковбою, не отрывая трубки от уха.

— Одинокий Ковбой, Дед запрашивает отчет о нашей дислокации.

— Двигай вперед, Темень. Я не шучу.

Алиса закатывает глаза.

— Ну, ноги, давайте в путь.

Алиса делает шаг, останавливается.

— Весело, как никогда…

Говорю своим фирменным голосом Джона Уэйна:

— После Вьетнама о войне будут плохо думать.

Папа Д. А., который идет замыкающим Чарли, отзывается:

— Эй, Мистер Вьетнамская война, мы тут участок под ферму забьем?

Ковбой обрывает:

— Заткнуться всем на хрен.

Алиса мнется, что-то бормочет, делает еще один шаг вперед.

— Ковбой, старина, может, старые солдаты и не умирают, но молодые — наверняка. Непросто изображать из себя черного Эррола Флинна, понимаешь? Я вот точно решил — если мне за весь этот маразм, которым я тут занимаюсь, не дадут Почетную медаль Конгресса, я Мистеру Эл-Би-Джею пошлю фотографию своей черной сраки, восемь на десять, а на обороте напишу, каково…

Алиса, наш головной, трогается в путь. Он расслабленной походкой выходит на маленькую полянку.

— Я что имею в виду…

Бах.

От выстрела из снайперского карабина Алиса подпрыгивает и застывает, вытянувшись в струнку, как по стойке смирно. Его рот открывается. Он оборачивается, чтобы что-то сказать. В глазах — безмолвный крик.

Алиса падает.

— Ложись!

Бросаюсь на землю — вот сейчас…

— О-о-о, не…

Лицом — в черную землю. На земле — мертвые листья.

— Алиса!

— Что за…?

Мокро как. Локти оцарапал.

— Темень!

Глаза глядят, глядят… Не видят ничего.

— О-о-о… Б-л-л-л…

Ждем. Ждем.

— Э, как ты…

Тишина.

Мне становится страшно.

— Алиса!

Алиса не шевелится, и я поджимаю коленки, стараюсь сделаться маленьким-маленьким, и у меня такое ощущение, что вся задница выворотилась наизнанку, и я думаю о том, как было бы здорово, если б капеллан Чарли выучил меня всяким волшебным штукам, и я бы тогда залез в собственную жопу и спрятался, и я думаю: «Хорошо, что его, а не меня».

— Алиса!

Алиса, наш головной, ранен. Его огромные черные руки впились в правое бедро. Вокруг по палубе рассыпалась дюжина гуковских ног.

Кровь.

— Внимание по сторонам!

— Черт! — говорит Ковбой. Сдвигает «стетсон» на затылок и поправляет очки указательным пальцем. — Санитара!

Команда эхом проносится по тропе.

Док Джей взбирается в гору на четвереньках, как медведь, которому надо поспешать.

Ковбой машет рукой: «Давай сюда, Док».

Донлон хватается за щиколотку Ковбоя, тычет Ковбою трубку радиостанции.

— Полковник Трэвис у трубы.

— Пошел ты, Том. Занят я.

Ковбой и Док Джей ползут вперед.

Донлон говорит в трубку:

— Г-м, Внезапная смерть-6, Внезапная смерть-6, я Штык-Малыш. Как слышно? Прием.

Ковбой приостанавливается, бросает назад:

— Ганшипов. И медэвак.

Донлон говорит в трубку, вызывает Деда. Помехи. Трубка подвешена на проволочном крючке, который зацеплен за ремешок каски Донлона. Донлон нараспев произносит слова, будто читает заученную молитву. Донлон перестает говорить, прислушивается к сверчкам в трубке и кричит:

— Дед говорит: «Только вы в состоянии спасти лес от пожара».

Ковбой оборачивается.

— Что? Что еще за хрень?

Радиостанция потрескивает. Помехи.

— Гм… Прошу повторить, прошу повторить. Прием.

Помехи. Донлон вслушивается, кивая головой.

— Вас понял. Оставайтесь на связи, сейчас…

Донлон орет:

— Дед одно и то же говорит: «Только вы в состоянии спасти лес от пожара…»

Ковбой отползает обратно к нам.

— Донлон, если ты, пацан, со мной тут шутки шутишь…

Донлон пожимает плечами.

— Честное скаутское.

Я говорю:

— Ковбой, ты абсолютно уверен, что полковник на нашей стороне?

Скотомудила сплевывает.

— Именно так! Служака-служакой, так ведь?

Донлон покачивает головой:

— Халявы не будет. Дед наш точно динки-дау, чокнутый.

Я фыркаю:

— Да был бы и нормальный — какая разница?

Ковбой говорит:

— Передай этому служаке, мать его так, что мне нужен вертолет для…

Бах.

Пуля попадает в радиостанцию Донлона. Удар опрокидывает Донлона на спину. Донлон барахтается, как опрокинутая на спину черепаха.

Подползаю на четвереньках. Хватаю Донлона за ремень и оттаскиваю его за валун.

Донлон жадно хватает ртом воздух.

— Боку спасибо, брат…

Ковбой и Док Джей спорят. Ковбой говорит:

— Алиса как на ладони. Нам к нему не добраться.

Салага говорит: «Там всего один солдат противника?»

— Заткни хлебало. — Скотомудила устанавливает на гнилое бревно пулемет и поправляет золотистую ленту над банкой из-под сухпая, которую он прицепил к пулемету, чтобы патроны подавались ровно.

Ковбой говорит:

— Надо гонца послать…

Бах.

Ковбой откатывается в сторону. «Все нормально. Все нормально».

— Он снова в Алису попал!

Алиса шевелится, стонет.

— Болит… Болит…

Черная дыра насквозь прошила брезентовый тропический ботинок на левой ноге Алисы. Алиса смеется, скалится, скрежещет зубами. «Я старик…»

Скотомудила пинает гнилое бревно ногой и открывает огонь. Высокоскоростные пулеметные пули врезаются, врубаются в лес, отлетают в стороны, ритмично вгрызаются в стволы деревьев, срывая листья с веток и поражая птиц.

Салага открывает огонь из M16. Младший капрал Статтен стреляет из М79, граната взрывается, но в темноте не видно, где. Я замечаю странную тень на суку и посылаю туда несколько пуль из своей «масленки». Но все летят в молоко. Целиться-то не в кого.

Салага выдергивает кольцо и швыряет гранату.

Ковбой орет среди оглушающего грохота:

— Хорош, хорош, прекратить на хер!

Все прекращают огонь — все, кроме Скотомудилы. Кладу руку на мудилино плечо, но его пулемет продолжает выбрасывать горячие медные гильзы и черные железные звенья ленты, пока она не кончается.

— Убью урода! — орет Скотомудила. — Откат — п…ц всему!

— Ага.

— Ага.

— Закон джунглей, парень.

Скотомудила бьет по гнилому бревну кулаком. «Я ему сердце вышибу!»

— Ага.

— Убью урода!

Алиса пытается выползти из зоны поражения.

— Ковбой? Брат? — Алиса тянется к нему рукой в перчатке.

Бах.

Рука Алисы падает. Он снова медленно ее поднимает. Кожа разорвана в клочья. И указательный палец оторван. «Не надо… Нет…»

Алиса вопит.

Док Джей вскакивает. Ковбой хватает его и тянет вниз.

— С ума сошел?

Но Доку Джею удается вырваться. Он отцепляет от ремня аптечку и сбрасывает все остальное.

Ковбой спадает с лица.

— Не надо, брат. Этот снайпер не мажет…

— Я здесь санитар, — говорит Док Джей, — а не ты.

И, прежде чем Ковбой успевает что-либо сделать, Док Джей вскакивает и бежит. Он бежит пригнувшись, зигзагами.

Бах.

Док Джей спотыкается на бегу, падает.

Левое бедро Дока пробито навылет. Из раны торчит зазубренная кость. Док пытается ползти вперед, отталкиваясь здоровой ногой.

Ковбой срывает кольцо с дымовой гранаты, метает ее.

— Что ж делать то?..

Отделение собирается за валуном. «Рассыпаться», — говорю им нерешительным голосом. У салаги глаза совсем одуревшие, держит винтовку перед собой, как на параде. Глаза Скотомудилы налились кровью, он шарит ими по зелени, пытаясь высмотреть вспышки выстрелов, шевеление листвы — любой признак жизни. Младший капрал Статтен и остальные молча ждут приказаний. Донлон баюкает свою мертвую радиостанцию.

Док Джей поднимается, пытается удержаться в равновесии на здоровой ноге. Он сгибается и просовывает предплечье Алисе подмышку, пытается поднять.

Бах.

Док Джей падает как подкошенный. Теперь его левая нога превратилась в окровавленный кусок мяса. Он ждет пули, которой его добьют. Не дождавшись, поднимается, тащит Алису к себе на бедро. Док шарит в аптечке, вытаскивает шприц-тюбик, делает Алисе укол морфия.

Док Джей зубами срывает обертки из коричневой промасленной бумаги с трех перевязочных пакетов. Док накладывает повязки на рану Алисы. Алиса стонет, говорит что-то, чего мы разобрать не можем. Док Джей подолом рубашки вытирает пот со лба Алисы, затем вытаскивает обрезок резиновой трубки, из которого он делает жгуты.

Бах.

Пуля разносит правую руку Дока Джея. Док пробует подвигать пальцами.

Не получается.

Зеленый дым выползает из гранаты, брошенной Ковбоем, застилает поляну.

Ковбой открывает рот, чтобы отдать приказ. Но не может решить, какой именно. Наконец говорит: «Отходим. Хреново так поступать, но мы не можем не подчиниться сложившемуся положению. В Хюэ мы такое уже видали. Этот снайпер нас по одному туда вытаскивает. Он все отделение хочет положить, одного за другим. Вы все это понимаете. Дока с Теменью похерили, нас пока — нет. По коням».

Никто не двигается с места.

Ковбой встает.

— Выполнять.

Мы все понимаем, что Ковбой прав. Пусть это жестоко, но он прав.

— На тебе!

Салага без какого-либо предупреждения бросается на поляну. Палит наугад. Он несется скачками, с гибкой грацией плотоядного хищника, нападающего на жертву. С подбородка капает слюна. Салага жаждет испить горячей крови. Салага стремится добраться до человеческой плоти, разорвать ее и сожрать. Глаза салаги налились кровью: они горят огнем в этом мире теней, окружившем нас. Он палит вслепую. Салага уже и сам не понимает, что делает. Он считает себя Джоном Уэйном. Для здешнего мира он еще не родился.

Ковбой пытается подставить ногу салаге, бегущему по тропе, но салага удерживается на ногах и бежит еще быстрее, человек-волк, несущийся в царство смерти. Запинаясь, он подлетает к Доку Джею. Крутится на месте. Его горящие глаза рыскают по листве.

— Давай, Док, помогу. Я понесу…

Бах.

Пару секунд нам кажется, что на этот раз снайпер, наконец, промазал. Но затем салага падает на колени как для молитвы и хватается руками за горло.

Ковбой говорит:

— Уходим.

— Хрен там уходим, — говорит Скотомудила. — Сам уходи, мудак.

Ковбой делает шаг к Скотомудиле, становится с ним лицом к лицу, смотрит прямо в глаза.

— Мудила, в голове пойдешь.

Скотомудила встает, поднимает пулемет с бревна и упирает приклад в бедро, направив черный ствол вверх под углом в сорок пять градусов.

— Морские пехотинцы никогда не бросают на поле боля павших или раненых, Мистер Командир Отделения, сэр.

Ковбой, сверкая глазами, смотрит на Скотомудилу, шумно втягивая воздух, потом отводит меня в сторону.

— Джокер, теперь тут ты начальник. Уводи людей.

Ковбой видит, что Скотомудила прислушивается, и специально для него добавляет:

— Прикажи Мудиле — пускай в голове идет.

Скотомудила сплевывает.

Ковбой говорит мне, приглушив голос:

— Никогда не поворачивайся к Мудиле спиной. Халявы ему никогда не отваливай. Это он Мистера Недолета подорвал.

Я говорю:

— А ты как, Ковбой? Я, типа, если тебя похерят, кто меня с твоей сестренкой познакомит?

Ковбой глядит на меня какими-то нездешними глазами.

— Нет у меня сестры. Я думал, ты знаешь, — Ковбой глядит на Дока, Алису и салагу. — Мудила прав. Я должен попробовать. Снайпер увидит, как вы отходите, и…

— Слушай, нахрен это. Наплюй на все. Не выйдет ничего.

— Уводи людей, Джокер. Командуй.

— Но, Ковбой, я…

— Это моя обязанность, — говорит Ковбой. — Обязанность…

Голос Ковбоя звучит так, будто собственные кишки пережимают ему глотку.

— Хорошо?

Я молчу.

— Сделаешь, брат?

— Конечно, Ковбой. Всех доведу до высоты, целыми и невредимыми. Отвечаю.

С Ковбоя спадает напряжение.

— Спасибо, Джокер, — он улыбается. — Старый ты говнюк.

Орет Донлон:

— Смотрите!

Док Джей положил салагу на бедро. Лицо салаги побагровело. Док Джей как в поцелуе прижался к ярко-красным губам салаги, пытаясь вдохнуть жизнь в его обмякшее тело. Салага изгибается, жадно хватая воздух. Док Джей придерживает салагу, выхватывает К-бар, перерезает салаге глотку. Воздух со свистом врывается в неровный разрез, вспенивая кровь Салаги розовыми пузырями. Салага сучит ногами, чихает, кашляет. Док Джей вываливает все из аптечки, шарит среди шин, перевязочных пакетов, лейкопластырей. Затем в полном смятении выворачивает карманы. Док отбрасывает в сторону то одну вещь, то другую, пока, наконец, не натыкается на шариковую ручку. Он тупо смотрит на ручку, отводит руку, чтобы и ее выбросить, останавливается, снова глядит на ручку, раскручивает, вставляет ту часть, что побольше, в дыру в горле у салаги. Салага втягивает воздух, неровно дышит через узкую пластмассовую трубку. Док Джей осторожно опускает салагу на палубу.

Бах.

Правое ухо у Дока Джея пробито. Док осторожно трогает свою голову с правой стороны, касается мокрого рваного мяса.

Бах.

Пуля отрывает у Дока Джея нос.

Бах.

Пуля пробивает Доку Джею обе щеки. Он заходится кашлем, выплевывает выбитые зубы и куски десен.

Злобно оскалившись, Скотомудила палит из пулемета по зарослям.

— Уводи людей, — говорит Ковбой.

Он швыряет на землю «стетсон» и дробовик Мистера Недолета. Срывает кольцо еще с одной дымовой гранаты и бросает ее. Вырывает пистолет Мистера Недолета из наплечной кобуры. И, прежде чем я успеваю сказать Ковбою, что пистолет в джунглях бесполезен, он толкает меня в плечо, как в детской игре, и срывается с места, виляя на бегу, насколько позволяет узкая тропа.

Мы ждем, что будет.

Я понимаю, что должен уводить отделение, но я сам застыл как под гипнозом.

Вдруг из ниоткуда и отовсюду сразу возникает странный звук — как будто смеется кто-то. Мы начинаем крутить головами: неужели кто-то из нас так обалденно крут, что может веселиться, живя в этом говеном мире.

Снайпер смеется над нами.

Мы пытаемся вычислить позицию снайпера. Но смех доносится отовсюду. Кажется, что этот смех поднимается с земли, исторгается нефритово-зелеными деревьями, кустами-чудищами, вырывается из глубин наших собственных тел.

И на фоне этого зловещего смеха, от которого стынет кровь в жилах, я что-то замечаю. Вглядываюсь в тень. Пот щиплет глаза, все перед ними расплывается. И вдруг я вижу Бедного Чарли, черный череп на ветке, и понимаю, что только снайпер, которому не ведом страх смерти, позволит себе обнаружить свою позицию смехом…

Я щурюсь, вглядываюсь, и смеющийся череп растворяется в темноте.

* * *

Вот я и сержант морской пехоты.

Я смеюсь и не могу остановиться. Отделение застыло от страха, потому что снайпер смеется вместе со мной. Мы со снайпером смеемся и знаем, что рано или поздно все отделение засмеется вместе с нами.

Рано или поздно суровые законы джунглей возьмут свое над отделением. Мы живем по закону джунглей, по которому в них входят больше морских пехотинцев, чем выходят обратно. Именно так. Никто не спросит, почему мы улыбаемся, потому что это никому не интересно. Мразь войны, которую видят в ней гражданские — это в основном выпущенные наружу кишки. Отвратительное зрелище — видеть человека без прикрас. Отвратительное зрелище — когда даже в улыбке виден оскал смерти. Война отвратительна, ибо истина бывает безобразной, а война говорит все как есть. Отвратительно лицо Чарли, это призрачное черное лицо смерти, когда она поражает твоих братьев ловкими ударами, восстанавливая справедливость.

Те из нас, что переживут все это и станут стариками, полетят на Птице Свободы в родную Америку. Но дома родного мы там не найдем, и нас самих там уже не будет. У каждого из нас в голове поселилась смерть — черный краб, пожирающий мозг.

Джунгли затихли. Снайпер больше не смеется.

Отделение молчит, ждут приказаний. Скоро они все поймут. Скоро им станет не страшно. Их темная сторона выползет наружу, и они станут такими же, как я, они станут морскими пехотинцами.

Морпех — всегда морпех.

* * *

Ковбой, спотыкаясь, вываливается на поляну.

— Уходим, — говорю я, в первую очередь для Мудилы.

Мудила не обращает внимания, продолжает наблюдать за Ковбоем.

Бах. В правую ногу.

Бах. В левую ногу. Ковбой падает.

Бах. Пуля разрывает штаны Ковбоя в паху.

— Нет… — Ковбой хватается руками за яйца.

Обделывается от боли.

Скотомудила делает шаг вперед.

Прежде чем я успеваю пошевелиться, чтобы остановить Скотомудилу, с поляны доносится пистолетный выстрел.

Бах.

И еще раз: Бах.

Донлон: «Он убил Дока Джея и Салагу!»

Ковбой встряхивается, чтобы не упасть в обморок. Затем стреляет Алисе в затылок.

Бах. Пуля сорок пятого калибра разносит лицо Алисы в клочья. Алиса валится плашмя, словно пораженый током.

* * *

Ковбой поднимает пистолет и прижимает толстый ствол к правому виску.

Бах.

Пистолет падает на землю.

Снайпер попал Ковбою в руку.

Отделение снова собралось за валуном. Внимательным взглядом обвожу лица своих бородатых детишек: Скотомудила, Донлон, младший капрал Статтен, Берни, Харрис, Рик Берг, Дрочила, Гром, Бруклинский Пацан, Харди, Ликкарди и Папа Д. А.

— Статтен, уводи своих.

Младший капрал Статтен глядит на Скотомудилу, делает шаг к нему. Отделение явно намерено пойти за Мудилой и совершить групповое самоубийство, дабы соблюсти традиции.

Мудила проверяет свой M60. Его лицо мокро от слез, красно от ярости, как у взбешенного викинга.

— Сейчас мы все вместе пойдем и вытащим Ковбоя, всех сразу снайпер не перестреляет. Мы сможем его спасти.

Я преграждаю Скотомудиле путь.

Скотомудила поднимает пулемет. Держит M60 у бедра. Глаза налиты кровью. Глубоко из глотки вырывается рычанье.

— Это не кино, Джокер, не Голливуд. Отойди, а то я тебя пополам сейчас…

Я гляжу Скотомудиле прямо в глаза. В глаза убийцы. Он не врет. Я понимаю, что он не врет. Поворачиваюсь к нему спиной.

Сейчас Скотомудила меня похерит. Ствол M60 внимательно следит за моей спиной.

Отделение молчит, ждут приказаний.

Я поднимаю «масленку» и целюсь Ковбою в лицо. Он жалок, он застыл от ужаса. Ковбой парализован от шока, который охватил его тело, и от чувства собственной беспомощности. Я с трудом различаю знакомые черты. Я вспоминаю, как впервые увидел Ковбоя в Пэррис-Айленде, как он смеялся, выбивая «стетсон» о бедро.

Я смотрю на него. Он глядит на «масленку». До меня доносится:

— Джокер, ты мне никогда не нравился. И шутки у тебя дурацкие…

Бах. Смотрю через прицел на короткой железной трубке и вижу, как выпущенная мною пуля входит Ковбою в левый глаз. Моя пуля проходит через глазницу, пробивает полости, заполненные жидкостью, перепонки, нервы, артерии, мускульную ткань, тончайшие кровеносные сосуды, которые питают три фунта[163] серого, мягкого как масло, богатого белками мяса, в котором мозговые клетки, расставленные в четком порядке, как камни в часах, хранят все мысли, воспоминания и надежды половозрелого самца вида Homo sapiens.

Моя пуля выходит через височную кость, выбивает куски волосатого, влажного от мозгов мяса, и застревает в корнях дерева.

Тишина. Скотомудила опускает свой M60.

Скотомудила, Донлон, младший капрал Статтен, Хэррис и все остальные не произносят ни слова. Всех отпустило, все рады остаться в живых. Все они до смерти меня ненавидят, но знают, что я был прав. Я их сержант, они мои рядовые. Они доложат, что Ковбой погиб от пули снайпера, но меня они замечать перестанут, я стану человеком-невидимкой.

— По коням.

Отделение отвечает на команду, взваливают на себя снаряжение, которое шлепает о тела и позвякивает. Кряхтят, ворчат, и вот уже отделение «Кабаны-Деруны» готово к выдвижению.

Внимательно гляжу на их лица, затем говорю:

— Нихрена себе, Ковбой прям как мусорный мешок с объедками после барбекю в Обществе ветеранов американских зарубежных войн. Нет, против мертвецов я ничего не имею. Блин, у меня ведь и друзья среди них есть!

Тишина. Все уставились на меня. Весело — сил нет.

Semper Fi, дорогие мама и папа, Semper Fi, мои волчата. Откат — п…ц всему.

Они поправляют снаряжение, чтобы удобнее было тащить.

Ждут команды. Я подбираю заляпанный ковбоевский «стетсон».

Машу рукой, и отделение выдвигается, идет обратной дорогой по тропе.

Никто не болтает. Мы слишком устали, чтобы сейчас болтать, шутить, обзывать друг друга всякими нехорошими словами. Слишком жарко было сегодня, слишком много протопать пришлось. Свою долю кустов и деревьев во вьетконговских джунглях мы на сегодня настреляли, а сейчас мы до смерти устали.

Мы закутываемся в нежную дымку фантазий всех сортов и зачеркиваем еще один день на стариковских календарях. Нам не терпится добраться до предстающих перед нами как мираж прелестей: горячий душ, холодное пиво, доза «Кока-Колы» («c Кокой дела идут лучше!»), сочные стейки, письмо из дома, момент личной жизни в уединении, чтоб елду помять, воодушевляясь при этом затертыми фотографиями любящих жен и подруг, которые остались в Мире.

Но душ будет холодным. Пиво (если будет) — горячим. Никаких стейков. Никакой колы. Письма (если придут) будут не от подруг. В письмах из родной Америки, таких же, как полудюжина тех, что я таскаю в рюкзаке так и не распечатав, будет написано: Пиши почаще будь осторожен если там тяжело купили подержаную машину что за дневник маме делают уколы по телевизору ничего хорошего не пиши грустных писем может вышлешь полсотни баксов новую мебель для гостиной за кольцо друган она беременна будь очень осторожен пиши чаще — и так далее, и так далее, пока тебе не покажется, что развернул письмо — а это «Дорогой Джон»[164] от всего этого проклятого мира.

* * *

Топаем обратно по прежней тропе.

Там, на высоте, Бедный Чарли, наш братан, снова посмеется над нами, ну, или просто улыбнется в честь встречи.

Снова погружая мысли в ноги, вкладываем все силы в следующий шаг, потом еще шаг, еще всего один лишь шаг… Мы изо всех сил пытаемся не думать о важном, изо всех сил пытаемся не думать о том, что халявы не будет, и что до дома еще ой как далеко.

Именно так.

Я машу рукой, и Мудила становится в голове колонны.

* * *

Ладно, все началось два Дня Благодарения назад, как раз на… два года назад на Благодарение, когда мы с моим корешем отправились навестить Алису к ней в ресторан, только Алиса в ресторане не живет, она живет в церкви возле ресторана, прямо в колокольне, вместе со своим мужем Рэем и Фашей — это собака такая. А жить в колокольне — это так: внизу полно места, там, где скамьи стояли раньше. А когда столько места внизу, да еще когда все скамейки уже вынесли, они и смекнули, что мусор можно долго не выносить.

Подъезжаем мы туда, глядим — внутри весь этот мусор, ну, думаем, дружеский жест такой получится, если мы возьмем весь этот мусор и на городскую свалку вывезем. Поэтому мы сгребаем полтонны мусора, грузим его в салон микроавтобуса «фольксваген» красного цвета, берем лопаты, грабли и прочие причиндалы уничтожения, и направляемся к городской свалке.

Ну вот, доезжаем мы дотуда, а там здоровая вывеска такая, да еще цепь поперек всей свалки, написано: «Закрыто на День Благодарения». А мы никогда раньше не слыхали, чтобы свалки на День Благодарения закрывали, поэтому со слезами на глазах мы отчаливаем в сторону заката в поисках какого-нибудь другого места, куда можно было бы сложить мусор.

Такого места мы не нашли. Пока не съехали на боковую дорогу, а сбоку этой боковой дороги — такой утес в пятнадцать футов,[165] а у подножия утеса — еще одна куча мусора. И мы решили, что одна большая куча мусора лучше двух маленьких куч мусора, и чем поднимать ту наверх, лучше эту сбросить вниз.

Так мы и сделали, и поехали обратно в церковь, и съели в честь Дня Благодарения обед, с которым ничто уже не сравнится, и легли спать, и не просыпались до следующего утра, когда у нас раздался телефонный звонок офицера полиции Оби. Он сказал: «Пацан, мы нашли твою фамилию на конверте под полутонной кучей мусора и просто хотели бы узнать, не располагаешь ли ты какой-либо информацией по этому поводу». И я ответил: «Да, сэр, офицер Оби, солгать я вам не могу — это я подсунул конверт под весь этот мусор».

Поговорив с Оби примерно сорок пять минут по телефону, мы, в конце концов, раскопали зерно истины, и нам сообщили, что придется съездить и забрать наш мусор, а также съездить и поговорить с ним лично прямо у него в полицейском участке. Поэтому мы все грузимся в микроавтобус «фольксваген» красного цвета с лопатами, граблями и прочими причиндалами уничтожения и направляемся к полицейскому участку.

Итак, друзья, есть одна или две вещи, которые офицер Оби мог бы сделать у себя в полицейском участке, а именно: первое — он мог бы вручить нам медаль за нашу храбрость и честность по телефону, что представлялось маловероятным, и мы на это все равно не рассчитывали, а второе — он мог бы на нас наорать и выпереть вон, сказав, чтобы мы никогда ему на глаза больше не попадались и не возили по окрестностям с собою мусор, чего мы, собственно, и ожидали, но, доехав до полицейского участка, возникла третья возможность, которую мы даже не брали в расчет, а именно — нас обоих немедленно арестовали. И в наручники. И я сказал: «Оби, мне кажется, я не смогу собирать мусор вот в этих браслетах». А он мне: «Заткнись, пацан. Ну-ка живо в патрульную машину».

Так мы и поступили, сели на заднее сиденье патрульной машины и поехали на кавычки Место Преступления кавычки закрываются. Теперь я хочу немного рассказать вам о городе Стокбридже, штат Массачусеттс, где все это и произошло: у них тут три знака «Проезд Закрыт», два офицера полиции и одна патрульная машина, но когда мы добрались до Места Преступления, там уже находилось пять офицеров полиции и три патрульные машины, поскольку это явилось самым крупным преступлением за последние пятьдесят лет, и всем вокруг хотелось попасть в газетные репортажи о нем. К тому же, они пользовались всевозможным ментовским оборудованием, развешанным по всему полицейскому участку: они делали гипсовые отливки следов шин, отпечатков ног, образцов запаха для собаки-ищейки, двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов[166] каждая с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, где объясняется, что на ней изображено, дабы использовать каждую как улику против нас. Были сфотографированы подъездные пути, пути отхода, северо-западного угла и юго-восточного угла, не говоря уже об аэрофотосъемке.

После этого испытания мы отправились обратно в тюрьму. Оби сказал, что поместит нас обоих в камеру. Говорит: «Пацан, я сейчас помещу тебя в камеру, мне нужен твой бумажник и твой ремень». А я говорю: «Оби, я могу понять, зачем вам мой бумажник, — чтобы я деньги в камере зря не тратил, но зачем вам понадобился мой ремень?» А он отвечает: «Пацан, нам только не хватает, чтобы кто-нибудь тут повесился». Я говорю: «Оби, неужели вы думаете, что я стану вешаться из-за того, что намусорил?» Оби сказал, что просто хочет быть во мне уверен, и поступил Оби как настоящий друг, потому что унес крышку от параши, чтобы я не смог ее снять, ударить ею себя по голове и утопиться, и туалетную бумагу тоже унес, чтобы я не смог разогнуть прутья решетки, размотать… размотать этот рулон туалетной бумаги наружу и совершить побег. Оби хотел быть во мне уверен, и только четыре или пять часов спустя Алиса (помните Алису? Это ведь песня про Алису) — приехала Алиса и, сказав на гарнир офицеру Оби несколько очень обидных слов, заплатила за нас выкуп, и мы отправились обратно в церковь, съели еще один обед в честь Дня Благодарения, который нельзя было превзойти, и не вставали до следующего утра, когда нам всем нужно было идти в суд.

Мы вошли, сели, заходит Оби с двадцатью семью цветными глянцевыми фотографиями восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, тоже садится. Зашел мужик, говорит: «Всем встать.» Мы все встали, и Оби тоже встал вместе с двадцатью семью цветными глянцевыми фотографиями восемь на десять дюймов каждая, тут заходит судья, садится вместе со своим собакой-поводырем, которая тоже садится, мы садимся. Оби посмотрел на собаку-поводыря, потом посмотрел на двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, потом снова посмотрел на собаку-поводыря. А потом опять на двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте и заплакал, потому что тут до Оби наконец-то дошло, что сейчас совершится типичный акт американского слепого правосудия, и с ним он ничего уже поделать не сможет, и судья вовсе не собирается смотреть на двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, где объясняется, что тут изображено, дабы использовать каждую как улику против нас. И нас оштрафовали на 50 долларов и заставили убирать этот мусор из-под снега, но я пришел сюда не об этом вам рассказывать.

Я пришел рассказать вам о призыве.

Есть в Нью-Йорке здание, Улица Уайтхолл называется, туда как заходишь, так тебя там сразу инъецируют, инспектируют, детектируют, инфицируют, презирают и загребают. Однажды и я туда зашел пройти медкомиссию — захожу, сажусь, а накануне вечером выпил хорошенько, поэтому когда утром зашел, то выглядел и чувствовал себя лучше некуда. Поскольку выглядеть я хотел как простой типичный американский пацан из Нью-Йорка, чуваки, как же хотел я, хотел чувствовать себя типичным, я хотел быть типичным американским пацаном из Нью-Йорка, и вот захожу, сажусь, и тут меня вздергивают, поддергивают, натягивают и творят всякие прочие уродства, безобразия и гадости. Захожу, сажусь, а мне дают бумаженцию и говорят: «Парень, тебе к психиатру, кабинет 604».

Поднимаюсь туда, говорю: «Псих, я хочу убивать. В смысле, хочу — хочу убивать. Убивать. Хочу, хочу видеть, хочу видеть кровь, и гной, и кишки, и жилы в зубах. Жрать обожженные трупы. В смысле. Убивать, Убивать, УБИВАТЬ, УБИВАТЬ». И тут я начал прыгать вверх и вниз и орать: «УБИВАТЬ, УБИВАТЬ», а он запрыгал со мною вместе вверх и вниз, и так мы оба прыгали вверх и вниз и орали: «УБИВАТЬ, УБИВАТЬ». Тут сержант подходит, хлоп медаль мне на грудь, по коридору дальше отправил и говорит: «Молодец. Наш парень».

Тут мне совсем поплохело.

Пошел я по коридору получать еще инъекций, инспекций, детекций, презрения и всего остального, чего со мной тут все утро творили, и просидел там два часа, три часа, четыре часа, долго я там просидел, на собственной шкуре испытав все эти уродства, безобразия и гадости, в общем, круто мне приходилось, пока они инспектировали, инъецировали каждую часть моего тела, причем не оставляли ни одной без внимания. И вот прошел я все процедуры и, когда в самом конце дошел до самого последнего человека, то зашел к нему, захожу, сажусь после всей этой катавасии, захожу, значит, и говорю: «Вам чего надо?» Он говорит: «Пацан, у нас к тебе только один вопрос. Тебя когда-нибудь арестовывали?»

И тут я начинаю рассказывать ему всю историю про Резню за Ресторан Алисы, с полной оркестровкой, и гармонией на пять голосов, и прочими делами, всеми феноме… — а он останавливает меня тут и говорит: «Пацан, а ты когда-нибудь был под судом?»

И тут я начинаю рассказывать ему всю историю про двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, а он меня тут останавливает и говорит: «Пацан, я хочу, чтобы ты пошел сейчас вон туда и сел вон на ту скамейку, где написано Группа Дабль-Ю… Кругом МАРШ, пацан!!»

И я, я подхожу к этой, к этой скамейке вон там, и там, где Группа Дабль-Ю написано, тебя туда определяют, если ты недостаточно высокоморален, чтобы в армию пойти после того, как совершил свое особое преступление, и на этой скамейке там сидят разнообразные безобразные и гадкие уроды. Матеренасильники. Отцеубийцы. Отценасильники! Отценасильники сидят рядом со мной на одной скамейке! К тому же гадкие, гнусные, уродливые и ужасные на вид — вылитые преступники — сидят со мной рядом на одной скамейке. И уродливейший, безобразнейший и гадостнейший из всех, мерзейший из отценасильников подходит ко мне, а был он гадкий, уродливый, и мерзкий, и ужасный, и все такое прочее, садится рядом и говорит: «Пацан, что получил?» Я говорю: «Ничего не получил, заставили заплатить 50 долларов и убрать мусор.» Он говорит: «Нет, за что тебя арестовали, пацан?» А я говорю: «Намусорил». И они все, на этой скамейке, раздвинулись от меня подальше, коситься стали и прочие гадости делать, пока я не сказал: «И нарушал общественное спокойствие». И тут все они обратно сдвинулись, пожали мне руку, и мы на этой скамейке прекрасно провели время, беседуя о преступности, о том, как матерей резать, отцов насиловать, обо всяких прочих оттяжных делах, о которых можно на скамейке разговаривать. И все было прекрасно, мы покуривали сигареты и всякое такое, пока не подошел Сержант с какой-то бумаженцией в руке, не поднял ее повыше и не сказал:

«Пацаны, на-этом-листке-бумаги-47-слов-37-предложений-58-слов-мы-хотим-знать-подробности-преступления-время-совершения-преступления-любые-другие-детали-которые-вы-можете-нам-сообщить-относящиеся-и-имеющие-отношение-к-совершенному-вами-преступлению-я-также-должен-выяснить-фамилию-офицера-полиции-совершившего-задержание-и-арест-и-любые-другие-подробности-которые-вы-имеете-сообщить», — и говорил он так сорок пять минут, и никто не понял ни единого его слова, но мы изрядно повеселились, заполняя бланки и забавляясь с карандашами на этой скамейке, и я заполнил про резню с гармонией на четыре голоса, и все там записал, как все и было, и все было прекрасно, а потом отложил карандаш, перевернул листок бумаги, и там, там, на другой стороне, прямо посередке, отдельно от всего остального на этой обратной стороне, в скобках, заглавными буквами, в кавычках, стояли следующие слова:

«ПАЦАН, ТЫ РЕАБИЛИТИРОВАЛ СЕБЯ?»

Я подошел к сержанту, говорю: «Сержант, какой же чертовской наглостью вы должны обладать, чтобы спрашивать меня, реабилитировал ли я себя, в смысле, то есть, в том смысле, что я сижу тут у вас на скамейке, в смысле, сижу тут у вас на скамейке Группы Дабль-Ю, потому что вы хотите знать, достаточно ли я высокоморален, чтобы вступить в армию, жечь женщин, детей, дома и деревни после того, как намусорил?» Он на меня посмотрел и говорит: «Пацан, нам такие, как ты, не нравятся, и мы отправим твои отпечатки пальцев в Вашингтон».

И вот, друзья, где-то в Вашингтоне, обожествляемое в какой-то маленькой папке, лежит черным по белому исследование моих отпечатков пальцев. И единственное, почему я вам сейчас пою эту песню, — это потому, что, может быть, вы знаете кого-нибудь в похожем положении, или сами можете быть в похожем положении, и если вы окажетесь в таком положении, сделать вы можете только одно: зайти в кабинет к психиатру, где бы вы ни были, просто зайти и сказать: «Псих, заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан». И выйти. Знаете, если один человек, всего лишь один человек так сделает, они могут подумать, что он очень болен, и его не загребут. А если два человека, два человека так сделают, в гармонии друг с другом, то они могут подумать, что эти двое — педики, и не загребут ни одного. А три человека это сделают, три, можете себе вообразить, три человека заходят, поют строчку «Ресторана Алисы» и выходят. Они могут подумать, что это организация. И представьте, вы представьте только себе: пятьдесят человек в день, я сказал — пятьдесят человек в день заходят, поют строчку из «Ресторана Алисы» и выходят. Тут, друзья, они могут подумать, что это массовое движение.

Так оно и есть, это Массовое Движение Против Резни За Ресторан Алисы, и вступить вам в него можно, всего лишь спев ее при первом же удобном случае, когда ее заиграют на гитаре.

С чувством. Поэтому мы подождем первого же удобного случая. Когда ее заиграют на гитаре, вот тут, и подпоем, когда ее заиграют. Вот она:

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Вовсе не сложно найти этот дом

Полмили от свалки, а там — за углом

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Это было ужасно. Если вы хотите покончить с войной и всем прочим, петь надо громко. Я вам эту песню пою уже двадцать пять минут. И могу еще двадцать пять минут петь. Я не гордый… и не устал.

Поэтому подождем, пока ее не заиграют на гитаре в следующий раз, и теперь уже с гармонией на четыре голоса и чувством.

Вот ждем, просто ждем, пока ее не заиграют еще раз.

Поехали.

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Только Алису не лапай

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Вовсе не сложно найти этот дом

Полмили от свалки, а там — за углом

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Да да да да да да да дам

К Алисе в ресторан

Часть вторая

БЛЕДНЫЙ БЛУПЕР

.

Эта книга посвящается трём миллионам ветеранов Вьетнамской войны, трём миллионам мужчин и женщин, верных стране, которая их предала.

.

«На прошлой неделе морские пехотинцы из состава разведывательного дозора сообщили о перестрелке с подразделением противника у города Фубай. Среди убитых вьетконговцев был обнаружен явный предводитель отряда партизан — стройный юноша-европеоид, длинноволосый шатен.

Этот белый юноша был в поношенном зеленом обмундировании, с красным шарфом, завязанным поперек груди. В руках его был АК-47 — автомат, разработанный в Советском Союзе и используемый в регулярной армии Северного Вьетнама.

Морские пехотинцы уверены, что предводителем партизан был американец, рядовой морской пехоты, числившийся пропавшим без вести с 1965 года.

Они сообщают также, что за последние несколько месяцев получили несколько сообщений об американцах, действующих в составе вьетконговских подразделений в окрестностях города Фубай».

Журнал «Ньюсуик» 12 августа 1968 г.

ЗИМНИЕ СОЛДАТЫ

Потеря рассудка [на войне] мне кажется почетной, как гибель часового на своем посту.

Леонид Андреев «Красный смех»

Полагаю, что этот час может войти в историю Америки как один из лучших ее часов.

Ричард Милхаус Никсон. Президент Соединенных Штатов Америки. 30 июля 1969 г. Сайгон, Южный Вьетнам

Где-то там, за черной стеной муссонного дождя, за проволокой, смеется Бледный Блупер.[167]

Я тоже смеюсь.

Я подымаюсь со своего ложа из мокрой глины на дне щели — совершенно голый, если не считать перламутрового «стетсона» с черно-белым пацификом. По-крабьи суча конечностями, выбираюсь на крышу блиндажа, обложенного мешками с песком. Я весь облеплен мокрой грязью, подрагивая, опускаюсь на корточки. Прислушиваюсь. Затаив дыхание, я прислушиваюсь и выжидаю, опасаясь даже дышать.

Прочищаю горло. Встаю, прямой как штык. Уткнув подбородок в кадык, танцующей походкой подхожу к краю блиндажной крыши, уткнув кулаки в бока, как инструктор в Пэррис-Айленде.

Говорю: «СЛУШАЙ СЮДА, ГНИДА!» Выполняю «кругом!». Марширую обратно, еще раз выполняю «кругом!». Я подтянут, стою в полный рост, ладный и нахальный. «ХОЧЕШЬ ЖИТЬ ВЕЧНО?»

Ни дать, ни взять — комик, выкрикивающий приколы в сторону нейтральной полосы. Полуночный вечер юмора в последние дни обороны Кхесани. А я развлекаю призрачных созданий, что по-змеиному ползают, извиваясь, во тьме за проволокой. В любой момент сорок тысяч вооруженных до зубов, обезумевших от опиума коммунистических субчиков могут с воплями нахлынуть из клубящегося тумана.

Я кричу: «Плевать на мины! Полный вперед! Я еще и не начинал драться! Дайте мне свободу или дайте мне смерть! Не наступи на меня! Давай еще конговцев! Давай еще конговцев!»

Жду ответа. Прислушиваюсь. Но ничего не происходит.

Подбираю с земли сломанную палку от швабры. На конце палки гвоздем приколочены рваные красные шелковые трусики — «мэггины трусишки».[168] Я поднимаю палку и размахиваю красными шелковыми трусиками взад-вперед как боевым стягом.

Из-за проволоки доносятся лишь скрипучий ор лягушек и барабанный бой муссонного дождя.

Швыряю на землю мэггины трусишки. Потом с обеих рук одариваю Бледного Блупера средними пальцами.

Полночь. Ястреб выпущен в небо. Привидения вышли погулять.

Зимний муссон дует с такой силой, что дождь идет горизонтально. Время идет, и тишина за низким гулом дождя все нарастает и нарастает.

Я усаживаюсь в старое алюминиевое садовое кресло на крыше оставленного блиндажа на переднем крае обороны Кхесани. Холодные пули муссонного дождя смывают с тела грязь. Прикрыв лицо потрепанным перламутровым «стетсоном», располагаюсь поудобнее, откинувшись на спинку кресла. Правая рука касается мокрого металла полевой рации, лежащей под креслом.

Промеж моих босых ног — пулемет M60, опирающийся на сошки. Поднимаю длинный, черный инструмент, предназначенный для убивания. Когда я держу его в руках, то чувствую, что не совсем уж гол.

* * *

Плавная подача патронов может уберечь меня от гибели, и потому я аккуратно укладываю тяжелую ленту с опрятными золотистыми пулями. Каждый пятый патрон — трассер с красным кончиком. Убедившись на все сто, что лента ни в одном месте не перекручена, я с силой захлопываю крышку приемника и загоняю патрон в патронник. Счастье — это пулемет с ленточным питанием.

Бледный Блупер смеется, и смех его черен и холоден.

А может, вообще не обращать внимания на Бледных Блуперов, тогда и этот уйдет? Вот начнешь обсуждать с Бледным Блупером философские вопросы, он тебя переспорит, а сам просто подойдет и убьет тебя, засранца этакого. Бледный Блупер еще ни разу со мной не заговаривал, и это весьма меня огорчает. Не помешало бы развлечься содержательной беседой. В Кхесани живешь с ощущением непреходящей усталости и постоянного напряга. Теперь, когда осада уже снята, нам нужно хоть чем-то занимать головы, потому что от скуки мы начинаем слишком много думать.

А Бледный Блупер тем временем приходит каждую ночь, и это настороженное ожидание меня просто убивает.

На оперативной базе Кхесань в провинции Куангчи Республики Вьетнам морская пехота Соединенных Штатов Америки вела себя порой под прессом не так чтобы очень красиво, но все же мы выстояли до конца. Мы как черви зарылись в эту мертвую высоту. Мы вцепились в обугленный край реального мира, и больше его не отпускали.

В том-то все и дело: важная игра идет. Чемпионат. Суперкубок. Здесь ты играешь в главную в жизни игру, и играешь на интерес. Играешь черным шаром. Не вовремя дернешься — и это будет последний твой ход. Не вовремя промедлишь — и это будет последний твой ход. А не будешь ходить вообще — последствия могут оказаться губительными.

Хряки в Кхесани ненавидят Бледного Блупера, но он очень нам нужен. Во Вьетнаме обязательно нужно что-нибудь ненавидеть, а то с ума сойдешь.

* * *

Про Бледного Блупера много чего рассказывают.

Южней Фубая Бледный Блупер явился как чернокожий лейтенант морской пехоты с проверкой оборонительных позиций на объектах охраны моста. В следующую ночь их атаковали.

* * *

Северней города Хюэ Бледный Блупер — это смешанная группа чернокожих и белых хряков-«собак», которые заводят морпеховские дозоры в L-образные засады, устраиваемые вьетконговцами.

* * *

Группа, проводившая разведку боем, требует засчитать ей неподтвержденного убитого за то, что в долине Ашау они подстрелили Бледного Блупера. Говорят, что был он круглоглаз, ростом высок, белой расы, одет в черную пижаму, с красной лентой на голове, и с автоматом АК-47 со складным прикладом. Разведчики клянутся, что было все именно так, и что это не херня, что круглоглазый Виктор Чарли был у них за главного и командовал гуковской дозорной группой.

Бледный Блупер начал заявляться в Кхесань с первой же ночи после того, как осада была снята в результате операции «Пегас». Но лишь одному-единственному морпеху в Кхесани довелось увидеть его лицо.

Та ночь была безлунной, но один из наших снайперов-разведчиков засек Бледного Блупера через ночной прицел. Пока снайпер-разведчик прицеливался, он начал описывать лицо Бледного Блупера своему напарнику-наблюдателю. На середине фразы снайпер спятил на хер.

И до самого утра, пока снайпера-разведчика не вывезли на медэваке, он не вымолвил больше ни слова.

У Бледного Блупера много разных имен. Белый конг. Супер Чарли. Ви-Си-американец. Подлунный ветеран. Круглоглазый Виктор Чарли. Белый Чарли. Америконг. Янки-Мститель.

Но, как его ни называй, в глубине души все мы знаем, что такое Бледный Блупер на самом деле. Он есть черное воплощение нечистой совести, каждого из нас и всех вместе взятых, ставшее реальным и опасным. Когда-то он был морпехом — одним из нас. Ему известно, о чем мы думаем. Ему известно, как мы действуем. Ему известно, как морпехи дерутся, и чего морпехи боятся.

Бледный Блупер — это морпех, перешедший на сторону врага, и специальность его — откат. Такого слова как «халява», Бледный Блупер не признает.

Бледный Блупер — крутейший воин ночи, как и его товарищи вьетконговцы. Когда день чернеет, и солнце заходит, вьетконговцы в очередной раз овладевают всем, что за проволокой. Каждый раз, когда заходит солнце, мы в очередной раз терпим поражение в этой войне.

Каждую ночь Бледный Блупер объявляется на палубе, вооруженный «блупером», гранатометом M79. Бледный Блупер нападает из темноты без предупреждения, он один без страха и упрека несет нам невыносимо горькую и единственно возможную правду.

— А ну, по домам! — говорит Бледный Блупер каждую ночь.

И мы хотим уехать по домам, реально хотим, но не знаем как.

— А ну, по домам! — говорит Бледный Блупер, безжалостно, опять и опять, снова и снова, и взрывами ставит точки после своих слов.

* * *

Результативный выстрел из М79 — это сигнал, посредством которого Бледный Блупер сообщает нам, что халява наша на исходе.

За прошлую неделю Бледный Блупер похерил лейтенанта Кента Андерсона, сранни-ганни Боба Байера и тощего салагу по имени Лэрри Уиллис. А еще он убил Эда Миллера, Билла Истлейка и всеобщего любимца — санитара Джима Ричардсона. Потом он убил моего друга Берни Бернстона. Он, может, и самого Скотомудилу убил, а злее и круче морпеха я в жизни не встречал.

Каждую ночь Бледный Блупер заходит в полосу наших заграждений и заговаривает с кем-нибудь из хряков. Философам в окопах не место. Любой тупорылый хряк, который начинает слишком много рассуждать, становится опасен, и для себя самого, и для своего подразделения.

В ожидании нападения Бледного Блупера я гляжу только за рубежи обороны, чтобы не видеть всего того урона, что мы нанесли сами себе. Месяцы и месяцы подряд по нам били снарядами, били каждый день, били по разделениям, иной раз до полторы тысячи в день прилетало. Ржавеющие осколки валяются повсюду на перетянутом проволокой плато как камушки на пляже. Ринки-динки долбят по нам своим крутовражеским металлом, а мы показываем средние пальцы их здоровым пушкам в Лаосе и говорим: «Они могут нас убивать, но сожрать не смогут».

То, чего не удалось достичь пулям, летящим из темноты, и ста тысячам снарядов тяжелой артиллерии, которые выпустили по нам китайские коммунисты, мы сотворили с собою сами. Мы сейчас взрываем свои блиндажи. Мы срываем свои заграждения.

На прошлой неделе колонна «лихих наездников» тайно вышла из Кхесани и повезла гарнизон из пяти тысяч человек на одиннадцать тысяч миль на восток, на площадку десантирования «Стад», оставив на месте лишь несколько сотен стрелков морской пехоты из рот «Дельта», «Чарли» и «Индия» для охраны 11-го инженерного батальона и их тяжелой землеройной техники.

Через два дня летающие краны унесут последнюю единицу дорогостоящей американской техники, и последние из хряков-морпехов взмоют на ганшипах в небо, покидая Кхесань. А потом, когда опустится ночь, из темноты объявятся джунгли, двинутся как черный ледник-глетчер через красную глину нейтральной полосы и, не издавая ни звука, поглотят нашу замусоренную крепость.

А там, в Мире, никто никогда и не узнает об этом Дьенбьенфу, что мы сами себе устроили.

* * *

Я жду, весь промокший и продрогший, с пулеметом M60 на коленях.

В ноль-три ноль-ноль (лучшее время для наземного нападения противника и час, когда мы больше всего их убиваем) Бруклинский Пацан, наш радист, переcкакивает через мешки с песком на бруствере траншеи, что тянется по периметру, и соскальзывает вниз в полосу заграждений, а плотный муссонный дождь все льет наискось, хлеща по нему просвечивающими полосами.

В зоне поражения Бруклинский Пацан шлепает через прущие из земли металлические сады, засаженные смертоносными противопехотными минами. Осторожно переступая через «клейморы», растяжки сигнальных ракет и проволоку-путанку, Бруклинский Пацан бесшумно и сноровисто обирает мертвецов, отбирая у них почтовые марки.

Хряки-коммунисты вечно болтаются на наших заграждениях, маленькие желтые мумии, расплатившиеся за все, военнослужащие противника, которые запутались в проволоке и были поражены огнем, в плесневеющих кителях и шортах горчичного цвета, заляпанных коричневым, с запекшейся кровью в ноздрях, с насекомыми, ползающими у них промеж зубов.

Вражеские саперы заползают в полосу наших заграждений каждую ночь. Базовая модель гука, состоящая на вооружении противника, проползает шесть ярдов[169] за шесть часов. Саперы прорезают в наших заграждениях проходы для наступления, заново скрепляют проволоку лентами и замазывают ленты грязью. Наши «клейморы» они разворачивают в противоположном направлении. Иной раз какой-нибудь бравый сапер подбирается так близко, что может забросить ранцевый заряд в четырнадцать фунтов[170] в блиндаж на периметре. Те из них, что не подрываются на противопехотных минах, запутываются в проволоке или приводят в действие сигнальную ракету. И тогда мы демонстрируем присущее «кожаным загривкам» гостеприимство, забрасывая их гранатами и убивая из огнестрельного оружия.

Возвращаясь с выходов, ребята иногда притаскивают с собой записанные на счет трупы и забрасывают их в полосу как военную добычу.

Северовьетнамская армия любит пощупать нас наземными атаками. Они утаскивают раненых в госпитали в подземных туннелях. Они погребают своих мертвецов в неглубоких могилках в мангровых болотах. Менее удачливые похеренные гуки остаются висеть на трехжильных проволочных спиралях, пока опарыши не выедят их изнутри, и они не распадутся на куски.

Иногда гниющие трупы начинают пахнуть совсем уж плохо. Реально надо бы их закопать, но мы этого не делаем. Желающих прибирать мертвых гуков не находится. Хватаешь этих записанных на счет за щиколотки или запястья, а их руки и ноги отрываются и остаются у тебя в руках как палки. А пытаешься поднять остатки туловища — иногда пальцы проскальзывают в выходное пулевое отверстие, и стоишь потом с полными руками опарышей.

Кроме того, нам просто очень нравится забрасывать мертвых гуков на заграждения. Мертвый гук, висящий на проволоке в состоянии, далеком от идеального — удобное аудиовизуальное средство для поддержания порядочности в поведении противника. Мы хотим, чтобы все, с кем мы имеем дело, знали, кто мы такие, на чем стоим и к чему относимся по-серьезному.

* * *

А сейчас, под дождем и в темноте, Бруклинский Пацан шарит по заплесневевшим карманам в поисках цветастых бумажек с нанесенным на них слоем клея.

Все это началось с того времени, когда Бруклинский Пацан тащился в отпуску в Японии. Там он сел на «поезд-пулю» до Киото, нагреб там боку сакэ и японского добра, и вдоволь насиделся в горячих ваннах с косоглазыми голыми срок-давалками.

— Я просолившийся младший капрал, и я старый, старый, старый, — заявил Бруклинский Пацан, вернувшись из Японии. — Такой старый, так ссохся и такой маленький стал, что посади меня на десятицентовик — свалюсь. Такой стал крошечный, что гуки меня, наверно, и не замечают уже.

В Токио Пацан засувенирил себе черный альбомчик для марок. А сейчас он снова в стране, чтобы дотянуть свой срок по уши в дерьме. Но теперь он уж не тот. Он изменился. Бруклинский Пацан стал ярым филателистом.

На почтовых марках противника — восхитительные эпизоды войны и политической жизни. Северовьетнамские бойцы обмениваются рукопожатиями с улыбающимися вьетконговцами под коммунистической красной звездой с венком. Колонны оборванных и жалких военнопленных-американцев под конвоем отправляются в ханойские лагеря. Объятый пламенем ганшип с огромными буквами U.S. на боку валится на землю под восторги группы сельского народного ополчения из одних девчушек, что сидят за зенитной пушкой, обороняющей деревню. И старый папасан, бредущий вдоль дамбы рисового чека, с мотыгой в одной руке и винтовкой в другой.

Я наблюдаю за Бруклинским Пацаном, нагнувшимся над висящими на проволоке останками. Он с наслаждением предается своему вонючему хобби. Я знаю, что обязан спуститься туда и утащить этого засранца, по которому плачет восьмая статья, обратно за проволоку, где он должен пребывать.

Я знаю, что должен это сделать, рики-тик как только можно, но ничего не делаю. Он мне как приманка нужен.

— Черт! — говорит Бруклинский Пацан, осторожно тряся ногой, вытягивая ее из случайно попавшейся проволоки-путанки, зацепившей его за щиколотку.

Он склоняется над очередной развороченной темной массой и шарит по карманам в поисках дневников, кошельков, пиастров, любовных писем и разлагающихся черно-белых фотографий гуковских подруг. Все, где он надеется найти почтовые марки, запихивается в один из грузовых карманов, нашитых спереди на его мешковатых зеленых брюках.

В муссонном дожде Пацан движется как черный силуэт. Очертания его пончо мерцают как серебряные точки на экране радара. Он представляет собой отличную мишень. Гуковские снайперы могут расслышать в темноте, как дождь барабанит, отлетая от пончо, что на Пацане. Бледный Блупер может разглядеть черную накладку на прикладе его M16, которая болтается стволом вниз, чтобы дождь не попадал в канал ствола.

* * *

Надо бы предпринять меры по спасению филейной части Бруклинского Пацана, но не хочу. Не могу. Морская пехота больше не та элитная амфибийная ударная сила, что раньше. Нас разжаловали, сделав из нас бросовые морепродукты. Во Вьетнаме мы всего лишь дешевая приманка для ловли на живца, мы нацеплены на азиатские крючки, где дергаемся до тех пор, пока не попадем под огонь и не погибнем. Мы тут чтобы погибать, наши инструктора в Перрис-Айленде все повторяли: «От крови трава лучше растет».

Я поднимаю трубку полевой рации Бруклинского Пацана. Трубка обернута прозрачным полиэтиленовым пакетом, обмотанным липкой лентой. Тихонько свищу. Прочищаю горло. Говорю: «Я Зеленый Миллионер, Зеленый Миллионер, командир первого взвода. Дайте ракет, девчонки. Давай ракеты — и давай их немедленно на хер срочно».

Первый взвод спит в полном изнемождении: восемнадцать часов подряд они загружали трехосники.

Бесконечная колонна грузовиков вывозила гаубичные снаряды, деревянные поддоны с высокими стопами коробок с сухпаем, горами фанерных щитов и строительных брусов, тонны стальных перфорированных листов, снятых с аэродрома.

Первый взвод честно заслужил право немного подавить на массу. Пора будить. Пора будить всю базу.

Трубка шипит разрядами помех, и кто-то отвечает: «Понял. Щас дам. Отбой связи».

* * *

С усилием поднимаю M60 в положение «на грудь», как его держат в кино, и все сильнее и сильнее щурюсь в распростертую тьму. Но теперь я вижу в темноте хуже, чем раньше. Ничего там не движется. Дульных вспышек не видать. И один лишь дождь шумит.

* * *

Вот скажу одно лишь слово — и Бледный Блупер окажется на дне бассейна, заполненного красной грязью, высирая изделия питтсбургских сталелитейных заводов. Стоит лягушке пукнуть, и я похороню эту лягушку под черной железной горой американских бомб. И даже если большие птицы не смогут взлететь из-за мутной этой непогоды с ее нулевой видимостью, я всегда могу вызвать артиллерию. Произнесу в трубку заклинание из двух слов и шести цифр координат — и пушкари напрягутся, и через сорок секунд в моем распоряжении окажется больше огневой мощи, чем у бронетанковой дивизии.

Где-то позади ухает миномет.

Мой палец медленно вытягивает спусковой крючок до конца свободного хода. Делаю глубокий вдох. Все, джунгли под прицелом. Так хочется наконец-то пустить в ход 60-й и искромсать черноту ночи красными строчками пуль.

В пятистах ярдах[171] вглубь сектора обстрела, на высоте луны, возникает тусклое пятнышко. Свет — обширный, резкий, белый — разливается по черному небу, тает и плавно опускается на землю, несомый дождем. Осветительная ракета покачивается под белым парашютиком, поскрипывая и роняя искры, которые шипят и потрескивают.

Я затаиваю дыхание и замираю. А вот сейчас не стоит делать неверных ходов. Бледный Блупер только и ждет, чтоб я сотворил какую-нибудь глупость, как салага какой-то.

Внизу, в полосе заграждений, Бруклинский Пацан останавливается и глядит на свет. Рядом с Бедным Чарли, нашей игрушкой-черепом, Пацан опускается на корточки, а по нему молотят холодные порывы ветра и муссонного дождя.

Из глубины нейтральной полосы доносится зловещий хохот. Пацан разворачивается туда лицом и медленно снимает с плеча винтовку. За стеклами очков, мутных из-за дождя, глаза на его лице кажутся огромными.

Слышен звук — будто открыли металлическую флягу с вином, затем абсолютная тишина на какой-то миг, а потом осколочная граната из M79 попадает в Бруклинского Пацана, и Бруклинский Пацан весьма бездарно изображает Джона Кеннеди во время предвыборной кампании в Далласе, и, как в немом замедленном воспроизведении, голова Бруклинского Пацана растворяется в облаке розовой дымки, а потом — бац! — и Бруклинский Пацан усыпает собою все вокруг: разорван гранатой, убит, похерен, застрелен, забит как скотина.

Обезглавленное тело Бруклинского Пацана — изувеченный восковый катыш в призрачном свете осветительной ракеты. Одной руки больше нет. Другая рука превращена в месиво. Ноги вывернуты запредельно и куда попало. Нереально белые ребра загибаются дугами вверх, торча из отблескивающей черной ямы, из которой идет пар, как будто она тлеет.

И вдруг освещение затухает. Ночь обрушивается на мою позицию. Через мой сектор обстрела проходит тень.

Я впиваюсь пальцами в холодный металл пулемета, во рту сухо, зубы стиснуты, болит палец, руки побелели, кровоточат прикушенные костяшки пальцев, пот щиплет глаза, желудок то сжимается, то разжимается, и весь я дрожу.

Бледный Блупер знает, где я сейчас. Он знает, где я обитаю. Там, за проволокой, в черных-черных джунглях Бледный Блупер может расслышать удары бубна, которым бьется мое сердце.

Пробую снять руки с пулемета, но не могу.

Опустившись на корточки, я задерживаю дыхание, и мне страшно открывать огонь.

* * *

Бобер Кливер, который любит рассказывать всяким детишкам неразумным, что он наш взводный сержант, тащится, отвалив себе здоровенный кусище халявы в своем роскошном блиндаже. Этот блиндаж был выстроен по тщательно разработанному Бобром проекту морпчелами в обмен на шесть «Вилли-Питеров»,[172] набитых марихуаной. Можно не сомневаться — Бобер сидит сейчас на своей койке, попивая холодное пиво, и смотрит повторный показ «Оставь это дело Бобру» на своем японском телевизоре с надписями на таиландском, который работает от аккумуляторов.

Выжидаю, пока не стемнеет, натягиваю на себя гнилую тропическую форму и хошиминские сандалии, и выползаю из крысиного гнезда, которое соорудил для себя в «конексе»[173] из скомканных похоронных мешков и парашютного шелка. Палубное время — ноль-темь-тридцать. Пора обходить посты.

Я уже сотни раз обходил посты в Кхесани. Нынешней ночью все какое-то новое и незнакомое. Я чувствую себя как слепой в комнате, в которой некий садюга переставил всю мебель. При лунном освещении я постоянно спотыкаюсь и падаю, как какой-нибудь салага херов. Бульдозеры из 11-го инженерного не на шутку похерили мой участок. Даже блиндажи теперь не там, где надо. Я чувствую себя так, будто заблудился. Мой родной город утащили, упаковали, сожгли или эвакуировали.

Таинственны пути морской пехоты.

Через каждые двадцать метров я наклоняюсь и подергиваю колючку щипцами для минных проводов, проверяя, не перерезана ли она. Эти подергивания спугивают блиндажных крыс — таких здоровенных, что у них вполне хватит наглости трахнуть в жопу трехосный грузовик. Я осматриваю проволоку-путанку — достаточно ли она туга, чтобы выдержать вес мертвецов, что будут на нее валиться. Проверяю, как стоит каждая мина «Клеймор». Мы окрашиваем «клейморы» с тыльной стороны в белый цвет, чтобы в темноте можно было их пересчитать и убедиться, что они все так же направлены в поле.

Краем глаза поглядываю во тьму за проволокой. Огневые группы высокомотивированных москитов стремятся загрести меня на ночную хавку, а я все жду, что тени за проволокой вот-вот обернутся людьми. По ночам мы погружаемся в мир, где все люди — призраки.

Там, в темноте, что-то есть, что-то шевелится. Может, порванный и гниющий мешок для песка, таскаемый ветром. Или заблудившийся буйвол. Или ночи клочок, брошенный на землю облаком, проплывающим на фоне луны. А может, те черные точки, что мерцают вдали, за пять сотен ярдов[174] отсюда — холодные и голодные вьетконговские бойцы, которые бесшумно сливаются и сосредотачиваются, готовясь к наземной атаке.

А может — Блупер. Там может быть и Бледный Блупер, берущий меня на мушку.

Завтра мы подорвем заграждения. Урчащие зеленые бульдозеры сравняют с землей последние из оставшихся блиндажей, и боевой базы Кхесань в этом месте больше не будет. Морской пехоты в этом месте больше не будет. А до той поры на высотах полно гуков, и Кхесань у них — любимое развлечение. Разведгруппы противника пялятся на нас с гребней холмов, прощупывают на наличие хоть каких-нибудь признаков халявного отношения. Они все еще хотят прибрать к рукам это проклятое место, где вечные туманы.

* * *

Жизнь в зоне «Кольцо V»*:

В единственном сторожевом блиндаже, оставшемся на нашем участке, наш Салага делом занят — ящера душит. По-пацански озабоченные салажьи мозги уже не в Кхесани, они унеслись обратно в Мир и закутались в розовые трусишки Сюзи Гнилописьки. Он постанывает, используя государственное имущество не по назначению, полируя свой штык, ничего особенного — потренировать с утреца свой орган, чтоб согреться чуток, морская пехота высадилась, и все у нас в руках. Что слышно, когда хлопают одной рукой?

Я спрыгиваю в блиндаж.

Жужжит полевая рация. Я поднимаю трубку, а салага лихорадочно возится с пуговицами на ширинке.

Какая-то гребаная крыса-служака на радиовахте на командном посту в Мешочном городе требует доложить обстановку, после чего громогласно зевает.

Вместо того, чтобы ответить механическим монотонным голосом «все спокойно», я произношу с нарочитым гуковским акцентом: «Я генерал Во Нгуен Зиап. Обстановка нормальная, жопа полная».

Гребаная крыса-служака у радиостанции ржет и говорит: «Обожди чуток». Потом говорит кому-то на заднем плане: «Это Джокер. Говорит, что он япошка». Обе крысы ржут, обсуждают, какой я псих, потом голос из рации произносит: «Принято, Джокер. Вас понял», и я кладу трубку.

Салага ждет моих дальнейших действий, стоя почти по стойке «смирно».

С тех пор как Бледный Блупер начал херить белых хряков, у которых больше всего Ти-Ай — вьетнамского стажа — у меня остались одни салаги. Система комплектования выдергивает целочек из школ и доставляет их в Кхесань. Половина моих людей — просоленные чернокожие хряки, но Черный Джон Уэйн приказал своим сородичам выйти из состояния боевой готовности и войти в состояние готовности к мятежу. «Могила», майор Трэвис, предпочитает притворяться, будто никакого мятежа не наблюдается.

А тем временем салаги нуждаются в постоянном надзоре. Где-то около полуночи, когда Бледный Блупер бродит кругом и мелет языком, салаги писают в штанишки. Кому хочетсяч помирать в одиночку, да еще и в темноте?

* * *

Я пытаюсь держать салаг в состоянии напуганности до усрачки. Будешь бояться неправильно — можешь погибнуть, но правильная боязнь может уберечь от гибели. Салаги неспособны глядеть на мир суровыми хряковскими глазами. Не все хряки видят мрачные истины, что несокрушимы как алмазы — только те, кто быстро реагирует. Мертвецы — это те детишки, что не могут напрячься и врубиться в программу, за то и расплачиваются. Тут ведь как? — взрослеть надо сразу, быстро, за один день, а то повзрослеть не успеешь. Именно так. Чушь сраная, которой привыкли питаться на гражданке, здесь отрава. Пули — они ведь из настоящего металла. Пулям насрать на то, что ты тупым родился.

Лишь во Вьетнаме лицемерие чревато гибельными последствиями.

Дай салагам лишь половинку шанса — и жить тебе станет смертельно скучно. Они будут рассказывать тебе последние слухи. Они будут жаловаться. Будут сыпать банальностями с карточек из упаковок жвачки, всякой херней идиотской о происхождении вселенной и смысле жизни. Будут рассказывать о том, в каком лагере проходили подготовку, о спортивных призах, завоеванных в школе, и будут показывать фотографии девчонок-малолеток, уверяя, что это их подружки. Они будут рассказывать о том, что успели понять о себе, о Боге и своей стране, будут делиться своими мнениями о Вьетнаме. Именно поэтому салаги так опасны. Они постоянно размышляют о том, как свет преломляется в воде, образуя радугу, о том, почему прорастают зерна, о том, как мацали, бывало, Сюзи Гнилопиську, а в результате не замечают растяжек. И, когда их убивают, в головах у них столько всего, что они забывают о том, что им следует оставаться в живых.

* * *

— Как зовут, говнюк?

— Рядовой Оуэнс, сэр. — Он делает шаг вперед.

Я отпихиваю его обратно.

— Давно в стране, свинтус?

— Целую неделю, сэр.

Я отворачиваюсь. Я не смеюсь. Считаю про себя, чтобы совладать с собой, и выполняю строевое «кругом».

— Отвечать на этот вопрос следует «целый, на хер, день». И заткни куда подальше всю эту пэррисайлендскую херню про сэров, жиртрест. Захлопни свою вонючую варежку, жирюга, и слушай сюда. Сейчас я обрисую тебе ситуацию, потому что ты величайший засранец на планете. Не вздумай играть в карманный бильярд, когда тащишь службу в сторожевом блиндаже на моем участке. Приказываю собраться и привести себя в кондицию, рики-тик как только можно, не то твоя медицинская карта превратится в порнографию. Во Вьетнаме добренькие до конца никогда не дотягивают, здесь выживают чудовища. Тут не потопаешь — не полопаешь. Пару недель назад, в своей зачуханной школе, ты был король! У тебя была крутая тачка, и ты там перед девками все слонялся, запинаясь об елду, но хочу довести до твоего сведения, что во Вьетнаме тебе предстоит получить такое образование, какого ни одна школа не даст. Ты еще не родился, родной. И задача твоя — болтаться тут и останавливать собою пули, которые могут попасть в людей поважнее тебя. Не успеет солнце взойти, солдат, а ты уж сможешь пополнить кучу оприходованных мешков с останками, не подлежащими осмотру. Если повезет — сразу помрешь.

Салага глядит на меня так, будто я ему только что пощечину отвесил, но ничего не говорит в ответ.

— Мы ведь юные Квазимоды, звонари адской колокольни, и довольны здесь как свиньи в говне, ибо работа наша — убивать, а дела идут как надо. Командующий корпуса морской пехоты своим приказом направил тебя в Кхесань, чтобы ты здесь боевого стажу набрал и баек набрался. Но ты здесь вовсе не затем, чтобы получить О-Т-У, Орден Тупорылого Урода. Идиоты одним хороши — живут недолго. Бог дал — M79 взял. Именно так. Добро пожаловать в бесхалявный мир.

Салага смахивает нудящего комара, пялится на свои ботинки и говорит блаженным голосом «Ай-ай, сэр», а сам меня смертельно ненавидит.

Я ничего не говорю. Я жду. И дожидаюсь, что салага поднимает глаза и поглядит на меня. Он замирает по стойке «смирно», будто ему в задницу кол забили, с подбородком, прижатым к груди. «Так точно, сэр!»

Я прохожу по грязному помосту из ящиков из-под боеприпасов, с канатными петлями для переноски. Беру с огневого бруствера толстенький цилиндр из черного картона. Обрываю черную клейкую ленту, охватывающую картонный цилиндр, он раскрывается. Оливково-коричневое яйцо вываливается мне в руку — твердое, тяжелое, холодное. Скоба прихвачена лентой, ее я тоже обрываю.

— Фильмов про войну с Джоном Уэйном ты насмотрелся, это понятно. Ты, наверное, думаешь, что в Голивуд попал, и сейчас у тебя кинопроба. И в финальном эпизоде данного фильма я должен превратиться в сентиментального размазню с золотым сердцем. Но ты всего-то навсего салага гребаная, каких тут много, и из-за тупорылости своей ни хрена не умеешь — кроме как под пули подставляться. Мне на тебя насрать. Ты для меня — безымянная штатная единица в виде пучеглазого одушевленного урода. Я много пацанов повидал — как пришли, так и ушли. Я обязан сохранить твою сладкую попку в работоспособном состоянии. В механизме зеленой машины, что тут на соплях собрали, я самый кондиционный рядовой, и обязанности свои я выполнял, выполняю и буду выполнять.

Я прижимаю гранатную скобу большим пальцем, просовывая палец другой руки в кольцо. Выдергиваю чеку. Кладу кольцо в карман.

Салага не отрывает глаз от гранаты. Он сейчас думает, что я, наверное, слегка дьенкайдау — чекнутый. Он пытается отодвинуться от меня, но я тычу ему в грудь гранатой и говорю: «Бери, Салага, или доведешь меня до крайности. Резче!»

Салага неловко, скованно, обсираясь от страха, прикасается к гранате кончиками пальцев, как будто боится обжечься. Дрожащие пальцы зажимают скобу. Терплю его смрадное дыхание, прямо мне в лицо, пока не убеждаюсь, что он крепко прижал скобу, затем разжимаю пальцы.

Салага держит гранату в вытянутой руке, будто это поможет, если она сработает. Он не в силах оторвать от нее глаз.

Рассказываю ему:

— Ну так вот, если чего будет нужно, к интендантам не ходи. Они все хорошее на черном рынке сбывают. Интенданты ничего тебе не выдадут, хотя продать, может, кой-чего и продадут. А делать надо так: жди, пока не услышишь, что медэвак летит, или пока кто-нибудь не скажет, что какого-то хряка тупорылого снарядом шлепнуло. И беглым шагом двигай к Чарли-Меду. Рядом с Чарли-Медом найдешь кучу всякого добра, что санитары сняли с помирающего хряка. И, пока доктора будут этого парня кромсать, тырь его барахло.

— Далее: прежде всего тебе следует помнить, что, прежде чем вставить свежий магазин, им надо по каске постучать — а то бывает, он так долго болтается в подсумке, что металл пружины устает, и его заклинивает. Второе, о чем следует помнить: не вздумай ссать в моем блиндаже. Захочешь по-малому — в узел завяжи, и все. И последняя важная вещь, которую я должен до тебя довести, салага: никогда и ни за что не накладывай пластырь на проникающее ранение в грудь.

Салага кивает, пытается что-то сказать, пытается одновременно и заглотнуть немного воздуха, и выхаркнуть пару-другую слов. «Чека… — он сглатывает слюну. — Вы хотите, чтоб я погиб?»

Разворачиваюсь, собираясь уходить. Пожимаю плечами. «Кому-то ведь и погибать надо. Почему бы не тебе? Я ведь учу тебя не затем, чтоб от смерти спасти. Я тебя учу затем, чтоб самому из-за тебя не помереть».

Опускаю глаза на часы, болтающиеся в пуговичной проушине на грудном кармане повседневной куртки. Говорю Салаге: «Через два часа я этот пост снова проверю, козявка ссаная. Не вздумай спать. Когда скажу — вернешь мне мою личную ручную гранату в работоспособном состоянии. Не вздумай допустить, чтобы моя личная ручная граната взорвалась и себя поранила. Не вздумай перепачкать мой любимый блиндаж своими мерзкими, гнусными, жирными останками».

Салага сглатывает слюну, кивает. «Ай-ай, сэр». Вот сейчас он точно напуган до усрачки. Он боится меня, боится гранаты, боится всего, всех и вся на планете.

Говорю ему: «Как появится Бледный Блупер, 60-й не применяй. Гранату кидай. Или вызывай артиллерию. Хоть все здесь гранатами засыпь, много-много гранат кидай. Когда стоишь на посту, сначала кидай гранату, а про уставные оклики забудь. Всегда будь охереть как начеку, никогда не расслабляйся. Но 60-й не применяй. Трассеры 60-го выдадут твою позицию».

Но Салага меня не слушает. Его ум другим занят.

Внизу, в полосе заграждений отделение морпехов выходит в ночной дозор. Кто-то запускает многозарядную осветительную ракету, и пять пылающих зеленых шаров прекрасным салютом взмывают вверх и искрами опадают вниз. Смертельно уставший командир отделения отдает боевой приказ: «Трали-вали, резко стали».

Я говорю Салаге: «Да что ж ты такой недоделанный, урод тупорылый? Долго мне еще твое имя поминать?» Без предупреждения крепко хватаю Салагу за кадык и с силой впечатываю его в стену блиндажа, вышибая из него почти весь воздух. Тот, что остался, я затыкаю, чтобы не вышел.

Я ору Салаге прямо в лицо.

— Не слышу, амеба бесхребетная. Может, поплачешь? Давай, похнычь чуток. Громко отвечай, как мужику положено, милый, а то я лично откручу тебе башку и насру промежду плеч!

Лицо рядового Оуэнса побагровело, он пытается что-то сказать. Глаза его лезут из орбит, он плачет. Он не может дышать. Он уставился на меня, и глаза его — как у крысы в крысоловке. Я наготове, чтобы в случае чего сделать ноги рики-тик как только можно. По Cалаге видно, что он вот-вот упадет в обморок и выронит гранату.

— АЙ-АЙ, СЭР! — в сумасшедшем отчаянии вопит салага.

Он отпихивает меня. Сжимает свободную руку в кулак и бьет меня в лицо. Глаза его теперь черны, в моем лице, как в зеркале, он узрел себя. Он ударяет меня еще раз, уже сильнее. Вот мы и установили личный контакт, вот мы и общаемся. Зверство: вот настоящий язык, понятный в любой стране. Салага обжигает меня взглядом, в его припухших красных глазах горит чистейшая, безграничная ненависть.

Салага снова меня отпихивает, теперь он уже скалится на меня, бросает вызов — «а ну, рискни, помешай мне, стань-ка у меня на пути!», он действительно этого хочет, он уже не боится, ему уже все равно, что сделаю я, он уже немного не в себе, ему нечего терять, ничто не может помешать ему сделать всего один, маленький шаг за Грань. Кроме меня.

— Я убью тебя, — говорит он, и поднимает руку, угрожая мне гранатой.

— Я убью тебя, — говорит он, и я ему верю, потому что салага превратился наконец в очень опасную личность.

Не могу сдержать улыбки, но пытаюсь превратить ее в презрительную ухмылку. «Продолжай в том же духе, рядовой Оуэнс», — говорю я ему и отпускаю.

Выполняю резкое «кругом!» и шлепаю по мостику. Останавливаюсь. Выуживаю кольцо от гранаты из кармана. Щелчком посылаю кольцо через весь блиндаж рядовому Оуэнсу, которому удается его поймать.

— И не балуйся больше, рядовой Оуэнс.

Рядовой Оуэнс кивает, с мрачным и совершенно растерянным видом. Он подносит гранату к кончику носа и ковыряет спусковой механизм ногтем, затем начинает со всех сторон тыкаться чекой на кольце, пытаясь вставить ее обратно в гранату.

— Продолжай в том же духе, — целюсь пальцем ему промежду глаз. — Но после того, как я уйду.

Рядовой Оуэнс кивает, стоит недвижно и чего-то ждет, этакий живой морпех-памятник, памятник тупорылости, непробиваемой как броня.

Когда ты еще салага и слышишь первый разрыв снаряда, ты остаешься человеком, хотя уже и растерялся. Когда разрывается второй снаряд, ты все еще человек, хотя, бывает, и трусы уже испачкал. К тому времени, когда прилетает третий снаряд, страх, как большая черная крыса, успевает вгрызться в тебя, продираясь прямиком через нервы. Когда прилетает третий снаряд, ты, салага, уже похож на неразумного, обезумевшего от ужаса грызуна, и копаешь себе норку, чтобы туда забиться.

Салаг нужно постоянно взбадривать, покуда они не поймут, что в этой войне нам не победить — обычно на это уходит около недели.

Отойдя от сторожевого блиндажа метров на двадцать, я слышу тяжелый удар взрыва позади себя.

Проскакивает мысль: «Такая вот жопа, салага толстозадый».

Но это не рядовой Оуэнс, не взрыв его личной гранаты.

Еще один снаряд тяжело ухает неподалеку. Потом еще один.

Обстрел.

— Обстрел! Обстрел! — мальчишечьи голоса эхом разносят эту весть повсюду.

* * *

«Обстрел» — это зазубренная сталь, с визгом рассекающая воздух, она шкворчит от жара и ее нельзя разглядеть, когда, шипя и дымясь, она высматривает твое лицо.

Громко блеет приколоченный к дереву старый клаксон от двух-с-полтиной,[175] но слишком поздно. Кто-то сигнал пропустил. В большинстве случаев нас предупреждают секунд за десять-двенадцать, и за это время мы должны успеть прикрыть жопу. Морпехи с поста передового наблюдения на высоте 881-Юг засекают дульные вспышки на хребте Корок по ту сторону лаосской границы и радируют нам: «Арти, арти, Корок».

— БУМ!

Двигаю беглым шагом по грязи, бормоча себе под нос матерщинную хряковскую блиндажную молитву. И, как раз тогда, когда уже практически созрел для того, чтобы перегнуться в три загиба и поцеловать себя в жопу на прощанье, натыкаюсь на флагшток, на котором истрепанный американский флаг и грубо начерканное объявление: «АЛАМО-ХИЛТОН».

Ныряю туда головой вперед. Кто-то говорит: «Э, херов ты урод, убрал-ка гребаные локти с моих гребаных яиц».

Воздух в блиндаже горяч и плотен. Блиндаж провонял потом, мочой, дерьмом, гниющими ногами, мокрым брезентом, блевотиной, пивом, пердежом после сухпая, репеллентом от комаров и заплесневелым бельем. С другой стороны, с тех пор как я перешел на ночной режим, я и сам воняю как кладбищенский вор, и жаловаться я не вправе.

В блиндаже черным-черно, руку к глазам поднесешь — и ту не видно.

Голос героини эротических снов, сладчайшей блондиночки по эту сторону рая, воркует по «Радио вооруженных сил»: «Здравствуй, милый. Я Крис Ноэль. Приглашаю всех на свидание с Крис. А вот вам и песенка для первого взвода смертоносной «Дельты», которая сейчас в Кхесани: County Joe and the Fish с песней I Feel Like I'm Fixin' to Die Rag».

Мужики в блиндаже молча слушают песню с начала до припева, когда все сразу вдруг начинают орать на пределе возможностей:

Раз-два-три-четыре-пять — и за что нам воевать?

Я не знаю нихрена

Только ждет меня война

Шесть-семь-восемь — в рай попросим.

Почему-зачем? — насрать

Будем, братцы, помирать.

Когда песня кончается, кто-то приглушает радио и говорит: «Нам своя песня нужна, для кувшиноголовых. У "Зеленых шляпок" своя собственная есть, а они — дерьмо полное. Нам морпеховская песня нужна. Песня для хряков».

БУМ

— Насрать на все обстрелы! — произносит кто-то и смеется.

— Ага, ага. Вот и название!

Хором раздается «Охереть!», все смеются.

Снаружи хлещет дождь из вражеских снарядов, каждый по 147 фунтов[176] — весит больше, чем людишки, что их выпускают. Сначала слышен протяжный-протяжный свист, затем грохот — как от товарняка, валящегося под откос, потом — «бум!». Палуба содрогается, и горячие осколки злобно запевают свою гнусную припевку. Большинство снарядов только грохочут, не попадая в цель. Они гоняют всякий мусор с места на место, пугают всех вокруг, а потом становятся бумажными, и их вшивают в книжки по истории.

Прислушиваться — только время зря терять, потому что своего снаряда не услышишь, он просто попадет, и нет тебя.

Как бы там ни было, мы все уверены в правоте широко известного факта, что снаряды всегда убивают других. При обстрелах всегда убивает других. Нас эти снаряды еще ни разу не убивали, никогда такого не было. И это доказанный научный факт. Не херня.

И потому мы не обращаем внимания на обстрел, но никогда не забываем о том, что наши блиндажи если еще и выдержат попадание гуковской мины, то прямое попадание одной из высокоскоростных 152-мм болванок напрочь сотрет этот блиндаж с лица земли. Даже те, что не разрываются, уходят в землю на четыре фута.[177]

* * *

Остатки черных хулиганов-сородичей из первого взвода расселись на корточках в полной темноте, покуривают марихуану сорта «Черный слон», хихикают как школьницы и травят байки. Выкуриваю свою долю дури, потом еще одну.

— Слушай сюда, — произношу своим знаменитым голосом Джона Уэйна. — Это не херня, пилигрим. Это правдивый рассказ о войне за независимость Юга. В общем, все эти янки-автостроители в Мотор-Сити,[178] все они были торчки, так? А все плантации с классной марихуаной были далеко на Юге.

Мои невидимые слушатели — чернокожие морпехи — стонут от восторга и аплодируют.

— В Детройте трава шла по пять долларов за порцию. В Атланте — за бесплатно. Для северных торчков это было что-то невообразимое.

Кто-то говорит: «Давай, давай, с травы не сходи», и сородичи ржут.

Снаряд в визгом приближается, визжит как поросенок недорезанный, этакая жирная железная коммунистическая чушка московской породы, у которой на американцев встает за тридцать секунд. Но вместо разрыва слышен лишь идиотский шлепок, когда снаряд разрывается в грязной луже.

Взрывная волна сотрясает блиндаж. Песок сыпется с потолка из перфорированных стальных плит, бревен и мешков с песком.

Кто-то кашляет, давится. Я вытряхиваю песок из волос и соскребаю влажный песок с загривка. Кто-то шлепает подавившегося по спине. Тот выхаркивает комок слизи и выплевывает его мне на тыльную сторону ладони. Чертыхаясь, я вытираю ее о чью-то штанину.

Джон Уэйн продолжает рассказ: «Ну и вот, чувак по имени Линкольн появляется однажды на вечернем телешоу — "Вечернее шоу", понял? Он был герой баскетбола, знаменитый дровосек, который стал — нет, вы только послушайте — который выбрался в президенты, а выбрали его президентом за то, что его лицо — нет, честно, это не херня — потому что его лицо — да-да, лицо — случайно отпечатали на каждом сраном пенсе!»

Сородичи ржут, воют, колотят кулаками и прикладами по мешкам. Сообщают мне, какой я козел и предупреждают, что сейчас уссутся.

У-у-мп! Осколки вгрызаются в бочки из-под машинного масла, мешки с песком, в бревна.

Джон Уэйн говорит: «Джефферсона Дэвиса выбрали президентом Конфедеративных штатов Америки из-за его платформы: каждой кастрюле — курочку, а каждой курочке — травки. Ну, и долбаные эти янки вооружились до зубов бумагой для самокруток и пистолетами — да-да, именно так — пустолеты у них были ну очень большие — и забили ну очень большие конопляные запалы в свои пушки, и отправились все на пароходах в Новый Орлеан, что в Луизиане. Во Французском квартале они набрали где-то с тонну "Акапулько Голд" у черных джазистов, которых повстречали в стрип-клубе на Бурбон-стрит».

Мы затягиваемся, молча, но с энтузиазмом.

Наконец кто-то спрашивает:

— Ну ладно, а дальше?

Джон Уэйн отвечает:

— Что дальше? Сейчас, вспомню… Герои гражданской войны все напрочь обдолбались, война сразу кончилась и все пошли трахаться. Само собой, долбаные эти янки про все наврали, рассказали Уолтеру Кронкайту о своей победе, и все это теперь показывают по телеку.

Черные хряки ржут, ржут, никак не могут остановиться.

Кто-то просит: «Э, Джокер, покажи Чарли Чаплина! Во-во! Чарли Чаплина покажи-ка в темноте!»

Кто-то говорит: «Чарли взял трубу с гранатой!»

Черный Джон Уэйн говорит: «Джокер, братан, ты и впрямь юморист. Ну давай, про остальное расскажи. Чего там дальше было?»

— Да откуда я, на хер, знаю? — говорю уже своим собственным голосом. — Я ж всю эту хрень на ходу выдумываю.

Черный Джон Уэйн смеется, и годзилья лапища шлепает меня по спине в темноте. Черный Джон Уэйн говорит кому-то: «Кинь-ка мне трубу, сородич». Затем, очень тихо, говорит в трубку, сообщая свое «Новембер-Лима» — ночное расположение, которое представляет собой дозорный пост за проволокой, и свое «Папа-Лима» — текущее расположение, которое находится ярдах в трехстах[179] к востоку от высоты 881-Север. Передает координаты и доклад об обстановке: «Все спокойно», прочищает горло и кладет трубку.

* * *

Я говорю: «Ну что, опять жим-жим задание, Джей-У?»

Взрыв смеха, пауза. «Ага. Тяжко тут, в зеленой мандятине. Топаем щас — явно номер десять. Связь обрывается».

Опять смешки. «Вот меня бы в президенты, а Никсона — в хряки».

— Ты бы отставил эту хрень со своим «Черным конфедератством», Джей-У.

Пауза.

— Сержант Джокер, тебе неймется, что ли? Слушай, братан, я знаю, что за зло таится в глубинах душ человеческих. Если проблема какая, кореш, ты мне расскажи. Я помогу — и все будет хорошо, потому что Черный Джон Уэйн умеет решать проблемы.

— ПП, Джей-У. Мне ПП нужны.

— Слышь, ты при Черном Джоне Уэйне лучше и не вспоминай про все эти микимаусовские посты и прочую бравую херню в духе Оди Мэрфи, которую беложопые напридумывали. Я решил отойти от умонастроений морально заблудших кровожадных болванов. Черный Джон Уэйн уже столько золотокожих ниггеров нашлепал от Контьена до Рокпайла и в Аризонском секторе — дальше некуда. Но я боле не горю желанием иметь что-либо общее с этим миром, где царят тирания и продажность.

Черные морпехи аплодируют и вопят, а Черный Джон Уэйн продолжает голосом пламенного проповедника из Богом забытой деревушки: «Черная конфедерация выходит из вашей прогулки за смертью во Вьетнам».

Все в блиндаже произносят в унисон: «Аминь».

Черный Джон Уэйн говорит: «Богатые детишки, которых совесть гложет, в своих маршах за мир только обувку зря протирают. Тупорылые хряки — вот кто остановит эту порочную войну — а-минь! — а в Мире всей правды никогда не узнают, той правды, что сила — у хряков, реальная сила, ибо гребаные крысы-служаки и продажные политики как не признавали фактов, так никогда и не признают».

Черный Джон Уйэн выжидает, когда стихнут выкрики «Молодец!», и продолжает. «Это усиленное стрелковое отделение, все из одного района, вооруженное до зубов и мотивированное до предела, еще вернется в свой квартал. И будем мы участковыми с оловянными звездами на груди, и станем на страже революционного закона и порядка. Там, в Мире, со своим отделением я пол-Бруклина смогу подмять. Мир посредством превосходящей огневой мощи! Огневую власть народу! История еще не закончилась! История взымает долги!»

Отделение устраивает ему такую громкую овацию, и аплодирует так сильно, что на пару секунд заглушает даже разрывы снарядов наверху.

Прочищаю горло. Говорю: «Нам ПП нужны. Сил у нас мало. Они могут напасть, пройдя прямо через проволоку. Гуки знают, что тут что-то творится, и, пока мы отсюда не улетим, по нам свободно можно врезать. Нет у меня времени на твою политическую болтовню, Джей-У, не интересуюсь я политикой».

Черный Джон Уэйн говорит: «Джокер, кореш, ты-то можешь не интересоваться политикой, но вот у политики к тебе интерес есть. Ты сам-то на экскурсию сюда приехал? Политику понять нетрудно. Политика — это когда утяжеленной дубинкой по макушке. Слышь, а ты вообще врубаешься в мой продвинутый базар? Ты что, не знаешь, почему тут Бледный Блупер ходит? Бледный Блупер явился, чтобы тебя, беложопого, кой-чему поучить. Верная смерть, этот старина Блупер, он повсюду, кореш. Он, может, прям сейчас в этом блиндаже среди нас сидит».

Я говорю:

— Джей-У, достал ты уже со своими кинами про расовые войны.

Черный Джон Уэйн говорит:

— Эх, глупая ты белосрань алабамская, все не так ты понимаешь. Враг — это не белый человек. Настанет день, и ты еще увидишь, как поднимется белый Дядя Том.[180] Такова горькая правда, кореш, но так оно и есть. Зеленый человек, человек с деньгами — вот настоящий дьявол. Они говорят нам, что мы — мелочь. Но мы не мелочь, мы могучи, мы будем еще короли, а президент — совсем не Бог в черном лимузине. Для них ты тоже ниггер, Джокер. Ты просто не врубишься никак.

Я говорю: «Прям как кино про грандиозное ограбление забегаловки, Джей-У. Все деньги — у богачей. Ты пришел, все отнял. И вот уж сам при деньгах».

— Мы не за деньги будем драться, — говорит Черный Джон Уйэн. — Мы будем драться, чтобы заявить о том, что Дядя Сэм — вовсе не мой дядюшка, мать его так. Дядя Сэм говорит всем этим вьетнамам: «Живите пока, но не как подобает мужикам. Вы для нас тут пойте, танцуйте и оставайтесь маленькими желтенькими ниггерами, господа Ви-Си, а мы, может, проявим великодушие и разрешим вам жить дальше». Дядя Сэм говорит: «Руки в гору, дух бойцовский или жизнь!»

Голос Черного Джона Уэйна грохочет по всему блиндажу: «Белые американцы не могут осознать, почему эти вьетнамы отбиваются. Зеленому человеку давно уже на все наплевать, он заплыл жиром, он забыл, что значит драться. Свой дух бойцовский он променял на дом в несколько этажей, на ниггершу-прислужницу, на пожизненный запас полуфабрикатов в холодильнике — давным-давно уже. Достоинство! — вот чего хотят вьетнамы, кореш, и вот чего хотят мои земляки. Я черный с мозгами в голове, с черными мозгами, и я весьма опасный тип. Мы — люди! Мы хотим чувствовать себя достойными! Попробуют нас наколоть — подохнут. Никто и никогда не назовет меня ниггером, пока у меня будет гранатомет в руках».

— МОЛОДЕЦ! — произносит кто-то, и блиндаж сотрясается от выкриков: «МОЛОДЕЦ! МОЛОДЕЦ! МОЛОДЕЦ!», пока голоса не сипнут.

Я говорю: «Мне ПП нужны. Найди мне кого-нибудь поживее, кто не будет болтаться как неприкаянный, Джей-У. У меня на постах салаги одни. Цену назови. Шесть коробок пива, в следующий подвоз».

Снаряд бьет совсем рядом с блиндажом. У-у-мп! Блиндаж сотрясается.

Кто-то говорит: «Да что ж такое, они совсем охренели, эти косоглазые? Шуток не понимают?»

Черный Джон Уэйн смеется. «Мистер Чарльз и не подумает херить такого славного земелю, как я». Сновая смеется, довольный донельзя. «Джокер, ты реально упертый болван из болванов. Я тебе о том не говорил еще?».

Я говорю: «Джей-У, я же не дева Мария, а ты не Иисус во младенчестве. Мне надо выставить три ПП, рики-тик как только можно. Немедленно на хер срочно. Срочно, Джей-У, а то проснешься с какой-нибудь огромной дурой, прибитой к башке твоей гвоздями».

Не успевает Черный Джон Уэйн ответить, как у входа в блиндаж раздается неутомимый голос Бобра Кливера. Бобер Кливер болтает непрестанно, хобби такое у Бобра Кливера — всех на планете убалтывать.

* * *

Всем становится легче на душе. Уж если Бобер Кливер покинул свой персональный блиндаж, значит, получил сигнал отбоя с высоты 881-Юг, и обстрел кончился. На какое-то время.

— Черный Джон Уэйн тут? — раздается в темноте голос Бобра.

Черный Джон Уэйн отвечает: «Шел бы ты, сука».

— Сержант, у меня приказ от командира. Мне надо с Вами по возможности наедине поговорить.

— Никак нет.

— Сержант, майор полагал, что вы и ваше отделение сейчас за проволокой, в ночном дозоре.

Черный Джон Уэйн говорит: «Вас дезинформировали».

Отделение смеется.

— Не понял? — говорит Бобер. — Что вы сказали?

— Нечего понимать, — отвечает Черный Джон Уэйн, — совсем нечего. Ты меня попутал с кем-то, кому не насрать на все.

Бобер говорит: «Ну, я сюда не за тем зашел. Нам, собственно, надо операцию обсудить. Майор решил, что еще один выход на "найти и зачистить" напоследок, в последний день эвакуации, станет хорошим вкладом в и без того образцовую боевую историю первого взвода. Если Ваши бойцы достаточно на счет запишут, может, и повышение получите».

Черный Джон Уэйн смеется. «Херня какая. Могила хочет счет убитых черных пополнить. Хочет мне контр-фрэггинг[181] сделать. Эл-Би-Джей вон говорит, что мы на севере есть якорь обороны. Мы тут — доблестная кучка, в руках которой пропуск в Кхесань. То есть, раз уж мы здесь, чтоб драться, почему должны увиливать? Последнюю возможность стать черным Дэви Крокеттом дают. Ты прости уж, я лучше тут посижу, пока кто-нибудь своим примером меня не вдохновит».

Бобер говорит: «Сержант, майор отдал письменный приказ…»

— Достойно. У меня все каталоги «Сирз энд Роубак» вышли, жопу нечем вытирать. Врубаешься, дубина?

— Сержант, майор — ваш командир.

Черный Джон Уэйн говорит: «Да срать я хотел на эти микимаусовские приказы Могилы, Джек. Он ведь гребаная крыса-служака, которого другие гребаные крысы-служаки оставили здесь — надо ж было кого-то в задницу засунуть. А теперь он увольняет с позором всех черных, кто уезжает из Кхесани живыми. Дождется — погремлю я капсюлями по его уродской сраке».

— Вам следует уважать звание, сержант, не человека.

— Ох, и нудный ты, Бобер, — отвечает Черный Джон Уэйн.

Я окликаю: «Бобер?»

— Что? — отвечает Бобер. — Кто это?

— Да я это. Джокер.

— Извините, рядовой Джокер, но этот разговор — между мною и сержантом. Официальные взводные дела. Я, конечно, понимаю, что как бывший взводный сержант...

Я говорю: «Эдди Хаскелл* и Кусок* с тобой?»

— Кто?

— Телохранители твои. Тощий такой паршивец и жирюга-недоумок.

Из темноты доносится голос Эдди Хаскелла: «Иди ты, Джокер. То, что сказал — не про меня».

— Мы же ничего тебе не сделали, — ноет Кусок.

— Ладно, просто убедиться хотел, что вы тут.

Бобер говорит: «Сержант, приказываю седлать коней и ожидать приказа на выдвижение».

Черный Джон Уэйн разражается могучим грохочущим смехом. «Бобер, ты как уродский аллигатор-говноед, они у нас в Нью-Йорке в канализации ползают, слышал? Ты типа мутант. Адаптировался к этой жизни по уши в дерьме, жрешь его, цветешь и пахнешь, ты тут тащишься, не нарадуешься жизни такой. Богу молишься, чтобы война не кончалась. Ты как королевич сладкой жизни во Вьетнаме, к титьке присосался. Ты как розовый паук, что позади себя ядом прыскает, и я тебя конкретно опасаюсь. Для такого гнусного мудилы как ты, смертельный яд — как изысканное вино, ибо ты есть продукт демонического разума».

Бобер говорит: «Я тут не собираюсь ни к чему придираться, сержант. Но, в конце-то концов, я взводный сержант. Или не так?»

— На бумаге, — произносит кто-то.

Бобер говорит: «Но ведь майор Трэвис…»

— Заткнись, Бобер, — говорю я ему. — Отставить, заткнуть куда подальше и можешь ди-ди к херам с моего участка. Могила может сидеть себе в Песочном Городе в накрахмаленных трусах, почесывая яйца и играя в войнушку стеклографами на картах, награждая сам себя «Военно-морским крестом» всякий раз как его комар укусит. Охереть как образцово. Обалдеть. Но наш участок для этой гребаной крысы-служаки и его жополизов — запретная зона, покуда мы ему паспорт гражданина первого взвода не выпишем, а не выпишем мы его никогда. Коли нужно чего от первого взвода — к Черному Джону Уэйну обращаться бесполезно, со мной говори. Для тебя я, может, и скользкий тип в звании рядового, но здесь-то я — Главкомуд.

— Главкомуд?

— Главнокомандующий мудак.

— В самом деле? — спрашивает Бобер Кливер.

Отвечаю:

— Довожу до твоего сведения, что никто в первом взводе не намерен больше выходить на твои дебильные выходы. Мы не будем ходить в дозоры. Мы не будем сидеть в засадах. Мы не будем ходить на операции. Скотомудила вон, взял свое отделение и повел их Бледного Блупера херить. Нарушил мой приказ. Они уж неделю как без вести пропавшие. И ни за что не пошлю я больше людей своих подыхать, обороняя позицию, которую служаки похерить уже порешили.

Эдди Хаскелл говорил: «А что не так, Джокер? Кишка тонка для драки?»

Я говорю: «Я себя в резерве держу, для наступления на Ханой».

— А морпехи из твоего взвода? — спрашивает Бобер.

— Их я тоже в резерв зачислил. Что я буду за герой без преданных фанатов?

— Джокер, — говорит Бобер — я тебе не враг. Может, станем заодно, да попробуем по-хорошему. На благо взвода.

Я говорю: «Бобер, ты ж если корешишься с кем, так лишь затем, чтобы не промахнуться, когда решишь на него насрать».

— Но, Джокер…

— Ты скользкий урод-подлиза, Бобер, и до тебя я еще доберусь.

Эдди Хаскелл говорит: «Джокер, ты точно шизонутый».

— Последнее подтверждаю, гондон. Пока ты шизонутый — никому тебя не взять.

— Слушайте, Джокер, — говорит Бобер. — Давайте поговорим разумно. Вы имеете право на свое мнение, это несомненно. И я отношусь к этому с уважением. Но мы же с вами можем быть заодно. Честно. Искренне говорю.

— Заодно, как с Мистером Гринджинсом?

Пауза. Кто-то возится в темноте. «С кем?»

— Мистером Гринджисом, мудак, — говорит Черный Джон Уэйн. — Помнишь Мистера Гринджинса? Должен помнить. Ты же и подстроил, чтоб он окочурился.

Бобер Кливер говорит: «Если вы говорите о каком-то случае фрэггинга…»

— Он был образцовый командир роты! — Черный Джон Уэйн почти рычит. — Шкипер был охренительно достойный мужик. Он был человек, сукин ты сын. Капитан Гринджинс был человек!

Кто-то говорит: «Так точно. Добрый был морпех и славный офицер. И смелости у шкипера было выше крыши».

Бобер говорит: «Простите, но я не знаю, что вы имеете в виду. Я о нем никогда ничего не слышал. Похоже, он был…»

Кто-то переспрашивает: «Ни разу не слыхал о нем?»

Бобер отвечает: «Ни разу. Я даже и не верю, что такой человек вообще когда-либо существовал. Кто-нибудь может подтвердить, что действительно был такой, так называемый капитан Гринджинс? Похоже, вы что-то напутали по этому вопросу».

— Как бы там ни было, — продолжает Бобер — он сам нарывался на неприятности. Нам важная работа поручена в Юго-Восточной Азии, работа на благо Америки. Без жертв не обойтись. Нам следует не терять головы, пока это пацифистское поветрие не развеется. В этом мире слабакам не место, и коммунистическую агрессию обязательно надо разбить любой ценой. Что плохого в том, что пару-тройку человек напалмом обольют, если потом жить в этом мире станет лучше? Мы убиваем этих людей ради их же собственной пользы. В каждом гуке сидит американец, и он стремится выбраться наружу.

Черный Джон Уэйн плюется. «Америка изобрела коммунизм, когда индейцы кончились».

Бобер говорит: «Ну, не будем забивать себе голову делами прошлого. Что сделано — то сделано. Та кровь быльем поросла. Попробуем поговорить конструктивно. Нет смысла в этих сказках про белого бычка о всяких неприятных делах, что были когда-то, а может, и не были».

— Ты убил Мистера Гринджинса, — говорю. — На твои делишки на черном рынке всем насрать. Да торгуй ты себе поддельными флагами СВА и никелированными осколками, толкай фотографии лобка Энн-Маргрет в обтягивающих желтых штанишках «капри». Сбывай свой разбавленный виски и дурь с примесями, и наплевать на то, что ты вьетконговцам военное имущество целыми грузовиками сдаешь. Но вот Мистер Гриджинс таки взял тебя за жопу в деревне, в шалмане, где полно двенадцатилетних шлюх, которыми вы торгуете на пару с толстым ганни из Арканзаса. Ты тогда менялся: полный трехосник ящиков с гранатами на матросский мешок, набитый героином-сырцом. Я клиента твоего похерил, помнишь? Того гука на «цикло»,[182] у него еще знаки вьетконговского офицера были внутри шляпы пришиты. Потом капитан притащил тебя за жопу на командный пункт и сдал Могиле. Я был там, Бобер. Все видел — от начала до конца.

Эдди Хаскелл говорит: «Джокер, ты сам-то кто? Циник неприспособленный с чересчур живым воображением. Где твои доказательства? Слова одни, а доказательства где?»

Все в блиндаже чувствуют напряжение в голосе Бобра, с трудом пытающегося сохранить самообладание: «Рядовой Джокер, я, несомненно, могу понять, почему вы злитесь на меня. Вы в стране подольше, к тому ж и в звании вас понизили. Я знаю — вам нелегко пришлось. Понимаю».

Бобер Кливер делает паузу, продолжает: «Никто тут не верит, что Вы хотели убить своего лучшего друга. Как там его звали? Ковбой? Корпус морской пехоты сурово Вас наказал, содрав шевроны за то, что вы не смогли вытащить его тело. Я постоянно подбадриваю тех, кто вас боится, полагая, что вы грохнули круглоглазого морпеха. И я не верю сообщениям о том, что Вы бегаете повсюду голым, спите в грязи, что Вы боитесь выходить на свет Божий в дневное время. Уверен, что все эти россказни сильно преувеличены».

Голос Бобра нудит в темноте. «Мы, бывало, честно расходились во мнениях, рядовой Джокер, но я искренне хочу, чтобы Вы знали, что я всегда относился к Вам с большим уважением».

— Давай лучше про геру поговорим.

Кто-то говорит: «Бобер торгует — вас понял — сообщение принято — герой!»

Черный Джон Уэйн говорит, подначивая: «Э, Бобер, а когда поговорим о награде, что ты за голову Джокера назначил?»

Я говорю: «Джей-У, да не спорь ты с этой рыготиной. Все равно до него не дойдет».

— Верно, — отвечает Черный Джон Уэйн. — Точно, не дойдет.

Бобер говорит: «Послушайте, ребята, мне все же очень хочется дойти до сути этой проблемы. Будет полезнее, если мы во всем разберемся раз и навсегда. Но, похоже, до конца мы никогда всего не узнаем. Мне так хочется вам помочь. Может, этот капитан, про которого вы говорите, был убит в бою. Может, до него Бледный Блупер добрался».

Кто-то произносит: «Херня — тот «клеймор» кто-то в шкиперском блиндаже поставил. Что, Бледный Блупер по проволоке ходить умеет?»

Бобер говорит: «Мне неизвестны все факты по этому делу, но я разберусь. Обещаю. Я подам бумаги в уголовный отдел с просьбой провести расследование. Они пришлют официальный отчет о предполагаемом происшествии».

— Заткнись, — говорю. — Заткнись к херам.

— Что? — говорит Бобер. — Простите, не понимаю, что Вы имеете в виду.

Черный Джон Уэйн говорит: «Сказано тебе — заткнись. Делай, что говорят, а то я всю белизну из твой жопы выбью».

Бобер произносит очередную речь: «Слушайте, сержант, переживать причины нет. Давайте не будем горячиться, ладно? Возможно, Вы и правы. Может, нам всем стоит успокоиться и обо всем еще раз подумать, и мы сможем найти логичное объяснение. Но я убежден в том, что нам надо хотя бы попробовать сначала собрать все факты, чтобы не перескакивать к скороспелым выводам».

Морпехи в блиндаже молчат, ждут, что будет дальше.

По «Радио Вооруженных Сил» Билли Джо чего-то там бросает с моста Таллахачи-Бридж.

* * *

И вдруг половину блиндажа заливает тусклый свет осветительных ракет, вспыхивающих снаружи.

Лицо Черного Джона Уэйна, как под холодным светом фотовспышки, застывает черной твердой маской из эбенового дерева. Взгляд пронизывает Бобра.

На Черном Джоне Уэйне — тропическая форма, перекрашенная в черный цвет. Вокруг шеи тяжелое ожерелье из «лимонок». Здоровый мужик. Черный Джон Уэйн пришел в жизнь черным гигантом, чудищем, набрался крутости в уличных драках, а когда достаточно окреп и вырос, занялся культуризмом.

Бобер на взгляд — бледный лопушок, с бульдожьим носом и пухлыми конопатыми щечками. На нем футбольная фуфайка, джинсы, кроссовки и синяя бейсболка с большими белыми буквами NY на боку. В отличие он всех остальных, оружия при Бобре нет. Бобер похлопывает себя по ладони бамбуковым стеком. На конце стека — начищенная средством «Брассо» гильза от патрона 45-го калибра.

Эдди Хаскелл сидит в углу блиндажа на бамбуковом рундуке, ковыряя лишайную корку на икре острием штыка. Тощий рыжий крысенок с лицом как у голодного хорька. Он поднимает глаза, втыкает штык в мешок с песком, сдвигает лежащий на коленях помповый дробовик в положение «на грудь».

Кусок — возле входа, втискивается в тень.

Черный Джон Уэйн встает и полусогнувшись идет, пробираясь через дюжину черных морпехов в черной тропической форме. Он наклоняется к Бобру и прочищает горло. «Джокер знает, что ты — дьявольское отродье, потому что Джокер наш голубоглазый черный брат».

Из потертого оранжевого тропического ботинка с личным жетоном на шнурке Черный Джон Уэйн вытягивает опасную бритву с рукояткой из слоновой кости. Наружу выскакивают шесть дюймов[183] высококачественной хирургической стали, такие острые блестящие бритвы только для парикмахеров-частников делают.

Годзилья лапа Черного Джона Уэйна вкручивается в футбольную фуфайку Бобра и швыряет его на себя как куклу. Бритва взлетает прямо к розовому горлу Бобра.

Черный Джон Уэйн говорит Бобру: «Отставишь вранье свое, или хочешь стеклянный глаз заиметь?»

Эдди Хаскелл дергается, я бросаюсь на него через блиндаж. Хватаю за воротник и пригибаю вниз. Прежде чем он успевает поднять из грязи свой дробовик, я с силой упираю ему в макушку свой русский офицерский «Токарев» 9-миллиметрового калибра.

Эдди Хаскелл обмякает, стонет, пытается подняться. Какое-то мгновение восхищаюсь его поведением, а затем отключаю его рукояткой пистолета. Крепкая же голова у него — как снарядная оболочка.

Все в отделении замерли.

Кто-то говорит: «Праздник зверства! Праздник зверства!»

— НА ТЕБЕ!

Я поднимаю руку, чтобы засувенирить Куску ласковый шлепок по морде.

Кусок роняет M16 и выскальзывает из блиндажа.

Слышу, как он убегает, с трудом выдирая ноги из грязи.

Бобер отчаянно пытается выдраться из замка захвата, в который его взял Черный Джон Уэйн. Увидев, что остался без телохранителей, он начинает вопить и дергаться. Но Черный Джон Уэйн зажал Бобра мертвой хваткой, и отпускать не намерен.

Отсветы от осветительных ракет по-прежнему падают в блиндаж. Должно быть, снаружи творится что-то очень серьезное. Слышны крики, топот, беспорядочный огонь из стрелкового оружия.

Здесь же, в блиндаже, звуки издает один Бобер, который пытается скулить и одновременно хватать ртом воздух. Его лицо скривилось, превратившись в подергивающуюся маску, на которой неприкрытый ужас.

Бобер колотит Черного Джона Уэйна по лицу своим бамбуковым стеком. Черный Джон Уэйн подергивает головой, расчищая поле зрения, будто отгоняя надоедливую муху.

Черный Джон Уэйн вжимает бритву в кожу прямо под левым глазом Бобра. «Щас порежу!» — говорит он мне. Потом Бобру: «И обретешь ты веру!»

Я подтягиваюсь на руке Черного Джона Уэйна как на перекладине — рука у него размером с мою ногу и крепка как валун. «Никак нет, — говорю. — Отставить, Джей-У. Нельзя нам его херить. Ты же не в родном квартале, там-то можешь бритвой баловаться».

Черный Джон Уэйн глядит на меня. «Да убьем его, и все! Кто нам тут мешает?»

Я залезаю в набедренный карман и вытягиваю оттуда щипцы для минных проводов. «На, возьми-ка».

— Чего?

— Давай, братан. Подмогни чуток.

Черный Джон Уэйн мотает головой.

— Не. Не надо. Херня. Потом сделаем.

— Давай, Джей-У. На меня положись.

Черный Джон Уэйн издает стонущий звук и говорит: «Джокер, ну ты и выдумщик». Он вручает мне опасную бритву и забирает щипцы для минных проводов.

Выпученные глаза Бобра следят за перемещением бритвы из руки Черного Джона Уэйна в мою. Бобер отдергивается, упираясь в мешочную стену блиндажа, как в судорожном припадке от ужаса; страх лишает его рассудка.

— Придуши-ка, — говорю Черному Джону Уэйну, и Черный Джон Уэйн его придушивает.

Бобер Кливер давится, стонет, пускает слюни и плюется. Язык вылезает наружу, как красный склизкий огородный слизень.

Черный Джон Уэйн глядит на меня, потом снова на Бобра, потом опять на меня. Я киваю головой. «Придержи язык», — говорю, и Черный Джон Уэйн залезает Бобру в рот обжимными щипцами и берет в зажим язык Бобра.

Глаза Бобра уже лезут из орбит. Я кладу лезвие плашмя на его язык, он давится, а я улыбаюсь и говорю: «Ну как, поговорим?»

Бобер хныкает, в его глазах появляется умоляющее выражение, и я говорю: «Синлои, Бобер — херовая ситуевина. Довожу до вашего сведения: с милосердием у меня плоховато». Я веду бритвой, и синеватое лезвие мягко врезается в язык Бобра на дюйм[184] в глубину, разделяя его кончик на две половинки. Кровь выплескивается с такой силой, что выстреливает через весь блиндаж и шлепается блестящим влажным пятном о серую стену из мешков с песком.

Черный Джон Уэйн ослабляет зажим, и Бобер падает на колени. Кровь выливается изо рта по нижней губе Бобра и капает с подбородка как слюна. Подняв руки к лицу, опасаясь дотронуться, Бобер издает ужасающий звук, который и звуком-то не назовешь. Кто-то произносит: «Чарли взял трубу с гранатой!»

Эдди Хаскелл стонет, потирает голову, пытается подняться.

Снаружи блиндажа, в ста ярдах[185] дальше по периметру, вспыхивает отчаянный огонь из стрелкового оружия, и по нам начинают бить из минометов.

Я выхожу наружу как раз тогда, когда рядовой Оуэнс, салага, беглым шагом ковыляет мимо блиндажа, вопя на бегу высоким тонким голосом: «Саперы в полосе! Саперы в полосе!»

* * *

Рассеянный огонь из стрелкового оружия вспыхивает по всему передку, люди Черного Джона Уэйна беглым шагом выдвигаются из блиндажа, и все мы херачим в говно.

Гаубичные снаряды прочерчивают дуги над нашими головами. Безоткатные пушки смертоносными колючими тучками выплевывают игольчатые стрелки. Разрываются «клейморы», дождем рассыпая смертоносные стальные шарики. Красные вспышки, как на радаре, мигают по всем секторам обстрела и сплетаются в переливающиеся чарующие узоры.

Не обращая внимания на то, что наша огневая поддержка косит их безжалостно, отборные штурмовые отряды 304-й дивизии СВА, герои Дьенбьенфу, люди, которые круче гранат, вливаются в штурмовые проходы, что взрывами проделали в наших заграждениях дакконги, бойцы элитных саперных групп, что, голые и скользкие, ползут под огнем через наши заграждения.

Саперы запихивают бангалорские торпеды — бамбуковые обрезки, набитые толом — в проволочные спирали, путанки и минные поля. Саперы взрывают бангалорки вручную, разрывая в кровавые мясные клочья самих себя, чтобы их товарищи смогли добраться до нас.

Беглым шагом перемещаясь по периметру, проверяю щели на наличие чмырей, алкашей и торчков. Вытаскиваю их — сонных, растерявшихся, злых. Любой морпех в Кхесани устал до смерти, всем все по горло надоело, каждый уже — конченое создание. Но они — морская пехота США. И потому они восстанавливают связь между своими головами и задницами, хватают оружие и беглым шагом выдвигаются на шум стрельбы.

На боберовских торчков я внимания не трачу. Торчки даже оружия при себе уже не носят. Подсевшие на героин торчки забрались на черный железный каркас сгоревшего грузовика. Они наблюдают за сражением — лица как опустевшие комнаты, глаза как щелочки цвета яичного белка.

Пули отскакивают от палубы.

Я ныряю в сторожевой блиндаж на участке первого взвода, подворачивая при этом ногу и обрывая кусок кожи с колена, черт бы его побрал.

Гром и Папа Д. А. уже на палубе. Папа Д. А., главный второго взвода, связывается по полевой радиостанции, вызывая непосредственную поддержку с воздуха. Он говорит мне: «Птички в воздухе. "Фантомы" и B-52».

Гром стоит на огневом бруствере из набитых землей снарядных ящиков с канатными петлями для переноски и невозмутимо целится через снайперский прицел «Редфилд», установленный на его охотничьем «Ремингтоне-700» высокой мощности.

В спокойные дни, когда хряки СВА, которым подвалило халявы, сидят себе, трепятся и тащятся где-то за тысячу ярдов отсюда, что-то вдруг как бабахнет здесь, мозги их командира разлетаются, и «собаки» СВА остаются сидеть на корточках в зеленке с разинутыми ртами, потому что они-то никаких выстрелов и не слышали.

— Гром, — говорю я. — Напросился — получи.

Гром оглядывается на меня, скалится в ухмылке, поднимает большие пальцы вверх.

По идее, я должен напомнить Грому, что сейчас не время для художеств, надо бы сейчас капсюлями греметь. Но я знаю, что у Грома свой особенный стиль. Уже не раз я слышал от Грома: «Среди снайперов я аристократ — я только офицеров отстреливаю».

«Ремингтон» Грома подпрыгивает, «крэк-ка!» — и где-то там, в живописном центре Ханоя, еще одна гуковская мамасана пока не знает, что сына у нее больше нет.

Первый взвод уже на огневом рубеже, переводчики огня — на «рок-н-ролле», очередями, они выпускают пули, рассыпая кругом гильзы, дышат через рот, глаза навыкате, шеи втянуты в бронежилеты как у заляпанных грязью черепах, жопы сжаты до предела, яйца подтянулись до самого горла, они в рваном ритме вгоняют алюминиевые магазины в черные пластмассовые винтовки, не отпуская спусковых крючков.

Бум.

— Ни хера себе!

— Блин!

— РПГ, — говорю. — Реактивная граната. Жим-жим фактора боку.

— Сукин сын!

— Вон он!

— Где? — говорит Гром, обшаривая местность через снайперский прицел. «Давай… давай…» Поправляет ремень винтовки, чтоб держать покрепче. «Давай, милый…» Не обращая внимания на огонь из АК, который испещряет ямками внешнюю сторону нашего блиндажа, Гром подстраивает прицел и плавно жмет на спусковой крючок. «Крэк-ка!»

Гром оборачивается к нам, ухмыляется, выставляет вверх большие пальцы. «Один готов. Ну, довожу до вашего сведения, Кхесань-6, этот, с РПГ, на счет пошел». Он подергивает бровями, скорчивает рожицу и смеется, этакий обаяшка-брюнет с великолепными зубами. Он снова припадает к прицелу, смеется, и вот «крэк-ка!» — подстреливает кого-то еще.

M16 трещат и трещат, АК-47 хлопают и хлопают, и звуки эти сталкиваются друг с другом, сливаются воедино в непрерывный рев — так поезд гремит на неровно уложенных рельсах.

Слева по борту на периметре отбиваются хулиганы-морпехи Черного Джона Уэйна. Cаперы зашвыривают ранцевые заряды и укладывают бамбуковые лестницы поверх заграждений. Крутые хряки СВА бегом налетают на проволоку. И, столь же быстро, как они бегут, Черный Джон Уэйн и его ребята их убивают, раз-раз, и вся проволока в крови.

Серый дым от нашей 105-миллиметровой гаубицы плывет над позицией. Дым воняет кордитом, и пахнет от него серой, горящей в адском огне. Песчинки заполняют воздух, образуя тонкую красную дымку. Наш блиндаж теперь трясется без перерыва — стены из мешков с песком вбирают в себя пули и глухие удары гранатометных снарядов.

— Черт! — говорит Папа Д. А., бросая трубку полевой рации. — Летуны говорят, ожидаемое время прибытия — через два-ноль минут».

Гром выпускает пулю — «крэк-ка!» — и говорит: «Они там через проволоку лезут».

Вся база сейчас залита светом, дюжины осветительных ракет болтаясь скользят вниз на белых парашютиках, оставляя тусклые следы, похожие на светящихся червяков. Все какое-то поддельное, неживое, застывшее и театральное, как брошенные декорации для низкобюджетного кино про монстров. Поле боя перед нами — как черно-белый фильм про шумный школьный кабинет, где учат на могильщиков. В чудовищно ярком холодном белом свете отбрасываемые тени черны, плотны и изломаны.

Смотрю налево по борту. Говорю: «Д. А., сообщай на КП — пускай подтягивают группу реагирования в Мешочный город. Пусть они там подготовятся и ждут сигнала на выдвижение. Пушкарям скажи, пусть будут готовы открыть огонь по позиции Черного Джона Уэйна по моей команде. Черного Джона Уэйна сейчас накроют».

Папа Д. А. крякает. «Сделано, Джокер».

Гуки надвигаются на нас атакующей людской волной, как колышащаяся стена из сбитых в кучу тел, они заливают наши заграждения, просачиваясь в дыры, пробитые саперами. Когда в них попадают, умирающие вражеские хряки не забывают о том, что надо падать ничком на проволоку, чтобы их друзья из следующей волны смогли воспользоваться их мертвыми телами как ступеньками.

Они наступают, продираясь через огонь из автоматических винтовок, мины, гранаты и пулеметы 50-го калибра. Они наступают под залпами орудий, швыряющих в них снаряды по девяносто пять фунтов[186] каждый. Человеческие волны беспрерывно надвигаются, врезаясь в тонкую зеленую цепь, всасывая в себя все наши боеприпасы и всю нашу злобу, и столько снарядов и пуль попадает в них, что они даже упасть не могут.

Океанский прилив из желтых карликов, обладающих высокой мотивацией и готовых платить за все по полной программе, заливает высоту, боку огорчая хряков.

Один за другим сжигая магазины в своей M16, я испытываю чувство гордости за то, что на меня нападают эти твердожопые малыши с латунными яйцами, и за то, что я убиваю их. Из всего, что я повидал тут за последнее время, самое вдохновляющее зрелище — эти гуки из СВА и то, как они идут в атаку. Наступают ладно и нахально, лучшая легкая пехота со времен бригады «Каменная стена».

* * *

Гром оборачивается к нам и говорит: «Черного Джона Уэйна гасят».

* * *

Отделение черных морпехов Черного Джона Уэйна бьется в полный рост, заняв траншею на периметре.

Черный Джон Уэйн твердо стоит над траншеей, громадней, чем Кинг-Конг, и в упор палит из пулемета M60 по накатывающейся волне из миллиона с чем-то гуков. Черный Джон Уэйн с сородичами бьются в рукопашной, пока их не отрезают и не окружают.

Мы с Громом и Папой Д. А. выскакиваем из блиндажа быстрей, чем гук рисом серанет, и херачим по скользкому помосту, дергаем салаг, чтоб вставали.

Когда мы беглым шагом добираемся до позиции Черного Джона Уэйна, с нами вместе пятьдесят морпехов из четырех разных взводов, и мы гоним, гоним по венам адреналиновую смесь, очищая кровь от ненужного, заполняя ее дикой животной злобой и праведным негодованием, гоним, гоним, мы ведь хряки Соединенных Штатов, и мы вышли на битву, и — Бог тому свидетель — сгораем от желания убить любого, кто тронет, на хер, наших друзей, мы вбегаем в ураганный вихрь черных железяк как толстожопые птицы, и мы все сейчас умрем, и не можем дождаться этого мига, потому что жить в дерьме — кайф, и мы чувствуем, как нам весело, что все у нас как надо, и все чертовски здорово, и делаем мы то, за чем пришли, и делаем все реально по уму, и мы знаем о том.

Черный Джон Уэйн стоит насмерть, паля из своего M60 так, что ствол уже светится красным и белым. Но огнемет солдата СВА с ревом бьет поперек траншеи, и Черный Джон Уэйн превращается в негра в багряном наряде как на параде, и его грузное тело дергается как марионетка, и он пляшет под аккомпанемент патронов для M16, которые рвутся в его подсумках, а потом M60 в его руках взрывается огнем, и Черный Джон Уэйн стоит, как и прежде, а наступающие солдаты СВА обходят него и идут дальше. Он хватается за глотку обеими руками, будто пытается сам себя удавить или оторвать себе голову. И падает на землю.

Мы наносим удар по левому флангу гуков-коммунистов, прущих вперед на рисовой заправке, и неслабо их побиваем. Наши выстрелы отрывают у них руки и ноги. Мы рассыпаемся по-над траншеями и одну за другой отсекаем кучки хряков СВА в заграждениях, и палим по ним, пока они не превращаются в бесформенные куски мертвячины, завернутой в грязные тряпки. Мы стреляем в них со столь малой дистанции, что пороховое пламя поджигает их гимнастерки цвета хаки.

Мы запрыгиваем на их головы в траншею и забиваем их до смерти лопатками, втыкаем в их лица «К-бары» и отрубаем головы мачете.

А потом мы встаем в траншее на ноги, разворачиваемся в сторону врага, и искрящейся лавиной твердого красного железа хлещем по яйцам, животам и ногам, и косим наступающих на высоту.

Кто-то где-то костерит господа, и где-то еще хор «Новембер-Хоутел»*, чмырей, молит о помощи: «САНИТАРА! САНИТАРАСАНИТАРА!»

Нам насрать. На хер раненых, и на хер личные проблемы этих сладкожопых созданий. Нам некогда обращать внимание на их слезы. Лавина желтых солдатиков откатывается туда, где нам их не достать, и от этого мы звереем.

Мы вылезаем из траншеи и соскальзываем на заднице в свои же заграждения, перелезаем через баррикады в три мертвых гука высотой, отпинываем с пути перепутанные взрывами обрывки проволоки и гонимся за отступающей волной из грохота и дульных вспышек, и на каждое движение, вопль или просто звук палим вслепую из раскаленных винтовок, пока не кончаются боеприпасы. И тогда мы отбираем боеприпасы у своих мертвецов.

* * *

Просто чудо боевое — прямо передо мной из ниоткуда возникает гук. Он бежит на меня, стреляя на бегу. Еще одно чудо — M16 вылетает у меня из рук. Гук гремит капсюлями, выпуская одной очередью полный изогнутый магазин, рассеивая по всему участку тридцать пуль из АК, чтобы прорезать себе проход.

Земля взлетает с палубы и хлещет мне в лицо.

Я вытаскиваю свой «Токарев» из наплечной кобуры и стреляю гуку в грудь. Он не останавливается, продолжает стрелять из автомата с примкнутым штыком. Я вижу тонкие черты его мальчишечьего лица, плоский нос, неровно остриженные черные волосы, его черный гуковский взгляд. Я дважды выстреливаю ему в грудь, и он подпрыгивает от пуль, но продолжает наступать.

Пальцы из горячего воздуха волшебным образом дергают меня за тропическую форму. Я чувствую себя как некий клоун в дурацкой киношной комедии про войну, который забыл все свои реплики. Получается, что мне остается только стоять здесь и корчить из себя крутого, пока этот гуковский фокусник будет мне кишки штыком выпускать. Весьма неприятная ситуация получается, черт побери. Неужто мертвец может столько пробежать?

Не знаю уже, что делать, а потому еще четыре раза стреляю в гука, и вот он врезается в меня как миниатюрный полузащитник в футболе, сбивает с ног и перескакивает через меня, а я падаю и, когда я бьюсь лицом о палубу, мощное землетрясение поражает Кхесань, и мои перепонки лопаются.

* * *

Тьма постепенно сменяется солнечным светом, землетрясение кончилось, а я сижу на палубе посреди развороченных предметов, произведений мрачного искусства, которые сам помогал творить. Все мертвецы из СВА похожи на облажавшихся акробатов. Люди с носилками и санитары роются в грязных красных обломках, вынесенных на берег сражением — в гуках, полугуках и кусках гуков. Люди с носилками нагружают их ранеными из наших и уносят прочь, оставляя на месте мертвых морпехов, завернутых в грязные пончо.

Хряки проходят мимо меня, они молчат, их глаза прикованы к горизонту, но ничего там не видят, глаза воспалены, эти глаза — на запоре изнутри потных лиц, на которых запекшаяся пыль, поднятая в воздух снарядами, эти глаза, что ни на что конкретно не глядят — глаза полумертвецов, взирающих изумленно и недоверчиво на странную землю полуживых — тысячеярдовый взор.

Папа Д. А. стоит надо мной, он орет, но я ничего не слышу. Я затыкаю уши руками.

На палубе, рядом со мной — мертвый гук с розовыми пластмассовыми кишками, кучей сваленными на груди. В кишках кишат черные мухи. На щиколотках мертвого гука петли из телефонных проводов, чтобы друзья могли утащить его мертвое тело в джунгли.

Скрипучий голос, как у эльфа, доносится черт знает откуда издалека: «Ты выстрелом ему сердце вышиб! Ты выстрелом ему сердце вышиб!»

Я говорю Папе Д. А.: «А?»

И вдруг в мое поле зрения вторгается румяное лицо Могилы — самого дубового майора с двадцатилетним стажем в морской пехоте, и величайшего засранца на планете. Он орет. Его голос то становится громче, то снова уходит в никуда, и это хорошо, потому что, судя по оскалу на лице Могилы, лучше мне ничего не слышать.

— Хер ты у меня отвертишься! — говорит Могила. Он склоняется ко мне, пальцем поддевает воротник, стучит костлявым пальцем по золотистым знакам различия. — Я тебя ниже рядового опущу!

Я произношу с улыбкой: «И я до тебя еще доберусь, Могила».

Могила глумливо ухмыляется и шествует прочь.

Когда ко мне возвращается слух, Папа Д. А. докладывает обстановку. Могила собирается подать на меня по 15-й статье, внесудебное расследование, потому что Бобер рассказал Могиле, будто наземная атака застала нас врасплох потому, что я спал при несении караульной службы. Но военно-полевой суд мне не грозит, потому что Бобер, как мой взводный сержант, заступился за меня и попросил Могилу на меня не серчать, потому что я чокнутый.

Наземная атака представляла собой лишь разведку боем. Наша бравоватая контратака привела лишь к бесполезной потере времени и добрых хряков. Могила уже отдал приказ отступать нашим стрелковым ротам на флангах. База в Кхесани могла бы пасть в последний день своего существования, не прилети B-52. Бомбардировщики густо засыпали участок за сотню ярдов[187] от наших заграждений блокбастерами по две сотни фунтов,[188] и в очередной раз спасли нас, на хер.

А Бобер, рассказывает мне Д. А., будет представлен к «Серебряной звезде» за героизм под огнем противника, потому что утверждает, будто лично возглавил контратаку. И еще Бобер получит «Пурпурное сердце» за мучительное ранение в рот, полученное в ожесточенной рукопашной схватке с элитными северовьетнамскими бойцами. И, наконец, Могила планирует подать рапорт о производстве Бобра в штаб-сержанты за отличную службу.

Папа Д. А. спрашивает у меня, как я, и точно ли я не ранен, а в это время мимо шлепают Могила с Бобром. Бобер пялится на меня, он немного горд собой и много лыбится. Эдди Хаскелл с Куском следуют за ним в трех шагах. Эдди Хаскелл одаривает меня реально злобным взглядом — так ему кажется — и выставляет средний палец.

Могила обнимает Бобра за плечи и произносит: «Ох, и люблю ж я посмотреть, как руки с ногами разлетаются!» Бобер все кивает и кивает, пытается улыбнуться, гримасничает от боли, и мы с Папой Д. А. успеваем заметить толстую черную нитку, стягивающую кончик Боберовского языка. Папа Д. А. ничего не может понять, когда я начинаю ржать так, что можно живот надорвать.

Бобер недоуменно глядит на нас, и я разрываюсь от смеха.

Соленый капрал из третьего взвода засувениривает нам пару банок теплого пива. В мою банку попала земля, но мне насрать, у меня самого земля на зубах скрипит. Меня сейчас одно лишь волнует — восходящее солнце глаза режет. Так хочется заползти в свой «конекс» и проспать там тысячу лет.

Папа Д. А. помогает мне встать на ноги. Но прежде чем забраться обратно на периметр, мы с Папой Д. А. поднимаем тост за вьетконговского хряка, лежащего мертвым на палубе у наших ног, за вражеского субчика с такой высокой мотивацией, что он нокаутировал меня, жирного американского засранца, даже после того, как я его и продырявил, и грохнул, и похерил, и убил так много, много раз.

Я говорю: «Этих людей не победить, Д. А. Мы можем их убивать — время от времени, — но победить не сможем никогда».

Папа Д. А. сминает пустую пивную банку в руке и швыряет ее в сторону. Глядит на меня и говорит: «Именно так».

Где-то в стороне санитар произносит: «Этот — живой еще. Остановите кровотечение и удалите с раны грязь».

* * *

Сражение — позади, я раздеваюсь догола и скрючиваюсь в «конексе», и меня мучают кошмарные сны про вьетконговцев.

Всех вьетконговцев сгоняют в кучу под угрозой расстрела, им промывают мозги, накачивают до отказа героином, потом увозят в кремлевские подвалы, где злодейские ученые-коммунисты вживляют им в затылки крохотные контрольные датчики.

Вьетконговские землепашцы — как земля сама, и тела их тоже из земли. Вьетконговцы владеют волшебной силой, которая позволяет им впитываться в землю и пропадать из вида.

Словно желтые акулы, вьетконговцы плавно скользят сквозь океан из коричневой азиатской земли. С холодными глазами, лишенными век, с глазами хищников, вьетконговцы бесшумно проплывают прямо у нас под ногами, готовясь нанести удар.

Вьетконговцы топают прочь от Кхесани, унося с собою головы, руки и ноги. Когда они возвращаются в свои деревни, они рассаживаются в тени, а их симпатичные вьетконговские подружки пришивают обратно оторванные осколками конечности, орудуя огромными иглами и толстыми черными нитками, и обматывают их бинтами из листьев. По ночам симпатичные вьетконговские подружки залечивают раны с красными краями и черными стежками с помощью трав и корня дикого банана, плошек с горячим рисом и кучи поцелуев.

Американцы заполняют землю вьетконговскими костями, реально заполняют — до отказа, полностью — так, чтобы вьетконговские землепашцы не смогли отыскать ни унции земли, где посадить рисовый росток. Вьетконговцы отказываются капитулировать, предпочитая помирать с голода. Кости помирающих с голода вьетконговцев все накапливаются и накапливаются, покрывают собой всю поверхность Вьетнама, и растут все выше и выше, пока не затмевают солнце.

Американцы боятся наступившей темноты, а потому уходят из Вьетнама и объявляют о своей победе.

И вот однажды, безлунной ночью, когда ничто не может высветить их волшебные дела, вьетконговские кости сами собой собираются и превращаются в людей. И вот уже, болтая и смеясь, вьетконговцы снова могут ходить, держась за руки, по своей собственной земле, земле их предков.

* * *

В своем кошмарном сне вижу друга своего Ковбоя, с простреленными ногами, отстреленными яйцами, без одного уха. Пуля, пробившая щеки, вырвала прочь его десны. Снайпер, засевший в джунглях, отстреливает от Ковбоя куски. Этот снайпер уже уделал Алису, здоровенного чернокожего головного, и изувечил двух морпехов, которые отправились спасать Ковбоя — Дока Джея и салагу Паркера. Снайпер отстреливает от Ковбоя куски, чтобы остальные в отделении попытались его спасти, а снайпер тогда получил бы возможность убить нас всех, и Ковбоя тоже.

И вот, в очередной раз, в моем кошмарном сне, Ковбой глядит на меня застывшими от страха глазами, и тянет ко мне руки, будто хочет что-то сказать, и я выпускаю короткую очередь из «масленки», и одна пуля попадает Ковбою в левый глаз и вырывается наружу через затылок, выбивая куски волосатого мяса, влажные от мозгов. И вот уж мертв Ковбой, и голова его пробита.

Клац. Клац-клац.

Что за звук? Я просыпаюсь. Хватаюсь за оружие. Должно быть, Бледный Блупер. Бледный Блупер пришел, чтобы кишки мне выпустить.

Клац. Клац-клац.

Я пытаюсь отыскать источник этого клацанья, и вижу Папу Д. А. внутри пустого «конекса» через несколько ящиков от того, что рядом со мной. Папа Д. А. сидит на корячках в темноте и стреляет себе в голову из незаряженного пистолета 45-го калибра.

Я залезаю в серый металлический контейнер для воздушных перевозок, четыре-на-четыре фута.[189] Усаживаюсь на корточки в тень. Ничего не говорю.

На лицо его не смотрю. Папа Д. А. будто сошел с плаката, зазывающего в морскую пехоту, у него квадратный подбородок, волосы стального цвета и ровно подстриженные усы. Но сейчас лицо его лоснится от пота и искажено. Глаза его безумны. Он похож на пьяного, который вот-вот заплачет. Но он не заплачет.

Папа Д. А. — служака, профессиональный морпех, но там просто вышло так, что он однажды взял и порешил им стать, а потому он все же почти нормальный человек. И с тех пор как Донлон уехал обратно в Мир, и я утратил последнюю связь с реальностью, Папа Д. А. — мой лучший друг.

Я боюсь помереть в одиночестве, но еще больше боюсь ехать домой.

Где-то с месяц назад мы с Д. А. ехали в охране колонны с «Кока-Колой». Нас с Д. А. и одним из его отделений подвозил до места трехосник с пулеметом 50-го калибра.

Мы катили через одну из деревушек, что стоят по обе стороны шоссе номер 1, и состоят из тесно составленных картонных домиков. Гуки копались в мусорных кучах в поисках какой-нибудь еды.

Мы увидели гучонка, который попытался съесть кусок пенопласта, и нам стало смешно, потому что гучонок откусил кусочек, скривился, выплюнул, а потом снова укусил.

Отделение давило на массу, разлегшись на двойном слое мешков с песком на дне грузовика. Мы с Папой Д. А. стояли у пулемета и пялились на гуков.

Как в цветном кино, мимо нас текла процессия из тощих гуков с белыми коническими шляпами на головах, квадратных пятен воды на рисовых чеках и полутонных буйволов с бронзовыми кольцами в носах, арвинских рейнджеров в красных беретах и боевых групп шлюшек-малолеток, которые на мгновения приоткрывали для нас свои сиськи с сосками острыми как пчелиные жала, и мы глядели на крестьян, которые, согнувшись пополам и стоя по колено в воде на полях, тягали из земли рисовые побеги.

Я руками ел фруктовый компот из одногаллоновой[190] банки, копаясь пальцами в липких фруктах и выбирая вишенки.

Колонна замедлила ход в деревушке, и тут подбегает гучонок-уродец с «волчьей пастью», торгует ломтиками ананаса на зубочистках. «Ты дать мне одну сигарету! Ты дать мне одну сигарету!»

И вдруг этот славный уродец зашвыривает свою картонную коробку, полную ананасных ломтиков, прямо в грузовик.

Папа Д. А. в тот момент стоял у пулемета. Разворачивает его, и все его тело начинает сотрясаться от «бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум», и пацанчик взорвался и разлетелся по всей обочине, как искромсанный цыпленок.

А потом трехосник разорвался на части, и мы с Д. А. взмыли вверх, а отделение засосало в вихревую воронку из полупрозрачного черного огня, а потом — раз! — все кончилось, и вот уже Папа Д. А. стал помогать мне подняться и уйти с дороги.

Я крепко ударился головой о дорогу. Папа Д. А. поднял меня, и я выплюнул щебенку, а на палубе повсюду вокруг были куски людей. Некоторые куски шевелились, некоторые — нет. Все куски горели. Трехосник валялся на боку, он горел, и все бойцы из отряда Папы Д. А. представляли собой удивительные создания без ног и без яиц.

— Да ты просто спятил на хер, — говорю я Д. А., пытаясь не думать о неприятном прошлом.

Папа Д. А. глядит на меня, потом на пистолет в руке. «Именно так».

Пожимаю плечами. «Сочувствую».

Папа Д. А. говорит: «Я — служака, Джокер. Блин, я ведь люблю этот чертов корпус морской пехоты, и все такое. Но в Кхесани сраженьями и не пахло: сплошь рекламные приколы. И зеленые морпехи — не элитные войска, мы здесь как кинозвезды. Морпехи в Кхесани просто шоу-бизнес делали, для журнала «Тайм». Мы как белые клоуны, гуков потешаем. А начальство нас опустило, сделало из нас живую приманку в интересах огневой поддержки. Мы не более чем покрытые славой наводчики огня, разведка для шквала бомб и снарядов. С тех пор как появились пушки, война уже не благородная забава. При современном оружии убивать совсем уж не прикольно. Мы ведь вполне могли бы расставить тут деревянных морпехов, как искусственных уток для приманки, и ди-ди обратно в Мир, устроиться там на крысиную работу и зарабатывать кучи денег».

Ничего не говорю.

— Говорят нам: сидеть и не высовываться. Окопаться. Но морпехи ведь не строители. Копать — не наше дело. Наше дело — быть начеку. Ди-ди мау не входит в наш символ веры. Наше дело — быть крутыми как кремень и давать врагу просраться.

Я говорю: «Да слыхал я о том».

— На прошлой неделе тут где-то два взвода гражданских рыготин побывало, все в чистейших куртках «сафари», расхаживали по всей Кхесани, снимали яркие сюжеты для ТВ, чтобы рассказать гражданским рыготинам там, в Мире, что мы одержали очередную большую победу, и что осада Кхесани прорвана, и как американские морпехи удерживали Кхесань, и все такое, но вот выглядело это так, что почему-то кланяться за это надо было телезрителям дома, а не морпехам, которые все сделали сами.

Я говорю: «Так точно».

Папа Д. А. глядит на меня: «И вот теперь мы втихушку линяем через черный ход, как хиппи, что не могут за хату заплатить. Эвакуация базы в Кхесани — секрет там, дома, но от Виктора Чарли этого не скрыть».

— Именно так.

— Ну, так на чьей мы стороне?

Я отвечаю: «Мы пытаемся вести себя как подобает, Д. А., но палку перегибаем».

Папа Д. А. говорит: «До того как мы пришли в Кхесань, Ви-Си ночевали в старом французском блиндаже. Завтрашней ночью они опять там будут спать. За что боролись — на то и напоролись. Но что делать с двадцатью шестью сотнями добрых хряков, по которым тут долбили? Думаешь, эти парни смогут забыть о цене, что мы заплатили, чтоб Кхесань удержать? И что делать с ребятами, что тут полегли? С Ковбоем?»

— Что ж, — говорю — было бы мне так хреново, я б себя самого убивать не стал. Я б кого другого убил.

— Иди ты с глаз долой, Джокер. Мудак.

— Ты снова до старика дотянул, Д. А. На этот раз не продлевай. Ты старик. Уезжай обратно в Мир. Отвали себе халявы. Тебе же лучше будет.

— Черт возьми, Джокер, я ж совсем не знаю, что мне там в Мире с самим собою делать. Единственные, кого я могу понять, и кто меня поймет — это вот эти упертые хряки с драными задницами.

— Ну, будешь там стенки обтирать да на баб пялиться.

Он глядит на меня, почти уже смеется. «Хрень какая».

Я хрюкаю: «Хрень какая».

Папа Д. А. говорит: «А помнишь, когда Ковбой был командиром нашего отделения в Хюэ? Помнишь ту бебисану?

Я пялюсь на свои ботинки. «Ага, помню. Чертов этот Хюэ».

— Она подошла прямо к нам во время боя, — говорит Папа Д. А. — В Цитадели. Она такую маленькую тележку везла, «коку» со льдом продавала, под огнем.

Мы ей: «Где Ви-Си?».

А девчонка: «Ты Ви-Си».

А мы: «Ты Ви-Си-бебисана».

А она: «Нет Ви-Си. Ви-Си номер десять тысяч».

А мы: «Бебисана, ты бум-бум?». А она хихикнула еще, помнишь? Она сказала: «Ты дать мне боку деньги».

Я говорю: «Кончай, Д. А. Это уж из первобытной истории».

Но Д. А. уже вовсю прокручивает кино про Хюэ в своей голове: «Какой-то тупорылый хряк тогда заплакал. Как звали — не знаю. Просто какой-то тупорылый хряк со своей личной проблемой. Бебисана присела перед хряком. Она подняла его каску — едва подняла — и надела. Каска ей голову целиком накрыла. Смешная такая. Хряк засмеялся. Перестал плакать и снял с нее каску. Она хихикнула. Эта сучонка сбегала к тележке, вытащила для хряка бутылку холодной "коки", открыла ее и все такое, прибежала обратно и дала ее ему. "Я тебя сувенир, — сказала она. — Морпех номер один!" Хряк снова засмеялся, отвалился и начал "коку" попивать. А бебисана вытащила чайкомовскую гранату изо льда, выдернула чеку, сунула гранату под открытую полу хряковского броника и прижала к его голой груди, а он знай себе "коку" тянет. А потом хряк глянул вниз, помнишь? Помнишь, какое выражение у него на лице было? Он глянул вниз, и тут хряк с бебисаной растворились в облаке дыма, раздался грохот и обратил их хрен знает во что».

— Знаю, — говорю я. — Помню.

Д. А. говорит: «Джокер, когда младенцы подрывают себя самих, чтобы убить одного-единственного хряка, с программой определенно что-то не так. Я приехал сюда, во Вьетнам, чтобы гуков убивать, не детишек малолетних. Малолетние детишки, покуда не вырастут — не гуки. Но у косоглазых даже младенцы вылезают из матки уже вооруженные до зубов и с ненавистью к морпехам, Джокер, и я не знаю, почему так. И как нам отлучить их от пропаганды, что в молоке в грудях их матерей? Я ведь вроде как профессиональный боец. Ну, как будет смотреться в моем личном деле, если запишут, что меня убило дитя малое? Недостойно как-то. Кто мы, Джокер? Мы — хряки. Мы должны быть лучше всех. Что с нами не так?»

Я встаю. «Пойду мертвых гуков прибирать».

Папа Д. А. удивленно глядит на меня. «Вот так вот, взял и поперся куда-то мертвых гуков прибирать? Давай потом. Я же стреляться собрался».

— Без патронов?

— Так я-то так, тренировался. Патроны-то есть.

Я говорю: «Ну ладно, а мне-то что делать?»

— Ну, типа, отговори меня и все такое.

— Вот так вот? Это типа как?

Папа Д. А. думает. «Ну, типа, скажи: "Жить хорошо"».

— Жить хорошо.

Д. А. говорит: «А вот и нет».

Я говорю: «Верно. Жизнь — отстой. Жить херово».

Папа Д. А. уж и не знает, чего еще сказать. Потом говорит: «А почему не расскажешь, как всем будет меня не хватать?»

Я киваю, обдумывая эту мысль. «Ага, ладно. Ну хорошо, мне будет тебя не хватать, Д. А. И Грому. Может быть. То есть, Грому ты никогда не нравился, но ему, возможно, будет тебя не хватать. Салаги о тебе жалеть не будут, они слишком тупорылые, чтобы понимать, кто ты такой. Вот Черный Джон Уэйн, наверно, о тебе пожалел бы, но его тут нет, он взял билет в один конец в турбюро для убитых и уехал. Да и останься Черный Джон Уэйн в живых, и то он сказал бы, наверное: "Син лои, вот ведь жопа, сочувствую"».

— Именно так, — кивает Папа Д. А. — Именно так. Сочувствую.

Смеется.

Я говорю: «Пивка холодного хочешь?»

— Так точно, по последнему, — говорит Папа Д. А., поднимая взгляд и веселея на глазах. — Мне точно не помешало бы.

Я говорю: «Ну, как на халяву наткнешься, Д. А., обязательно засувенирь мне кусок побольше».

* * *

Я вылезаю из «конекса» Папы Д. А. и выдвигаюсь обратно к своему. Небо на горизонте розовеет и нежно голубеет.

Рассвет над Кхесанью. Неожиданно материализуется день, роса поблескивает на палатках трущобного городка, выстроенного из полусекций укрытий и грязных пончо. Из последних оставшихся блиндажей, которые понемногу разлагаются и исчезают, из зевов искусственных пещер упертые люди-рептилии высовывают головы в стальных касках в холодный утренний воздух, щурятся, бороды щетинятся на лицах, они выглядят грузно в бронежилетах и мешковатой тропической форме, а из их рук уродливыми побегами прорастает оружие. Передвигаются они сгорбившись и быстро, этаким кесаньским полубегом, топают по щиколотку в красном иле — хряки, зачуханные полевые морпехи, бредут, до конца еще не проснувшись и почесывая яйца, к закутанным в мешковину полевым писсуарам.

«Летающий кран» поднимает гаубицу с палубы и хлоп-хлопает в небо свинцового цвета. Гаубица болтается на конце стального троса как здоровая игрушка.

Я вползаю в свою нору из серого металла и пытаюсь заснуть.

Снаружи вопит кто-то из инженерных войск, громко и нудно: «БЕРЕГИСЬ, ВЗРЫВАЮ! БЕРЕГИСЬ, ВЗРЫВАЮ!»

Умп!

Шлепки и уханья творят то, в мечтах о чем вражеские пушкари много месяцев кончали в сладких снах. Они срывают перфорированные стальные настилы с летного поля и грузят их на грузовики. От подпаленных швабр занимаются пожары. Столько всего горит, что большинство ребят ходят в противогазах. Инженеры подрывают последний блиндаж брусками С-4, а рабочие команды из усталых хряков рубят мешки с песком лопатками и мачете. Рычащие бульдозеры погребают остатки мусора под тоннами красной глины.

Я сворачиваюсь в клубок, чтобы спрятаться в ожидании темноты. Я закрываю глаза и пытаюсь сделать так, чтобы мне что-нибудь приснилось. Уж если я хочу выйти с Бледным Блупером один-на-один, мой сладкий сон мне необходим.

Если я не убью Бледного Блупера прежде чем мы оставим Кхесань, он будет жить вечно.

Иногда в моих снах слишком шумно, иногда в моих снах слишком тихо, а иногда я слышу, как звенят осколки, разлетающиеся в моей голове.

«Ты не забыл про шапки из енота? Воспрянь душой и снова на охоту». Мама купила тебе пару носков «Дэви Крокет», и ты ездил в школу на большом желтом автобусе, распевая «Короля свободного Фронтира».

Когда в последний раз запускал ты страшные тени на потолок темной спальни, клешнями сложив руки над фонариком?

Помнишь, как играли в «Акулину» и в шарики «джаг-роллер», и конфеты-зубодробилки, и призмы, чтоб делать радугу на стене, и духовые ружья «Ред Райдер», и бейсбольные карточки в велосипедных спицах, и как ты ходил по домам, продавая цветочные семена?

Помнишь ли ты времена, когда Аннета Фуничелло была двенадцатилетней миленькой мышой-мушкетершей, в которую были влюблены все дети, и как после дождя ты разыскивал наконечники от стрел в кукурузных полях, и как изображал рукой, что дергаешь за ручку, чтобы проводник в вагоне погудел в сигнал, и «Джонсон Смит Компании» в городе Расине, что в штате Виксконсин, и «ПРИЗЫ» в «Пост Тостиз», и как ты притворялся, что можешь запросто срезать телеграфные столбы рукой, выставленной из пикапа, на котором вез тебя отец (не забывая пропускать металлические дорожные знаки, чтоб не помять лезвие), и помнишь ли ты мужика, что пришел однажды в школу и делал африканских животных из надутого презерватива — помнишь того мужика с его надутыми жирафами?

* * *

Муссонный дождь поливает жесткими холодными струями, и салага, которого я пропустил через гранатную школу, засыпает на посту, засев глубоко в яме, на месте которой раньше был караульный блиндаж, обернув плечи подкладкой от пончо будто индейским одеялом.

Давя на массу, салага роняет голову, ненадолго отправляет себя в койку, потом вскидывает голову, открывает глаза, озирается.

Не проходит и двух минут, как глаза салаги снова сужаются до щелочек, и голова его снова падает на грудь. Когда стоишь в карауле, сон — ценнейшая вещь на свете.

Вглядываясь в ночь — черную, как железная дверь в преисподнюю — я проскальзываю мимо дремлющего салаги и продвигаюсь дальше, в заграждения.

Отдаю честь Бедному Чарли — человеческому черепу, что водружен на палке в полосе заграждений. На черном от напалма черепе красуется пара войлочных ушей Микки-Мауса.

Я беглым шагом направляюсь в нейтральную полосу через участок, залитый кровью и темный как после атомной войны — голый, если не считать затрепанного «стетсона» на голове, вооруженный гранатометом M79 и с полевой рацией Бруклинского Пацана «Прик-25» на спине.

В «Старз энд Страйпс» писали, что высокое начальство обсуждает тему применения ядерного оружия для защиты Кхесани, на которую и так уже вывалено больше бомб и снарядов, чем в любом месте за всю историю войн. В среднем каждые пять минут летуны вылетают на бомбардировки в зоны в пределах двух миль[191] от Кхесани, и сбрасывают в среднем по пять тысяч бомб ежедневно.

Из бесплодной красной земли, по которой прошелся огонь помощнее шестибаночной упаковки хиросимских бомб, вздымаются драконы почвенных испарений, чтобы меня заглотить. Гигантские воронки от бомб покрыли оспинами всю палубу. Если я свалюсь в воронку от снаряда, я или шею сверну, или утону.

Грязь липнет к голым ногам и не позволяет бежать быстрее — так всегда происходит во снах, когда за тобой чудовище гонится. Сосущие звуки от этой грязи досадно громко нарушают тишину.

Многозарядная осветительная ракета взмывает вверх к северу отсюда. Я опускаюсь на корточки и замираю. Кто-то раньше времени возвращается из ночной засады. Явно с ранеными.

Я выжидаю, пока нейтральная полоса снова не затихнет, и затихает она настолько, что даже лягушки заткнулись. Топаю дальше, и в каждом сгустке темноты таится что-то злобное и уродливое, и в каждой тени полным-полно привидений с железными зубами, но мне на это наплевать.

Где-то подальше к северу отсюда, в черно-зеленом молчании гор Донгтри, на маленькой полянке в джунглях, в безымянной точке — мертвый Ковбой, там, где я его оставил. Ковбой, убитый пулей, которую я послал в его мозг.

Док Джей (Джей — от «джойнт»[192]) тоже там. И Алиса. И Паркер, салага. Все они где-то там, погибшие не где-то на Земле, а в точке на карте, они уже обратились в разбросанные кости, разодранные тиграми и обглоданные муравьями. Хочу жить с тиграми и муравьями. Хочу к друзьям.

Бледный Блупер смеется.

Останавливаюсь и прислушиваюсь. Бледный Блупер снова разражается смехом.

Хряки на периметре услышали Блупера и напряглись. Слышны крики и суетный шум. Через десять секунд осветительные ракеты начнут вспыхивать надо всей этой ЗБД.

Что-то подсказывает мне, что скоро кто-нибудь начнет с увлечением рассматривать меня через прицел.

Бледный Блупер заводит разговор, но я не могу разобрать его слов, и надеюсь, что и хряки на передке его не слышат, потому что Бледный Блупер чертовски точно оценивает ситуацию, и будем его слушать — спятим все на хер.

По-звериному напрягая уши, я крадусь туда, где Бледный Блупер. Мои уши выцепляют все точки, откуда доносятся звуки.

Бэм! Граната из M79 вздымает кусок палубы прямо передо мной, обсыпая меня грязью и осколками.

Черные тени танцуют и обращаются в чудищ, а другие тени, еще больше и чернее, пожирают их.

Кто-то вопит мне в ухо: «РАКЕТ! РАКЕТ! БОЛЬШЕ СВЕТА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!»

* * *

В морской пехоте миноискатель — это когда закрываешь глаза, вытягиваешь ногу и щупаешь землю вокруг. Проверяю землю пальцами ног — нет ли мин, а в мозговом плановом отделе, где мои боевые тактические задумки реализуются точно по плану, разворачиваются фантазии.

Моя бредятина о том, как я мог бы стать героем, начинает раскручиваться в голове как фильм:

…Я веду крутой базар с Бледным Блупером, мы спорим, и такие интересные вещи я говорю, что Бледный Блупер меня слушает, и такой я умный, что постоянно ставлю Бледного Блупера в тупик по сложным философским вопросам. И получается так, что Бледный Блупер настолько исполняется решимости одолеть меня в этом споре, что даже не замечает, что солнце уже взошло.

С безоблачного синего неба соскальзывают четыре штурмовика в камуфляжной раскраске, «Фантомы» F-4 из дежурного авиакрыла Первой дивизии морской пехоты, тактическая поддержка с воздуха, летят низко и шумно, боезапас на месте, к бою готов, топлива в обрез. В своей бредятине я наговариваю волшебную секретную формулу из цифр в полевую рацию Бруклинского Пацана. Я говорю: «Наводи по дыму от меня и расходуй все, что осталось».

Языки пламени вырываются из-под хвостов нафантазированных мною «Фантомов», когда они включают форсаж и с переворотом отваливают, закладывая грациозные виражи. Пилоты-морпехи исполняют номер самолетного балета и с ревом налетают, предоставляя Бледному Блуперу возможность прочувствовать единственно реальную разновидность американского искусства — хирургический удар с воздуха.

Нафантазированные мной серебристые контейнеры с напалмом и нафантазированные черные бомбы вываливаются из самолета. Ад в очень мелкой расфасовке. Контейнеры с напалмом валятся вниз по два за раз, кувыркаясь, плывя и сверкая в солнечном свете, а за ними — попарные иксы на черных точках — «Снейк-айзы» и «нейпы», напросился — получи.

Разверзлись небеса, и кусок солнца отрывается и сваливается на землю через пространство, лишенное воздуха, и вот уже этот кусок ударяется о землю и рассыпает священный золотой огонь по всей нейтральной полосе — безграничное зло обрушивается сверху, перекатываются сгустки пламени и бухают взрывы.

Охваченные бурлящим, неистовым оранжево-черным шаром, мы с Бледным Блупером умираем жуткой смертью, когда весь воздух с силой выкачивается из легких, и мы задыхаемся, и в следующее пламенное мгновенье наши тела сгорают до костей и дальше, и вот уже мы две безымянные хрустящие зверушки, и не выйти нам никогда из красно-черного кошмара наяву…

Но это так, бредится просто.

Вот мне чудится, что меня завалил кусок солнца, и мы с Бледным Блупером заполучаем отката за то, что сожгли Вьетнам заживо, и четыре пилота-морпеха передают на базу: «Ага, вас понял. Два на счет, поражены ударом с воздуха». И тут же мой замечательный радостный бред обрывается, и я моментально возвращаюсь в реальный мир. Темно, холодно, дождь идет.

Скорчился во тьме на корточках, с голой жопой на разбомбленном пепелище. Весь в грязи, еще и осколком царапнуло. И ноги все порезаны в говно.

Одинокий осветительный снаряд с шипением взлетает по крутой дуге из расположения отделения 81-мм минометов, лопается, вспыхивает и обрушивает вниз режущий глаза белый свет, которого хватило бы на целое футбольное поле.

Воздух, который я вдыхаю, превращается в рой пуль, и сердитые красные неоновые вспышки пытаются отыскать мои глаза. Я понимаю, что салага спал, проснулся, когда засмеялся Блупер, перепугался до такой степени, что готов палить в собственную тень, и взялся за 60-й, позабыв о том, что я приказал ему кинуть гранату или вызвать пушкарей, чтобы не выдать свою позицию.

Салага, рядовой Оуэнс, только что выстрелил во гневе, он больше не салага.

Я слышу шаги.

Горячая кувалда бьет по мне и сбивает с ног. Пытаюсь подняться. Рот моментально пересыхает, желудок сводит. Перехватывает дыхание. Меня ранило. Этот салага херов меня ранил, и я пытаюсь сказать ему: «Ну, попал ты в мою камеру для дрочева, милый». Но выходит из меня лишь кашель.

Я поднимаюсь на локте, одной рукой держу М79 и стреляю — блуп! — в широченную тьму салажьего невежества. Тишина — и участок, занимаемый салагой, в замедленном движении разлетается на куски. Еще через счет «раз» грохает осколочная граната.

Открывают огонь по всему периметру. Трассеры прощупывают тьму.

Я думаю: «Вот, наверное, и смерть моя».

Холодные руки цапают меня за щиколотки. Я отпинываюсь. Пытаюсь пинками отделаться от этих рук, но слишком уж они сильны. Полевая рация у меня на спине цепляется за корень, и ее стягивает прочь. Меня утаскивают в джунгли.

Изо всех сил пытаясь остаться в сознании, я пытаюсь вести крутой базар с Бледным Блупером. Я хочу заглянуть Бледному Блуперу в его черное костяное лицо.

Моя голова шлепается о камень, и M79 выпадает из рук.

* * *

И, пока разум опускается в глубины черно-красной реки, Бледный Блупер тащит мое тело в джунгли, чтобы похоронить меня заживо во вьетконговском туннеле, где я буду как зародыш, перемотанный проволокой, навечно втиснутый в сырую стену, не пропускающую звуков, на глубине в сотни футов под непроходимым тропическим лесом.

Ощущаю влажную, черную вонь джунглей, и обреченно думаю: «Вот и смерть моя, как все просто, и ничегошеньки в этом нет».

И вдруг — темнота — холодная, плотная, везде и повсюду.

Замечаю неровный свет. Но я-то — американский хряк, и я знаю, что видится мне неправильный свет, фосфоресцирующее мерцание, которое придают в джунглях земле разлагающиеся останки сдохшего здесь животного.

В мерцании неправильного света вижу, куда меня задело. Мое голое плечо похоже на кусок старого кожаного седла, над которым хорошо поработал псих с ледорубом. Кожа твердая, желто-коричневая, стянута донельзя. Посередине, в кругу дырочек от ледоруба — здоровенная дырка, бешено-красная и влажная.

Когда мне удается навести глаза на резкость, я вижу, что глубоко на дне некоторых из этих дырочек сидят твердые коричневые яйца. Плечо горячее, зудит. Сил больше нет терпеть. Я ожесточенно чешусь, вгоняя грязные ногти в нежное мясо, вскрывая сеть тоннелей, сооруженную под кожей вьетконговскими личинками.

Из дырочек лезут опарыши. Опарыши, белые как белок яйца, выползают из дырочек. Слепые червяки с блестящими коричневыми головками прогрызают ходы под тонкой желтой корочкой моей кожи. Опарыши выползают из-под кожи через проделанные ими тоннели. Опарыши толпой прут из дырочек, сотнями, бешено вертясь и извиваясь.

В джунглях становится сначала светлее и светлее, потом ярче и ярче, и вот уже они залиты светом, как ночной карнавал. Каждый ствол, каждое растение, каждая обвешанная листьями лиана начинает испускать странный желто-зеленый фосфоресцирующий свет.

Слоновья трава и ползучие растения, каждый листок и узловатый корень, и даже тройной покров джунглей из переплетенных ветвей испускают свет. Повсюду вокруг меня — живые тропические растения с их совершенной дивной зеленью, и я погружен в теплый зеленый свет ослепительной яркости, и везде, куда бы я ни взглянул, я вижу тропические лианы и древние деревья, глубоко внутри которых мерцает свет, и я сдаюсь чарующему колдовству этой вселенной зеленого света, и Бледный Блупер затаскивает меня все глубже и глубже в широко раскинутый прекрасный лес из столбов зеленого неонового бамбука.

Бледный Блупер смеется.

Я смеюсь в ответ.

ПУТЕШЕСТВИЕ С ЧАРЛИ

Кто долго борется с драконом, сам становится им.

Ницше

Есть только один грех, и грех этот трусость.

Ницше

Вьетконговская школа — просторное строение, сложено из желтых кирпичей кустарного производства и похоже на виллу из тех, что украшают солнечные курорты в таитянском раю. Крыша из красной черепицы. Сбоку от школы — маленький дворик, где под полотняными тентами сиживали, бывало, французские колониальные чиновники, попивая изысканные напитки и обмениваясь шуточками.

А сейчас в этом дворике полным-полно смеющихся детей, которые рассаживаются по местам на тростниковых циновках, разворачивая и укладывая их в идеально ровные ряды по длине чисто выметенной классной площадки. Классная площадка обращена к стене, покрытой пурпурной бугенвиллией, кокосовая пальма укрывает ее от солнца.

Мы с Кье Чи Сонг кладем кирпичи. Сонг — учительница-вьетконговка, определенная в деревню Хоабинь, вьетконговскую деревню, расположенную где-то к западу от Кхесани, у лаосской границы. Мы с Сонг поднялись сегодня на рассвете, чтобы заделать здоровенную дыру, которую артиллерийский снаряд прогрыз в невысокой беленой стене, окружающей дворик.

Пушки противника в Рокпайле и Кэмп-Кэрролле сноровисто выполняют свои огневые задачи по двадцать четыре часа в сутки. По три-четыре раза в неделю тяжелые снаряды пролетают над нашей деревней, направляясь к вьетконговским позициям, выявленным передовыми наблюдателями, самолетами целеуказания «Бэрд Дог» или разведгруппами. Из сотни снарядов один не разрывается. Из пятидесяти снарядов — один недолет. Иногда недолеты убивают вьетнамских мирных жителей в оккупированных районах. Иногда недолеты падают на позиции противника и убивают американских морпехов. А вот этот недолет выгрыз кусок в нашей стене.

Сонг стоит по ту сторону стены и перемешивает цемент, пока я возвращаю к жизни очередной разбитый кирпич. Кирпич тяжелый, красный изнутри и еще хранит ночную прохладу. Он и раньше уже ломался, и перекрашивали его не раз.

Размазав слой цемента, Сонг откладывает деревянный мастерок и помогает мне уложить на место кирпич. Сонг старается работать так, чтобы ни капли цемента не попало ей на платье. На ней черный шелковый аодай, на котором она собственноручно вышила большие желтые хризантемы. У Сонг угольно-черные глаза, высокие скулы, темные ресницы, безупречно белые зубы и блестящие черные волосы. Волосы свисают вдоль спины до самой талии.

Сонг глядит на меня и улыбается. «Баочи, брат мой, ты чинишь эту стену без революционного энтузиазма».

Пожимаю плечами: «Спал плохо».

— Баочи, мне кажется, ты очень сильно скучаешь по родной своей деревне, по Алабаме.

Я поднимаю очередной кирпич. «Да», — говорю. Не будешь же рассказывать красивой женщине о том, что не спится тебе потому, что до сих пор иногда проносит как из пулемета, хоть ты и в плену уж больше года, и вьетконговской хавки потребил с избытком. «Иногда я не могу заснуть. И сижу всю ночь у реки, и думаю о своих родных».

— А ты будешь снова воевать, вместе с Черными Винтовками?

Я пошлепываю по кирпичу, пока он не садится плотно на место. «Я не смогу воевать с народом. Больше не смогу». Вру. «Эта деревня теперь — дом мой».

Сонг улыбается. «Будешь сегодня учеником-гигантом?»

— Да, сестра моя.

Я перескакиваю через стену, и мы с Сонг идем к ученикам во дворе. Дети уже все на своих местах, расселись по циновкам, болтают и играют. Когда мы с Сонг выходим из школы со стопками книг, детишки перестают возиться и хихикать, и усаживаются строго и молча, как солдаты.

* * *

Сонг с Ле Тхи, любимой ученицей, раздают книжки, а я тем временем иду обратно в школу за тетрадками и карандашами, запрятанными в стене. Высоко на стене висят фотография Хо Ши Мина в рамочке и флаг. Флаг наполовину красный, наполовину голубой, с большой желтой звездой посередине.

Я раздаю тетрадки и карандаши ученикам, и вдруг одна из девчушек начинает плакать, уставившись на меня с ужасом в глазах. Девчушка бежит к Сонг за защитой. Сонг обнимает девчушку, вытирает слезки, целует.

Эта девчушка только что появилась в школе, очередная беженка из оккупированных районов. Во Вьетнаме матери говорят своим детям: «Веди себя хорошо, а то Черные Винтовки заберут». Черные Винтовки — это морпехи, длинноносые белокожие иностранцы — такие, как я.

Сонг успокоила девчушку, о чем-то нежно с ней поговорив, и она усаживается на место, но продолжает на меня поглядывать, с грустью в глазах, молча. Хочется скорчить ей рожицу и попытаться рассмешить, но, боюсь, напугаю.

Сонг обращается к классу по-английски: «Это человек — наш друг. Помните? Его зовут Баочи. Как он сюда попал? Кто-нибудь знает?»

Мальчишка поднимает руку. Вечно улыбается, первый клоун в классе. Голова его чисто выбрита, лишь маленькая челочка оставлена. В поднятой руке он держит алюминиевый самолетик, «МИГ» с красными звездами на крыльях.

— Да, Тран, — говорит Сонг.

Тран отвечает не Сонг, но оборачивается и исполняет очередной номер перед классом. «Баочи приказывает нам говорить на английском языке больших американских штатов». Расплывается в улыбке перед своей персональной и самой благодарной публикой.

Сонг, улыбаясь, кивает: «Баочи помогает нам хорошо говорить по-английски».

Сонг поднимает руку, и весь класс дружно повторяет за ней: «Баочи помогает нам хорошо говорить по-английски».

Сонг говорит: «В нашей стране людей с золотистой кожей живут двадцать миллионов вьетнамцев. Десять процентов погибли, сражаясь за свободу. Два миллиона наших родных и соседей убиты. В Соединенных Штатах живут двести миллионов американцев. Если смелые бойцы сил освобождения убьют десять процентов американцев, сколько американцев погибнет?»

Девчушка с косичками поднимает руку. У девчушки пухленькие щечки, и не хватает двух молочных зубов.

Сонг говорит: «Да, Ле Тхи. Знаешь ответ?»

Ле Тхи краснеет. «Погибнет двадцать миллионов американцев». Потом добавляет по-вьетнамски: «Я горжусь нашим народом».

Сонг говорит: «Спасибо, Ле Тхи. Дальше: было сражение, и доблестные бойцы Фронта разбили американских империалистов и пехотинцев их наемной марионеточной армии. Было убито восемьсот противников. Одна четвертая убитых противников были пехотинцами наемной марионеточной армии, а остальные — американскими империалистами. Сколько американских империалистов было убито в сражении?»

Одна рука поднимается вверх.

Сонг говорит: «Ле Тхи».

Ле Тхи говорит: «Было убито шестьсот империалистов».

Сонг смеется: «А ты сегодня просто молодец, Ле Тхи».

Ле Тхи хихикает. Краснея, говорит: «Да, молодец».

* * *

После урока Сонг переодевается, и мы отводим класс на рисовые поля.

Каждый вносит свой вклад в уборку урожая.

Мы срезаем рис под тяжелыми горячими ударами солнца — день напролет, каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в деревне.

Когда наконец-то кончается день, и мы прекращаем срезать рисовые побеги, мы с Сонг носимся босиком по дамбе, играем в догонялки. Очень важно добраться до дома до сумерек и освободить тропинки для духов предков, которые каждый день гуляют по деревне.

* * *

Мы пробегаем мимо буйвола, который разлегся в грязной луже. Бу реально тащится.

Слышен грохот ссыпаемого риса. Мы видим, как женщина купает ребенка в колодезном ведре. Проходим мимо хижины, из-за плетеной двери которой в илистую лужу писает мальчонка.

Жители деревни возвращаются с полей, а солнце оранжевой кляксой висит за зеленкой. Мужчины и женщины, что рыбачили на реке, вытаскивают лодки из воды. Выбрасывают на песок черные сети между лодками.

Берег реки усыпан высокими кокосовыми пальмами, бамбуковыми порослями, кое-где растут хлебные и огненные деревья. Ветер шевелит пальмовые ветви, и они тихо трутся друг о друга.

Женщины постарше залезли в реку, стоят по колено в бурой воде, шлепают бельем по торчащему из воды стиральному валуну, полощут белье в резвых струях воды.

Жизнь в освобожденном районе: в самом центре деревни с дюжину маленьких черных свинюшек хрюкают и роются в корнях гигантского банана. Единственная в деревне машина уперлась в ствол банана: ржавый остов старого французского броневика.

В этой деревне нет: электричества, рекламных щитов, водопровода, телефонных столбов, ресторанов, льда, мороженого, телевидения, автострад, пикапов, замороженной пиццы.

Хижины в этой деревне настолько естественно сливаются с буро-зеленым ландшафтом, что кажется, будто растут они прямо из земли как большие квадратные растения.

Когда я только появился в деревне, больше года назад, я сказал себе: «Эти люди — не индейцы из наших резерваций. Эти вьетконковцы — не мутанты-азиаты, как те вьетнамцы, которых я знал, когда был морпехом, это не жалкие, павшие духом люди, культура которых — всего лишь копия, а самоуважения ноль, не продажное ворье, бессовестные голоштанные попрошайки и потаскухи — тихуанские мексиканцы. Эти вьетконговцы — совсем иная раса. Они исполнены гордости, нежности, бесстрашия, беспощадности и невыносимо вежливы».

Когда я проснулся тогда, в первый день, я думал увидеть перед собой япошку-офицера с лошадиными зубами, в очках со стеклами толще стенок в бутылках с «кокой», с самурайским мечом в одной руке и букетом подожженных бамбуковых побегов в другой. Но бамбуковые побеги под ногти мне никто не загонял.

Сонг объясняла мне потом: «Мы не пытаем. Мы критикуем».

Века нищенского существования на грани вымирания от голода и нескончаемая война не озлобили вьетнамцев, не лишили их чувства сострадания. Культура у них древняя, и была у них еще до войны.

Год назад я выглянул в окно дровосековской хижины и увидел отряд детишек с бамбуковыми ружьями, они пытались сбить игрушечный бамбуковый самолетик, подвешенный на ветке.

— Бат онг май! Бат онг май! — скандировали детишки: «Американца поймали!»

Само собой, говорил я тогда по-вьетнамски как туземец по-английски, и решил, что они говорили нечто вроде «В огонь неверного!»

Когда Сонг пихнула меня обратно на циновку и обтерла лицо влажной тряпкой, я проорал: «Баочи! Баочи! Баочи!» И добавил: «Я не Джон Уэйн, я всего лишь его печенюшки ем!»

Корпус морской пехоты отправил меня во Вьетнам в качестве военного корреспондента Корпуса морской пехоты.

Это было еще до того, как я вывел из себя майора-служаку в Хюэ, и доигрался — опустили в хряки. Мы, корреспонденты, носили нашивки «Баочи» на куртках тропической формы, и всегда говорили, что если нас будут брать в плен, мы будем орать «Баочи» — «газетный репортер». И тогда гуки из СВА подумают, что мы большие шишки, гражданские репортеры из Нью-Йорка, и не станут расстреливать нас в затылок.

Само собой, Дровосек знал, кто я такой, потому что именно Дровосек нашел меня, валявшегося без сознания у речного берега, в миле[193] от деревни, и притащил меня домой на собственной спине — холодной темной ночью, больше года назад..

Никто не знает, как я оказался у речного берега.

* * *

Больше года уже Дровосек меня изучает. Больше года уже вьетконговцы пытаются обратить меня в свою веру на благо дела своего. Больше года уже я притворяюсь, будто обращаюсь.

Как мне сейчас рассказывают, несколько первых месяцев я был как кататоник, большой белокожий зомби. Ходить я мог, говорить — нет. Меня заставляли ходить в кандалах. Я был избавлен от этого в тот день, когда пер на горбу рис для северовьетнамских солдат, идущих тропой Хо Ши Мина. В нашем отряде, отправленном возобновлять запасы риса, были по большей части дети. На всех детях были толстые бронежилеты из плетеного бамбука. Налетели «Фантомы», начали сыпать «снейкайзами» и «нейпами», и я увидел, как гибнут детишки.

* * *

В тот день я много детишек спас, с помощью примитивных жгутов и бойскаутских приемов оказания первой помощи.

Одним из тех детишек был Джонни-Би-Кул, приемный сын Дровосека.

После этого Дровосек освободил меня от кандалов. Он предстал перед деревенским советом и стал их убеждать, что если я когда-либо попробую убежать из деревни, то он дает слово меня выследить и притащить обратно. Что, собственно, будет мне только во благо. В джунглях без еды или оружия я сгину.

Дровосек стрелял прицельно, и бил на поражение. Я никогда не сбегу из Хоабини — пока вьетконговцы не проникнутся ко мне доверием настолько, чтобы пустить на боевое задание. А до тех пор я должен терпеливо ждать и притворяться, будто я настоящий перебежчик, иначе они отправят мою тощую жопу прямиком в одну из кандеек в «Ханойском Хилтоне». Если я чему и научился от этого народа, так это могучей силе терпения. Побег мой случится еще нескоро, потому что они должны видеть, что я перековываюсь постепенно и искренне.

Дураков в этой деревне нет.

* * *

Стены хижины Дровосека — плетеные циновки, закрепленные между вертикально установленными бамбуковыми планками. Кровля — из разлапистых пальмовых ветвей. Пол — утрамбованная земля.

Когда мы с Сонг входим в хижину Дровосека, небо за черными горами уже лиловое. Попугаи макао, раскрашенные во все цвета радуги, шумно спорят в темноте. Воздух сладок от ночных орхидей и запахов, исходящих от влажной земли тропических джунглей.

Пока Сонг моет руки, поливая водой из глиняного кувшина, я иду за дом, к поленнице нарубленных дров, высотою мне до подбородка.

Я сгибаю руку в локте и загружаюсь, стараясь не потревожить два непростых поленца Дровосека. Оба поленца на вид вполне обычные, но внутри они пустые. В одном — пистолет-пулемет «Шведский Кей». Только без патронов. Я пока так и не смог найти тайник, в котором Дровосек хранит боеприпасы. Во втором непростом полене — старый журнал «Плейбой», завернутый в полиэтилен.

Я выкладываю дрова у очага, а Сонг насыпает рис из матерчатого мешка в черный чайник, стоящий на огне.

Пока варится рис, Сонг готовит чай. Я наблюдаю за ней. Я наблюдаю за ней каждый день. Когда я наблюдаю за тем, как Сонг готовит чай, мне становится мирно и спокойно.

В видавшем виды фарфоровом чайнике с проволочной ручкой кипит чай.

Мы с Сонг устраиваемся поближе друг к другу в тусклом желтом свете керосинового светильника. Сонг читает вслух рассыпающуюся книжку в мягкой обложке со штампом «Библиотека Объединенных организаций обслуживания вооруженных сил, Фридом-Хилл». Книга эта — «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя. Сонг читает медленно, старательно. Когда она делает ошибку в произношении, я останавливаю ее и произношу это слово. Она несколько раз повторяет его, пока не выходит верно, и читает дальше.

Сонг на несколько лет меня старше, и очень умна. Она выпускница университета города Хюэ и Сорбонны, что в Париже во Франции, где тигры выставлены напоказ в железных клетках — как Дровосек, когда был в плену у французов. Отправиться на учебу в Париж ей приказал Тигриный Глаз, Командующий Западным районом, великий герой Вьетконга. Ее обучение в Сорбонне оплатил Национальный фронт освобождения.

Когда я только появился в деревне, у Сонг был сносный английский, а акцент французский. Сейчас ее английский стал получше, но вот акцент — чистейший белосранский алабамский.

Сонг научилась говорить на туземном английском, когда прислуживала в хибарах на базе морской пехоты в Фубае. Днем она стирала белье. По ночам ублажала мужчин, и похотливые юные убивцы имели ее хором в блиндаже. А кроме того, она была еще и строевым офицером во вьетконговском разведотряде. Как в том бородатом морпеховском анекдоте: «у ней забот был полон рот».

Вьетнамская культура и коммунистическая доктрина настолько строги, что на фоне жителей этой деревни пуритане — просто гуляки безбашенные. Пословица такая есть: целомудрие стоит тысячи золотых монет. Все в деревне знают, что заместитель командира деревенских сил самообороны работала шлюхой во имя защиты своего народа, но для любого жителя деревни Сонг остается непорочной девой.

* * *

Сонг жестом приглашать меня пить чай. Я киваю, но чай не пью. Жду, чтобы она повторила приглашение. Она снова показывает рукой. На этот раз я беру чашку и пью. Сонг улыбается, ей приятно видеть, что я наконец-то начинаю набираться кое-каких манер.

Эту часть дня я люблю больше всего. Сонг сидит рядом, расчесывая переливающиеся черные волосы единственной ценной вещью, что у нее есть — материнским гребнем из слоновой кости. «Я так горжусь школой, Баочи Ань, брат мой Баочи. Когда я была маленькой, наша школа была в лесу, высоко в горах. Мы были солдатами. У нас даже книг не было».

— Рада, наверное, что учитель теперь, а не солдат, — говорю я. — Солдаты разрушают, учителя создают.

Сонг удивленно глядит на меня. «Но я ведь и есть солдат в этой школе, Баочи. Меч у меня вместо ребенка. Автомат — вместо мужа. Я ни за что не выпущу из рук автомат, пока мы не прогоним захватчиков и не спасем народ, даже если вся жизнь на то уйдет. Марионетки, засевшие в Сайгоне, хотят загнать нас в города за колючей проволокой и сделать из нас попрошаек. А мы решили выйти через кровавые ворота, сражаться вместе с силами сопротивления. Мы сражаемся за право жить на этой земле, где мы можем работать, свободно и с достоинством. Я готова хоть вечность сражаться за достоинство нашего народа».

Сонг берет в руки карманного Хемингуэя. «Пока не наступит Гиа Фонг, освобождение, детей надо укреплять с помощью книг, чтобы стали они сильны и красивы, как тигры в джунглях. Грядущим поколениям надо дать большие крылья, на которых они полетят в будущее».

Сонг глядит на меня, в ее темных ресницах поблескивают слезы. «Баочи, мне так жаль, что война погубила твою семью, забрав ее у тебя».

Я не знаю, что сказать.

— Первое, что в жизни помню, — говорит Сонг, — это мама. Она мне улыбается и прислоняет винтовку к кокосовой пальме. Дядя говорит мне, что, пока темно, мама меня приласкает, а потом пойдет в засаду на французских солдат. В одну из таких ночей ее и убили.

Сонг берет меня за руку. «Когда мне было восемь лет, прилетели стальные вороны. Земля подпрыгивала вверх-вниз, а потом погибли отец и мой братик Чань. Я так горжусь моей семьей».

Сонг глядит мне в глаза, с неистовой силой сжимая мне руку. Она говорит: «Мы на разных берегах реки, слезы наши сливаются, брат мой Баочи, но никогда не думай, что ты один. Теперь мы твоя семья». Она улыбается сквозь слезы. «В аду люди умирают с голода, потому что руки их прикованы к шестифутовым[194] палочкам, они слишком длинные, и рис не донести до рта. А в раю все устроено так же, только там люди кормят друг друга».

Когда я только появился в Хоабини, я прозвал Сонг «Рыбий Вдох». А она прозвала меня «Ват Луй», что означает «Сердитая Крепость».

Я быстро чмокаю Сонг в лоб и отворачиваюсь. «Спасибо». Потом говорю по-вьетнамски: «Ты мне тут жизнь спасла, Сонг. Когда я сюда попал, я был на грани смерти. Дух на войне закаляется, а тело без мужества ничто. Ты такая ко мне терпеливая».

Голос Сонг веселеет, и она говорит: «Значит, ты сойдешь со своей дурной дороги, брат мой?»

Я говорю: «Да, сестра моя».

Сонг чмокает меня в щеку, поднимается и идет через комнату к своей циновке. Она усаживается, снимает клеенку со старинной маленькой пишущей машинки, закатывает в нее серый лист бумаги. Она печатает на французском, пишет роман о вьетконговской войне, который назвала «Дни без солнца, ночи без огня».

* * *

Я молча наблюдаю за ней. Несколько минут спустя она перестает печатать и улыбается мне. «Когда-нибудь, Баочи, наши сердца воспылают огнем, и мы станем сильны и красивы, как тигры в джунглях. И тогда, уже вместе, мы ударим в большие барабаны пропаганды. И расшатаем бронзу и сталь Белого дома».

* * *

В хижину заходит Джонни-Би-Кул со своим набором чистильщика, и видно, что он не в духе. Джонни-Би-Кулу лет десять от роду, он худощав, высок для своего возраста, негритенок-полукровка, а речь, походка и манеры у него как у принца, лишенного трона.

Не здороваясь с нами, Джонни-Би-Кул направляется прямиком в свой угол и укладывается на циновку. В однокомнатной хижине право на уединение ценится высоко, поэтому мы с Сонг ни о чем Джонни-Би-Кула не расспрашиваем. Сонг печатает свой роман, а я наблюдаю, как она работает.

У поленицы что-то тяжко грохает. Мы знаем — это просто Дровосек пришел, расстегнул свою сбрую и, судя по звуку, сбросил со спины где-то с полтонны нарубленных дров.

Мы выстраиваемся посередине комнаты: я, Сонг и Джонни-Би-Кул.

Дровосек входит, и мы кланяемся.

Не произнося ни слова, Дровосек кланяется нам. Потом прислоняет к очагу топор, винтовку и бамбуковый посох, усаживается и ждет, когда ему подадут ужин. Дровосек — забавный человечек, с черным тюрбаном на голове, белым пучком бороденки, искрой в глазах, а хребет у него из нержавейки.

* * *

— Онг ан ком чуа? — как обычно, спрашивает Дровосек. — Поели уже?

— Нет, почтенный дядюшка, — как обычно, отвечает Сонг. — Конечно, нет.

Джонни-Би-Кул оказывается за столом раньше всех. Еда — его ответ на любую жизненную невзгоду.

Мы с Дровосеком усаживаемся за полированным бамбуковым столом в западном стиле, на бамбуковых скамеечках.

Сонг раскладывает по плошкам вареный рис и большие красные креветки. Она передает мне чайник, и я разливаю горячий зеленый чай по бамбуковым чашкам.

Когда Сонг усаживается на место, Дровосек склоняет голову и говорит: «Кач манг муон Нам» — «Да здравствует революция».

Мы с Сонг и Джонни-Би-Кулом отвечаем в унисон: «Кач манг муон Нам».

Мы дожидаемся, пока Дровосек не возьмет палочки, поднесет плошку ко рту и начнет есть. Только после этого за палочки берутся Сонг и Джонни-Би-Кул. Я беру свою белую пластмассовую ложку.

Дровосек перестает жевать и говорит, точно по сценарию: «Рис опять подгорел, племяшка».

И, как обычно, Сонг серьезным голосом отвечает: «Простите, дядюшка. Кухонный дух, наверно, рассерчал».

Дровосек фыркает и снова принимается за еду: «Да, скорей всего, так оно и есть».

Сонг хихикает, наклоняется к Дровосеку, обнимает его и говорит: «От невзгод мы как нефрит».

Дровосек обращается ко мне по-вьетнамски: «Баочи, а ты с революционным энтузиазмом работал сегодня на уборке урожая?» Дровосек довольно сносно говорит по-английски, но всегда отказывается говорить со мной по-английски, ни слова.

Основами вьетнамского я уже овладел, поэтому отвечаю по-английски: «Я пытаюсь повысить свой революционный энтузиазм, достопочтимый сэр».

Дровосек фыркает, обращается к Джонни-Би-Кулу: «Сколько заработал за сегодня?»

Джонни-Би-Кул глядит на свой ужин. Он сирота, которого Дровосек силой загнал в семью. Он чистит ботинки Зеленым беретам, действующим высоко в горах, и шпионит на Вьетконг. Он даже имя свое написать не может — все попытки Сонг заставить его ходить в школу успехом не увенчались — но знает последние обменные курсы на черном рынке до последнего донга, франка и доллара.

На голове у Джонни-Би-Кула драная и выцветшая морпеховская повседневная кепка с черными орлом, земным шаром и якорем, отпечатанными спереди по трафарету. На вьетнамца он не похож. Из вьетнамского в Джонни-Би-Куле лишь язык. С утра до вечера он вынуждает американских солдат подвергнуться чистке ботинок, и допрашивает всех чернокожих морпехов, рассказывая им, что его отца зовут младший капрал Джон Генри, железный водила, и выспрашивая, не знают ли они, как найти деревню, в которой живет отец, и которая называется Чикаго.

Джонни-Би-Кул отвечает Дровосеку по-английски: «Все пучком, дядя. Не дергайся».

Сонг тихо спрашивает: «Неви Бак Вьет?» — «Ты разве не вьетнамец?»

Джонни-Би-Кул пожимает плечами, кивает, не отводит глаз от недоеденного риса. Отщелкивает черную мясную муху. Дети очень часто спрашивают Джонни-Би-Кула, с чего это он, чернокожий иностранец, разговаривает по-вьетнамски. «Хей, не парься, мама. Все пучком. Все пучком. Какая разница».

Я говорю: «Как поужинаем, в бейсбол сыграем?»

Джонни-Би-Кул пожимает плечами. «После разберемся. Отвесь халявы, Джек. Дохаваем сначала. Все пучком».

Покончив с едой, Дровосек закладывает щепотку черного лаосского опиума в чашечку своего длинного бамбукового кальяна. Он покручивает опиум над пламенем свечи, пока тот не превращается в большой черный пузырь. И вот уже довольно пыхает, с шумом посасывая трубку и выдыхая сладкий едкий дым.

Сонг говорит Дровосеку: «Почтенный дядюшка, как прошел Ваш день?»

Дровосек незамедлительно начинает подробно излагать свои жалобы на то, что ему приходится все выше и выше залезать в горы Донгтри в поисках деревьев, в которых осколков поменьше, а то в других их столько, что топор портится.

Дровосек рассказывает, что каждый день очередной лес вымирает целиком от дыма, который распыляют американские пиратские самолеты. Этот дым губит все деревья, все лианы. Птицы валятся с деревьев и усыпают собой землю. Рыба в горных ручьях плавает брюхом кверху. И перспективы дровосечьего ремесла весьма туманны.

Мы с Сонг убираем со стола, Сонг подсовывает Джонни-Би-Кулу несколько палочек сахарного тростника и обнимает его. Он выходит во двор покормить своего буйвола.

* * *

Мы с Дровосеком устанавливаем стол для пинг-понга и при свете керосиновой лампы по-быстрому играем пару-другую партий.

Пока играем, Дровосек курит «Салем», одну за другой, и рассказывает мне, в который уж раз, о «ля саль герр» — «грязной войне» с французами — о воинах, сражавшихся в горах, которым за всю жизнь ни разу не пришлось поесть в чистом доме, о своем землевладельце, который брал с людей налоги даже за листья, собранные в лесу, о том, как был совсем еще молод, когда его насильно загнали во Вьетминь.

Дровосек чем дальше, тем больше живет прошлым, мыслями он постоянно в прежних временах, когда был молодым, голодным, а за ним охотились французы. «Против великого богатства и огневой мощи французов у нас были только убеждения».

Когда американцы впервые появились в Хоабини, Дровосеку было семьдесят лет, и он ни разу не отходил от деревни дальше чем на полсотню миль.[195] Когда в деревне впервые сел вертолет, жители решили, что это большая железная птица. Они собрались вокруг чоппера, похлопывали его и пытались накормить бататом.

Но Дровосек испугался этого странного непрошенного гостя и выстрелил в него из арбалета. За это преступление марионеточные солдаты сожгли деревню Хоабинь дотла, а Дровосека заточили в тюрьму на шесть лет.

В тюрьме Дровосек впервые услышал слово «коммунизм». Его марионеточные тюремщики так часто говорили о коммунизме, что ко времени освобождения он был начисто обращен в эту веру.

Дровосек вспоминает: «Даже в тюрьме мы были свободнее наших тюремщиков».

* * *

Я остался в этой деревне и не попал в «Ханойский Хилтон» лишь благодаря образцовому послужному списку Дровосека. Случилось это год назад очень жарким днем, когда деревенский совет под руководством Дровосека собрался, чтобы решить мою судьбу.

Ба Кан Бо, политрук от Фронта, упертая служака-уставница, потребовала, чтобы меня отправили — в цепях — прямиком в Ханой. Ей вторил Боеболка, надутый ее помощник. Боеболка сказал, что я Бинь Ван и «длинноносый сдавальщик» и добавил что-то еще, чего я не понял. Он сказал, что меня надо расстрелять на месте. Потом вытащил револьвер, уткнул мне в загривок ствол и вызвался проделать это самостоятельно.

Дровосек рассмеялся, обозвал Боеболку «солдатом бюрократии» и «запоздалым революционером», и деревенские старейшины засмеялись.

Я стоял перед длинным столом, установленным в тени навеса, лицом к деревенским старейшинам, а Ба Кан Бо уставила палец на мою голову и заявила, что моя перебинтованная туша в ее власти во имя Фронта Национального Освобождения. Она много чего выложила о бешеных псах-империалистах, и о том, что я один из них. Тогда я говорил по-вьетнамски еще не очень, и потому, наверно, многое упустил из представленных ею сведений. Было нетрудно понять, что деревенские старейшины склонялись в пользу ее обвинений в мой адрес.

Ба Кан Бо продолжала метать громы и молнии, и тут Дровосек прервал ее, начав стучать по столешнице своей старой вьетминьской медалью Героя Революции, похожей на нагрудный знак шерифа времен фронтира. Ба Кан Бо пыталась было продолжить свою патриотическую речь, но Дровосек не сдавался. Дровосек с силой стучал медалью по столу, как судья молотком, а когда Ба Кан Бо попыталась повысить голос, он застучал еще сильнее.

Дровосек настаивал на том, что я — его пленник, его собственный, личный пленник, и обещал деревенским старейшинам нести за меня ответственность. «Чтобы побеждать во многих битвах, — сказал он, — мы должны заглянуть в сердца наших врагов. Почему американцы дерутся с нами? Американцы — тайна для нас. Это призраки без лиц. Этот Черная Винтовка, этот морпех таит секреты, которые я раскрою».

Когда Ба Кан Бо запротестовала, Дровосек оборвал ее, почти прокричав: «Феп вуа тхуа ле ланг». А потом Дровосек вдруг начал повторять, яростно, как Джон Браун при Харперс-Ферри, или как Моисей, швыряющий наземь скрижали с десятью заповедьями, древнюю вьетнамскую пословицу: «Феп вуа тхуа ле ланг» — «Законы императора останавливаются у ворот деревни!»

* * *

Мы с Дровосеком не на живот, а насмерть режемся в пинг-понг. Он срезает летящий белый шарик и пытается загнать его мне в мозги. Я неуклюже отбиваюсь от бьющего в меня шарика, каждый раз застигающего меня врасплох, каждый раз заставляющего обороняться.

Однажды, давным-давно, я в шутку сказанул, что попробую когда-нибудь сбежать. Дровосек едва не нанес ущерб своему здоровью — так он тогда смеялся. Дровосек меньше пяти футов[196] ростом. Время и жизнь, проведенная в тяжком труде, немного сгорбили его плечи. Грудь его костлява, крепкие ноги покрыты шрамами. Седеющие волосы редеют, обнажая высокий, широкий лоб. Пронизывающие черные глаза посажены глубоко над высокими скулами. Лицо Дровосека — открытое лицо человека проницательного, с клочковатой седой бородкой клинышком, а когда он смеется, видны крепкие белые зубы.

Дровосек любит травить военные байки о своих подвигах в войне с французами, но есть одна байка в духе «ганг-хо», которую Дровосек никогда не рассказывает: о том, за что он получил медаль и стал Героем Революции.

Однажды жарким днем, где-то в те времена, когда я только готовился появиться на свет, большой зеленый французский броневик напал на деревню. Броневик начал губить рисовые посевы и убивать людей.

У деревенских сил самообороны было две китайские мины для миномета, а самого миномета не было. И гранат не было, потому что делать гранаты они тогда еще не умели.

Дровосек слил в тыкву керосин из ламп и вставил полоску из клеенки, чтобы из тыквы получился примитивный «молотовский коктейль».

Когда Дровосек пошел в атаку, приостановившись на бегу, чтобы сунуть клеенку в кухонный очаг, броневик катился мимо гигантского банана и поливал пулеметным огнем все, что движется. Французские пулеметчики обалдели, когда увидели человека в набедренной повязке, несущегося через деревенскую площадь с тыквой в руке. Они открыли огонь. Дровосека ранило. Один раз. Два. Еще раз. И еще — в четвертый раз.

Французские пулеметчики не могли поверить собственным глазам, глядя на это сверхестественное существо. Он швырнул тыкву. Они попытались покинуть машину. Но тыква взорвалась, и французские солдаты с воплями погибли в огне.

И с тех пор жители деревни зовут Дровосека «Бак Кьен» — «Дядюшка Жгучий Муравей». Дровосек был тем жгучим муравьем, что так больно укусил французов, что французам пришлось уносить ноги из деревни.

Большая железная военная машина, которую убил босоногий землепашец, до сих пор стоит под гигантским бананом, рыжая от ржавчины, а в ней сидит полный экипаж из ящериц.

* * *

Дровосеку надоедает унижать меня за теннисным столом, и он в который раз уже успел рассказать мне все свои излюбленные басни, пословицы и анекдоты про тигров: тигр честнее человека, потому что тигр носит свои полоски снаружи, а Соединенные Штаты — бумажный тигр на бензиновой заправке. Американцы — свирепые тигры, но беспомощны перед лицом решимости, Америка восседает у тигра на хребте и боится слезть, в Соединенных Штатах поубивали всех тигров, и всем заправляют кролики.

Я выхожу во двор к Джонни-Би-Кулу.

Джонни-Би-Кул в блиндаже, где живет буйвол, он кормит свою главную собственность. Он непрестанно моет своего бу, кормит, балует.

По деревенским стандартам Джонни-Би-Кул — мужчина состоятельный. Он купил бу за свои собственные деньги, которые заработал, начищая обувь при выполнении шпионских заданий, и теперь он сдает этого грузного монстра землепашцам, которые по бедности своей буйвола завести не могут. Джонни-Би-Кул откладывает все пиастры до последнего. Настанет день, и он поедет в Америку, чтобы разыскать отца, Джона Генри, того самого железного водилу.

Джонни-Би-Кул смотрит, как буйвол ест. Бу лениво перемалывает корм, а Джонни-Би-Кул угощает меня палочкой сахарного тростника.

Мы с Джонни-Би-Кулом сидим рядышком под светом луны, шумно посасывая сахарный тростник. Джонни-Би-Кул вдохновляет буйвола на продолжение трапезы, вытащив маленькую бамбуковую флейту и наигрывая напев прямо под ухом у буйвола.

* * *

Больше ничего не слыхать, лишь тихо и ритмично пощелкивает машинка Сонг.

* * *

На следующее утро, на рассвете, Сонг, Джонни-Би-Кул и я вместе с другими жителями деревни отправляемся на рисовые поля собирать урожай.

В Алабаме, еще мальчишкой, я мог от рассвета до заката таскать девятифунтовый[197] джутовый мешок, собирая хлопок, чтоб заработать чуток деньжат и спустить все потом на окружной ярмарке в дурацких играх.

Если щипал раньше хлопок, то когда начинаешь собирать рис, прежде всего понимаешь, что боль ударяет в поясницу совершенно там же. Через десять часов под солнцем мой революционный энтузиазм уже далек от надлежащего. Размяк я, бросив земледелие и уйдя драться на войне.

Как же здорово повозиться руками в земле, даже если земля эта — ил.

Бью ногой по воде, обдаю ею утку, гребущую лапами неподалеку, и размышляю о правоте лозунга Дядюшки Хо: «Рисовые поля — поля сражений». Ни от кого я не слыхал таких слов дома, в Алабаме, но кто-нибудь должен был так сказать, потому что мы там вели такую же войну — выращивай, чтоб есть, ешь, чтобы жить.

В этом мире, где нет супермаркетов, землепашцы — как азиатские минитмены,[198] с мотыгой в одной руке и винтовкой в другой, а рис — это жизнь сама, Божий камень драгоценный, а голод посреди рисовых полей — как военное поражение. Каждая посевная — новая кампания в нескончаемой войне, в этой войне с водой, погодой и землей, в этой борьбе за жизнь, которую кое-кто ведет и с корнями пней.

Дровосек фыркает, выражая недовольство по поводу моей техники сбора урожая, подходит ко мне вплотную сзади, грубо хватает меня за кисть. Он показывает, как правильно держать луой хай, рисовый серп с кривым лезвием, как собирать в руку пучок побегов, тяжелых от рисовых зерен, как чиркать по пучку под водой у корней, быстрым, но плавным и уверенным движением, чтобы не стрясти ни одного тускло-золотистого зерна. Рисовое зернышко все равно что капля крови.

Пытаясь выглядеть кондиционно, я срезаю еще несколько пучков, бредя по колено в мутной воде, наступая на колючую рисовую стерню.

Дровосек внимательно за мной наблюдает, потом говорит: «Когда-нибудь, Баочи, ты услышишь, как растет рис. Когда-нибудь. Может быть». Неодобрительно фыркнув, он вскарабкивается на дамбу и уходит.

Рисовые серпы мелькают вверх-вниз, поблескивая на солнце. Кажется, что находишься в огромной машине, которая жужжит и потрескивает. Каждый сборщик укладывает срезанные ростки на согнутую в локте руку. Когда наберется достаточно, пучок обвязывается бечевкой и укладывается на изрядно истоптанную дамбу, где их подбирают деревенские дети и относят молотильщикам, которые оббивают ростки руками, вымолачивая зерна. Потом зерна перетирают, удаляя шелуху, и подбрасывают в воздух на плоских плетеных корзинах, пока тоненькие пленочки не уносятся ветром.

Жители Хоабини, землепашцы, по колено залезшие в чековую грязь, работают в желтой солнечной духовке день напролет, от рассвета до заката, и при этом и болтают, и смеются. Иногда поют. Мужчины, женщины и дети работают в гармонии с Кса, землей, потому что притяженье земли велико. Там, в Мире, фермеры встречаются все реже, как и ковбои, и американцы не уважают больше ни землю, ни тех, кто трудится на ней. В Хоабини древний союз прошедших веков, земли и землепашцев по-прежнему крепок.

* * *

Пацан-посыльный прибегает по дамбе — мальчонка в линялой желтой футболке с надписью «ЭЛВИС — КОРОЛЬ». Он вручает Дровосеку крохотный конверт.

Дровосек благодарит юного посыльного, вскрывает конверт, одобрительно кивает, пишет шариковой ручкой краткий ответ на обороте конверта и возвращает конвертик мальчику.

Мальчик отдает честь и беглым шагом выдвигается по дамбе.

Пацаны-посыльные целый день прибывают вот так к Дровосеку, каждый час или вроде того.

* * *

По три-четыре раза в день артиллерийские снаряды пропарывают небо над нашими головами и пыхтят себе дальше поражать какую-нибудь цель в горах. Мы не обращаем на них внимания — разве что недолет порой случится.

По нескольку раз в день мы слышим шум от приближающихся вертолетов. Но вертолеты беспокоят нас лишь тогда, когда подходят группами, чересчур близко или чересчур быстро. Ни от чего кровь не стынет в жилах так быстро, как от вида черных теней этих машин с десантниками… Стоит нам побежать — и мы уже Ви-Си, и они откроют по нам огонь. Будем стоять на месте — мы дисциплинированные Ви-Си, и они все равно откроют по нам огонь.

А уж когда вертолеты идут в атаку и намереваются сесть, они саранче подобны. Приземлись тут вертолет без поддержки, и жители деревни кормить бататом его не станут.

Сотня рассерженных жителей деревни повиснут тяжким грузом на тонких лопастях и будут висеть, пока лопасти не искривятся, не изогнутся и не сломаются. Они будут молотить по хрупкому алюминиевому фюзеляжу деревянными мотыгами и граблями. Пулеметчика беспощадно искромсает секущая волна ножей для уборки риса и мачете. Голыми руками жители деревни раздерут треснувший плексигласовый фонарь, а потом будут молотить по шлему пилота, колотить и резать его камнями и полевыми инструментами, пока темно-зеленый светофильтр перед лицом пилота не станет черным от крови.

* * *

В полдень мы обедаем, еду нам приносят в плетеных корзинах из деревни симпатичные девчонки-подростки, близняшки Фуонг: Белая Роза и Желтая Роза.

Поедая рыбу с рисом, я вспоминаю, как мы с папой, пропахав все утро на зловредном муле, ели обычно на обед сендвичи из кукурузного хлеба с помидорами и майонезом, салат из коричневого бумажного пакета, и запивали колодезной водой из мэйсонских банок.

Я гляжу, как Дровосек пьет рассол из тыквенного черпака, такого же, как те тыквенные черпаки, что были во времена моего детства у нас на ферме, и вижу, что руки Дровосека такие же, как у моего отца, все в мозолях и шрамах, но эти руки способны нащупать жизнь в доброй земле и крепкую силу в деревянном полене.

Одна из двойняшек Фуонг дает мне закупоренный кокос. От улыбки на ее лице появляются ямочки, от вида которых способен растаять асбестовый кирпич. У обеих двойняшек Фуонг круглые довольные лица, безукоризненно румяные, черные волосы заплетены в косички, они хихикают по поводу и без. Сегодня на обеих черные пижамные шаровары и одинаковые розовые рубашки. Я поднимаю кокос, зажав его в горящих, натертых руках.

Я пью вкуснейшее кокосовое молоко долгими глотками, шумно поглощая прохладную сладкую жидкость.

Близняшки Фуонг идут дальше по дамбе и раздают кокосы братьям Нгуен — Моту, Хай и Ба. Близняшки Фуонг вовсю краснеют и хихикают, а жители деревни добродушно дразнятся, посвистывая им вослед. Деревенские свахи совсем уж умотались, но никак не могут разрешить важнейшую математическую задачку: как разделить трех братьев Нгуен на двух двойняшек Фуонг.

Я вытираю пот с лица банданой Фронта Освобождения. Забираюсь на дамбу и растягиваюсь на ней. В спине пульсирует боль. Я сосредоточиваюсь. Я игнорирую боль. В Пэррис-Айленде, во время начальной подготовки бойцов морской пехоты, ганни Герхайм, наш старший инструктор, учил нас, что боль есть всего лишь иллюзия, и существует только в воображении.

Сосредоточиваясь, слышу громыхающий голос сержанта Герхайма: «Всем в кубрик, быдло. В кубрик! В кубрик! Тупорылые безголовые залупогрызы, хмыри, гниды, хуже опарышей! Так, девчонки, рундук на пле-чо! Резче! Повторять за мной: "Мы — кружок девчачий, маршировать не можем"».

В Пэррис-Айленд бы сейчас. В Пэррис-Айленде было как на курорте.

* * *

Я поднимаюсь, проглатываю последний кусочек рыбы с овощами, и в это время приглушенное жужжанье, доносившееся откуда-то с горизонта, оборачивается самолетом целеуказания «Бэрд Дог». Маленькая оливково-коричневая «Цессна» стрекочет как в замедленном воспроизведении над рисовыми полями, оружия на нем нет — так, чуток дневной ВР, визуальной разведки.

Из динамиков на самолете доносится погребальная буддистская музыка, а скаут Кита Карсона, проделавший чухой, приглашает сдаться, и перечисляет то обильное добро, что предоставляется вьетконговским бойцам, перебегающим на американскую сторону бамбукового занавеса.

Жители деревни дружелюбно машут самолету и шутят: «Бан май бай гиак май» — «Мы должны посбивать все американские пиратские самолеты». Все смеются и размахивают руками еще сильнее.

Я тоже машу руками и, сутулясь, прячусь под своей белой конической шляпой из рисовой бумаги, сидя на корточках на дамбе.

Джонни-Би-Кул стоит у своего буйвола на спине, размахивая руками.

Сегодня вместо того, чтобы прожужжать себе безобидно и скрыться из вида, «Бэрд Дог» заходит на разворот и совершает еще один проход, заходя необычно низко, покачивая крыльями, будто приветствуя селян, которые машут ему в ответ и аплодируют, смеются, потому что всем известно, что близняшки Фуонг, те симпатяги, что обед нам принесли, сидят сейчас на замаскированной позиции в зеленке, и все у них под контролем.

Близняшки Фуонг не выпускают «Бэрд Дог» из прицельных устройств 12,7-миллиметровой зенитки, пока он не скрывается из вида.

День опять идет дальше обычным убийственно тяжелым порядком, пока ближе к вечеру кто-то не обнаруживает неразорвавшийся снаряд. Люди слегка оживляются, когда прибывают командир Бе Дан с четырьмя чиенси, бойцами Фронта из сил самообороны деревни.

Эти чиенси — тощие подростки в темно-зеленых шортах, рубашках цвета хаки с короткими рукавами и в резиновых сандалиях, вырезанных из покрышек колес от грузовиков. Бойцы вооружены автоматами АК-47, закинутыми за спины.

Командир Бе Дан и Дровосек недолго, но шумно спорят по поводу риска, связанного с ликвидацией снаряда. Его можно разрезать и использовать взрывчатку для изготовления мин-ловушек и гранат.

Командир Бе Дан ростом мал и коренаст, как корейский морпех. У него отсутствует кисть на левой руке. Руку ему оторвало, когда командир Бе Дан служил сапером в Дакконге, вьетконговском спецназе. Был когда-то крут, а теперь смещен куда пониже. Пока Дровосек тарахтит и вскидывает руки, командир Бе Дан молчит. Командир Бе Дан никогда особо не разглагольствует, он типа вьетконговский Гари Купер.

Во время посевной трое жителей деревни погибли, и семеро получили ранения, когда их плуги и мотыги зацепили неразорвавшиеся бомбы и снаряды. Даже в земле, которая дарит нам жизнь, полным-полно смерти, посеянной противником.

Командиру Бе Дану удается убедить Дровосека, что именно этот снаряд вытаскивать отсюда чересчур опасно. Снаряд без проволочек подрывают на месте, чтобы уборочную можно было продолжать.

Работаем дальше. Еще несколько часов тяжелого, спиноломного труда. Зерна в колосьях налились и вот-вот осыпятся, поэтому во время уборочной рабочий день заканчивается только с наступлением сумерек.

Сегодня вечером — плановый митинг. Оставляя поле с недоубранным урожаем и направляясь в деревню, предвкушаем развлечение.

Мы с Сонг пинками отгоняем белых привидений-коротышек, которые на самом деле — куры, выклевывающие из дамбы рисовые зерна. Где-то жалобно мычит буйвол, тоскуя по подруге. Где-то со смехом носятся дети, ловят светлячков.

Я шагаю рядом с Сонг, вдыхая живительные запахи земли, солнца, пота и животных. Спина моя онемела и оцепенела, но тело полно жара и силы, ощущения здоровой усталости, приходящей с концом тяжелого трудового дня, когда понимаешь, что заслужил свой ужин и заработал себе право крепко поспать, потому что человек ты свободный и порядочный, и никому ни черта не должен.

* * *

После ужина, еще не избавившись от усталости после дня, проведенного на полях, но радуясь избавлению от тропического пекла, вся деревня собирается на деревенской площади вокруг гигантского банана.

На ржавом остове французского броневика сидит Бодой Бакси, военврач Северовьетнамской армии. И это всех радует. Значит, не придется с тоскою, в который уж раз, заслушивать цитаты из Красной книжки Мао в изложении Ба Кан Бо, нашего политрука.

Бодой Бакси — юноша с убеждениями, к своим обязанностям он относится серьезно, но дружелюбен и приветлив. На нем чистое обмундирование цвета хаки, брюки и начищенные до блеска черные кожаные ботинки. На красных петлицах — по серебряной звезде на желтой полоске, что означает капрала. На маленьком пробковом шлеме цвета хаки — красная металлическая звездочка.

Ручная обезьянка уселась у Бодоя Бакси на плече, играется с капральским ухом. Бодой Бакси нашел обезьянку на тропе Хо Ши Мина. Обезьянка тогда помирала, а он стал за ней ухаживать, и она выздоровела. Обезьянку он прозвал Транг — «Победа».

Капрал со своим начальником, мастер-сержантом Ксуаном, проживают в Хоабини как связники между бойцами Фронта и подразделениями Северовьетнамской армии, которые пополняют запасы риса в деревне Хоабинь, проходя по тропе Хо Ши Мина как бродячие муравьи.

Начальник отряда связи СВА лейтенант Минь, очень популярный человек, погиб месяц назад при налете B-52, в нескольких милях от деревни. Во время налета лейтенант Минь прыгнул в прудик из снарядной воронки как в укрытие, а там его укусила смертельно ядовитая бамбуковая гадюка.

Тема беседы Бодоя Бакси — «Армии Хо Ши Мина маршируют по ночам».

Бодой Бакси раскрывает маленький карманный ежедневник. Страницы ежедневника перепачканы. Обложка выцветшая, рваная. Он перелистывает пару страниц и поднимает глаза на слушателей. У него веселые глаза и беззаботная улыбка. Он как Оди Мэрфи, служи тот в СВА. Он произносит с некоторым воодушевлением: «Мы начали наш исторический поход с восклицания "Нам Тьен!" — "Идем на Юг!"».

Бодой Бакси говорит, а Сонг шепотом переводит мне на ухо. Она понимает, что понимаю я по-вьетнамски не очень, да и говорит Бодой Бакси по-северному, слишком быстро и с чересчур сильным акцентом для меня.

Бодой Бакси собирается развить столь внушительное начало, но тут Транг, его ручная обезьянка, перестает шелушить арахис, неожиданно цепляет лапой пробковый шлем капрала и стягивает его с капральской головы, обнажая коротко стриженную шапку волос, черных как тушь.

Вцепившись в пробковый шлем обеими лапами, Транг надевает его себе на голову. Мы все, конечно же, смеемся, но изо всех сил пытаемся не обидеть капрала, который бросается за маленькой бурой обезьянкой в тщетной попытке вернуть обратно свой головной убор. Некоторые из нас смеются, глядя как обезьянка верещит и скрывается вместе с пробковым шлемом за кормой броневика. До нас доносятся визги убегающего Транга.

Когда Бодой Бакси продолжает, мы снова сидим тихо и слушаем его уважительно:

«До того как я вступил в Народную армию, я работал на заправке совсем рядом с Ханоем. Отец у меня каменщик, а мать по вечерам работает в больнице медсестрой-волонтершей.

Когда я уходил из дома, я сказал матери с отцом: "Считайте меня мертвым, и не печальтесь обо мне, а радуйтесь".

В моем учебном батальоне были товарищи солдаты со всего Вьетнама. Каждому выдали форму, ботинки, пробковый шлем, сетку от москитов, ранец, чашку для риса с парой палочек, и ремень со складов Русской Армии, с эмалированной красной звездой на пряжке. Столько добра нам надавали, что почувствовали мы себя большими богатеями.

Нам выдали кучу листов писчей бумаги, и мы стали жаловаться друг другу, что рвемся в бой с солдатами-марионетками сайгонских бандитов, и хотим побеждать во многих боях с американскими агрессорами-империалистами, а не тратить зазря время, указывая свои имена, дни рождения и названия деревень, откуда родом, на бесчисленных листах.

Учиться было тяжело, по шесть дней в неделю, а инструктора были очень строгими. Мы маршировали строем, бегали то в гору, то с горы, ползали под колючкой, бросали гранаты, истыкивали штыками плетеные манекены и учились чистить автоматы и хорошо из них стрелять.

Меня отправили на курсы и обучили оказывать врачебную помощь товарищам солдатам, раненым в бою.

В тот день, когда подготовка закончилась, мы были счастливы и горды, как никто на свете, и боевой наш дух был крепок. Мы понимали, какая великая это честь — попасть в число тех, кто будет защищать нашу прекрасную страну и наш образ жизни..

В Чепон мы поехали на поезде. Большинство моих товарищей ни разу не ездили на поезде, и нам было страшно. Но вскоре мы уже смеялись, шутили, мы были рады, что учеба позади, и ждали великих приключений и великих побед, которые одержим, защищая наших южных братьев, которые доблестно и непоколебимо дают отпор жестокому господству иностранных преступников. Из окон нашего поезда мы видели радостных детей, которые махали нам, стоя на спинах своих буйволов. Мы были их защитой. Мы были сыновьями их народа, солдатами народной армии, и каждый понимал в глубине души, что долг его перед народом велик.

Мы сошли с поезда и залезли в большие серо-зеленые русские грузовики. Фары у грузовиков были тусклые, со шторками. Двое суток мы ехали на этих грузовиках, и днем, и ночью. А когда слезли с грузовиков, то очутились в большом лагере, где были тысячи и тысячи бодойцев — товарищей солдат — таких же, как и мы. Мы никогда еще не видели столько солдат.

Командиры приказали нам снять форму и надеть черные пижамные комплекты. Нас проинструктировали, что если нас поймают, то мы — не бодойцы, солдаты правительства Севера, а чиенси — партизаны-южане из Фронта национального освобождения. Нам не говорили, куда мы пойдем. Мы не спрашивали.

Каждому бойцу выдали две гранаты, сто патронов, пончо, лопатку, автомат и восемь фунтов[199] риса, который мы носили в гамаках, выложенных изнутри масляной бумагой, надевая их через плечо.

Мы нарезали прутиков с веток и привязали их бечевками к пробковым шлемам и снаряжению. Каждому бойцу выдали тяжелый груз — военные припасы, которые надо было тащить на спине. Мне дали ранец с шестью минами для 61-миллиметрового миномета.

Вечером накануне выхода в поход на Юг мы устроили празднество, рис приправили грибами и шинкованной рыбой. Мы даже выпили по паре банок пива, которое тайком протащили в лагерь. Послушали марионеточное радио, приняв меры, чтобы нас не поймали политруки, которые боялись, что нам может запудрить мозги пропаганда сайгонского бандитского режима. Если бы нас поймали, то политруки бы нас покритиковали.

Мы с товарищами купили карманные ежедневники, чтобы записывать подробности нашего исторического похода и писать стихи во время долгого пути на Юг, навстречу почти неминуемой смерти. Мы знали, как ценны будут наши записи для потомков после того как нас убьют в бою. Мы думали лишь о том, что будем сражаться до тех пор, пока нас не убьют. Мы были преданы делу спасения народа, которое очень свято.

Мы вырезали посохи и украсили их нашим девизом: "Живи по-геройски, со славой умри".

Мы шли и шли, казалось, что тысячи километров подряд. Мы видели, как маршируют и поют бодойские батальоны. Мы тоже пели. В горы, с гор, по едва заметным тропам, по мощеным дорогам, по джунглям — мокрым, зеленым, мрачным.

Пока мы шли по джунглям, труднее всего было переходить через реки и ручьи. Ноги были вечно мокрые, больные. Любой порез заражался. Пиявки были нашими постоянными спутниками.

Повсюду работали трудовые бригады Данконга, починяя Стратегическую тропу, которую иногда называли «Дорога Труонг Сон». Пиратские самолеты бомбили тропу каждый день, то где-то рядом с нами, то далеко от нас. Но ничто не замедляло поток велосипедов-верблюдов — китайских велосипедов, на каждом из которых было до тысячи килограммов военного груза.

Ели мы на пунктах питания, горячий рис, который варился в больших чугунных горшках. Мы видели госпитали, обширные базы снабжения, пушки-зенитки. Тысячи работников и бойцов жили по всей Стратегической тропе, помогая реке из батальонов Народной армии, которые шли на Юг. Продукты хранились в воронках от бомб, накрытых брезентом.

Росло число потерь от дизентерии. На второй неделе двое бойцов погибли под бомбами. Люди падали от жары — мы оставляли их в подземных госпиталях. Некоторые догоняли нас позднее, но некоторые умирали.

Я обрабатывал раны, выдавал лекарства, и регулярно проверял у каждого ноги, чтобы не было джунглевой гнили.

Полбатальона болели малярией. Помню, как целый день шел с такой температурой, что тело мое продвигалось вперед, а мозг в это время не работал.

К третьей неделе мы шли уже по джунглям, подвергшимся сильным бомбежкам, через сожженные, почерневшие влажные леса. Повсюду были воронки от озерных бомб, и мы видели жуткие места, где зачахли и умерли все деревья, все растения и вообще все живое.

На пятой неделе американские пиратские самолеты сбросили с неба огонь, и многие бойцы сгорели заживо. Огонь высосал воздух из легких, и я потерял сознание. Когда я очнулся, вместо деревьев торчали обугленные, дымящиеся пни, а у меня были ожоги на руках, на лице, на ладонях.

Два дня мы хоронили погибших, а потом собрали амуницию и продолжили поход. Мы шли по прекрасному лесу. На сотнях деревьев были вырезаны тысячи и тысячи имен бойцов, прошедших до нас. Когда мы отошли от этого необычного зрелища, то вырезали на деревьях и наши имена. Мы устали, но хотели вдохновить наших братьев, которые пойдут по нашим стопам, когда мы с честью упокоимся рядом с нашими предками… В тот день наш взводный сержант наступил на сусличью нору и сломал себе ногу.

На шестой неделе нас бомбили ежедневно, иногда и не по разу за день. Мы так устали, что почти что ждали налетов — можно было полежать. Начались муссонные дожди, хотелось домой. К этому времени малярия мучила почти всех в батальоне, кого больше, кого меньше, и многих товарищей солдат пришлось оставить позади. Теперь мы теряли людей ежедневно — из-за малярии, дизентерии, вражеских бомб и ран. Двое бойцов умерли от змеиных укусов. Тигры пожирали покойников. Мы не могли заснуть, потому что глаза распухали от укусов москитов. По ночам слышно было, как плачут товарищи солдаты.

Пунктов питания больше не было. Мы ели дикие плоды, орехи и ягоды, даже корешки. Иногда командиры разрешали нам добыть рыбы с помощью гранат. Разводить костры было запрещено, поэтому рыбу мы ели сырой.

Теперь уже продукты доставлялись нам в малых количествах бойцами Фронта из деревень, подобных Хоабини. Без этих продуктов, которые вырастил народ, а женщины и дети перенесли на спине через вражеские позиции, мы с товарищами помирали бы от голода.

Сотни хлипких бамбуковых мостиков, переброшенных через сотни вонючих ручьев, начали сливаться в один долгий черно-зеленый сон. Ничто уже не оживляло монотонности джунглей, кроме могильных холмиков и скелетов у тропы. Шли мы только по ночам. Днем мы спали глубоко под землей в прохладных сырых тоннелях и слышали непрерывный гул от бомб, пушек и летающих боевых машин.

На седьмой неделе мы пробирались впеед по болотам, кашляя от пневмонии, разбитые горячкой. Спотыкаясь, мы пробирались сквозь грязный серый туман, ноги были черны от пиявок, грязь присасывалась к распухшим ногам, усеянным волдырями. На болоте мы видели большой комплекс из бревенчатых домов, брошенный каким-то забытым народом непонятного происхождения.

Питание свелось до горсточки риса в день.

Когда мы выбрались, наконец, из болота, то увидели наш первый Труктханг — наш первый вертолет. Каждый боец был замаскирован свежими листьями и ветками. Мы попадали на землю, а страшный железный дракон висел в небе прямо над нами. Он очень громко шумел и нагонял сильный ветер. Пушки открыли огонь, и один товарищ был убит на месте. Нам было страшно, но никто не шевелился. Мы ждали приказа открыть ответный огонь, но так и не дождались. Потом та большая машина улетела.

На восьмой неделе нас встретили политруки чиенси. Политруки были с Юга и говорили с непрвычным акцентом… Они приветствовали нас так, как по традиции встречают товарищей солдат, приходящих на Юг — дали испить из кокосового ореха. А потом отвели нас в старательно запрятанную сеть тоннелей и подземных блиндажей.

Под землей, в обширном комплексе тоннелей, мы воспряли духом. Мы были в безопасности. Мы остались в живых. И, оставшись в живых, сможем внести свой вклад в борьбу с врагами народа. О большей чести мы не просили. Из двухсот бойцов нашего отряда лишь восемьдесят добрались до Юга. Мы, оставшиеся в живых, с энтузиазмом приветствовали наших братьев-южан.

Нам выдали пайки, даже соли немного дали. Но вот кончился наш переход, и стало нам грустно. У нас появилось время, чтобы погрустить о товарищах, которых поубивало или которых мы оставили по дороге. Мы скучали по нашим домам и семьям.

Ноги мои и руки были сплошь в воспаленных порезах. Мой черный пижамный костюм гнил и лохмотьями висел на теле. Климат на Юге такой жаркий, что жить не хочется.

Наступление Освободительной Армии, от которого дрожала земля, превратилось в жалкое ползанье.

Но наш политрук нас вдохновил. Он рассказал нам, как генерал Зиап формировал первый взвод Народной армии. Когда генералу Зиапу было восемнадцать, он сидел во французской тюрьме. Жену его тоже посадили и замучили до смерти.

Генерал Зиап ростом всего в пять футов,[200] а весит меньше сотни фунтов.[201] Но в декабре 1944 года, когда ему было двадцать девять лет, он повел на французов первый взвод Народной армии, в котором было тридцать четыре человека мужчин и женщин с одними саблями и мушкетами в руках.

Французы схватили сестру генерала Зиапа и отрубили ей голову на гильотине. Генерал Зиап и Дядюшка Хо двадцать лет жили высоко в горах, исходили потом в горячих джунглях, и из еды у них порою были только змеи и коренья, но они все это терпели и не жаловались, потому что ни разу ни на секунду не усомнились в том, что народ одержит победу.

Под руководством нашего политрука мы восславили Дядюшку Хо и генерала Зиапа. Потом он рассказал нам, что Народная Армия обязана наступать решительно. Если же на нас нападут, противник должен столкнуться с нашей крепкой обороной и крепким боевым духом. Мы обязаны никогда не отступать от выполнения своего долга, ибо народ одарил нас своим священным доверием, и товарищ генерал Зиап и Дядюшка Хо рассчитывают на то, что мы выполним свои обязанности с умом.

Когда мы вышли с Севера, мы были мертвецами, а мертвецы не ведают страха. Когда политрук попросил нас рассказать ему, в чем наш долг, мы встали. Оборванные, больные, голодные, бойцы моего отряда, гордо стоя в полный рост, бодро ответили хриплыми голосами: "Мы родились на Севере, чтоб умереть на Юге, и поколение за поколением исполняют свой долг — умирать за свою страну"».

Голос, в котором столько гордости и печали, смолкает. Бодой Бакси молча разглядывает страницы своего ежедневника, вспоминая о былом.

Жители Хоабини сидят в уважительном молчании, думая о жертвах и страданиях героических солдат, которые каждый день проходят по Стратегической тропе, о юных солдатах, которые прямо сейчас шагают не дальше чем в десятке миль[202] отсюда, стойкие товарищи, которым Хоабинь должна дать еды, а иначе им не выжить — столь же наверняка, как при попадании американской бомбы.

Ба Кан Бо поднимается и делает объявление: «Завтра мы завершаем проект "Больше воды для деревни". Рисовые поля — поля сражений, а народ — самое сильное оружие».

* * *

На рассвете мы с Сонг берем мотыги и идем к реке, чтобы принять участие в проекте Бо Кан Бо «Больше воды для деревни».

По пути к реке мы встречаемся с Метелочницей. Она меняет курс и идет на перехват через деревенскую площадь. Метелочница ни за что не упустит возможности дать мне понять, что за желанный гость я в этой деревне.

Лет Метелочнице где-то с пару тысяч. Она идет сгорбясь, на плечах — бело-голубая шаль. Зубы черны, десны темно-красные. Метелочнице явно следует серьезно полечиться от наркозависимости, а именно — от потребления плодов бетельной пальмы. Вечно она чавкает, пережевывая кусок размеров где-то с две трети теннисного мяча. Как сапер, проверящий, нет ли мин, Метелочница ощупывает каждый фут земли на своем пути тростью с тиковой драконьей головой, которую время отполировало до блеска.

Выправка у нее — как у образцового солдата при прохождении торжественным маршем, а торопливый шаг говорит о том, что дел у нее много, и все они важные. Со слов Сонг, всех пятерых сыновей Метелочницы убило на войне с французами, а трое внуков погибли, сражаясь с морпехами в Кхесани. Метелочница — председательница Организации приемных матерей солдатских детей и занимает важный пост деревенской повитухи, ей одной разрешено разрезать пуповины у новорожденных и погребать их в местной земле. Муж ее погиб под Дьенбьенфу, а брат сидел однажды в тюрьме вместе с Хо Ши Мином. Метелочница — самая влиятельная женщина в Хоабини.

Как только Метелочница приближается на дистанцию, соответствующую радиусу действия своего плевка, она выстреливает в мою сторону бомбой из красного сока бетеля. Вслед за бомбой летит «Фаланг!» — «Белый чужеземец».

Метелочница фыркает, глядя на Сонг, и говорит: «Труонг Тхи Май» — «Мисс Америка».

Шествуя мимо нас подобно Наполеону во главе своей армии, Метелочница выпаливает хлесткую фразу, единственное, что знает по-английски:

— Убирайся из Вьетнама, Длинноносый, а то убью тебя на хрен.

— Так точно, мэм. Чао Ба, — говорю я очень громко, так как знаю, что она оглохла на одно ухо после одного налета B-52. Приподнимаю шляпу из рисовой бумаги. — Самого доброго дня Вам, так? Слышите?

Сонг не хочется показаться невежливой, но она с трудом сохраняет серьезное выражение лица, глядя на Метелочницу, которая угрожающе машет палкой в мою сторону и говорит еще раз: «Убирайся из Вьетнама, Длинноносый, а то убью тебя на хрен».

* * *

Проект Ба Кан Бо «Больше воды для деревни» — настолько серьезное дело, что даже жизненно важная уборка риса откладывается на послеобеденное время.

Почти каждый из деревенских мужчин, женщин и детей принес с собой что-нибудь землеройное. Мы стоим в два ряда лицом друг к другу, между нами шесть футов.[203] Цепочки работников начинаются у рисовых чеков и тянутся через джунгли до реки. Малыши льнут к ногам матерей. Младенцы болтаются у матерей за спиной. В руках у детей старше шести лет мотыги, лопаты и кирки.

Мы с Сонг решили жестоко подразниться, и устраиваемся по обе стороны от Метелочницы. Она угрожающе скалится. Напротив нас, в противоположном ряду — командир Бе Дан и Бодой Бакси.

Между рядами, вытянувшись во фрунт, проходит с проверкой Ба Кан Бо, дама-политрук, политический представитель Фронта национального освобождения в деревне Хоабинь, женщина строгая и неприятная. Лет ей где-то сорок пять, старая дева, сочетавшаяся браком со своей работой. Для вьетнамки она высоковата. Вместо шортов она предпочитает носить брюки хаки, а волосы с проседью собирает в тугой пучок, и никаких там украшений типа шпилек или ленточек. Через плечо висит синяя полевая сумка, символ ее должности. На кармане безупречно чистой зеленой гимнастерки красуется значок с Хо Ши Мином из красной эмали с золотом.

Я спрашиваю у Сонг, почему все вокруг с таким уважением относятся к этой угрюмой старой служаке, вояке кабинетной.

Сонг отвечает: «Каждый товарищ отдает то, чем владеет, Баочи. Наш прежний политрук был очень жизнерадостным юношей. Очень хороший человек был, бодрости не занимать. Все анекдоты рассказывал, и все его любили. Хороший был политрук. Ба Кан Бо сердечной женщиной не назовешь, по политрук она хороший. Улыбка — это еще не ум, а от дружеских рукопожатий дрова для очага не нарубятся».

Ба Кан Бо приказывает глядеть в оба, чтобы не наткнуться на бомбы под землей. Потом дует в свисток, и мы начинаем копать. Ба Кан Бо берется за лопату и присоединяется к нам.

За шесть часов мы выкапываем канал в сто ярдов[204] длиной, четыре фута[205] шириной и четыре фута глубиной. Мы перестаем копать, когда до реки остается несколько ярдов.

Обедаем. Сонг собрала корзинку на троих. Джонни-Би-Кул назначен в караул, поэтому Сонг зовет свою лучшую подругу пообедать вместе с нами.

Мы усаживаемся на берегу в тени огненного дерева с Дуонг Нгок Май. Сонг рассказывает мне о своей подруге. Май на девятом месяце. Она Боевая вдова. Шесть месяцев назад ее мужа убили Ден Сунг Труонгз, «Черные винтовки» — американские морпехи. Он был деревенским гончаром. Май — штабной сержант в батальоне Главных сил Вьетконга, и дома сейчас в отпуске по здоровью. За доблестные боевые подвиги имя Май занесли в свиток чести «Дунг Си Куок Ми» — «Героические убийцы американцев».

У Боевой вдовы Май под черной пижамной рубахой большой живот, она беседует с Сонг, но и не думает ни словом обмолвиться со мной. Когда она глядит на меня, взгляд ее не выражает ничего, ни ненависти, ни признания того, что я вообще существую.

Я отчаянно отмахиваюсь от внезапной атаки стрекозы, и из-за этого давлюсь рассолом. Стрекоза бесстрашна и агрессивна, но шквал каратистских рубящих ударов, разрезающих воздух, лишает ее боевого духа. Стрекоза, покрытая синим хромированным металлом, уносится прочь, жужжа своим крохотным мотором.

* * *

Пообедав, мы сооружаем из валунов фундамент для установки водяного колеса. Тридцать человек кряхтят, обливаются потом, поднимают здоровенное деревянное колесо и, напрягая все силы, устанавливают его на место.

Джонни-Би-Кул сменяется с поста, приходит и смотрит, как водяное колесо закрепляют ударами кувалд.

На отрезке между водяным колесом и рекой группа работников вынимает последние несколько ярдов земли, запуская речную воду в новую ирригационную траншею.

Командир Бе Дан поднимает Джонни-Би-Кула и усаживает его на велосипедное сиденье, прикрепленное к водяному колесу. Колесо приводится в движение велосипедными педалями. Джонни-Би-Кул дожидается сигнала Ба Кан Бо, а потом начинает изо всех сил, как можно быстрее жать на педали.

Тяжелое колесо сначала сопротивляется, а потом приходит в движение, все быстрее и быстрее, и гонит воду вперед. Широкие деревянные лопасти поднимают речную воду понемногу за раз и переносят ее через дамбу в следующий чек.

Люди радостно кричат: «Хо! Хо! Хо!»

Ба Кан Бо запевает патриотическую песню:

Мы — крестьяне в солдатских одеждах,

Мы боремся за землепашцев, которых угнетали тысячу лет,

Наши страданья — страданья народа

После из ряда вон тяжелого дня — установив водяное колесо, мы продолжили собирать урожай — так приятно собраться всем вместе после ужина и поглядеть, как троих вьетконговцев-учеников принимают в ряды вооруженных бойцов.

Когда я служил в морской пехоте, ходил упорный миф, байка, которую рассказчик слышал от кого-то, кто клялся ему, что это не херня, и что морпехи время от времени находят мертвых вьетконговских детей, прикованных цепями к пулеметам. Мораль байки состояла в том, что противнику так отчаянно не хватает новобранцев, так не хотят они драться, и такой этот противник жестокий.

Ну и вот, Дровосек проводит надо мной эксперимент, я есть подтверждение его теории, что для победы надо понять противника, без колебаний признав при этом любую правду, сколь угодно непереносимую. Вьетконговцы понимают нас лучше, чем мы себя самих, но мы не понимаем их совсем.

Когда я был морпехом, мне потребовалось два года в поле, чтобы перестать недооценивать вьетконговцев. Это как познание секса: все, что рассказывают об этом деле другие — херня полная. Реальные факты я собирал не дома.

Когда я работал военным корреспондентом, то был деталью огромной серой машины, которая не выдает незамутненной информации. Слабость американцев состоит в том, что мы пытаемся править миром за счет пиара, а потом сами доходим до того, что верим в собственное вранье. Мы носимся по волнам на мифическом корабле, который напрочь оторвался от земли.

Американцы не в силах драться с вьетконговцами, потому что вьетконговцы слишком настоящие, слишком близки они к земле, а глаза американцев способны воспринимать реальные вещи лишь как бесплотные тени.

Сидя в первом ряду вместе с Сонг, рядом с близняшками Фуонг, я неожиданно понимаю, что все в мой власти. Я чувствую, что знаю, кто я таков, и знаю, что делаю. Я не статистическая единица. Мы здесь не беспомощные безликие массы. Во вьетконговской деревне масс нет. В нашей деревне мы не суть жертвы неподвластных нам сил. У нас есть огромные крылья, чтобы лететь в будущее.

Появляется командир Бе Дан, за ним идут Мот, Хай и Ба — братья Нгуен.

* * *

Близняшки Фуонг светятся от счастья, потому что близняшки Фуонг и братья Нгуен влюблены, все сразу, отчаянно и страстно, невзирая на тот факт, что братьев Нгуен слишком много, и на еще, наверное, более интересный факт, что ни один из братьев Нгуен не может отличить одну близняшку Фуонг от другой.

Братьям Нгуен пятнадцать, шестнадцать и семнадцать лет. Мот — крикун, нытик и мудак. Хай — спокойный, усердный парень. Ба — самый высокий, самый взрослый и самый сильный из них, добродушный и дубоватый селянин.

Перед лицом собравшихся селян командир Бе Дан посвящает братьев Нгуен в Армию освобождения. Братья пытаются навести на себя серьезный вид, но от гордости не могут не выпендриваться. Они то дурачатся, хихикая и щипаясь, то пытаются держаться по-военному.

Метелочница вручает каждому из братьев красную нарукавную повязку, изготовленную из красных полос, нарванных из сайгонских марионеточных флагов. Братья кланяются и надевают повязки.

Дровосек напоминает новоиспеченным бойцам о том, что трудней найти замену утерянному автомату, чем человеку, который его потерял. Он рассказывает им старую историю о бойце Фронта, который потерял автомат во время форсирования реки в сложных условиях. Устыдившись, боец попросил, чтобы при следующей атаке его поставили в первые ряды отряда, где он и погиб со славой.

— Завтра — говорит Дровосек, — вы отправитесь на выполнение боевой задачи далеко от деревни. Вы будете драться с Длинноносыми слонами. Деритесь храбро, с яростным упорством. Прошу вас исполнить свой долг по уму.

Новобранцы застывают по стойке смирно, и командир Бе Дан вручает каждому новоиспеченному бойцу автомат АК-47 и полевой ремень, увешанный брезентовыми подсумками с тяжелыми рожками, набитыми патронами.

Командир Бе Дан несколько раз произносит вьетконговский лозунг: «Бронзовые ноги. Железные плечи. Стреляй метко».

Братья Нгуен начинают рассматривать только что полученное оружие, а жители Хоабини приветствуют их возгласами: «ХO! ХO! ХO!»

Близняшки Фуонг первыми спешат поздравить новоиспеченных потенциальных женихов.

* * *

Празднование продолжается, а мы с Сонг беглым шагом направляемся к нашей хижине, по пути вспугивая юных влюбленных, обнимающихся в темных уголках. Свет от разгорающегося костра мерцает на улыбающихся лицах, и разбрасывает по палубе и по стволам пальм мельтешащие тени в виде добрых гигантов.

Возле нашей хижины ожесточенно спорят Дровосек и командир Бе Дан.

— Нет, — говорит командир Бе Дан. — Я не верю американцу, дезертиру этому. Он — Черная винтовка. Он — враг народа.

— Я должен тебя покритиковать! — говорит Дровосек. — Командир Бе Дан, я должен тебя покритиковать!

Командир Бе Дан уходит.

Дровосек следует за ним не отставая. Его голос переходит на более высокие ноты, а жесты становятся более оживленными.

Несколько минут спустя Сонг помогает мне влезть в мой громоздкий костюм, и тут в хижину входит Дровосек и спокойно объявляет, что командир Бе Дан согласился взять меня на боевое задание, на особо важную операцию, приказ на проведение которой отдал Тигриный Глаз, командующий Западным районом. Дровосек вручает мне старый «стетсон» Ковбоя с пацифистским значком — я потерял его в ту ночь, когда Бледный Блупер захватил меня в плен — и мегафон. Я должен буду таскать мегафон и вести пропаганду.

Я склоняюсь в поклоне. Я говорю: «Благодарю Вас, достопочтимый сэр». И думаю: «Вот оно! Вот этого-то я и ждал. Под огнем начинается суматоха. И в этой самой суматохе я смогу убежать».

К тому времени как мы с Сонг возвращаемся к костру, Ба Кан Бо завершает одну из своих мучительно нудных речей против «иноземных агрессоров-империалистов», а завершает она их своим коронным «Да Дао Куок Май», и лозунг этот означает «Долой лакейскую клику! Да здравствует славное сопротивление!»

Селяне отвечают вежливым скандированием: «Хо! Хо! Хо!»

Когда они замечают меня в моем костюме, раздается всеобщий смех.

Бо Кан Бо, разозлившись, что внимание публики перешло на другого исполнителя, бросает на меня взгляд, исполненный критики, и присаживается на бревно.

* * *

На мне костюм из рисовой бумаги, который Сонг выкрасила в серый цвет. Я — бомбардировщик B-52. На моих серых бумажных крыльях несуразно большими буквами написано U.S.

Меня со всех сторон обступают деревенские детишки. Все они в маленьких конических бумажных шляпах и вооружены игрушечными ружьями, вырезанными из бамбука.

Я выписываю круги по площади между ржавеющим остовом французского броневика и зрителями-селянами, угрожающе пикируя на детишек, которые хихикают и палят по мне из своих бамбуковых автоматов. Я издаю громкое «бум-бум-бум». Некоторые детишки хватаются за животы и падают замертво, валяясь в преувеличенно мучительных и продолжительных предсмертных муках.

Оставшиеся в живых детишки начинают палить по мне быстрее, чем раньше. Я несколько раз кашляю, еще несколько раз пикирую, болтая крыльями. И, наконец, делаю последний заход, разбиваясь вдребезги и падая ничком на землю.

Детишки решают вдруг, что тоже должны разбиться, и всей кучей валятся на меня. Даже мертвые детишки оживают и валятся на кучу сверху, пища и завывая, будто бы страдая от боли.

* * *

За час до рассвета мы выходим цепочкой за рубежи круговой обороны деревни, взбодренные холодным утренним воздухом.

С первыми лучами солнца мы соединяемся с двадцатью бойцами Региональных сил Вьетконга, деревенскими парнями и девушками в широкополых мягких тропических шляпах, с гранатами в сетках, резиновыми пузырями с водой, в разношерстной полевой сбруе и оборванной гражданской одежде. Через плечо у них перекинуты парусиновые гамаки, набитые рисом, мы называем их «слоновьими кишками».

В число бойцов от ополчения самообороны Хоа входят заместитель командира Сонг, мастер-сержант Ксуан, Бодой Бакси, братья Нгуен, близняшки Фуонг, Боеболка и я, Бледный Блупер. Все вместе мы почти cекция, французы назвали бы нас взводом. А возглавляет нас командир Бе Дан.

Наша маленькая армия выглядит весьма разношерстно, там поплевали, тут подвязали, вот и собрали, и вооружены мы только автоматами и гранатами, но наш боевой дух крепок, и решимость велика, и мы готовы шагать быстро и бодро.

На мне черный пижамный костюм, мал он мне безмерно, плюс моя ковбойская шляпа, и подарок от Сонг, который она, невзирая на возражения, повязала мне поперек груди после того как мы на скорую руку позавтракали: красный шелковый шарф, такого же цвета, как красные нарукавные повязки у штурмовой группы.

Цвет этого шарфа таков, что описать его можно не иначе как «кричаще алый», края обметаны золотыми нитками, а посередине — ряд золотых звезд. Чтобы крысы в центре Дананга меня сразу же увидели.

Я вооружен мегафоном цвета хаки. Как Бледный Блупер я должен бить в громкие барабаны пропаганды и мутить мозги противнику, Слонам, американской пехоте. Как американский морпех я должен сбежать.

Топая по-индейски вместе с чиенси, я ощущаю себя мишенью — как раньше в Кхесани, когда я намалевал на каске «яблочко». Мало того, что на мне красный шарф, которому не хватает пары шагов до неоновой яркости, но я еще и ростом шесть футов три дюйма.[206] Более половины вьетконговцев не дотягивают до пяти футов.[207] Незаметен я — как буйвол, пытающийся сойти за утенка.

Боеболка, спотыкаясь, бродит вперед-назад вдоль колонны, весь какой-то потерянный и растерянный, то и дело останавливая бойцов и спрашивая, что ему делать. Он обвешан оружием: самодельные гранаты, позаимствованный у кого-то АК-47, мачете, мелкокалиберный револьвер, гранатомет B-40 с полудюжиной гранат.

Когда Сонг замечает Боеболку, этого супер-бойца, она смеется. Потом говорит трем братьям Нгуен, которые тоже впервые вышли на боевое задание: «Не отставайте — тигры съедят». И снова смеется.

Командир Бе Дан, наоборот, деловит до невозможности. Он с неудовольствием глядит на заместителя командира Сонг, которая не поддерживает у подчиненных дисциплины в отношении режима молчания. Он машет рукой и говорит: «Тьен!» — «Вперед».

Мы топаем дальше, в джунгли, в которых полно громких и ярких птиц. Никто на тропе не разговаривает — не потому, что боимся быть услышанными, а чтобы можно было расслышать приближающуюся авиацию.

Я машу на прощанье Джонни-Би-Кулу, который сидит в дозоре над тропой, пристроившись на суку в пятидесяти футах[208] над землей с гранатой в руке. Он машет в ответ, но не улыбается. Джонни-Би-Кул всегда серьезно относится к своим обязанностям, когда стоит в карауле.

* * *

На бойце Фронта, что идет передо мной — красно-белые кроссовки. На красном мяче на кроссовках написано U.S. KEDS. Боец тащит китайскую полевую рацию. Двенадцать часов подряд я разглядываю кроссовки радиста и прыгающий красный мяч.

Радист тонок как колышек на фасольной грядке. Пока мы топаем, он непрестанно что-то ест.

* * *

Мы топаем, топаем, и снова топаем. Мы топаем, пришлепывая больших черных мух и разгоняя прикладами тучи москитов, такие густые, что через них ничего не видно. Мы пробираемся вверх по каменистым тропам навстречу природе, которая чарующе прекрасна своей грубой откровенностью и кишит живыми существами. Лиловые долины. Бурые горы, похожие на хребты динозавров. Птицы огненных расцветок. Змеи, головы которых похожи на самоцветные камни. В резиновых сандалиях мы перебираемся через выходящие из-под земли пласты черных вулканических пород. Под черными утесами мы спускаемся по тропе. Спотыкаясь, мы сходим в речную низину, в которой перед нами с такой скоростью появляются новые оттенки зелени, что нас поглощает радуга зеленых цветов.

Наш головной — девчонка лет пятнадцати. Поднимая над головой автомат размером чуть ли не с нее саму, она дает сигнал остановиться. Командир Бе Дан выдвигается вперед по пути следования, чтобы посмотреть, что там. Радист в кедах не отрывается от командира, поэтому я тоже прохожу вперед.

Девчонка во главе колонны взволнована. Она указывает пальцем на палубу. Командир Бе Дан присаживается на корточки, изучает тропу и одобрительно кивает головой. Хорошая примета для нашего задания: тигриные следы на тропе.

* * *

Мы топаем через лес, в котором не осталось листьев, и он такой мертвый, что даже смертью не пахнет. Древние деревья стоят нагие, черные, а листьев их лишили. Черные деревья увешаны вялыми цветами, нанесенными ветром — это парашютики от осветительных снарядов.

Позднее нам попадаются деревья, которые белы как кости, выбеленные солнцем остовы величественных деревьев твердых пород, белые деревья с черными листьями. Стволы и ветви деревьев обезображены неественными раковыми наростами, которые похожи на человеческие лица, руки и пальцы, растущие из гниющей древесины.

В отравленных закоулках подвергнутого дефолиации[209] тропического влажного леса нам встречаются монстры, уродцы и мутанты. Двухголовая ондатра величиной с собаку, птицы с лишними ногами на спинах, лягушки-быки, сросшиеся животами как сиамские близнецы. Лягушки-быки мечутся в поисках укрытия, так неуклюже и отчаянно дергаясь, что смотреть страшно, и в конце концов погружаются в просачивающуюся сквозь землю тину, в которой обитают тени — они живые, и человеку лучше бы никогда их не видеть.

Из-за полного запрета на свет и шум мы не имеем права пристрелить этих зверей-уродов из жалости.

Наступает ночь, но лагеря мы не разбиваем. Мы продолжаем поход. От бойца к бойцу дальше по тропе жестами передается приказ: «Une nuit blanche» — «Белая ночь». Будем идти всю ночь без остановок и сна.

Этот ночной переход превращается в реальное яйцеломное топанье. На каждом шагу нашего пути джунгли хватаются за нас, как будто они живые. Камни на нас нападают. Ступни мои онемели, и все ноги покрыты царапинами от камней. Из царапин сочится кровь. У всех она сочится. Но только мне приходится напрягать все силы, чтобы не отставать. Сразу видно, что вьетконговцы свои первые шаги делали в яйцеломных переходах.

Я втягиваюсь в процесс и делаю по шагу за раз. Один шаг за один раз. Почти что наяву слышу голос комендор-сержанта Герхайма, что был моим старшим инструктором в Пэррис-Айленде. «Рядовой Джокер, — говорит он, постукивая по моему "лысому" подшлемнику бамбуковым стеком, после того как я имел наглость потерять сознание во время трехмильного марш-броска с полной выкладкой и рюкзаком, набитым камнями, в стоградусную[210] жару, — гниденыш. Приказываю напрячься! Рекомендую кой-чего мне продемонстрировать, дорогой. Рекомендую высрать мне в подарок пару-тройку кондиционных запонок от Тиффани».

* * *

Мы топаем. Восходит солнце. Мы топаем дальше. Радист постоянно на меня оглядывается, чтобы убедиться, что я не отстаю. А командир Бе Дан, который постоянно ходит вдоль колонны туда-сюда, проверяет мое состояние каждый раз, когда проходит мимо, как врач, присматривающий за больным в палате для умирающих. Но не говорит ни слова.

Все это внимание меня оскорбляет. Что я, неженка? Салага какой-то? Мне хочется сказать: «Э, ребята — я ведь американский морпех. И топать я буду, пока нога не отвалится. Не парьтесь. Морпехи скакать умеют».

Каждый раз, когда на пути попадается что-нибудь пусть даже отдаленно похожее на пищу, радист его съедает. Бананы, кокосы, ягоды, зеленые растения с листьями, орхидеи, даже муравьи-медоносы — поглощается все. Вьетконговский радист осуществляет дефолиацию джунглей, поедая их.

Мы топаем.

Чтобы вступить в бой, нам надо уйти от Хоабини далеко-далеко, потому что у Дровосека есть договоренность с генералом Клыкастым Котом, начальником провинции — ни на кого не нападать в пределах района тактической ответственности генерала. За это генерал посылает доклады, что в нашем районе вьетконговских действий нет, и что Хоабинь — колония для прокаженных.

Мы должны соединиться с отрядом размером с батальон и напасть на вражескую крепость в двадцати милях[211] южнее Кхесани.

Замечаем двух стариков, которые рубят банановое дерево. Они машут нам руками.

Когда мы проходим через просвет, образовавшийся после бомбардировки, по колонне передается приказ ускорить шаг. «Тьен! Тьен!»

Мы заходим в вонючее черное болото. Погружаемся по горло в воду, в которой кишат невидимые и безымянные ползучие гады и пиявки, похожие на здоровенных черных садовых слизней. Мы пробираемся сквозь тину, высоко подняв автоматы, напряженно нащупывая ногами в сандалиях подводный мостик, который незаметен с воздуха. Некоторые бойцы хихикают от щекотки, когда рыбы поклевывают болячки на ногах.

Потом мы продираемся сквозь сине-зеленые листья слоновьей травы, десять футов[212] высотой и острые как сабли. Палуба — влажный, насыщенный водой слой гниющих листьев. Ползучие и вьющиеся растения хватаются за нас, как будто они живые.

Мы пробираемся сквозь черные джунгли безмолвно, как призраки. Мы не сражаемся с джунглями, как это делают иноземцы. Джунгли — живые, и никогда не умрут. Джунгли — это единственное, чего нельзя победить, и бойцы об этом знают.

Для американцев джунгли — реальный и вечный враг. Джунгли недисциплинированы. Джунгли не вызовешь в суд. Джунгли явно не намерены жить по программе.

Джунгли растут, едят, трахаются и помирают, и просто живут себе, все живут и живут, и становятся все больше, все злее. Джунгли вечно голодны, они всегда готовы познакомиться с новыми людьми и завести новых друзей. Джунгли жестоки, но справедливы.

И вот в эти места, которые старше динозавров, приходят хилые америкашки, грозя пальцами, как строгие библиотекарши, призывающие читателей к тишине. «Какие непослушные джунгли», — говорят белые иноземцы, а джунгли приглашают их к себе, завлекая большими желтыми цветами и забавными бурыми обезьянками.

А когда наступает ночь, джунгли высасывают из них мозги, варят их заживо, вынимают из них сердца и пожирают их целиком, а потом заглатывают их бледно-розовые тела, потому что джунгли едят сырое мясо и высирают сухие кости, и кости рассыпаются, и ошметки плоти гниют, а джунгли, возвышаясь черной стеной, снова едят сырое мясо и снова высирают сухие кости, и миллиард насекомых все жует и жует, и вот уже джунгли издают шум как пожирающая машина непостижимых размеров, и детали зеленого каннибальского мотора все двигаются, обильно смазываясь теплой красной кровью, а джунгли просто живут себе вечно и живут, не переставая есть ни на миг.

* * *

Белая ночь. Понимая, что нам ничто не угрожает, мы запаливаем маленькие пузырьки из-под духов, заполненные керосином. В пузырьки вставлены фитили, закрепленные патронными гильзами. Мы идем дальше по тропе, и золотистые точки походят на цепь светлячков, летящих в едином строю.

Тень на тропе! По колонне передается приказ: опасность, стой.

«Донг Лай», — говорит командир Бе Дан, выдвигаясь в голову проверить обстановку.

* * *

Проходит вечность или вроде того, и командир Бе Дан разрешает собраться. Мы идем на мерзкий запах.

В тусклом мерцающем свете наших крохотных светильников виднеется огромная голова тигра, все еще свирепая, все еще прекрасная, с зубами острыми как кончики штыков и потолще человеческого большого пальца. Глаз больше нет. Мех в оранжевых и черных полосах обожжен и обуглен. Здоровенные когти ушли глубоко в землю. Мощные челюсти застыли в прощальном дерзком рыке, от которого тряслись деревья.

Мы все собираемся кругом взглянуть.

Даже в мертвом бенгальском тигре весом все восемьсот фунтов[213] остается что-то королевское. Мы все представляем себе этого тигра, как ужасающ он был в свои последние мгновенья, как рычал, налетал и хватался когтями за огонь, падавщий с небес, как силен и прекрасен он был среди пылающих джунглей. Мы представляем себе тигра, облитого огнем, бесстрашно сражающегося с мощью, понять которой он так и не смог. И как потом огромный зверь обращается в пепел, попав под шлепок напалма, а загущенный бензин капает с ветвей деревьев как горячее варенье.

Мы глядим в уважительном молчаньи на спаленного напалмом тигра, а командир Бе Дан наклоняется, берется за гладкую кость одного из здоровенных клыков, с силой тянет, говорит «Добрая примета», и отходит.

Не говоря ни слова, не издавая ни звука, все чиенси по очереди прикасаются к тигриному зубу и отходят.

Я тоже к нему прикасаюсь.

* * *

На рассвете мы останавливаемся на привал на странно тихом участке, где раньше была ныне оставленная кхесаньская боевая база морской пехоты.

Жутковатый, охраняемый призраками холм из красной почвы уже перепахали, и ходят слухи, что здесь будет кофейная плантация.

Наша секция будет отдыхать до полудня, и тогда уже выдвинется, потому что нам известно, что в самое жаркое время дня американцы в поле устраивают перерыв на хавку.

Мало чего осталось от городка, что был мне когда-то родным. То, что морпехи побросали как мусор, беженцы утащили для нужд строительства или продажи на черном рынке: деревяшки, ржавые детали от грузовиков, рваную полиэтиленовую обшивку, медные гильзы, обрывки гнилой парусины, стальные плиты с аэродрома. Для нас все это — мусор, для них — сокровище, и эти бродячие муравьи обобрали высоту дочиста.

Я присаживаюсь на расползающиеся мешки с песком там, где, по моим прикидкам, был блиндаж Черного Джона Уэйна. Трудно сказать наверняка. За год, прошедший со времени моего пленения Дровосеком, джунгли вернулись сюда словно густая поросль, покрывшая лысую голову. Должен бы чувствовать себя как дома, но не чувствую.

Командир Бе Дан присаживается на корточки рядом. Не в гости по-соседски зашел, а чтоб за мной приглядывать. От пребывания на прежнем лежбище я могу сойти с пути истинного и снова начать услужливо вилять хвостом перед империалистами.

Вьетконговские солдаты смеются, поедают хавку и хвастаются, травят байки о своих многочисленных героических подвигах в боях с Черными Винтовками, которые удерживали Кхесань. Когда вранье салаг начинает переходить всякие границы, чиенси постарше рассказывают салагам о боях с французами, во времена Вьетминя, «старых сил» Вьетконга, в те стародавние времена, когда война была реально суровой.

Радист командира Бе Дана усаживается рядом со мной. Я так прикидываю — командир Бе Дан приказал радисту меня сторожить и похерить, стоит мне лишь глазом моргнуть.

Радист протягивает мне руку, другой рукой касается своей груди. «Ха Нгок», — говорит он смущенно, вежливо стараясь не глядеть мне прямо в глаза. Продолжает: «Никогда еще не общался с американским бандитом».

Пожимаю Ха Нгоку руку. «Баочи».

«Баочи Чиенси Май?»

Киваю. «Да, — говорю по-вьетнамски. — Баочи, американец, сражающийся на стороне Фронта».

Ха Нгок улыбается. «Американские, — говорит он, указывая на свои теннисные туфли. — Американские». Потом говорит: «Знаешь, Баочи, Америка, наверно, сверхъестественно богатая, раз американцы тратят так много патронов».

Ха Нгок залезает в карман рубахи и вытаскивает пачку сигарет «Руби Куин». «Труок Ла?» — говорит он, протягивая мне пачку. Я мотаю головой, и он закуривает сигарету с горьким черным табаком.

«Лиенсо», — говорит он, показывая мне часы на руке. Русские. Я киваю. Ха Нгок вытаскивает деревянную пробку из обрезка побега бамбука, из которого он смастерил фляжку. Предлагает мне выпить зеленого чая. Лишь после того как я отказываюсь, он отпивает сам.

Потом Ха Нгок роется в своем заляпанном ранце и вытаскивает два плода манго. Один предлагает мне.

«Кам он, — говорю я. — Спасибо». От манго я не отказываюсь. Откусываю кусочек.

Ха Нгок улыбается. Он вытаскивает из ранца черную шариковую ручку и показывает ее мне с таким видом, словно это фамильная драгоценность. На ручке золотыми иероглифами написано что-то по-китайски. Я со всех сторон разглядываю ручку, как ценную древнюю вещь, и одобрительно киваю головой. «Хорошая вещь», — говорю я, но взгляд Ха Нгока ничего не выражает, он явно неудовлетворен моей реакцией. Поэтому я говорю: «Это самая красивая китайская шариковая ручка из тех, что мне доводилось видеть за всю мою жизнь». И тогда Ха Нгок улыбается до ушей — он богач, и ценность его богатств получила подтверждение в вышестоящей инстанции.

Мы едим острые плоды манго. «Во мне нет ненависти к американцам, — говорит Ха Нгок. — Я их убиваю, но только потому, что они сами убили так много моих друзей».

Я киваю. «Именно так».

Командир Бе Дан тоже закуривает. Вырвав листок из карманного ежедневника, он сворачивает самокрутку, как делал, бывало, мой дед.

Ха Нгок вытаскивает из ранца замызганную книжку в мягкой обложке. Заголовок на французском: «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей». Сзади на обложке — фотография Дейла Карнеги. Корешка у книжки давно нет, и выпавшие страницы удерживаются в ней черной резинкой.

Ха Нгок листает книжку, пока не доходит до страницы с загнутым уголком, и вдруг решает рассказать командиру Бе Дану вьетконговский анекдот. Я пытаюсь понять, но мой вьетнамский этого испытания не выдерживает. Там что-то о громадном числе товарищей ящериц, погибших при последних американских обстрелах, потому что вражеские пушки воюют с деревьями. Похоже на то, что этот самый товарищ Ящерица — великий герой революции, потому что американцам пришлось затратить столько дорогих бомб, чтобы его погубить. Поэтому даже при всем своем сверхестественном запасе больших снарядов американцы никогда не победят, потому что во Вьетнаме даже ящерицы дают отпор, и духом они сильны.

Ха Нгок смеется над своим собственным анекдотом, но командир Бе Дан не обращает на Ха Нгока внимания. Командир обследует свою правую ногу, прижигает пиявок самокруткой, чтобы они отпали, а потом разминает треугольные следы от укусов.

Ха Нгок, решив, наверное, что пропустил в книге какую-то важную главу, снова начинает читать свою книжку.

В полдень, когда горячее солнце вибрирует в небесах как медный гонг, мы седлаем коней. Ха Нгуок с трудом влезает в свою радиосбрую. Я протягиваю ему руку помощи, приподнимая тяжелую рацию и помогая подтягивать лямки.

Ниже по холму чиенси от души заливаются смехом, глядя на последние закидоны Боеболки. Боеболка сидит на земле с ранцем на спине, изо всех сил пытается встать, но ничего не выходит. Кто-то привязал лямки боеболкиного ранца к корню дерева.

* * *

— Тьен, — говорит командир Бе Дан, и мы снова отправляемся в путь.

Ха Нгок дразнится: «Слушай, Баочи, не веди себя как Слон». «Слон» — это армейский хряк в поле, их так прозвали из-за манеры, с какой американские колонны незаметно прокрадываются через джунгли. Я смеюсь.

Несколько часов спустя в пальмовых листьях возникает просвет, и мы выходим из джунглей на мощеную дорогу. Мы проходим цепочкой мимо старого французского километрового столба, зуба-корешка из белого цемента с выцветшими красными цифрами.

Милей дальше натыкаемся на россыпь воронок от бомб. Лишь несколько бомб попало в эту дорогу, одну из тех, что составляют огромную сеть мощеных дорог, повозочных троп и тропинок в джунглях, которые вьетконговцы называет Стратегической тропой, а американцы — тропой Хо Ши Мина. Воронки на дороге уже заделаны дорожными ремонтными бригадами, потому что вьетконговцы орудуют здесь вовсю.

Проходим мимо брошенной банановой плантации. Ветер, который поселился в главном доме, жалобно стонет так, что кажется, будто стонут лианы, постепенно облепившие все стены снизу доверху. Окна — черные дыры. На веранде, опоясывающей весь дом, в целости осталось лишь несколько дощечек. В одном из зияющих окон сидит обезьяний детеныш. Обезьяний детеныш глядит на нас с огромным интересом, чересчур большими для такой головки глазами, и лицо его — почти что человечье.

На подходе к большой деревне видим рабочую команду из сотен мужчин, женщин и детей, Рабочую бригаду Дан Конг.

Здоровенный серо-голубой русский военный грузовик «Молотова» [так в оригинале — АФ] заправляют бензином, который они хранят в старых винных бутылках.

Данконговцы починяют дорогу. Мужчины стаскивают с холмов булыжники с помощью канатов, рычагов и грубой физической силы. Женщины колотят по этим булыжникам кувалдами, разбивая каждый на обломки. Дети с молотками разбивают обломки на куски помельче. Этот изнурительный процесс называется «производство гравия по-вьетнамски».

Строительство Стратегической тропы и поддержание движения по ней несмотря на крупнейшие в истории воздушные бомбардировки — невероятная, яйцеломная, величайшая победа надо всем и вся, в точности такое же чудо, как то, что совершили американские пионеры в другое время и в другом месте, там, где был только дикий фронтир, и когда одни лишь хряки отваживались туда ходить до тех пор, пока Дикий Запад не был укрощен до такой степени, что его смогли испоганить крысы, крючкотворы и классные дамы, которые приехали туда по железной дороге, и остались там, и распространились повсюду как эпидемия.

Командир Бе Дан поднимает руку.

«Стой». Командир громко отдает приказание, и чиенси строятся в колонну по два. Я встаю в строй рядом с Ха Нгоком.

«Тьен!» — говорит командир, и мы входим в деревью строем, в полный рост, ладные, нахальные — как рекруты на Перрис-Айленде, марширующие по плацу в день выпуска.

«Соотечественники! — гордо говорит командир Бе Дан работникам. — Мы — силы освобождения!»

Услышав приветственные возгласы работников на дороге, появляются часовые ополчения самообороны, за которыми следуют сельские старейшины.

По приказу командира отделение останавливается. Мы застываем по стойке смирно, не реагируя на жару, насекомых и жар асфальта под резиновыми сандалиями.

Командир Бе Дан принимает приветствия от сельских старейшин и вьетконговского офицера под большой звездой из бамбуковых палок над деревенскими воротами. Старейшины представляют собой огневую группу из почтенных древних старцев, которые кланяются и улыбаются. Вьетконговскому офицеру лет восемнадцать.

Командир Бе Дан кланяется каждому, отдает честь командиру местных чиенси, затем обменивается со всеми рукопожатиями, не пропуская никого.

Потом они какое-то время вежливо беседуют, беседа заканчивается тем, что местный командир гордо заявляет командиру Бе Дану: «Товарищ майор, мы заставили американцев есть суп вилкой!» Скорей всего, это прикол из какого-то анекдота, потому что все смеются.

Выполнив образцовый разворот на месте, командир Бе Дан отдает нам приказ разойтись.

* * *

Солнце уже невысоко висит над горизонтом, поэтому всем можно расслабиться. Сумерки — безопасное время, потому что дневные налеты авиации уже завершились, а для ночных еще рановато. Нас проводят по деревне до большого костра, где селянки приготовили торжественный ужин. Должно быть, дозорные на тропе предупредили о нашем приближении задолго до нашего прибытия.

Знакомая суета приготовлений и запахи еды, животных и поварских очагов напоминают нам о нашей деревне, и всех охватывает легкая тоска по дому. Но ненадолго, потому что встречают нас как родных.

Как всегда, я главная звезда. Попал-таки в шоу-бизнес! Все исполнены любопытства по поводу Чиенси Мая, бойца Фронта — американца. Некоторые заговаривают со мной по-французски. Другие спрашивают, не лиенсо ли я — «русский». Но большинству селян охота сказать мне все английские слова, что им известны, одни делают это из выпендрежа, другие проверяют правильность своего произношения.

Я тут знаменитее Джесси Джеймса. Маленькие детишки стайками следуют за мной по пятам. Детишки веселые и здоровые, вовсе не похожи на тех жалких, грязных маленьких дикарей в оккупированных районах. Вместо того чтобы вопить: «Дай мне одна сигарета! Дай мне одна сигарета!», они вежливо спрашивают: «Май о дай?» — «А где Вы живете?»

Все дети поголовно меня любят, но взрослые относятся по-разному. Одна из местных женщин испепеляет меня ненавидящим взглядом. Когда я прохожу мимо, эта женщина сдирает с себя сандалии и швыряет их в стену.

Паршивая собачонка вприпрыжку бежит мимо, тявкая на желтую бабочку.

Каждый из детишек желает потрогать меня за нос. Как только я присаживаюсь, они слетаются, чтобы потрогать меня за нос. Каждый раз, когда малыш трогает меня за нос, его разбирает истерический хохот, будто бы нос мой — самая что ни на есть смешная штука, и смешнее него никто из детишек ничего в жизни не видывал.

Кормят нас изысканно — ароматной печеной свининой с бататом, можно сделать специальный заказ — стейк из слона, жаркое из обезьяны, мясное ассорти из собачатины, все это приготовлено на костре, который топится кокосовой скорлупой.

Маленькие девчушки, такие застенчивые при чужаках, дарят нам цветы, а после хихикают и прячут лица под ладошками. Мужчины и женщины, которые работали на дороге, когда мы пришли, похлопывают нас по спине. Именно они — тот самый народ, о котором говорит Мао в Красной книжечке, которую Бо Кан Бо всегда читает нам в Хоабини, народ, который сродни океану, в котором партизаны Фронта плавают, а враги тонут. Нация Ви-Си.

Под бетонным обелиском, увенчанным красными металлическими звездами, четыре молоденькие девчушки с одинаковыми голубыми гитарами поют по-вьетнамски A Hard Day's Night. Музыканты они не Бог весть какие, но энтузиазма хоть отбавляй. Они смущаются и забывают слова. Гитары фальшивят. Когда ошибаются, то краснеют и спасают ситуацию смехом, и слушатели смеются вместе с ними.

Сельские старейшины и командир местных чиенси окружили командира Бе Дана, усевшись все вместе на корточках полукругом на деревенской площади. Пулями они рисуют в пыли карты. Каждое влиятельное лицо агитирует за свою позицию противника, которую следует атаковать.

Я пью рисовое вино. Пью много рисового вина. Я пью рисовое вино разлегшись навзничь на джутовых мешках, набитых шелушеным рисом, в окружении двадцати деревенских детишек, которые взяли под свою опеку меня вместе с моим носом.

Когда я засыпаю, горы рушатся, и металл заводит беседу с землей.

* * *

На следующий день мы встаем поздно и покидаем деревню, когда начинает смеркаться. С этого момента будем идти только по ночам, потому что уходим из освобожденного района.

Деревня обезлюдела. Дангонговцы с рассвета на дороге, превращают большие камни в маленькие.

Сельские старейшины машут нам на прощанье. «Транг, — говорят они — Победа». И еще говорят «Гиа Фонг» — «Освобождение».

Мы движемся по грунтовой дороге, замаскированной от воздушной разведки саженцами, которые рассажены в ямках через каждые несколько ярдов, и каждый раз, когда по дороге проходят грузовики, эти саженцы выкапывают, а потом сажают обратно.

Свернув с дороги и войдя в лесополосу, мы срезаем побеги, усеянные зелеными листьями, и прикрепляем их к одежде, ранцам и оружию. Мы с радистом Ха Нгоком смеемся, старательно украшая друг друга свежими побегами, пока не становимся оба похожи на кусты с ногами.

Выходим из лесополосы и шагаем вдоль речного берега. Загружаемся на паромную баржу, чтобы переправиться через реку. Паромная баржа сооружена из тяжелых бревен, отесанных вручную и скрепленных болтами. Видавшая виды древесина выцвела добела выше ватерлинии. Два гигантских каната не дают барже уплыть, когда ее толкают шестом через реку.

У паромщика мускулистая грудь, мускулистые руки и ноги. На нем выцветшие обрезанные «ливайсы», вокруг головы обмотана футболка защитного цвета. Он слепой.

Все время пока переправляемся через реку, слепой паромщик с ненавистью глядит на меня. Зрачки его незрячих глаз белы как опалы. «Чую иноземца», — говорит он, и вдруг выхватывает мачете и начинает рассекать им воздух вокруг себя.

Сонг строго что-то говорит слепому паромщику, и он неохотно отдает мачете.

«Гиа Фонг, Донг Чи, — говорит слепой паромщик, когда мы колонной покидаем его баржу. — Освобождение, товарищи».

«Гиа Фонг», — отвечаем мы все.

Отталкиваясь шестом от берега, слепой паромщик кричит нам вслед: «Убейте американца!»

* * *

Мы топаем. Мы снова спустились в долину. Соблюдаем полный запрет на шум и сообщаемся только условными сигналами.

Мастер-сержант Ксуан обнаруживает следы от ботинок, крупные и глубокие, следы американцев, а не марионеточной пехоты. Мы замечаем отпечатки прикладов там, где они присаживались отдохнуть. Мастер-сержант Ксуан примкнутым штыком выкапывает мусор, оставшийся после приема пищи из жестянок. Если сухпаи съедены наполовину, значит, бойцы противника планируют вернуться на базу к концу дня. Мастер-сержант Ксуан показывает командиру Бе Дану несколько пустых банок из-под сухпая. Банки еще влажные внутри, и выскребли их дочиста.

Командир прикасается пальцем к носу, что означает «длинноносые», и оборачивается, чтобы отделение могло увидеть этот знак, потом глядит на мастер-сержанта Ксуана. Мастер-сержант кивает головой.

Сигнал передается по тропе, а Боеболка тем временем заявляет громким шепотом: «Я руки и ноги поотрываю этим капиталистам, разжигателям войны. Я наложу в их колодцы. Я изгрызу их лица зубами. Я…»

Командир Бе Дан хватает Боеболку за глотку: «Боеболка, рот закрой, а то я лично тебя пристрелю».

Боеболка принимает надутый вид, но уже молча.

Мы топаем еще сотню ярдов.[214] Где-то далеко слышны разрывы снарядов. Где-то рядом, и все ближе — шмяк-шмяканье чопперов.

Командир Бе Дан сначала подает отделению сигнал ускорить шаг, но когда мы все пускаемся бежать изо всех сил, он неожиданно поднимает руку — Стоп! — и опускает ее к земле. Мы шлепаемся на животы и расползаемся в укрытия.

Радист Ха Нгок принюхивается, оборачивается на меня, указывает на свой нос, потом зажимает нос и хмурится, безмолвно сообщая: «Американцев чую».

Пока командир Бе Дан изучает местность и знаками распределяет бойцов по оборонительным позициям, Ха Нгок щиплет меня за руку, потом указывает направо по борту. Я ничего не в силах разглядеть, но Ха Нгок указывает опять.

Мы прислушиваемся, надеясь услышать жужжание насекомых, означающее, что мы в безопасности, однако насекомые зловеще молчат. Джунгли, в которых полным-полно шумных птиц, хранят молчание.

Ха Нгок сжимает руку в кулак и проводит кулаком по земле, сообщая: «Слоны приближаются». Бойцы прозвали армейских солдат «Слонами», потому что они очень сильно шумят и таскают с собой очень много снаряжения.

Приподнимаясь на больно сбитых локтях, я слышу слабые ритмично чавкающие звуки. Звуки начинают звучать все громче и громче, и все различимее, покуда не становится ясно, что это удары мачете.

Ха Нгок и я плотнее прижимаемся к земле.

Тяжелые ботинки с треском давят высохшие обломки гнилого бамбука. С ветром доносятся голоса, грубые, низкие, говорят они медленно.

Каска, обтянутая маскировочной тканью, дюйм за дюймом вылезает из зеленой гущи джунглей, в которой оттенков зеленого — сотня. Появляется половина потного лица, глаза, которые глядят то вверх, выглядывая снайперов, то вниз в поисках мин-ловушек и противопехотных мин. Затем появляется громоздкий бронежилет, выцветший на солнце. Затем — черный ствол М16.

В голове у них — «собака»-морпех, прорубает тропу с помощью мачете.

Да как же мне вынести херню такую? Это же не Слоны, это Черные винтовки — морпехи. Что же мне делать? — пристрелить их или пивом угостить? А если попробую перейти из наших рядов в их ряды, то кто меня пулями изрешетит — вьетконговцы, морпехи, или и те, и другие сразу? Я ведь как всегда планировал? — просто сбежать и уйти от преследования, а не кончать самоубийством. Может, сейчас и время действовать, но, ясный хрен, лучше уж проделать все по разделелениям и не запороть все дело.

Головной — зачуханный морпех с запасной парой черных носков, набитых банками с сухпаем, перекинутой через шею. Он несет свою М16, нацелив ее на тропу, не снимая пальца со спускового крючка. «Прицеп», второй головной, прорубает путь через заросли. Я вижу блестящие капли пота, слетающие с руки «прицепа», мачете в которой разрубает зеленые бамбуковые побеги. За ним идет командир отделения, следом за ним — радист.

Командир отделения говорит что-то в трубку, вокруг которой лентой закреплен прозрачный полиэтиленовый пакет. Он швыряет трубку обратно радисту, потом поднимает руку с широко растопыренными пальцами: «Стой!» Радист что-то говорит в трубку. Гибкая штыревая антенна колышется над полевой рацией, превращая его самого в прекрасную мишень.

Мне хочется встать и заорать им: «Соблюдайте дистанцию, мужики! Соблюдайте дистанцию, а то постреляют всех».

Время полуденное, жарко. Джунгли как зеленое пламя. Морпехи устраиваются на хавку. Халявы час, есть курить — закуривай. Они из стрелковой роты морской пехоты, наверное, проверяют РВ — «блат-блат-блат» многочисленных вертолетов эхом разносится по горизонту. Сезон сбора урожая сейчас, и, скорей всего, их батальон планирует взять пару-тройку вьетконговских рисовых схронов.

Бойцы выжидают. Мы не шевелимся. Мы находимся так близко от морпехов, что можем различить круглые пятна соли на подмышках их тропической формы — значит, не первый месяц потеют без остановки. Рабочие лошадки пехоты загружены до упора тяжелым снаряжением. Мы слышим, как брякает и шуршит их сбруя, когда они, тяжело вздыхая, сбрасывают все, что на них навешано.

Хряк усаживается на свою каску и закуривает сигарету из сухпая. Радуясь, что избавился от ненавистной тяжести каски, он растирает темно-красный след, который надавила ему на лбу лента внутри подкладки в каске. Он снимает крышку с зеленой пластмассовой фляжки, еще три висят рядком сзади на полевом ремне с медными кольцами.

Появляется сранни-ганни, отправляет ложкой в рот что-то из сухпая.

Ганни прихлопывает комара белой пластмассовой ложкой и вытаскивает мягкую пластмассовую бутылочку «гнусового сока», репеллента от насекомых, из-под черной резиновой полосы, вырезанной из колесной камеры и обтягивающей каску. Это типичный седоватый и туповатый ганни с двадцатилетним стажем, пивным брюшком, не слишком умный, не по возрасту сварливый, непробиваемый как башня танка. «Бредфилд, засранец. Вынь башку из жопы и вытаскивай лопатку. Или в Даго, у голливудских морпехов тебя научили только штаны протирать?»

Ганни отворачивается и обращается к головному взводу: «О'кей, народ, жопы кверху, локтями двигаем. Дом ваш там, где вы его отроете. Ройте глубиной по сиськи, народ, рики-тик как только можно».

Рядовой Бредфилд ворчит, бычкует сигарету по-военному, скидывает мокрый от пота бронежилет, а потом как фермер начинает вспахивать землю своей лопаткой, чтобы затем посадить себя самого во временную могилку. Он вонзает в землю свою лопатку, изо всех сил, поглядывая на ганни. Вытирает пот с лица полотенцем защитного цвета, которое болтается у него на шее, и произносит: «Черт бы побрал сразу всех уродов, кто сейчас не тут».

* * *

Командир Бе Дан отдает приказание, и мы отползаем, медленно, дюйм за дюймом, ярдов этак на полста.[215] Мы уже думаем, что благополучно избежали столкновения с морпехами, когда одиночный выстрел пронзает жаркий день. Кто-то из наших наблюдателей сделал сигнальный выстрел. В ответ на выстрел звучит огонь из автоматических винтовок.

По какой-то причине, которой нам не узнать никогда, кто-то отдал приказ выдвигаться, и морпехи сделали по коням. У морпехов в походе приказ один: замешкается — отстанешь.

Случайно на нас наткнувшись, морпехи надвигаются на добычу, сближение с противником называется, а еще чаще — инстинкт убийцы. Стрелковая рота разражается яростной трескотней разведки огнем.

Нет ничего страшнее вот этой тишины между вдохами, когда слышишь выстрелы и не знаешь, попадут в тебя или нет.

Бойцам становится легче, когда командир Бе Дан говорит: «Бан!» Отделение открывает огонь. Лучше, когда делом занят — нет времени для лишних мыслей.

— Ди ди мау! — звучит приказ. — Уходим, и уходим быстро.

Мы не собираемся «хватать противника за ремень». Если б мы собирались драться, то подобрались бы к противнику поближе, чтобы морпехи не могли применить по нам средства поддержки — артиллерию наземного базирования, артиллерию морского базирования и тактическую авиацию непосредственной воздушной поддержки.

Осматриваюсь — нельзя ли оторваться? Нет, во время перестрелки перед наступающими силами лучше не объявляться, хотя… не должны ведь принять меня за Чарли, я ведь рослый. Нет, хряки вполне могут для начала меня пристрелить, а потом уж рост замерять.

Неожиданно отделение покидает укрытия, и мы отходим обратно к густым джунглям, стреляя на ходу.

Пули из пулемета M60 глубоко врезаются в стволы деревьев и с подвыванием отлетают от булыжников. Взрывы сотрясают землю, и осколки прорезают многослойный зеленый покров, не причиняя никому вреда.

Невесть откуда объявляется здоровенный чернокожий хряк с пулеметом M60, он беглым шагом надвигается на нас, ухватив сошки рукой в перчатке из асбестовой ткани, стреляет с бедра, изображает из себя Джона Уэйна, этакий вояка, отморозок с бронзовыми яйцами, прирожденный стрелок в глаз и подмастерье-душегуб, всерьез вознамерился заполучить «Бронзовую звезду» через «Пурпурное сердце».

Я хватаюсь за оружие, но у меня всего лишь мегафон. Дернулся чисто рефлекторно. Чувствую себя идиотом. Прежде чем успеваю начать отстреливаться из мегафона или проделать Чью Хой, или подумать о том, как умерить прыть этого чернокожего морпеха-пулеметчика, который здоров как танк и способен брызгать гильзами быстрее, чем паукообразная обезьяна брызгает когда дрочит, здоровенный чернокожий пулеметчик падает, оседая как в замедленном воспроизведении за золотым поблескиванием выбрасываемых гильз.

Радист Ха Нгок поднимает меня на ноги, а командир Бе Дан в это время прикрывает нас огнем.

Горячая боль обжигает где-то справа и идет вверх, и это первый намек на то, что я ранен. Я опускаю глаза. Я повидал много огнестрельных ран. Я встаю, я иду, и кровью пока что смертельно не истек. Ха Нгок помогает мне идти, а я тем временем ставлю себе диагноз: сквозное ранение правого бедра, кости не задеты, главные артерии не перебиты. Вот и представилась мне прекрасная возможность подтвердить ту хрень, что травят в байках о том, как здорово умеют прыгать одноногие морпехи.

Я оборачиваюсь назад и вижу, как санитар отрезает К-баром штанины чернокожего пулеметчика. Санитар, не реагируя на стрельбу, продолжающуюся повсюду вокруг него, встает и вызывает «метелку», экстренный медэвак. Санитар вооружен двумя револьверами 38-го калибра в кобурах на низко опущенном ремне, прям как любитель пострелять с Дикого Запада.

Отходя, мы слышим, как перекликиваются Черные Винтовки: «Пару раз вон туда дай!» «Где эти гребаные ганшипы?» «Прекратить огонь! Прекратить огонь!» «Видишь кого-нибудь?» «Вон те кусты пощупай!»

Ха Нгок ростом мал, но силен неимоверно. Он помогает мне ковылять к лесу, а пули шипят над нашими головами как шматки горячего воздуха.

Пуля попадает Ха Нгоку в затылок и выходит через лицо. Он изумленно глядит на меня, лицо его в нескольких дюймах от моего. Между его носом и скулой — безобразная мокрая дырка. Ха Нгок выдыхает мне в лицо свой последний вдох и замертво падает к моим ногам.

* * *

Оглядываюсь, вижу капитана морской пехоты, кондиционного главного у этих ладных и нахальных. Знаков различия офицеры в поле не носят, но возраст его, выправка, ровно подстриженные усы и ровно и коротко стриженые волосы дают понять, что он в звании капитана.

Он с помповым дробовиком. Грудь перетянута ремнем с понатыканными в него латунными боевыми патронами для дробовика.

На капитане стрелковые перчатки из желтой свиной кожи, накрахмаленная и выглаженная на кирпиче полевая кепка тигровой раскраски, наплечная кобура из черной кожи с пистолетом 45-го калибра и авиаторские очки. Наручные часы подвешены к верхней петле его тропической куртки. Он как поршнем двигает рукою вверх-вниз. «Давай-давай-давай!»

Капитан ни разу еще не видывал белого вьетконговца. Он глядит на меня и не знает, что делать, пристрелить или пивом угостить? По хряковским законам следует прежде всего стрелять, и даже не думать о том, чтоб о чем-то спрашивать. Я показываю капитану два больших пальца, а он глядит на меня как Моисей при виде горящего куста.

Пока капитан думает, командир Бе Дан стреляет.

Капитан падает, пораженный в ноги.

Морпехи наступают цепью, стреляя во все что движется.

Я разворачиваюсь и бегу как толстожопая птица, неуклюже, хромая, но не обращая внимания на боль, думая лишь о том, что либо я отыщу укрытие рики-тик как только можно, либо моя медицинская карта превратится в рассказ об изнасиловании, совершенном с особым цинизмом. Когда-то кусты и деревья означали опасность, но теперь стали укрытием.

В лесу меня дожидается командир Бе Дан. Я вглядываюсь в безмолвные джунгли, ничего не вижу, и тут волшебным образом материализуются командир Бе Дан и чиенси. Так что шансов сбежать у меня с самого начала не было. На каждом шагу я оставался любимой картинкой в чьем-то прицеле.

Командир Бе Дан приказывает мне лечь на гамак. Бойцы поднимают меня и несут, и мы движемся быстро, углубляясь в джунгли, где все черно-зеленое или зелено-черное. Мы не обращаем внимания на ухающие снаряды, тяжелые разрывы бомб, и железное жужжание ганшипов — это Черные винтовки забрасывают товарища Ящерицу тоннами железа в беспомощной яростности и от осознания неспособности что-либо поделать, но делу это не поможет.

Прощай, мой лучший шанс сбежать.

* * *

Полдня наша секция топает, забираясь все выше и выше в горы Донгтри, по крутым и неровным тележечным дорожкам, пока не уходим так далеко от войны, что кажется, будто не было ее никогда, да и быть не могло. Здесь на высоте, такая тишина, что замираешь как в церкви, и нарушает ее лишь нежное журчание джунглевых родников; где бы ты ни оказался в тропическом влажном лесу, всегда слышишь тихий шепот быстро бегущих вод. Звуки воды действуют умиротворяюще.

Весь остальной мир представляется сном. Жутковато здесь, но так красиво, и война с ее пальбой — всего лишь дурное воспоминание, оставленное нами в дурном месте в долине далеко под нами.

Я размышляю: а что бы нам не бросить наши пушки и не застолбить участки под фермы, и не остаться здесь навеки. Пускай они там в долинах дерутся как дурни. А мы останемся здесь и будем жить как горцы.

Но покой этот из категории тех, что только вводят в заблуждение, а тишина — лишь одна из разновидностей военной маскировки. Бодойские разведчики приветствуют нас на тропе. Бодойцы проводят нас мимо часовых, зениток, пушек и блиндажных комплексов, в которых заправляют стрелковые роты элитных войск Северного Вьетнама.

Один из бодойцев вскрывает ствол дерева, открывая вход в тоннель, который так изобретательно запрятан, что можно сидеть рядом и так его и не заметить. Мы входим в дерево и залезаем в тоннель. Как всегда, я создаю кучу проблем, потому что плечи мои чересчур широки для часто попадающихся лазов, соединяющих разные тоннели. Когда я застреваю, бойцы спереди меня вытягивают, а бойцы сзади проталкивают. Сам себе я напоминаю жирную тетку, которая пытается залезть в подводную лодку.

Глубоко под землей тоннели расширяются до таких размеров, что по ним можно гонять грузовики. Мы топаем вперед и попадаем в тоннельный комплекс, обширный и хорошо оборудованный, целый город с населением, погребенный внутри горы.

Мы спускаемся еще глубже, и тоннели становятся чище и в более высокой кондиции. Стены пещер уже не сырые, и паутин на них нет. На нас больше не нападают с визгом черные тучи летучих мышей. Нашим взорам открываются зеленые брезентовые палатки, разбитые в безукоризненном порядке, штабеля деревянных ящиков, аккуратно поставленных друг на друга, электрические светильники, работающие от генераторов, госпиталь с чистыми белыми простынями, в котором работают доктора и медсестры в белых халатах.

Вот такая у Виктора Чарли Большая Лавка.

* * *

Место для привала нам определяют рядом с печатным станком. Бойцы развешивают гамаки на кольях, которые весьма кстати оказываются под рукой.

Мы пытаемся заснуть. Всю ночь (если только сейчас и в самом деле ночь) печатный станок стрекочет своим «Ка-чанк Ка-чанк!» — и не собирается останавливаться.

Когда я просыпаюсь, вокруг меня стоит дюжина бодойцев, все они уставились на меня. Я для них — Нечто, только что прибывшее из космоса на борту НЛО.

Бодойцы в полной военной форме и похожи на школьников. Когда я поднимаюсь в сидячее положение, они смущенно хихикают и поспешают прочь.

Кто-то успел снять с моего бедра полевую перевязку и заменить ее на чистые белые больничные бинты.

Командир Бе Дан присаживается на корточки рядом и вручает мне какую-то еду в жестяной упаковке. Это сухпай китайского образца. Мы вскрываем банки самодельным ножом командира Бе Дана.

В банках преимущественно лапша с овощами и мясом загадочного происхождения, а на запах — дохлая рыба. Я пытаюсь придумать, как бы поизящнее отказаться, когда командир Бе Дан выплевывает кусок пищи, и швыряет недоеденную банку консервированной фасоли в мусорную яму. Я прихожу в ступор, когда слышу от него по-английски: «Китайские продукты — говно».

Похавав, подхожу к печатному станку и смотрю, как он с кашлем выплевывает свежеотпечатанные листы рыхлой желтой бумаги.

Печатный станок очень стар, это тяжелая махина из стали и черной эмали со сколами, произведенная в те времена, когда вещи делались навечно. Все детали в механизме станка изрядно изношены, но вычищены и хорошо смазаны. Сразу видно — за станком хорошо ухаживают, а то бы он просто работать не стал. Прям как старый трактор «Джон Дир», что был у нас в Алабаме на ферме. Отец любил повторять: «На соплях работает. Плохо посмотришь — развалится».

Подходит печатник и приветствует меня улыбкой. Маленький такой толстячок с довольным лицом как у Будды, в белой рубашке, забрызганной краской. Он рассказывает мне по-английски, как гордится своим станком, как его контрабандой вынесли из Сайгона, и как сто человек тащили его сюда разобранным на сто частей, а потом деталь за деталью собрали в тоннеле.

Предложив чаю, печатник говорит: «А ты знаком с Джейн Фондой?» Он вручает мне здоровенную печатную литеру, тяжелую как осколок. От него пахнет краской, и краска у него под ногтями. «Она тоже американка».

«К сожалению, не знаком», — говорю я. Печатник явно разочарован.

«А знаком с работами мистера Марка Твена?»

«Конечно. Читал его книжки».

Печатник кивает, довольный такой. Пока я рассматриваю непривычно выпуклую букву на литере, печатник достает карманный блокнот, перьевую ручку и говорит: «Чиенси Май, зачем солдаты уезжают за тысячу миль от дома, чтобы жить черт знает как и погибать в этой стране? Эта страна — не ваша. Мы вашей родной стране ничего не сделали. Зачем вы пришли сюда и убиваете наших женщин и детей, и разрушаете нашу родину?»

Я и не знаю, что сказать.

Печатник продолжает: «Вам нас не победить. Вы даже не знаете, кто мы. Вы нас даже разглядеть не в силах. Ваша страна живет как во сне и стремится убить все, что за его пределами, но мы живем в реальном мире, поэтому нас вы убить не в силах. Мы сражаемся уже двадцать лет, и будем сражаться дальше, пока не одержим победу, пока не обретем свободу. Совсем как ваши предки двести лет назад. Дядюшка Хо открыл декларацию независимости Вьетнама цитатой из американской декларации независимости: "Все люди созданы равными, что они наделены Создателем определенными неотъемлемыми правами, среди которых имеется право на жизнь, свободу и на стремление к счастью". Американские солдаты сейчас сражаются не во имя защиты своей свободы, а чтобы похитить нашу. Чиенси Май, как же вышло так, что твоя великая и героическая страна утратила свое величие и разрешила бандитам ее захватить?»

Пока печатник говорит, он внимательно глядит на меня с ручкой наготове, будто бы ожидает, что я раскрою секреты мироздания словах в двадцати пяти или меньше того. И вдруг до меня доходит, что у меня берут интервью для газеты Фронта.

— Кхунг бьет, — говорю. — Я не знаю.

Печатник разочарованно кивает, но охотно верит, что я и в самом деле не знаю.

Печатник глядит на часы. Говорит: «А ты знаешь, некоторые из здешних больших людей хотят отправить тебя в Ханой, в тюрьму. Но у тебя во Фронте есть влиятельный друг, Тигриный Глаз, командующий Западным районом». Снова смотрит на часы. «Пойдем со мной, пожалуйста».

Печатник говорит командиру Бе Дану: «Товарищ майор, разрешите обратиться?», и командир идет с нами. Мы шагаем мимо странных жужжащих машин и рабочих, которые на них работают. Машины мерно чух-чухают, издавая запахи «Космолайна» и масла, этакие подземные заводы.

Проходим мимо большой палатки. В ней за длинным узким столом сидят пятьдесят-шестьдесят офицеров Северовьетнамской армии в рубашках цвета хаки с короткими рукавами, их красные петлицы усыпаны латунными звездами. Офицеры едят, пьют чай, играют в карты, кладут кусочки сахара в кофе, травят анекдоты, рассказывают всякие враки, смеются, курят трубки и сигары, читают газеты.

Проходим мимо объекта религиозного поклонения десять футов[216] высотой, латунного Будды.

Мы входим в большое помещение, заполненное парой сотен бодойских «собак», рассевшихся на глинобитном полу, покрытом пальмовыми листьями. Всем бодойцам по девятнадцать лет, они сильны и в полном здравии, с уставными прическами и в чистых рубашках и шортах цвета хаки. Они в такой кондиции, что можно подумать, будто проверки типа «барахло на шконку» у них проводятся по пять раз на дню, ну, у них это может называться «барахло на гамак».

Многие из бодойцев что-то пишут в маленьких карманных ежедневниках. Остальные перекусывают, спят, пишут письма, читают письма из дома или травят байки своим товарищам и пускают по кругу фотографии симпатичных девушек — по их собственным заверениям, подружек.

В дальнем конце казармы висит небольшой киноэкран.

Мы с печатником и командиром Бе Даном усаживаемся на корточки и ждем. Несколько минут спустя электрические лампочки тускнеют, и включается кинопроектор. Проектор жужжит, шумно тарахтит, хрипит, фыркает и кажется, что готов взорваться. Наконец на экран падает свет, и мы смотрим фильм Чарли Чаплина с субтитрами на французском.

Глядим на мерцающие черно-белые картинки, скачущие по экрану. Бодойцы смеются и хлопают. «Шарло! Шарло!» Они хохочут, шлепая себя по животам и бедрам.

На грубом экране из рисовой бумаги мерцает мечущийся взад-вперед Чарли Чаплин с грустным лицом. Он где-то на Юконе, ищет золото, но ничего не находит. И потому поедает свой ботинок, раздувая это дело до вселенских масштабов.

Бодойцы смеются так сильно, что на глазах у них выступают слезы. «Шарло! Шарло!»

Когда фильм кончается, мы с командиром Бе Даном благодарим печатника за то, что сводил нас в кино. Мы обмениваемся с печатником прощальными приветствиями и рукопожатиями.

Мы с командиром Бе Даном идем обратно в наше расположение и укладываемся в гамаки. Засыпая, слышу, как командир Бе Дан говорит по-английски: «Мне это кино понравилось».

* * *

Нас будит мастер-сержант Ксуан. Мы берем снаряжение и топаем из главного туннельного комплекса по длинным темным туннелям, которые становятся все уже и уже, и вот мы выползаем на четвереньках из темноты на слепящий солнечный свет.

И снова выступаем вниз в долины.

Слезать по каменистым горным тропам — реально топать номер десять тысяч как тяжело, хуже всего. Сам процесс ходьбы вниз по крутому склону неудобен и напрягает не привыкшие к этому мышцы. Рюкзаки ползают взад-вперед, мы теряем равновесие. Моя забинтованная нога сначала болит, потом немеет, и мне приходится не отрывать от нее глаз, чтобы видеть, туда ли я ее ставлю. Через каждые несколько часов кто-нибудь из бойцов оступается и кубарем скатывается по тропе, но травмы ограничиваются одной сломанной рукой.

У водопада командир Бе Дан объявляет привал, мы перекусываем клейким рисом и помидорами.

Стараясь перекричать рев водопада, командир Бе Дан сообщает нам, что до пункта назначения мы доберемся к наступлению сумерек, и сегодня же вечером вступим в бой. Получаем указание отдохнуть пару часов, чтобы восстановить силы перед боем.

Не стягивая потных одежд, мы ступаем босиком по склизким камням, обросшим мохом, и входим в зеленую воду. Бойцы ныряют в нее с головой. Я усаживаюсь на подводный камень и растираю ногу.

Сонг стоит на каменном уступе под водопадом. Вода падает гигантским душем, как будто колонна из жидкого серебра валится и растворяется в искрящейся белой пене, ударяясь о поверхность тропического озера. Сонг играет в игру: сколько сможет простоять, удерживаясь под напором падающей воды, пока та не собьет ее в озеро. После этого она вылезает из воды и предпринимает очередную попытку. Вскоре и все остальные бойцы тоже начинают соревноваться в этой игре, крича и смеясь как дети.

Я растягиваюсь на подводном камне. Только лицо торчит над водой. Солнце согревает лицо. Я закрываю глаза и расслабляюсь. Успокаивающий рев водопада нагоняет сон.

Омыв свои тела, мы рассаживаемся в мокрой одежде на солнце. Глядим, как командир Бе Дан возводит на камне песочный замок. Этот плоский камень — вьетконговский стол. Песочный замок — «Американская боевая крепость». С помощью камушков и палочек командир отмечает основные позиции, минные поля, тяжелые пулеметы, наиболее укрепленные блиндажи.

Наша цель, объясняет командир, представляет собой спецназовский лагерь, который используется в качестве основного опорного пункта секретным отрядом нунгов — вьетнамцев из числа этнических китайцев — наемников, сражающихся под контролем ЦРУ. Нунги нападают на селения горцев под личиной солдат Северовьетнамской армии. Это пропагандистский трюк ЦРУ, направленный на то, чтобы горцы начали сражаться против сил Освобождения. Наша задача — уничтожить этот лагерь.

Командир Бе Дан доводит до каждого бойца его точно расписанные обязанности во время боя.

Моя задача — выступать с обращениями к защитникам лагеря, не давая им спать всю ночь перед штурмом. В штурмовую группу меня не включат, потому что права носить оружие я еще не заслужил, потому что слишком рослый и буду сбивать с толку бойцов, и потому что у меня легкое ранение в ногу. Я останусь с арьергардной группой мастер-сержанта Ксуана, которая будет прикрывать отход штурмовой группы.

Труонг Си Ксуан одаривает меня взглядом, в котором читается, что ему противно, что меня ему навязали, урода этого американского, капитулянта, обузу лишнюю, идиотскую пропагандистскую выдумку, туриста гребаного.

Мастер-сержант Ксуан тощ, одни кости, мускулы и сухожилия. Ему лет семьдесят, но, судя по всему, он способен пробегать целый день по горным склонам с буйволом на спине, а потом всю ночь разбивать головой кирпичи. Крутой мужик, старой закалки, со страшными осколочными шрамами по всему лицу. Своим бойцам он всегда отдает приказы угрожающим тоном, как будто предупреждает, что убьет на месте, если кто-нибудь только подумает замешкаться.

Определив боевые задачи, Командир Бе Дан просит всех выступить с замечаниями или возражениями. Час или около того мы переделываем план до тех пор, пока все до последнего бойца не приходят к единому мнению о том, что следует делать и как. Я указываю на то, что американцы растягивают колючую проволоку так, чтобы заставить атакующие силы идти на минные поля. В ответ на предоставленную мной информацию бойцы утвердительно кивают головами, хотя все это им, как всегда, известно. На основании замечаний, поступивших от бойцов, в план вносятся необходимые изменения. Все, план атаки составлен, и должен теперь выполняться неукоснительно.

«ХОА ХО!» — отвечаем мы. — «Ура. Вперед!»

Пока секция седлает коней, я тихонько отхожу в кусты в поисках места, где справить малую нужду. И быстро выполняю «кругом!», замечая Нгуена Хая, одного из братьев, который сидит опершись спиной о нижнюю часть дерева, прикрыв глаза и открыв рот. С ним одна из двойняшек Фуонг. Ее голова у него между ног и ходит вверх-вниз.

Размышляя о преимуществах войны, на которую берут и мальчиков, и девочек, я тороплюсь обратно к секции, хихикая как школьник-малолетка — а я ведь такой и есть.

* * *

Мы топаем и топаем вниз, и доходим до мангрового болота, кишащего привидениями. Сотни и сотни чешуйчатых, бледно-зеленых стволов стоят плотной стеной, запустив корни под вонючую воду. Вонючая вода похожа на канализационные стоки с ошметками овощей, среди которых обитают ядовитые змеи.

В этом болоте мы ведем себя с большой опаской, потому что под водой, доходящей до пояса, скрываются воронки от озерных бомб, сброшенных с B-52. Боец может топать с полной выкладкой и вдруг уйти под воду на двадцать футов.[217]

Оставив болото позади, мы замечаем дым. Дым черный. Слишком много дыма, явно не из печек. На горизонте виднеется красный огонь.

Переходим на бег.

Через несколько минут слышим огонь из стрелкового оружия, он неупорядочен, и на него никто не отвечает. Потом слышим крики.

Командир Бе Дан изучает деревню через полевой бинокль, отправляет мастер-сержанта Ксуана с одним отделением налево, а Сонг с другим — направо, с приказом атаковать, когда услышат стрельбу. Держусь бок о бок с мастер-сержантом Ксуаном.

Когда секция сосредотачивается на склоне над деревней горцев, мы замечаем с полсотни человек в рубашках и шортах цвета хаки, в маленьких коричневых пробковых шлемах и со знаками отличия Северовьетнамской армии. На их обмундировании и оружии свежие листья и ветки для маскировки.

Нунги, переодетые в солдат Северовьетнамской армии, поджигают деревню, убивают мужчин и насилуют женщин.

Мы бегом врываемся в деревню и открываем огонь по приказу командира: «Бан!»

Избушки горцев стоят на невысоких сваях. Ярды носят набедренные повязки. Мужчины изможденные, с костлявыми грудными клетками. Женщины ходят с неприкрытой грудью и выглядят болезненно. У детей от недоедания вздулись животы.

В нормальные времена горцы и вьетнамцы друг друга терпеть не могут.

Мы рассредоточиваемся. Маневр и огонь. Огонь и маневр. Мы изображаем, что нас намного больше, чем на самом деле, а у нас всего тридцать бойцов — маловато по сравнению с пятью десятками нунгов-наемников.

Новоиспеченные вдовы перебегают от одного тела к другому. Когда одна из них обнаруживает «свой» труп, начинает страдальчески вопить. И вот уже все сразу страдальчески кричат, и вопли их сливаются воедино в одну жуткую песнь.

Мы преследуем отступающих нунгов, держим их под прессингом, ни на секунду не даем им возможности даже подумать о том, чтобы развернуться в боевой порядок и оказать сопротивление. Продвигаясь по деревне, мы вопим: «КСУНГ ФОНГ!» … «Товарищи, вперед!». И сообщаем: «Мы — Освободительная армия!»

Замечаем старуху, она присела на корточки на столе, стонет, держась за живот — бабушка чья-то с брюшной раной. Бодой Бакси остается позади, чтобы оказать ей помощь.

Нунги — крутые отморозки. Через каждые двадцать ярдов[218] они оставляют за собой бойца. Каждый оставленный боец дерется, пока наши из первых рядов его не убьют, а на это тратится время.

Я пытаюсь держаться рядом с мастер-сержантом Ксуаном, согласно приказу, но нога снова начинает кровоточить, и я отстаю на несколько ярдов.

Нунговский снайпер стреляет по нам с дерева, спрятавшись в листве. Мастер-сержант Ксуан приказывает мне оставаться на месте и пытается зайти на нунга с фланга, открываясь, чтобы тот открыл по нему огонь.

Нунг стреляет. Кто-то стреляет в него. Нунг валится с дерева как мешок с грязным бельем.

Командир Бе Дан машет нам: «Вперед!». Мы наступаем, мастер-сержант Ксуан приостанавливается и пинает умирающего нунговского снайпера по яйцам. Нунг стонет, снизу вверх глядит на нас без страха или боли в глазах. Когда он замечает меня, то приходит в замешательство. Мастер-сержант Ксуан кладет конец его замешательству очередью из АК.

Мы преследуем нунгов, пока не выходим на открытую равнину, расчищенную бульдозерами и освобожденную от растительности, чтобы у спецназовцев в лагере был открытый сектор обстрела.

Одна из гаубиц на территории лагеря начинает бахать снарядами. Мы растворяемся в джунглях, а тем временем снаряд разрывается в кронах деревьев, не причиняя никому вреда.

Мы все понимаем, что истребители-бомбардировщики «Фантом» уже вызваны, они уже в воздухе, и минут через двадцать начнут заходить на бомбардировку.

Появляются братья Нгуен, с гордостью ведут двух связанных нунгов, которых взяли в плен. Салаги они еще, эти братья Нгуен.

«Молодцы!» — говорит командир Бе Дан. Взмахом руки приказывает братьям Нгуен отойти. Мастер-сержант Ксуан делает шаг вперед и ударами приклада сбивает обоих плененных нунгов на землю, потом выпускает по пуле в их головы.

Командир Бе Дан глядит на часы, потом на карту. Мы выдвигаемся вслед за ним на новую позицию и ждем наступления ночи. Слышим, как над нами грохочут истребители-бомбардировщики «Фантом», и как падают бомбы. Ушами, ступнями и костями слышим, как падают бомбы и поражают кромку джунглей.

Мы ждем наступления ночи.

* * *

Ночь — наш друг.

Несколько часов подряд, в сотый раз повторяя одну и ту же речь, говорю в мегафон цвета хаки, работающий на батарейках. Читаю слово в слово по тексту, который составила для меня Ба Кан Бо, наш политрук:

«Остановитесь, братья! Вы не за тех сражаетесь. Обратите оружие в другую сторону.

Эта страна — не ваша.

Мы не причиняем вреда вашей родине.

Зачем вы пришли сюда и убиваете наших мужчин и женщин, и губите нашу родину?

Не будьте как сайгонские прислужники, не используйте военную силу для подавления праведной борьбы народа Южного Вьетнама за свободу и независимость.

Солдаты! Вы сыновья великого народа Америки, который всегда был свободолюбивым народом. Но своими варварскими деяниями, которые вы совершаете против патриотов на их собственной земле во имя лживых утверждений, вы мараете честь США.

Отказывайтесь выполнять любые приказы по зачисткам, при которых вы убиваете вьетнамцев, уничтожаете их посевы, сжигаете их дома.

Скажите "Нет!" бандитам из Белого Дома. Вы сражаетесь не на той стороне. Чтите память ваших предков: сражайтесь вместе с нами за справедливость. Поверните ваше оружие…»

* * *

Командир Бе Дан натыкается на офицера чиенси. Они кланяются друг другу, отдают честь, обмениваются рукопожатиями. Офицер курит сигару.

В джунглях к этому времени полным-полно бойцов чиенси, их тут сотни.

С натруженной глоткой возвращаюсь в арьергардный отряд мастер-сержанта Ксуана. Подражая товарищам по оружию, обвязываю щиколотки черным телефонным проводом — если нас пошлют в бой и меня ранят, меня смогут вытащить в безопасное место. Или к месту захоронения. Чиенси боятся, что если их не похоронят в Кса — в родной земле рядом с предками — то души их будут навсегда обречены блуждать бесприютно в вечном одиночестве.

Бойцы штурмовой группы проверяют оружие и выдвигаются на исходные позиции для наступления. Братья Нгуен привязывают автоматы к ремням длинными бечевками, чтобы не потерять оружие, если их ранят.

Впервые в жизни гляжу на американский лагерь глазами нападающего. Спецназовский лагерь невелик, одна из многих точек из мешков с песком, которых много на картах армейских генералов. Но выглядит он реально зловеще. Никому не остаться в живых, испытав на себе его огневую мощь: дальнобойная артиллерия по вызову, удары авиации по вызову, минометные мины, снаряды 105-мм гаубиц c прицелами для непрямой наводки, пулеметы 50-го калибра, противопехотные мины, мины «Клеймор», тридцать ярдов[219] колючей проволоки, которая клочьями выдирает мясо из ног — она натянута между инженерными колышками и как гирлянда увешана сигнальными минами, и толстая стена из мешков с песком, которая грозит вспыхнуть золотистыми цепочками дульных вспышек автоматических винтовок.

Но пока что лагерь молчит. Все спят, кроме пары-тройки сонных часовых, которых я притомил своими политическими речами.

Подходят саперы — тихо как привидения, спокойно и профессионально, мысли сосредоточены до предела, обнаженные тела покрыты жиром и размазанной сажей. Каждый из саперов провел последние часы своей жизни в одиночестве, глубоко в джунглях, где сам себе выстроил гроб и глиной начертал на нем собственное имя. За сотню ярдов[220] до заграждений саперы ложатся на землю и ползут на брюхе вперед, навстречу черным зубьям проволочных спиралей, а из оружия у них только ножницы.

Прямо за ними вторая волна саперов подтаскивает на позиции «бангалорские торпеды». Третья волна запряталась в темноте с ранцевыми зарядами, закрепленными лямками на спинах.

И тут, как раз когда саперы начинают резать проволоку, осветительные ракеты из расположения минометного взвода разрываются над головой, освещая поле боя — штатный периодический залп для освещения.

Свет от ракет высвечивает вторую волну саперов как на ладони, и половина их гибнет под огнем часовых из лагеря. Оставшиеся в живых саперы забегают в заграждения, как можно дальше пропихивают в них бамбуковые «бангалорские торпеды», а затем падают рядом и подрывают их.

Пока нунги в лагере глядят на то, как саперы подрываются в заграждениях, в атаку переходит третья волна. Те из саперов, кого не убили, падают на землю и притворяются мертвыми. Их обстреливают, а они выжидают.

Чей-то голос отдает приказ: «Сунг кой!» — «Минометы».

Бойцы штурмовой группы наступают решительно. Каждый из бойцов тащит минометную мину и на ходу опускает ее в минометную трубу. По всей кромке джунглей громыхают минометы, и первая волна штурмовой группы бросается вперед.

К тому времени как мины, опущенные в минометы первой волной наступающих сил, описывают дуги и бахают где-то на территории лагеря, минометные расчеты противника тоже вовсю опускают мину за миной в свои минометы — шлеп-шлеп-шлеп — выстреливают осветительные ракеты, вслед за ними гремят фугасные заряды.

«Дай лиен!» — «Пулеметы!». Джунгли озаряются вспышками вылетающих из них зеленых трассеров.

Первые из наших мин недолетают и поражают наших собственных бойцов. Дальность стрельбы на минометах корректируется.

По переднему краю круговой обороны лагеря начинают палить изо всего на свете, что стреляет. Дульные вспышки мерцают, словно светлячки. Наступающая человеческая волна чиенси продвигается вперед не открывая ответного огня.

Вражеская граната разрывается в десяти ярдах[221] от того места, где я залег вместе с резервным отрядом мастер-сержанта Ксуана. Мы не открываем ответного огня.

«Ксунг фонг!» — звучит приказ, и вторая волна штурмовой группы в унисон передает эхом назад: «Ксунг фонг! Ксунг фонг! Ксунг фонг!» — «В атаку! В атаку! В атаку!»

Армия Освобождения наступает как рой призраков, не ведающих страха.

Сразу же после того как первую волну наступающих разносят в ничто, вторая волна заходит в ограждения.

И тут уж саперы с ранцевыми зарядами поднимаются все как один, дергают запалы и забрасывают тяжелые брезентовые свертки с толом в блиндажи на переднем крае обороны. Кое-кто из саперов не успевает бросить прежде чем их убьют, но все они сначала бросают, а потом уж падают.

Ранцевые заряды вздымают блиндажи словно в замедленном воспроизведении, и песок рассыпается веером, когда рвутся мешки, и мешочные стены разносятся в клочья, и в это время вторая волна прорывается через проволоку, шагая по ступеням — спинам павших товарищей-солдат.

Наши минометы не прекращают огня до тех пор, пока наши же осколки не начинают поражать наступающих бойцов.

Третья волна идет вперед в серое облако дыма, клубами окутывающее лагерь. Нам видны лишь оранжево-синие вспышки РПГ.

В лагере идет шумная драка — ожесточенная разборка лицом к лицу, не на жизнь, а на смерть. Все завершается очень быстро. Только-только преодолели заграждения, и вот уже забрасывают блиндажи гранатами.

Раздается свисток, и Армия Освобождения незамедлительно отходит, а спецназовский лагерь весь разнесен взрывами и горит, нунги и Зеленые Береты вместе со своими шпиенскими начальниками разбиты, расхерачены по полной программе.

Арьергардный резерв под командованием мастер-сержанта Ксуана остается на своей позиции, пока сотни бойцов Армии освобождения проплывают мимо в наползающей тьме. Раненые бойцы ковыляют на грубых, только что вырезанных костылях. Друзья тащат павших товарищей за проволочные петли на щиколотках.

Жизнь в говне несется с бешеной скоростью, но выматывает донельзя. Тридцать минут в бою — и кажется, что оттащил двойную смену на угольной шахте. Все устали до усрачки.

Оказавшись под прикрытием джунглей, бойцы выкрикивают наименования своих подразделений, чтобы слышно было всем, и штурмовая группа рассыпается и собирается заново в небольшие местные отряды для возвращения по домам.

Арьергардный отряд ожидает атаки из лагеря или прибытия группы реагирования из другой части. Но единственное, что движется на территории лагеря — одинокая фигура, слепо ковыляющая туда-сюда и взывающая о помощи на том никому не известном языке, который иногда изобретают умирающие.

Разведчики докладывают, что группа реагирования уже в десяти минутах. И сразу же лавина бомб и снарядов обрушивается на обстреливаемые участки с той стороны, где мы наступали, а мы — те, кто оставался в арьергарде, отходим в противоположном направлении.

Добравшись до джунглей, я замечаю Сонг, которая сидит на корточках рядом с тропой и пытается перевязать себе руку. Боеболка с нею рядом, но толку от него нету — он, похоже, в шоке.

Я опускаюсь на корточки и осматриваю руку Сонг. Осколок вонзился в мякоть между большим и указательным пальцами. Осколок похож на стальной акулий зуб, он серебристо-черный, а из раны сочится алая кровь.

Поискав вокруг, обнаруживаю Бодоя Бакси.

Бодой Бакси очищает рану тампоном, потом зажимает осколок блестящими щипчиками. Сонг скрежещет зубами и поскуливает. Я жестко удерживаю ее раненую руку, и Бодой Бакси вытаскивает зазубренный кусок металла. Бодой Бакси быстро перебинтовывает руку и спешит дальше, оказывать помощь другим раненым, вручив мне перед этим маленький бело-синий тюбик с мазью «для ее порезов».

Водой из своей фляжки я обмываю голени и ступни Сонг.

Я досуха вытираю глубокие порезы ее черно-белой клетчатой банданой члена Фронта. Втираю жирную желтую мазь в безобразные глубокие порезы, оставленные колючей проволокой.

Пока я перевязываю голени и ступни Сонг трофейными медпакетами, мимо нас проводят четырех пленных американцев, которых ждет «Ханойский Хилтон». Их руки связаны за спиной проводами, а от шеи до шеи тянется веревка. Пленные спотыкаются и наталкиваются друг на друга. Они замечают меня. Их ведут дальше, а они все оборачиваются и пялятся на меня, и, в крайнем удивлении, отказываются верить глазам своим. Первые двое пленных — офицеры-спецназовцы. Оба замыкающих старше сорока, на них новенькая тропическая форма без нашивок и знаков различия, оба слишком бледны и мясисты для служак-подполов. Встречал я таких — шпиены. Мальчики на побегушках, а корчат их себя Господа Бога. Они глядят на меня как на привидение.

Я помогаю Сонг подняться, и мы прислушиваемся к выкрикам. Когда до нас доносится «Хоабинь», мы воссоединяемся с командиром Бе Данном и хоабиньскими бойцами.

* * *

Потери наши невелики. Один из братьев Нгуен, Нгуен Ба убит, тело его разнесено в клочья, испарилось. Другой из братьев Нгуен, Нгуен Мот, лежит без сознания в гамаке, который несут близняшки Фуонг. Его правую руку оторвало по локоть, обрубок аккуратно перебинтован. Третий из братьев Нгуен, Нгуен Хай, идет рядом с гамаком и держит брата за руку.

Приходится долго, громко и энергично убеждать Боеболку, прежде чем мне удается наконец мотивировать его выдвинуться по тропе. Боеболка превратился в зомби, почти безнадежный случай пациента с тысячеярдовым взором.

Мы с командиром Бе Даном укладываем Сонг на гамак, поднимаем и несем.

Над миром позади встает рассвет, а мы тем временем растворяемся глубоко в джунглях с трехслойным лиственным покровом, в которых царит ночь, в которых всегда ночь.

* * *

В глубине парящей сырой тьмы влажного тропического леса мы выбираемся с темной тропы на речной берег. В вонючей речной воде квакают и булькают невидимые лягушки-быки.

Сквозь приземный туман движется призрак-гигант, это орудие везут на спине слона.

Мы слышим голоса и шум, издаваемый людьми, роющими землю.

Начинается дождь. Капли дождя глухо бьют в черную землю, и большие тропические растения задевают наши руки и лица. Тропические растения мокрые, они блестят под светом луны, и шевелятся, становясь похожими на живые существа. Сквозь дыры в тройном покрове проглядывает грязно-лимонная луна. Видны тучи и черное металлическое небо.

Мы плетемся мимо древней осыпающейся пагоды, руин буддистского храма, построенного людьми, что дали когда-то отпор Кублай-хану с его Золотыми ордами. Пагода светится во тьме костяной белизной. Разрушенные стены поглощаются ползучими тропическими лианами. Внутри пагоды, на ложе из красных кровельных черепиц восседает бронзовый Будда, позеленевший от времени и покрытый ржавчиной, с толстым животом и улыбкой на лице.

Каменная лестница спускается от пагоды и заходит в реку. Усталые солдаты Армии освобождения, голые по пояс, с костлявыми коленками, похожие на заляпанные грязью скелеты, расселись на корточках на растрескавшихся каменных ступенях и ловят рыбу, привязав черные лески к большим пальцам рук.

Дальше по берегу раздается смех мужчин и женщин. Раскачиваются фонари, под светом которых голодные бойцы Фронта плещутся и спотыкаются, накалывая на гарпуны гигантских лягушек-быков.

Легкораненые бойцы кланяются и предлагают нам суп из лягушек или жареные лягушечьи лапки в бамбуковых мисках — горячие, ароматные. Улыбаясь, поблескивая золотыми зубами, они помахивают еще живыми лягушками перед нашими лицами. Лягушки-быки бледно-зеленого цвета; их лапки связаны черными веревочками, и здоровенные они как пушечные ядра.

Мы кланяемся и говорим «спасибо» нашим товарищам братьям и сестрам, но продолжаем свой путь, думая лишь о том, до чего нам хочется оказаться снова в родной деревне, где мы сможем ходить по нашим собственным полям.

За пагодой пятьдесят селян-подростков, крепких юношей и девушек, усердно работают, вырубая мотыгами куски мокрого ила из земли джунглей, чтобы посадить в богатую черную почву красные зерна будущего, не сказав им ни слова на прощанье.

Придавленные темнотой, мы следуем за командиром Бе Даном, не обращая внимания на ноющие мышцы, боль и мысли о наших павших и раненых, игнорируя потребность во сне. Мы лишь кости, покрытые тенями, и мы идем домой.

Позади нас под парящим ночным дождем усталый и голодный народ хоронит своих мертвецов в могилах у реки.

Возвращаясь домой после нападения на спецназовский лагерь, мы шагаем неделю, в дневное время отсыпаемся, от усталости даже не разговариваем, и так добираемся до переправы, где повстречались со слепым паромщиком. Паромная баржа сожжена и затоплена, превратилась в обугленную массу и похожа на пятитонный кусок черного мыла, тающий в воде.

Мы обшариваем берег в поисках безопасного брода, но ничего не находим.

Натыкаемся на гниющие останки буйвола в грязевой луже. Черная туша воняет ужасно и кишмя кишит червями и мухами.

Мы прячемся в тоннелях до полудня, самой безопасной части дня. Нгуен Мот, похоже, скоро умрет, а Сонг с высокой температурой находится в полуобморочном состоянии. Сонг возражает против переправы при свете дня. Командир Бе Дан решает рискнуть и переправиться днем, чем немало всех удивляет.

Мастер-сержант Ксуан возвращается с разведки и ведет нас к понтонному мосту. Мы ползем через тростник и наблюдаем за солдатами марионеточной арвинской армии на противоположном берегу реки. Солдаты марионеточной армии растягивают блестящую новехонькую колючую проволоку. У колючей проволоки блестящие острые зубы. Арвинские «собаки» в работе не усердствуют. Один арвин придерживает инженерный колышек, а другой вяло шлепает по нему кувалдой.

Часовые, выставленные на охрану моста, развалились в гамаках, спрятавшись от горячего солнца под брезентовыми навесами, которые подвешены на бельевых веревках и похожи на миниатюрные арабские шатры. На самом мосту — четыре арвина, перебрасываются ярко-оранжевой тарелкой «фризби» и хихикают над неудачными попытками поймать — это мобилизованные сельские парнишки, которые не умеют читать, и понятия не имеют о том, с какого конца винтовки вылетают пули, и все четверо болтают без остановки.

Тяжелые пулеметы сюда еще не подвезли, M60 тоже нет, нет и минометов, а мины «Клеймор» они смогут установить только когда всю проволоку натянут. На офицера никто из них не похож. Американских советников не наблюдается.

«Бан!» — говорит командир, и бойцы открывают огонь.

Услышав стрельбу, Сонг поднимается с гамака, на котором мы ее несем, и хватается за свой зеленый пистолет-пулемет «Шведский К». Она так яростно сопротивляется моим попыткам заставить ее лечь обратно, что я больше и не пытаюсь ее остановить.

Игроков во «фризби» кладут всех сразу. Попадают и в тех, что натягивают проволоку, и раненые разражаются воплями.

Мастер-сержант Ксуан стреляет из РПГ по брезенту, разнося его в клочья.

Никто не стреляет в ответ.

Командир кричит солдатам марионеточной армии на том берегу: «Буонг сун ксуонг!» — «Братья, сложите оружие!»

Но оставшиеся в живых арвины уже слишком далеко, чтоб его услышать. Солдаты марионеточной армии не складывают оружия, они швыряют его на землю и со всех ног бросаются наутек. Уж бегать-то арвины умеют, особенно ночью и в карауле. Большая распродажа! — Арвинские винтовки! — из них ни разу не стреляли, и роняли только раз.

Слышно только, как скулит один из игроков во «фризби», который ранен в живот и пытается вытащить чеку из гранаты.

Командир Бе Дан приказывает рукой: «Тьен! Мао!»

Мы перебегаем через понтонный мост, пролет которого из перфорированных стальных плит собрали из готового комплекта американские военные инженеры.

Сонг стреляет в лицо раненому игроку во «фризби». Пуля сносит верхушку его головы.

На другой стороне реки мы поворачиваем налево и пробегаем мимо сложенных мотков колючей проволоки и двух мертвых арвинов. Подбираем оружие противника. Бежим вдоль берега, направляясь к зарослям.

Мы с мастер-сержантом Ксуаном остаемся сзади и прикрываем отход, хотя огня от солдат марионеточной армии как не было, так и не предвидится.

Близняшки Фуонг бегут быстро, тащат Нгуен Мота на гамаке, их прикрывает Нгуен Хай. Бодой Бакси и Боеболка помогают Сонг, которая не поспевает за всеми.

Командир Бе Дан говорит: «Мао! Мао! Трук тханг!» — «Быстрее, вертолеты!» Он бежит назад, чтобы прикрыть отряд.

* * *

До зарослей остается пятьдесят ярдов,[222] когда ганшип «Хью» налетает на нас с грохотом, от которого закладывает уши. «Хью» — защитной раскраски, округлый и на вид неуклюжий, но стремительный, большая механическая стрекоза, внутри которой сидят люди, а она плывет по воздуху, выплевывая огонь.

Мастер-сержант Ксуан нацеливает РПГ на ганшип, но падает, не успевая выстрелить.

Командир Бе Дан открывает ответный огонь, а я бегу назад, на помощь мастер-сержанту Ксуану.

«Хью» закладывает вираж и делает очередной заход, выстреливая пучок реактивных снарядов из навесных контейнеров. Снаряды летят к нам по наклонной, и мы открываем рты, чтобы уменьшить давление на перепонки, которые могут пострадать от ударной волны.

Я подползаю к мастер-сержанту Ксуану. Половина лица у него снесена. Он пытается что-то сказать, но не в силах пошевелить губами. Я пытаюсь вытащить РПГ из его рук, но он ни за что не желает его отдавать. Я ставлю ногу ему на грудь и с силой упираюсь. Наконец, мастер-сержант Ксуан отпускает свое оружие, но лишь потому, что уже мертв.

* * *

Когда чоппер уходит на разворот для очередного захода, появляется Бодой Бакси, стреляя из карабина М1 со складным прикладом.

Я держу в руках РПГ — скоро он мне понадобится.

Бегу к командиру Бе Дану. Он ранен в шею, одно ухо ему оторвало. Попали и в его автомат АК-47. Пуля разворотила ржаво-рыжий металл изогнутого магазина, и видны уложенные в ряд пули, похожие на острые золотые зубы.

Командир глядит на меня, пытаясь узреть в моем взгляде информацию о своем медицинском состоянии. Он поднимает руку и прикасается к окровавленным клочьям на той стороне головы, где раньше было ухо, и стонет.

Чоппер заходит на бреющем, поливая нас из пулеметов трехсекундными очередями, размеренными с точностью электронного прибора. Пилот балдеет от войны. Он заранее сам себя похлопывает по спине за хорошую работу. Чоппер зависает над нами, этакий раздувшийся зеленый стервятник, железная птица-стервятник, которая налетает и верещит, а лопасти режут воздух как мачете с мотором.

Лежа на спине и притворяясь мертвецом, гляжу на кроваво-красные круги, поверх которых отпечатаны по трафарету пауки «черная вдова». Я успеваю разглядеть лицо пилота, и тот опускает светозащитный фильтр и давит большим пальцем на красную кнопку, открывая огонь. Пилот на вид совсем как перспективный молодой специалист на службе в крупнейшей корпорации в истории человечества, и сквозь его прицелы люди на земле вовсе не люди, а всего лишь отличные отметки, которые бегут прямиком в его личное дело.

Бодой Бакси бежит, уводя огонь на себя.

«Хью» клюет на приманку, слегка заваливается на правый борт.

Командир Бе Дан поднимает B40, выпускает гранату и падает. Реактивная граната со свистом вылетает из дула гранатомета как крохотный космический корабль, и бортовой пулеметчик в чоппере успевает засечь ее приближение за секунду до того, как она попадает в ганшип.

Взрывается топливный бак. Реактивные снаряды и патроны раскаляются, и вторичные разрывы разносят чоппер в клочья.

Ганшип камнем падает вниз. Просто шлепается оземь сгустком огня, упавшего с небес и оставившего за собою черный дымный след. «Хью» расплескивается по палубе безобразным пятном разодранного металла и горящего бензина, с погнутой лопастью, с лопнувшим фюзеляжем. Люди, что были на борту, сгорают в своей машине.

Близняшки Фуонг снова в бою. Они кладут командира, потерявшего сознание, на гамак, закидывают автоматы за спины и поднимают его.

«Тьен!» — говорю я, и все мы направляемся в заросли.

Еще два чоппера быстро летят сюда, полмили до нас осталось.

Бодой Бакси остается позади, чтобы прикрыть нас, пока мы не окажемся в безопасности в зарослях.

Мне в голову приходит мысль о побеге, но куда ж я побегу? Чоппер подбит. Те злые вертолетчики, что летят сюда, готовы поубивать всех, кто покажется на земле на расстоянии в пятьсот ярдов.[223]

Мы все сидим глубоко в тоннеле, а ганшипы грохочут над деревьями. Ганшипы жужжат кругами в тесном строю, а бортовые пулеметчики поливают землю пулями, жарким и плотным огнем, стреляют не видя цели, пытаясь подбить сами джунгли. Мы слушаем, как чопперы сходят с ума и долго еще опустошают контейнеры, набитые реактивными снарядами.

Мы сидим в тоннеле, пока не наступает ночь, прислушиваясь к собственному дыханию. Воздуха так мало, что одна из двойняшек Фуонг падает в обморок, и приходится приводить ее в чувство. Этим тоннелем давно уже не пользовались, и дренажные стоки забились и залиты водой. Мы заперты в черной подземной яме, промокли все, и нам невесело.

Когда наступает ночь, мы выползаем из этой вонючей ямы и распрямляемся, глубоко вдыхая воздух и кашляя, замарашки под светом луны.

Я иду в голове. Близняшки Фуонг несут Нгуен Мота. Нгуен Хай и Бодой Бакси несут Сонг. Командир Бе Дан настаивает, что пойдет сам, и я выделяю ему Боеболку, чтобы было на кого опираться.

Ковыляя вперед, я машу рукой. «Тьен, Донг Чи» — «Вперед, товарищи сестры» — говорю я усталым, милым близняшкам Фуонг.

И веду бойцов обратно в деревню.

* * *

Неделю спустя после взятия нунговской боевой крепости жизнь в деревне Хоабинь возвращается к обычному распорядку, только теперь я для всех уже не военнопленный, а испытанный вьетконговский солдат. Полпути пройдено.

Я работаю вместе со всеми на рисовых полях, и тут за мной прибегает Сонг. Я вытираю с лица пот банданой бойца Фронта в черно-белую клетку, которой меня официально наградила Ба Кан Бо перед лицом всех жителей деревни.

Следующий шаг к свободе — надо заслужить оружие.

«Иди за мной, — говорит Сонг. — Ди ди мау» — «Быстро иди».

Ничего не понимая, бросаю свой рисовый серп и охапку рисовых побегов на дамбу. Следую за Сонг, переходя на бег.

Молотильщики, которые ворошат кипы необрушенного риса на деревенской площади, застывают на месте, услышав шум приближающихся вертолетов.

Мы с Сонг скрываемся в тоннеле под «кабинетом» генерала Клыкастого Кота.

Генерал Клыкастый Кот — нгуй, «солдат марионеточной армии» арвинов, армии без страны, этакой вишистской пустышки, придуманной не без юмора. Его «кабинет» — фундамент из неотесанных камней, на котором стояла когда-то лучшая в деревне хижина. Хижину разнесли на куски пушки этого генерала. Генерал Клыкастый Кот всегда продолжает деловые переговоры до тех пор, пока не убеждается, что его условия всем понятны.

Сонг заползает поглубже в тоннель и возвращается с автоматом АК-47. Загоняет патрон в патронник.

Ждем.

Раз в месяц генерал Клыкастый Кот наносит визит, чтобы забрать «тьен ка фе» — свои деньги «на кофе». В Америке сказали бы, что его тут подмазывают, взятку дают.

Хоабинь лежит в районе тактической ответственности генерала. Без его разрешения морпехи в этот РТО войти не в праве. В ежемесячных отчетах по оценке состояния дел на селе генерал Клыкастый Кот указывает, что Хоабинь — колония для прокаженных, а участок вокруг деревни умиротворен на сто процентов. Его отчеты хорошо выглядят на бумаге, и множество людей представляются в хорошем свете, и все кругом довольны.

Пока мы сидим и ждем в тоннеле, Сонг рассказывает мне о прежнем начальнике провинции, полковнике Чу, который объявлял о своих визитах в деревню, сбрасывая со своего вертолета плененных чиенси. На тот момент еще живых.

Однажды марионеточные солдаты полковника Чу взяли в деревне десятерых мужчин, связали и уложили в ряд на дороге. Полковник Чу поехал на них на грузовике, а они неистово дергались, пытаясь освободиться от пут. Он проехал прямо по ним, размозжив им всем головы.

Полковник Чу и его солдаты имели обыкновение насиловать деревенских женщин, а всех, кто сопротивлялся, отправляли гнить в тигровых клетках как Транг Конгов — «Сторонников коммунистов».

Агенты Фронта в Квангтри подложили в личный туалет полковника Чу мину-ловушку из холостого гаубичного снаряда.

Полковник Чу спустил воду и тут же сам сделал так, что больше жизни он никому не портил.

Генерал Клыкастый Кот — человек не злой и не садист, он всего лишь жаден, продажен, полон амбиций и на вещи смотрит реально. Главный его недостаток состоит в том, что он постоянно строит заговоры против сайгонского правительства. Вот арестуют его при попытке военного переворота, придет ему на смену другой человек — победнее и более жадный. А генерал уже «наелся». Он так долго уже с успехом продажен и силен, что жадность его уже притупилась.

Слышим, как хрустят ботинки по битой черепице. Замечаем арвинскую «собаку», потом другую. Арвины — телохранители генерала Клыкастого Кота — тащат свои М16 за стволы, приклады волочатся по земле.

Сонг целится в солдат марионеточной армии.

— Что ты тут делаешь?

Сонг отвечает: «Охрана».

— А я что тут делаю?

Сонг говорит: «Дядюшка не доверяет Дай Туонг Клыкастому Коту. А Командир Бе Дан не доверяет тебе. Ты можешь перебежать. Вдруг Черные Винтовки готовы заплатить за тебя марионеткам боку денег».

Наблюдаем. Пока генерал Клыкастый Кот важно восходит на разрушенный фундамент, Сонг держит его под прицелом.

Дай Туонг Клыкастый Кот встречает Дровосека улыбкой. Видно, что ему нравится улыбаться, потому что при этом он может похвастаться золотыми глазными зубами.

— Чао онг, Дай Туонг Клыкастый Кот, — говорит Дровосек, кланяясь.

— Кинь чао онг, — говорит генерал Клыкастый Кот, кланяясь. — Приветствую Вас, достопочтенный господин.

Генерал Клыкастый Кот высок и строен, на нем накрахмаленная полевая форма тигровой раскраски, а на груди столько медалей, значков и знаков различия, что ими можно набить обувную коробку. По бокам прицеплены ковбойские кобуры с одинаковыми хромированными револьверами 38-го калибра с рукоятками, отделанными нефритом.

Генерал и Дровосек сидят в бамбуковых креслах в центре разрушенного фундамента. Дровосек передает генералу небольшой красный конверт. Генерал кивает, улыбается.

Генерал Клыкастый Кот жалуется, что денег ему не хватает. Американцы начинают сомневаться в его боевых отчетах. А боевые отчеты нужны, чтобы скрывать потери в виде дезертиров.

Многие из солдат генерала Клыкастого Кота выкупаются из армии, приобретая поддельные освобождения от службы по состоянию здоровья. Само собой, все эти солдаты по-прежнему числятся в списках, чтобы генерал Клыкастый Кот мог получать их жалованье и пайки.

Генералу надо еще выплатить три миллиона пиастров, которые он задолжал за должность начальника провинции, плюс миллион пиастров за генеральские звезды. Генерал говорит, что Дровосек почтенный человек и поймет, что долги надо отдавать. А если деньги поступать не будут, то он не уверен, сколько сможет еще составлять многочисленные бумаги, требуемые для того, чтобы Хоабинь жила спокойно, и чтобы война ее не коснулась.

Ввиду отчаянной нехватки денег генерал вынужден был пойти на крайние меры, включая продажу боеприпасов, сухих пайков и даже медикаментов своим собственным солдатам. Генерал подчеркивает, что не позволяет своим солдатам насиловать деревенских женщин. Его солдаты не воруют куриц и свиней. И ни одного юношу из этой деревни не загнали силком в Армию.

Генерал не видит больше необходимости разносить Хоабинь из своих пушек ради медалей. Он потерял интерес к медалям, и больше их не покупает. Сейчас он желает одного: накопить достаточно денег, чтобы вывезти семью в Париж, попивать там коллекционные вина, и провести остаток жизни в окружении прислуживающих ему французов.

Жизненная философия генерала Клыкастого Кота — «живи и жить давай другим», лишь бы ему от каждой сделки капала наличка.

Дровосек внимательно его выслушивает, потом говорит: «Сто американских долларов. И мы не будем воевать в твоем районе».

Генерал говорит: «Пятьсот».

— Сто.

— Пятьсот, и твоей деревне нечего бояться.

— Сто, — говорит Дровосек, — и можешь благополучно испражняться.

Генерал Клыкастый Кот смеется. «Да уж, полковник Чу, прежний мой начальник. Вот уж пиявка был. Богатым помер».

Дровосек кивает головой. «И все же самый бедный из селян может благополучно испражняться, не опасаясь усесться на злющую взрывчатку».

Генерал Клыкастый Кот обдумывает сказанное, покачивая головой. Хлопает в ладоши. «Сто, — говорит он. — Пока что».

Дровосек поднимает руку, и близняшки Фуонг вносят чайник с зеленым чаем и две бамбуковые чашки.

За чаем генерал Клыкастый Кот объясняет Дровосеку, что понимает его отношение к тому, что несовершеннолетних желто-белых девушек силой заставляют работать шлюхами в деревне Кхесань. Семьи, в которых желто-белые девушки сопротивляются этому, осуждаются в рамках программы ЦРУ «Феникс» и «устраняются». Генерал хочет только, чтобы Дровосек ясно осознал, что американцы генералу неподвластны, и что он никоим образом не причастен к этому преступлению против народа, и никак за него не отвечает.

Дровосек внимательно слушает, потом кивает головой. «Тебя не тронут. Нам из лесу сообщали. Мы знаем, что ты непричастен. А в лесу решение принято, и эту проблему скоро разрешат».

Генерал Клыкастый Кот успокаивается, прихлебывает чай.

Оба молча пьют чай.

— Плохо, — говорит генерал — когда длинноносые превращают наших детей в шлюх.

— Да, — говорит Дровосек.

— Это все американцы, — говорит генерал Клыкастый Кот и ставит чашку на стол.

— Да, — говорит Дровосек не глядя на генерала. — Это все американцы.

* * *

Час спустя после того, как чоппер генерала Клыкастого Кота растаял на пурпурном горизонте, мы с Дровосеком рыбачим, вытягивая из реки черные сети.

Прилетает снаряд-недолет. Бам!

Огненный шар разрывается на длинные полосы, паук из плотного белого дыма, огромный как дом. Шипящие ошметки фосфора разлетаются в воздухе, оставляя за собой белые дымные следы.

Этот недолетевший снаряд — «Вилли Питер», белый фосфор. У белого фосфора характерный вонючий запах, забыть который нелегко.

К нам бежит горящий ребенок. Одежды не осталось, ее огонь снял. Лицо — один раскрытый рот и нечеловеческие глаза. Это Ле Тхи, лучшая ученица Сонг и учительская любимица. Маленькая девчушка вцепилась в горящее тело, пальцами нащупывает огонь. Она пытается смахнуть Вилли Питера, но он из-за этого только распространяется по телу и возгорается.

Когда мы добегаем до нее, она держит руки подальше от тела, боясь прикоснуться к себе. Она вопит без остановки. Лицо ее скорчилось от боли в ужасную гримасу. От тепла ее тела крупицы белого фосфора воспламеняются, а воздух питает огонь. Эти крупицы прожигают мясо, и с шипением доходят до костей.

Мы с Дровосеком хватаем Ле Тхи, пытающуюся плескать воду из чека на свои раны. Она дерется с нами. Дровосек пытается ее удержать, но она как дикая кошка. Я бью ее боковым ударом по голове мясистой частью кулака — несильно, только чтобы она потеряла сознание от удара.

Дровосек поднимает Ле Тхи и осторожно кладет ее на дамбу.

Мы работаем быстро, закрывая каждую тлеющую ранку в ее теле черным илом из чека. Ил перекрывает доступ кислороду, и Вилли Питер перестает гореть.

Быстро закончили, минуты не прошло. Меня тошнит.

Дозорные на тропе заметили белый дым от снаряда, и деревенский гонг отбивает сигнал тревоги.

Мы шагаем по дамбе, я несу Ле Тхи на руках, и нас встречает вся деревня. Женщина садится на корточки на дамбе и страдальчески вопит, и никак не может перестать, и звук этот причиняет физическую боль.

Бодой Бакси проталкивается сквозь толпу со своей санитарной сумкой.

Но Ле Тхи мертва. Ей никто и ничем уже не поможет.

В тот же день деревня готовится к похоронам.

Ле Тхи укладывают в куач, детский гробик из свежей желтой сосны.

Дровосек не идет на похороны. Когда мы с Сонг выходим из хижины, Дровосек кратко сообщает, что Тигриный Глаз, Командующий Западным районом, приказал ему выйти на важное задание, и что я пойду с ним и буду там драться, согласен?

— Я буду драться, Дядюшка.

Дровосек кивает. Сосредотачивает все свое внимание на игрушечном автомате, который вырезает из бамбукового поленца. Глаз не поднимает.

Мы с Сонг идем к хижине, где живет семья Ле Тхи. После нехитрой церемонии у алтаря предков похоронная процессия направляется к семейному могильному участку на деревенском кладбище.

Мы хороним Ле Тхи в холодной черной земле и прощаемся с ней.

Мать Ле Тхи пытается спрыгнуть в могилу, приходится ее удерживать.

* * *

После похорон, когда все селяне уже вернулись в деревню, Сонг стоит возле могилы навытяжку, как солдат по стойке «смирно», и плачет, не издавая ни звука, плотно закрыв лицо руками.

* * *

Проходит неделя после похорон Ле Тхи, и вся деревня собирается вновь, только на этот раз по более радостному поводу — в связи с долгожданной свадьбой между близняшками Фуонг и двумя братьями Нгуен, оставшимися в живых.

Я не хочу идти на свадьбу, но Сонг так нудит, что я поневоле ей подчиняюсь. Думает, наверное, что стоит мне увидеть чью-то свадьбу, и мне захочется побывать на своей собственной.

Мы с Сонг не спеша шагаем в прохладном ночном воздухе к хижине семьи Нгуен. До нас доносятся негромкий смех и веселые голоса переговаривающихся людей.

В хижине в главной комнате мерцают свечи, и вовсю звучит музыка.

Нас приветствует старейший из Нгуенов, исполненный достоинства маленький старичок, который кланяется и приглашает нас в дом. Мы кланяемся в ответ, и Сонг вручает ему красный конверт, в котором немного денег. Сонг благодарит его за то, что он нас пригласил.

Садимся. Угощаемся свининой, овощами, фруктами, рисовым вином и пирожными. Пьем зеленый чай. Все очень вкусно пахнет, а на вкус еще лучше.

Праздник продолжается всю ночь. Одни заваливаются спать, другие подремлют чуток и просыпаются, чтобы с новыми силами продолжить участие в празднике.

На рассвете нас приветствуют братья Нгуен, Мот и Хай. У Мота один рукав традиционного голубого шелкового кителя с высоким воротником аккуратно заколот булавками у обрубка руки, которую он потерял в победном сражении у нунговской боевой крепости, в котором погиб его брат Ба.

Когда старейший из Нгуенов подает знак, мы начинаем шествие к дому двойняшек Фуонг.

Все разодеты как никогда. Процессия, движущаяся по дамбе, выглядит непривычно нарядно по сравнению с нашими обычными защитными одежками. Мой воскресный костюм висит в шкафу в моей комнате в Алабаме, но черный пижамный костюм выглядит сейчас намного наряднее, чем обычно, благодаря красному шелковому шарфу, который пошила мне Сонг.

В доме Фуонгов шаферы вручают отцу невест подарки: рисовое вино и шоколадного цвета тиковый поднос с грудой арековых орехов и листьев бетеля.

Нас приглашают войти.

Поднос в качестве подношения ставится к алтарю предков. Зажигают красные свечи и читают молитвы по предкам.

Братья Нгуен кланяются алтарю предков и старейшему из Фуонгов, который кланяется, довольно улыбается и, похоже, уже чуток выжил из ума, а потом они кланяются матери невест, которая очень счастлива, может даже счастливее самих невест.

Затем братья Нгуен со своими шаферами отправляются за близняшками Фуонг.

Гости пьют чай и болтают, пока в главную комнату не возвращаются невесты с женихами — все вместе, и все сияют от счастья.

Все гости дружно шествуют обратно к дому женихов.

Вернувшись в хижину Нгуенов, невесты с женихами кланяются алтарю, который установлен в честь духа земли Кса, живой земли. Они держат в руках благовонные палочки и испрашивают разрешения войти в дом.

Невесты и женихи долго кланяются всем родственникам, никого не пропуская. Мне это напоминает День поминовения в Алабаме, когда незнакомые двоюродные братья и сестры, тетки и дяди пытаются представиться все одновременно. Бабуля, бабушка моя, сказала бы по этому поводу: у них столько родни, что пришлось бы нанять команду юристов из Филадельфии, приди кому-нибудь в голову распутать все корни их фамильных дерев.

По дороге домой я старательно уклоняюсь от ответов на замечания Сонг о том, как, должно быть, замечательна семейная жизнь. Она стеснительная такая, но я-то знаю, что втайне она от меня без ума. Может быть, когда буду убегать, смогу забрать ее с собой. А если не получится, всегда смогу прислать за ней попозже.

Когда мы с Сонг поженимся, там, в Мире, ей захочется покупать цветные телевизоры, перстни с рубинами и стиральные машины. Дважды в неделю она будет делать укладку в роскошном салоне красоты, растолстеет и будет валяться в кровати день напролет, смотреть по телевизору мыльные оперы, поедая конфетки и покрикивая на служанок. Просто фильм ужасов какой-то.

* * *

После свадьбы я отправляюсь в нашу хижину. Сонг идет навестить свою лучшую подругу, беременную Боевую Вдову.

Я усаживаюсь на своей тростниковой циновке и рисовым серпом вырезаю себе новую пару сандалий «Би-Эф Гудрич». Разрубаю кусок покрышки от колеса грузовика, найденный Джонни-Би-Кулом среди остатков трехосника, подорвавшегося на мине на дороге.

Совершенно неожиданно меня сбивает с ног толчок от ударной волны, и в Землю попадает черная комета.

Небеса рушатся, и весь мир разрывается на куски. Я чувствую себя как салага в Кхесани под первым серьезным обстрелом. От артиллерийских снарядов земля не подпрыгивает — таких больших нигде не делают. Это «Дуговая лампа», налет B-52.

Озерные бомбы падают с высоты пять миль,[224] с боинговских стратегических бомбардировщиков «Стратофортресс», которые летят так высоко, что их даже не слышно, по три самолета в группе, и каждая несет на борту 60 тонн фугасок. Американские бомбардировщики разносят тропу Хо Ши Мина в щепки, обращая в пар тиковые деревья, высокие как нью-йоркские небоскребы и старые как сам Иисус Христос. Бомбовый налет оставляет после себя полосу испещренной воронками, опустошенной земли с милю длиной. Когда могучие силы раскалывают громадные звуковые глыбы, звуки падающих на землю бомб накладываются друг на друга, сливаясь в раскатистый гром, который уже не просто звук, но каменная стена шума, движущаяся по поверхности земли как железный ледник, и этот рев, несущийся со скоростью звука, способен вырвать из человека барабанные перепонки с расстояния в тысячу метров.

Я истошно кричу: «Май бай гиак май!» — «Американские воздушные пираты!»

Бегу к семейному бомбоубежищу. Но вижу Джонни-Би-Кула, который пытается затащить своего буйвола в буйвольское убежище. Я останавливаюсь помочь, потому что знаю, что Джонни-Би-Кул — такой упрямец, что в семейное бомбоубежище не залезет до тех пор, пока его буйвол не окажется в безопасном месте.

Буйвол тоже упрям, неповоротливый гигант, который на вид туп невероятно, совсем как алабамская корова — если бы коровы там обладали сложением динозавра. Джонни-Би-Кул тянет буйвола за медное кольцо в носу, а я тем временем пинаю черно-серого монстра в зад.

Мы кряхтим и пыхтим.

Девственный леса целыми акрами взлетают над горизонтом.

В конце концов я провожу ускоренный сравнительный анализ весов и габаритов и хватаю в охапку Джонни-Би-Кула. Я поднимаю его и тащу в семейное бомбоубежище, а он дрыгает ногами и вопит.

Сонг дожидается нас у семейного бомбоубежища. Она говорит: «Заходи, Баочи, брат мой. Подруга моя рожает и хочет, чтоб ты был здесь».

В семейном бомбоубежище лежит Боевая Вдова, у нее схватки. В убежище, освещенном четырьмя керосиновыми лампами, пахнет спиртом. Парашют маскировочной раскраски растянут под потолком тесного помещения. Боевая Вдова лежит на спине на матраце, набитом соломой.

Боевая вдова мычит от боли, кровь течет. Она похожа на человека с брюшным ранением. Бодой Бакси принимает ребенка, в ассистентах у него Метелочница.

Боевая Вдова замечает меня. Даже во время самых жестоких приступов родовых схваток она прожигает меня взглядом, глядит на меня с яростью и светится от гордости. Взгляд ее черных глаз говорит мне, что с ней ничего не смогли сделать Черные Винтовки, которые запихивают лампочки во влагалища вьетнамских женщин и раздавливают их, чтобы женщины не смогли рожать малышей-вьетконговцев. Она снова стонет, глотая крик. Истекает потом. Ребенок начинает выходить.

Боевая Вдова не отрывает от меня глаз, наполняя содрогающийся тоннель радостью, которой полны ее глаза. Пока бомбы весом с тонну каждая вытрясают пыль из крыши убежища, Боевая Вдова с кряхтеньем продвигает своего малыша-вьетконговца навстречу миру, дюйм за дюймом, по-прежнему глядя на меня, сражаясь со мною с помощью своей утробы, сжимая в руке с побелевшими костяшками пальцев маленький белый гипсовый бюст Хо Ши Мина. В другой руке она держит игрушечный бамбуковый автомат, который вырезал Дровосек.

Джонни-Би-Кул влажной тряпкой вытирает Боевой Вдове лицо, потом выжимает несколько капель воды ей на губы.

Сонг присаживается рядом с подругой, пытаясь ее поддержать. Сонг вся дрожит. Она качается взад-вперед, дожидаясь, когда прекратится грохот бомб с B-52. Ее черные пижамные брюки грязны — Сонг обмочилась.

Трогая Сонг за плечо, спрашиваю: «Косо кхонг?» — «Страшно?» Сонг поднимает глаза, улыбается, кивает.

Черные Винтовки застрелили мужа Боевой вдовы, поэтому она встала на его место в строю. Рождение этого ребенка означает, что вместо одного бойца Фронта она предоставила двоих. И для всего рода это важное событие; этот ребенок — будущее деревни.

Издав яростный восторженный хрип, Боевая Вдова выстреливает в меня малышом-чиенси как лоснящейся розовой миной из миномета.

Малыш делает вдох и начинает плакать. Сонг говорит: «Мальчик родился!»

Сонг поднимает пухлого, лысого, лоснящегося и красного малыша-коммуниста, но Боевая Вдова отворачивается, она боится взглянуть на малыша, боится из-за дыма, который рассеивают над деревьями американские воздушные пираты, чтобы губить джунгли. Вьетнамские матери боятся, что у них родятся двухголовые и безрукие малыши. У некоторых двухголовых и безруких малышей вместо рук плавники, или два тела, прикрепленные к одной голове, а иногда они рождаются с сердцами, которые не внутри их тел, а снаружи. Иногда случаются и другое, такое, на что лишь намекают взглядами и гримасами, нечто столь ужасное, что никто не берется описывать.

Малыш издает могучий вопль, и всем становится легче на душе. Сонг укладывает малыша маме на грудь и тихо разговаривает с мамой. Боевая Вдова расстегивает черную блузку, распахивает ее и дает малышу тяжелую грудь. Голодный малыш сосет материнское молоко из темно-коричневого соска. Мама кормит малыша и напевает ему на ухо песенку.

На деревню опускается тишина.

Бомбежка закончилась, и Командир Бе Дан приходит с бойцами, чтобы отнести Боевую вдову обратно в ее хижину.

Перед тем как ее понесут наружу, Боевая Вдова протягивает малышу игрушечный бамбуковый автомат. Крошечная ручонка хватается за белое дерево. Малыш помахивает игрушечным автоматом взад-вперед, потом засовывает его в рот.

Командир Бе Дан одобрительно фыркает, и бойцы Фронта смеются и аплодируют.

* * *

Боевая Вдова смеется. Она поднимает малыша, чтоб его смогли увидеть все. «Би-Нам Хай» — говорит она, нарекая малыша.

Сонг принимает малыша, и бойцы Фронта укладывают молодую маму на гамак. Сонг целует ребенка и говорит: «Би-Нам Хай».

«Би-Нам Хай» — эхом отзываются бойцы и смеются, вынося вдову вьетконговца на солнечный свет.

Когда я вылезаю из бомбоубежища, меня подзывает Бодой Бакси, и я помогаю ему оказывать помощь дозорным с тропы из числа жителей деревни, которые приковыляли с границы района бомбового удара, из ушей и носов у них течет кровь, а у некоторых кровь течет даже из глаз.

Потом я направляюсь обратно к хижине, зная, что Сонг там и готовит мне наряд для моего нового задания, и я знаю, что она обязательно настоит на том, чтоб я его примерил, а она посмотрит, хорошо ли получилось.

«Би-Нам Хай» — повторяю я про себя, шагая в одиночестве к хижине. Би-Нам Хай — B-52.

* * *

Темнеет. Я вхожу в деревню Кхесань в остроумном наряде, который приготовила для меня Сонг. Со мною командир Бе Дан и Дровосек. Братья Нгуен и близняшки Фуонг — новобрачные — тоже идут с нами, но держатся на расстоянии.

Мне небрежно отдают честь с полвзвода армейских чмошников, все пьяные, ржут, набиты деньгами, выбрались трусы проветрить в популярном шалмане Бобра Кливера в той части деревни Кхесань, которую мы прозвали «Город грехов».

Радуясь своему новому, офицерскому статусу, я взмахиваю рукой, четко отдавая честь.

И вдруг четверо чернокожих морпехов вываливаются из гуковской лавки прямо нам навстречу. Четверо здоровенных амбалов. Где-то на свете есть, наверное, черные ребята малого или, по крайней мере, среднего размера, но в корпусе морской пехоты таковые не встречаются.

На несколько мгновений мы смешивается с чернокожимы хряками. Я отворачиваю лицо, опасаясь, что меня признают, и тогда нам всем придется поиграть в «перестрелку в "Корале О'Кей", но по-настоящему. Я совершенно уверен, что мне не кажется, что я на самом деле слышу, как напряженно подрагивает палец командира Бе Дана на спусковом крючке.

Но перед чернокожими «дублеными загривками» всего лишь армейский капитан с блестящими хромированными шпалами на лацканах воротника. Перед ними какой-то нелепый офицер из крыс в чистом комплекте обмундирования, какое носят в Америке, в черных кожаных форменных ботинках, начищенных до блеска, и с пистолетом 45-го калибра в наплечной кобуре из черной кожи. В пистолет вставлена обойма, но им не видать, что патронов в обойме нет — на том ненавязчиво настоял командир Бе Дан.

Я — армейский капитан, сопровождаю лицо, подозреваемое в причастности к Вьетконгу, безобидного на вида папасана с руками, связанными за спиной. Помогает мне лейтенант арвинских рейнджеров. Лейтенант вооружен старым пистолетом-пулеметом «Томпсон», и у него нет руки.

Чернокожие хряки и не думают отдавать мне честь. Засранцы. Привлечь бы их на хер за непроявление воинской вежливости.

Чернокожие хряки несут свои М16, перекинув ремни через плечо, но винтовки на боевом взводе. Они тщательно всматриваются в лица всех гражданских. Ищут проблеск АК-47 в любом недружелюбном глазу.

* * *

Появляется наша проводница, агент-связник Фронта — улыбчивая девчушка-подросток в зеленых шортах, босая, в потрепанной старой рубашке цвета хаки с тусклыми орлами на петлицах — знаки различия «полного быка», полковника морской пехоты. Правое колено у девчушки — изуродованный кусок мяса, усыпанный красными шрамами от грубых хирургических швов. Нас она не приветствует, даже не подходит. На нас она не обращает внимания. Хромает себе резвенько, в десяти ярдах[225] перед нами, и тащит большой тюк с нестиранным бельем, удерживая его в равновесии на голове.

Деревня Кхесань изрядно разрослась с тех пор как я в последний раз вылезал туда трусы проветрить. Это настоящий цирк с верещащими велорикшами, трехколесными «Ламбреттами», уличными попрошайками и детишками всех возрастов.

Жалкие беженцы сидят на корточках в будках, сооруженных из краденой фанеры, краденого картона и краденого брезента. Но на палубе не так много американских военных, как было в старые плохие времена. С тех пор как оперативная база Кхесань была оставлена, из американцев в этой зоне тактической ответственности бывает лишь персонал небольших гарнизонов при вертолетодромах и базах огневой поддержки.

Следуя за связником, мы идем по деревенскому черному рынку. Здесь энергичные капиталисты, привыкшие говорить быстро и путешествовать налегке, торгуют краденым военным снаряжением и добром из солдатских лавок, разложенным на расстеленных пончо: сухпай, фотоаппараты «Кодак инстаматик», сухие завтраки «Коко-Пафф» и дорогие гонконгские часы, которые отдают оптом по два доллара за дюжину.

Двое арвинских сержантов из армии, девиз которой «грабь давай, опосля повоюем», спорят со старой мамасаной по поводу цены на бронзовую статуэтку буддистской богини милосердия, отлитой из расплавленной гаубичной гильзы. Старая мамасана в этой схватке — как рефери на ринге, она тычет в обоих мужиков маленькими костлявыми кулачками, безостановочно говорит и угрожает им смертельным насилием. Реально крутая курва старая.

Старикан в широкополой шляпе австралийской армии преграждает мне путь. Улыбается беззубыми деснами и хохочет как сумасшедший. Вся шея его покрыта уродливыми шрамами. Сумасшедший смахивает муху с лица и продолжает хохотать, смех его странный и булькающий. Лучше зрителя во всем мире не найдешь, развеселить его легко, но вот глядит он все это время на меня как-то по-особенному, так же, как жители деревни Хоабинь глядели весь первый год моего плена, с той же смесью страха, восторга и желания убить, как будто я и не человек совсем, а какая-то диковинная ядовитая змея.

Сумасшедший протягивает маленького стеклянного Будду и выбрасывает три пальца; тридцать пиастров. Он издает жуткие звуки откуда-то из глубины глотки, как будто пытается заговорить.

Смеющегося сумасшедшего грубо отпихивает удивительно соблазнительная, поразительно сексуальная девчушка-подросток с черной повязкой на глазу. У девчушки стройное тело, но груди уморительно большие. Груди у нее объемные, распухшие, и торчат, выпирая из тела, как носы черных линкоров. Она вся в черном, и на голове ее черная шаль.

За этой красивой девчушкой пристроился, молча и незаметно, маленький мальчуган, который только что научился ходить, крохотным кулачком он вцепился в штанину черных пижамных брюк девчушки, а она таскает его за собой и, похоже, даже не замечает его присутствия.

Девчушка не переставая лопочет на туземном английском. «Ты. Ты. Бум-бум картинка ты? Ты купить. Ты. Ты купить. Ты купить сейчас, о'кей?» Вытаскивает из лифчика грязную книжку с картинками. «Ты купить сейчас». Она перелистывает страницы у меня перед глазами. Фотографии в книжке предоставляют неопровержимые доказательства существования вечной непреходящей любви между женщинами и бандами байкеров, женщинами и женщинами, а также женщинами и животными с датских ферм.

Я мотаю головой и надменно отмахиваюсь от нее — офицер, римский центурион, приказывающий сборищу жителей провинции разойтись. Девушка моей мечты оказалась обычной плоскогрудой шлюхой в лифчике, набитом тихуанскими библиями. Всю жизнь так. «Ди ди, мау лен, — говорю. — Пошла отсюда».

* * *

Наша проводница с бельем на голове приостанавливается перед шалманом Бобра Кливера, всего на мгновение, и идет дальше не оборачиваясь.

При свете дня, когда я не полупьян от горячего пива, шалман выглядит как реально вонючая помойка, пусть и безвкусно яркая и цветастая по сравнению с окружающими его будками беженцев. Шалман представляет собой уродливый дворец из фанеры, добытой из ящиков для военных грузов. Фанера покрыта разноцветным слоем ржавых пивных банок, которые сначала расплющили, а потом приколотили гвоздями с нахлестом, и получилось нечто вроде рыбьей чешуи.

Снаружи на шалмане большая выцветшая вывеска, на которой печатными буквами сообщается: «ПОМОЕМ КАК МАШИНУ И ТРАХАТЬСЯ ДАДИМ». В самом шалмане — нагретые булыжники и вода в тыквенных черпаках, и двенадцатилетние девчонки, готовые отсосать.

Вот в этом-то строении я и видел, как мистер Гринджинс взял Бобра Кливера с поличным вместе с вьетконговскими агентами, когда он сбывал им грузовик гранат за ранец, набитый героином-сырцом.

Этот шалман — самый известный и популярный бум-бум салон в I корпусе, потому что в нем предлагают круглоглазых шлюх, и каждая без исключения не старше пятнадцати лет.

Когда мы проходим мимо, одна из девчонок, принимающих завлекательные позы у дверей шалмана, обращается ко мне: «Эй, капитан, я тебя любить наверно. Вьетнам подруга есть?» Сексуальная чернокожая девчонка, говорит с вьетнамским акцентом, на ней розовые шортики и туфли на высоких каблуках. Желтая маечка такая тонкая, что никакого простора для воображения не оставляет. Губы слишком красные от слишком обильной помады. «Десять долла ты. Номер один потрах».

— Меня звать Пегги Сью. Любить тебя совсем. Сос-подсос номер один.

В ее наглом голосе столько презрения, что хочется дать ей по морде. «Ты платить сейчас. Сегодня без халявы».

* * *

Несколько морпчел окружают Пегги Сью. Старший у морпчел — главный старшина, его спину во всю ширину украшает надпись: «СУПЕРХРЯК». Суперхряк выдергивает из кармана толстую пачку военных платежных чеков. Это маленькие бумажки тех же цветов и размеров, что «деньги» в «Монополии».

— Писька, — говорит Суперхряк. — Ужас как люблю.

Морпчелы ржут.

Пегги Сью, чернокожая шлюшка-пацанка, перестает меня любить так бесцеремонно, что сердце рвется на куски. «Скорячок? — говорит она Супрхряку. — Ты платить сейчас. Любить тебя совсем». Пегги Сью виснет на руке Суперхряка и затаскивает его в шалман.

Остальные морпчелы разбиваются по парам с другими девчонками. Один из морпчел говорит: «Э, бебисана, ты мне засувенирить один бум-бум?»

Бейбисана хихикает. «Ты дешевый Чарли».

Один из них произносит: «А знаешь, если не считать гуковских шлюх, я еще девственник!»

* * *

Из шалмана выходит Сранни-Ганни, компаньон Бобра Кливера. Он толстый, в очках в роговой оправе и с толстыми стеклами. Из-за толстых стекол глаза его кажутся чересчур большими.

Сранни-Ганни ест жареную курицу и смеется. Довольный — как свинья в говне и даже больше того. Он обгладывает куриную ножку, лыбится и кивает каждому входящему клиенту.

Сранни-Ганни обвивает рукой белокожую девчонку, которая выглядит как младшая сестренка какой-нибудь прошмандовки. У девчонки миловидное детское личико, но накрашенные глаза глядят сурово.

Она читает сборник комиксов о финансовых авантюрах Дяди Скруджа, дядюшки Дональда Дака. «Эй, бейби, — говорит она, не отрывая глаз от книжки. — Я Трейси. Я девочка-целочка. Я хотеть. Я так хотеть. Я тебя любить, Джи-Ай. Не херня».

Отдавая мне честь куриной ногой, Сранни-Ганни говорит: «Валяйте, сэр». С южным акцентом он говорит: «Отдерите, чтоб зенки повылазили. Чистая девка. Реально круглоглазая! Это все шпиенские детишки. Козлы црушные. Мы их сюда со всего Вьетнама стаскиваем. Должны быть по двенадцать лет. Моложе не пойдет, сисек нету. Короче, Трейси тринадцать, и добрая пара сисек только расти начала. А киска! — гладкая как ракушка, и туго у ней как в тисках».

Сранни-Ганни снова мне лыбится, затем пожимает плечами, будто хочет сказать, что он всего лишь старый-добрый пацан из зачуханой деревни и пытается в тяжких трудах сорвать лишний доллар в этом тяжелом бизнесе, где конкуренты покоя не дают.

Тринадцатилетняя шлюха на мое лицо и не глядит. Она хватает меня за руку и пытается затащить вовнутрь. Через дверь я вижу, что стены все так же обклеены разворотами из «Плейбоя».

Из шалмана доносятся звуки секса, смех и запахи застоявшегося сигаретного дыма, дешевых духов и пота.

Я высвобождаю руку и ухожу прочь от девчонки, которая злобно, издевательски говорит мне: «Ты дешевый Чарли», затем дергает за черный топик и на секунду показывает сиську размером с прыщик. Делает это исключительно по привычке, потому что наш роман уже начисто вычеркнут из ее памяти.

Прощальный показ Трейси вызывает рев и ржание со стороны отделения хихикающих крыс, которые проталкиваются мимо меня, возбужденно устремляясь за ней.

Я возвращаюсь к Дровосеку и командиру Бе Дану, которые все это время с интересом наблюдали за мной.

Уходя, мы слышим, как Суперхряк, тот самый морпчела, читает вводную лекцию по теории и практике бордельного дела во Вьетнаме: «Эти гуковские бабы такие маленькие, что их надо драть по две за раз, чтобы получить хоть какое-то удовольствие. Да, еще: подтверждаю — слухи, что вы слышали, верны, и гуковские письки действительно, на самом деле, прорезаны поперек. Половина этих гуковских шлюх — офицеры Вьетконга. У остальных туберкулез. И проверяй: если не кашляет — ни за что не трахай».

Мы входим в деревню, и все там относятся ко мне, целому американскому офицеру, непомерно вежливо. Все улыбаются. Но в каждой улыбке читается: «Чтоб ты сдохнул, на хер». Если они и побитые собаки, так только внешне. Все они — чиенси, каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок. Это написано у них на лицах, ясно как день. Забавно, что раньше я этого не замечал.

* * *

Снова появляется наша проводница. Мы следуем за ней. Она останавливается на миг у одной из хижин, потом поспешает дальше со своим бутафорским бельем на голове, не оборачиваясь.

Дровосек, мой связанный пленник, приказывает нам войти в эту хижину. Войдя туда, я разматываю черный телефонный провод с запястий Дровосека, а тем временем молчаливые женщины заходят и подают на стол чай с рисовыми запеканками.

Меня представляют ничего не понимающим женщинам как Баочи, бойца Фронта-американца.

Командир Бе Дан переодевается, снимая костюм арвинского рейнджера и снова залезая в черную пижаму, и убегает по каким-то неотложным делам.

Мы с Дровосеком садимся на земляной пол и молча прихлебываем чай.

Вместе с ночью приходят тени. Тени входят и выходят из маленькой хижины. Так много их — должно быть, дожидаются своей очереди на улице.

Они приходят поговорить с Дровосеком. Их голоса тихо журчат, словно вода в ручье. С каждым посетителем Дровосек разговаривает тихо, вежливо, с бесконечным терпением, то потирая запястья, то прерываясь, чтобы откусить от рисовой запеканки.

Стройная девчушка-подросток приносит нам красный рис и рыбу.

Едим. Девчушка присаживается на корточки передо мной и не сводит с меня глаз. Будучи знаменитым Чиенси Маем, я уже начал превращаться в обычную пресыщенную знаменитость. Куда ни пойду — повсюду поклонники. Но эта девчушка чем-то сильно от всех отличается. От нее исходит ощущение какой-то могучей силы.

В хижине темно, поэтому рассматривать девчушку я могу исключительно ночным зрением. Она очень красива. Волосы стрижены коротко, по-мужски. На ней черная футболка, линялые джинсы и красные резиновые сандалии. В наплечной кобуре у девчушки никелированный короткоствольный пистолет 38-го калибра. На шее у нее висит ожерелье из переплетенных веревочек с Буддой из белого нефрита, и золотая цепочка, на которой болтается штук пятьдесят личных жетонов военнослужащих.

Девчушка глядит на меня молча, с улыбкой Моны Лизы на губах. То так повернет голову, то этак, изучая меня со всех сторон. На группи похожа. Эх, было бы на самом деле так!

Меня всего будто током дергает, когда до меня вдруг доходит, что девчушка слепа. Увидеть меня ей не дано, но белого иноземца она чует по запаху, как тот слепой паромщик. Эта прекрасная женщина сидит здесь спокойно и благостно, и прикидывает, как лучше, невыносимо мучительно запытать меня до смерти.

Тени шевелятся. Кто-то зажигает керосиновый светильник.

Новоявленный свет спугивает геккона. Бурая ящерица проносится вверх ногами по крытой листьями крыше.

Дровосек говорит: «Баочи, я хочу представить тебя госпоже Тигриный Глаз, командующему Западным районом. Мы здесь во исполнение ее приказаний».

Тигриный Глаз говорит: «Я слыхала о тебе, Баочи. Ты среди моих бойцов уже почти что легенда». Затем Тигриный Глаз говорит мне по-английски: «Добро пожаловать в мою страну».

— Спасибо, товарищ генерал.

Тигриный Глаз наклоняется вперед. В свете светильника могу разглядеть ее лицо. Она не подросток. Ей, похоже, слегка за тридцать; с азиатками никогда наверняка не скажешь.

Товарищ генерал натягивает на лицо черную повязку, на правый глаз. Она говорит: «Ты. Ты. Бум-бум картинка ты? Ты купить. Ты. Ты купить».

Она весело смеется над собственным представлением. Это ведь та девушка моей мечты, что торгует похабными книжонками из лифчика. Она говорит: «Я очень хорошая актриса, Баочи. Oui? Не думаешь?» И снова смеется.

Я тоже смеюсь.

Я стягиваю через голову свои жетоны и, соблюдая правила вежливости, подаю их Тигриному Глазу обеими руками.

Тигриный Глаз стягивает глазную повязку и снова наклоняется вперед под свет, чтобы я смог надеть цепочку, похожую на бусы, через ее голову. И я замечаю нечто, из-за чего прихожу в замешательство.

Тигриный Глаз не слепая, но правого глаза у нее нет. В глазной впадине зажат стеклянный шарик, большой, как шарик для пинг-понга из запасов Дровосека. Когда я был маленький, мы называли большие шарики «jug rollers». А вот такие шарики, хрустально прозрачные, только с желтой черточкой в центре, мы называли «кошачий глаз».

Тигриный Глаз принимает мои жетоны с таким смущением, улыбаясь и краснея, что мне кажется, что она вот-вот заплачет. Она снимает через голову ожерелье из переплетенных черных нитей. На бечевке болтается маленькая фигурка Будды из белого нефрита. Она надевает мне через голову бечевочную петлю.

Затем Командующий Западным районом зажимает мою правую руку между своими двумя и поднимает три руки между нами. И мы так и сидим, ничего не говоря, лицом друг к другу, по обе стороны от керосиновой лампы и закопченного медного чайника.

Дровосек курит трубку. Ничего не выражая взглядом, он одобрительно кивает.

* * *

Полночь. К этому времени все похотливые солдаты и морпехи отступили за свою колючую проволоку, сидят не высовываясь на своих базах огневой поддержки и вертолетодромах, спрятавшись за стенами из мешков с песком, минами «Клеймор» и секторами перекрестного огня.

В той части деревни, где располагается «черный рынок», из темноты материализуются люди, армия привидений в белых бумажных шляпах.

Тигриный Глаз поднимает руку, и люди замолкают. Люди глядят на меня и мою форму с любопытством, страхом и ненавистью, пока Тигриный Глаз не объясняет им, кто я таков — Баочи, Чиенси Май, друг.

Командир Бе Дан и отделение чиенси проталкиваются сквозь толпу, пихая в спину комендор-сержанта морской пехоты средних лет. Сранни-Ганни голый, во рту кляп, руки за спиной перекинуты через бамбуковый шест и связаны. Он тяжело дышит, потеет как свинья, поскуливает.

Нгуен Хай и командир Бе Дан берутся за концы бамбукового шеста под руками Сранни-Ганни, и приподнимают его. Они опускают его в яму глубиною фута три.[226]

Тигриный Глаз подходит к яме и глядит сверху вниз на Сранни-Ганни. Она приветствует его: «Monsieur le Sargent». Затем переходит на английский: «Ты должен заплатить народу кровью».

Тигриный глаз обращается к собравшимся селянам по-вьетнамски: «Когда-нибудь война закончится. Американцы оставят нас с миром. Американские солдаты отплывут от берегов Вьетнама, чтобы как чума пасть на какую-нибудь другую маленькую страну, страну послабее, страну, жители которой — не крепкие бойцы, но люди, которых можно покупать и продавать как скот. Пускай американцы до луны добрались, но им никогда не сломить воли вьетнамского народа. Наш дух силен, и сопротивление делает нас братьями и сестрами. Американские бомбы могут убивать нас, мужчин и женщин, но никакой захватчик никогда не сможет уничтожить нас как народ, пока мы будем защищать наших детей как подобает».

Селяне сходятся в полукруг, у некоторых в руках факелы из рисовой соломы, смоченной битумом.

Близняшки Фуонг выводят вперед толстого вьетнамца в белой рубахе, белых штанах и белых туфлях. Близняшки Фуонг пинками ставят его, со связанными руками и завязанными глазами, на колени. Мужчина умоляет и плачет. Когда его плач ни к чему не приводит, он начинает плеваться и ругаться. Где-то в глубине толпы какая-то женщина начинает вопить и вырываться из рук селян, которые держат ее на месте. Невозможно понять, вопит эта женщина, гневаясь на мужчину в белом, или желая его защитить.

Дровосек выходит вперед. Он поднимает руки над головой и тут же опускает. В свете факелов горячим серебром мелькает кривой клинок ятагана, который отрубает толстяку голову. Голова укатывается в тень. Тело оседает вперед, ноги корчатся в судорогах и дергаются. Кровь с напором выбрасывается из обрубленной шеи, сильно и обильно. Черная лужа крови впитывается в песок.

Близняшки Фуонг берутся за бамбуковый шест под руками Сранни-Ганни и вытаскивают его из ямы. Они грубо волокут его на край опушки и привязывают к пальме. Вытягивают бамбуковый шест и высвобождают руки, разрезая путы.

К деревую прибывает огневая группа из двенадцатилетних девчонок с молотками. Две девчонки тащат деревянные колодезные ведра. Они ставят ведра верх дном и встают на них. Пока Сранни-Ганни пытается вырваться, выпучив глаза и исходя воплями под кляпом, четверо девчонок приколачивают гвоздями к дереву его руки и ноги.

Еще одна девчонка выходит вперед. Девчонка высокая, с белой кожей. Она движется очень медленно, стройная, грациозная, красивая. На ее безупречном лице — ни одной азиатской черты. Классическая голубоглазая рыжеватая блондинка с манящими глазами, раздувающимися ноздрями и капризно выпяченной нижней губой. Зовут ее Ангелочек. В шалмане Сранни-Ганни она звезда, приманка для публики.

На Ангелочке расшитые стекляшками джинсы, кроссовки «Адидас» и желтая майка, растянутая тяжелыми круглыми грудями. На майке красуется надпись «БОГАТАЯ СУЧКА» из блесток, которые посверкивают в мерцающем свете факелов. На шее болтаются длинные бусы из розовых пластмассовых шариков.

Сранни-Ганни глядит на Ангелочка. Глаза его полны слез, он плачет, ничего не может понять. Он глядит на Ангелочка так, словно узрел богиню во сне. Потом отводит взгляд от Ангелочка и замечает меня, встречается со мной глазами, пялится на мое лицо и форму армейского капитана.

Ангелочек протягивает руку и дотрагивается до щеки Сранни-Ганни, вытаскивает кляп, склоняется к нему настолько близко, что он может ощутить запах дешевых духов между ее грудями, так близко, что от ее горячего дыхания толстые стекла очков затуманиваются. Она целует его в губы своими безупречными губами, тесно прижимается к нему своим безупречным телом.

Удивленное выражение на лице Сранни-Ганни сменяется гримасой ужаса. Он дергается, вопит, скулит, стонет, кашляет, охает, и снова вопит.

Поздно, однако.

Ангелочек поворачивается и демонстрирует зрителям-селянам окровавленный нож в окровавленной руке. В другой руке — ее трофей, кровавый кусок розовой плоти.

Она показывает его Сранни-Ганни. Когда она показывает его, глаза Сранни-Ганни пытаются выскочить из орбит. Он пытается завопить, изо всех сил пытается завопить, но не в силах издать ни звука.

Девчонки, которые стоят на колодезных ведрах, принимаются за дело. Одна зажимает нос Сранни-Ганни, а другая тем временем пережимает ему глотку. Наконец он вынужден открыть рот. Ангелочек запихивает Сранни-Ганни в рот его же окровавленный член с яйцами. Девчонки на деревянных ведрах держат его за голову и продолжают сжимать глотку, пока Ангелочек сшивает губы суровой черной ниткой.

Покончив с шитьем, Ангелочек вытаскивает из кармана джинсов нечто похожее на отполированную до блеска винтовочную гильзу. Она выкручивает из нее ярко-красную губную помаду. «Фуонг Хуоанг», — говорит она и толстым слоем красит красным неровно сшитые губы Сранни-Ганни. «Программа Феникс».

— Ты Феникс, — говорит она, указывая помадой на Сранни-Ганни.

Странно слышать, как человек с таким американским лицом говорит по-английски с таким сильным вьетнамским акцентом. «Ты Феникс», — говорит она снова с ожесточением в голосе. Затем, глядя ему в глаза, приблизив лицо так, что его можно поцеловать, она говорит: «Ты Феникс… Вот тебе Феникс!»

Наступает полная тишина, как после битвы.

Селяне расходятся, растворяясь в темноте.

Кто-то бросает факел в шалман, и фанерный бордель взрывается, превращаясь в пламенный дворец.

Потное лицо Сранни-Ганни обращено ко мне с таким же выражением, какое я видел когда-то на лице умирающей девчушки-снайперши во время битвы за город Хюэ. Сранни-Ганни страдает. Его глаза молят о милосердии.

Я вытаскиваю тяжелый пистолет из наплечной кобуры и нацеливаю его на Сранни-Ганни. Он может еще несколько дней провисеть вот так на пальме, вопить будет, а тем временем птицы и муравьи займутся его глазами, и черви будут заползать в его рану в паху и выползать обратно.

В красных сполохах горящего борделя его глаза умоляют меня пристрелить его. Я навожу пистолет ему в лицо. Но откуда Сранни-Ганни знать, что пистолет не заряжен? Я щелкаю курком незаряженного пистолета, и он дергается. Я отворачиваюсь, видно, что он ничего не понимает.

Довожу до вашего сведения: с милосердием у меня плоховато.

Дровосек кладет руку мне на плечо — это сигнал, что командир Бе Дан, братья Нгуен и близняшки Фуонг выдвигаются. И мы уходим оттуда, где некий умирающий комендор-сержант морской пехоты остается висеть, прибитый к дереву и изувеченный, с губами, размалеванными красной помадой, как у шлюхи.

Мы уходим скоро, бесшумно как привидения. Без колебаний мы утыкаемся в плотную черную стену джунглей, и черная стена джунглей растворяется перед нами и впускает нас.

* * *

И вот я снова в Хоабини, неделю спустя после того как Сранни-Ганни был изувечен и умер, и слушаю, как Сонг и командир Бе Дан любят друг друга. Я сижу под землей в тайном тоннеле под нашей хижиной. Залез, чтобы поизучать старый глиняный макет оперативной базы Кхесань. Позиции американцев обозначены черными флажками. На макете отмечены все кусты, все блиндажи, свалка артиллерийских гильз, командный пункт и точное местонахождение проволочных заграждений, «клейморов», минных полей, пушек, гаубиц, счетверенных пулеметных установок 50-го калибра и пулеметов М60. В Кхесани я провел год, и никогда не имел столь подробной информации об этой базе.

Дровосек и Джонни-Би-Кул повезли повозку дров на продажу, на рынок в соседнюю деревню. Темнеет. Пора бы им уже и вернуться.

Слышу звуки — словно кто-то стонет от боли. Осторожно заглядываю в дом через щелку в дверце. Когда живешь во Вьетнаме, то никогда не знаешь, кто может заявиться с неожиданным визитом.

В желтом свете керосинового светильника вижу радость на лице Сонг, которая глядит на командира Бе Дана.

— Гм, — говорит он нежно. — Дорогая моя.

Сонг встает, обнимает его, целует. «Ан тхо, — говорит она. — Любимый мой». И добавляет: «Ма шери».

Они снимают друг с друга одежду медленно, с нежностью.

У Сонг очень красивое тело. Я гляжу на нее со своего насеста для подглядывания, и глаза мои не просто широко раскрыты, они еще шире. В волосах ее хризантема. Груди у нее маленькие, но безупречной формы, соски напряглись, они почти черные. Единственные недостатки ее тела — шрамы на ногах от работы на чеках, следы порезов о колючую проволоку и отсутствие трех пальцев на левой ноге, с тех времен, когда ее пытала Национальная полиция.

У командира Бе Дана тело страшное, в ямках от пуль и осколков, усеяно шрамами от порезов о колючую проволоку.

Сонг опускается на колени и берет у командира Бе Дана в рот.

Через несколько секунд они ложатся на тростниковую циновку и начинают заниматься любовью. В промежутках между приглушенными вздохами и долгими стонами наслаждения они что-то шепчут друг другу. Темп повышается, и их любовная схватка становится жаркой и почти яростной, как при изнасиловании, и вот уже они трахаются, с восторгом спариваясь как два сильных животных, напрягая все мускулы, они обливаются потом, и как же они красивы!

Отдыхают, обмениваясь поцелуями и ласками.

Затем командир Бе Дан поднимается в сидячее положение. Когда он поворачивает голову, свет падает так, что становится заметным отсутствие уха, того уха, которое он потерял в перестрелке с ганшипом «Хью» во время перехода домой после победного сражения у нунговской боевой крепости. Сидя голым под мягким желтым светом светильника, командир Бе Дан разбирает свой автомат AК-47.

С хряковской сноровистостью и четкостью, которые порождаются исключительно практикой, он орудует зубной щеткой, масляной ветошью, щеточкой, прикрепленной к тонкому металлическому шомполу, используя гладкую розовую культю на месте оторванной кисти просто как гигантский палец. Командир Бе Дан чистит автомат AК-47, который всегда при нем, и вокруг которого вращается его жизнь.

Я вспоминаю Леонарда Пратта, который влюбился в свою винтовку в Пэррис-Айленде.

Сонг усаживается за спиной Командира, игриво залезает руками спереди, лаская его толстый член, водит грудями, плотно прижав их к его спине. Он шлепком отгоняет ее руку и ворчит. Сонг принимает надутый вид, бьет его кулачком по спине. В конце концов сдается и тянется к его сбруе и масляной ветоши.

Пока командир Бе Дан гоняет шомполом по стволу своего автомата, Сонг разряжает изогнутые магазины из брезентовых подсумков, висящих на русском ремне из излишков с военных складов. На его тускло-серебристой пряжке красная звезда.

В золотистом свете Сонг как полинезийская принцесса; ее длинные черные волосы чернее черной ночи за порогом хижины. Патроны в ее маленьких руках мерцают и поблескивают как античные золотые изделия, приносимые в жертву Богу. Масляной тряпицей Сонг протирает каждый патрон до чистоты, тщательно, почти с любовью, а потом с щелчком вставляет его обратно в изогнутый магазин.

Я знаю, что поступаю нехорошо, но понимаю, что мне обязательно надо увидеть Сонг и командира Бе Дана в их близости. Я сейчас получаю достоверную информацию, которая мне жизненно необходима. Я сижу как завороженный, взирая в упор на собственную тупость во всей ее глубине и широте.

Я наблюдаю за ними, находясь так близко, что чувствую запах их пота, опасаясь, что меня выдаст мое дыхание.

Командир Бе Дан собирает свой автомат, четко, по разделениям, ни на такт не сбиваясь с ритма. Он враг моего правительства, но для меня он хороший человек, реальный профи, азитский хряк с драной жопой и на рисовой заправке. Бывает так, что взаимное уважение между людьми, которые дерутся со смертью с противоположных сторон заграждений, становится выше всяких там знамен. Чтобы убить человека, настолько преданного делу, как командир Бе Дан, нужен человек, который своему делу предан никак не меньше. А люди, преданные своему делу — такая редкость, что бессмертие командиру Бе Дану практически гарантировано.

Командир Бе Дан одобрительно кивает, спуская курок незаряженного автомата.

Он протягивает здоровую руку. Сонг наклоняется, целует ее и засувениривает ему полностью набитый изогнутый магазин, тяжелый от тридцати золотистых пуль, которые понадобятся ему, чтобы сражаться с Черными Винтовками.

Командир молча принимает магазин и вставляет его в автомат, потом досылает патрон в патронник. Он прислоняет заряженный автомат к ближайшей стене хижины, куда легче всего дотянуться.

Я прикрываю дверцу и сижу в темноте.

Мне слышно, как они сейчас вместе. Они снова занимаются любовью, на этот раз почти молча. Оргазм Сонг похож на стон от боли, а потом еще несколько минут она всхлипывает, а командир шепчет, и голос его готов задрожать: «Гм… Гм…»

* * *

Я высиживаю в тоннеле час, дожидаясь, пока Сонг с командиром не заснут безмятежным сном.

Когда я выглядываю из-за дверцы, лунный свет, который попадает в дом через окна без стекол и ставней, оказывается таким ярким, что я вижу, как они держат друг друга за руки во сне.

Я проползаю по черному тоннелю двадцать ярдов,[227] нащупывая путь в полной темноте.

Я шагаю вдоль берега реки. В лунном свете речные воды отсвечивают чернотой и золотом. Слушаю, как соревнуются сверчки в турнире по сверчанию. Лягушки шлепаются в воду, когда я прохожу мимо. Ночной воздух влажен и чист, он сладок от благоухания ночных лотосов.

Я сижу на песке в темноте, рядом со стиральным камнем, и в голове моей мечты об Алабаме, мечты о побеге. Когда б не раненая эта нога…

* * *

Засыпая, я думаю о том, что надо бы украсть какое-нибудь оружие, немного еды и выдвинуться беглым шагом в джунгли как толстозадая птица, на пару с комендор-сержантом Герхаймом, моим бывшим инструктором, который станет для меня единственным попутчиком на долгом пути домой. Ганни Герхайм будет идти рядом, напоминая: «Всего-то навсего, рядовой, сделай один шаг. Всего один шаг. Всего один шаг за раз. Кто угодно может сделать один шаг, рядовой Джокер. Даже ты».

Этой ночью мне снова снятся сны про наконечники от стрел. Когда я был маленьким, то частенько бродил по алабамским холмам, покрытым красной глиной, собирая кремневые наконечники от стрел, остроги из обсидиана, топоры из серого камня. Иногда мне попадались бусы из запекшейся глины и обломки разбитых горшков.

Я просыпаюсь от петушиного крика. До рассвета еще далеко. Маленький рыжевато-золотой петушок Дровосека снова обманулся из-за поддельного рассвета. Осветительные ракеты вспыхнули на горизонте, и петушок решил, что это сигнал для него, и можно оторваться от души. Странно, но петухи у коммунистов кричат так же, как их американские собратья. На какой-то долгий миг мне показалось, что я снова в Мире, снова в Родном Городе в США.

Луна красная. Луна вовсю полыхает пламенем из-за черной тучи. Силуэты кокосовых пальм резко очерчены на фоне красного неба как связки колыхающихся черных лезвий.

Лягушки повышают громкость своего ора еще на одно деление. По берегу пробегает собака, гавкая на текущую речную воду. Собака черно-белая, наполовину призрак, наполовину тень.

Я думаю о своем отце, как он вечно работает, вечно собирает урожаи, но никак не может заработать ни доллара сверх того, что уйдет на пропитание в следующем месяце, и доволен просто тем, что жив-здоров, и может честно делать свое дело.

Я думаю о матери. Каждый раз, когда я думаю о матери, она представляется мне в одном из неизменных своих платьев из материи для мешков под муку, что всегда носила, когда я был маленьким, и каждый раз она или ужин готовит, или консервы заготавливает.

Я думаю о том, что очень соскучился по своей малышке-сестре, по Колоску, самое большое удовольствие в жизни у которой — опускать соленые орешки арахиса в RC Cola и глядеть, как они шипят.

Я думаю о Бабуле, своей бабушке, которая всегда полна энергии и доброго юмора. Вот прям сейчас она, наверное, рыбачит в реке Черный Воин, закатав линялые брюки цвета хаки выше костлявых коричневых колен, и бродит взад-вперед с бамбуковым удилищем, и в карманах ее рубашки извиваются красные червяки. Я вижу, как она подцепляет на крючок желтого сома, борется с ним, а потом вытаскивает из воды. Я вижу, как сом бьется на конце лески, брюхо у него белое, и он влажно блестит на солнце.

Где-то далеко трещат очереди из стрелкового оружия, в ответ бухают снаряды и летят в замедленном изображении неоновые точки. Вражеская артиллерия открывает огонь. Металлические снаряды вспарывают небо, сталкиваются со звездами и отскакивают от луны. Стофунтовый[228] артиллерийский снаряд плывет по воздуху, вздыхает и шумно вгрызается в скалистый хребет, где тупорылые хряки, замерзшие и промокшие, запрятались в грязный блиндажик на не представляющем важности участке полузабытой базы огневой поддержки.

Хряки перебинтованными руками поедают холодный сухпай, мурлыча рок-н-ролльные песенки. В адрес артиллерийских снарядов, разрывающихся повсюду вокруг них, они отпускают: «Раз из пушки не попали, то из жопы обосрали». А когда прилетает «Пых — Дракон Волшебный», привозя сорок тысяч патронов счастья, и выливает дождем красную смерть на их врагов, довольные хряки понимающе кивают друг другу и говорят: «Спуки свое дело знает».

Иногда мне снятся кошмарные сны. Я вижу Папу Д. А., Грома, Донлона и Скотомудилу, и всех прочих, все эти уверенные молодые лица. Я вижу всех своих друзей мертвыми, лежащими ничком в грязи в каком-то мрачном районе десантирования.

Красные пули пляшут над горизонтом, и я слышу мрачную музыку бешеной смерти, громыхает, громыхает, но все не в такт.

Я напрягаю мозги, пока не начинает болеть голова. Пытаюсь составить список всех вещей в моей комнате в Алабаме. Пытаюсь перечислять названия и авторов всех своих книг.

Совершая воображаемые прогулки по Алабаме, я вижу леса и ручьи. Вижу свежевспаханные хлопковые поля, в которых полно янковских пушечных ядер и костей индейцев племени чероки, и вспоминаю каждый найденный мной наконечник стрелы, какой он формы, цвета, и что был за день, когда я его нашел.

Я вспоминаю, как разыскивал наконечники стрел после дождя на соседском свежевспаханном кукурузном поле. Однажды я нашел безупречный индейский наконечник из голубого кремня, который лежал в нескольких дюймах от круглой пули, выпущенной из конфедератского мушкета.

На нашей собственной ферме я находил только вражеские пули. Когда мы распахивали наши поля, то вытащили из земли столько боеприпасов федеральных войск, что Бабуля использовала янковские пули Минье в качестве грузил, когда ходила рыбачить на сома.

Я сижу, уставившись взглядом поверх черных вод реки и слушаю, как течет вода, а ночь все тянется и тянется без конца, а я думаю о сомах и о том, что у сомов есть усы, и что они похожи на Фу Манчу.

* * *

Днем я работаю на лууданном заводе. Проведя бессонную ночь на берегу реки, я до сих пор какой-то весь разбитый, кашляю, и из носа течет.

А день такой тихий и безмятежный. Воздух чист, и солнце как золотая монета.

Доносятся запахи костра и риса из котлов. Слышу как играют дети неподалеку, носятся стайкой оборванцев по дамбе, смеются, запускают длинного голубого воздушного змея в виде дракона.

Боеболка играет с деревенскими детишками. Несколько месяцев после победного сражения у нунговской боевой крепости Боеболка был как зомби-кататоник. Когда же он вышел наконец из этого состояния, то как человек стал намного лучше, и перестал быть таким говнюком, каким был раньше. Он больше не хочет побивать шакалов империализма во славу социализма. А хочет всего лишь снова стать ребеночком. А детишки в Хоабини совсем не против. Детишки Боеболку обожают, потому что он любит посмеяться, повеселиться, и такой большой, что может катать их на спине.

Большинство селян — за околицей, на рисовых чеках. Близится к завершению уборочная страда.

Мы сидим на открытом воздухе под навесом из блестящих пальмовых листов на бамбуковых шестах, рассевшись по-турецки на тростниковых циновках, и лица наши в тигровом камуфляже от клиньев солнечного света. Во время работы мы поем, сооружая из американского мусора средства для ведения войны, производя оружие луудан для Народной Армии.

Мы сидим в одну шеренгу. Перед каждым работником кучка деталей. По мере того как каждая луудан переходит из рук в руки по живому конвейеру, каждый присоединяет к ней деталь из своей кучки.

У мальчишки справа от меня «заячья губа», и он любит улыбаться. У него на лице постоянно одно и то же счастливое, кайфующее выражение, каждый день так, и кажется, что он или недоумок, или опиум ложками ест. Перед мальчишкой кучка красных металлических банок из-под «Кока-Колы», которые деревенские детишки насобирали на американских помойках.

Мальчишка подцепляет зубилом банку из кучки. Зубилом он переворачивает банку на попа — впечатляющий трюк. Он плотно прижимает зубило к центру донышка банки и наносит по зубилу точный удар молотком с квадратной головкой, пробивая в банке дырку. Подцепив банку из-под «Колы» зубилом, словно большим пальцем, он швыряет ее в мою кучку, хватает очередную банку из своей, тренированным движением ставит ее вверх дном, и его молоток опускается снова.

Работа идет в четком ритме. Во время работы мы поем:

«Идем мы вперед, чтобы Юг освободить,

Развалить тюрьмы, вымести прочь агрессоров,

За независимость и свободу,

Возвращая еду и кров,

Возвращая красу весны…»

Я поднимаю проткнутую банку от коки. Вставляю в отверстие в донышке банки бамбуковую рукоятку дюйма четыре[229] длиной. Перекидываю банку нетерпеливому Джонни-Би-Кулу, который постоянно опережает меня на один такт в ритмическом рисунке производственной линии.

Ловкие пальцы Джонни-Би-Кула вставляют в полую бамбуковую рукоятку свернутую в спираль бечевку. Бечевка прикрепляется к вытяжному кольцу из плетеного телефонного провода. Прежде чем передать луудан Метелочнице, Джонни-Би-Кул натягивает колпачок из обработанной молотком жести на донышко бамбуковой рукоятки.

Метелочница вставляет кусачки в маленькое отверстие для питья на крышке банки, и прорезает крышку, отгибая два лоскутка тонкого металла.

Сонг забирает у Метелочницы банку и вставляет в нее короткий металлический цилиндр, отпиленный ножовкой от куска водопроводной трубы. Внутри короткого отрезка трубы находится простое воспламеняющее устройство, в котором искра возникает за счет трения. Сонг аккуратно привязывает конец веревочки, проходящей через бамбуковую рукоятку, к воспламеняющему устройству.

Позади Сонг — тощий беззубый старикан маленького роста. Он сидит с ножовкой в руке на американском гаубичном снаряде без взрывателя. Он удерживает снаряд ногами, распиливая его ножовкой как металлическое бревно. Попилив минуту или около того, он поливает снаряд водой из пластиковой бутылки из-под «Пепси». Когда же он снова начинает пилить, то мокрый снаряд выскальзывает, и низкорослый старикан кряхтит, борется со снарядом, и в конце концов соскальзывает и падает на землю, как наездник на родео.

Конвейер разражается хохотом.

Сонг говорит: «Бомба ожила!», и все опять смеются.

Тощий маленький ездок на снарядах подкрадывается к своей жертве. Он снова запрыгивает в седло. Под визг и скрежет его ножовки разлетаются металлические опилки. Верхняя часть снаряда отваливается — старикан снес большое яйцо в медной скорлупе. Вот только яйцо уже лопнуло, а бронзовых птенцов в нем не оказалось. Вместо них скорлупа заполнена старым светло-желтым сыром, коричневым снаружи и желтовато-белым внутри. Беззубый старикан быстро опустошает снаряд, выковыривая тол ножом для разделки рыбы.

Сонг осторожно заполняет отрезок водопроводной трубы белыми воскообразными стружками, потом передает банку полнощекой двенадцатилетней девчушке в красной футболке. Роясь в горке материалов, натасканных деревенскими детишками поменьше, девчушка набивает банку из-под коки осколками стекла, гвоздями, металлическими обрезками, деталями от двигателя грузовика, ржавыми осколками, скрепками, кнопками и прочими острыми и смертоносными штуками.

В конце сборочной линии над древесным костром в черном чугунном горшке кипит налитый доверху гудрон. Запах от него как от горячей дороги. Когда его помешивают, на поверхности лопаются пузырьки. Орудуя тыквенным черпаком, полным горячего гудрона, старуха в залатанном свитере с надписью UCLA Bruins, заливает верхушку банки из-под коки, потом ставит банку верх дном и заделывает зазоры в отверстии вокруг бамбуковой рукоятки. Она похожа на волонтершу из торговой палаты, окунающей в сахар яблочные цукаты на окружной ярмарке. Она кладет готовую самодельную гранату на бок, чтобы остыла.

Перед самым обедом детишки собирают гранаты и уносят их в маленьких плетеных корзинках, где они лежат на соломенной подстилке как пасхальные яйца. Детишки спешат разнести боевые луудан по бойцам чиенси на замаскированных оборонительных позициях вокруг деревни.

В полдень, когда солнце палит немилосердно, прибывает обед на хребте фыркающего черного буйвола, которого приводит восьмилетняя девчонка. Девчонка управляет массивным монстром, тащит его за собой, сомкнув пальцы на тяжелом латунном кольце, продетом через нос буйвола. Когда буйвол мешкает или сбивается с курса, погонщица карликового роста резко шлепает животное ладошкой по носу.

Когда мы начинаем разбирать обеденные узелки из двух огромных глиняных горшков, висящих на буйволе по бокам, ко мне подходит Боеболка, здоровается и улыбается. Теперь-то я ему полюбился — наверное, потому что я единственный взрослый человек в деревне, который находит время, чтобы поиграть в игры с ним и детишками.

Мы передаем по цепочке маленькие деревянные плошки и ждем своей очереди получить порцию горячего риса, который раскладывают жестяной кружкой.

Снаряд разрывается на палубе в миле[230] от деревни. Мы не обращаем внимания. Обычный недолет. Просто бравые пушкари играют в свои дурацкие игры.

Темно-серые клубы дыма взметаются над лесом в двух сотнях ярдов[231] к востоку отсюда, затем доносятся приглушенные разрывы. Это заградительный и беспокоящий огонь. Американцы и солдаты их марионеточной армии выпускают снаряды наобум по районам, в которых по донесениям разведки отмечены передвижения войск. Очередная дурость Длинноносых, ни вреда от них, ни толку, разве что неразорвавшихся снарядов прибавится, чтоб оружие луудан делать, да Товарища Ящерицу подразнят.

Падают снаряды. И снова падают снаряды.

На соседнем овощном поле появляется Дровосек. Он щурится, прикрывает глаза от солнца мозолистой рукой. Он отдает приказ, и сразу же женщины и мужчины в поле бросают свои сельскохозяйственные орудия и вытаскивают тюки из черного полиэтилена из-под воды. В полиэтиленовых тюках — оружие.

В деревне кто-то колотит штыком по снарядной гильзе.

На гранатном заводе женщины собирают миски с недоеденным рисом и вываливают рис обратно в глиняные горшки.

Командир Бе Дан и Бодой Бакси ди-ди по дамбе. Дровосек с командиром Бе Даном неслышно, но оживленно совещаются, и на этот раз их совещание не завершается яростным конфликтом мнений.

Глядя на то, как серые клубы дыма с буханьем возникают в лесной гуще, мы рассуждаем о том, что время от времени марионетки-арвины любят разразиться парой-тройкой снарядов без каких-либо особых причин — разве что потому, что занервничали, а шум поднимает боевой дух.

Однако эти снаряды явно выпускаются без намерения что-либо поражать, будь это хоть призрачные батальоны Вьетконга, это и не пристрелочные выстрелы. Все снаряды бьют в одну и ту же точку, плотно, не по площади. Люди гибнут при стрельбе по площадям, а при плотной стрельбе опасность поражения невинных прохожих сводится до минимума.

Генерал Клыкастый Кот — продажный чиновник, конечно, но дела ведет честно. Генерал Клыкастый Кот палит из своих ржавых старых пушек, выполняя условия контракта с Дровосеком. Летящие сюда снаряды — предупреждение.

Командир Бе Дан, Дровосек и Бодой Бакси разбегаются по дамбам в разных направлениях. Сонг куда-то пропала.

— Трук Тханг! — вопит беззубый старикан, что пилит снаряды. — Трук Тханг! Трук Тханг!

И он не ошибается. В небе полным-полно вертолетов. Саранча-убийца летит, вооружены до зубов, ганшипы и транспортные вертолеты, которые жужжат высоко в небе, не торопясь, выжидая, когда стихнет огневой вал артиллерии. Можно не сомневаться — командиры рот сейчас выкрикивают в трубки раций всякие неприличные слова, спрашивая, что за тупорылый сучонок открыл огонь на десять минут раньше времени, и что за тупорылый сучонок продолжает палить лишние десять минут.

Все бегут кто куда. Деревенский гонг бумкает, басовито резонируя, оповещая всех о нападении.

Я не двигаюсь с места. Джонни-Би-Кул машет на прощанье и уносится прочь, чтобы позаботиться о своем буйволе. Моя нога все еще плоховато действует из-за ранения, которое я получил на боевом задании. Топать я еще могу, но вот когда приходится бежать, я перемещаюсь неуклюже, медленно и неловко. Укрытий на чеках нет. Мне совсем не хочется, чтобы ганшипы застали меня на открытом месте.

После того как генерал Клыкастый Кот решает, что его нарушения приказов продлились до того предела, после которого нельзя уже будет списать их на обычные превратности войны, артиллерия прекращает огонь, и небо теперь свободно для ганшипов.

Из-под навеса лууданного завода я наблюдаю за тем, как американские самолеты заполняют собою небо. Ножами режут воздух зеленые крылья, и четыре истребителя-бомбардировщика «Фантом» смыкают строй, чтобы отбомбиться по деревне.

Пятисотфунтовые[232] бомбы летят вниз под углом, черные капли с иксами на верхушках. Могучие колокольчики распускаются и на миг повисают в воздухе, едва заметные, как жар от горячей дороги. Хижины, деревья и расчлененные люди взмывают в небо. А затем, и кажется, что без какой-либо связи с этим, раздается глуховатый тяжелый удар, сразу же после которого вздрагивает земля.

Я подтягиваю вверх тростниковую циновку в одном из углов лууданного завода и поднимаю дверцу тоннеля. Я забираюсь в тоннель, и дверца падает обратно на место.

Я выучил расположение всех тоннелей в деревне, играя в образовательную игру с Джонни-Би-Кулом, Боеболкой и детишками. Идем по деревне, я говорю «Бум!», и кто последний влез в тоннель — проиграл.

* * *

Первое, что я когда-то понял о жизни во вьетконговском туннеле — то, что вьетконговские туннели сооружались не для рослых людей. Я проползаю несколько ярдов, потом устраиваюсь на корточках и с силой протискиваюсь спиной по земляной стене. Я даже руки своей, поднеся к лицу, не различаю. Дышать нечем. Глина стянула с меня резиновые сандалии, и сейчас, холодная и мокрая, застывает вокруг пальцев на ногах. Натыкаюсь лицом на паутину. Отплевываюсь. В воде бултыхаются мохнатые комочки. Слышу, как крысы цепляются когтями, выбираясь на сухое место.

Взрывы отдаются в стене под моей спиной. Влажная земля обсыпает меня со всех сторон. Я снова отплевываюсь. Кашляю. Глаза забиты грязью. Я прижимаюсь ухом к холодной стене тоннеля и различаю звуки сражения, сильные удары, ритмичные вереницы бьющих в цель капель и разборчиво, не хуже чем по полевой рации, грохотанье танков.

И я прикидываю: сейчас они взорвут тоннель, сейчас они взорвут тоннель, точно знаю — сейчас они его взорвут. Там, наверху, какой-то тупорылый хряк стоит и дергает за чеку на Вилли Питере. Вилли Питер — это такая светло-зеленая баночка с желтой полосой. Я слышу, как это происходит. Вот! — отлетает рычаг. Сейчас хряк бросит Вилли Питера в тоннель и поджарит меня как спамовский фарш. А потом «тоннельные крысы» спустятся вниз и придут в изумление и ужас, когда обнаружат меня.

Меня охватывает паника. Снова слышу, как бегают крысы. Мне кажется, что я слышу звуки ботинок над собой. Чувствую, как что-то склизкое пытается вскарабкаться по моей ноге. Мой пробный заезд в могилу породил во мне неожиданный приступ любви к жизни. Я отталкиваюсь, подтягиваюсь, тужусь, лезу, и, впиваясь пальцами в землю, вылезаю из тоннеля.

Выбравшись на свет, я отдыхаю лежа на животе, втягивая в себя воздух, мне холодно, я весь мокрый, облеплен илом и опавшими листьями, потный весь.

Где-то мычит буйвол в жуткой смертельной агонии.

Когда я встаю на ноги, то вижу, как мир вокруг погружается по уши в дерьмо.

В воде рисового чека отражение доисторического летающего чудища все растет и растет с фантастической скоростью, пока не превращается в ударный вертолет «Кобра», который с ревом летит на нас со скоростью сто миль в час,[233] сотрясая навес над лууданным заводом ударом горячей смеси ветра и песка. Пушки «Миниган» тарахтят: «чаг-чаг-чаг», и «Кобра» выпускает шипящие реактивные снаряды, за которыми тянутся длинные хвосты дыма. Реактивные снаряды похожи на белых змей с огненными головами.

Метелочница бежит мимо лууданного завода в обожженной, дымящейся одежде. Она бежит ровно, с великой сосредоточенностью, не обращает внимания на меня, и не обращает внимания, а может, и не подозревает, что ей оторвало обе руки, и кровь брызжет из искромсанной плоти ее запястий.

«Кобры» закладывают вираж и снова с ревом заходят для очередного налета. Пули разносят хижины на куски. Красный огонь охватывает крытые листьями крыши, и черный дым поднимается над огнем.

Я оборачиваюсь к танкам.

Танки — как грузные чудища, облепленные грязью, они цепью идут в атаку через рисовые поля, без усилий пробивая дамбы, захватывая и размалывая рис между тяжелыми скрипящими траками и уничтожая урожай, глубоко вгрызаясь в чеки, как раздувшиеся железные боровы, хрюкающие в грязных лужах.

На той стороне деревни огонь из стрелкового оружия начинает греметь с полной силой — разведка огнем, точно по распорядку, и я понимаю, что это штурм. Треск АК начинает смешиваться со звонкими выстрелами М16.

Снова появляется Джонни-Би-Кул, он подхватывает пасхальную корзинку, заполненную красными металлическими яйцами с конечной точки конвейера лууданного завода.

С рычанием приближается танк с надписью CONG AU-GO-GO, выписанной краской «Дэй-Гло», и останавливается в двадцати ярдах[234] отсюда. На корпусе танка нарисовано отделение желтых человечков в конических шляпах, все они аккуратно перечеркнуты.

Вслед за танком наступает вражеская пехота — цепью, крупными силами.

На хряках новое тропическое обмундирование, новые полотняные тропические ботинки, новые сбруи, новые все подряд. Пехтура, шенята строевые, чмошники армейские. Отличить армейских хряков от боевых морпехов так же легко, как уличную бродяжку от парижской модели.

Из-за горящего водяного колеса отделение армейских хряков наступает на мою позицию, держа оружие высоко у груди. Отделение занимает круговую оборону, прикрывая танк, а командир танка тем временем прикрывает их огнем из пулемета 50-го калибра, установленного сверху на башне.

— БАН! БАН! — кричит командир Бе Дан, и я вдруг перестаю быть безоружным героем-одиночкой, обороняющим лууданный завод.

Командир Бе Дан кричит по-английски: «Десантники! Десантники! Идите вы на…!»

Пока армейские хряки ведут перестрелку с деревенским ополчением самообороны, я уползаю из-под пуль и укрываюсь за мертвым буйволом.

Перестрелка становится более ожесточенной. Джонни-Би-Кул достает гранату из пасхальной корзинки, стягивает жестяной колпачок с бамбуковой рукоятки, просовывает большой палец в вытяжное кольцо из телефонного провода и бросает гранату, так сильно, как только может.

Граната описывает дугу, бечевка разматывается до упора, натягивается и выдергивает из гранаты чеку воспламенителя. От трения механизм воспламенения зажигается. Еще пара-тройка секунд полета, и граната взрывается.

Джонни-Би-Кул метает самодельные гранаты одну за другой, четко, по разделениям. Примерно половина гранат не разрывается.

Шум достигает ужасающего уровня, и дым от черного пороха проплывает по полю боя как приземный туман. Короткие стволы М16 выплевывают искры золотого огня, а Джонни-Би-Кул бросает гранаты в танк.

Я выглядываю из-за теплой туши мертвого буйвола. Танк, вроде бы, неповрежден.

Я замечаю хряка. Хряк пытается подняться, цепляясь за стальные гусеницы танка, но встать не может. Он глядит вниз и разражается воплем, увидев, что его бедренные кости воткнуты в землю как белые колья.

Джонни-Би-Кул заносит руку, чтобы метнуть свою последнюю гранату.

Пули как иглы пронизывают воздух над головой, буйволиная туша от них покачивается, и я понимаю, что пора менять позицию. Когда я поднимаюсь, получаю скользящий удар по голове. Я падаю на спину. В небе надо мной черным-черно от кувыркающихся гранат. Гляжу, как лениво пролетают гладкие зеленые яйца. Кто-то рассеивает твердые шумные зерна, из которых растет «Тут тебе и жопа».

От ударной волны вся кровь отливает от лица, а каменный слон усаживается мне на голову, и черный грохот вгоняет сотни кусочков стальной проволоки в мое живое тело.

Повсюду вокруг люди кричат друг на друга. Я не понимаю, что происходит.

Кто-то кричит: «ПРЕКРАТИТЬ ОГОНЬ!» Потом: «САНИТАРА!» Потом: «ПОНЧО!»

* * *

Два бурых пузыря спорят прямо над моим лицом. Спор идет по поводу какого-то мужика, который не то помер, не то не помер. Похоже, это они обо мне.

Они перекатывают меня на пончо и поднимают. Они несут меня в деревню, а я подпрыгиваю как тряпичная кукла и размышляю о том, жив я или нет.

К тому времени как мы добираемся до деревенской площади, которую используют как посадочную площадку для медэваков, я чувствую себя лучше, т. е. настолько уже оклемался, что ощущаю боль. Она пульсирует по всему лицу, как будто его искусали шершни, а из носа и ушей течет кровь.

Бурые пузыри опускают меня на палубу рядом со взводом раненых хряков.

В десяти ярдах[235] от нас здоровенный сержант, белокожий гигант с серо-голубым «ежиком» на голове, похожей на бомбу, вытаскивает за щиколотки из дренажной канавы Джонни-Би-Кула, который дрыгает ногами и вопит, и швыряет его на палубу. Кто-то наносит Джонни-Би-Кулу отвесный удар по голове прикладом дробовика. За тридцать ярдов[236] оттуда я слышу, как хрустит шея Джонни-Би-Кула.

Здоровый сержант наклоняется и поднимает тело Джонни-Би-Кула двумя руками, как обычно поднимают матросский мешок с личными вещами, несет его на край площади и швыряет в колодец.

Я встаю на ноги посреди этого хаоса. Кажется, что какой-то яд разливается по телу. Я ковыляю как пьяный, ищу оружие.

Натыкаюсь на убитого вражеского солдата и забираю его оружие, гранатомет M79. Ковыляю дальше, высматривая цель.

«Чарли-Чарли», командирский вертолет, швыряет песок в тучу, закрывающую битву. Плоские круглые корзины для провеивания зерна летят сквозь воздух как бронзовые монеты.

Чоппер завис в небе прямо надо мной, парит так близко, что я почти что мог бы дотянуться до него и прикоснуться к нему, будь я в силах руки поднять. Щурясь в торнадо воздушного потока от лопастей, вижу трафаретный рисунок на брюхе чоппера: белый череп и надпись:

ВАС ТОЛЬКО ЧТО УБИЛИ С МИЛОСТИВОГО РАЗРЕШЕНИЯ 17-ГО БРОНЕКАВАЛЕРИЙСКОГО — РЕБЯТА ИЗ КАШТАНОВОГО ШТАТА — НЕБЕСНЫЕ ВСАДНИКИ-ПРИЗРАКИ.

«Чарли-Чарли» отваливает как хищная птица в поисках гуков-врагов, чтобы их поубивать, и я собираю все оставшиеся силы, чтобы поднять гранатомет М79.

Я стреляю. Блуп. Впервые за последние сто с лишним лет член моей семьи выстрелил по федеральным войскам.

Граната из блупера отрывает у чоппера хвостовой винт, и «Чарли-Чарли» валится, втыкаясь в хижину.

«Чарли-Чарли» падает, а я теряю сознание.

* * *

Придя в сознание, ползу на четвереньках, снова ищу оружие. Блупер — однозарядный, а я совсем забыл прихватить боеприпасы.

Я вижу, как арвинский офицер скручивает шею рыже-золотистому петушку Дровосека. Арвин запихивает голову цыпленка под ремень. Арвин уходит, а мертвый цыпленок бьется об его бедро.

Армейские «собаки», которым по возрасту и велосипед доверять рановато, выполняют важное задание по лишению противника ресурсов. Они выстроились в одну шеренгу и мочатся на перелатанные джутовые мешки, набитые рисом, которые они вытащили из тоннелей мясными крюками.

Я замечаю, как пять арвинов из марионеточной армии прячутся за хижиной. Арвины накладывают на себя перевязки, чтоб их вывезли на медэваках подальше от боя.

Армейские хряки захватили Бодоя Бакси. Краснорожий топ-сержант бьет Бодоя Бакси по макушке. Бодой Бакси не дергается, но дерзко сверкает глазами в ответ, не склоняя головы, и, каждый раз когда ему задают вопрос, плюется. Они бьют его по рту. Он выплевывает в них кровь.

Я что-то кричу Бодою Бакси, но слова мои теряются где-то в воздухе у меня в груди.

Арвинские марионеточные солдаты беззаботно болтаются посреди этого цирка ужасов как Гекльберри Финны, прогуливающие школу и выбирающие место для рыбалки.

* * *

Они повесили Сонг. Взяли обрывок колючей проволоки и повесили Сонг на огромном банане. У нее сломана шея. Ее язык высовывается изо рта, он черный и нелепый.

Три пацанчика с детскими мордашками стоят на капоте старого французского броневика и тычут в покрытые синяками бедра Сонг стволами своих М16. Не было б войны, эти ребятки так и околачивались бы у бильярдной в каком-нибудь городке, говоря друг другу «Да пошел ты в жопу!» достаточно громко, чтобы услышали проходящие мимо школьницы.

Хряки с детскими мордашками разражаются диким смехом, когда один из них вытаскивает блестящую хромированную «Зиппо» и поджигает волосы на лобке у Сонг. Тело ее вздрагивает, пальцы подергиваются. Пацанчики смеются. «Да в ней духи живут!»

Мне должно быть невесело, но я не грущу. Я вообще ничего не чувствую. Думать сейчас могу лишь об одном: не болело бы так сильно лицо, и еще думаю о том, что если уж суждено помереть, что бы мне просто не сдохнуть на хер и не разделаться со всем сразу. Почему приходится заниматься всем этим кровопусканием и глядеть на эту миккимаусовскую выставку убийств?

Я пытаюсь сделать шаг, еще всего один лишь шаг. Не выходит. Валюсь на землю. Лежу ничком на земле и гляжу, как огромная тень накрывает мое лицо.

* * *

Жизнерадостный санитар в замызганой полевой шляпе опускается рядом со мною на колени и вытаскивает шприц-тюбик с морфием. Санитар шлепает меня по согнутой в локте руке, отыскивая вену. Пытается вколоть морфий. Но рука его дрожит так сильно, что он не может ввести иглу. Я удерживаю его руку своей, пока он делает укол. Я говорю: «Отмените вызов. По-моему, у меня просто хрен встал да по лбу стукнул».

Коротышка-санитар смеется.

Пока я постепенно превращаюсь в белую резиновую куклу, санитар накладывает временные перевязки на мои раны. Мне это кажется несколько странным.

Кто-то говорит: «Эл-Ти, Минный Магнит опять под санитара косит». Этот же голос отгоняет от меня Минного Магнита и произносит: «Блядь! Пшел от него, придурок».

Раздается еще один голос:

— Минный Магнит, настоящим перевожу тебя в военную полицию.

— Есть, Эл-Ти.

— Берешь себя под арест, придурок, херачишь вон к той маленькой хижине и помогаешь готовить чайкомское добро к подрыву.

— Есть, Эл-Ти.

Здоровенный чернокожий санитар с добродушной улыбкой похлопывает меня по плечу и говорит: «Все ништяк, мужик. Ты живой и невредимый. Херово было в плену у этих Чарли Конгов, но теперь ты у праведных американских пацанов. Мы пришли тебе помочь. Истопали весь этот РБД, пока тебя не нашли. Сейчас птички прилетят. Улетишь из этой деревни на "метелке" — гук не успеет рисом серануть».

Чей-то голос произносит: «Резче, народ».

Лейтенант с голой головой склоняется ко мне и глядит мне в лицо. Пухленький чувачок, из тех шпал, что жопу рвут, чтобы две получить. Волосы у него рыжие, подстрижены коротко и ровно. Лейтенант говорит: «Это он?»

— Да блин, Эл-Ти, — говорит чернокожий санитар. — Кажись, он и есть!

Разрозненный огонь из стрелкового оружия вспыхивает где-то далеко отсюда. Должно быть, командир Бе Дан с бойцами ударили по блокирующей группе.

Я кашляю. Выплевываю блевотину. Гляжу на нее, чтоб убедиться, что это всего лишь блевотина — не что-нибудь похуже.

Ко мне склоняется лицо армейского лейтенанта — белый пузырь в веснушках, солнце заслоняет. «Крепись, солдат. Не парься ты из-за всякой херни. Мы за тебя этим гукам вломим. Откат — п…ц всему. Только не нервничай». Похлопывает меня по руке. «Ради тебя вся эта каша заварена».

Должно быть, я гляжу на армейского лейтенанта как-то странно, потому что он говорит: «"Берд Дог" пролетал, заметили тебя на рисовом чеке: "круглоглазый под нами". Приказ получили: вывезти своих. Потом всех поубивать, а Бог пусть после сортирует».

— Сэр?

— Что?

— Никакой я на хер не солдат.

Лицо лейтенанта не меняет выражения.

— Что? Что ты сказал?

— Я те на хер не рыготина армейская. Я боец морской пехоты США. В отставке.

Я крякаю, прочищая горло. «Дэвис, Джеймс Т., рядовой, категория Е-1, личный номер 2306777». Я делаю глубокий вдох и говорю по-вьетнамски: «До ме хоа чань». Затем по-английски: «Я не сдаюсь. Иди ты на хер».

Мимо проходит хряк с отрезанной головой, привязанной за волосы к стволу его М16. Одна из близняшек Фуонг.

Лейтенант глядит на меня не меняя выражения лица. Говорит чернокожему санитару: «Тащи его в "метелку", Док».

Объявляется радист. На радисте большая мягкая соломенная шляпа. Он говорит: «Эл-Ти, ганшипов надо? Тут еще сержант-майор срочно вызывает. Говорит, третий взвод взбунтовался».

Продолжая глядеть на меня, лейтенант говорит: «Отставить ганшипы. Есть сержант-майор». Он неожиданно отворачивается и кричит: «Собери вон те припасы, солдат. Капрал, где сводка потерь по личному составу? Доставь счет убитых по азиатам. И пошли своих людей, чтобы проверили вон те строения противника, потом их подорвете».

Лейтенант уходит, говорит кому-то на ходу: «Так точно. Оружие вон там складывайте».

Солдаты вытаскивают из тоннелей грязное оружие и военное снаряжение. Сердитый хряк с багровым лицом бешено тычет штыком в бамбуковую флягу, довольно хрюкая после каждого злобного выпада.

* * *

Меня поднимают и несут сквозь тучу красно-лилового дыма, прямо в бурю жалящего песка, который вздымают в воздух струи от лопастей прибывающих медэваков.

Меня кладут рядом с ранеными, дожидающимися погрузки. Санитары ножами срезают амуницию с раненых. Санитары разрезают и снимают с меня пижамный костюм. Я остаюсь лежать голышом, но мне разрешают оставить при себе затрепанный старый «стетсон».

Мы ранены, и потому невидимы. Солдаты, поджигающие деревню факелами из бамбука и соломы, глядят прямо сквозь нас, будто мы уже духи бесплотные. Ты больше не участвуешь в происходящем. Ты будто бы лишний. Ты размышляешь — а теперь что? Задаешь себе вопрос: куда теперь, а больно будет? Не нравятся тебе нездоровые люди, и не хочется, чтоб оставили тебя с чужаками.

Медэваки садятся, и разрубающие воздух лопасти расшвыривают крошечные осколки как механические мачете. Сначала чопперы принимают на борт лежачих: с ранениями в голову, тяжело раненых и умирающих. Чоппер поднимается в воздух, в нисходящий поток от слившихся в круг лопастей попадает кровь, льющаяся из открытой двери его чрева, и воздушный поток осыпает носильщиков на земле розовой росой.

Несколько армейских хряков беззаботной походкой проходят мимо, будто на пикник на пляже направляются. Солдаты смеются преувеличенно громко и говорят преувеличенно громко. Двое из солдат держат Бодоя Бакси за щиколотки. Тащат его туда, где считают убитых. На лоб ему кто-то прибил нашивку с эмблемой подразделения. Тощий бурый щенок трусит рядом с телом, тыкаясь мордой в лицо Бодоя Бакси и слизывая кровь.

Добродушный медик опускается на колени и покрывает ксилокаиновой мазью мои лицо и руки. Солнце бьет в глаза, и я его не вижу. Я говорю: «Спасибо, кореш». Несколько мгновений спустя лицо и руки немеют, и я на чуток улетаю.

Поворачиваю голову направо по борту. Занимая десять ярдов[237] по фронту, безукоризненно выровненными колоннами и шеренгами, в ровном строю даже после смерти, ждут в безупречном терпении грузные похоронные мешки с солдатами.

Переворачиваюсь лицом налево на звуки приглушенных стонов. Ошибся кто-то. В очереди на борт медэвака ниже мертвого американца может стоять лишь вьетнамка с огнестрельным ранением в живот. Какой-то санитар-салага удумал: притащил сюда Боевую Вдову, мать Би-Нам Хая, и оставил ее, раненую, на ворохе окровавленных перевязочных пакетов — решил, что ее вывезут на медэваке.

Би-Нам Хая не видать, но другой орущий ребеночек, который еще и ходить толком не научился, неуверенно ковыляет к Боевой Вдове, шлепается рядом с нею и хватается за руку умирающей женщины.

Тощий солдатик со свежевыбритой головой и толстыми красно-белыми бинтами, обмотанными вокруг ног, двигает указательным пальцем взад-вперед в выходном отверстии раны в животе Боевой Вдовы. Боевая Вдова поскуливает и похныкивает, но негромко. Доносится металлический запах свежей крови.

Кто-то смеется. Мужик средних лет с бровями черными как воронье крыло и ямочкой на подбородке, приподнимается на носилках. Черные волосы его зачесаны назад в попытке прикрыть залысину. Он похож на моего школьного тренера по футболу. Но, вроде бы, не ранен, и все снаряжение при нем.

Тренер говорит: «Недоумок ты западно-техасский, врун, сучий потрох. Ох и рад я, Мэрфи, что тебя зацепило. Рад, что они до тебя добрались. Твой личный счет — смех и слезы. Я всегда говорил, что хер когда ты сможешь головным ходить». Тренер рыгает и ощупывает грудь.

Мэрфи с грязно-белой бритой головой говорит: «Ох, остань, сарж. Дай гучку подрочить».

Кто-то смеется, но это не Тренер. Тренер валится на спину, выплевывая кровь.

Проходящий мимо санитар на мгновение наклоняется к Тренеру и идет дальше. Санитар тычет большим пальцем через плечо и говорит носильщикам: «Жетон в зубы, и в мешок».

Кто-то где-то воет, долго и жутко, и в голову приходит мысль: «Не может же человек так орать», и носильщики, которые загружают раненых, застывают и прислушиваются. И видно, что один из носильщиков, невысокий парень с брюшком, увешанный подсумками, до отказа набитыми перевязочными пакетами, мочится прямо в штаны, но еще не знает об этом. Он прислушивается к этому вою, а на лице его такое выражение, будто заостренный колышек только что пронзил ему ногу.

Мексиканец с большими запатинскими усами и красной «М», поставленной ему на лоб бельевым карандашом — чтобы видно было, что морфий ему вколот — раскачивается взад-вперед, а тем временем его пухлощекое округлое лицо с квадратными белыми зубами рассказывает всем по-мексикански о том, что он только что разработал убийственную программу мести, потому что гуки похерили всех его друзей. Санитары привязали мексиканца канатом. В промежутках между своими испанскими угрозами он повторяет нараспев, качаясь взад-вперед и натягивая канат: «Откат — п…ц всему. Откат — п…ц всему».

* * *

Когда меня укладывают в чрево дрожащей машины, похожее на пещеру, я вижу, как солдаты кувалдами вгоняют в землю стальные прутья, отыскивая тоннели для тоннельных крыс. Тоннельные крысы — искусные старатели, умельцы раскапывать всякие штуки там, где им быть не след.

Солнце закатывается, но в какой-то тоннель зашвырнули гранату «Вилли Питер», и деревня освещена белыми и желтыми вспышками вторичных взрывов. Индуцированные разрывы гремят как груженый боеприпасами состав, который взрывается от жара.

Армейские санитары поднимают на борт вертолета раненого и укладывают его рядом со мной, непрестанно разговаривают с ним, ободряя, осторожно прикасаясь к нему, чтобы он не ощущал себя брошенным, но можно разглядеть выражение их глаз, а выражение их глаз уже объявило его покойником.

После того как последний санитар загружает последний похоронный мешок, словно тяжеленный тюк с бельем, санитары спрыгивают через грузовую дверь и забегают под свист турбин, низко пригнувшись, чтобы не попасть под почти невидимые лопасти, отворачивая лица от укусов воздушных струй.

Я плыву в морфийном тумане, отключившись, и все происходящее, в чем я участвую, движется все медленней и медленней, и движение это может застыть и прекратиться в любой момент.

Я откидываюсь спиной на борт грузового вертолета «Чинук», плотно зажатый между убитыми и ранеными солдатами, которых набили сюда до отказа. Прям как в животе зеленого алюминиевого кита. Цепляюсь за красные нейлоновые ленты, протянутые вдоль борта.

Ветер с воем врывается через открытую грузовую дверь. От него должно быть очень холодно, но мне тепло.

Я погружаюсь в теплый сон, а армейский санитар напротив меня диктует в трубку полевой рации. Он зачитывает имена и личные номера погибших. Где-то далеко отсюда в уютной тихой конторке крыса-сачок без проволочек обращает липкую красную кровь в чистые белые формуляры, чтоб ее можно было взять на учет и забыть.

Голос санитара звучит безразлично и монотонно: «Э-э-э, повторяю, э-э-э, докладываю: четырнадцать, повторяю: один-четыре Кило Индия Альфа и тридцать девять, три-девять, э-э-э, повторите, прием. Никак нет по последнему запросу. Повторяю, три-девять Виски Индия Альфа. И один круглоглазый военнопленный, Папа, Оскар, Виски, с множественными рваными ранами…»

Мелодичный ритм санитарского голоса убаюкивает, а он продолжает, жует резинку не прерывая разговора, передает данные и заканчивает: «Множественные раны из дробовика в нижней части живота … травматичная ампутация правой ноги ниже колена. Есть по последнему. Дальше никак нет. Связь кончаю».

Я мысленно выхожу из тьмы в Алабаму. Только что кончился дождь, и я шагаю по вспаханному, запекшемуся под солнцем кукурузному полю, разыскивая кремневое индейское оружие.

Ф-воп! Ф-воп! Ф-воп! И мы оставляем землю позади, а снаружи темень, и я, по ту сторону этой тьмы, вижу сны и не чувствую себя несчастным, потому что знаю: что посеешь, то и пожнешь, и что будет, уже не за горами. Братья Нгуен с оставшейся в живых близняшкой Фуонг, и Ба Кан Бо, и Дровосек, и Боеболка, и командир Бе Дан, и жители деревни Хоабинь выйдут из джунглей, чтобы возобновить борьбу, потому что это их земля, а мы по ней топчемся.

Я качаюсь на волнах теплого сна и воспоминаний, и меня греет мысль о том, что не успеет взойти солнце, как Дровосек с командиром Бе Даном вернутся в деревню, расставят часовых, перевяжут раненых и похоронят мертвых. И мертвые останутся навеки среди живых, уснув в священной земле, богатой и плодородной, удобренной кровью и костями предков.

Дровосек и командир Бе Дан сделают все как надо. А потом они вдвоем пойдут искать Сонг.

* * *

Медэвак грохочет в ночном воздухе как летающий товарняк. Ветер такой приятный, прохладный и чистый. Сквозь долбежку лопастей до нас доносится огонь из автоматического оружия, откуда-то далеко снизу.

Мы обгоняем другие чопперы, и кто-то включает освещение. В качающемся чреве «метелки» раненые льнут друг к другу в темноте, облитые тусклым красным светом габаритных огней.

Улетая из холодного РВ, мы глядим через открытую грузовую дверь на звезды — детишки-убивцы с окровавленными бурыми лицами. Наши лица покрыты масками из пота, грязи и дыма. Мы полуобнажены, штаны и ботинки срезаны санитарами, большие белые медицинские жетоны для раненых прикреплены к полевым курткам, на лбах начерканы стеклографом грубые красные буквы «М». Мы представляем собой шайку усталых, оборванных хряков, завернутых в грязные пончо и изрешеченных в хлам.

Мы щурим глаза, но не дергаемся, когда холодный ветер с силой врывается через открытую грузовую дверь и хлещет нас по лицам грязными перевязочными бинтами, и стреляет холодными каплями крови, которые пронизывают воздух как пули.

Чоппер попадает в нисходящий поток, и неожиданно возникшая тяга за вертолетом с силой дергает за болтающиеся белые полевые перевязки, и несколько окровавленных бинтов вытягивает через открытую грузовую дверь, и мы оставляем в небе за собой след из крошек-привидений.

ДИКОЕ МЯСО

История — это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться.

Джеймс Джойс «Улисс»

Лишь мертвым дано узреть войну до конца.

Платон

В белой палате для лежачих каталы играют в баскетбол.

Мужчины, не так давно перенесшие ампутацию, играют в баскетбол, учатся управлять новенькими блестящими креслами-каталками. Научишься играть в баскетбол, сидя в каталке — сможешь делать почти все прочее. Кроме как ходить.

Стоишь, пялясь через стеклянную дверь на энергичных ампутированных, а медсестры дотягиваются до тебя из беззвездных пустот. Доктора и сестры зовут ампутированных «ампами» или «ампушками». Сами ампутированные, что вроде как поближе к реальности, халявы не признают и предпочитают называть себя калеками.

Калеки — это куски людей с подключенными к ним мозгами; по странному стечению обстоятельств они до сих пор живы, это безоружные мужчины, которые ушли когда-то на войну и вошли в контакт с вражеским взрывным устройством, им так не повезло: убило лишь наполовину. Если страдания и впрямь облагораживают душу, то война во Вьетнаме облагородила калек дальше некуда.

* * *

Крутые медсестры заставляют вернуться в собственную палату и улечься на шикарную чистую шконку. Шконка такая мягкая, что лежать на ней неудобно, после года спанья на тростниковой циновке в углу хижины Дровосека во вьетнамской деревне Хоабинь. Три месяца провалялся на этой шконке, в положении для стрельбы лежа, застыв по стойке «смирно», как примерный морпех — овощ, дожидающийся своей очереди быть опущенным в рагу.

Справа по борту сексуальная медсестра протирает губкой Морпчелу, парализованного по рукам и ногам. Морпчела выложен напоказ в чистой голубой пижаме как манекен из одежного магазина. Медсестра с губкой — лейтенант (мл.) Одри Браун. Все в палате, у кого остались ноги, мечтают ей запердолить, а у кого остались руки — замацать.

Действие укола дарвона, впрыснутого в парализованного по рукам и ногам Морпчелу, кончается. У него уже начинает болеть нос, потому что в нос ему до отказа напихали пластмассовых трубок. Челюсть стянута проволокой. И о боли своей он может поведать лишь глазами. Медсестры реально строго за ним следят, потому что веселиться ему не с чего, и они считают, что он может попытаться сам себя убить, откусив язык и его проглотив.

Госпиталь ВМС «Йокосука», что возле Йокогамы на берегу Токийского залива в Японии, провонял спиртом. Спишь, опуская голову на подушку, надутую черным воздухом, накачанную болеутолителями. На завтрак дают глюкозу, а ты представляешь себе, что ешь яичницу.

Пока питаешься через дырку в руке, дергаешь пальцами на руках и ногах, проверяя, не отхватил ли ночью руки и ноги какой-нибудь хирург-салага. Понимаешь, что тебе повезло, и ты избежал резкого хирургического удара противопехотной мины, снаряда или мины-ловушки, и возни с протезом, окрашенным под цвет кожи, но ты дико беспокоишься по поводу непредвиденных запоздалых осложнений, что могут иметь отношение к твоим конечностям. После войны всегда появляется куча народу, что бродят повсюду без ног, и ты отлично понимаешь, что многочисленным ампутированным не светят приглашения вливаться в поколение «Пепси».

Однажды ночью у одного снайпера-разведчика прорвалась венозная вставка, и ему отрезали ногу. Он запихал планки своих боевых наград в карамельки и проглотил, запив квартой водки. А потом стал про себя распевать пьяные песни. Когда булавки на планках взрезали ему желудок, он умер от потери крови.

Есть здесь такие, которым мы желаем никогда не поправиться. Когда такой умирает, мы тайком проносим в палату пиво и устраиваем праздник.

* * *

Когда валяешься в состоянии овоща, времени для раздумий навалом, и пользы от этого мало. Зачем ты пошел на войну? Люди пытаются разобраться в этом с тех времен, когда Гитлер был ефрейтором. Ты был юн, а молодежь любит путешествовать. А сейчас ты резко постарел, и просто хочешь домой.

Стены послеоперационной палаты окрашены в бледно-желтый цвет. Пижама — небесно-голубая. Спруты-херпроверки в халатах цвета зеленого горошка и смешных зеленых шапочках для душа патрулируют по палате вдоль шестидесяти коек, глядят на планшеты через толстые очки и, останавливаясь, обсуждают тебя так, будто тебя здесь нет совсем. Заговоришь с ними — они глядят на тебя как на стул, который ни с того ни с сего вдруг запел «Мун ривер».

Лейтенант (мл.) Одри Браун заканчивает с Морпчелой, парализованным по рукам и ногам, на чуток притормаживает у твоей шконки и взбивает подушку, как ангел, подрабатывающий на нескольких работах. Она очень мила с тобой, если учесть, что по сравнению с другими ты, считай, не ранен. У тебя рваные раны от осколков и легкая хромота.

В «чарлимеде» во Вьетнаме твои голые останки швырнули на брезентовые носилки, разложенные на двух «козлах», и хирурги выковыряли из твоего тела сотню гранатных осколков из расплющенных обрезков стальной проволоки. Теперь ты пригоден для несения службы, и по результатам обследования вернешься в гражданскую жизнь не как уродец цирковой или поющее пресс-папье. Вот только когда угри выдавливаешь, лезет из них не белое, — как опарыши — а черные чешуйки угля с серым металлом внутри.

По всему лицу у тебя «дикое мясо», как называют это доктора. Дикое мясо — это такой особый вид рубцовой ткани. Доктора говорят, что это самый проблемный вид.

Сначала попробовали пересадку кожи, взяв кожу от белой йоркширской свиньи. Обнаружили осколок. Подарили тебе осколок в пластмассовом флаконе. Но свиная кожа не захотела приживаться, чему ты был даже рад. Тогда вырезали несколько кусочков из ягодиц, пришили, воткнули в руку трубку, подвесили бутылку и стали ждать, что будет.

Пока ты спал, видел сон, в котором слышно было клацанье хирургических инструментов. Скальпели отхватывали куски с лица, и медперсонал делал бутерброды. Потом твою каталку укатили в новую операционную эконом-класса, типа «сделай сам», — для сержантов категории E-5 и ниже — где тебе выдали ржавую ножовку и пулю, чтоб зажать ее зубами.

Ты ни на что не жалуешься. Ты выглядишь не так уж плохо для тупорылого хряка, которому на лицо пересадили его собственную жопу. Ты смахиваешь чуток на Эррола Флинна, вот только Франкенштейна он ни разу не играл.

* * *

Лейтенант (мл.) Одри Браун тебе улыбается, и от ее улыбки трусы становятся тесноваты. Думаешь о том, что мог бы слегка ее полюбить, будь она чуток моложе, и не такая строгая, как есть. Она заставляет тебя есть зеленую фасоль. А ты терпеть не можешь зеленую фасоль. Она засовывает тебе в рот огромные леденцовые палочки и заглядывает в рот с таким выражением на лице, будто пялится в яму, в которой полно болотной тины и гнилых горошин.

Медсестра Браун подчиняет тебя своей воле иголками и большими мягкими белыми сиськами, которые пахнут тальковой присыпкой и свежим хлебом. Когда ты еще не мог есть твердую пищу, она, бывало, наклонялась, и ты мог смотреть на них столько времени, сколько позволял кормить тебя с ложечки. Добрые старые денечки…

А теперь тебе грустно, когда тепло медсестры Браун удаляется от тебя. Она останавливается у следующей кровати, чтобы подправить кислородную палатку над Хрустящей Зверушкой.

Хрустящая Зверушка слева по борту — танкист, просочился сюда, когда ожоговая палата переполнилась. Ехал себе, ехал, а тут — РПГ. Его заклинило в горящем танке. Боеприпасы от жара стали рваться на стеллажах, и танкиста выбросило взрывом наружу.

В обугленных руках Хрустящей Зверушки вен отыскать не смогли, поэтому засунули иглы для внутривенного в верхние части ступней. По ночам слышно, как он ведет переговоры с Богом о снижении наказания, если признает себя виновным.

* * *

Какое-то время меня держали в карантине, пока крысы из военной разведки в S-2 не сложили мою историю точно так, как им нужно было для газет. Потом меня перевели в палату для выздоравливающих.

В палате для выздоравливающих на завтрак нам дают нежидкую яичницу.

Я притаскиваю с камбуза шесть металлических подносов с едой и раздаю их калекам. Ходячие раненые и каталы доставляют неходячим раненым горячую хавку и допинги-транквилизаторы.

«Собаки» держатся здесь, в этом Богом забытом месте, сплоченно, мы заботимся друг о друге, из ночи в ночь, так же, как заботились друг о друге во Вьетнаме, потому что никому другому тут не доверяем. Вот Бог нас любил, но он погиб.

Искусные хирурги и неутомимые медсестры заботятся о нас в дневное время, зашивая те раны, что видны глазу. Но по ночам мы возвращаемся во Вьетнам и с воплями просыпаемся. Мы ссым напалмом и выкашливаем пауков. Здесь только мы одни — овощи, удивительные создания без ног и яиц, чудища-химеры для пополнения музейных коллекций; берите калек на работу — на них смотреть прикольно. Каждую ночь мы ведем сражения за жизни наших братьев. Каждую ночь мы штопаем разверстые невидимые раны иглами из черного света. Пусть у нас и малярия, но свой участок мы содержим в порядке.

* * *

Я изображаю Морта Саля, юмориста, что любит поговорить о политике. В качестве реквизита беру газету и начинаю рассказ о том, как в Америку вторглись эскимосские коммандос.

— Ну и вот, это были пухленькие такие солдатики в меховых шапках с красными звездами. В сыромятных парках. В боевых ботинках. Прибыли в каяках боевой серой раскраски и стали высаживаться. У них были резные штыки из моржовой кости — им такие выдают. И корпус К-9 из пингвинов в бронежилетах. У них были сыромятные подсумки, набитые снежками.

Я прохаживаюсь взад-вперед по центральному проходу палаты для выздоравливающих, меня вознаграждают парой-тройкой сдержанных смешков. Трудно смешить раненых, подозревающих, что скоро помрут.

— Коммунистические эскимосские коммандос получили приказ взорвать заводик по производству замороженных полуфабрикатов возле городка Лагуна-Бич в Калифорнии. Эскимосские политкомиссары прикинули, что без замороженных полуфабрикатов половина мужского населения Америки начнет помирать с голода.

Чей-то голос далеко в глубине палаты произносит: «Именно так». Его вознаграждают громким смехом. Терпеть не могу, когда над шутками какого-то дилетанта смеются больше, чем над моими.

Продолжаю:

— Но тут они увидели калифорнийских девчонок. Все калифорнийские девчонки старше девяти лет — роскошные милашки. Это у них в штате закон такой. Если в Калифорнии девчонка дорастает до сладких шестнадцати и видно, что стать красоткой ей не светит, калифорнийская дорожная полиция сопровождает ее до границы и отправляет в ссылку в Неваду. Ну и вот, эскимосские коммандос стали кадрить пляжных зайчиков и утратили всю свою военную дисциплину и политические убеждения меньше чем за пять секунд. Пляжные зайчики были как резвые розовые морские котики, и пообещали поснимать бикини, если эскимосские коммандос отрекутся от Карла Маркса. Пухленькие лохи из Москвы согласились, и все расселись на песке и стали есть корндоги. Эскимосские коммандос весьма быстро обнаружили, что, к несчастью, все пляжные ангелочки в Лагуна-Бич — жуткие уродки. А доброй вестью стало то, что по природе своей они рады услужить любому.

Кто-то говорит: «А как это — жуткие уродки?»

Я говорю: «У них у каждой грудь была больше головы».

Среди стонов и мычаний, чей-то голос говорит: «Ну ладно, а потом что?»

Я говорю: «Ну, не знаю. Как обычно. Стали анекдоты про эскимосов травить».

* * *

Полдень. У Морпчелы, парализованного по рукам и ногам — гости из Мира. Они проходят по проходу через всю палату, постукивая высокими каблуками и не глядя ни направо, ни налево.

Мать промокает нос бумажной салфеткой. И отец с потерянным видом. И девушка его, с огромной жопой, толстыми короткими ногами, пахнет как кладбище для мертвых цветов.

Они долго разговаривают с Морпчелой, парализованным по рукам и ногам, но ничего ему не говорят. Похоже, Морпчеле намного легче от того, что челюсть его стянута проволокой, и он не смог бы ничего сказать, даже если б захотел.

Когда гости из дома собираются уходить, его девушка, всхлипывая, отстает, смакуя великое мгновение, когда она подобна героине из мыльной оперы по телевизору. Она говорит: «Прости, Бобби». Она снимает золотое кольцо невесты с бриллиантиком размером с песчинку, и кладет его в подножие его кровати. И поспешает прочь, исторгая вонь трагедии из каждой поры своего жирного тельца.

В тот же день, позднее, крыса-адмирал в фуражке, расшитой золотистой яичницей, приходит в сопровождении сотен пяти фотографов и цепляет на нас медали за героизм под огнем противника и «Пурпурные сердца», пока мы еще не в силах сопротивляться.

Я получаю «Серебряную звезду» и «Пурпурное сердце», за что — не говорят. Наверное, какая-то крыса в канцелярии намудрила.

Когда они доходят до Хрустящей Зверушки, танкиста, ему становится больно от того, что «Военно-морской крест» давит на грудь. Они стягивают медаль с его пижамы и прикалывают ее на подушку.

* * *

— А-А-У-У! А-А-У-У! — это Шпала объявляет о своем прибытии глубоко из диафрагмы, традиционным для морской пехоты «рыком», который похож на любовную песнь сексуально озабоченного самца гориллы. Шпала — младший капрал из автобата. Он пихает по палате каталку с высокими стопками журналов и книжек в мягких обложках. Он делает остановку у каждой кровати, чтобы поболтать и повыпендриваться перед всяким новым салагой своими знаками различия.

Все отдают ему честь, он каждому отдает честь в ответ.

Шпала подорвался на мине-ловушке, установленной внутри моторного отделения его грузовика. Какой-то сапер-вьетконговец изготовил мину, использовав в качестве осколков пятьдесят фунтов[238] офицерских знаков различия, похищенных из американской лавки. Когда Шпала открыл капот своего грузовика, чтобы проверить мотор, то получил целую кучу латуни прямо в лицо.

Чернокожий хряк с забинтованной головой рассказывает симпатичной японке, медсестре-практикантке, байку о том, как получил первое ранение.

— Это не херня, — говорит хряк с ранением в голову.

Заметив замешательство на лице практикантки, Шпала переводит: «Я правду говорю».

— 6 засувенирил нашей шобле А-оп в боку номер десять тысяч очкованном РБД.

Шпала говорит: «Наш командир поставил нашему подразделению задачу пойти в атаку в необычайно опасном месте».

— Пушкари оборвали артпод, и ганшипы «Хью», что были на подхвате, вляпались в горячий РВ.

— После артиллерийского обстрела вертолеты огневой поддержки со стрелками-морпехами приземлились под сильным огнем.

— Братана похерили — B-40 — проникающее в легкое.

Шпала переводит: «Мой друг погиб, когда осколок из реактивного гранатомета поразил его в легкие».

— Пацан получил АК НК С.

— Автоматные пули насквозь пробили мне ногу ниже колена.

Чернокожий хряк с ранением в голову говорит: «Откат — это п…ц».

Шпала объясняет: «За что боролись — на то и напоролись».

Хряк продолжает: «Фантомы посеяли боеприпасы, снейки с нейпами. Кобры перчили зеленку, напросился — получи, на тебе деньжат из дома для мамаши косоглазой, мистер Чарльз».

— Наши штурмовики успешно сбросили бомбы и напалм на позиции противника, а потом вертолеты огневой поддержки с бреющего полета нанесли удар по военнослужащим противника и их матерям.

Хряк заканчивает байку словами: «Метелка ди-ди наших Виски-Индия-Альфа к Чарли Меду, рики-тик как только можно. Ихние телки спруты-херпроверки были номер один».

— Медицинский вертолет, — говорит Шпала, — незамедлительно доставил по воздуху американцев, раненных в бою, на батальонный медпункт, где персонал ВМС отлично справился с оказанием им медицинской помощи.

Японка-практикантка улыбается чернокожему хряку, потом Шпале, пожимает плечами и, запинаясь, говорит: «Я очень извиняюсь. Я не говорю по-английски».

Смущенная медсестра уходит, а Шпала с чернокожим хряком с ранением в голову ржут и говорят: «Именно так, братан. Сочувствую».

Подходя к моей шконке, Шпала говорит: «Э, Джокер, брателла, у меня птичка лезет!» Он тычет себе в скулу. Серебряный орел с распростертыми крыльями засел прямо под левым глазом, серебряная тень прямо под кожей.

Шпала заполучил звездочку бригадного генерала из блестящего серебра в челюсть, серебряно-золотые венки из дубовых листьев в шею, а во лбу засели серебряные шпалы. Когда ему вскрыли грудь, нашли там клубок лейтенантских шпал размером с кулак, маленький такой слиток, пиратский клад из серебра и золота.

— Образцово, Шпала, — говорю ему, отдавая честь.

Шпала отвечает отдачей чести в ответ и пихает свою каталку к следующей кровати.

— А-А-У-У! — говорит Шпала. — А-А-У-У! А-А-У-У!

* * *

Меня выписали из палаты для выздоравливающих, и теперь каждый четверг в 16:00 я хожу к психоделу смазывать шестеренки в своей бестолковке.

Психиатр ВМС имеет к психиатрии такое же отношение, как военная музыка к музыке. Никто из гребаных крыс-служак не ставит под сомнение приказы Командования. Даже капелланы с ними заодно. Задача военного психиатра в дни войны — закрывать любые проявления честного восприятия реального мира заплатами из вранья, которое диктуется политической линией. Его задача — рассказывать тебе о том, что глазам доверять нельзя, что дерьмо — это мороженое, и что тебе же лучше будет, если поспешишь обратно на войну с позитивным отношением к происходящему, и будешь резать людей, с которыми ни разу не знаком, потому что если откажешься — значит, спятил.

Уже на первой встрече со своим психоделом я его за пять минут пропсихоанализировал и пришел к выводу, что он — слабак и наглец, которого в детстве играть в бейсбол всегда звали в последнюю очередь, и что его приводит в восторг ощущение той власти, что в его руках в отношениях между врачом и пациентом, где ему всегда достается роль врача.

Мне противно его безукоризненно чистое хаки. Мне противен его низкий мужественный голос. Он сам мне противен — потому что перед каждым ведет себя как самозванный отец.

Лейтенант-коммандер Джеймс Б. Брайент нудит: «Вы просто отождествляете себя с теми, кто взял Вас в плен. Это очень, очень не ново. На самом деле, это не столь уж редкое явление среди заложников и военнопленных, когда они начинают восхищаться…»

Я говорю: «Слышь, ты настолько не в теме, что даже херня твоя херовая».

Коммандер Брайент откидывается на спинку серо-голубого крутящегося стула и улыбается. Его улыбка — наполовину ухмылка, наполовину — выражение самодовольного ощущения своего превосходства, и наполовину — говножадный оскал. «А как Вы относитесь к противнику в глубине души, сейчас, на свободе?»

Я говорю: «А противник — это кто?»

С выражением не то священного долготерпения, не то священного высокомерия — этих святых никогда не поймешь — он говорит: «Вьетконговцы. Дайте мне определение — кто такие вьетконговцы».

— Вьетконговцы — это тощие рисоядные азиатские эльфы.

Коммандер кивает, берет нераскуренную трубку, жует мундштук. «Понятно. А каково Ваше отношение к тому, что вы отдавали свой долг перед страной в течение трех сроков во Вьетнаме?».

Я говорю: «Молодость — это искусство выживать без оружия, но у нас оно было, и мы с его помощью сжигали Вьетнам заживо. Я этого стыжусь. Тогда я думал, что поступаю правильно, но это было не так. На ненужной войне патриотизм — тот же расизм, только подают его так, что звучит благородно».

— Но солдаты на всех войнах…

— Джон Уэйн ни разу не погибал, Оди Мэрфи никогда не плакал, и Гомер Пайл не купал младенцев в загущенном бензине.

— Понятно, — говорит коммандер Брайент, делая отметочку в блокнотике.

Я говорю: «А почему тебе так нужно доказать, что я чокнутый?»

Коммандер медлит, потом отвечает: «Совершенно не понимаю, о чем вы».

— Слушай, говорю по слогам. Я был солдатом Армии освобождения. Я жил во вьетконговской деревне с вьетконговским народом. Меня ни разу не пытали. Мозги мне не промывали. Меня даже не допрашивали ни разу. О районе наших действий они знали больше меня самого. Я сражался с врагами тех, кто жил в моей деревне, и я счастлив от того, что это делал, и готов делать это же снова.

Коммандер Брайент улыбается. «Охотно верю». Делает отметку.

— Ты знаешь, что это правда.

— Типичный бред мессианства.

— Вот видишь? С тобой и поговорить-то нельзя. Ты ненастоящий. Одни слова пустые.

Коммандер говорит: «Давайте для продолжения спора допустим, что вы на самом деле перешли на сторону коммунистов. И что, возможно, убивали американских военнослужащих».

Я говорю: «Людей. Я, возможно, убивал людей. Оружие было моим, но курок спускали вы. А на сторону коммунистов я не переходил. От коммунизма — тоска смертная и пользы никакой. Но если бы федеральное правительство Соединенных Штатов сдохло, я танцевал бы на его могиле. Я стал на сторону народа против правительств. Я вернулся к земле. Когда американцы утратили связь с землей, мы утратили связь с реальностью. Мы стали телевидением. Я не хочу быть телевидением. Я лучше убивать буду или пускай меня убивают».

— Но какое моральное оправдание найдете Вы стремлению убивать своих соотечественников?

Я говорю: «Какое моральное оправдание найду я стремлению убивать кого угодно из какой угодно страны? Я убивал вьетконговских солдат, но убивал их не потому, что они были плохими людьми. Я убивал их, потому что верил в их неправоту. Ничего личного. Война за независимость Юга доказала, что не обязательно испытывать к людям ненависть, чтобы драться с ними и убивать их. Те американцы, против которых я воевал, не были плохими людьми. Это были лучшие грабители и душегубы из всех, с кем я сражался. Но они были неправы. Бешеную собаку необходимо пристрелить, даже если она лучше всех других. Я был верен правому делу, а предала меня моя собственная страна».

Коммандер Брайент швыряет карандаш на стол. «Неужто вы всерьез ожидаете, что я этому поверю?»

Я встаю и подхожу к стене. Снимаю один из многочисленных докторских дипломов, выбрав тот, на котором отпечатана затейливая вязь — как глазурь на торте. «Ну как? — можете поверить, и не потому что я об этом рассказал, а потому что я так делал». Я переворачиваю диплом, вытягиваю картонную подкладку и вытаскиваю сам диплом. «Дела выражаются в деяниях. Отношение к делу — голое позерство».

* * *

Я складываю диплом. Говорю: «Я был военнопленным на этой войне, и в результате приобрел весьма серьезное экзистенциальное расстройство биоритмов организма, расстройство глубокое и неизлечимое. Я обычно зла ни на кого не держу, но я ветеран Вьетнамской войны, и Белый Дом погубил сорок тысяч моих друзей».

Коммандер глядит на меня с открытым ртом, вспотевшая верхняя губа почти незаметно подрагивает.

Я складываю из диплома бумажный самолетик. «От войны становишься нервным, но в то же время война предоставляет много возможностей для терапевтических действий». Запускаю бумажный самолетик через всю комнату. Бумажный самолетик заходит на посадку на стол коммандера и врезается в приз за второе место в регате яхт-клуба «Кейп-Код».

Коммандер скрежещет зубами и говорит: «Вы стали предателем в военное время». Он с силой шлепает ладонью по столу. «С параноидальными психотическими тенденциями».

Я говорю: «Я не предатель в военное время. Конгресс войны не объявлял. Войны нет. Это всего лишь Президент Империи мускулами играет. Вот чего я в крысах не люблю — это то, что вы любите подчиняться правилам, а не следовать логическому мышлению. Я отрекаюсь от права быть гражданином мира идиотов. Твое невежество прочней брони. И невежество это — добровольное, невежество, которое ты сам избрал и развил. Не спорю, не один человек меня уже обвинял в том, что мое отношение к миру нехорошее. Но не волнуйся, гребаная ты крыса, служака, ты в безопасности, крысы всегда берут верх, рано или поздно. Никто не любит тех, кто говорит то, что думает. В стране мутантов честные слова — смертельный яд, и человек, говорящий то, что думает, подлежит повешению».

— Слушай, рядовой, у тебя клинический случай.

Я смеюсь. «Вас понял, все в молоко бью, а пытаюсь вслепую попасть в здравый смысл. Был ли безумен полковник Тиббетс, когда сбросил бомбу на Хиросиму и обратил в пар сто тысяч людей? Нет, док, я лишь наполовину безумен. Уж если я выжил — а я не уверен, что выжил — так это только потому, что у меня хватило ума спятить лишь наполовину».

Коммандер Брайент неожиданным рывком открывает ящик стола и извлекает картонную папку. «Ах, вот как? Ну-ка, умник, глянь на эти фотографии и расскажи мне, что видишь».

Первая дюжина снимков — мертвые морпехи, сфотографированные на месте своей гибели во Вьетнаме.

Я говорю: «Можно, я себе возьму?»

— Конечно. А зачем?

— Хочу гражданским в Мире показать. Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. — Кладу снимки в набедренный карман повседневных брюк.

Коммандер Брайент открывает другой ящик стола и достает коричневую папку. Он вытаскивает стопку глянцевых снимков восемь-на-десять и бросает их передо мной на стол.

Я перебираю фотографии. Освещение слабое. Фотографии явно сделаны в морге. Покойник на столе. Покойник — мой отец. «Твоя мать успела снова выйти замуж».

Коммандер Брайент говорит: «Да. Ты его убил. Именно так. Ты его убил. Он сам себя убил. Он умер от стыда».

Я говорю: «Нет. Отец в меня верит».

Коммандер Брайент изумлен. «И это все, что можешь сказать? Валяй, выслушаем твои хитрожопые соображения по поводу этих фотографий».

Я засовываю фотографии обратно в коричневую папку и бросаю папку на стол.

— Пленных не брать, — говорю. — И сам не попадайся.

* * *

Проведав Шпалу, Морпчелу, парализованного по рукам и ногам, и Хрустящую Зверушку-танкиста в палате для выздоравливающих, направляюсь в казарму временного состава и вижу, как госпитальные санитары стоят группкой, курят сигареты и наблюдают за морпехом-хряком, который получил «Почетную медаль Конгресса» за Контьен. У хряка пластмассовая нога, окрашенная под цвет кожи. Он в говеном наряде, собирает окурки.

Спруты-санитары ржут, курят сигареты и еле слышно отпускают замечания, и все они от души наслаждаются необъяснимой, нутряной ядовитой ненавистью, которую люди, сумевшие протащиться на войне, где стреляют, испытывают порой по отношению к тем, кому повезло меньше, и кому пришлось столкнуться в бою с самим собой, и кто остался в живых.

Подобно ни разу не рожавшей женщине, мужчина, который не глядел смерти в лицо и не нес смерти другим, всю свою жизнь будет ощущать некоторую неполноценность. Ветеранов, побывавших в боях, совершенно озадачивает и обескураживает поведение незнакомых им людей, которые затевают драки с ветеранами в барах, дабы доказать свою крутизну. Мачо на гражданке завидуют ветеранам — тому, что сами ветераны, или хотя бы некоторые из них, с преогромным удовольствием отдали бы другим или просто выбросили — дурные воспоминания, например, или ногу пластмассовую.

Для солдата война начинается, проходит и кончается. Но не бывавшие в боях беспрестанно ищут, чем бы войну заменить, и приписывают войне тот эзотерический блеск, который всегда присущ непостижимым вещам. Это как говорить с такой породой людей, у которых высочайшее в жизни разочарование состоит в том, что они никогда не смогут стать одними из тех, кто спасся с тонущего «Титаника», никогда не станут одними из избранников судьбы, кто может гордо заявить, что сжег напрочь руки во время крушения «Гинденбурга».

Ветераны быстро начинают понимать, что фантазиям тех, кому не терпится стать героями, и реалиям военного опыта — тому, что приобретаешь ненадолго и тому, что теряешь навсегда — не суждено совпасть никогда. Как говорят в Испании, правду знает тот и только тот, кто дерется с быком.

Я приветствую хромающего морпеха, подбирающего бычки, и мы показываем друг другу поднятые большие пальцы рук.

* * *

Прошлой ночью сержантик-разведчик, решивший, что остаток его жизни не сможет называться жизнью, заперся в прачечной и повесился на пижамных кальсонах.

Морпехи знают, как умирать, не отнимая времени у других. Венозные вставки лопаются по ночам. Хряки выкашливают куски металла и умирают. Лица девятнадцатилетних мальчишек сначала желтеют, потом сереют, а они не говорят ни слова. Санитары обнаруживают их утром.

Если задаться целью создать изваяние морпеха, которого разнесло и расхерачило дальше некуда, то надо просто бросить живой еще мозг на шмат сырого мяса для гамбургеров на каталке, и навбивать в эту грязную кучу железнодорожных костылей и дешевых гвоздей. Потом надо мозг поджечь.

И теперь, посещая друзей в палате для выздоравливающих, я стараюсь не глядеть на эти предметы на койках, потому что я сам тут был, и знаю, о чем все они хотят меня спросить: «Хоть кто-нибудь из нас станет снова человеком?»

* * *

Писарь в расположении временного состава говорит: «Звонили из S-2, Джокер. Твое предписание пришло. Я забрал для тебя».

Я говорю: «Спасибо, братан». Писарь вручает мне конверт из плотной бумаги, отвешивает поклон.

Писарь роты временного состава одет в красное шелковое кимоно с вышитыми белыми тиграми и синими драконами. На ногах у него полевые ботинки из черной кожи, без шнурков. Под кимоно у него что-то выпирает — это калоприемный мешок, подвешенный под рукой. Армия Северного Вьетнама вытащила из него кишки и втоптала их в грязь. Всю оставшуюся жизнь писарю придется срать через подмышку в одноразовые полиэтиленовые мешки.

Этот писарь сказал мне как-то: «Война да госпиталь — вот и вся моя жизнь».

Заглядываю в свое предписание. Кто-то в цепи инстанций принял наконец решение по мне, и мне выписали путевое предписание. Расстреливать меня не будут. Меня увольняют c почетом по восьмой статье — по состоянию здоровья, как всех прочих психов. На счету у меня куча денег, накопившееся жалованье за все то время, что я был в плену. Мне надлежит явиться на авиабазу морской пехоты в Эль-Торо, штат Калифорния, для незамедлительного увольнения.

Кланяясь ротному писарю, я говорю: «Не серчай, братан. Тебе же лучше будет».

* * *

Как водится, ротный писарь улыбается. Он охотно смеется над моими шутками. Писарь роты временного состава часто улыбается, потому что губ у него совсем не осталось.

* * *

Я плетусь к казарме временного состава, рассуждая о том, что вдруг мое предписание — просто канцелярская ошибка, типа как с той женщиной, которую по ошибке выпустили из концлагеря.

В казарме никого нет. Казарма для убывающих в роте временного состава всегда пуста, потому что гарнизонные спруты держат убывающих морпехов за рабочую скотинку, и никому не хочется, чтоб его припахали в какой-нибудь говеный наряд или послали на работу.

* * *

Большинство коек свободно, и матрасы лежат на голых пружинах, сложенные пополам.

Я собираю небольшую цивильную сумку, готовясь к убытию с базы, и в это время двое гражданских в дешевых гонконгских костюмах входят в казарму.

Один из них — молодой, высокий, стройный, загорелый, с безупречно белыми зубами. У него белокурые волосы, голубые глаза, развитая мускулатура, и несет от него крепким здоровьем и кипучей жизненной энергией.

Второй спук — средних лет, с рептильими глазками, челюстями и неестественно черными неандертальскими бровями.

Отличная парочка: Серф-Нацик и Недостающее Звено.

Серф-Нацик говорит: «Мы тут с твоим мозгоправом о тебе поговорили. Он говорит, что ты угрожал шум поднять, пойти с жалобами вверх по команде, к газетчикам — если б мы тебя в изолятор заперли или попытались в говно опустить, уволив с позором».

Я говорю: «А чьи вы, на хер, будете? ЦРУ? АНБ? G-2? S-2? ФБР? Из штабной контрразведки? Из консульства? Из Управления специальных помощников посла?»

— Эн-ай-эс, — говорит Серф-Нацик.

— Ага, — вторит ему Недостающее Звено. — Мы из Эн-ай-эс.

Я по-вьетнамски опускаюсь на корточки. Говорю: «Служба расследований ВМС». Смеюсь. «Снова спуки».

Глядя в окно как в зеркало, Недостающее Звено часто затягивается сигаретой, подрезая тем времен волосья в носу маленькими блестящими ножничками.

Серф-Нацик говорит: «Тебя тюряга ждет. Ты виновен в нарушении 104-й статьи Унифицированного военного кодекса: оказание содействия противнику и недостойное поведение перед лицом врага. За оба полагается смертная казнь. Ты слушай, мы тебя расстрелять можем. Я о расстрельной команде говорю. Мы тебе, засранцу, Эдди Словика устроим. У нас обвинение против тебя готово: агитировал американских солдат сложить оружие. Ага, говоришь, послужил немного с теми, кто в пижамах воюет. Ну и вот, ждут тебя шесть футов под землей за сотрудничество с врагом в военное время. Дэвис, для тебя все кончено».

Я говорю: «Я не сотрудничал. Я вступил. Я записался добровольцем».

— Значит, признаешься в том, что страну свою предал?

Я говорю: «Я признаюсь в том, что предал федеральное правительство. Федеральное правительство — это еще не страна. Ему нравится так думать, и ему чертовски хочется, чтобы честные граждане так думали, но это не так. Я верю в Америку и рисковал ради Америки больше, чем любой из тех, кто свально размножается в гнездах паразитов, называющих себя регулятивными органами. Томас Джефферсон не забрасывал крестьян напалмом. Бенджамин Франклин не расстреливал студентов, выступающих против незаконной войны. Джордж Вашингтон не в силах был солгать. Из-за моего правительства из лицемерных бандитов мне стыдно быть американцем. Я выхожу из вашего вьетнамского похода за смертью».

Недостающее Звено говорит: «Мы отдадим тебя за измену под военно-полевой суд. Мы тебе охереть какую вечную сладкую жизнь тут устроим, милый. Мы одной бюрократией тебя до смерти замучаем».

— Шел бы ты с глаз моих долой, лошара жалкий. Что ты можешь? — во Вьетнам зашлешь?

Недостающее Звено попыхивает сигаретой, окутавшись клубами дыма.

Серф-Нацик открывает окно.

Недостающее Звено говорит: «Хорош меня морозить. Задолбал уже, вечно окна открываешь».

Серф-Нацик говорит: «Хорош меня травить. У меня из-за тебя рак будет».

— Да у меня с пониженным содержанием смол!

— Я дыма не люблю, — говорит Серф-Нацик. — Воняет.

Недостающее звено выпускает дым.

Серф-Нацик говорит: «Покажи-ка ему».

— Не буду, — говорит Недостающее Звено. — Не хочу показывать. Он мне не нравится.

Серф-Нацик говорит: «Давай, показывай. Я есть хочу».

Недостающее Звено ворчит: «Ага, я типа тоже есть хочу». Он вытаскивает какие-то бумаги из внутреннего кармана пальто и отдает их мне. Бумаги — ксерокопии газетных вырезок из полудюжины известных газет. Заголовки: «Рядовой морской пехоты в плену», «Под пытками Вьетконга», «Жертва промывания мозгов», «Героя войны уделали по восьмой статье». На одной из вырезок — фотография, на которой я с гордостью принимаю «Серебряную звезду». Некий большой генерал, которого я в жизни не видел, пришпиливает медаль мне на грудь. Заголовок: «Джайрин, герой, вернувшийся из плена, получает медаль за доблесть».

Мой отец не от стыда умер. Я ведь герой.

Серф-Нацик говорит: «Валяй, давай интервью газетам. Расскажи им свои бредни. Попробуй — вдруг станешь гуру для мерзости хипповской, что против войны. Неужто корпус морской пехоты мог сделать героя из предателя? Ты храбр, ты предан, но немного запутался, вот и все. Можно понять. Просто у тебя чердак не в порядке. Винтиков не хватает».

Я говорю: «Понимаю. Вы боитесь признать, что кто угодно может решиться начать войну против вас. Идеи у людей появятся… Никогда нельзя показывать американского солдата, идущего против правительства Америки, слишком много народа спросят, почему так, слишком многие спросят, что не так, а на спуковских карандашах резинок нет».

Серф-Нацик лыбится. «А нет никаких спуковских карандашей. И спуков нет. Нас тут сроду не бывало».

— Сроду не бывало, — говорит Недостающее Звено.

Он шарится в бритвенных принадлежностях на моей койке. Моя койка такая образцовая, что кинешь четвертак на одеяло — он подпрыгнет. Недостающее Звено исследует мои бритвенные лезвия, потом берет письмо, адресованное моей матери, в котором я сообщаю ей, что еще не умер, и что скоро приеду домой живым и невредимым. У нас на ферме телефона нет.

Я говорю: «Положи письмо на место, перхоть подзалупная, не то тебе обрубок шеи бинтом перемотают».

Недостающее Звено глядит на меня, ничего не говорит, затягивается разок сигаретой и бросает письмо на подушку.

— Есть пошли, — говорит Серф-Нацик. Потом мне: — Мы с тебя глаз спускать не будем.

Спуки разворачиваются на выход, и Недостающее Звено тоже говорит: «Ага, глаз спускать не будем».

Я говорю: «А мы с вас не будем глаз спускать».

* * *

Перелет на «Птице свободы» от Японии до Калифорнии в чреве «Американской крепости» — 18 часов мечты для двух сотен просоленных и продубленных вьетнамских ветеранов. До отвала холодного пива и круглоглазых стюардесс.

Может, война и похожа на сказку про Золушку, в которой мужчины превращаются в солдат, но процесс увольнения на авиабазе морской пехоты Эль-Торо, что к югу от Лос-Анджелеса — сплошная скучная и утомительная перекличка, от больших белых отделенных казарменных отсеков через сборные бараки, что раскиданы по всей базе, до красного кирпичного штаба и заново обратно.

Медобследования. Куча образцово-показательной херни, которой так любят заниматься в войсках в Америке. Выплатили жалованье — я получил накопившееся за год. Вылезли из казенного белья, деньги получили — и от солдата до насрато ровно за восемь часов, прочь из Зеленой Мамы и обратно в Мир.

Мы понимаем, что уже почти гражданские, когда нас отводят в актовый зал, и типы из полицейского управления Лос-Анджелеса произносят речь, зазывая в свои ряды.

После зазывательной речи получаем приказ направляться в соседнее здание для прохождения следующего этапа предусмотренных для нас процедур.

В здании за столами расселись крысы, шуршат бумагами, как несушки на насесте в ожидании позыва на кладку яиц.

Писарюга, крыса-служака, не отрывая глаз от бумажек, пихает мне листок бумаги, не удосужившись глаз поднять. «Это твоя ДД 214, — говорит. — Не теряй».

Жду, что дальше. Писарь-крыса не обращает на меня внимания.

— Ну, кореш, дальше-то куда?

— Чего?

— Процедуры. Куда дальше?

Писарь-крыса поднимает на меня глаза и вздыхает. Как и все гребаные крысы-служаки, он представляет собой причудливую смесь наглости и бестолковости, на его лице — неприветливая ухмылка сволочного типа, который ни за что не несет ответственности и отлично это знает. Он стар, устал от всего, и на важную персону вовсе не похож. «Господи…» — произносит он. Хмурится. Лицо у него белое, как рыбье брюшко, и усеяно красными прыщами. «А все, тупорылое созданье. Свободен». Он говорит — очень медленно, жалобным голосом человека, которому достался чересчур шустрый младший братик: «Те… бе… по… нят… но…?»

Я говорю: «И все? Больше ничего?» Заметив его ухмылку, говорю: «Слышь, братан, отвесь халявы. Я же в первый раз увольняюсь».

Крыса с надутым видом пялится на свои бумажки, меня игнорирует.

Я поворачиваюсь и направляюсь к двери. Когда я кладу руку на ручку, крыса говорит: «Если хочешь выйти с базы, бумаги надо проштамповать».

Разворачиваюсь и иду обратно к стойке: «Чего?»

Крыса поднимает печать: «Бумаги надо проштамповать, если хочешь выйти с базы».

— Ну так проштампуй. В чем дело-то, у тебя рука сломана?

Крыса сидит с надутым видом, не отвечает.

Я говорю: «Или хочешь, чтобы я тебе руку сломал?» Но я не откручиваю ему башку и не сру промеж плеч. Не мое это дело. Больше не мое.

Крыса жмется. «Я не могу проштамповать твои бумаги. У тебя бумаги не в порядке».

— Чего там не так?

— Они не в порядке.

Я стою у стойки напротив крысы и ничего не предпринимаю. Жду. Не возмущаюсь.

Война, похоже, чем хороша? — все крысы в тылу сидят. В поле, во Вьетнаме, я мог доверить свою жизнь любому хряку, пусть бы даже видел его в первый раз, и даже имени его не знал. Так славно представлять себе, что где-то есть крысы, которые шлепают туда, где их ждет какое-нибудь орудие с расчетом, но такого никогда не бывает, потому что крысы знают, как уходить от драки. Крысы знают, как сделать так, чтобы классные парни за них дрались. А потом, когда прижмет, воины конторских битв уползают под покровом ночи и пристраиваются к своим счетам в швейцарских банках.

Маленькие Гитлеры, нацисты в исполнении Уолли Кокса, крысы правят миром не за счет мужества или способностей, а благодаря примитивному весу цифр, тщательно лелеемой инертности, льстивым мифам, почитаемым всеми, и неистребимой преданности бестолковости, непробиваемой как броня. Они поубивали всех тигров, и во главе теперь стоят кролики.

Я жду. Я не спорю.

Гребаная крыса-служака говорит: «Ладно, не буду тебя напрягать. В первый и последний раз. Но в следующий раз — предупреждаю! — сначала бумаги в порядок приведи, а потом уже сюда прись».

Бумага хрустит под крысиными пальцами. Крыса с силой бьет печатью по справке об увольнении по медицинским показаниям — убедительно, как гром небесный.

— Ладно, — говорю. — Все. Можешь обратно в свою кому падать.

Покидая сборный домик и пытаясь сообразить, что именно написано в бумагах, которые у меня в руках, я слышу, как гребаная крыса-служака отвечает на замечание, отпущенное кем-то из глубины конторы. Он говорит: «Ага. Хряк тупорылый. Очередной тупорылый хряк».

В глубине конторы кто-то смеется.

На улице, в холодном свете ненастоящего солнца, я тоже смеюсь. Я не хвалю себя: «Благодарю за службу, морпех». Вместо этого я говорю себе: «Именно так».

Тащить службу в вооруженных силах своей родины — все равно, что тащиться в колонне с группой других преступников, осужденных за преступный патриотизм — за тем исключением, что в колонне тебя убивают за попытку сбежать, а в армии убивают за то, что ты там есть.

По пути к автостанции я размышляю о своем тусклом и безнадежном будущем — будущем, в котором живут хмурые конторские клерки, преданные своим компаниям служащие, дежурные по классу, которые вырастают и становятся полицейскими, безмозглые госслужащие, бесполые сельские учителки и чопорные библиотекарши, и контролерши из «Гитлерюгенда» на платных парковках, и полный набор бюрократов с обрюзглыми рожами, разъевшихся и обнаглевших на отобранных у налогоплательщиков деньгах, снимающих сливки с молока, доставленного на стол другими. В этом проклятом мире везде заправляют гребаные крысы-служаки, а Вьетнам дал мне религиозное образование, и по вере моей я ненавижу крыс.

* * *

Я все еще в военной форме, качу на автобусе из Эль-Торо в Санта-Монику, штат Калифорния, через Лос-Анджелес.

Когда засыпаю в автобусе, вижу сон, в котором Чарли Чаплин оборачивается в человека-волка и выблевывает детскую ручонку. Часть меня истекает кровью в этом сне.

* * *

Лос-Анджелес — это большой бетонный лагерь для беженцев, затерявшийся в гордиевом узле автострад, место, где на дверях магазинов железные решетки, и где улицы патрулируются бездомными тетками, которые собирают обрывки и объедки.

Санта-Моника — город на берегу.

Во Вьетнаме Боб Донлон беспрестанно рассказывал о прелестях бара «Весельный Дом». Он из него легенду сделал.

Снаружи на стене бара висят два здоровенных лодочных весла.

Внутри Весельный Дом представляет собой разобранный на части карнавал, куски которого расклеены по стенам длинной узкой пещеры, свалка древностей и музей диковин. На стенах и потолке висят клейма для скота, рекламные плакаты старых фильмов, латунная водолазная маска, чучело акулы, деревянный фургон с немецким железным крестом времен Первой мировой, нарисованным на боку, старый мотоцикл, каноэ, чучело росомахи, чучело ондатры, чучело слоненка, куклы-клоуны в человеческий рост и картина — человек ковыряется в носу и вытаскивает оттуда миниатюрный чизбургер. Дальше еще полно всяких вещей, но видно плохо.

На полу дюймовый[239] слой опилок и арахисовых скорлупок.

В промежутках между заглатыванием кувшинов пива я излагаю Катрине, сексуальной немке-барменше с завораживающими ногами, ладной как серебряный доллар, вечную мою печаль:

«Мы, как индейцы, бьемся за право жить на своей земле. На земле мы — мужчины. Мы свободны. И помощи ни у кого не просим. В городах мы — беженцы. Катрина, однажды агенты по делам индейцев передали индейцам скот от правительства. На убой. Гордые воины племени Сиу не знали, что им делать со скотом. Они не знали, как его забивать, чтобы потом съесть. Когда они совсем отчаялись, то напугали стадо и, когда оно бросилось наутек, индейцы притворились, что коровы — это бизоны, погнались за ними и стали убивать стрелами с кремневыми наконечниками. В лагерях для беженцев мы забыли, что такое достоинство. Скоро нас заставят выпрашивать подачки у гребаных крыс-служак и жить только на них. В городах мы крысам нужны. Они в городах хозяева».

Катрина плоховато говорит по-английски, потому и слушатель из нее хороший. Прервав болтовню на полуслове, я прошу Катрину позвонить за меня Донлону. Даю ей его номер. «Скажи ему: Джокер говорит, чтобы пряжку надрочил и скорее привалил, рики-тик как только можно».

Катрина звонит, сообщает Донлону мое Папа Лима — текущее местонахождение.

К тому времени как прибывает Донлон с девушкой-хиппи, я уже дохожу до состояния упившегося морпеха, цепляюсь за стойку и забрасываю Катрину предложениями о замужестве, как спортивными дротиками, что-то бормоча о Сонг, Дровосеке, Хоабини и Джонни-Би-Куле.

Донлон и девушка-хиппи отвозят меня к себе домой и укладывают в постель.

* * *

За завтраком проводить встречу старых друзей особо некогда.

— Добро пожаловать домой, братан, — говорит Донлон. Он обнимает меня. Он побледнел и потолстел. — Джокер, это моя жена Мэрфи.

— Привет, Мэрфи, — говорю я.

На Мэрфи джинсы и кожаный жилет, под которым ничего нет. Спереди на жилете два желтых солнца и зигзаги из желтых линий. У Мэрфи очень большие груди, и время от времени можно увидеть коричневый полумесяц соска. Красоткой ее не назовешь, но она очень домашняя, очень милая. Она ничего не говорит. Не улыбается. Подходит ко мне, обнимает, целует в щеку.

— Пойдем, Мэрфи, — говорит Донлон. — Опаздываем.

Донлон оборачивает вокруг бицепса и фиксирует булавкой белую повязку с красно-синим пацификом. Мэрфи надевает повязку с надписью «МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ».

— Располагайся как дома, Джокер, — говорит Донлон. — Мы вечером вернемся, может, припозднимся.

— А куда вы?

— В Уэствуд, к Федеральному Зданию. На акцию протеста, ВВПВ организует.

— Кто?

— ВВПВ, «Вьетнамские ветераны против войны».

— Я с вами пойду.

Донлон говорит: «Там ведь и до драки может дойти».

Я смеюсь: «Куда вы, туда и я».

Мэрфи уходит в спальню и возвращается с рабочей рубашкой, какие носят лесорубы, и парой линялых джинсов. «Можешь эти надеть».

Я говорю: «Не надо, хоть и спасибо, Мэрфи. Я в форме пойду. Я горжусь тем, что я морпех».

Донлон смеется: «Служака!»

Пожимаю плечами: «Морпех — всегда морпех».

* * *

Пока мы катим в Уэствуд в оранжевом «Фольксвагене-жуке» Донлона, он рассказывает: «Мы типа ждали, что ты заедешь. Видели твою фотографию в "Лос-Анджелес таймс". Там писали, что Мудня засувенирила тебе "Серебряную звезду" за то, что ты был образцовым и примерным военнопленным. Все наши были рады узнать, что ты в плену оказался. В Зеленой Машине тебя занесли в без вести пропавшие, но мы-то все знаем, что это значит. Мы-то прикидывали, что замуровали тебя гуки в тоннеле где-нибудь к северу от зоны».

— Да уж, милое зрелище.

Мэрфи говорит: «Плохо было в плену?»

— Нет, не так уж плохо.

Донлон говорит, ухмыляясь: «Ну и как, с Бледным Блупером удалось лично повстречаться?»

Я отвечаю: «А правда, у плюшевого медведя вата внутри? А правда, Супермен летает в кальсонах?»

Донлон отвечает: «Херня какая».

Я говорю: «Нет. Докладываю обстановку: мы с Бледным Блупером закорефанились. Мы вместе зависали во вьетконговском клубе для рядового и сержантского состава».

Донлон смеется: «Именно так».

* * *

Пока добираемся до Федерального Здания, Донлон успевает рассказать мне все последние новости. Донлон изучает политологию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Скотомудила жив; он сбежал из вьетконговского концлагеря в Лаосе. Он до сих пор в Мудне, служакой заделался, служит сейчас в Кэмп-Пендлтоне.

Статтен живет в Нью-Джерси, у него ребенок с «заячьей губой».

Гром — коп в полицейском управлении Лос-Анджелеса, он там знаменитый снайпер в спенцазе.

Дрочила умер от рака толстой кишки в возрасте двадцати двух лет.

Папа Д. А. — алкоголик, подался в наемники, сейчас в Силусских скаутах где-то в Африке.

Боб Данлоп вступил в клуб «рак месяца» и помирает сейчас от рака ротовой полости.

Деревенщина Хэррис выстрелил однажды себе в голову, но выжил. Когда его спрашивают, не служил ли он во Вьетнаме — отрицает, что он ветеран Вьетнамской войны.

* * *

Федеральное Здание — такое огромное, что подавляет собою весь Уэствуд, шикарную кучку бутиков, примостившихся напротив студенческого городка Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Федеральное Здание возвышается над обширным ветеранским кладбищем, которое простирается настолько, насколько видно глазу, и похоже на Памятник Неизвестному ветерану.

На газоне перед входом вдоль бульвара Уилшир тысячи людей стоят под солнцем. Повсюду видны флаги и плакаты. Симпатичная малолетка стоит в футболке с надписью: «К черту честь нации — снова нас не поиметь». Замечаю женщину средних лет с плакатом, на котором написано от руки: «Мой сын погиб, чтоб Никсон мог гордиться».

Донлон паркует машину за десять кварталов от места, мы возвращаемся туда пешком и присоединяемся к народу. Выслушиваем кучу пламенных речей. Один из ветеранов говорит: «Во Вьетнаме не извиняются». Другой: «Вьетнам — как осколок, застрявший у меня в голове».

Донлон подходит к микрофону и говорит: «Прошу всех стукачей из ФБР поднять руки».

Ни одна рука не поднимается, но все начинают оглядываться на соседей.

Один из парней за спиной Донлона поднимает руку. На голове его повязана красная бандана. Он говорит: «Я сознаюсь!»

Всеобщий смех.

Донлон говорит: «Народ! Это же Король». Говорит Королю: «Ваше Величество, опусти-ка свою бестолковую королевскую задницу на табуретку». Король изображает рукой дворцовые церемониальные движения и отходит назад.

Донлон продолжает: «Ладно, а сейчас я попрошу всех, кто думает, что один из стоящих рядом субчиков — стукач от ФБР, поднять руку».

Все озираются, смеются, и все руки вздымаются вверх.

Донлон выполняет «кругом!» и обращается к Федеральному Зданию. «Йоу, Джей Эдгар. Как делишки?» Потом, уже к людям: «ФБР — высочайшее достижение государственного аппарата. Они спецы по телефонам с пушками в карманах».

Зрители смеются и аплодируют.

У большинства мужчин в толпе — неухоженные бороды, на них хипповские бусы, пацифики и элементы военной одежды — заплесневевшие тропические панамы, линялые повседневные куртки, усыпанные нашивками подразделений и значками, представляющими все рода войск.

Донлон дотягивается до меня рукой и подтаскивает к микрофону. «Это Джокер, один из братанов, только что из Нама. Валяй, Джокер, отмочи какой-нибудь прикол».

Я гляжу на зрителей и думаю, о чем же стоит поведать людям, которые собрались вместе для борьбы со своей собственной войной. Когда толпа затихает, и я обретаю уверенность в себе, я говорю: «Против штыков с песнями не попрешь».

Чей-то голос сердито спрашивает: «О чем это ты?»

— Ага, — поддерживают другие.

Я говорю: «Я о том, что вы здесь — душевный, славный народ, но вы сами себя дурите, полагая, что лозунги на упаковках от жвачки остановят войну во Вьетнаме».

Среди слушателей раздается недовольное ворчание, слышны неодобрительные свистки, люди поближе придвигаются к помосту.

Король выпрыгивает вперед и говорит: «Он прав! За оружие! За оружие!» На лице у него свирепое выражение. «Долой свиней!»

Донлон отпихивает Короля обратно, обращается одновременно и ко мне, и к толпе: «Джокер, "Вьетнамские ветераны против войны" строго соблюдают принцип ненасильственных действий. Мы ни с кем не будем драться. Даже с самим Никсоном, лучшим в мире производителем черепов в Сан-Клементе». Он пошлепывает себя по нарукавной повязке. «Я уполномоченный по миру. Это означает, что моя задача — делать так, чтобы все наши сопротивлялись аресту исключительно посредством пассивного сопротивления, и никак не иначе».

Я говорю Донлону и толпе: «Желаю удачи».

Никто не успевает произнести ни слова, как слева по борту возникает внезапная суматоха. Мы все поворачиваем головы туда и видим длинную двойную цепь самых что ни на есть здоровенных в мире полицейских, которые надвигаются, упрятав лица под затемненными плексигласовыми забралами. Полицейские имеют при себе длинные утяжеленные ореховые дубинки. Форма у них такая синяя, что сами они будто черные. Они наступают, серебряные жетоны сверкают на солнце как осколки горящего металла.

Черные линии смыкаются и начинают молотить дубинками по краю толпы, атакуют без предупреждения и без пощады. Прежде чем мы успеваем как-то отреагировать, все приходит в хаос, когда справа по борту свечкой забрасываются в толпу контейнеры со слезоточивым газом, а за ними следует вторая двойная цепь копов — блокирующее подразделение.

Задыхаясь от слезоточивого газа, люди бегут куда попало, пытаются вырваться.

Я замечаю, как Мэрфи лихорадочно раздает влажные кухонные полотенца, чтобы люди могли использовать их как примитивные противогазы.

В толпе демонстрантов то там, то сям нестройно запевают «Нас не запугать», а тем временем отделения тактического назначения в белых касках и синих бронежилетах проталкиваются через демонстрантов, молотя дубинками по всем вокруг. Некоторые из ветеранов выходят из себя и начинают замахиваться на копов кулаками, а уполномоченные по миру тем временем пытаются их удержать.

Король подхватывает один из продолговатых серых контейнеров со слезоточивым газом и швыряет его обратно в полицейских. Дымящийся контейнер попадает копу в коленную чашечку, и тот падает. Это приводит полицейских в еще большую ярость.

Я вижу, как Донлон и несколько других уполномоченных по миру упрашивают полицейских проявить милосердие. Полицейские не обращают внимания на уполномоченных по миру и бьют их утяжеленными дубинками.

Я пробираюсь к Донлону и слышу, как сержант полиции отдает приказ: «Мудохать всех волосатиков, кто еще шевелится».

Копы сосредотачивают внимание на пятнадцатилетней девчушке. На девчонке — мальчиковый свитер. Свитер золотистого цвета, и на нем черная буква — знак школьной спортивной команды. Один из копов заходит сзади и берет ее в захват, прижимая горло утяжеленной дубинкой, душит ее дубинкой, надавливая плашмя на горло. Язык вылезает изо рта. Она задыхается.

Домохозяйка средних лет с плакатом «Мой сын погиб, чтоб Никсон мог гордиться» тянет копа за руку, но он стряхивает ее с себя. Коп говорит: «Отвяжись, сука. Сейчас и до тебя доберемся».

Домохозяйка бьет копа картонным плакатом. Коп отпускает девчонку в свитере школьной команды, и она без сознания валится на землю. Потом поворачивается и бьет домохозяйку по лицу утяжеленной дубинкой.

Копы добираются до микрофона, где двадцать вьетнамских ветеранов-инвалидов в креслах-каталках сбились в кучку. Копы вышвыривают увечных и безногих ветеранов из кресел на землю, те пытаются уползти, а копы бьют их утяжеленными дубинками.

Я вижу, как Донлон пытается стать на защиту катал, и следую прямо за ним, любого готов убить. Донлон пытается уговорить полицейских, убедить их, пытается их успокоить. Но копы прислуживаются к голосу разума не более, чем коричневорубашечники в нацистской Германии. Когда Донлон говорит копам, что увечные — это раненые ветераны, копы звереют еще больше.

Один из копов поворачивается и бьет Донлону утяжеленной дубинкой по лицу. Донлон падает.

Полицейский, ударивший Донлона, отворачивается от него и возвращается к избиению катал. Те из катал, у кого есть руки, поднимают их над собой, блокируя удары.

Я пробираюсь к Донлону, и в это время один из копов, участвующий в зверской драке, роняет каску. Я подбираю каску, похожую на головной убор гладиатора-марсианина.

Я нападаю на того копа, что ударил Донлона. Когда он переводит глаза на меня, я уже швыряю каску, и каска бьет в плексигласовое забрало копа, и забрало трескается, и нос у копа ломается, и кровь разбрызгивается по плексигласу изнутри, и он уже ничего не видит. Пока коп снимает свою каску, я беру его за горло в захват и упираю коленку в поясницу.

Я говорю: «Бросай дубинку, а то хребет сломаю».

Кто-то с силой бьет меня утяжеленной дубинкой по почкам, очень больно, и я падаю.

Пока полицейские надевают на меня наручники, я лежу распластанный на палубе. Донлон лежит рядом, он без сознания.

Один из копов подходит к Донлону и говорит: «Мы тоже вьетнамские ветераны, мудило». Коп плюет Донлону в лицо.

Другой коп говорит: «А ведь этот парень без глаза останется».

Тот, который плевал, говорит: «Ага. Сначала живешь в трудах тяжких, потом подыхаешь». Оба смеются.

* * *

Нас вместе с сотней других военнопленных согнали в кучу. Для свиней мы больше не люди. Мы больше не граждане Америки. Мы теперь вьетконговцы. Мы — противник. Мы — лохи из Москвы. Мы — круглоглазые беспаспортные гуки.

Кроме того парня, которого прозвали Королем. Король машет перед копами удостоверением ФБР, и они его отпускают.

Белокурый коп подходит ко мне, разглядывает с головы до пят. Ворчливый, лыбящийся засранец. «Глянь-ка. Вот так-так, — говорит он, и еще два копа подходят на меня полюбоваться. Блондинчик постукивает мне по груди утяжеленной дубинкой. «Глянь-ка на этот иконостас. Три "Пурпурных сердца". А сержантских нашивок нет».

Блондинчик приближает свое лицо к моему и говорит: «Мне из-за тебя стыдно, что я вьетнамский ветеран».

Я отвечаю: «А мне из-за тебя стыдно, что я человек».

Белокурый коп пошлепывает утяжеленной дубинкой по ладони, обтянутой перчаткой. «Да, назревает, похоже, очередное сопротивление аресту».

И вдруг какой-то коп, не снимая каски и не поднимая забрала, протискивается мимо трех этих копов и говорит: «Этого я забираю».

Коп в каске утаскивает меня прочь и грубо зашвыривает на заднее сиденье черно-белой патрульной машины с автоматами по продаже жвачки на крыше, которые выстроены в ряд и мигают синим цветом. Изнутри машина пахнет рвотой, виски и дешевым одеколоном.

Когда патрульная машина трогается с места, белокурый коп с приятелями машут на прощанье и многозначительно посмеиваются. Я чувствую себя лицом, подозреваемым в причастности к Вьетконгу, которого по-дружески пригласили прокатиться на чоппере.

Я смотрю через железную перегородку на копа, который снимает каску и с широкой улыбкой поворачивается ко мне.

Гром смеется. «Джокер, засранец этакий. Откуда ты, на хер, взялся? Мы тут думали — тебя Бледный Блупер похерил к херам в Кхесани, за день до того, как мы слиняли. С тобой не соскучишься. Фокусник ты, на хер».

Неловко вспрыгивая в сидячее положение, я говорю: «Гром, гребаная ты крыса-служака. На кой черт ты в копы подался? Эх, кореш, рад же я тебя видеть!»

Гром пожимает плечами. «Знаешь, тут, наверное, половина управления — вьетнамские ветераны. Ну, что тебе сказать? Работа хорошая. Платят хорошо. Выслуга до пенсии — двадцать лет. Я ж ни фига не Эйнштейн. Меня тут к снайперам определили. Вот только гуковских офицеров я теперь не херю. А херю козлов всяких, нарков, котов».

Я говорю: «Ага, ясно, и опасных преступников вроде тех, что были там».

— Послушай, — говорит Гром, поглядывая на меня через плечо и продолжая вести машину. — Я эту херню терпеть не могу. Серьезно. Донлон же мне друг. Я его искал, когда тебя нашел. Кто-то мне сказал, что его поранили. Я тоже в ВВПВ, Джокер, только в городе никому не рассказывай. Приказ есть приказ.

— Донлона-то серьезно ранили?

Гром говорит: «Слушай, поедем-ка тут в одно местечко. Вытащу тебя из наручников, по паре пива выпьем. Подождем, пока в городе эти гребаные крысы-служаки демонстрантов не перепишут. Я позвоню в участок, узнаю, куда Донлона дели. Вот Мэрфи я там не заметил. Выбралась, скорей всего».

— Заметано. Спасибо. И спасибо, что подмог.

Гром говорит: «Не за что, братан. Мы же одна семья».

Боюсь ответить как-нибудь не так и ничего в ответ не говорю.

* * *

Через пару часов юристы ВВПВ вытаскивают Донлона на свободу под залог, и Гром отвозит меня в госпиталь в Санта-Монике, куда его доставили.

Гром остается в машине. «Нельзя, чтоб видели, как я с Донлоном беседую. Я тебя подожду. Потом в аэропорт отвезу».

Я захожу в госпиталь один. Мэрфи — в приемном покое. Кто-то еще из ветеранских жен вместе с нею.

— Как ты?

— Спасибо, ничего, Джокер. Рада тебя видеть.

— Он как, спит?

— Да, — Мэрфи глядит на меня, стараясь не выдать своих эмоций. — Он без глаза остался.

Молчу. Потом говорю: «Мне надо ехать дальше, Мэрфи. Меня дома ждут. Три года не видели».

Мэрфи поднимается, обнимает меня. «Я все понимаю. Все нормально. Ты тут больше ничем и не поможешь. Писать-то будешь?».

Я говорю: «Само собой. Вы-то как? Ничего не нужно? Деньги у меня есть, накопились».

Мэрфи говорит: «Спасибо за предложение, перебьемся».

Из палаты Донлона выходит медсестра. Медсестра из тех, что работают в больницах добровольно и носят белые халатики с красными полосками — сексуальная такая, пляжного типа, с длинными светлыми волосами и большими голубыми глазами.

Я говорю: «Можно на него взглянуть, на секундочку?»

Красная полоска начинает протестовать, но Мэрфи касается ее руки, и Красная полоска говорит: «Ладно. Но только на секундочку. Договорились?»

Я захожу в палату к Донлону. Его накачали наркотиками по самые жабры. С одной стороны его голова вся в бинтах. Голову его стреножили, чтоб не шевелился. Глаз закрыт пенопластовой глазной ванночкой.

Стою у койки. Я будто снова в палате для выздоравливающих в Японии.

Донлон открывает здоровый глаз и замечает меня. Он слишком слаб, и говорить не может.

Я поднимаю его руку с койки и пожимаю ее хряковским рукопожатием.

— Желаю холодных РВ — на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Прошел день после демонстрации за мир в Лос-Анджелесе, и вот я стою на грунтовой дороге перед домом Ковбоя в Канзасе. Смеркается, и я думаю о том, насколько же ближе от Канзаса до страны Оз и Изумрудного города, чем до вьетнамской деревни Хоабинь.

Здесь, посреди огромного океана волнующейся пшеницы, среди золота на земле и голубизны неба над головой, воздух чист, и тишину нарушают лишь хлопанье крыльев и щебетанье воробьиных стаек. На какой-то миг война представляется мне черным железным бредом, каким-то кошмаром, в котором слишком уж много шума.

Но даже здесь, в Канзасе, твердо стоя на американской земле, я вижу лицо Ковбоя за мгновение до того, как я пробил его голову пулей. Он передал мне отделение «Кабаны-Деруны», и, когда я принял у него отделение, он верил, что я стану на защите жизни каждого морпеха в отделении, даже если ради этого придется сдохнуть, даже если ради этого придется похерить другого морпеха. Жалко только, что этим морпехом оказался он. Он мне нравился. Это был мой лучший друг.

В кошмарных снах раз за разом я вижу эти сцены, но всегда — одни и те же. Ковбой лежит на земле, с простреленными ногами, отстреленными яйцами, без одного уха. Пуля, пробившая щеки, вырвала прочь его десны. Снайпер, засевший в джунглях, отстреливает от Ковбоя кусок за куском. Снайпер уже изувечил Дока Джея (Джей — от «джойнт»), Алису и салагу Паркера. Ковбой поубивал их всех выстрелами в голову из пистолета и пытается застрелиться сам, но снайпер пробивает ему руку. А потом снайпер начинает отстреливать от Ковбоя куски, чтобы остальные в отделении пошли за Скотомудилой и попытались его спасти, а снайпер тогда получил бы возможность поубивать все отделение, и Ковбоя тоже.

Каждую ночь наступает момент, когда Ковбой глядит на меня застывшими от страха глазами, и тянет ко мне руки, будто хочет что-то сказать, и я выпускаю короткую очередь из «масленки», и одна пуля попадает Ковбою в левый глаз и вырывается наружу через затылок, выбивая смоченные мозгами куски волосатого мяса…

Когда убьешь кого-нибудь — он навеки твой. Когда погибают друзья — тебе никуда от них не деться. Я как дом с привидениями; во мне обитают люди. Каждый раз, когда мне снится Ковбой, этот кошмарный сон завершается страшным разбрызгиванием крови, и я просыпаюсь в холодном поту, мне хочется вопить, но я боюсь выдать свою позицию.

А сейчас я на другой стороне планеты, и о насильственной смерти тут каждый день не думают. Я в канзасских полях, где погода — Бог, а зреющая пшеница — жизнь сама.

Если верить ржавому почтовому ящику, родители Ковбоя живут в старом доме на колесах «Уиннебаго». Дом на колесах похож по форме на разрезанную буханку, и выкрашен так, чтоб совсем похоже было.

Справа по борту — небольшой амбар и загон для скота. В загоне стоит прекрасный белый конь.

Я ступаю ногой на треснувший шлакоблок, который тут вместо приступки. Стучусь в алюминиевую дверь, конь Ковбоя глядит на меня из загона и фыркает.

Женщина открывает дверь и приглашет меня войти.

Родители Ковбоя — фермеры-единоличники. У фермеров обязательно принято приглашать гостей поужинать — обычная норма поведения. И не принять приглашения неприлично.

Я был Ковбою другом, и потому мама его готовит любимое блюдо Ковбоя: чили с оригинальными техасскими приправами для чили производства «Гордон Фаулер'с». В чили полно всяких острых мексиканских штучек.

Никто не произносит ни слова, когда мама Ковбоя накрывает место к ужину и для него самого.

Миссис Ракер говорит: «Он вечно глаз не мог оторвать от какой-нибудь книжки про Техас. Мне кажется, Джонни всегда хотел бы быть родом из Техаса. Почему — не знаю». Медленно помешивая чили, она говорит: «Он был такой хороший мальчик».

Когда мы усаживаемся за стол, мистер Ракер предлагает мне прочесть молитву.

Я склоняю голову и произношу: «Благодарим тебя, Отец небесный, за то, что даровал нам пищу сию. Даруй нам сил телесных в славе твоей. Аминь».

Муж и жена Ракеры говорят: «Аминь».

Едим. Я вытаскиваю из своей цивильной сумки ковбоевский «стетсон». «Вот, — говорю. — Надо, наверное, вам отдать».

Мистер и миссис Ракер глядят на перламутровый «стетсон». Он выцвел на солнце, истрепался, продырявлен осколками, и столько втерлось в него красной кхесаньской глины, что не отмыть. На нем все так же красуется черно-белый пацифик.

Миссис Ракер мотает головой. «Нет, — говорит она, и в голосе ее сквозит холодок. — Он теперь твой. Пусть у тебя остается».

Я засовываю «стетсон» обратно в мешок.

— К нам капитана прислали, — говорит миссис Ракер. — Он на солнце сильно обгорел. Я ему лосьона дала, чтобы смазал. Такой был милый молодой человек, разговаривал так вежливо. «Пропал без вести, тело не найдено», — вот что он нам сказал. Он сказал, что им было известно наверняка, что Джонни погиб, только тела не нашли.

Ничего не отвечаю. Думаю о том, что после того, что моя пуля проделала с головой Ковбоя, даже найди его тело — и то пришлось бы отправлять домой в мешке с ярлыком «останки, осмотру не подлежат».

Миссис Ракер говорит: «Как-то неправильно выходит, что он не тут лежит, не дома, где все свои». Глядит куда-то в сторону. «Мы долго-долго еще думали, что может, он еще жив, может, ошибка какая». Она вытаскивает «клинекс» из картонной коробки и сморкается. «На меня до сих пор иногда грусть накатывает. Я знаю, что так нельзя, но в душе моей — злоба. Злоба такая, что до могилы донесу. Я отдала им доброго мальчика, христианина, а они из него душегуба пропащего сделали. И тогда длань господня опустилась с небес и поразила его».

Мистер Ракер говорит: «Они нам врали. Кина про Джона Уэйна погубили моего сына. Эти умники-политики подвесили его на крюк, как кабана на бойне».

Миссис Ракер говорит: «Я знаю, что война эта плохая была. Знаю. Все мальчики там вели себя плохо. И все же он был мне сыном, и я горжусь им. В Джонни было все хорошое, что есть у нас в стране».

Мистер Ракер говорит: «А твои где живут, сынок?»

Я отвечаю: «В Алабаме, сэр».

— Фермерствуют?

— Так точно, сэр, у нас было сто шестьдесят акров под арбузами, но папе пришлось пойти на открытый рудник, уголь добывать. Он умер, пока я был во Вьетнаме. Мне бабушка письмо прислала. Говорит, у него удар был. Я думаю, к работе на руднике он так и не привык.

— Плохие сейчас времена, — говорит мистер Ракер.

— Так точно, сэр. Плохие времена.

После ужина мистер Ракер в выцветшей серой рабочей рубахе усаживается в кресло-качалку и курит трубку, глядя через очки в стальной оправе на мерцающее пластмассовое полено в электрокамине. Запах дыма из трубки приятен, и напоминает мне о Дровосеке.

Мы с миссис Ракер усаживаемся на софе. Софа местами красная, местами черная, вся в пузырях, страшненькая такая. Миссис Ракер показывает мне соболезнование от корпуса морской пехоты. «Генерал, что был командиром у Джонни, такой внимательный — нашел время нам написать. Джонии у них, наверное, на очень хорошем счету был.

Я читаю письмо:

«Уважаемые господин и госпожа Ракер!

От имени офицеров, сержантов и рядовых Первой дивизии морской пехоты позвольте выразить Вам мое глубочайшее сожаление и самое искреннее сочувствие в связи со смертью Вашего сына, сержанта морской пехоты США Джона Ракера.

И, хотя вряд ли слова могут утешить Вас в этой величайшей потере, я надеюсь, что Вам станет легче, если Вы узнаете, что Джон погиб смертью храбрых, служа своей стране и корпусу.

Прошу писать мне когда угодно, готов оказать Вам любое посильное содействие.

Искренне Ваш,

Подпись генерала, командира дивизии».

Я не рассказываю миссис Ракер о том, что все соболезнования пишутся по единому образцу. Когда я был военным журналистом и тащил крысиную службу в информационном бюро в Дананге, я, помнится, печатал их дюжинами, сам же и подписывал, подделывая генеральскую подпись. В одиночку никто и никогда не смог бы бы подписывать письма с той же скоростью, с какой наши солдаты погибали.

Миссис Ракер вытаскивает конверт из толстой пачки писем, перетянутых желтой ленточкой. Миссис Ракер говорит: «А вот это пришло через две недели после того как нам сказали, что Джонни больше нет».

На конверте, на том месте, где должна быть марка — штамп «БЕСПЛАТНО». Внутри — написанное от руки письмо, на морпеховской писчей бумаге, такие вещи задешево продают в солдатских лавках, во весь лист — синим цветом памятник водружения флага на Иводзиме, и золотом сверху — орел, земной шар и якорь. Это письмо Ковбой написал, чтобы поблагодарить мать за коробку сахарного печенья, которую она прислала в посылке с гостинцами. Внизу письма подпись: «С огромной любовью, твое зеленое земноводное чудище Джонни».

Под подписью Ковбоя — дюжина других. Коробку печенья разделили на все отделение, и все мы подписались в знак благодарности миссис Ракер. Мое имя стоит первым. В самом низу письма — постскриптум: «Мама и папа, не волнуйтесь за меня. Джокер за мной присматривает. Со мной мои друзья, и мы все друг друга бережем».

Мы сидим в молчаньи, и все незаданные вопросы повисли в воздухе между нами, как погребальные венки из черного камня. Почему я так плохо присматривал за Ковбоем? Почему я жив, а Ковбой погиб?

Через какое-то время я говорю: «Мэм, спасибо за ужин. Было очень вкусно. Но мне пора. Мне типа домой не терпится».

— Понимаю, — говорит миссис Ракер. — Но ведь поздно уже. Оставайся у нас, переночуешь.

Я не успеваю сказать ни слова в ответ, как миссис Ракер встает и направляется вглубь дома на колесах. «Я тебе на кровати Джонни постелю».

— Спасибо, — говорю я, понимая, что вперся к ним как незваный гость, и в голову приходит мысль о том, что родители Ковбоя не так чтоб очень хорошо его и знали.

* * *

Где-то после полуночи я снимаю гитару Ковбоя со стенки над кроватью и выхожу во двор.

Усаживаюсь на изгородь загона. Конь Ковбоя подозрительно меня разглядывает, потом этот прекрасный жеребец рысцой пересекает загончик, бледный как призрак, весь лоснится, сильный такой. Конь трется носом о мою руку.

Я пою песню, которую Ковбой сочинил во Вьетнаме и посвятил своему коню. Песня называется: «Музыкальный автомат в джунглях».

Коню Ковбоя песня, похоже, по душе:

Огни горят — но не у стойки бара,

И в джунглях музыку не крутят,

Тут, во Вьетнаме, негде веселиться.

Твое письмо прощальное пришло,

Но негде в шуме музыки забыться…

Утром, с первыми лучами солнца, мистер Рукер отвозит меня в город на своем пикапе «Датсун».

Я сажусь на автобус до аэропорта.

Короткий скачок на 707-м компании «Дельта» — и я уже в оккупированной Алабаме, Сердце Дикси, где люди говорят так медленно, что если спросишь кого, почему он не любит янки, то согласишься с ним раньше, чем человек доберется до конца своего рассказа.

Мой самолет садится в Бирмингеме, и я сажусь на автобус компании «Грейхаунд», который идет в Расселвилл, что в сотне миль[240] оттуда — главный город округа Уинстон, «Свободного штата Уинстон».

Я сижу в автобусе — неисправимый ветеран Вьетнама, и гляжу на знакомые сельские пейзажи с их низкими гладкими холмами, фермерскими хозяйствами на красной земле и хлопковыми полями, которые простираются до самого горизонта.

Юг — это большая индейская резервация, где живут экс-конфедераты, которых разводят как скот, чтобы посылать их помирать на янковских войнах. Из Алабамы с цирком не сбежишь — их тут нету, и потому мы идем служить в морскую пехоту.

История — это порожденная Франкенштейном кукла-урод на ниточках, за которые дергают из Белого Дома. Индейцы — это кровожадные краснокожие дьяволы, которые назло всем понастроили своих деревень поверх золотоносных месторождений и на пути железных дорог, и проявляли нездоровый интерес к захваченным белым женщинам. Солдатам-конфедератам присущ нездоровый интерес к черным женщинам, и они не могли придумать ничего лучшего, кроме как до смерти бичевать дядю Тома и продавать чернокожих детей вниз по реке. Русские, которые даже из трубки горохом ни в одного американского солдата ни разу не выстрелили, которые никогда не отбирали ни горсточки американской земли, и которые потеряли двадцать пять миллионов, спасая мир от Адольфа Гитлера, суть Империя зла и порождение Сатаны, и наш злейший враг на планете. Наша история заставляет нас бросать на босоногих землепашцев за двенадцать тысяч миль[241] отсюда бомбы размером больше «Фольксвагена» и называть это самообороной.

Черный Джон Уэйн все это понимал: «Можешь остаться и жить с нами в нашем искусственном иллюзорном раю, если пообещаешь притворяться, что веришь в ту ложь, которой мы кормимся. Будешь отдавать честь любому чинуше, который мнит себя Наполеоном — приютим и дадим порезвиться».

В Америке мы постоянно врем, сами себе и обо всем, и всякий раз своему же вранью верим.

* * *

Когда глядишь сквозь закопченное автобусное окно, то будто кино смотришь. Я вижу брошеную хибару из черного толя с выбитыми стеклами, которые зияют как раскрытые рты. Неизменные раздетые остовы машин ржавеют на заросшем сорняками дворе рядом с неизменным разваливающимся навесом для инструмента.

Вижу поросшее кустарником пастбище, на котором пасется костлявый рыжий мул с глубокой седловиной.

Лишь по немногочисленным металлическим мемориальным табличкам можно сейчас понять, что автобус компании «Грейхаунд» катит по черной полосе асфальта, уложенного над могилами побежденного племени, жившего в мертворожденной стране, катит по краю, где живут призраки былого, по захороненным здесь сражениям. Вьетнам, штат Алабама.

Юг — это первая страна, покоренная американской Империей. Мы — побежденный народ. Наши завоеватели излечили нас от наших чудных обычаев — шитья лоскутных одеял, строительства амбаров и забивания свиней всем миром, и закидали нас бомбами из ревизионистских книг по истории и каталогов «Сирс», и обратили нас в гомогенизированную копию Севера.

Единственные зримые остатки культуры нашего побежденного народа — обваливающиеся кирпичные стены и заросшие сорняками каменные фундаменты, и рифленые белые дорические колонны, поглощаемые болотными водами. Осыпающиеся земляные сооружения, траншеи и орудийные позиции беззвучно таятся в тенистых девственных лесах, и до скончания времен будут нести там службу оборванные, босые хряки-конфедераты, милые сердцу призраки, которые воют от людского непонимания.

Но конфедеративная Мечта не умерла. Конфедеративная Мечта — эта отчаянная и героическая попытка уберечь от федеральных тиранов свободу, завещанную нам Томасом Джефферсоном и Бенджамином Франклином. Упрямая упертость конфедеративной Мечты не умирает, глубоко укоренившись в наших генах, эта мечта незаметно и неискоренимо врезана в них металлом, который лежит в этой земле.

* * *

Автобус компании «Грейхаунд» вкатывается в Расселвилл. Вот уж и мой родной городок проплывает по ту сторону стекла, как в телевизоре. Мы катим мимо каменного солдата Армии Конфедерации. Я замечаю, что за каменным солдатом на одной из улочек разворачивается парадное шествие.

Почти в любом городке на Юге, который может вместить в себя более одной бензоколонки, в центре его тащит караульную службу каменный солдат из наилучшего итальянского мрамора.

Наш каменный солдат стоит в полный рост, опираясь на мраморный мушкет и внимательно озирая горизонт, чтобы не прозевать наступления янковских армий.

Поколение за поколением приходили и уходили, а каменный солдат в Расселлвилле не покидал своей позиции в центре главного перекрестка города. Но после того как пьяный водитель из города Молин, что в Иллинойсе, усыпал ошметками своей моднячей иностранной спортивной машинки мраморный педестал каменного солдата, этого бывалого воина (с одним подтвержденным янки на личном счету) переместили на более выгодную в стратегическом плане позицию — через дорогу, на газон у здания суда.

У суда я выхожу. Говорю водителю, сексуальной чернокожей молодке с красной шелковой косынкой, обмотанной вокруг шеи: «Спасибо, милая. Смотри, не напрягайся чересчур на работе».

Она скалит зубы. «Счастливо. Ну, добро пожаловать домой».

* * *

Расселвилл — такой маленький город, что каждый раз, когда я устанавливал свою шаткую, выпачканную в краске стремянку перед входом в кинотеатр «Рокси», вокруг меня собиралась толпа. Наверное, самое опасное, что мне приходилось делать в жизни — это залезать на ту стремянку, скрепленную проволокой от хлопковых тюков, с полными руками красных пластмассовых букв с фут[242] высотой каждая, чтобы выложить из них название последнего фильма с Элвисом.

Люди в Расселвилле дружелюбные, они останавливались поболтать со мной, пока я вставлял буквы, расспросить, что за кино будут показывать, или поприкалываться над моими орфографическими ошибками, так что рано или поздно я сам начинал с ними перепираться и травить анекдоты. И в скором времени я решил, что готов и хочу стать актером в Голливуде. И неудивительно — в Расселлвилле было легко выделиться из толпы и стать местной звездой. И все здесь по-прежнему. Все тот же расширенный кусок дороги… По-прежнему это всего лишь подобие города, населенного деревенщиной, здесь чисто и тихо, местечко из тех, что не на каждой-то карте и найдешь.

Я прохожу мимо кинотеатра «Рокси», выстроенного в старомодном стиле, похожего на причудливую глазурную верхушку свадебного торта, по-киношному яркого.

Я оказываюсь посреди парадной процессии, когда она заворачивает за угол, размыкает ряды и распадается, превращаясь в толпу людей в маскарадных костюмах.

Когда я учился в школе, самым распространенным видом парада на главной улице Расселвилля был парад старых машин, набитых моими приятелями, сотни «Шевроле» 55-го года, которые выжигали последние остатки ископаемых горючих материалов, без конца крутя петли взад-вперед, через весь город, от парковки Эй-энд-пи с вывеской «Распродажа — Распродажа — Специальные цены — Специальные цены», что была на одном конце города, и обратно до лавки «Кинг Фрости», над которой висел рожок с мороженым с лампочкой внутри, размером с человека — и снова обратно, приветствуя воплями всех и вся, показывая парням средний палец и барабаня по боку автомобиля при виде пятнадцатилетних срок-давалок.

Все девчонки тогда носили свитеры своих парней с эмблемами школьных команд и перстни их классов. А чтоб кольца держались на пальцах, девчонки приклеивали липкую ленту. Любимая шутка тогда была: как увидишь машину с прижавшейся друг к другу неразлучной парочкой, обязательно надо было спросить: «А кто правит-то?»

В своем собственном родном городе я растерян как салага.

* * *

Оркестранты в военных формах наполеоновского образца: красные длиннополые кителя и высокие мохнатые шапки, латунные пуговицы и пряжки. Трубы с тубами отсвечивают как полированные золотые скульптуры.

Я скольжу взглядом по лицам — вдруг увижу кого из знакомых? — и в это время строй участников парада распадается. В нескольких задних рядах еще продолжают рефлекторно задирать колени, хотя на малых барабанах уже перестали отбивать ритм по металлическим ободам. Толстяк с большим барабаном отцепляется от своего барабана и ставит его на землю. На барабане написано: «Марширующая сотня».

По Главной улице фермерские жены без косметики и сами фермеры, которые на что угодно реагируют (если вообще реагируют) разве что смущенными улыбками, текут сливающимися потоками по тротуарам, направляясь к своим машинам и грузовикам. Мужчины высокие, поджарые, загорелые, на них линялые синие комбинезоны и коричневые фетровые шляпы. Женщины полноватые и невзрачные, в дешевых хлопчатобумажных платьях от «Сирс».

Девушка из барабанной команды в военной форме проходит мимо меня, поблескивая серебристыми глазами, она беззаботно посвистывает в серебряный свисток, золотые блестки подчеркивают ее безупречные формы. Это Беверли Джо Кларк. Я ее знаю. Но вот она меня не узнает.

Я не успеваю и рта открыть, а она уже ушла, как видение во плоти.

Следом проходят дюжина девчонок в красных мундирах с блестками и белых виниловых ковбойских сапогах, некоторые беззаботно вертят хромированными палками с белыми резиновыми наконечниками.

Я обращаюсь к девчонке, крутящей поблескивающий жезл перед собой. Ей лет семнадцать, может — старшеклассница, а может — и помладше. Я говорю: «Привет! Мы ведь с тобой знакомы?»

Девчонка глядит на меня, краснеет, хихикает, отступает поближе к подружке. У подружки глаза Бетти Дэвис и бедра Бетти Крокер. Обе вразвалочку уходят, как утята, в поблескивающих красных мундирах и с блестящими желзами, сияющими на солнце.

Я говорю: «Да постой… Неужто ты меня не знаешь? Я Джим Дэвис. Ванессу Оливер знаешь? Дженис Тидвелл? Ивонну Локхарт? Джаделль Стеффанони? Донну Мюррей? Джоди Корику? А сестричку мою, Сесилию Дэвис?»

Участницы парада оглядываются, смущенно хихикают. Они глядят на шрамы у меня на лице. Подружка говорит: «Староват ты для нас, мистер». Они смеются и с важным видом быстренько уходят прочь, локоть к локтю, многозначительно шепчась, обе сразу.

* * *

Так долог был мой путь домой, и вот результат: не стоило тратиться на дорогу, и вот что обнаружил, самое главное: мне стыдно. Мне стыдно называться американцем. Америка превратила меня в душегуба. Душегубом я не родился — меня обучили.

Расселвилл — это богобоязненный город, каждый год растящий и собирающий урожаи хлопка, кукурузы и сыновей, исполненных желания умереть за президента.

Фермы разваливаются, а город тем временем растет. Жизнерадостные йомены конкордовок и лексингтоновок, трудолюбивые люди, породненные с землей, превратились в городах в беженцев, выпрашивающих подачки у продажных политиканов. В деревне люди зарабатывали себе на жизнь тяжким трудом. В городах выживают за счет вероломства, лжи и воровства. Хряки пашут, крысы заключают сделки.

Вот мой дом. Ничего не изменилось. Просто стало все не так. Это больше не Америка. Я уже не в той стране, в которой родился, и не тот человек, каким должен был стать. В киношках под открытым небом больше не крутят интересных картин. Мороженое на вкус как глина. Женские груди — кокосы с сосками из черной резины. Я уже забыл: когда я уехал отсюда и зачем? И зачем я вернулся? И где я сейчас? Не знаю. Никто из нас толком не знает. Мир, как мы его знали, взял и сбежал куда-то, и нет его. И где ж мы теперь? Мы остались одни. Вот где мы, братаны, именно так, халявы не будет, откат — п…ц всему, одни мы теперь. А тем временем повсюду вокруг, как раздувшиеся белые пауки, гражданские кучкуются в своих хибарках из дешевой пластмассы и полируют свои Кадиллаки, которые существуют только в их воображении.

Проходя по улицам города, в котором я вырос, не перестаю восхищаться Черным Джоном Уэйном, его способности беспощадно проницательно взирать на реальный мир — той проницательности, обретение которой с таким трудом давалось мне на Вьетнамской войне, а Черному Джону Уэйну была, похоже, дарована с рожденья. Он прав был, от и до, когда все повторял, что, рано или поздно, политика всегда сводится к одному — дубинкой по макушке. На уроках обществоведения в средней школе Расселвилла именно эту чрезвычайно важную информацию довести до нас забыли.

Сидящий Бык сказал однажды: «Белые люди — хитрые, но они не мудрые». Американцы уважают не людей. Американцы уважают деньги, власть и механизмы. Вьетнамцы бедны, это самый бедный народ на земле, но у них есть достоинство, душевность, гордость, они знают, что такое честь. Вьетконговцы живут в мире, более похожем на ад, и живут счастливо. Американцы погрязли в роскоши, и им невесело. Мы не моральные банкроты; мы должники.

Неуловимо мелкими шажками, молчаливо истекши кровью после тысячи полученных надрезов, американцы превратились в жалких индейцев, живущих в резервации. Наше пуританское наследство, этот наш кошмар повседневной жизни всегда был болезнью, недугом, который не давал нам расти вверх. Ведь в конце-то концов, порок американцев и их губительная слабость — это чистейшая, неприкрашенная спесь. Мы отворачиваемся от фактов и смеемся. Америка борется на руках с самим Богом, и уверена, что в конце концов победит. А между тем нам не вырваться из реальности смерти, как белым мышам из черной стеклянной банки, но, тщетно пытаясь вырваться на свободу, мы калечим друг друга, бездумно и безжалостно, даже не зная о том, что есть такое понятие — милосердие. Американцы полагают, что можно и время победить — надо просто морпехов заслать.

* * *

Американцы попали в плен к своей же мифологии — своих же фильмов насмотрелись. Если понадобится послать американцев в газовые камеры, нам не будут рассказывать про душевые, нас стадами погонят в шлакоблочные кинотеатры.

В этой стране правду отыскать — что защитника для Освальда найти. Заплутав среди собственных мифов, во власти собственных механизмов, мы хватаемся за наркотики, кому что нравится — секс, власть, слава, деньги, выпивка, героин — ибо мы боимся будущего, которое нам неподвластно. И этот страх перед будущим заставляет нас ненавидеть и себя самих, и работу, которой мы занимаемся.

Мы проводим дни, перекладывая бумажки с одного конца стола на другой. Но это лишь бы чем-нибудь заниматься, и нам это понятно. Мы все вытягиваем подачки из тех, кому принадлежат города, да и сами мы принадлежим — как скот, от хвоста до рогов. Если те, кому принадлежат города, вдруг закроют все супермаркеты и отключат электричество, все мы умрем с голода и перемерзнем, и будем плакать, и не будем знать, что делать, нам будет страшно в темноте, и те, кому принадлежат города, это знают, и потому им известно, как велика их власть над нами.

Жизнь в городах отбирает у человека не только душу, иногда намного больше. Иногда за это требуют больше, чем можешь заплатить.

В детстве я играл в войну на этих самых улицах. Помню вопли и боевые кличи, разлетающиеся осколки от гранат-лампочек, грохот крышек от мусорных баков, что были у нас вместо щитов. На реальной войне все совершенно так же, как на детской. Пока не ранят. Вот когда ранили, она уже другая. Что в жизни ни возьми — все в конце концов оказывается не так, как ты слышал от других. И вот когда ты это поймешь, когда поймешь, до чего капитально тебе засрали мозги в стране тысячи неправд, что-то в тебе умрет, умрет навсегда, и зародится нечто иное. И с этого момента — бойся! В стране тысячи неправд честный человек — государственный преступник.

Когда возвращаешься в город, где рос мальчишкой, то понимаешь, что рвался-то, по сути, ты не в город, но в детство свое. Я сейчас не в том городе, в котором рос. Мой старый-добрый родной город стал другим. Настоящий мой родной город убрали и поставили на его месте копию. Солнце купили на распродаже по «Сирсу» и прикололи степлером к небу. Американские хибары, выстроившиеся вдоль улицы с ровно посаженными деревьями, цветастые и такие большие, что не верится. Газоны ровненько подстрижены, по линеечке подрезаны. Просвечивающая пластмассовая трава, типа той, что кладут в пасхальные корзинки, подвергнута убийственному маникюру — покоренные джунгли.

Картонные листья безжизненно дрожат на чугунных деревьях. И по всей Главной улице, на которой телеграфные столбы черны и похожи на детали из детского конструктора, все здания серы. Типичная городская Америка — шумная, грязная, закрытая ото всех на ключ и замкнутая на засов.

Мой родной веселый городок превратили с лагерь для круглоглазых беженцев, с кирпичными бараками и неоновыми лампами.

В Хоабини Сонг сказала однажды, что американцы — как человек, взявший в жены велосипед. Он приводит его в дом и спит с ним. Приходит день, и велосипед ломается. И тогда этот человек боится выйти из дома, потому что разучился ходить.

* * *

Слегка прихрамывая, прохожу пять миль,[243] что до нашей фермы, мимо поселка при хлопкопрядильной фабрике, мимо акров и акров хлопковых полей.

Когда я вижу нашу ферму, она какая-то чужая. Дом. Дом — именно ради этого мы дрались во Вьетнаме. Домой — туда нам всем хотелось. Нам казалось, что мы знаем, где он, но мы ошибались.

На отцовских полях нет рисовых чеков. Отцовские поля невспаханы, повсюду торчат кусты джонсоновой травы и темнеет поросячья щетинка амброзии и осота. Отцовские поля не разбиты на сектора обстрела. Отцовские поля не усеяны больше цепочками точек, которые вблизи превращаются в толстые круглые синевато-зеленые арбузы. И колючая проволока здесь только на межевой ограде в две нитки, и ограда эта нуждается в ремонте.

Я сворачиваю с шоссе в две полосы и пролезаю через дыру в межевой ограде. Срезаю путь по полям. Я обрабатывал и переобрабатывал каждый дюйм этой земли — плугом, который тащился за мулом, на тракторе и мотыгой. Каждая унция этой земли побывала у меня под ногтями.

Я срезаю путь через зеленку, которая тянется вдоль мелкого ручья.

Замечаю оленя, и при виде его снова вспоминаю детские войны. В этой самой посадке, где стоит сейчас олень, я сам стоял в полный рост, вооруженный японским штыком, который отец привез домой со Второй мировой войны. Много раз я прорубался через отчаянные летние наступления вражеских деревец.

А после усаживался на корточки в дорожной пыли и побивал рыжих муравьев резиновым томагавком. Рыжие муравьи были коммунисты, а я был Грегори Пек на высоте Порк-Чоп-Хилл.

Когда мне было двенадцать лет, мне подарили на Рождество однозарядную винтовку 22-го калибра, и я устроил настоящую бойню для белок, кроликов и серых ящерок. Но в оленей я никогда не стрелял.

Пара рогов выплывает из подлеска, слышно, как мягко и ритмично ступают копыта по ковру из сухих листьев. И появляется олень, светло-коричневый, с белой грудью и белой пуховкой хвоста, рога его из желто-коричневой кости, а глаза — чересчур большие и слишком человеческие. Олень замирает, прислушивается. Он заходит в ручей, опускает голову, пьет тихо текующую воду. Я стою без движения и жду до тех пор, пока олень не растворяется среди деревьев.

Поздно возвращаться к земле в Америке, земле мы не нужны.

* * *

Я прохожу мимо русла высохшего ручья, где когда-то ловил саламандр, которых еще называют «водяными собаками», и любуюсь прозрачным студнем лягушечьей икры, прилепившимся снизу к мокрым камням. Галька хрустит под безукоризненно начищенными ботинками, как будто я иду по древним костям.

* * *

Где-то здесь я похоронил свою первую собаку, Снежка, которого задавил пьяный электрик на красном пикапе. Я похоронил Снежка в коробке из-под обуви, положив туда клинышек кукурузного хлеба и записку для Бога, чтобы Бог знал, какой хороший это был щенок.

Я меняю курс и иду по лугу, на котором полным-полно пылающих огнем полевых цветов. Деревья заминированы, на земле растяжки, а внутри каждой травинки — острый кусочек металла. Одним глазом я ощупываю деревья — нет ли снайперов, а другим глазом, как рентгеном, просвечиваю палубу, проверяя, нет ли ям-ловушек и усиков «Попрыгуньи Бетти». Ежевичные ветки впиваются колючками в штанины словно колючая проволока.

* * *

Я оставляю зеленку за спиной и впервые за три года вижу дом, в котором родился.

Нашему дому 140 лет. Его своими руками построили мои предки на участке, где стоял деревянный домик, построенный Джеймсом Дэвисом в 1820 году. Те 160 акров были получены в виде земельной премии за службу рядовым под командованием генерала Эндрю Джексона. В 1814 году Джеймс Дэвис сражался во время битвы у излучины Хорсшу-Бенд и помогал вырезать индейцев племени крик, чтобы можно было похитить у них Алабаму, окончательно и навсегда. Когда б еще кто припомнил, у кого сами крики ее похитили…

Дом возвышается горою побитого временем дерева, старые выцветшие доски будто оловянные, новые — цвета старой слоновой кости. Дом стоит на фундаменте из необработанных валунов — простой, без красивостей, на вид несокрушимый, жилище простых людей.

Возле амбара ржавеют навозорасбрасыватель, сенокосилка, дисковая борона, грабли, тяжелая борона, выставившая зубцы, и дробилка, чтобы смешивать кукурузу и овес для свиней. Досадно видеть хороший инструмент, за которым никто как надо не ухаживает.

Когда я ступаю на плотно утрамбованную землю двора, рыжий петушок бентамской породы, которого мы прозвали Свинтусом за манеру есть, неожиданно перестает клевать и грести землю, разражается кудахтаньем и несется по двору с неуклюжим хлопаньем крыльев — куры называют это «летать».

Ма сидит на передней веранде в своей качалке, обмахиваясь картонным веером, на котором с лицевой стороны цветная картинка с Иисусом.

За домом, на склоне холма, Бабуля в линялой голубой шляпе возится в своем огороде, починяя пугало из сверкающих алюминиевых противней и больших бутылей из-под «Пепси» из прозрачного пластика. Пугало смахивает на чудище, зародившееся в мусорной куче.

Пока что единственные арбузы на ферме, что я успел заметить — дюжина у веранды, где мы когда-то плевались черными семечками.

Проносится Свинтус, за ним гонится здоровый рыжий пес.

Половина собачьей морды съедена паршой. Престарелый пес неуклюже трусит вприпрыжку. Ребра торчат, кривые такие и четко прорисованные.

Моя сестра Сесилия — длиннющая, худющая, кожа да кости, с короткой стрижкой как у мальчика, в джинсах и серой рабочей мужской рубахе, с ниточкой розовых жемчужин из пластмассы на шее, несется по двору. Останавливается, обламывает прутик с мертвого персикового дерева. Хлещет прутиком пса: «Домой, паршивый старый пес. Петух у нас всего один, и ты к нему не лезь!»

Пес не отступает, пригибается к земле, скалится, обнажая крупные желтые зубы, и я вспоминаю сожженного напалмом тигра, которого мы видели в ту ночь, когда шли к нунговской крепости.

Сесилия бросает прутик, взбегает на веранду и заходит в дом.

Через пару секунд она появляется снова, захлопывая за собой раму с сеткой от комаров. Спрыгивает с веранды. Подходит к псу и становится на колени, пихая собаке белую бумажную тарелку. На тарелке три жирных клинышка жареной болонской колбасы, розовых с черными краями, и половинка белого слоистого домашнего печенья.

Пес медлит. Сесилия подсовывает миску псу под нос. Она поднимает кусок болонской колбасы и держит его на весу. Пес цепляет зубами мясо и одним глотком отправляет его в желудок. Пока он доедает мясо и печенье, Сесилия гладит его по голове. Пес отвечает глубоким горловым урчаньем и начинает есть быстрее.

Я говорю: «Привет, Колосок».

Сисси поднимает глаза, и лицо ее расплывается в улыбке. «Джеймс!» Она вспрыгивает на ноги и обнимает меня.

Я вручаю Сисси фунтовый[244] пакет драже-кукурузин. Зажав конфеты в руке, Сисси забирается мне на спину. Я везу ее на спине к дому, а она вопит: «Ма! Ма! Это Джеймс! Джеймс приехал! Джеймс приехал!»

Мама стоит на веранде, заслоняет глаза от солнца картонным веером, недоуменно глядит на меня. Она говорит: «Джеймс? Ты?»

Бабуля направляется к дому с участка.

* * *

Перед ужином я отношу цивильную сумку в мою прежнюю комнату. Комната все та же, только меньше стала и душнее, и кровать моя — детская какая-то, все так же накрыта пледом с нашитыми вручную лоскутьями-бабочками.

Мой микроскоп и мензурки, колбы и пробирки из химического набора покрыты тонким слоем пыли.

В рамочке — фотография Ванессы, школьной моей пассии, с надписью «С.Б.О.Н.С.» — «Сладкой баловнице одной не спится». Когда я обучался в Пэррис-Айленде, Ванесса писала свои «С.Б.О.Н.С.» на обороте конвертов с письмами, которые посылала мне. Наш старший инструктор комендор-сержант Герхайм — романтическая душа! — очень любил заставлять меня поедать ее письма не вскрывая.

Когда я был во Вьетнаме, Ванесса прислала мне пацифик, который я носил в поле, сейчас он на ковбоевском «стетсоне».

Единственное прибавление в моей комнате — фотография из учебки в рамочке. На ней загорелый, страшно серьезный пацанчик в синей парадке. Уши у пацана — как у слона. Раньше она стояла на кофейном столике в гостиной.

На стене — гобеленчик в рамочке, на нем морпехи на Иводзиме воздвигают христианский крест.

Все книжки на месте, сотни книг. Книжки в мягких обложках на полках из досок от яблочных ящиков. Но книги мне теперь без пользы. Я тоскую по Хоабини и рисовым полям. Я тоскую по людям, которым есть что терять. Американцам нечего терять, кроме атрибутов своей американской мечты. За землю уже не стоит драться, раз ее превратили в недвижимость.

Я стою в комнате, где прошло мое детство, но мне страшно хочется домой. Мне кажется, что я в мотеле.

На какое-то мгновенье я возвращаюсь обратно, под тройной покров джунглей, где меня окружают тени, и тени эти — вьетконговцы. И я наклоняюсь, чтобы в свете фонарика подергать зуб тигра, спаленного напалмом.

В углу комнаты стоит деревянный ящик, доставленный из Дананга. Ящик вскрыт. Мои верные братаны в Кхесани аккуратно сложили туда мои пожитки, включая (все как надо, оформили как военный трофей) мой пистолет «Токарев», самый что ни на есть ценный во Вьетнаме сувенир.

Я вгоняю в «Токарев» обойму с патронами и опускаю его в «стетсон».

Так здорово, когда у тебя снова есть друг.

* * *

Рассевшись к ужину, мы произносим перед едой молитву.

За ужином знакомлюсь с отчимом, Обри Бисли. Он худой как жердь, и голова у него лысая как детская попка. На нем линялый синий фартук с нагрудником, рубашки под ним нет. Руки у него тощие, бледные, поросли черной шерстью. В носу — варикозные прожилки, он слишком часто улыбается и сам ничерта не верит ни единому своему слову. Он говорит: «Я бы тоже коммунистов пострелял!»

Обри сплевывет табаком «Булл Дурхэм» на пол и говорит: «Сынок, я читал письма, что ты Плессу с войны писал. Ну, ты хитро придумал, как от боев отмазаться — писакой устроился. Ловко! Я сам с Большой Войны свалил. Заявил, что спину надорвал. И никто из врачей армейских не смог доказать, что я на самом-то деле не инвалид!» Обри смеется, переключает внимание на телевизор, новый, цветной — перетащили в столовую на время ужина. «Потом был помощником регистратора в Ти-ви-эй. И снова проблемы со спиной помогли. Пенсию по инвалидности получил!»

На ужин подают жареного цыпленка — горячего, золотистого и подрумяненного, и липкого. На столе дымящаяся тарелка зеленой фасоли, слоистое домашнее печенье, горячее — не удержать, густая подливка, вареная картошка, молодые початки желтой кукурузы, мамалыга, фасоль с черными глазками и кукурузный хлеб. Густые запахи, поднимающиеся от еды, одновременно и незнакомые и привычные.

Ковыряюсь в тарелке.

Бабуля пихает меня локтем, подмигивает: «У тебя всю дорогу брюхо сыто, да глаза голодны».

Мать говорит: «Ты бы как-нибудь надел свою армейскую форму и сходил в воскресенье в церковь. Тут все за тебя молились».

Я говорю: «Ма, я ж только-только приехал. К тому же, я не в Армии. Я морпех».

Бабуля говорит: «Мальчик мой, а с чего ради ты писал так редко?»

Я говорю: «Занят был, Бабуля. А ты что, читать научилась?»

Бабуля смеется. «Занят, не занят, а время найти всегда можно». Пинает меня под столом. «Ешь давай. А то вон какой — кошка и то потолще притаскивает».

Мать зовет Сисси, которая на задней террасе. «Сисси! Умывайся побыстрей. Давай за стол. Брат домой вернулся».

— Ладно! — откликается Сисси. — Уже иду.

И, себе под нос: «Я же не просила, чтоб меня последышем рожали…»

Ма говорит: «Слыхал уже, небось, про Ванессу, девчоночку твою».

— Нет. Как она?

Ма медлит с ответом. «Она замужем, Джеймс. Беременна. Когда сообщили, что ты без вести пропал, она вышла за одного из Хестеров. Неделю назад заходила, во вторник. Извинялась. Сказала, что хотела сама тебе рассказать, но боится».

— Чего боится? Меня? Как это?

Ма поджимает губы. «Мы получили письмо… Из Армии…»

— Какое письмо? Чего там было?

Ма говорит: «Не знаю. Я его куда-то припрятала. А может, выбросила. Там было написано, чтобы мы очень осторожны с тобой были, какое-то время, что ты, ну, в общем, что у тебя с головой неладно».

Я говорю: «Гребаные крысы-служаки…»

Мать поражена. «Джеймс! Не смей говорить такие поганые слова в моем доме!»

Не успеваю ответить, как входит Сисси. Она нацепила мою Серебряную звезду на рваную белую футболку.

— Сисси, — говорит Ма. — не лезь в вещи Джеймса!

Сисси дефилирует вокруг стола. «А я такую красивую синюю коробочку в мусорном ведре нашла! А в ней — вот эта брошка блестит». Сисси обнимает меня. «Можно, я возьму, Джеймс? Ну пожалуйста. Совсем пожалуйста, и еще чуть-чуть». На ней Серебряная звезда, что вручили мне в Японии.

Я говорю: «Забирай, Колосок».

— Насовсем?

— Насовсем.

Сисси целует меня в щеку, как целовала Сонг. «Ты у меня самый лучший братик». Она ухмыляется. «Хоть других-то у меня сроду не бывало». Она усаживается за стол и любуется блестящей брошкой.

— Передай картошки, пожалуйста, — говорит Бабуля.

Обри хрюкает, рыгает, передает наконец миску с вареными картофелинами, которые похожи на гранаты-альбиносы. Бабуля ставит миску перед Сисси. «Кушай, девочка. У тебя целый день впереди, успеешь наиграться с геройской медалью Джеймса».

Обри говорит с дружелюбной ухмылкой: «Даже слепая свинья, и та — глядишь, да желудь и откопает».

— Смотри, Джеймс, — говорит Бабуля, пихая меня в бок.

Я гляжу в телевизор. Специальный выпуск новостной программы про наших ребят во Вьетнаме, «Озверевшие психи во Вьетнаме» называется: дергается камера, разрозненные картинки зверств, вечерняя кормежка для гражданских, привыкших к титьке, откуда для развлечения льют потоки крови.

Обри говорит: «Сесилия, переключи канал».

В телевизоре — довольные армейские хряки в неестественно зеленой тропической форме. Хряки на экране зеленые как Франкенштейны, как только что отштампованные монстры, за которыми вот-вот погонится толпа. Они вытаскивают из туннеля безжизненное тело вражеского солдата. Вражеский солдат — тощий мальчонка-подросток, которого они шлепнули, укокошили, грохнули и похерили. Тело походит на грязный мешок, набитый нарубленным мясом. Голос за кадром говорит: «Озверевшие психи во Вьетнаме убивают и убивают, и совесть их совсем не мучает…»

Телевизионная кровь — приятного красного оттенка, яркая, а не темная. И я размышляю: вот если бы кровь из этого мертвого мальчонки просочилась через лампы, провода и транзисторы, и начала бы капать из-под экрана на пол, светилась бы эта кровь электрическим светом как живая? И была бы она такая же слишком красная? И кто-нибудь, кроме меня, смог бы ее увидеть?

Сисси слушает голос комментатора за кадром. Когда похоронные мешки на экране безо всякого перехода сменяются рекламой пива, Сисси спрашивает: «Джеймс, а что такое напалм?»

Обри прерывает ее. Он говорит: «Знаешь кого-нибудь из этих армейских?»

Сисси сгоняет муху с жареного цыпленка.

Я говорю: «Нет. Я не в Армии был».

Обри откусывает здоровенный кусок мамалыги. «Никак не пойму тебя, сынок. Уж если ума не хватило в колледж какой-нибудь попасть, явно мог бы закосить как-то по-другому». Он поднимает чашку с кофе, наливает кофе в блюдце, дует на него, охлаждая, потом отхлебывает кофе из блюдца. «Мне так сдается, — говорит Обри. — Кинули тебя как дурачка, когда туда затащили». Он улыбается, очень дружелюбно. «Без обиды».

Я ем фасолины с черными глазками. Я ем фасолины с черными глазками с революционным энтузиазмом, не отводя глаз от тарелки. Дровосек бы мной гордился.

Мое молчание воодушевляет Обри на продолжение. Он говорит: «Мы с твоей мамой все тут обсудили. Так порешили: нам сдается, так будет по-христиански: ты, конечно, поживи тут недельку-другую — да хоть три, если надо — за это время и на работу на хлопковой фабрике устроишься, и жилье себе в городе подыщешь».

Гляжу на мать, сидящую напротив. «Ма?»

Мать отводит взгляд, тискает руками передник. «Джеймс, в этом доме теперь Обри хозяин. Нам нелегко пришлось, папа твой скончался, и все такое. Невесело нам было. Правительство перестало платить за то, что мы арахис не сажали. Живем лишь на ту малость, что от страховки отца твоего досталось. Пока Обри на землю покупателя не сыщет. Мы теперь очень бедно живем».

— Пора взрослеть, сынок, — говорит Обри. — Ты там на службе привык как сыр в масле кататься, на наши налоги жировать, но халява кончилась. Пора уж и понять, что надо на ноги становиться, по-мужски жить.

Ма поднимает глаза. «Но мы все гордимся тобой, тем, что ты в Армии вел себя как герой».

— Да не герой я, Ма. Неправильная эта война.

Объясняю подоходчивей: «Это грех, Ма. Война во Вьетнаме — смертный грех».

Мать глядит на меня так, будто я только что ей пощечину отвесил.

Потом говорит: «Ну, откуда мне об этом знать? Я знаю только то, что президент Никсон по телевизору говорит. А он, наверное, знает, что делает, а то б и президентом не был».

Я говорю: «Этот идиот Никсон ни черта не знает о Вьетнаме».

Ма поджимает губы. «Ну, думаю, знает он чуток поболе тебя».

— Папа мне поверил бы. Он бы понял, что я не вру.

— Ох, да знаю я, что ты не лжешь, Джеймс. Может, немного запутался, вот и все. Ты же дома. Пора забыть, что было за океаном. Просто представь, что ничего не было. Выбрось из головы.

Бабуля говорит: «Потише там, Пэрлин. Не дергай Джеймса. Оставь его в покое. Его так долго не было, все воскресенья собрать — месяц наберется, а ты сразу же цепляться к нему».

Обри говорит: «Те, что поумней, откосили». Он подтирает тарелку с фасолью клинышком маисового хлеба. Прокусывает хрустящую коричневую корочку и впивается зубами в мягкий желтый хлеб. Продолжает: «И тебе надо было откосить».

Я перегибаюсь через стол и цепко ухватываю Обри за горло. Грубо говорю ему: «Заткни хлебало, кретин ничтожный, а то я из твоего носа точку разворота амтрака сделаю».

Обри говорит: «Нарываешься на неприятности, сынок». Отводит кулак для удара.

Сисси вскакивает из-за стола и хватается за поднятую руку Обри. «Стой! Не вздумай Джеймса бить!»

Обри отвешивает Сисси пощечину. Крепко ударил.

Сисси делает шаг назад, ей не то чтобы очень больно, но она поражена.

Я гляжу на мать.

Мать говорит: «Обри теперь тебе отец, Джеймс. И имеет полное право наказывать Сесилию».

Обри говорит: «Ты, сынок, мать послушай. Ты нос-то высоко не задирай. Может, и тебя по морде шлепнуть? Быстро присмиреешь!»

Я говорю Сисси: «С тобой все нормально, Колосок?»

Сисси кивает, утирает слезы. На ее бледной щеке — четкие очертания красного следа от руки Обри.

Я говорю Обри: «Еще раз тронешь сестру — убью».

Обри отшатывается, говорит матери: «Вот видишь, Пэрлин? Говорил же тебе — придет домой как собака бешеная».

Мать говорит, поднимаясь из-за стола: «Господом клянусь, истинно верно».

Думаю о том, что надо бы из Обри сердце на хер вышибить. Вместо этого наклоняюсь и вынимаю из ковбойской шляпы «Токарев». Загоняю патрон в патронник. Говорю Обри: «Бери пистолет. Бери пушку, черт возьми, не то я хрен тебе отстрелю».

Обри так напуган, что не может и пальцем шевельнуть.

— Бери пистолет, говнюк. Резче!

Обри так напуган, что боится уже сидеть неподвижно, забирает пистолет из моей руки.

— А теперь поднеси его к голове.

Мать хочет что-то сказать, но я говорю: «Заткнись, Ма. Заткнись на хер». Снова обращаюсь к Обри: «Поднеси пистолет к голове, или я тебе его в жопу засуну!» Делаю шаг к Обри, угрожая применить к нему физическое насилие.

Весь дрожа, Обри подносит пистолет к голове.

— Хорошо. А теперь положи палец на спусковой крючок.

Обри медлит.

Я говорю, начиная уже выходить из себя: «Да что ж ты такой недоделанный, урод тупорылый?» Воплю Обри прямо в лицо: «ВЫПОЛНЯТЬ! РЕЗЧЕ ВЫПОЛНЯТЬ!»

Обри выполняет приказание.

С превеликой осторожностью Обри кладет палец на спусковой крючок. От него разит потом как от свиньи. Ствол пистолета выдавил красную букву «О» на виске.

— Страшно? Это хорошо. Ну так вот, пребывание во Вьетнаме отличается по трем пунктам. Во-первых, под нацеленным стволом находишься не десять-двенадцать секунд, а год. Во-вторых, палец на крючке — не твой. Вовсе не твой — на спусковом крючке лежит палец человека, который живет под землей в вонючих норах. И человек этот серет осколками и завтракает напалмом. А ты — захватчик на земле его предков. Ты убил его скот и сколько-то родственников. Ты сжег дом, который выстроил своими руками его дед. Ты развлекался тем, что до смерти мучал солдат — его братанов. Ты травил его посевы. «Эйджент орандж» отравил его пищу и воду — и жена его начала рожать уродов. И вот он решается тебя одернуть, ты становишься его мишенью — а сам только что спросил у его сестры-малютки, не прочь ли она потрахаться…

Глаза Обри лихорадочно мигают. Из пасти течет слюна. Я вдруг осознаю, что Обри обосрался. От него несет этой вонью, запахом страха.

Мать, Бабуля и Сисси плачут.

— Отдай пистолет, чмо ты жалкое и ничтожное.

Обри будто окаменел. Я подхожу и силой вырываю пистолет из его руки.

— И третий пункт: во Вьетнаме оружие не стоит на предохранителе, оно заряжено и готово к бою.

Я снимаю пистолет с предохранителя и взвожу курок.

Обри говорит сквозь слезы, льющиеся у него по щекам: «Откуда ж столько зверства у тебя?»

— Это было еще не зверство, тварь бесхребетная, это всего-то реальная жизнь. Вот что такое зверство.

Я нажимаю на спусковой крючок «Токарева» и — бах! — пускаю пулю в кухонную дверь.

Все вздрагивают от грохота. Женщины вдруг перестают плакать.

Мать говорит, вытирая слезы: «Не могу поверить, что ты так ругаешься. Просто не могу».

— Я только что из пистолета выстрелил, прямо в кухне, а тебя мой лексикон беспокоит?

Смеюсь.

— Ма, такими словами люди разговаривают, когда они не в телевизоре.

Мать говорит: «Приличные люди таких гадких слов не говорят».

Я отвечаю, роняя «Токарев» в «стетсон»: «Так в раю не говорят, Ма, но так говорят здесь, на земле».

Мать говорит: «Господи всемилостивый, не могу поверить своим ушам. И не рассказывай мне об этом».

Обри говорит, отвернувшись от меня: «Ты же душегуб, сынок. У тебя руки в крови. Таким, как ты, нигде не место. Ты здесь больше не нужен. Ты не способен жить рядом с достойными людьми».

Я делаю шаг к Обри, но мать становится между нами. «Не смей хоть раз еще коснуться моего мужа!» Отворачивается от меня. «Ну, похоже, на сегодня мне хватило предостаточно. Не могу больше». Будто только что вспомнив, добавляет: «Там банановый пудинг на десерт».

Обри с моей матерью отступают вглубь гостиной. Отойдя на безопасное расстояние, Обри говорит мне: «Заряженные пушки мне в моем доме не нужны. Кого ты хотел удивить? Там, где стоишь — моя земля, и я хочу, чтобы ты с нее убрался». Потом обращается к матери: «Да он дикий как кабан и дурной как перепелка».

Я отвечаю: «Не волнуйся. Я тут не задержусь».

Обри презрительно лыбится. «И куда ж ты поедешь? Хрен кто возьмет на работу чокнутого ветерана из Ви-и-и-тнама. Ты в жопе, пацан, и вытащить тебя некому».

Я говорю: «Слышь, меня на работу зовут — в Стамбул, латунные крыши начищать, если хочешь узнать, и даже если не хочешь, тупица сраная. А теперь убирайся. Оставь меня в покое. Штаны не забудь сменить».

Когда Обри с матерью уходят в укрытие — в свою спальню — я слышу, как мать спрашивает: «А где это — Стамбул этот?» и продолжает: «Клянусь, я молилась за то, чтобы Армия сделала из него мужчину. Я молилась, Обри. Господа о том молила».

Бабуля поднимается из-за стола, подходит и обнимает меня.

Я говорю: «Я скучал по тебе, Бабуля. Как ты, на рыбалку ходишь?»

Бабуля говорит: «Нет, Джеймс, как бедро сломала, так больше из дому особо не выхожу. Никогда не думала, что состарюсь, а посмотри, какая стала». Она похлопывает меня по спине, но рука ее хрупкая и слабая. Бабуля всегда была старой, но до последнего времени на старуху не походила. Вся прыть ее куда-то подевалась. «Я просто старая девка, но чердак у меня еще не протек. Ты славный мальчик, Джеймс. Твой папа всегда от гордости за тебя чуть не лопался».

— Спасибо, Бабуля.

Бабуля шепчет: «Страшно любит пойло всякое лакать. Он от зависти просто разрывается, Бисли этот. Маму не вини».

Бабуля с измотанным видом отправляется спать, лицо ее мягкое, но выразительное, как на старой камее.

Мы с Сисси поедаем банановый пудинг. Сисси ковыряется в жирном желтом пудинге, выбирает и ест ванильные вафли и банановые кружочки, пока не объедается до тошноты.

Я выхожу во двор и рублю дрова, пока не заходит солнце, пока не спускается ночь — ночь, этот громадный черный дракон.

* * *

Нарубив дров, я возвращаюсь в дом, иду в комнату к Сисси и бужу ее. Она идет за мной в мою комнату.

Я залезаю в свою цивильную сумку и вытаскиваю небольшой пакет из коричневой бумаги. Прижав палец к губам — т-с-с-с! — я вручаю Сисси бумажный пакет.

Сисси вскрывает пакет и заглядывает вовнутрь. От изумления у нее открывается рот. Она залезает рукой в пакет и вытаскивает несколько новехоньких, хрустящих бумажек по сто долларов.

— Джеймс, да там целый миллион!

— Не совсем. Три тысячи. Накопилось, пока я был в плену. Забирай.

— А тебе что, не надо?

— Я оставил себе пару тысяч. Больше мне и не надо.

Сисси думает, что я придуриваюсь. «Но это же твои деньги, Джеймс. Ты же их заработал».

Я смеюсь. «Ну, не совсем так». Отвечая на ее озадаченный взгляд, говорю: «Я себя в плену не очень хорошо вел».

Сисси ничего не понимает. Глядит на банкноты. «А зачем ты их мне даешь? Что я на них куплю?»

Я зажимаю ее руку между ладонями и держу три руки между нами.

— Понимаешь, Колосок, мне придется снова на службу вернуться. Меня, скорее всего, обратно за океан отправят. Может быть, надолго. Взял бы тебя с собой, да не могу. Через пару лет тебе будет шестнадцать, и по закону они ничего с тобой не сделают. И вот когда тебе исполнится шестнадцать, возьми эти деньги и купи билет на автобус до Аризоны. Там жизнь пока привольная. Устройся на работу, ты ведь умная девочка. У тебя хорошая голова на плечах. Все у тебя будет хорошо. Я в тебе уверен.

Сисси кивает, ничего не понимая.

— А теперь возьми эти деньги и спрячь. Никому про них не говори. Ладно? Никому. Обещай.

Сисси размышляет какое-то время и говорит: «Обещаю, Джеймс. Сердце я перекрещу, проболтаюсь — то умру».

— Заверни в вощеную бумагу, засунь в мейсонскую банку и закопай под домом. Лады?

Сисси кивает, ничего не понимая. «Ладно, дурашка. Обещаю — это будет наш секрет». Обнимает меня, желая спокойной ночи. «Спи спокойно, засыпай, а клопов ты не пускай. А я уж буду присматривать за твоими денежками, старший братик, пока ты не вернешься».

* * *

Сисси уходит к себе, а я валюсь навзничь на кровать, не снимая зеленых доспехов сурового морпеха. Пялюсь в потолок. Не спится. Не хватает стрельбы где-то там, далеко. Не хватает умирающих больных, вопящих в темноте. Слишком тихо.

Когда я наконец засыпаю, то вижу страшный сон про тигра, спаленного напалмом. Тигр, спаленный напалмом, в красных, белых и синих полосах. Он вприпрыжку несется по отцовским полям, сшибая арбузы со стеблей могучими лапами, усыпая жирную землю черными семенами и влажными кусками сочного красного мяса.

* * *

Утром чувствую, как кто-то больно тычет мне в бок. Открываю глаза. Сначала мне кажется, что снится страшный сон, и что это старуха Метелочница из деревни Хоабинь приперлась мне мстить. Но это просто мать моя, будить пришла. Мать держит метлу за желтые прутья и тычет мне в бок концом длинной палки, старается держаться подальше.

— Ма, больно ведь! Я уже проснулся.

— Завтрак на столе, Джеймс. Я из той маленькой сумки твою армейскую одежду вытащила и постирала. Фотографии я забрала.

— Какие фотографии?

— В карманах были. Там мертвецы на войне.

Фотографии, что я забрал у коммандера Брайента, военно-морского психодела.

— И где они?

— Я их сожгла.

Я смеюсь: «Мне не нужны фотографии, ма. У меня по всему телу вьетнамские картинки наколоты. И что сделаешь, меня тоже сожжешь?»

Ничего не отвечает.

* * *

Завтракаем. В моей миске для хлопьев — порох. Гражданский порох. Чистый и белый.

Обри к завтраку не вышел. Ма говорит: «Обри решил сегодня поспать подольше. Спина шалит».

Бабуля говорит: «Доча, да он родился весь уже уставший, и до сих пор отдохнуть не может. Да вчера еще устал, похоже, когда тут ножками стучал».

Я вру: «Уезжаю я, вечером. Может, работу на Севере найду. Или местечко подыщу, где земля хорошая. Может, на земле осяду, где-нибудь на Севере. Фермерством займусь».

Мать моя — как глухонемая каждый раз, когда встречается с любым неприятным жизненным фактом, и слышит она лишь то, что хочет услышать; она, можно сказать, довела это до степени искусства. А сейчас мы с матерью снова можем беседовать, потому что сейчас я ничего, кроме вранья, ей не говорю.

Ма, если б я набрался духу сказать тебе всю правду, мне пришлось бы сказать, что я пошел в морпехи только ради того, чтобы убраться подальше от тебя и таких как ты.

* * *

В Бирмингеме я сяду на самолет до Лос-Анджелеса. Из Лос-Анджелеса я полечу во Вьетнам. Визу получу, воспользовавшись старым удостоверением военного корреспондента — скажу, что теперь я сам себе репортер, ищу, о чем бы написать.

В Дананге поймаю чоппер-медэвак до ДМЗ. Куплю себе велосипед. Доеду на велосипеде до деревни Хоабинь.

Должен успеть к весеннему севу. Пора будет мотыжить чеки и рассаживать нежные рисовые побеги. Может, я наконец научусь слышать, как растет рис.

Только тогда я чувствовал, что веду себя как настоящий американец и делаю то, что положено настоящему американцу, когда был в плену у вьетконговцев. Там я мог быть настоящим. Я мог быть собой. Даже играя там какую-нибудь роль, я был собой. А здесь полагается играть какую-нибудь роль, но я не понимаю, кем мне быть. Людям, которым нечего терять, и жить незачем. Я предпочел бы погибнуть на войне, чем медленно помирать со скуки. В деревне Хоабинь я был свободен. Я не был беспомощной пешкой. У меня было будущее. Со мной были надежные друзья. Война — реальная штука, а людям ощущение реальности происходящего необходимо — как воздух и пища.

Когда я был бойцом Вьетконга, я был настоящим. Когда я был бойцом Вьетконга, жизнь не была похожа на ток-шоу.

* * *

За завтраком мать сидит напротив меня и не знает, как реагировать на мое заявление, что я уезжаю, отправляясь на Север фермерствовать. Поэтому она просто пропускает мимо ушей и пытается говорить бодро. «Кстати, сегодня как раз тот день, когда Обри по вечерам ездит в боулинг играть. Может подвезти до станции "Грейхаунда". Пешком идти не придется».

Я подбираю подливку кусочком печенья. «Спасибо, Ма. Я где-то к заходу солнца домой и подойду».

Чтобы рассеять мрачное молчание, охватившее всех за столом, я говорю: «А ну, не грустить!» Я улыбаюсь и говорю: «Тва чонг чьен трач». Теребя плетеную бечевку под рубашкой, сжимаю пальцами белого нефритового Будду, которого подарил мне товарищ генерал Тигриный Глаз, командующий Западным Районом.

Когда Ма, Бабуля и Колосок обращают на меня недоуменные взгляды, я перевожу: «Тва чонг чьен трач. Это значит "Я возвращаюсь домой"».

* * *

До кладбища «Рок-Крик» — не одна миля по соседским полям.

Могилы на кладбище посыпаны особым песком, белым как сахар. На каждом невысоком холмике земли стоят зеленые проволочные подставки с пластмассовыми цветами, воткнутыми в пенопластовые кирпичики, розовые или белые. Раз в год, в День памяти, семьи покойных собираются и прибирают могилы своих предков, и поминают ушедшие поколения — так же, как делают люди во Вьетнаме, во время Тэта.

В той части кладбища, где лежат Дэвисы — человек пятьдесят наших, самый ранний — с 1816 года. На самой старой плите написано: «Уильям Оливер Дэвис». Плита эта — тонкая пластина из оранжевого валуна, побита погодой, имя и дата едва читаются.

Возле могилы моего отца — внушительная гранитная плита, воздвигнутая «Дочерьми Конфедерации» еще в 30-х годах, когда Соломон Дэвис был похоронен здесь в конфедератской военной форме, через семьдесят лет после завершения войны за независимость Юга. Дедушка Дэвис служил скаутом под началом Бедфорда Форреста, и получил ранение в битве под Силоамом. Он умер во времена расцвета «века джаза», а в груди его так и сидела картечина — как шар для гольфа, только из железа.

Могила отца — свежая, даже белым песком еще не посыпана, она пока простого темно-коричневого цвета разрытой земли, цвета земли на свежевспаханном поле.

Я касаюсь серого прямоугольника из известняка, на котором написано: «ПЛEЗАНТ КУРТИС ДЭВИС».

Первое, что помню об отце: я еще маленький, подпрыгиваю рядом с ним, сидя на жестком сиденье нашего зеленого фургона. Этот фургон таскал крепкий, несокрушимый одноглазый мул, которого мы прозвали Рузвельтом. На дне вагона — высокая куча спелых, прогретых солнышком арбузов.

Мы обычно доезжали до главного окружного шоссе и располагались на обочине. Людям из машин, летевших по шоссе, мы предлагали арбузы — большие, темнозеленые, круглые, по четвертаку штука, а Рузвельт тем временем щипал полевые цветы у обочины.

Моя работа состояла в том, чтобы отсчитывать сдачу из сигарной коробки, пока отец помогал покупателю выбрать хороший арбуз — спелый, но не перезрелый. Он крепко постукивал пальцем по арбузам, пока не отыскивал тот, что был бы достаточно спел на звук.

В конце рабочего дня отец подсчитывал деньги и выплачивал мне заработок. Отец любил говорить: «Даровой рубль дешев, наживной дорог».

У отца вечно не было денег, но его обветренное лицо несло отпечаток гордой и непоколебимой силы, которую придает верность земле. Когда по утрам они приходил будить меня ни свет ни заря, он всегда со смехом говорил: «От труда на земле в крови железа прибавляется!»

Однажды с Севера приехали крысы — возделыватели приходных книг, ученые юнцы на службе янковских законов. Захотели, чтоб наши соседи, в основном — испольщики, разбрызгали над полями яд от вредных насекомых.

Отец отказался, но некоторые из наших соседей так и сделали. Они распрыскали яд с самолетов, и он попал на наши земли. В конце концов от яда поумирали все земляные черви, которые помогают земле оставаться плодородной. И наш урожай в тот год погиб.

* * *

В следующем сезоне отец перевернулся на своем тракторе «Джон Дир» и сломал бедро. Наши друзья и родня сообща помогли, и урожай мы в тот год собрали.

Больничные счета загнали нас в такую яму, что один богач из Декатура предложил выкупить наши земли. Богач сказал, что мы сможем жить там же и обрабатывать эту землю для него, получая свою долю. Богач был не фермер, он был банкир и любил скупать земли. Тот банкир все шутил: «Ненужной земли не бывает».

У отца был только один выход, чтобы сохранить ферму — устроиться на работу на открытый рудник в Джаспере. Он эту работу терпеть не мог из-за того, что открытые разработки губят земли. Однажды вечером, после ужина, я спросил, как ему его новая работа. Он ответил: «Пошел я пахать, сынок, да лишь змею сохой спугнул».

На большой Второй мировой, когда все американцы были десять футов[245] ростом, и всех их звали Мэками, мой отец служил на флоте коком. По боевому расписанию он был зенитчиком. Где-то под Окинавой он сбил камикадзе, который пикировал прямо на авианосец. Самолет взорвался так близко, что кончик крыла попал отцу в шею. Мать рассказывала, что отец успел заглянуть японскому летчику в лицо за пару мгновений до того, как самолет превратился в красный огненный шар.

* * *

Стоя над могилой отца, старше на одну войну, я думаю: ты никогда и ни в чем меня не предавал. Надежный был, как трактор. Но ты никогда не рассказывал мне о войне, и я не могу понять почему. Ты о своей войне не рассказывал. Твои братья — мои дяди, которые сражались с нацистами в Европе, никогда не рассказывали о той войне. Вы все позволили мне отправиться туда, мордой прямо в мясорубку, хотя вы все и знали, что там будет мясорубка. Я отправился воевать во Вьетнам невинный как дитя, такой глупый, что умел разве что под пули лезть. А вы мною восторгались, и мной гордились, и желали мне удачи, но не сказали мне ни слова в предупреждение. Сам я туда не хотел, я для вас это сделал.

В последний раз кладя руку на холодную плиту из серого гранита на могиле отца, я осознаю, что мне ничего больше не остается, кроме как смениться с этого наряда и выдвигаться дальше, в будущее. Если мерять время кровью, оно никогда не закончится. Кровь никогда не высыхает. В фактах красивого мало. Какая-то черная магия вмешалась, и шальная вьетконговская пуля рикошетом отлетела, облетела планету и разорвала артерию в голове моего отца.

В последний мой день на ферме мы с отцом целый день сжигали свиней, которые все передохли от холеры.

А сегодня отец мой мертв, и время течет, оставляя его все дальше позади. А я за это время сам кучу змей разворошил, в земле их полным-полно, такая выпала мне служба, и мне ее тащить.

Однако, касаясь могильного камня, я думаю: а, может, отец знает, что я здесь? А если знает — гордится ли мной? Мне еще и двадцати одного года нет, а я уже убил больше людей, чем Билли Кид.

— Жизнь, — говорю я, прежде чем уйти. — Вот чему у тебя я научился.

* * *

Почти уже на закате, когда начинают петь сверчки, я подхожу к дому, уставший от ходьбы — целый день по лесам бродил.

Не вылезая из формы, надеваю грязный «стетсон». Забираю свою цивильную сумку.

Обри подвезет меня до автобусной станции в черном пикапе «Форд». У пикапа широченные колеса с хромированными ободами.

Когда мы отъезжаем от дома, в котором я родился, я не оглядываюсь на него. Я боюсь. Я боюсь, что сюда полетят снаряды и раскидают разрывами древние бревна. Мне страшно, что штурмовики «Фантом» забасят низко-низко над зеленкой, ударят с бреющего по худосочной несушке во дворе из автоматической пушки и засеют бабулин огород блестящими контейнерами с напалмом, сожгут пугало вместе с кабачками.

Я родился во Вьетнаме, давно уже. Мой родной городок стал мне чужим, как чужая страна. Слишком поздно уже нам с Ванессой осесть где-нибудь в маленьком блиндаже, готовить еду из сухпая, начищать свои M16 и растить новобранцев.

Если я оглянусь, хотя бы на миг, старый дом исчезнет, его проглотит шквал красного огня и дыма.

Я смотрю вперед, строго по курсу. Как сказал мне отец в тот день, когда я уезжал с фермы, чтобы отправиться во Вьетнам: «Как тяжело идти, обрывая корни».

Бледный Блупер возвращается домой.

* * *

Я еду в открытом кузове, с одной стороны Сисси, с другой — лиловый мешок Обри для боулинга. Мы с Сисси придавлены дюжиной картонных коробок, набитых сплющенными ногами пивными банками. Солнце уже зашло, и так холодно, что даже у чугунного пса все причиндалы могут отмерзнуть.

На автобусной станции я прощаюсь с семьей.

Автобусная станция на самом деле представляет собой заправку компании «Шелл» «Стела и О. В.», дом-прицеп, водруженный на шлакоблоки. На поломанном термометре на здоровенной плоской бутылке «Кока-Колы» из ржавого рыжего железа висит картонка с надписью: «ЗАКРЫТО».

Обри говорит: «Будь добрым христианином, мальчик мой. Я прощаю тебе все, что ты наделал в прошлый вечер. Наверное, что-то нашло на тебя, что ты так из себя вышел. Надеюсь, все у тебя на Севере получится». Одаряет меня своей тошнотворной приторной улыбкой, но руки не протягивает.

Мать берет Обри под руку и говорит: «Видишь, Джеймс? Все у нас будет хорошо». Она скованно меня приобнимает. «Не лезь никуда. Веди себя хорошо, и все будет нормально. Как устроишься — напиши, чтобы мы знали, где ты есть».

Бабуля обнимает меня и говорит: «Жми до отказа, изо всех лошадиных сил, что Бог даровал, Джеймс. Да хранит господь душу твою. Мы все тебя любим».

— И я люблю тебя, Бабуля.

Семья забирается в кабину пикапа, а Сисси все еще меня обнимает. Сисси плачет. Она не говорит ни слова, только целует в обе щеки и протягивает мне подарок в пакете из коричневой бумаги.

Сисси утирает слезы рукавом рубашки и запрыгивает в кузов грузовика.

Черный пикап трогается в путь. Все машут руками. Обри сигналит.

Сисси не прекращает махать мне из кузова грузовика, пока не скрывается из виду.

* * *

Внутри пакета из коричневой бумаги — стеклянная банка из-под компота. В банке из-под компота полным-полно светлячков. Детишки в Алабаме зовут их «жучки-молнии».

Жучки-молнии испускают фосфоресцирующий свет. Ненастоящий свет холоден, желт и по краям тронут зеленым.

Когда я замечаю лобовые огни «Бирмингемского экспресса», взбирающегося в темноте на холм, я откручиваю крышку с мейсонской банки и швыряю ее прочь. Высоко поднимаю банку из-под компота над головой, насколько могу вытянуть руку, как будто я статуя Свободы.

Я шлепаю по банке из-под компота «стетсоном», и сотня фосфоресцирующих точек как взрыв разлетается в ночном небе, они подмигивают как дульные вспышки в зеленке — сотня алабамских жучков-молний, живых, свободных и мерцающих как искры от костра.

Примечания

1

The Marines are looking for a few good men.

Автором этого популярного рекламного лозунга морской пехоты США является Уильям Джонс, разместивший в номере издания «Провиденс Газетт» от 20 марта 1779 г., в г. Бостоне, рекламное объявление, приглашавшее «несколько хороших парней» принять участие в «небольшом морском походе». A Few Good Men («Несколько хороших парней») — название фильма с участием Джека Николсона, Тома Круза и Деми Мур.

2

Gunnery Sergeant — воинское звание между первым сержантом и штаб-сержантом морской пехоты. Различные источники приводят разные варианты перевода этого звания на русский язык. В «Учебнике военного перевода» (Воениздат, 1972) приводится вариант «сержант артиллерии (морской пехоты)», в сборнике «Морская пехота США в войне на Тихом океане 1941–1945 гг.» («Изографус», «ЭКСМО», 2003) звание переводится как «сержант-канонир». Здесь использован вариант из словаря «Американа» (в электронном виде входит в состав словаря Lingvo) — «комендор-сержант».

3

Homer Pyle — главный герой комического ТВ-сериала (150 эпизодов с 1964 по 1969 гг.) про солдата морской пехоты, увалень и недотепа. Очень короткий фрагмент из этого сериала мелькает в фильме «Форрест Гамп», в момент, когда во время игры в настольный теннис шарик попадает Форресту в голову.

4

Deck — переведено как «палуба» наряду с несколькими другими словами флотского происхождения. Употребляется для обозначения любой поверхности.

5

Parris Island Marine Corps Recruit Depot — один из двух учебных центров морской пехоты США. В учебный центр Пэррис-Айленд направляются новобранцы из Восточного региона (из штатов, расположенных восточнее р. Миссисипи), в учебный центр San Diego Marine Corps Recruit Depot в Калифорнии — из Западного.

6

Dress Blues, или просто Blues — Blue Dress uniform. Поистине знаменитая парадная форма морских пехотинцев, возникновение которой датируется XIX веком. Единственная форма в Вооружённых силах США, в которой представлены все три цвета национального флага. В кино её можно увидеть в фильме Оливера Стоуна «Рожденный 4 июля» на вербовщиках, проводящих беседу с молодёжью в школе, и на главном герое — после возвращения из Вьетнама.

Следует отметить, что немалое число молодых американцев пошли служить в морскую пехоту, соблазнившись перспективой покрасоваться в синей парадной форме (что отражено, в частности, в вышеупомянутом фильме). Интересно, что свежеиспечённым морпехам она бесплатно не выдавалась, необходимо было за неё платить. По последним сведениям из-за рубежа, с 1-го квартала 2008 финансового года она будет выдаваться новобранцам морской пехоты бесплатно.

7

Stetson — ковбойская шляпа

8

John Wayne — американский киноактер, сыгравший в кино более 150 ролей. В период 1950–69 гг. его имя стало символом 100-процентного американца и супергероя — до такой степени, что во Вьетнаме его имя использовалось и как глагол для описания поведения человека, добровольно подвергающего себя опасности

9

Joker — шутник (англ.). Почему в переводе главный герой именуется «Джокером», а не «Шутником»? А просто звучит лучше! Есть и прецедент — Смок Белью из рассказов Джека Лондона, прозвище которого авторы перевода предпочли не переводить.

10

Confidence course — более сложная полоса препятствий, чем обычная obstacle course.

11

Grunt — придуманный автором этого перевода вариант «хряк» неоднократно подвергался критике со стороны пуристов и реконструкторов.

Слово труднопереводимое — в нём можно увидеть (услышать) и кряканье, и кряхтенье, и ворчанье, и хрюканье, и даже, как выразился один ветеран вьетнамской войны, звук, издаваемый человеком при дефекации. Само слово означает морского пехотинца из рядового и сержантского состава, непосредственно участвующего в боевых действиях — в отличие от тыловых «poges», которые здесь переведены как «крысы».

12

Esprit de corps (фр.) — честь мундира, кастовый дух, чувство гордости, проистекающее из принадлежности к единому сплочённому коллективу. Выражаясь современный языком — «корпоративный дух».

13

Smokey the Bear campaign cover — форменная шляпа, по которой сразу видно инструктора. Старший инструктор взвода новобранцев, кроме того, отличается тем, что ремень его предназначен для ношения сабли, в то время как у других инструкторов ремень пистолетный

14

Джек Уэбб (Jack Webb) — американский кинорежиссер, в 1957 г. снял фильм «Инструктор», оцененный критиками как «реалистичный фильм с хорошей актерской игрой о лагере начальной подготовки рекрутов морской пехоты США».

Действие фильма происходит в Пэррис-Айленде.

15

2,5 см. (конвертация физических величин — Polochanin72).

16

Aye-aye (aye, aye) — Традиционная форма ответа «Есть!», принятая в ВМС и морской пехоте США.

17

Полный текст гимна морской пехоты США, старейшей из песен, официально «принятых на вооружение» в ВС США:

From the halls of Montezuma

To the shores of Tripoli,

We fight our country's battles

In the air, on land, and sea.

First to fight for right and freedom,

And to keep our honor clean,

We are proud to claim the title

Of United States Marines.

Our flag's unfurl'd to every breeze

From dawn to setting sun;

We have fought in every clime and place

Where we could take a gun.

In the snow of far-off northern lands

And in sunny tropic scenes,

You will find us always on the job

The United States Marines.

Here's health to you and to our Corps

Which we are proud to serve;

In many a strife we've fought for life

And never lost our nerve.

If the Army and the Navy

Ever look on Heaven's scenes,

They will find the streets are guarded

By United States Marines.

Автор слов неизвестен, музыка позаимствована из оперы Жака Оффенбаха «Женевьева Брабантская». Монтезума упоминается в связи с Чапультепекской битвой (Американо-мексиканская война 1846–1848 гг.), Триполи упоминается в связи с действиями морской пехоты во время войны с Триполитанией 1801–1805 гг.

Кстати, эти же Монтезума с Триполи отражены и в той самой знаменитой синей парадной форме (см. выше). Мамелюкская сабля, носимая офицерами (унтер-офицеры носят саблю другого образца) — символ сабли, которую в 1805 г. триполийский паша вручил лейтенанту морской пехоты О'Бэннону за доблесть, проявленную при взятии г. Дерны. Красный лампас (полагается только офицерам и унтер-офицерам) — символ крови, обильно пролитой во время Чапутельпекской битвы.

18

Ribbon Creek Massacre — в ночь на 9 апреля 1956 г. в учебном центре морской пехоты Пэррис-Айленд пьяный инструктор Маккеон «в дисциплинарных целях» заставил роту новобранцев ночью переправляться через вздувшуюся после сильных дождей реку. В результате утонуло шесть солдат.

19

Mary Jane Rottencrotch (другие источники приводят вариант «Suzy Rottencrotch») — собирательный образ подруги морского пехотинца, которую имеет Джоди (собирательный образ хахаля собирательного образа подруги морского пехотинца), пока сам морской пехотинец защищает родину вдали от дома.

20

Джон Джозеф Першинг (John Joseph Pershing) — легендарный генерал.

В 80-х годах XIX века участвовал в походах против индейского вождя Джеронимо и против племени сиу в Вундед-Ни. В 1906 г. президентом Т. Рузвельтом произведен из капитана в бригадные генералы. В 1919 г. актом Конгресса произведен в шестизвездные генералы — единственный случай в истории США.

21

Belleau Wood — лес Белло, место битвы, состоявшейся в 1918 году. В этом сражении бойцы морской пехоты прорвались через считавшиеся непроходимыми чащобы леса и захватили практически неприступные укрепленные точки немцев при численном превосходстве со стороны последних. За непрекращающиеся атаки, сочетавшие мужество и ярость, немецкие солдаты стали называть морпехов Teufelhunden, что и переводится «Адские псы». Эта битва явилась первым крупным германо-американским сражением 1-й мировой войны.

Американцы потеряли 1811 человек убитыми и 7000 ранеными

22

Crotch — «ласковое» прозвище корпуса морской пехоты США. Словарное значение — «пах».

23

Gung ho — заимствовано из китайского языка, в котором употребляется часто и означает «исполненный энтузиазма» (если не углубляться далее в этимологию). Со слов майора морской пехоты США (на тот момент) Карлсона, обогатившего английский язык этим словосочетанием, впервые он услышал его как девиз одной из армий компартии Китая в годы Второй Мировой войны. Употребляется также в ироническом смысле, как «бравый вояка».

24

Charles Whitman — маньяк-убийца. 1 августа 1966 г. забаррикадировался в 27-этажной башне Техасского университета и полтора часа расстреливал прохожих (убил 13 человек, ранил 30). До поступления в университет отслужил в морской пехоте

25

Lee Harvey Oswald — единственный подозреваемый в убийстве президента Кеннеди. 22 ноября 1963 г. совершил три выстрела в машину президента с шестого этажа книжного склада в г. Далласе, штат Техас, после чего убил местного полицейского. Служил в морской пехоте, аттестован как стрелок между низшей и средней снайперскими категориями.

26

Semper Fidelis (лат.) — «Всегда верен!». Девиз Корпуса морской пехоты. Официально принят в 1883 г. Употребляется также в сокращенной форме: Semper Fi.

27

Section Eight — увольнение с военной службы в связи с профессиональной или психологической непригодностью, психическими отклонениями и т. п. Происходит от 8-й статьи инструкции 615–360 сухопутных войск США, действовавшей с декабря 1922 г. по июль 1944 г. Используется как идиоматическое выражение, поскольку подобного рода увольнения давно уже производятся в соответствии с другими статьями других документов.

28

Viet Cong (также Vietcong) — название групп южновьетнамских повстанцев, получавших поддержку вооруженных сил Северного Вьетнама в ходе войны во Вьетнаме. Происходит от Viet Nam Cong San — «вьетнамский коммунист».

29

North Vietnamese regulars, они же NVA — военнослужащие North Vietnamese Army (американское название Народной армии ДРВ).

30

Iwo Jima — японский остров, сражение за который (19 февраля — 16 марта 1945 г.) является одной из легендарных страниц в истории корпуса морской пехоты США.

31

Rifleman's Creed («Символ веры стрелка»), известный также как My Rifle («Моя винтовка») и The Creed of The United States Marine («Символ веры американского морского пехотинца») — написан генерал-майором Уильямом Рупертэсом примерно в конце 1941 — начале 1942 гг.

32

Rifle Expert badge — значок, свидетельствующий о высшем уровне стрелковой подготовки (квалификации) военнослужащего (три стандартные степени в порядке убывания: Expert, Sharpshooter, Marksman). Забегая вперёд, обращаю внимание читателя на то, что каждый из трёх морпехов, награждённых этим значком, убивает в дальнейшем американского морского пехотинца.

33

Monument to the Iwo Jima flag raising — копия памятника морским пехотинцам, оригинал которого находится на Арлингтонском национальном кладбище в Вашингтоне.

34

Smoking lamp — на парусных кораблях разрешалось курить в строго определенном месте — у специальной курительной лампы. Здесь имеется в виду «перекур, можно расслабиться».

35

Camp Geiger — учебный центр морской пехоты США, расположен при базе морской пехоты Кэмп-Леджен, штат Северная Каролина. Назван в честь американского военного деятеля генерала Роя Гейгера.

36

3 м.

37

Suribachi — гора на том самом острове Иводзима, на вершине которой был установлен тот самый флаг (см. выше)

38

Тэт — вьетнамский (лунный) Новый год, отмечается в первый день первого лунного месяца в первый сезон нового года (по лунному календарю) и потому называется Тэт Нгуен Дан (Праздник Первого Дня) или Тэт Там Нгуен (Праздник Трех Первых).

В истории Вьетнамской войны Тэт 1968 года связан с «генеральным наступлением», предпринятым объединёнными усилиями Вьетконга и Народной армии ДРВ, которое многие исследователи считают поворотным событием этой войны, в первую очередь вследствие произведённого в результате психологического воздействия на американскую общественность. Наступление застало американцев и южных вьетнамцев врасплох, несмотря на то, что определённые меры были приняты. Так, в IV корпус приказ об отмене перемирия поступил лишь вскоре после 10 часов вечера 30 января, всего за 4 с половиной часа до начала наступления. Днём 30 января штаб главнокомандующего американскими вооруженными силами во Вьетнаме Уэстморленда издал директиву, предписывавшую следующее:

«Войска должны быть приведены в состояние максимальной готовности, особое внимание следует уделить обороне штабных комплексов, складов, аэродромов, крупных населённых пунктов и мест расквартирования войск».

В одни места она поступила слишком поздно, во многих других к ней отнеслись недостаточно серьёзно. Если вспомнить ещё о том, что значительная часть сил АРВ находилась в отпусках, можно провести некоторые аналогии с 22 июня 1941 г.

В результате наступления войска ДРВ и вьетконговцы понесли сокрушительные потери, но, как говорится, «осадок остался». После него Америка поверила, что война во Вьетнаме проиграна. Процесс пошёл.

39

Phu Bai — аэродром в г. Хюэ.

40

Green Berets — известный ганг-хо фильм с Джоном Уэйном в главной роли. Здесь присутствует явная неточность: премьера фильма состоялась в США 4 июля 1968 г., и герои книги накануне Тэта смотреть его в кинотеатре никак не могли.

41

Fighting soldiers from the sky — строка из ганг-хо песни «Баллада о "зелёных беретах"» (Ballad of the Green Berets), написанной исполнившим её штаб-сержантом Барри Садлером (в середине 60-х годов его бравые песни о войне пользовались изрядным успехом) в соавторстве с автором сценария фильма «Зелёные береты» Робином Муром.

42

Victor Charlie — слово Viet Cong (VC), произнесённое по начальным буквам в соответствии с правилами американского военного фонетического алфавита. Кроме Charlie употреблялось также Victor Charles, Charli, Charles, Chuck, Mr. Charles и My Man Chuck.

43

Star Trek — научно-фантастический телевизионный сериал, запущен в 1966 г.

44

Arvin — от ARVN, Армия Республики Вьетнам (т. е. Южного Вьетнама).

45

I Corps — самый северный из четырех основных военно-административных районов Южного Вьетнама. Произносилось обычно как Eye Corps — по названию буквы «I», идентичной по написанию римской цифре

46

One-Five — 1-й батальон 5-го полка.

47

Delta Company — 4-я рота 1-го батальона.

48

Navy corpsman — санитары в подразделениях морской пехоты являлись военнослужащими ВМС США. В недавно вышедшем фильме «Флаги наших отцов», в частности, это видно по парадной форме санитара (ВМС), которая явно отличается от формы, в которую одеты остальные военнослужащие (КМП) из группы, водрузившей флаг на горе Сурибачи.

49

Gook — пренебрежительное прозвище азиата, происходит от корейского сленгового слова, означающего «человек», вошло в обиход во времена войны в Корее. Другие уничижительные прозвища: slants, slopes, dinks, zipperheads.

Из книги Нельсона Демилля «Слово чести» (идёт допрос свидетеля во время заседания военно-полевого суда):

Капитан Морелли, офицер из генерал-адъютантской службы, задал вопрос:

— Господин Фарли, давайте разберёмся. Вот это слово — «гуки». Что оно означает? Противника? Гражданское население? Или и то, и другое?

Фарли явно обрадовался — хоть один человек задал ему вопрос попроще.

— Гуки могли быть и то, и другое. Сланты и слопы — гражданские. Динки — и то, и другое. Там больше зависело от того, где ты был и что ты делал. Вот Чарли — тот всегда противник.

— То есть все Чарли — гуки, но не все гуки — Чарли?

Фарли улыбнулся, впервые за весь допрос.

— А с гуком никогда не знаешь — Чарли он или нет.

— Понятно. Спасибо.

50

Military payment certificates — иронично они назывались funny money («фантики») или monopoly money (т. е. опять же не настоящие деньги, а наподобие тех, что используются в игре «Монополия»). Иметь на руках американские доллары и пользоваться ими при расчётах военнослужащим запрещалось. Запрещалось также расплачиваться с вьетнамцами сертификатами — необходимо было обменивать их в военных кассах и банках на местные пиастры.

Сертификаты же использовались при оплате покупок и услуг на военных базах — в военных магазинах, клубах и допущенных туда вьетнамских торговых заведениях (парикмахерских, прачечных и т. п.). Выпускались в деноминациях 5, 10, 25 и 10 центов, и 1, 5, 10 и 20 долларов.

51

USO — United Service Organizations, Объединённая служба организации досуга войск. Основана в 1941 г., ее деятельность официально признана полезной Министерством обороны, устав одобрен Конгрессом США. Во время Второй мировой войны в концертах, организованных по ее инициативе, принимали участие многие звезды эстрады.

52

Здесь Гасфорд обыгрывает традиционное прозвище работниц Американского Красного креста. Угощение военнослужащих пончиками — старая традиция, существовавшая и в годы 1-й и 2-й войны, и во время войны в Корее.

Есть мнение, что именно во время последней солдаты окрестили этих девушек Donut Dollies («Девчонки с пончиками»). Другое дело, что сами девушки, работавшие по линии Красного креста во Вьетнаме, единодушно утверждают, что как раз изготовлением и раздачей пончиков они там не занимались, и вообще видели их в очень редких случаях. Основной их обязанностью являлось «поддержание боевого духа» посредством организации концертов, игр, вообще «предоставления солдатам возможности почувствовать себя как дома» (в хорошем смысле).

53

Dogpatch — название деревушки, располагавшейся к северу от Дананга у подножия высоты 327. Деревушка изобиловала девицами лёгкого поведения, американскому персоналу посещать её было запрещено, однако запрет этот нарушался регулярно. Название деревушки происходит от названия жалкого, захолустного, никчёмного городка, в котором разворачивается действие комикса Li'l Abner (публиковался в газетах с 1934 по 1977 гг.). Русский аналог Догпэтча — примерно Урюпинск или Мухосранск.

54

B-3 unit — банка с сухим и сладким печеньем, входившая в состав сухого пайка.

Сухой паёк под названием С Ration (Ration, Combat, Individual) был разработан перед 2-й мировой войной. В 1958 году его сменил паёк, отличавшийся большим разнообразием входивших в него блюд и носивший название MCI (Meal, Combat, Individual). Тем не менее, прежнее название осталось в обиходе, в том числе его сокращённое название — С rat, rat — сокращение от ration, а вообще-то — «крыса» (к тому же существуют свидетельства очевидцев, что в начале войны во Вьетнаме были в ходу и пайки времён 2-й мировой. Кроме того, на коробке с набором пайков была буква «С»). Пайки поставлялись в коробках, в каждой из которых находилось двенадцать упаковок (по 4 упаковки трёх разновидностей — B-1, B-2 и B-3), каждая из которых содержала набор продуктов, отличавшийся от других. Каждая из упаковок, рассчитанная на один приём пищи при трёхразовом питании (т. е. одна коробка была рассчитана на 4 суток), включала в себя: банку консервов (мясо или рыба или птица); банку с консервированными фруктами, хлебными изделиями или десертом (сыр, джем); банку B-1, B-2, B-3 (сухое печенье, сладкое печенье/какао-порошок); дополнительный пакет (сигареты (в пачках по 4 штуки, марки сигарет: Winston, Marlboro, Salem, Pall Mall, Camel, Chesterfield, Kent, Lucky Strike, Kool), спички, жевательная резинка, туалетная бумага, растворимый кофе, сухие сливки, сахар, соль); ложку. В каждой коробке находилось также четыре консервных ножа P-38, по-морпеховски John Wayne — легенда гласит, что актёр лично демонстрировал порядок использования такого ножа в учебной фильме времён 2-й мировой войны. Консервный нож часто носили на шее вместе с личными жетонами.

Распределение упаковок нередко производилось командиром подразделения вслепую, при этом перед раздачей они часто перемешивались, чтобы человек, отвечавший на вопрос «Кому?» не мог догадаться по местонахождению упаковки в коробке (как правило, стандартном) о её содержимом. Наибольшей нелюбовью бойцов пользовались консервы Ham and Lima Beans (ветчина с лимской фасолью), о чём свидетельствует их народное название Ham and Motherfuckers («Ветчина с мудаками»).

55

John Wayne cookies — народное название печенья из сухого пайка.

56

46 м.

57

В действительности здание американского посольства в Сайгоне, атакованное вскоре после полуночи 31 января 1968 г. группой из семнадцати (по другим источникам — девятнадцати) вьетконговцев, захвачено не было (посольство было обстреляно, погибло несколько охранников, несколько вьетконговцев подошли к зданию, где и были уничтожены). Информация о захвате посольства была распространена агентством «Ассошиэйтед пресс», которое, на основе «независимых» (со слов военного полицейского, находившегося с внешней стороны ограды посольского комплекса и знавшего о происходящем едва ли больше репортёров), разрозненных и недостоверных данных, сообщило о том, что посольство захвачено партизанами, что в здании и на крыше засели снайперы. В то же утро американские газеты донесли до широкой публики шокирующую весть о том, что противник захватил этот символ престижа США.

58

Осада базы морской пехоты США Кхесань (на которой находился аэродром) на северо-западе Вьетнама была начата ещё до Тэта, 21 января 1968 г. Узнав об этом, американские СМИ незамедлительно начали проводить параллели с осадой Дьенбьенфу, где в 1954 году были окружены и разбиты французские войска. На самом деле всё было далеко не так, и сходство было лишь внешним. Осада Кхесани была официально снята 8 апреля, база была официально закрыта 5 июля 1968 г.

59

46 м.

60

MPs, Military Police — военная полиция. Во Вьетнаме находились 1-й и 3-й батальоны военной полиции морской пехоты США.

61

Number one — отлично, первый класс! Number ten (номер десять) — плохо, никуда не годится. Number ten thousand (номер десять тысяч) — хуже некуда.

62

1,6 км.

63

55 км.

64

DMZ, Demilitarized Zone — в соответствии с Женевскими соглашениями 1954 года об Индокитае демаркационная линия между Демократической Республикой Вьетнам и Республикой Вьетнам должна была проходить по 17 параллели. На самом деле она проходила по реке Бенхай (простираясь примерно на милю в обе стороны), от границы с Лаосом до Южно-Китайского моря.

65

Task Force X-Ray — в полном виде должна была включать в себя 1-й и 5-й полки морской пехоты (оба — 1-я дивизия морской пехоты), однако по состоянию на 31 января 1968 г. в Фубае в составе оперативной группы находились лишь штабы этих двух полков и три неукомплектованных батальона. Всего на базе Фубай находилось менее 4 тысяч морпехов.

66

5 на 10 см.

67

Чикано (исп. Chicano) — латиноамериканское население Юго-Запада США, заселившее эти земли в XVI—XIX веках в период испанской колонизации Америки, создания испанской миссии в Северной Америке, а также в условиях независимой Мексики 1810—1848 гг. — Polochanin72.

68

Que pasa (исп.) — Как дела? — Polochanin72.

69

Beaners — довольно оскорбительное прозвище испаноязычных американцев.

70

Snuffy — военнослужащий рядового и сержантского состава низкого звания.

71

Philip Francis Queeg — лейтенант-коммандер ВМС США, главный герой фильма The Caine Mutiny (1954 г.). Отличался весьма придурочным поведением.

72

Humphrey De Forest Bogart — известнейший американский актёр (исполнитель роли капитана Куига).

73

Разрывной артиллерийский снаряд, при разрыве которого выбрасывается большое количество маленьких поражающих элементов в виде стрелок с оперением.

74

Phantom Blooper. Любителям буквальности — он есть «Призрачный Блупер» или «Блупер-Призрак», или даже «Блупер-Фантом». А «Блупер» остался в переводе «Блупером» по той причине, что, в первую очередь, здесь обыгрывается народное название 40-мм гранатомёта М79. Есть и определённый оттенок, связанный со значением «оговорка», «публичная ошибка», «ляп» или даже «косяк». Потому он и в русском переводе «Блупер».

75

James T. Davis — специалист 4-го класса, сухопутные войска США, специальность — радиопеленгация. Официально признан американским правительством первым американским солдатом, убитым на войне во Вьетнаме. Погиб 22 декабря 1961 г., попав в засаду (вместе с ним погибли ещё девять человек).

76

We have met the enemy and he is us — изначально историческая фраза Оливера Пери, героя англо-американской войны 1812–1814 гг., «Мы встретились с врагом, и он у нас в руках» (We have met the enemy and they are ours). Не менее известна использованная здесь фраза героя комикса Пого «Мы встретились с врагом, и он — мы сами» (We have met the enemy and he is us) с постера 1970 г. Автор комикса — Уолт Келли (Walt Kelly). Можно заподозрить автора в том, что Джокер никак не мог опередить время, но — теоретически! — мог. Дело в том, что в предисловии к сборнику комиксов о Пого, изданному в начале 50-х годов, эта фраза была, хотя и в несколько ином виде: «…мы встретимся с врагом, и может случиться, что он окажется не только у нас в руках, но нами самими» (…we shall meet the enemy, and not only may he be ours, he may be us).

77

Portsmouth Naval Prison — здание тюрьмы входит в состав комплекса Портсмутской военно-морской судоверфи (Portsmouth Naval Shipyard). Строительство тюрьмы было начато в 1905 году, первые заключенные, военнослужащие ВМС США, поступили в тюрьму в 1908 году. Позднее в эту же тюрьму стали отправлять и морских пехотинцев. Тюрьма была закрыта в 1974 году, за 66 лет её функционирования в ней побывало около 86 тысяч заключённых. Тюрьма известна также под прозвищами «Замок» (The Castle) и «Восточный Алкатрас» (Alcatraz of the East) — случаев успешных побегов из этой тюрьмы не зафиксировано.

78

Walter Cronkite — телерепортер, был признан одним из самых популярных людей в США. В 1961–1981 гг. — бессменный ведущий вечерней программы новостей «Си-би-эс ньюс». О его популярности и авторитете свидетельствует фраза, приписываемая президенту Линдону Джонсону: «Потеряв Кронкайта, я потерял американский средний класс». В историю вошло восклицание Уолтера Кронкайта, которое вырвалось у него после получения первых сообщений о Тэт-наступлении: «Что за чертовщина? А я-то думал, мы в этой войне побеждаем». Несколько позднее Кронкайт заявил, что победить в этой войне США уже не смогут.

79

Top (жарг.) — мастер-сержант (Master Sergeant), звание между комендор-сержантом (Gunnery Sergeant) и сержант-майором (Sergeant Major). Высшее допустимое сержантское звание в роте морской пехоты.

80

Пятнадцатисантиметровыми.

81

Hastings — операция, проведённая совместно морской пехотой США, АРВ и вьетнамской морской пехотой в период с 7 июля по 3 августа 1966 г. в провинции Куангчи, в районе демилитаризованной зоны. По официальным данным противник понёс потери в количестве 882 человек.

82

K-bar. Именно такой вариант названия этого боевого ножа встречается в ряде книг о морской пехоте США во Вьетнаме. Ножи, поступавшие на вооружение морской пехоты в то время, производились фирмой Camillus.

83

15 см.

84

Crispy critters — народное название останков людей, сожженных напалмом.

85

Существовало три модификации вертолета «Хью» («Хьюи»). Медицинский («медэвак», «метелка»), который мог нести шесть носилок; «ганшип» с пулеметами, ракетами и гранатометами, где прицеливание выполнял пилот; «слик» — транспортник, который брал десятерых солдат, плюс еще два члена экипажа вели огонь из пулеметов в дверях. — Polochanin72.

86

Jolly Green Giant — вертолёт HH-3E. Вертолёт HH-53 назывался Super Jolly Green Giant. Подобно многим другим неофициальным названиям военной техники, название «веселый зелёный великан» пришло из мира поп-культуры и рекламы. Jolly Green Giant — символ компании по переработке продуктов Green Giant Co., от названия сорта гороха.

87

13 км.

88

1,6 км.

89

LZ, она же Lima Zulu — Landing Zone. Район высадки. LZ также может быть участком высадки, площадкой десантирования, вертолётной площадкой и т. д. «Холодный РВ» — когда высадка производится без противодействия со стороны противника, «горячий» — когда противник ведёт огонь по высаживающемуся десанту.

90

Duster — народное название 40-мм самоходной спаренной зенитной установки М42А1 (на базе лёгкого танка М41 «Уолкер Бульдог»), принятой на вооружение армии США в 1956 г. Ко времени войны во Вьетнаме они считались устаревшими, однако когда их пособирали по частям резерва и национальной гвардии и начали использовать в боевых действиях, они оказались чрезвычайно популярным и эффективным средством огневой поддержки наземных войск.

91

Mighty Mite — автомобиль M422-A-1. Небольшой джип, производившийся специально для корпуса морской пехоты во времена войны во Вьетнаме.

92

120 градусов Фаренгейта — 49 градусов Цельсия.

93

46 м.

94

Skipper — командир (военно-морской, он же морпеховский сленг).

95

Hue — Хюэ (ранее — Гюэ). Ударение (если кто ещё не знает) на последнюю гласную.

Из книги «Страны и народы. Наую-попул. геогр. — этногр. изд. в 20-ти т. Зарубежная Азия. Юго-Восточная Азия / Редкол. П. И. Пучков (отв. ред.) и др. — М.: Мысль, 1979:

«Севернее Дананга находится город Хюэ (250 тыс. жителей), стоящий на красивой реке с поэтическим названием Ароматная (Хыонг), недалеко от ее устья. Сам город тоже очень красив. В Хюэ удачно сочетаются европейские кварталы с вьетнамскими памятниками архитектуры. Когда-то город был столицей вьетнамских королей. Здесь сохранились старинные творения искусных архитекторов, например «Храм литературы» (Вантхань), «Храм военного дела» (Вотхань), пагоды (Тхиенму, т. е. «Пагода Небесной женщины», Зьеуде и др.), дворцы, в том числе «Дворец совершенной гармонии», и большая группа императорских усыпальниц необыкновенной красоты. В городе есть предприятия пищевой, текстильной и обрабатывающей промышленности. Хюэ — крупный культурный центр. Здесь находится несколько высших учебных заведений, в том числе университет, педагогический, юридический, филологический институты».

Сражение за Хюэ явилось на тот момент самым продолжительным в истории войны во Вьетнаме. За 26 дней боев АРВ потеряла 384 человека убитыми и более 1800 ранеными, сухопутные войска США — соответственно 74 и 507, морская пехота — 142 и 857. Потери противника по официальным сообщениям — более 5000 человек, 89 пленных. Погибли 5800 человек гражданского населения, большая часть города подверглась разрушениям.

96

B-40 — гранатомёт РПГ-2 вьетнамского производства (он же «Тип 56», если произведён в Китае). «B» от Badoka (Bazooka, «базука»). РПГ-7 («Тип 67» если китайский) назывался B-41.

97

46 м.

98

Six-by — от six-by-six, полноприводный шестиколесный грузовик.

99

Citadel — Цитадель, построена в начале XIX века с помощью французов, по образцу пекинского Запретного города.

100

Также MACV — Командование по оказанию военной помощи (Южному) Вьетнаму.

101

Robert E. Cushman, Jr. — генерал-майор Кушман прибыл во Вьетнам в апреле 1967 г. Служил на должности заместителя, затем — с июня 1967 г. — командующего 3-м амфибийным корпусом морской пехоты. Тогда же получил звание генерал-лейтенанта.

102

Nguyen Cao Ky — южновьетнамский военный и политический лидер, командующий ВВС Южного Вьетнама, один из участников военного переворота 1965 года, с 1967 года вице-президент, в 1971 году был изгнан из политики обратно в ВВС. В 1975 году уехал в США.

103

Данная форма галстука напоминает по форме обычный платок, который укладывается под ворот рубашки, а узел фиксируется при помощи особой декоративной шпильки или броши.

Назван этот аксессуар в честь города Аскот, где он широко использовался мужчинами при походах на королевские лошадиные скачки и другие светские особенные приемы. — Polochanin72.

104

Традиционная женская вьетнамская одежда, яркая цветная шелковая кофточка и шелковые брюки свободного покроя.

105

Purple Heart — воинская медаль, вручается за одно боевое ранение.

106

Энсин (англ. Ensign) — младшее офицерское звание в военно-морских силах США. (Мичман). — Polochanin72.

107

Earl Gerheim — вьетнамский друг Гасфорда, имя и фамилию которого он использовал в этой книге.

108

Moustang — военнослужащий, начавший службу в рядовом и сержантском составе и дослужившийся до офицера.

109

C-4 — пластичная взрывчатка, пластит. Она же plastique. Будучи весьма безопасной в обращении, очень широко применялась солдатами — для уничтожения блиндажей противника, расчистки посадочных площадок для вертолётов, но чаще всего — для согревания пищи. Если С-4 под рукой не оказывалось, она добывалась из мин «Клеймор» (говорят, бывали случаи, когда солдаты при этом заходили слишком далеко, и мины просто-напросто в нужный момент не взрывались). С-4 и образующийся при её сгорании дым вредны для здоровья при попадании в организм, доходило до отравлений (например, когда она оставалась на лезвии ножа, которым затем резали пищевые продукты, или когда сжигание происходило в замкнутом пространстве — тесном помещении или внутри бронетранспортера М113). Ввиду наличия у неё этих свойств С-4 применялась также для борьбы с крысами — её добавляли в арахисовое масло (их сухого пайка) и оставляли в легкодоступных местах. Через некоторое время крысы понимали, что к чему, и масло есть переставали, однако достигалось это знание ценой значительных потерь личного состава крысиного войска.

110

В мае 1964 г. начальник штаба ВВС США генерал Кертис Эмерсон Лимей (Curtis Emerson LeMay) заявил: «Скажите вьетнамцам — пусть умерят свой пыл, а то мы забомбим их обратно в Каменный век» (Tell the Vietnamese they've got to draw in their horns or we're going to bomb them back into the Stone Age).

111

Long rations — сублимированный сухой паёк, которым снабжались в первую очередь армейские группы глубинной разведки LRRP (Long-Range Reconnaissance Patrol). Назывался он Ration, Long Range Patrol. Ценились в первую очередь из-за малого веса — трехдневный запас весил всего 8 фунтов (3,63 кг), С-рационы на тот же срок весили 18 фунтов (8,165 кг).

112

Mattel — американская компания Mattel, Inc., выпускающая игрушки (в том числе, куклу «Барби»). Когда автоматическая винтовка M16 начала поступать на вооружение американских войск во Вьетнаме, распространились ложные слухи о том, что она выпускается на предприятиях именно этой фирмы. Тогда же появилась (никем и никогда документально не подтверждённая) легенда, что на пластмассовых рукоятках винтовок М16 первых серий присутствовал логотип Mattel.

113

Red Rider — духовое ружьё производства фирмы Daisy, создано в 1938 году по просьбе создателей комиксов Red Rider, и по сей день пользуется огромной популярностью, в большой степени из-за сходства с классическим ковбойским карабином «Винчестер». Кстати, присутствует в фильме «Цельнометаллическая оболочка», лежит на земле рядом с Бешеным Эрлом в сцене с «днём рождения» убитого вьетконговца.

114

Hope, Bob — Хоуп, Боб (1903–2003). Настоящее имя — Лесли Таунс Хоуп (Hope, Leslie Townes). Комедийный актер кино и телевидения. В кино начиная с 1938, снялся в десятках фильмов, в том числе «Факты жизни» (Facts of Life), «Мой любимый шпион» (My Favorite Spy), «Псевдоним — Джесси Джеймс» (Alias Jesse James) и др. Во время второй мировой войны выступал перед американскими солдатами на многих фронтах. В 1948 дебютировал на ТВ в «Эд Салливан шоу» (Ed Sullivan Show) и вскоре стал крупнейшей телезвездой, выступая в роли ведущего и гостя многих передач 50-х, 60-х и 70-х годов. Мастер коротких юморесок и шуток, становившихся крылатыми. Большой популярностью пользовались его рождественские шоу (Bob Hope Christmas Show), из них особенно известна программа 1966 для американских солдат во Вьетнаме. В 1963 получил почетную медаль Конгресса (Congressional Medal of Honor), имел две награды «Эмми» (Emmy Award) и награду Национальной академии телевизионных искусств (National Academy of Television Arts and Sciences).

Владел компанией «Хоуп энтерпрайзиз» (Hope Enterprises, Inc.)

115

91 м.

116

Crosby, Bing (Harry Lillis) — Кросби, Бинг (Гарри Лиллис) (1904–1977). Певец и актер, снялся во многих фильмах, ставших классикой Голливуда, в том числе «Белое рождество» (White Christmas) (1954), «Деревенская девушка» (Country Girl), «Высший свет» (High Society) и «Иду своим путем» (Going My Way), за который в 1944 получил «Оскара». С 1931 выступал на радио, в 1940-е и 50-е годы много снимался на ТВ.

117

30 см.

118

9 м.

119

2 м.

120

White Phosphorous (сокращённо WP, отсюда Willie Peter) — белый фосфор широко применяется в военном деле в качестве дымообразующего и зажигательного вещества. Белый фосфор ядовит, легко самовоспламеняется, при горении развивает температуру 800–1300 градусов Цельсия. Используется (самостоятельно или в смеси с другими компонентами) для снаряжения дымовых и зажигательных боеприпасов или воспламенительных устройств к ним.

121

18 м.

122

Newman, Paul — Ньюмен, Пол Актер и режиссер. За более чем 30-летнюю карьеру в кино много снимался в психологических драмах, комедиях и вестернах. Среди фильмов с его участием: «Кто-то наверху любит меня» (Somebody Up There Likes Me) (1956), «Долгое жаркое лето» (The Long Hot Summer) (1958), «Кошка на раскаленной крыше» (Cat on a Hot Tin Roof) (1958), «Мошенник» (The Hustler) (1961), «Хад» (Hud) (1963), «Люк Холодная Рука» (Cool Hand Luke) (1967), «Бутч Кэссиди и Санденс Кид» (Butch Cassidy and Sundance Kid) (1969), «Афера» (The Sting) (1973), «Вердикт» (The Verdict) (1982), «Цвет денег» (The Color of Money) (1986) — премия «Оскар» (Oscar). Снял фильмы с участием Дж. Вудворд (Woodward, Joanne): «Рейчел, Рейчел» (Rachel-Rachel) (1968), «Влияние гамма-лучей на бледно-желтые ноготки» (The Effect of the Gamma Rays on Man-in-the Moon Marigolds) (1972).

123

George Gabby Hayes — американский актер, игравший во множестве вестернов, в том числе с участием Джона Уэйна.

124

Ann-Margret Olsson — американская певица и актриса шведского происхождения, один из главных секс-символов 60-х годов. Неоднократно выступала во Вьетнаме перед американскими военнослужащими. Её фотография в обтягивающих брючках, сделанная с нижнего ракурса во время одного из её выступлений, пользовалась во Вьетнаме невообразимой популярностью (см. фильм Full Metal Jacket, где офицер даёт Стропиле ЦУ по поводу того, как следует фотографировать Энн-Маргрет).

125

90 кг.

126

Крутильный, отбойный, короткоходовой яс — так морпехов называют давным-давно. Говорят — из-за характерной морпеховской стрижки, делающей головы похожими на банки. (жарг.)

127

Из книги «Пешки», Воениздат, 1974: «К концу 50-х годов появилась новая тема: "Морская пехота формирует мужчину!" Чтобы избавиться от широко распространённого мнения, что для морских пехотинцев характерна только грубая физическая сила, текст рекламы зазвучал так: "Морская пехота формирует мужчину — его тело, разум и дух"».

128

Leatherneck — ещё одно прозвище морпехов

129

Black Panthers — вообще-то, рейнджеры АРВ всегда назывались «Черными тиграми» — Black Tigers. Говорят, что это были одни из наиболее надёжных бойцов АРВ. Справедливости ради надо заметить, что «Чёрные пантеры» во Вьетнаме были, но были они из Таиланда (Royal Thai Army Expeditionary Division), и появились во Вьетнаме не ранее июля 1968 г., т. е. уже после описываемых событий.

130

В английском языке жёлтый цвет ассоциируется с трусостью.

131

91 м.

132

18 м.

133

1,8 м.

134

2,5 см.

135

9 м.

136

1,5 м.

137

От B. f. Goodrich Company, названия фирмы, производившей широкий ассортимент продукции, включая автомобильные шины, из которых изготовлялись самодельные сандалии (они же — «сандалии Хо Ши Мина» (говорят, что именно в таких он действительно ходил и даже совершал зарубежные поездки).

138

Things Go Better with Coke — строка из радиорекламы «Кока-Колы», крутившейся по радио во второй половине 60-х годов (три варианта записаны с участием музыкантов из британской группы Moodie Blues)

139

457 м.

140

Комендор-сержант ( от Gunnery Sergeant) — Polochanin72.

141

Tanks for the memories… — в оригинале обыгрываются слова песни из «фирменной песни» Боба Хоупа Thanks for the Memory («Благодарю за память») из фильма The Big Broadcast of 1938.

142

1,6 км.

143

27 кг.

144

30 см.

145

23 кг.

146

Jim Nabors — исполнитель роли Гомера Пайла.

147

Rolling Thunder, «Раскаты грома» — обыгрывается название операции Rolling Thunder, приказ о начале которой был отдан президентом США Линдоном Джонсоном в феврале 1965 г. Эта операция отличалась от проведённых ранее операций Pierce Arrow, Flaming Dart I и Flaming Dart II, в ходе которых бомбардировки представляли собой «удары возмездия» после нападений на американские военные объекты (начиная с инцидента в Тонкинском заливе). Операция Rolling Thunder должна была продемонстрировать американскую военную мощь руководству ДРВ и склонить его к прекращению оказания поддержки Национального фронта освобождения Южного Вьетнама. Изначально планировалось осуществлять бомбовые удары в течение восьми недель, по целям, расположенным южнее 19-й параллели, после чего в случае продолжения поддержки Фронта Северным Вьетнамом бомбардировки предполагалось усилить, перенеся их дальше на север. Так и вышло. Первый удар по Северному Вьетнаму в рамках данной программы был нанесён 2 марта 1965 года, при этом американцы потеряли шесть самолётов, что явилось для них весьма неприятным сюрпризом. К середине 1965 года перечень целей был расширен (теперь кроме военных объектов он включал в себя мосты, электростанции и прочие элементы инфраструктуры; к концу 1965 г. число целей возросло с 94 до 236) и граница действий бомбардировщиков была передвинута до 20'33 (при этом запрещалось наносить удары в зоне радиусом 30 морских миль вокруг Ханоя, и 10 миль вокруг порта Хайфонг, а также ближе 30 миль до границы с Китаем). Тем не менее, затраты на осуществление операции намного превышали ущерб, наносимый Северному Вьетнаму, политические цели её достигнуты не были, и Джонсон приказал прекратить налёты с 24 декабря 1965 г., а 31 января 1966 г. — возобновить их. 31 марта 1968 г. Джонсон объявил о прекращении бомбардировок к северу от 19-й параллели.

148

Arc Light — воздушный налёт группы бомбардировщиков B-52 (обычно в группу входило 6 самолётов)

149

900 кг.

150

Происходит от названия песни, исполнявшейся американской группой «Питер, Пол и Мэри» Puff the Magic Dragon. Участники группы неоднократно отрицали наличие в ней наркотических аллюзий. Песня входила также в репертуар Марлен Дитрих (на немецком языке).

151

Spooky — жуткий, страшный, сверхъестественный

152

2,5 см.

153

Вот эта песня в переводе М. Немцова (не могу отказать себе в удовольствии привести её здесь, настоятельно рекомендую всем найти и послушать. Можно ещё найти и посмотреть одноимённый фильм — экранизацию этой песни, в которой Арло Гатри сыграл самого себя):

Арло Гатри

«Ресторан Алисы»

Эта песня называется Ресторан Алисы, и она — про Алису и про ресторан, но Ресторан Алисы — это не название ресторана, так просто песня называется, вот именно поэтому я назвал эту песню Ресторан Алисы.

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Вовсе не сложно найти этот дом

Полмили от свалки, а там — за углом

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Ладно, все началось два Дня Благодарения назад, как раз на… два года назад на Благодарение, когда мы с моим корешем отправились навестить Алису к ней в ресторан, только Алиса в ресторане не живет, она живет в церкви возле ресторана, прямо в колокольне, вместе со своим мужем Рэем и Фашей — это собака такая. А жить в колокольне — это так: внизу полно места, там, где скамьи стояли раньше. А когда столько места внизу, да еще когда все скамейки уже вынесли, они и смекнули, что мусор можно долго не выносить.

Подъезжаем мы туда, глядим — внутри весь этот мусор, ну, думаем, дружеский жест такой получится, если мы возьмем весь этот мусор и на городскую свалку вывезем. Поэтому мы сгребаем полтонны мусора, грузим его в салон микроавтобуса «фольксваген» красного цвета, берем лопаты, грабли и прочие причиндалы уничтожения, и направляемся к городской свалке.

Ну вот, доезжаем мы дотуда, а там здоровая вывеска такая, да еще цепь поперек всей свалки, написано: «Закрыто на День Благодарения». А мы никогда раньше не слыхали, чтобы свалки на День Благодарения закрывали, поэтому со слезами на глазах мы отчаливаем в сторону заката в поисках какого-нибудь другого места, куда можно было бы сложить мусор.

Такого места мы не нашли. Пока не съехали на боковую дорогу, а сбоку этой боковой дороги — такой утес в пятнадцать футов, а у подножия утеса — еще одна куча мусора. И мы решили, что одна большая куча мусора лучше двух маленьких куч мусора, и чем поднимать ту наверх, лучше эту сбросить вниз.

Так мы и сделали, и поехали обратно в церковь, и съели в честь Дня Благодарения обед, с которым ничто уже не сравнится, и легли спать, и не просыпались до следующего утра, когда у нас раздался телефонный звонок офицера полиции Оби. Он сказал: «Пацан, мы нашли твою фамилию на конверте под полутонной кучей мусора и просто хотели бы узнать, не располагаешь ли ты какой-либо информацией по этому поводу». И я ответил: «Да, сэр, офицер Оби, солгать я вам не могу — это я подсунул конверт под весь этот мусор».

Поговорив с Оби примерно сорок пять минут по телефону, мы, в конце концов, раскопали зерно истины, и нам сообщили, что придется съездить и забрать наш мусор, а также съездить и поговорить с ним лично прямо у него в полицейском участке. Поэтому мы все грузимся в микроавтобус «фольксваген» красного цвета с лопатами, граблями и прочими причиндалами уничтожения и направляемся к полицейскому участку.

Итак, друзья, есть одна или две вещи, которые офицер Оби мог бы сделать у себя в полицейском участке, а именно: первое — он мог бы вручить нам медаль за нашу храбрость и честность по телефону, что представлялось маловероятным, и мы на это все равно не рассчитывали, а второе — он мог бы на нас наорать и выпереть вон, сказав, чтобы мы никогда ему на глаза больше не попадались и не возили по окрестностям с собою мусор, чего мы, собственно, и ожидали, но, доехав до полицейского участка, возникла третья возможность, которую мы даже не брали в расчет, а именно — нас обоих немедленно арестовали. И в наручники. И я сказал: «Оби, мне кажется, я не смогу собирать мусор вот в этих браслетах». А он мне: «Заткнись, пацан. Ну-ка живо в патрульную машину».

Так мы и поступили, сели на заднее сиденье патрульной машины и поехали на кавычки Место Преступления кавычки закрываются. Теперь я хочу немного рассказать вам о городе Стокбридже, штат Массачусеттс, где все это и произошло: у них тут три знака «Проезд Закрыт», два офицера полиции и одна патрульная машина, но когда мы добрались до Места Преступления, там уже находилось пять офицеров полиции и три патрульные машины, поскольку это явилось самым крупным преступлением за последние пятьдесят лет, и всем вокруг хотелось попасть в газетные репортажи о нем. К тому же, они пользовались всевозможным ментовским оборудованием, развешанным по всему полицейскому участку: они делали гипсовые отливки следов шин, отпечатков ног, образцов запаха для собаки-ищейки, двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, где объясняется, что на ней изображено, дабы использовать каждую как улику против нас. Были сфотографированы подъездные пути, пути отхода, северо-западного угла и юго-восточного угла, не говоря уже об аэрофотосъемке.

После этого испытания мы отправились обратно в тюрьму. Оби сказал, что поместит нас обоих в камеру. Говорит: «Пацан, я сейчас помещу тебя в камеру, мне нужен твой бумажник и твой ремень». А я говорю: «Оби, я могу понять, зачем вам мой бумажник, — чтобы я деньги в камере зря не тратил, но зачем вам понадобился мой ремень?» А он отвечает: «Пацан, нам только не хватает, чтобы кто-нибудь тут повесился». Я говорю: «Оби, неужели вы думаете, что я стану вешаться из-за того, что намусорил?» Оби сказал, что просто хочет быть во мне уверен, и поступил Оби как настоящий друг, потому что унес крышку от параши, чтобы я не смог ее снять, ударить ею себя по голове и утопиться, и туалетную бумагу тоже унес, чтобы я не смог разогнуть прутья решетки, размотать… размотать этот рулон туалетной бумаги наружу и совершить побег. Оби хотел быть во мне уверен, и только четыре или пять часов спустя Алиса (помните Алису? Это ведь песня про Алису) — приехала Алиса и, сказав на гарнир офицеру Оби несколько очень обидных слов, заплатила за нас выкуп, и мы отправились обратно в церковь, съели еще один обед в честь Дня Благодарения, который нельзя было превзойти, и не вставали до следующего утра, когда нам всем нужно было идти в суд.

Мы вошли, сели, заходит Оби с двадцатью семью цветными глянцевыми фотографиями восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, тоже садится. Зашел мужик, говорит: «Всем встать.» Мы все встали, и Оби тоже встал вместе с двадцатью семью цветными глянцевыми фотографиями восемь на десять дюймов каждая, тут заходит судья, садится вместе со своим собакой-поводырем, которая тоже садится, мы садимся. Оби посмотрел на собаку-поводыря, потом посмотрел на двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, потом снова посмотрел на собаку-поводыря. А потом опять на двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте и заплакал, потому что тут до Оби наконец-то дошло, что сейчас совершится типичный акт американского слепого правосудия, и с ним он ничего уже поделать не сможет, и судья вовсе не собирается смотреть на двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, где объясняется, что тут изображено, дабы использовать каждую как улику против нас. И нас оштрафовали на 50 долларов и заставили убирать этот мусор из-под снега, но я пришел сюда не об этом вам рассказывать.

Я пришел рассказать вам о призыве.

Есть в Нью-Йорке здание, Улица Уайтхолл называется, туда как заходишь, так тебя там сразу инъецируют, инспектируют, детектируют, инфицируют, презирают и загребают. Однажды и я туда зашел пройти медкомиссию — захожу, сажусь, а накануне вечером выпил хорошенько, поэтому когда утром зашел, то выглядел и чувствовал себя лучше некуда. Поскольку выглядеть я хотел как простой типичный американский пацан из Нью-Йорка, чуваки, как же хотел я, хотел чувствовать себя типичным, я хотел быть типичным американским пацаном из Нью-Йорка, и вот захожу, сажусь, и тут меня вздергивают, поддергивают, натягивают и творят всякие прочие уродства, безобразия и гадости. Захожу, сажусь, а мне дают бумаженцию и говорят: «Парень, тебе к психиатру, кабинет 604».

Поднимаюсь туда, говорю: «Псих, я хочу убивать. В смысле, хочу — хочу убивать. Убивать. Хочу, хочу видеть, хочу видеть кровь, и гной, и кишки, и жилы в зубах. Жрать обожженные трупы. В смысле. Убивать, Убивать, УБИВАТЬ, УБИВАТЬ». И тут я начал прыгать вверх и вниз и орать: «УБИВАТЬ, УБИВАТЬ», а он запрыгал со мною вместе вверх и вниз, и так мы оба прыгали вверх и вниз и орали: «УБИВАТЬ, УБИВАТЬ». Тут сержант подходит, хлоп медаль мне на грудь, по коридору дальше отправил и говорит: «Молодец. Наш парень».

Тут мне совсем поплохело.

Пошел я по коридору получать еще инъекций, инспекций, детекций, презрения и всего остального, чего со мной тут все утро творили, и просидел там два часа, три часа, четыре часа, долго я там просидел, на собственной шкуре испытав все эти уродства, безобразия и гадости, в общем, круто мне приходилось, пока они инспектировали, инъецировали каждую часть моего тела, причем не оставляли ни одной без внимания. И вот прошел я все процедуры и, когда в самом конце дошел до самого последнего человека, то зашел к нему, захожу, сажусь после всей этой катавасии, захожу, значит, и говорю: «Вам чего надо?» Он говорит: «Пацан, у нас к тебе только один вопрос. Тебя когда-нибудь арестовывали?»

И тут я начинаю рассказывать ему всю историю про Резню за Ресторан Алисы, с полной оркестровкой, и гармонией на пять голосов, и прочими делами, всеми феноме… — а он останавливает меня тут и говорит: «Пацан, а ты когда-нибудь был под судом?»

И тут я начинаю рассказывать ему всю историю про двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, а он меня тут останавливает и говорит: «Пацан, я хочу, чтобы ты пошел сейчас вон туда и сел вон на ту скамейку, где написано Группа Дабль-Ю… Кругом МАРШ, пацан!!»

И я, я подхожу к этой, к этой скамейке вон там, и там, где Группа Дабль-Ю написано, тебя туда определяют, если ты недостаточно высокоморален, чтобы в армию пойти после того, как совершил свое особое преступление, и на этой скамейке там сидят разнообразные безобразные и гадкие уроды. Матеренасильники. Отцеубийцы. Отценасильники! Отценасильники сидят рядом со мной на одной скамейке! К тому же гадкие, гнусные, уродливые и ужасные на вид — вылитые преступники — сидят со мной рядом на одной скамейке. И уродливейший, безобразнейший и гадостнейший из всех, мерзейший из отценасильников подходит ко мне, а был он гадкий, уродливый, и мерзкий, и ужасный, и все такое прочее, садится рядом и говорит: «Пацан, что получил?»

Я говорю: «Ничего не получил, заставили заплатить 50 долларов и убрать мусор.» Он говорит: «Нет, за что тебя арестовали, пацан?» А я говорю: «Намусорил». И они все, на этой скамейке, раздвинулись от меня подальше, коситься стали и прочие гадости делать, пока я не сказал: «И нарушал общественное спокойствие». И тут все они обратно сдвинулись, пожали мне руку, и мы на этой скамейке прекрасно провели время, беседуя о преступности, о том, как матерей резать, отцов насиловать, обо всяких прочих оттяжных делах, о которых можно на скамейке разговаривать. И все было прекрасно, мы покуривали сигареты и всякое такое, пока не подошел Сержант с какой-то бумаженцией в руке, не поднял ее повыше и не сказал:

«Пацаны, на-этом-листке-бумаги-47-слов-37-предложений-58-слов-мы-хотим-знать-подробности-преступления-время-совершения-преступления-любые-другие-детали-которые-вы-можете-нам-сообщить-относящиеся-и-имеющие-отношение-к-совершенному-вами-преступлению-я-также-должен-выяснить-фамилию-офицера-полиции-совершившего-задержание-и-арест-и-любые-другие-подробности-которые-вы-имеете-сообщить», — и говорил он так сорок пять минут, и никто не понял ни единого его слова, но мы изрядно повеселились, заполняя бланки и забавляясь с карандашами на этой скамейке, и я заполнил про резню с гармонией на четыре голоса, и все там записал, как все и было, и все было прекрасно, а потом отложил карандаш, перевернул листок бумаги, и там, там, на другой стороне, прямо посередке, отдельно от всего остального на этой обратной стороне, в скобках, заглавными буквами, в кавычках, стояли следующие слова: «ПАЦАН, ТЫ РЕАБИЛИТИРОВАЛ СЕБЯ?»

Я подошел к сержанту, говорю: «Сержант, какой же чертовской наглостью вы должны обладать, чтобы спрашивать меня, реабилитировал ли я себя, в смысле, то есть, в том смысле, что я сижу тут у вас на скамейке, в смысле, сижу тут у вас на скамейке Группы Дабль-Ю, потому что вы хотите знать, достаточно ли я высокоморален, чтобы вступить в армию, жечь женщин, детей, дома и деревни после того, как намусорил.» Он на меня посмотрел и говорит: «Пацан, нам такие, как ты, не нравятся, и мы отправим твои отпечатки пальцев в Вашингтон».

И вот, друзья, где-то в Вашингтоне, обожествляемое в какой-то маленькой папке, лежит черным по белому исследование моих отпечатков пальцев. И единственное, почему я вам сейчас пою эту песню, — это потому, что, может быть, вы знаете кого-нибудь в похожем положении, или сами можете быть в похожем положении, и если вы окажетесь в таком положении, сделать вы можете только одно: зайти в кабинет к психиатру, где бы вы ни были, просто зайти и сказать: «Псих, заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан». И выйти. Знаете, если один человек, всего лишь один человек так сделает, они могут подумать, что он очень болен, и его не загребут. А если два человека, два человека так сделают, в гармонии друг с другом, то они могут подумать, что эти двое — педики, и не загребут ни одного. А три человека это сделают, три, можете себе вообразить, три человека заходят, поют строчку «Ресторана Алисы» и выходят. Они могут подумать, что это организация. И представьте, вы представьте только себе: пятьдесят человек в день, я сказал — пятьдесят человек в день заходят, поют строчку из «Ресторана Алисы» и выходят. Тут, друзья, они могут подумать, что это массовое движение.

Так оно и есть, это Массовое Движение Против Резни За Ресторан Алисы, и вступить вам в него можно, всего лишь спев ее при первом же удобном случае, когда ее заиграют на гитаре.

С чувством. Поэтому мы подождем первого же удобного случая. Когда ее заиграют на гитаре, вот тут, и подпоем, когда ее заиграют. Вот она:

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Вовсе не сложно найти этот дом

Полмили от свалки, а там — за углом

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Это было ужасно. Если вы хотите покончить с войной и всем прочим, петь надо громко. Я вам эту песню пою уже двадцать пять минут. И могу еще двадцать пять минут петь. Я не гордый… и не устал.

Поэтому подождем, пока ее не заиграют на гитаре в следующий раз, и теперь уже с гармонией на четыре голоса и чувством.

Вот ждем, просто ждем, пока ее не заиграют еще раз.

Поехали.

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Только Алису не лапай

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Вовсе не сложно найти этот дом

Полмили от свалки, а там — за углом

Заходи — будешь сыт и пьян — к Алисе в ресторан

Да-да-да-да-да-да-да-дам

К Алисе в ресторан

154

Jungle bunny — оскорбительное прозвище афроамериканца.

155

«…шестидесятифунтовые полевые рюкзаки и двенадцатифунтовые дюролоновые бронежилеты, за трехфунтовые каски, обтянутые камуфляжной тканью, и за винтовки из стекловолокна и стали весом шесть с половиной фунтов…»

А вот что говорит по этому поводу книга Vietnam Marines 1965–73 издательства Osprey Publishing:

Каска — 3, 5 фунта (1,6 кг)

Обмундирование — 2,26 фунта (1 кг)

Ботинки — 2,1 фунта (0,95 кг)

Наплечные ремни — 0,65 фунта (0,3 кг)

Поясной ремень — 0,84 фунта (0,38 кг)

Фляга в сумке, полная — 3,6 фунта (1,6 кг)

Подсумок — 0,86 (0,4 кг)

Штык/нож — 1 фунт (0,45 кг)

Аптечка — 0,1 фунта (0,05 кг)

Компас — 0,43 фунта (0,2 кг)

Фонарик — 0,82 фунта (0,37 кг)

Камуфляжный карандаш — 0,08 фунта (0,04 кг)

Принадлежность к винтовке М16 — 1 фунт (0,45 кг)

Противогаз в сумке — 2,5 фунта (1,13 кг)

Бронежилет — 6,7 фунта (3,04 кг)

Рюкзак — 3 фунта (1,36 кг)

Сухой паёк, 9 наборов — 18,75 фунта (8,50 кг)

Пончо с подкладкой — 1,7 фунта (0,77 кг)

Надувной матрас — 3 фунта (1,36 кг)

Полевая куртка — 4 фунта (1,81 кг)

Лопатка — 4,8 фунта (2,18 кг)

Винтовка М16 — 7,25 фунта (3,29 кг)

7 заряженных магазинов (по 20 патронов) — 7 фунтов (3,18 кг)

Пистолет, калибр.45 — 2,5 фунта (1,13 кг)

Заряженные обоймы (по 7 патронов) — 1,5 фунта (0,68 кг)

Пулемёт М60 — 23,35 фунта (10,59 кг)

Станок к пулемёту М60 — 11,75 фунта (5,33 кг)

Мешок с запасными стволами к пулемёту М60 — 20,83 фунта (9,45 кг)

Патроны к пулемёту М60, 100 штук — 6,5 фунта (2,95 кг)

Гранатомёт М79 — 5,9 фунта (2,68 кг)

Гранаты к гранатомёту, калибр 40 мм, 20 штук — 10 фунтов (4,54 кг)

Противопехотная мина «Клеймор» — 5 фунтов (2,28 кг)

Противотанковый гранатомёт М72 LAW — 5,5 фунта (2,5 кг)

Ручная граната М26 — 1,5 фунта (0,68 кг)

Дымовая граната М18 — 1,25 фунта (0,57 кг)

Радиостанция PRC25 — 26 фунтов (11,79 кг)

156

3,2-процентное пиво — крепость пива упоминается здесь не просто так. На американских военных объектах во Вьетнаме военнослужащим рядового и сержантского состава морской пехоты из алкогольных напитков можно было приобретать только пиво, причём было оно именно такой крепости.

157

9 м.

158

Bouncing Betty — выпрыгивающая осколочная мина.

159

61 м.

160

Cерповидноклеточная анемия — наследственная болезнь, встречается преимущественно среди представителей негроидной расы.

161

5 см.

162

Джокер пародирует вьетнамскую девицу из бара. «Cайгонский чай» — название прохладительного напитка.

163

1,4 кг.

164

Dear John letter — разговорное название письма, в котором девушка, оставшаяся дома, сообщает солдату о том, что больше его не любит.

165

4,5 м.

166

20 на 25 см.

167

Блупер (от звукоподражания Bloop — звук, похожий на открываемую бутылку вина) — ручной гранатомет М79.

Бледный Блупер (Phantom Blooper) — фольклорный персонаж, «белый вьетконговец», американец, в силу тех или иных обстоятельств перешедший на сторону противника. Возможно миф о Бледном Блупере появился из-за трансляции перед американскими позициями магнитофонных записей фраз какого либо пленного американца, с призывами прекратить войну, уезжать домой, призывами к афроамериканцам о неподчинении белым офицерам и т. п. Гражданская пресса писала, что начиная с 1968 г. среди убитых вьетнамцев стали попадаться люди европеоидной расы, якобы продавшиеся или сошедшие с ума американские военнослужащие, именовали их Americong. — здесь и далее прим. Polochanin72.

168

Мэггины трусишки (Maggie's Drawers) — стрельба «в молоко».

169

5,5 м.

170

6,3 кг.

171

457 м.

172

Вили Питер (Whilly Piter) — зажигательная граната с белым фосфором, название происходит от первых букв White Phosphorus.

173

Конекс (Conex box) — металлический ящик, использовался для перевозки грузов. Иногда использовался как кровать.

174

457 м.

175

Два-с-полтиной — армериканский армейский грузовик грузоподъемностью 2,5 т.

176

67 кг.

177

1,2 м.

178

Детройт.

179

274 м.

180

Дядя Том — чернокожий раб, герой романа Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» (1852 г.).

181

Фрэггинг — убийство (или покушение на убийство) офицера или сержанта военнослужащими рядового или младшего сержантского состава.

182

Цикло — трехколесное велотакси.

183

15 см.

184

2,5 см.

185

91 м.

186

43 кг.

187

91 м.

188

90 кг.

189

1,2 на 1,2 м.

190

3,8 л.

191

3 км.

192

Джойнт (конопля) — самокрутка с марихуаной.

193

1,6 км.

194

1,8 м.

195

80 км.

196

1,5 м.

197

4 кг.

198

Минитмены (англ. Minutemen) — ополчение североамериканских колонистов. Появились в XVII веке для борьбы с индейцами, преступниками и солдатами других колониальных держав, а позже и с английскими королевскими войсками. По первому сообщению о нападении ополченцы быстро («в одну минуту») собирались, отсюда возникло их название.

199

3,6 кг.

200

1,5 м.

201

Меньше 45 кг.

202

16 км.

203

1,8 м.

204

91 м.

205

1,2 м.

206

190 см.

207

1,5 м.

208

15 м.

209

Дефолиация — процесс искусственного удаления листьев при помощи специальных препаратов — дефолиантов.

210

100 градусов Фаренгейта — 38 градусов Цельсия.

211

32 км.

212

3 м.

213

360 кг.

214

91 м.

215

46 м.

216

3 м.

217

6 м.

218

18 м.

219

27 м.

220

91 м.

221

9 м.

222

46 м.

223

457 м.

224

8 км.

225

9 м.

226

90 см.

227

18 м.

228

45 кг.

229

10 см.

230

1,6 км.

231

183 м.

232

227 кг.

233

185 км/ч.

234

18 м.

235

9 м.

236

27 м.

237

9 м.

238

23 кг.

239

2,5 см.

240

160 км.

241

19 312 км.

242

30 см.

243

8 км.

244

450 гр.

245

3 м.

Content

Густав Хэсфорд
СТАРИКИ, БЛЕДНЫЙ БЛУПЕР

Часть первая СТАРИКИ

ДУХ ШТЫКА

ЛИЧНЫЙ СЧЕТ

ХРЯКИ

Часть вторая БЛЕДНЫЙ БЛУПЕР

.

.

ЗИМНИЕ СОЛДАТЫ

БУМ

ПУТЕШЕСТВИЕ С ЧАРЛИ

ДИКОЕ МЯСО

Примечания