Томас Кенилли

ДОЧЕРИ МАРСА

Фото автора Photograph © Newspix via Getty Images.

Великолепно… Ошеломляюще… Роман, полный саспенса и жгучих деталей, вызывающих глубочайшие эмоции.

The Guardian

Отлично, легко написанная, завораживающая сага об австралийских сестрах милосердия на передовых Первой мировой войны. Это выдающееся произведение.

Wall Street Journal

У Кенилли поистине толстовский дар — смотреть на мир глазами своих героев. И так же, как Толстой, он умело соединяет войну и мир.

The Dallas Morning News

У этой истории удивительный финал — и даже два, — что делает ее еще более восхитительной. Этот роман напоминает «Список Шиндлера», но при этом не лишен индивидуальности. Это поистине шедевр.

Minneapolis Star-Tribune

Книга первая

1. Убийство миссис Дьюренс

В долине только и разговоров было, что уехали-то две сестры Дьюренс, а вернулась лишь одна. Трудно было сказать, какая именно, ведь девушки одинаково сторонились людей, да и похожи были как две капли воды — обе темноволосые и высокие. Даже местная газета, и та попала впросак. К тому же обе были не из тех, у кого подружек хоть отбавляй — едва успевай здороваться в дни распродаж. Подождите, подождите, до войны с родителями оставалась младшая — или нет? Ну та, что пониже ростом. Она еще возила мать, миссис Дьюренс, к врачу в Сидней. Оно и понятно — разве эти коновалы с Макуэри-стрит что-нибудь смыслят?

После ночной качки на борту «Карравонга», едва они вышли из залива Брокен Бэй, миссис Дьюренс наконец уснула и проспала до тех пор, пока ее не растолкал разносивший чай стюард — Салли стояла на палубе, боясь пропустить вход судна в Порт-Джексон.

Мать и дочь успели выпить еще по чашке чаю у верфи в Дарлинг-Харбор, а потом Салли доставила уже засыпавшую на ходу миссис Дьюренс в приемную на Макуэри-стрит.

Осмотрев больную, известный врач направил ее из своего кабинета прямиком на рентген в больницу в Сидней. Потом они с Салли встретились с Наоми, второй дочерью миссис Дьюренс, той самой, которую считали слегка высокомерной — больница в Маклей для нее, видите ли, мелковата, — и которая провела пару лет в Сиднее.

В тот день, пока эксперты изучали на снимках тайны внутренностей миссис Дьюренс, чтобы разобраться, наконец, что с ней, мать с дочерьми выпили превосходного чаю в «Каилле». Сестры понимали, что миссис Дьюренс не хочет показывать им, как она страдает. Слишком хорошо они знали свою мамочку, которая ни словечком не обмолвится, пока мочой или кровью не изойдет.

Вечером Наоми устроила их в своей квартирке в Бонди-Джанкшн — мать уложили на кровать Наоми, Салли легла на кушетке. Они вполне могли переночевать у младшей сестры миссис Дьюренс Джеки в Рэндвике, но миссис Дьюренс ни за что не согласилась бы сообщить сестре о своих болячках. И Салли, и Наоми то и дело просыпались от сдавленных стонов матери. Но на следующее утро Наоми — само тщеславие, — бойко натянув форму и надев красную шапочку, как ни в чем не бывало заторопилась на дежурство в Королевский госпиталь Принца Альфреда.

В жестах Наоми Дьюренс, в ее худобе, длинных руках и ногах, доставшихся ей от предков, было нечто, отличавшее ее от остальных членов семейства, и родители хорошо это понимали. Да, городскую жизнь она предпочла дому. Но поскольку им было не чуждо тщеславие, они при случае могли этим даже прихвастнуть — мол, наша-то вон где обосновалась. Салли же трудилась в небольшой больничке в Маклей, за рекой, всего в трех милях от дома. Ну и хвала ей и слава — кто спорит, верность — есть верность. Но по-настоящему глаза родителей загорались от доходивших до фермы Дьюренсов вестей о городском житье-бытье Наоми.

«Рак матки», — объявил миссис Дьюренс на следующее утро врач. Неоперабельный, ибо операция — штука болезненная, опасная, долгая, да и нет гарантии, что удастся остановить стремительно разраставшуюся опухоль. Операционное вмешательство эффективно на ранней стадии, а как видно из снимков, метастазы уже образовались. Если не изнурять себя работой, есть побольше фруктов, добавил он, еще годик протянете. Так ее муж — владелец молочной фермы? Ну, стало быть, никакой маслобойки и никаких доек спозаранку Врач пообещал выписать рецепт на обезболивающее. И еще сообщить ее врачу больницы в Маклей, чтобы тот за ней проследил.

— Вам повезло, что обе дочери у вас — медсестры, — добавил врач.

— Да, повезло, — ответила миссис Дьюренс, воссияв от гордости, но в ту же секунду боль напомнила о себе.

Следующим вечером они с Салли отправились восвояси все на том же «Карравонге». Наоми провожала их в Дарлинг-Харбор. Вблизи от тех самых мерзких лачуг Рокса. Именно оттуда и приползла бубонная чума, это произошло, когда Салли и Наоми были еще детьми. Чума умудрилась проникнуть и дальше на север — из-за какой-то несчастной крысы, притаившейся на борту «Карравонга». Наоми оставалась в крохотной каюте до последнего гудка, потом спустилась на берег и стояла на пирсе, помахивая нелепым носовым платком будто персонаж душещипательной картины на тему эмигрантских прощаний.

— Она такая красавица, правда, Сэл? — обратилась к Салли миссис Дьюренс, бессильно опершись о перила, скорее от боли, чем от усталости. — И такая элегантная, да?

Платок продолжал трепетать и когда корабль по нефтяным пятнам добирался до Дауэс-Порта. Вообще, махать на прощание платочком — жест, с головой выдающий провинциалку. Однако во всем предусмотрительная Наоми сознательно пошла на риск показаться деревенщиной. Она пообещала Салли приезжать почаще и помогать ей, но то, что она остается жить в городе, подразумевалось само собой.

Ночью было довольно свежо, и миссис Дьюренс ко всему прочему колотил озноб. Да и уснула она только за полночь. Салли на рассвете снова вышла на палубу и разглядывала накатывавшиеся на желтый песок залива Траэл-Бэй синие волны, которые в конце концов заполнили водой речную отмель, и «Карравонг» смог в него войти.

Полгода миссис Дьюренс ела фрукты и сидела на залитой солнцем веранде. А по ночам ею завладевал рак. Салли продолжала работать в дневную смену в местной больнице, но теперь спала в комнате матери. Отец перебрался в пристройку за домом. Когда обычно сдержанная бодрячка миссис Дьюренс все же признавалась, что ей совсем невмоготу, Салли впрыскивала ей десять миллиграммов морфия подкожно. На выходные приезжала и Наоми дать сестре передохнуть. А в промежутках мистер Дьюренс за ежедневную плату нанимал соседку, дочь миссис Сорли, посидеть с миссис Дьюренс, да и муж приглядывал за супругой. Так как сам мистер Сорли погиб, придавленный спиленным кедром, вздумавшим рухнуть не вперед, как положено, а чуток набок, дети его семейства всегда были готовы подсобить.

Салли со всей ясностью убедилась, что, хотя ее родителей в равнодушии друг к другу никак нельзя было упрекнуть, Эрик Дьюренс входил в спальню к жене с таким видом, будто они — не супружеская пара, а всего-навсего знакомые. Видимо, опасался показаться слишком уж настырным. Мать и отца всегда разделяла некая незримая стена учтивости и такта. И Салли понимала, что они и ее заразили этим, и Наоми. Возможно, поэтому — хотя и не только поэтому — Наоми решила убраться из дома подальше в надежде, что в ином окружении ей легче будет открыться людям.

Боль настолько изводила миссис Дьюренс по ночам, что она не раз признавалась Салли, что молит Бога, чтобы тот поскорее забрал ее к себе. Ужасно непривычно было слышать из ее уст подобное — миссис Дьюренс всегда терпеть не могла патетики, — но, вероятно, недуг вынудил ее и к этому.

Шел уже седьмой месяц, как миссис Дьюренс слегла, и Наоми приехала домой, оставаясь с матерью на весь день, а по ночам они с Салли сменялись. Это было на вторые сутки после приезда Наоми, когда она лежала в спальне миссис Дьюренс на жесткой раскладушке, а Салли спала у себя. Наоми должна была поднять Салли в четыре утра, чтобы та ее сменила, но так и не решилась постучаться к ней почти до самого рассвета. Наоми оставалась в платье и туфлях, глаза девушки покраснели от слез.

— Мама умерла, — доложила она. — Такое горе, но ее нет больше. Я сбегала к Сорли и попросила их сына, чтобы тот съездил в город за доктором Мэддоксом.

Салли, запинаясь, пробормотала нечто скорбное и невразумительное и собралась спуститься в переднюю. Наоми, обняв ее за плечи, заговорщически посмотрела сестре прямо в глаза. В этом взгляде Салли усмотрела соучастие в убийстве. В ту секунду они оказались крепко-накрепко повязаны милосердием и преступлением — обе вновь были кровные сестры, а не медсестры из разных больниц.

— Ты не разбудила меня вовремя, — заметила Салли.

— Незачем было, — непреклонно заявила Наоми, по-прежнему не отрывая взгляда от сестры. — Она так и так умерла еще до четырех часов.

— Пусти меня к ней, я хочу на нее посмотреть.

— Я обмыла ее и уложила.

— Без меня?

— Не хотелось тебя будить. Я бросила в печку ее платье и все ее тряпье, вытряхнула туда же все таблетки, флаконы разбила и истолкла в порошок. Выплеснула и этот отвар из ревеня, который миссис Сорли считает наилучшим снадобьем от всего на свете.

Воздух и правда отдавал дымом.

Взяв сестру за руку, Наоми повела ее вниз, через прихожую в ту самую скромную комнату, где их когда-то зачинали. Эти любимые и ненавидимые ими эвкалиптовые стены полутемных коридоров, так привязавшие к дому Салли и, напротив, вытолкнувшие прочь Наоми.

Взору Салли предстала мать — посеревшая, убранная, умиротворенная — черты внезапно обрели былое, похищенное муками, девичество.

До Салли донесся ее собственный плач, она бросилась к телу матери, принялась целовать ее лицо. Кожа покойников ощущается по-иному. Они пребывают уже за пределами страданий и недуга. Салли припала губами к руке матери. От нее пахло незнакомым мылом, тем, которым ее обмывала Наоми. И это тоже подтверждало факт смерти. При жизни мать источала обыденный запах мыла «Санлайт».

Салли поняла, что стоит на коленях, поглаживая руку мамы, а Наоми чуть позади. Наоми, которая всегда и во всем была первой, предпочла вдруг задний план. Салли не могла понять, как ей быть — то ли возненавидеть сестру, выцарапать ей глаза или же пасть перед ней ниц в знак восхищения и признательности. Решительно поднявшись, будто задумав что-то, она скользнула взглядом по игле для подкожных инъекций, по раствору морфия, приготовленного ими из прописанных доктором Мэддоксом таблеток, по неиспользованным флакончикам с такими же таблетками, которые тот наверняка осмотрит, а потом вернет на склад.

Салли подошла к туалетному столику и буквально онемела, не найдя на нем перламутровой щеточки с остатками волос матери. Она помнила, в каком из ящичков мать хранила тюбик с заветрившейся губной помадой и бежевую пудреницу.

— Верно, — сказала Наоми, — надо бы ей чуточку подкрасить лицо.

Это прозвучало скорее как просьба, нежели приказ, и Салли подчинилась.

Тайком накопленная ею смертельная доза морфия лежала в стоявшем в прихожей шкафу, где хранились скатерти и полотенца. Как Наоми ухитрилась его достать? Ясно, что раствор, приготовленный Наоми для укола милосердия, был вылит, а оказавшиеся лишними уворованные Салли из больницы, где она работала, таблетки были преданы огню, как и отвар из ревеня. Салли, которая тем временем вовсю раскрашивала мертвый материнский лик, не сомневалась, что они с сестрой поняли, что произошло, даже не обменявшись взглядами. Еще вчера в их отношениях доминировала отчужденность. Теперь все изменилось. Теперь отчужденность сменилась скрытностью, но особого рода, той, что сближала.

— Папа уже встал? — поинтересовалась Салли. — Он уже знает?

— Нет еще. Я побоялась ему сказать. Может, сейчас ему скажем? Как-никак, хоть лишних пару минут бедняжка пусть побудет в неведении. Потому что, даже если его жена скончалась, он ни за что не пропустит утреннюю дойку.

Но Салли почувствовала, что у сестры не хватит духу выложить такую новость отцу. Наоми, всеми способами пытавшаяся сбросить с себя гнет родительского дома, не замечать замаравшего его пятна хвори, сейчас во всей полноте ощутила его. Она расположилась на дальнем конце постели как раз напротив Салли, старавшейся рационально и методично подкрасить застывшее, без тени озабоченности лицо.

— Я и понятия не имела, что у вас здесь все так плохо, пока не приехала, — призналась Наоми. — Она жила в мире мучений, и другого не знала и не понимала. Ладно, хоть все кончилось.

Салли с головой ушла в свое занятие.

Да, мамочка, раздобыть самое нужное для тебя оказалось легче легкого. Я просто выдрала пару страниц из регистрационной книги выдаваемых лекарств — раньше сестры тоже выдирали их, потому что им не нравилось, что часть записей сделана неаккуратно. Потом я переписала дозировки на чистые страницы, приплюсовав к ним дополнительную дозу в одну восьмую грана морфия, которую потом взяла из хранилища и принесла домой. Вряд ли кто-нибудь из врачей пару месяцев спустя будет в точности помнить какую-то там дозу. Да и наплевать, если даже запомнят.

Она спрятала таблетки под простынями в стоявшем в прихожей комоде. Эти два грана, если их растворить и впрыснуть, избавляют и от болезни, и от мук, связанных с совершенно ненужным лечением. Проникая в организм, они заклинивают механизм агонии. Заклинили.

Перед тем как припудрить лицо матери, она поцеловала ее в лоб. Эрик Дьюренс будет поражен, увидев, какая красавица его умершая жена.

— Я вколола ей полграна, потом мы поцеловались и держали друг друга за руки, и я даже боялась сильно сжать ладонь, чтобы ненароком ей косточки не переломать. Потом она отошла, — проговорила Наоми.

— Ты постояла над ней? — спросила Салли.

Обе хорошо знали, как редко пациент умирает под взором стоящей над ним медсестры, которая к тому же еще и держит его за руку. Смерть не прочь ухватить то, что плохо лежит.

— К счастью, — ответила Наоми и бровью не повела, хотя и не взглянула на сестру, — к счастью, я была рядом.

И Салли снова поразилась сестре — Наоми выбрала единственно правильное решение, не спасовав в решительную минуту, и поступила так из любви. Это ей, Салли, следовало так поступить! Даже в этом, мелькнула у Салли полубезумная мысль, тебя не обскакать. Но Наоми оказалась в нужное время и в нужном месте, ибо, сумев проникнуть в ее тайну, взвалила бремя облегчить страдания матери на себя. Немыслимая потеря и радость избавления от мук — они и определяли сегодняшний день: освобождение матери от мира, к которому она, казалось, так и не смогла привыкнуть, сколько Салли и Наоми ее помнили. Что же касается ее дочерей, им теперь предстоит привыкать к новым реалиям. Привыкать любить и ненавидеть на новый лад, а еще стыдиться друг друга.

Дороги успели просохнуть, и утром на машине пожаловал доктор Мэддокс. Жители городка — полнейшие невежды по части медицины — обожали его за доброту, обязательность и удивительную скромность. И это там, где любому лекарю ничего не стоило сотворить себе репутацию чудотворца. Но персонал больницы понимал, что доктор Мэддокс хоть и горький пьяница, но дело свое знает крепко и что обязывает его к этому некое запомнившееся на всю жизнь событие из далекого прошлого. Случалось, он оперировал, но лишь тогда, когда скальпель в руку взять было решительно некому, он, если не заложит за воротник, был и оставался одним из лучших хирургов провинции. Он мог как угодно напортачить с вещами второстепенными — с бумажной работой, к примеру, не исключая и выписку свидетельств о смерти. Эти огрехи благополучно скрывались под обликом эдакого рубахи-парня, готового помочь любому и распространявшего недвусмысленное амбре перегара.

В то субботнее утро доктор Мэддокс склонился над усопшей, поинтересовался у Наоми насчет последнего укола — дескать, сколько кубиков, выслушал ее, горестно вздохнул — мол, какая хорошая женщина была бедняжка миссис Дьюренс, такая отзывчивая, добрая. Потом выписал свидетельство о смерти, показал бумагу Наоми и Салли, где утверждалось, что миссис Дьюренс скончалась от рака, нефрита и истощения. Доктор Мэддокс констатировал смерть от нефрита и истощения уже очень многим в этой долине. От нефрита и истощения почили в бозе практически все жители местности по обеим берегам реки до самых до синих холмов, поросших лесом, где и лесорубы умирали исключительно от нефрита и истощения, если только кто-нибудь из них не погибал, придавленный упавшим деревом. В свидетельствах о смерти фермеров, которые свели счеты с жизнью из-за невозможности расплатиться с банком, приняв яд, тоже красовалась дежурная и спасительная формулировка доктора Мэддокса.

В то утро, когда миссис Дьюренс уснула вечным сном, доктор Мэддокс сидел за кухонным столом, пил чай, заваренный Салли, старательно избегавшей встречаться глазами с Наоми, и беседовал с отцом девушек — разговор был обычным мужским разговором, обменом фразами, чуть смущенным и донельзя банальным. Крупные черты лица отца Наоми и Салли не выражали ничего, с таким же видом он вполне мог общаться со своими наемными работниками. Скорбь еще не успела оставить на нем отметин, но чувствовалось, что оставит, причем ждать этого недолго.

* * *

Теперь, кажется, ничто не удерживало и Салли в Маклей-Вэлли. Она уже с добрый год засиделась в невестах. Сестра ее вернулась в Сидней к своим делам. Мистер Дьюренс работал как вол, временами нанимая для подмоги мальчишек семейства Сорли. Но Салли чувствовала, что еще не время покинуть родительский кров. Мерзко и гнусно сбежать сейчас. Слишком уж легко было бы взять да снять с себя ответственность за совершенное преступление, тем самым опорочить и честь матери. Другое дело ее сестра, та имела право на бегство, поскольку именно решительность была ее сильной стороной. И сбежала она еще до того. И хотя все вокруг, не колеблясь, объявили Эрика Дьюренса вдовцом сиречь свободным, как ветер, Салли его таковым не воспринимала.

Да и местная больница обладала силой притяжения. В ночь на среду после похорон матери ей сказали, что в больнице от перитонита умер 14-летний мальчик, и Салли свято уверовала, что хлынувшие при этом известии слезы суть дань ее матери и своего рода откуп всем окрестным жителям. И девушка иногда верхом, а чаще в двуколке, в форменном одеянии медсестры продолжала ездить в Шервуд и обратно по широкой желтой дороге и по перекинутому через речку шаткому мостику. Она казалась неотделимой от зеленой травы загонов и выгулов.

Именно в больничных коридорах во время ночных дежурств милосердие, проявленное ими к их матери, трансформировалось в преступление, от которого не отмахнешься. Я поступила так, оттого что была на пределе сил? Сыта по горло ночными и дневными бдениями? В кабинете медсестер на другом конце приемного отделения, хоть и пропустившего через себя решительно все на свете виды хворей, увечий и связанных с ними мук, которые все равно не могли сравниться с теми, что выпали на долю матери, Салли безутешно рыдала, ибо ночные мольбы и стенания всех пациентов этой больницы вместе взятых не шли ни в какое сравнение с дневными мольбами и стенаниями умершей, но обреченной на вечную жизнь в памяти Салли матери.

Девушку двадцати двух — без малого двадцати трех — лет окружающие считали подверженной некоей грустной задумчивости, той самой, из которой и проистекают самые тяжкие, по мнению большинства бушменов, грехи: замкнутость, необщительность, отчужденность. Или же от души сочувствовали ей. Как кандидатке в старые девы.

2. Добровольцы

А потом, восемь месяцев спустя, новость будто гром среди ясного неба. Событие это полностью перекроило географию планеты. До неузнаваемости переиначив всю картину повседневных обязанностей, оно обеспечило доселе невиданные пути бегства. И дело было не в войне — войны это касалось лишь отчасти. И не в громких заявлениях премьера в выпусках новостей, что враг, мол, уже на Самоа и в Новой Гвинее и что его флотилии и бомбардировщики вовсю орудуют на морях и грозят прибрать к рукам Тихий океан заодно с Индийским. И не в призывах к созданию полноценной армии из костяка, состоявшего из воскресных ополченцев. И не вдруг проявившееся осознание того, что в долине среди владельцев ферм видимо-невидимо баварцев-католиков, в мгновение ока потеснивших по части нелояльности даже ирландцев. Дело было в письме из Сиднея от Наоми, адресованном отцу и Салли.

У нас объявили о призыве медсестер на фронт. Если вы ничего не имеете против, я тоже подам заявление. Но вряд ли меня возьмут. Если Салли придется туго одной, я, конечно…

В последние дни Салли, мучимая угрызениями совести по поводу своей вечной занятости, решила подсластить пилюлю — по утрам на большой железной печке, куда подбрасывали опавшие с деревьев сухие ветки, скворчало жаркое с картошкой. Подчистивший сковородку за день отец, вечером, когда дочь возвращалась, вовсю нахваливал еду. Большое счастье, что отец был не из тех, кто хнычет по любому поводу и без, и что в еде был непривередлив — пристрастия его ограничивались мясом, картошкой и бобами, в особенности поданными с пылу с жару. Но еще задолго до великого потрясения от вестей из Сиднея Салли поймала себя на мысли, что где-то глубоко-глубоко внутри, в самом укромном закоулке души вынашивает планы покинуть отчий дом уже хотя бы потому, что там, куда бы ее ни занесло, ни этих опостылевших стен, ни коридоров не будет.

Если Салли заранее знала, что задержится, просила одну из девчонок Сорли приготовить ужин для отца. Любой другой понял бы, к чему все идет — к тому, что хозяйство без женского догляда превратится в его крест, — и возмутился бы. А вот мистер Дьюренс, как говорится, и в ус не дул. Он пребывал в уверенности, что в один прекрасный день дом покинет и вторая дочь — ведь первая, Наоми, уже его покинула. Ни заверения в любви, ни мольбы, ни узы крови, как со скорбной мудростью говорил себе мистер Дьюренс, не заставят детей оставаться с родителями под одной крышей до самой до гробовой доски. Рано или поздно настанет момент, когда крыша родного дома завертится колесом и расшвыряет подросшее поколение по миру. В этом месяце — если верить добиравшейся до фермы с оказией «Геральд» — крыша целого мира уподобилась колесу, крушившему сердца и души родителей. Если Наоми удалось сбежать от этой крыши Маклей, значит, и ей, Салли, ничто не препятствует сорваться с места и пронестись по касательной к планете, даст Бог, и над океанами — скакнуть так, чтобы ее дочерние преступления скукожились бы до отдельно взятого атома.

Существовала и сложность с сыном фермера по имени Эрни Макалистер — все решили, что оба идеально подходят друг другу. Она пару раз соглашалась поплавать с ним у Креснт-Хед, а один раз даже позволила сводить себя в кино в Виктории. Женское общество — включая и ее покойную мать — готово было уже вручить ее семье Макалистеров, ну совсем как объект недвижимости. Смертная скука всех этих потуг страшила Салли.

Письмо федеральных властей, оповещавшее о призыве на военную службу медсестер, прибыло вместе с письмом Наоми, и старшая сестра оставила его лежать в комнате медсестер на случай, если кто-нибудь из четверых ее подопечных вдруг не устоит перед приманкой истории. Салли сообщила старшей, что, мол, собралась подать заявление. Вполне возможно, что еще ничего из этой затеи и не выйдет. Но старшая сестра, уроженка Англии, глубоко чтившая и Империю, и ведомую той войну, отпустила Салли.

Салли рассчитывала, что все формальности в Сиднее, связанные с подачей заявления, займут двое суток. И перед отъездом отправила телеграмму, но не Наоми, а их тетушке Джеки, предпочитая остановиться в ее куда более просторном доме в Рэндвике. Салли прекрасно понимала, что это заденет сестру. Та непременно воспримет этот жест как неприязненный в отношении сестры-горожанки и как попытку оградить себя от чувства неловкости, проистекавшего из участия в их совместной акции по милосердному умерщвлению матери. Но душа Салли призывала ее действовать наперекор сестре, довести до понимания Наоми, что не ей пытаться оградить Салли от большой битвы, оставив лишь жалкие крохи дохловатого мира.

К утру прибыв в Сидней и на трамвае добравшись до казарм Виктории, Салли попала в зал для военного обучения, где стояли женщины слегка затравленного вида, и заполнила анкету. Вопросы касались ее стажа и состояния здоровья. Потом встала в очередь для предъявления справки, что она действительно медсестра, и еще справки о состоянии здоровья, выписанной доктором Мэддоксом. Документы принимали пожилой полковник ополчения, державшийся покровительственно, и сидевшая рядом с ним дама в летах с несколько суховатыми манерами. Салли чудилось, что от обеих разграфленных бумажек исходит какой-то убийственный дух, и она с радостью отделалась от них, отдав их куда следовало.

И все же Салли сомневалась, что ее примут. В таком случае она, предприняв эту слабую попытку ухода от судьбы, на долгие годы приструненная вернется к исполнению своих дочерних обязанностей. Салли даже подозревала, что именно такой итог принесет ей не разочарование, а скорее облегчение. Ей хотелось обратно. И тем же утром, покинув зал, она решила вернуться домой первым же вечерним пароходом. Нет уж, раскрутившейся жестяной крыше ее далеко не отбросить, более того, похоже, крыша эта завертелась в обратную сторону и теперь притягивает ее.

Остаток дня они провели с тетушкой Джеки. Та была на добрый десяток лет моложе матери Салли и — выйдя замуж за бухгалтера — не сохранила на себе печать изнуренности, в одинаковой мере присущую всем, кому приходилось иметь дело с дойкой коров и уходом за ними. Тетушка Джеки была жизнерадостной, будучи наделена истинным даром легкомыслия, тогда как мать Салли явно предпочитала стойко безмолвствовать, нежели иронизировать. Тот клонившийся к закату день не был отмечен какими бы то ни было соблазнами городской жизни, призванными утешить Салли, облегчить ей неотвратимое возвращение на ферму. Они посетили лавочку зеленщика-итальянца прикупить колбаски для деток и мужа к ужину. И хотя силы земные порешили теперь величать колбасу «девонской», намекая на ее все же британское, но никак не германское происхождение, мясо пока еще не превратилось окончательно в символ вновь обретенной и солидной британской самоидентичности. Потом бегом к бакалейщику — «Моран и Катон». Вот такие незабываемые столичные впечатления!

Было четыре часа дня. Дети, которым тетушка Джеки прочила университеты, сидели в своей комнате за уроками — каждый за своим столиком, нет-нет, никаких уроков на кухонном столе, так было заведено в этом доме. И тут пожаловала Наоми Дьюренс. На стук открыла тетушка, а Салли сидела за кухонным столом, перелистывая какой-то иллюстрированный журнал. Услышав, кто пришел, Салли, оторвавшись от журнала, вышла встретить сестру. Едва войдя в гостиную, она увидела Наоми, та была в легком синем платье, поверх которого был наброшен белый жакет, а на голове соломенная шляпка с синим же бантом. Ей с непринужденностью горожанки удавалось следить и за одеждой, и за выражением пронзительно зеленых глаз, и за мимикой продолговатого лица, и сохранять на удлиненных губах доставшуюся ей от матери мило-беспечную улыбку. В то же время она не успела избавиться от какой-то застенчивости и при этом испытывала непреодолимую тягу к броскому макияжу. Даже тетушка приветствовала племянницу так, словно та была английской принцессой. С улыбками предвкушения радости на лицах вышли из своей комнаты дети. Наоми принесла коробку шоколада.

Когда дети, получив свою порцию конфет, удалились к своим столикам и Евклидовой геометрии, Наоми заговорила:

— Не представляешь, как я удивилась, Салли, когда полковник и старшая медсестра сообщили мне о том, что прибыла еще одна Дьюренс, Салли Дьюренс.

Наоми говорила мягко и вкрадчиво, как представитель гражданской власти, не сомневающийся в том, что сказанное — исключительно приятное, радостное для сестры известие, за которое, правда, той придется рано или поздно расплачиваться. А вот это Салли восприняла как факт, крайне нежелательный и зловещий.

— Почему ты не попросилась ко мне, вместо того чтобы беспокоить тетушку Джеки? Вполне можно было бы остановиться и у меня, — продолжала расспросы Наоми.

Верно, подумала Салли, две дочери-убийцы сошлись бы вместе. Нечего сказать, картинка!

— Просто подумала, что это только меня касается, — пробормотала она в ответ. — Я и не думала тебя обижать.

— А кто же будет за папой присматривать? Просто пришла в голову такая мысль.

Салли посмотрела Наоми прямо в глаза.

— Ты точно не будешь. Я — тоже. Но не сомневаюсь, он сможет обойтись и без нас.

— А как он себя чувствует?

— Он об этом не распространяется. Я уговорила дочку Сорли ему готовить. Но дважды в неделю, а то и чаще сама миссис Сорли заносит ему пирожки с фруктами и лепешки. Может, ему и одиноко, но он об этом ни слова не сказал. Да и в конце концов все, у кого дети выросли, рано или поздно остаются в одиночестве, так ведь?

Наоми искоса глянула на тетушку, будто предупреждая — мол, смотри, и до тебя очередь дойдет. А потом спросила Салли:

— Но ведь наверняка хватит и того, что уже меня нет в доме.

— Не понимаю, почему ты свято уверовала в то, что ты и только ты одна имеешь право уехать? — удивилась Салли.

И тут же поняла, что совершила еще одну ошибку. Что вступила в войну с сестрой еще до официального ее объявления. Нет, Наоми хочет, чтобы я возвратилась домой не ради папы, а потому, что я для нее — ходячий упрек. Как я упрек для самой себя, но мне необходимо отключиться от этого, чтобы похоронить все это в памяти.

— Я старше, — снова мягко и вкрадчиво напомнила Наоми. — Так уж вышло, что я уехала, когда мама была еще здорова и когда ты по своей воле решила пойти в Маклей. Тогда еще вопрос о присутствии кого-то из нас в доме не стоял так остро, как сейчас. Будь ты старшей сестрой, ты оказалась бы на моем месте, а я на твоем и вполне бы с этим смирилась. Но я успела обосноваться здесь, у меня появились новые обязательства еще до того, как мама слегла. То, что я оказалась здесь, решил случай.

— Теперь все решает война.

— Это так, и это опасно, как ты сама понимаешь. Отец может потерять нас обеих. Вон сколько кораблей потонуло и тонет между Австралией и Францией. Раскрой «Геральд». Военные корабли адмирала фон Шпее шастают по всему Тихому океану от самого Китая.

Салли почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо.

— Знаешь, я на твоем месте позаботилась бы о своей собственной шкуре, — без обиняков заявила она сестре. — А я уж как-нибудь позабочусь о своей.

Милая, участливая тетушка от смущения принялась разглядывать руки. Сквозь тонкую вуаль воспитанности наружу поперло хамство.

— Я просто говорю о том, — продолжала Наоми, — что подойдет и твоя очередь, и все у тебя в жизни сложится лучше, чем у меня.

— А когда? Когда сложится? Когда мне стукнет сорок пять? Не спорю, мне не по себе от всего этого, и папа тоже не афиширует свои чувства, и я не могу с полной уверенностью сказать, как и что он чувствует и что ему может понадобиться. Но если ему что-то понадобится, он сам об этом попросит. А не ты за него.

До сих пор у них с Наоми столь ожесточенных споров не возникало. Тетушка Джеки разволновалась не на шутку Не пристало им браниться в ее, тетушки, доме.

— Не будем ссориться, Наоми, — примирительным тоном произнесла Салли, явно не желая ввязываться в их споры детских лет. — Может, лучше чайку попьем? И потом, они так и так не возьмут меня, так что к чему все эти споры и разговоры?

— Меня, может, тоже. А что, если и тебя, и меня заберут?

— Ну, долго это не продлится. От силы до следующего лета. Как раз об этом и талдычит твоя «Геральд». Раз уж правда то, что там говорится о германских адмиралах, то и остальное тоже правда.

Тетушка пару раз раскрыла было рот, пытаясь что-то сказать.

— Тетя Джеки, — обратилась к ней Салли, — я бы пригласила вас на чай, хоть я и у вас в доме.

— Спасибо, не хочу, — наконец прорезался голос у тетушки. — Но чай я заварю. И не надо мне помогать! Вы тут посидите и спокойно поговорите обо всем. Потому что это все-таки мой дом, как ты только что выразилась.

Салли вдруг заметила, что двоюродные братья и сестры вышли из детской и внимательно слушают их с Наоми перебранку. Но стоило их матери направиться в кухню, их будто ветром сдуло. Салли сидела в большом удобном кресле, Наоми расположилась на длинной кушетке.

— Думаю, тебе еще не поздно отказаться, — негромко произнесла Наоми. — Какая армия? Ты ведь не солдат.

— Так же, как и ты, — шепотом ответила Салли. — Тут мы с тобой два сапога пара.

— Снова начинаешь, — решила Наоми. — Ты даже не улыбнулась. Ни мне, ни нашей тетушке.

— Я скорблю, — ответила Салли. — Как и ты. А это меняет и наши слова, и наши поступки.

Она так близко подошла к признанию их заговора, что невольно отвела взгляд, и у нее на миг перехватило дыхание. Салли, закрыв глаза, смахнула выступившую на веках испарину.

Наоми поднялась, подошла к Салли и, склонившись, положила руки ей на плечи. Получилось неуклюже. Непосредственность явно давалась Дьюренсам с трудом.

— Я всегда считала, что дом за тобой как за каменной стеной. А теперь, когда ты здесь и вынашиваешь опрометчивые планы, я так не считаю.

Салли не сомневалась, что сестра на девять десятых не лукавит. И понимала, что это много — девять десятых. Она встала, чмокнула Наоми в пробор зачесанных за левое ухо черных волос. Салли вдруг со всей ясностью осознала, что они хоть и единокровные сестры, вот только кровь эта течет в них по-разному.

На следующее утро на дверях зала казарм Виктории вывесили список медсестер, принятых в армию. В нем были две кандидатки по фамилии Дьюренс — и никак не рассчитывавшей оказаться в этом списке, и не сомневавшейся в том, что окажется.

* * *

В зале эхом отдавались женские голоса, отчетливо преобладали визгливые тона, заглушавшие даже солидное контральто начальственных особ, тщившихся добиться тишины. Молодые женщины сгрудились вокруг двух явно смущенных молодых мужчин — ординарцев полковника, принимая от них списки положенного обмундирования. Часть получивших листок сочли экипировку смешной, они во весь голос зачитывали разные пункты, не стесняясь недовольно промычать или язвительно хохотнуть, выражая этим свое отношение к той или иной единице обмундирования и не обращая ни малейшего внимания на настойчивые призывы ординарцев подойти к восседавшему на другом конце зала за столом мрачноватого вида сержанту, выдававшему чеки на покрытие расходов на форменную одежду.

На другом столе чуть поодаль выдавали мешочки со знаками отличия и пуговицами. К их содержимому относились куда внимательнее, чем к спискам. Серебряное «Восходящее солнце» — значок для ношения на воротнике у самой глотки равно как и серебряные пуговицы мундира с вытисненным изображением австралийского континента, а также изогнутая в виде бумеранга надпись «Австралия», нашиваемая на плечи гимнастерок.

Салли намеренно не пыталась отыскать глазами Наоми, пока та не появилась в очереди за чеками. Очередь состояла в основном из вполне узнаваемых типажей младшего медперсонала больниц — весьма недурных собой и именно по этой причине постоянно конфликтовавших со старшими по возрасту коллегами из вечной боязни последних оказаться незамеченными ординаторами и интернами. Еще присутствовали и неуклюжего вида широкобедрые и низкорослые особы, явно перешагнувшие рубеж тридцатилетия, своего рода монахини, но в светском больничном облачении, согласно бытующим стереотипам злые на язык, но, как Салли знала по личному опыту, часто просто упивавшиеся своим статусом навеки незамужних. Стоя в очереди, они улыбались в предвкушении очерчивавшихся в этом переполненном зале новых перспектив. Наличествовали и сурового вида пожилые женщины в ранге медсестер, нередко предпочитавшие скрывать развеселую внутреннюю сущность ради воплощения в жизнь нехитрой истины: бесстрастное выражение лица — это гарантия уважения и любви врачей и старших медсестер. И вдруг на тебе! — как принято говорить в таких случаях — нечто почти уникальное в своем роде — Наоми в зеленом костюме.

Что унизительного в том, чтобы получить эти деньги у сержанта, мелькнула мысль у Салли. Но было непривычно видеть Наоми здесь — среди выстроившихся в очередь за какими-то грошами отнюдь не импозантного вида особ. Повинуясь порыву, Салли спросила у стоящих позади девушек, не будут ли те против, если она перейдет туда, где стоит ее сестра.

Обе кинулись в объятия друг другу с недорастраченной в ходе вчерашней перепалки энергией. И страсть эта хоть и не укротила взаимные обиды, то хотя бы на время умалила горечь последствий конфликта. Наоми, отступив на шаг, покачала головой.

С этого дня, пообещала себе Салли, тоже при случае буду корчить из себя скептика. В конце концов и у меня ничуть не меньше прав посмотреть на нее свысока.

Наоми тем временем расписывалась в бухгалтерской книге за наличность, которую с допотопной церемонностью извлек из ящичка и вручил ей сержант. Следующей была Салли. А Наоми уже отошла поздороваться с подружкой из больницы. Салли прошлась по залу, не зная, что делать дальше — то ли бежать в магазин и экипироваться для войны, то ли поспеть на чай к тетушке. В этот момент она увидела симпатичную девушку — овальное лицо, серо-голубые глаза — в оранжевом летнем платьице и накинутой поверх него шерстяной кофте на пуговицах, в несерьезной желтой шляпке, надетой поверх расчесанных на пробор светло-каштановых волос.

— Мисс… сестра, — обратилась к Салли девушка, — я готова за гинею плюс фунт на материю сшить это все для вас. И жакет, и юбку, и серое повседневное форменное платье с накидкой, и передник. Швейная машинка у меня есть. И все будет не хуже готового — обещаю. И без задержки. Только что получила заказ. Ремешок у вас уже есть, не сомневаюсь. А вот шляпку, вуаль и туфельки вам самой придется прикупить.

— Вуаль у меня уже имеется, — заявила Салли, будто рассчитывая умерить коммерческий пыл особы в оранжевом платье.

В ответ ее собеседница с овальным личиком в явном недоумении тряхнула головой. Нет, этим девчонкам явно некуда деньги девать. Интересно знать, из каких они семей. Не удивилась бы, если их отцы оказались банкирами или на худой конец сельскими врачами.

Но Салли явно спасовала перед жизнерадостной откровенностью натуры этой девушки.

— Спасибо, но мы с сестрой уже собрались в «Хордерн»[1].

— Да, бросьте вы, — не отставала девушка, склонив голову и глядя на Салли из-под рыжеватых бровей. Одни расценили бы этот взгляд как настырный, другие — как проявление решимости и нежелание упустить явно выгодную сделку. — Брось ты, дорогуша, — полушепотом продолжала девушка, — не понравится моя работа, ни гроша с тебя не возьму. Не считая фунта за материю. Так что рискни уж и пожертвуй фунт на меня для начала. Ладно, заберешь и его в случае чего, ну, если вдруг одежда придется не по вкусу. Из серой саржи? Меня уже ею завалили, саржей этой. Сколько уже сшила из нее одеяний для монашек, вроде никто не жаловался.

Салли колебалась. Но ее воодушевляла реальная перспектива снизить расходы, а то, как энергично эта девчонка ее уговаривала, придавало всему оттенок игры, избавлявшей от нудного и сбивавшего с толку шлянья по магазинам. Обе застыли в ожидании, думая каждая о своем.

— Послушай, — девушка наконец решила прервать затянувшуюся на несколько секунд паузу. — Я вполне могла бы наняться в какую-нибудь мастерскую и закабалить себя на веки вечные.

— Значит, фунт в задаток?

— Нет-нет, забудь, — ответила девушка. — Вижу, что ты меня надувать не собираешься. Не надо никаких денег. — И тут же добавила, видимо, ради того, чтобы поставить точку на рассмотрении благонадежности Салли: — Ты из какой больницы?

Салли сказала ей, из какой. Как солдатик из никудышного полка признается, где служит. Девушка кивнула, судя по всему, ничуть не удивившись географическому названию — «Район Маклей».

— А я из Сент-Винсента, — сообщила портниха. — Меня обучали монахини. Зовут меня Онора Слэтри. Но не выношу, когда меня называют Норой. Так что завяжи узелок на память — Онора. И покончим с этим.

Салли тоже представилась. Эта новоявленная портниха, вероятно, из тех ирландок, которые, как правило, не могут уяснить, где заканчивается обычное упрямство и начинаются дурные манеры. Как говаривал ее отец, они заполонили всю Австралию с севера и до юга и с запада до востока своими лошадиными бегами, пьянкой и тайной ненавистью к британской короне.

— Твердо тебе обещаю, — заверила ее Онора Слэтри, будто пытаясь рассеять сомнения Салли, невольно приписавшей ей явно диссидентские намерения, — что не собираюсь обдирать тебя как липку. Просто надо прикопить деньжат для себя и для мамы. Наш старик тянет лямку в порту. Временами денег хоть отбавляй, а случается, что с хлеба на воду перебиваемся. — И подмигнула Салли. — А фунт вообще-то на тот случай, если ваш кораблик вдруг на дно пойдет, — завершила монолог Онора Слэтри.

Салли расхохоталась и покачала головой, явно не соглашаясь со столь мрачным исходом. Девушки обменялись адресами.

— Можешь, когда закончишь, через мою тетку передать, — пояснила Салли, — вот возьми ее телефон.

— Матерь Божья! — изумилась Онора. — И не знала, что имею дело с аристократией.

— Да какая там аристократия, — устало возразила Салли. — Я из семьи фермеров. Дойка, и все такое. Но — прошу тебя — ты уж постарайся не напортачить. Потому что, если испортишь мне платье, Наоми заживо меня сожрет.

— Не боись, не напортачу.

И тут дама, называвшая себя главной медсестрой Эпплтон, подудев в хриплый горн, призвала присутствующих к вниманию. На лице этой особы запечатлелась вошедшая в плоть и кровь привычка распоряжаться всем и вся.

Главная медсестра объявила, что, дескать, всем им надлежит вновь прибыть сюда ровно через неделю к восьми утра для армейского инструктажа — их проинформируют о будущем месте службы. И вдобавок ознакомят со всеми обязанностями, которые полагается знать назубок всем санитарам и санитаркам, как на передовой, так в тыловых госпиталях. А сейчас предстоит заполнить еще один бланк, касающийся выплаты военного жалованья, а потом все могут разойтись по домам или же вернуться к исполнению обязанностей сестер в гражданские больницы. Те, кому предстоит проехать до дома больше двадцати миль, могут рассчитывать на компенсацию дорожных расходов.

Все бросились к столам, на которых лежали бланки, ручки с перьями и стояли чернильницы. Зрелые дамы локтями прокладывали себе путь в толпе желторотых сестричек, только что сдавших экзамены. Заполненные бланки тщательно проверяли и после этого опускали в картонные ящички. Покончив с этим, женщины неуверенной походкой покидали помещение. Вот так все просто — служишь годами, а все умещается на одном-единственном разлинованном листочке бумаги, который суешь в какую-то убогую картонную коробку.

На лестнице ее дожидалась Наоми — натягивая бархатные перчатки, Салли было подумала, что сестра заговорит о покупках, однако Наоми считала, что первым делом надо дать телеграмму отцу. Кому-кому, а ему уж в первую очередь полагается знать, что с его дочерьми.

— А кто будет посылать?

— Я. Так будет справедливо.

И Салли, зажав в кулачке приготовленные на телеграмму деньги, решила посвятить себя чудаковатому занятию — созерцать караульное помещение у ворот, где двое солдат в широкополых шляпах охраняли Казармы Виктории от козней германского кайзера. Стоявшие у ворот, поддразнивая друг друга, молодые люди также дожидались своей очереди зайти на охраняемую территорию и предложить себя армии.

— Я съезжу на пару дней домой, — сказала Салли. — Ведь дорогу мне все равно оплатят. Надо со старшей все утрясти, и с папой тоже.

Но сначала Салли порядка ради решила наведаться домой к Оноре в Энмор. Та жила в унылом, но шумном доме с многочисленными братьями-сестрами, худой как щепка, но моложавого вида матерью, увальнем-отцом, уткнувшимся на кухне в «The Australian Worker»[2]. Внимание Салли в первую очередь привлекла превращенная в швейную мастерскую веранда.

В тот же вечер снова на борт «Карравонга». Салли нравилось побережье и крупная зыбь, в свое время так мучившая мать. И вдававшиеся в море мысы, не хуже географической карты сообщавшие ей о местонахождении. У причала она села в один из двух шарабанов, развозивших пассажиров по городу и за реку. Наконец, знакомое грохотанье колес по Шервудскому мосту. Дом был пуст, и Салли сразу же направилась мимо расположенного неподалеку кладбища в Маклей в районную больницу, где сообщила новости старшей сестре. Та смотрела на нее так, как будто Салли удался некий головокружительный трюк. Вернулась она как раз к обеду. Овдовевший отец поразил дочь совершенно жуткой безропотностью. В конце концов, он успел получить телеграмму Наоми.

— Это добродетельный и геройский поступок, — одобрительно кивая головой и отвешивая Салли поклоны, подытожил он. — С одним условием — что вы будете заботиться друг о друге.

Когда она в который уж раз принялась разжевывать отцу, что, дескать, дочь миссис Сорли не даст ему помереть с голоду, он с ходу отмел эту идею. Потом переполняемая чувством вины Салли бросилась к самой умнице-соседке — миссис Сорли — и ввела ее в курс дела. Даже желтовато-красная дорожная пыль, и та обрела иной вид, готовясь к долгой-предолгой разлуке с Салли и донося эту разлуку до своих мельчайших частиц, сообщавших ей новое предназначение, — стать чьей угодно дорогой, только не Салли. Вдова Сорли осыпала ее похвалами, вручила банку черничного варенья в знак признательности и пригласила к чаю. Миссис Сорли, похоже, никогда не позволяла себе впадать в меланхолию по поводу кедра, сокрушившего ее брак. Одна-единственная оплошность при ударе огромным топором — то ли слева, то ли справа — фатально определила, куда рухнуть дереву, и рухнуло оно прямиком на ее мужа. Но подобного рода горестные думы никогда не витали под крышей этого дома.

Дочь миссис Сорли уже поделилась с матерью новостью, которую узнала из телеграммы сестер из Сиднея, и мать, как она сама призналась, уже знала о доблестном поступке сестер Дьюренс, а ее пятнадцатилетний сын смущенно и невнятно промямлил, мол, жаль, что он не может последовать их примеру. Салли поспешила заверить вдову Сорли, что ей не придется плясать вокруг их старичка — папа сказал, что ему вполне по силам и самому о себе позаботиться. Салли располагала массой доказательств, что их отец крепок и силен совсем как в юности. Мистер Дьюренс скорбел об умершей жене куда сильнее, чем миссис Сорли о своем трагически погибшем супруге, но сумел с этой скорбью надлежащим образом разобраться.

И не только он самолично проводил Салли до самого причала в Ист-Кемпси, но и миссис Сорли вместе с дочерью и обоими сыновьями. На сей раз миссис Сорли одарила Салли парочкой мешочков сушеной лаванды с тем, чтобы форменная одежда медсестер благоухала свежестью. Собравшиеся на палубе парохода шумной компанией молодые люди махали на прощание друзьям-приятелям, родным и всей долине. Свист и вопли почти заглушали негромкие слова прощания отца. На фоне этой толпы взвинченных до предела призывников, бежавших от тяжкой работы в Сентрал Кемпси или на убогих фермах, расставание мистера Дьюренса с дочерьми не выглядело чем-то из ряда вон выходящим. Доносившиеся с палубы крики звучали на октаву ниже, а голоса стоящих на причале женщин — визгливее, когда «Карравонг» отчалил от пирса, все дальше и дальше уходя от берегов — тех самых, где Салли накапливала снадобье для убийства матери. В пабе над причалом напивались мужчины — их силуэты были ясно видны через окно — а с балкона принадлежавшего ирландцу магазинчика, куда сбегались покупатели со всей восточной окраины города, девочка лет пятнадцати полуравнодушно взирала на давно приевшееся зрелище — отплытие рейсового парохода.

Ощутив свою отделенность от берега реки и будучи куда ближе к заболоченным поймам низовьев, Салли ощутила, что груз воспоминаний больше не довлеет над ней, что отныне она вправе на какое-то время вообще позабыть, кто она такая. Тревога за отца вмиг улетучилась. Салли снова поверила в его силы и способность противостоять невзгодам. Она избавилась от едва заметного крючка, на который сама себя поймала.

3. «Архимед»

Часть I

Корпус состоял примерно из тридцати медсестер, распределенных по гражданским больницам, поскольку армия до сих пор не удосужилась обзавестись собственными госпиталями. Салли жила в квартире Наоми и работала в больнице «Коаст хоспитал», куда добиралась на трамвае. Поездки на этом виде транспорта давали ей возможность размышлять. Она регулярно просматривала военные сводки в «Геральд» и «Телеграф», которые читали другие пассажиры. Салли снова наведалась к Оноре Слэтри, форменная и служебная одежда сидели на ней безукоризненно, и к строчке не придерешься, одним словом, как Онора и обещала. Одежду даже не пришлось подгонять по фигуре, не вносить в нее вообще никаких изменений, что, судя по всему, ничуть не удивило знавшую себе цену белошвейку.

Довольно скоро, неделю спустя и около того, медсестрам вручили железнодорожные билеты до «золотого города» — Мельбурна, другого полюса общественных предпочтений и притязаний. Оба города никогда не прекращали взаимных нападок. По пути на юг — в особенности во время пересадки в Олбери, стоящем на великом водоразделе, поскольку ни тому, ни другому штату не удалось убедить соперника в превосходстве своего стандарта колеи, — на них буквально набрасывались бесчисленные женские комитеты, которые нанимали мальчишек-оборванцев перетаскивать их багаж из вагонов Южноуэльской железной дороги в вагоны Викторианской, поили их чаем и целыми фунтами скармливали им пирожные. С каждой выпитой чашкой и с каждым съеденным кусочком пирожного путы служебных обязанностей и греха ослабевали. Каждая чашка чая даровала желанное забвение. На несколько часов Салли была избавлена от дум о совершенном преступлении и о брошенном на произвол судьбы отце.

Корабль, на который им предстояло сесть, отплывал из мельбурнского порта. Назывался он «Архимед I». Сестер доставили туда на автобусе с Суонстон-стрит, даже не дав возможности убедиться в правоте притязаний Мельбурна на пальму первенства Австралии и Новой Зеландии по части городских парков и архитектурных шедевров. «Архимед I» сиял у обшарпанного пирса. Это был белый пассажирский пароход с зеленой полосой по бортам и гигантским красным крестом по центру. Наличие красного креста на борту узаконивало право судна беспрепятственно пересекать океаны и причаливать хоть в Европе, хоть где угодно, причем — хотя об этом медсестрам никто и словом не обмолвился, — без риска быть атакованным или потопленным. Чего никак нельзя было сказать об уже отправившихся в плавание караванах, не обладавших подобным иммунитетом и посему весьма уязвимых, отчего многие — ходили слухи, что даже сам премьер-министр, — втихомолку молились за их благополучное прибытие к месту назначения. И все-таки вскоре выяснилось, что и их судно подлежало светомаскировке, а членам экипажа и медперсоналу воспрещалось даже курить на палубе в темное время суток. Водоизмещение «Архимеда I», по словам Наоми — одному Богу ведомо, на каком основании она пришла к подобному заключению, — составляло 16 тысяч тонн.

Первыми на борт «Архимеда I» поднялись дамы из Нового Южного Уэльса, именно их отдававшиеся металлическим эхом звучные восклицания ознаменовали начало нового этапа карьеры для них самих и для числившегося уже в новой ипостаси «Архимеда I». Их каюты на четверых располагались на той же палубе — на уровень ниже верхней палубы, — что и огромная, словно пещера, палата, которую сделали, разобрав переборки нескольких отсеков в центральной части судна. Здесь полагалось спать в гамаках вечно готовым к конфликту санитарам.

Стоя у поручней, санитары глазели на спешащих к трапу и поднимающихся на борт женщин. Перед их глазами сновали истинные викторианки в длинных, до самых щиколоток платьях, заставляя задуматься, в каких же еще ролях эти дамы могут претендовать на незаменимость, кроме как в роли медсестер. Мужчины пихали друг друга в бок при виде десятка уроженок Тасмании в длиннющих кринолинах, придававших им сходство с пришелицами из минувшего века. Но стоило этим девушкам оказаться на борту, как их отовсюду осыпали приветствиями и всевозможными знаками исступленного дружелюбия, что вполне соответствовало ситуации.

В ясный полдень, когда «Архимед I» отчаливал, патриотично настроенные граждане и родственники принялись махать на прощание с такой страстью, вкладывая все силы в жестикуляцию, словно в мире существовал некий закон, согласно которому считалось, что чем больше слез прольешь при расставании, тем радостнее будет встреча. Оркестр вовсю наяривал «Энни Лори» и другие дежурные в таких случаях мелодии, включая и «Олд Лэнг». Пассажиры слышали перезвон литавр, даже когда судно подхватило приливом у Форт-Филиппа, и когда «Архимед I» наконец оказался в родной стихии — открытом океане.

Самой типичной представительницей когорты медсестер была — как услышала Салли за ужином в большом обеденном зале, — девушка из Мельбурна, которую звали Карла Фрейд. Карла была темноволосой и пела в известной театральной труппе в Мельбурне — у «Братьев Тайт». Однако ее родители немыслимыми ухищрениями сумели оттащить ее от сцены и определить в санитарки. Симпатичная, с блестящими волосами Карла Фрейд не проявляла особого интереса к своим землячкам из Мельбурна, зато явно тянулась к уроженкам Нового Южного Уэльса и Тасмании. При общении с ними эта девушка вызывала искреннюю симпатию собеседниц. Каким-то образом выяснилось, что у нее неплохое сопрано. Отчасти по своей воле, отчасти уступая многочисленным просьбам остальных — так всегда бывает, если в компанию затесывается некто из «мира подмостков», — скоро она вовсю распевала в компании офицеров и «Салли, Салли, гордость ты наша», и «Поверь мне» — песенки веселые и игривые, в особенности «Ба! Обожаю музыку, когда ем», которая как нельзя лучше подходила ее энергичной, развеселой натуре и словно вылепленному рукой ваятеля «театральному» личику.

— Все равно, — объявила Карла Фрейд, возвратившись к столику, за которым сидела вместе со своими коллегами, — медсестра одолела во мне актрису. И все потому, что у меня не хватает отваги стать Сарой Бернар.

— Ну, а теперь ты влипла окончательно, — заверила ее Онора, считавшая Карлу Фрейд чуточку зазнайкой. — Даже газеты, и те точно не могут сказать, кто в конце концов победит. Так что работы нам тут не на один год.

— Верно, — миролюбиво согласилась Карла. — Если у меня получится воспользоваться службой в качестве медсестры как периодом репетиций, думаю, когда мне стукнет полсотни, я смогу претендовать и на сцену Королевской оперы.

Светловолосая девушка, которую звали Леонора Кейсмент, медсестра из Мельбурна, была на год моложе Салли. Леонора, наверное, с детских лет стала учиться на медсестру Этой девушке была присуща уверенность в себе, зрелость, вскоре она уже прогуливалась по верхней палубе в обществе долговязого военно-морского врача по фамилии Феллоуз. Стоило только взглянуть на них, и сразу же возникало чувство, вот, дескать, идет вполне счастливая, не потрепанная жизнью пара — ни следа фальши, нелепой наигранности и невольно выставляемой напоказ привязанности друг к другу. Девушки из Мельбурна поговаривали, что они познакомились еще в довоенную пору в больнице «Остин Хоспитэл».

Мало-помалу океан брал свое — ощутимая килевая и бортовая качка, рыскание, спазмы в желудке и ступор — одним словом, mal de mer[3]. И Большой Австралийский залив, не щадивший никого, как говорили. Когда корабль, обогнув Западную Австралию, достиг северной оконечности материка, всякого рода травмы среди санитарного персонала стали рутиной. Одного серьезно избили. Вскрылся и случай туберкулеза: юноша девятнадцати лет, хорошо сложенный, и в голову не придет подумать, что он болен, однако его пришлось забраковать. И все-таки сестры большей частью сидели сложа руки, а многие, поддавшись ухаживаниям офицеров, как Леонора, под ручку дефилировали по верхней палубе.

Салли познакомилась с излучавшей уверенность медсестрой, которую звали Кэррадайн, — да-да, все так, призналась она, видный политик Джо Кэррадайн — ее свёкор. Новая подруга Салли и не скрывала, что замужем. До отплытия это могло быть тайной, но на борту «Архимеда I» возникла необходимость посвятить в это всех, ибо мужчины не давали миссис Кэррадайн проходу, пытаясь вытащить на прогулки по верхней палубе. Ее рыжеватые волосы обрамляли костистое, но приятное лицо, фигура сухощавая, но бедра широкие. Муж служил в артиллерии в звании лейтенанта — в самом первом полку 1-й бригады — той самой, которая отправилась с первым пароходом за несколько недель до отплытия «Архимеда I».

Если Леонора Кейсмент явно преуспела по части ухажеров, то Элси Кэррадайн служила образцом по части добродетелей и супружеской верности. Элси предпочитала целыми днями оставаться исключительно в компании коллег, вероятно, подсознательно стараясь убедить всех в том, что она и не собирается превращать себя в объект симпатий, на тот случай, если кто-то из мужчин вознамерится волочиться за ней.

Салли не переставала дивиться Наоми, которая постоянно появлялась на верхней палубе в обществе неуклюжего и широкоплечего капитана Эллиса Хойла, пехотинца, случайно отставшего от уже отплывшего парохода, который вопреки всем нормам и правилам разъезжал верхом прямо на палубе «Архимеда I». Салли казалось, что сестра демонстрировала этим своим знакомством нечто такое, чего прежде за Наоми не замечалось, — некое легкомыслие плюс умение вести себя с противоположным полом. У себя в Маклей Наоми ни на что подобное не отважилась бы, ибо тамошние жители ухмылялись вслед каждой парочке и понимающе качали головами, тем самым как бы подталкивая молодых людей к очередному никчемному браку. Салли прогуливалась по верхней палубе в обществе Оноры, Карлы Фрейд и Элси Кэррадайн, каждый раз смущаясь при виде сестры. У нее в голове не укладывалось, как это Наоми ухитряется совмещать память об убийстве матери и вот эти моционы под ручку с военным на палубе океанского парохода.

Иногда их группу эскортировали несколько флотских эскулапов. Здесь, на борту парохода, все благополучно забыли о пресловутой субординации, типичной для обычных больниц. По мнению Салли, то, что офицеры предпочитали Онору и Фрейд, объяснялось разными причинами — нахрапистостью одной и церемонной сдержанностью другой.

Троицу старших сестер пригласили за капитанский стол, и третья из них — самая молодая — задавала тон беседе, заставляя мужчин хохотать до упаду. У нее был большой опыт работы разъездной медсестры в Западном округе, Джипслэнде и на северо-востоке Виктории. Ее прозвали Старшая Сестра Митчи. Две другие старшие сестры — им отводилась роль наблюдателей за ходом бесед — презентовали тонкогубые улыбки, сопровождая их полуодобрительным покачиванием головы, в адрес Старшей Сестры Митчи, отважно балансировавшей на грани настоящего юмора и вульгарности. Они считали Митчи матроной, скорее, неподходящей и подающей дурной пример девушкам. Но сами-mo они откуда, задавалась вопросом Салли. Небось сбежали с какой-нибудь фермы, дававшей обильные урожаи после потопа, но ни зернышка в засуху. Да и их отцы в свое время валялись в ногах у управляющего банком и пребывали в вечном страхе, что какой-нибудь складской агент или начальник станции обведет их вокруг пальца да спровадит на грошовую должность управляющего куда-нибудь на периферию или на куда худшую в город.

А размышляла Салли о фермах потому, что по собственному опыту знала, что из деревенских девчонок настоящих медсестер не получится. Все они свято уверовали в то, что стать медсестрой — пик карьеры. Видимо, рассчитывали заполучить в мужья врачей. Из этой троицы ни одна так и не заполучила, но старшая сестра Митчи об этом ничуть не печалилась и веселилась от души. И от ее шуток мужчины не просто смеялись, а хохотали до упаду.

Эта самая Митчи, вихляя бедрами, поднялась на борт парохода в Мельбурне. С первых минут она стреляла глазами так, будто от этого зависело ее личное счастье и благополучие. И все же она была из тех старших медсестер, которой стоило лишь окинуть кого-нибудь из девушек взором исподлобья, как та уже была готова ноги ей целовать. А вот две другие, можно сказать, служили для Салли примером для подражания — ни намека на застенчивость, невосприимчивые к традиционным бабьим страхам, типичным для тех, чья жизнь сводится к вечной борьбе с нуждой, угождению мужу и уходу за детьми. Им легко удавалось подавлять в молодых врачах мужское начало и запугивать медсестер до дрожи в коленях. Пациенты называли их мегерами, и Салли понимала, что они от всей души старались оправдать присвоенный им статус.

Сидевшая напротив Салли за тем же столом Онора в гораздо меньшей степени воздействовала на доктора Феллоуза и остальных флотских врачей, чем старшая сестра Митчи на капитана корабля и офицеров старшего ранга. Она ничуть не страдала от того, что ни гости кают-компаний парохода, ни перетянутый портупеями офицерский состав ее не знают. Она была весьма способной ученицей. В больнице Сент-Винсент она внушала молодым офицерам-медикам, что им необходимо освоить питье денатурата. И эти ребята, знатно подравшись между собой в Дарлингхерстовском парке в тени тюремного здания, с порезами и другими травмами попадали к утру в приемное отделение и не могли вспомнить, где и когда их получили. По ее словам, она делала перевязку какому-то бездомному бродяге, и у того вдруг начался припадок. Митчи побежала за подмогой, но, вернувшись с санитаром, увидела, что бродяга преспокойно лакает из флакона медицинский спирт.

Это о том, что касалось ее работы и готовности в любой момент повеселиться.

Восхищение Салли Онорой не знало границ, и она понимала, что Онора — человек порядочный, о чем говорило то, как она справилась с пошивом форменной одежды. Платья были сшиты настолько аккуратно и тщательно, что другие медсестры интересовались у Салли, где это она откопала такого классного портного. Да, Онора слов на ветер не бросала! На первый взгляд она могла показаться болтушкой. Болтушкой — да, но никак не лгуньей. Она принадлежала к числу девушек, которые чуть ли не постоянно повторяют: «Вот выйду я замуж…» Такие девицы иного будущего себе просто не представляют и в мыслях не держат участи прозябающей в одиночестве старой девы, хоть и ни от кого не зависящей. И тем не менее Онора не забивала себе голову перспективами выскочить за какого-нибудь военврача, по крайней мере именно в этом она пыталась убедить Салли. Слишком уж большие гордецы, полагала Онора. Распустили их пациенты. И дома с женами норовят вести себя, будто те — их пациентки!

Такие вот вещи Онора изрекала за столом. Ни один из многообещающих офицеров медицинской службы — так величали военврачей, — не мог вести себя настолько по-человечески, чтобы она, Онора, остановила на нем свой выбор.

По случаю пересечения экватора капитан распорядился соорудить на верхней палубе большой плавательный бассейн из парусины и заполнить его морской водой. Именно ему была уготована роль стать местом для совершения обряда первого в жизни пересечения экватора. Кое-кому уже приходилось пересекать границу южного и северного мира: в свое время группу врачей, в основном из Эдинбурга, Дублина и Лондона, сначала направили в Австралию, теперь же они возвращались в родные пенаты. Но большинство медперсонала всех рангов родились и выросли в Австралии и воспринимали — кстати, как и Салли, — что поездка по железной дороге из Мельбурна в Сидней или плавание на борту пароходика, обслуживавшего прибрежный судоходный маршрут от Брисбейна, — важнейшие события в их жизни. А сейчас им предстояло пересечь экватор — тот самый экватор, жгучую и нетленную нить, отделявшую наивное простодушие и непритязательность Юга от суровой притязательности целеустремленного Севера, полушарие колонистов от полушария колонизаторов.

Обступивших бассейн переодетых цыганами и пиратами рекрутов, врачей и медсестер окатывали водой, толкали в воду и подвергали иным ритуальным пыткам. Другие медсестры, сидя в каютах, занимались приготовлением церемониальной одежды. Салли считала, что не имеет морального права предаваться бездумному веселью из-за соучастия в смерти матери, однако Онора все же преподнесла ей вполне соответствовавшее ситуации одеяние червонной дамы — много-много красных сердечек, пришпиленных к искусно расшитой блузе с пышными рукавами. Салли стало невмоготу при мысли о ненароком вложенной в карнавальное одеяние любви.

В день торжества она оделась и вместе со всеми вышла на корму. Но тут ей на глаза попался сходной трап, и Салли решилась спуститься вниз в госпитальный отсек, чуть дальше к корме, над которой должно было разыгрываться развеселое действо. Если ее заметят, то наверняка вспомнят, что у нее уже не раз случались приступы морской болезни, так что ни у кого не вызовет подозрений ее отлучка вниз. Салли, с извинениями протолкнувшись через стоявших толпой простодушных санитаров, распахнула двери госпитального отсека и ринулась через пустое помещение к комнате медсестер. Напротив находилась еще одна дверь. Она оказалась незаперта. Скорее всего здесь собрались разместиться аптекари. Но вот запасы медикаментов здесь явно не хранились. Червонная дама осторожно прикрыла дверь. С верхней палубы доносились шум и беготня. На корме кто-то изображал, будто испускает газы из кишечника, омерзительные звуки перемежались вскриками и хохотом. В комнатке не было даже стула, чтобы присесть. Но Салли это не печалило — в своем крикливом костюме она продолжала стоять среди голых полок.

Послышались чьи-то шаги. Затем звук открывающейся двери. Миссис Кэррадайн тут как тут. С рыжеватыми волосами, выбившимися из-под капитанской треуголки позапрошлого столетия.

— Мне показалось, что ты юркнула сюда, — прошептала она. — Как ты себя чувствуешь, милочка? Может, за твоей сестрой сбегать?

Салли вспыхнула.

— Нет, благодарю, — угрюмо отозвалась она. — Знаешь, мне что-то не по душе вся эта географическая кутерьма.

Кэррадайн, приподняв костистый нос, хохотнула, и Салли с благодарностью тоже рассмеялась.

— А я вот поднимусь и вытерплю эту кутерьму. Ради Эрика, — призналась Кэррадайн. — Он вышел в море с конвоем тремя неделями раньше. И тоже наверняка прошел через это. Хотя, может статься, на конвое ничего подобного и не позволили. Но я все равно вытерплю.

— Могу я тебя кое о чем попросить? — спросила Салли миссис Кэррадайн. — Пожалуй, я останусь здесь. В следующий раз обещаю быть мужественнее. Не сомневаюсь, что Наоми там будет.

— Это точно, — согласилась миссис Кэррадайн, — Наоми вообще девушка решительная. Во всех смыслах.

В особенности, если это касается подкожных инъекций. У Салли вертелся на языке именно такой ответ, но она сочла за лучшее промолчать.

Шагнув к ней, Кэррадайн погладила ее по голове и, повинуясь внезапному порыву, чмокнула в лоб.

— Знаешь, твои черные волосы — просто чудо, — сказала она. — Как бы мне хотелось иметь такие, а не эту рыжую паклю. Но даже с ней я все-таки выскочила замуж. Никогда не думала, что мне это удастся с такой шваброй на голове. — Кэррадайн отступила на шаг. — Ладно, Дама Червей, бывай, — улыбнулась она, махнув Салли на прощанье.

Заговорщически прикрыв за собой дверь, миссис Кэррадайн удалилась. Салли могла сказать Оноре: «Меня тошнит от всего этого. Еще будет полно маскарадов, на которых я появлюсь в красивом платье».

Да, видимо, Наоми и вправду была решительной. Да и ростом выше. Высоких чаще принимают за решительных. Еще в младших классах учителя и сверстницы постоянно сравнивали Салли с Наоми. Да и сама Салли была убеждена, что во многом уступает сестре. Отчасти это было так, отчасти нет. Наоми прекрасно чувствовала себя во внешнем мире. За исключением, пожалуй, семьи — от семейства она предпочитала дистанцироваться. И с участием в веселье по поводу пересечения экватора у нее тоже проблем не возникнет. Все осложнится, если они вдруг столкнутся нос к носу.

По сверкающей теплой морской глади они прибыли в Коломбо. Матросы и все остальные рангом младше офицеров, которым воспрещалось сходить на берег, просто-напросто ночью спустились по якорной цепи, стащили шлюпки и самовольно отправились на сушу. Медсестрам и офицерам-медикам позволили сойти на берег. На причале медсестер встречали мужчины средних лет, наперебой уверявшие, что они — просто красавицы, равным которым в мире нет, что цейлонцы — самые милые люди на земле, после чего их провезли по городу, состоявшему из храмов, лавчонок и огромных изваяний Будды над входом в расположенные на главных городских артериях магазины, а потом вдоль живописного побережья, где на них глазели смуглые женщины в пестрых одеяниях и мужчины с мачете в руках. Они прошли через крепостной вал Галле[4], где мужчины средних лет распространялись о том, как португальцы, затем голландцы, а ныне британцы прибирали к рукам эти погруженные в дымку подступы к гавани, при этом умудряясь еще и отгонять страшно навязчивых нищих — тоже, кстати, цейлонцев и самых милых людей на земле, пытавшихся всучить медсестрам фальшивые монеты, — якобы обнаруженные на потопленных голландских кораблях. Лимонад, поданный на веранде отеля «Амангалла», притулившегося обок церквушки в голландском стиле, разительно отличался от того, что они до сих пор пробовали у себя дома в Маклей. Здешний напиток благоухал специями и чужеземной экзотикой.

4. Оазис

Раз в четыре дня Салли отсылала отцу очередное послание, в котором подробнейшим образом описывала новые впечатления, пытаясь таким образом заглушить стыд от того, что по ее милости старик торчит сейчас в одиночестве на хиреющей ферме.

Я и не мечтала своими глазами увидеть такие чудеса, это лишний раз доказывает, насколько разнообразной может быть жизнь.

Салли использовала все языковые возможности для описания Порт-Суэца, города многоэтажных зданий на фоне розоватых холмов.

Знаменитый Суэцкий канал сверкал синим на фоне желтых песков, а по его берегам вдоль разбитых палаток расхаживали «томми» и индусы в чалмах. Они явно изнемогали здесь от скуки и потому были безмерно рады увидеть нас и хоть помахать нам в знак приветствия. В районе Горьких озер на середине Суэцкого канала огромное скопление пришвартовавшихся судов. Потом снова пошел прямой как стрела канал, и по нему мы добрались до тенистого города Исмаилия[5]. А тенистый он из-за растущих повсюду пальм. Мы тоже пришвартовались и впервые сошли на берег. Здесь много красивых каменных зданий в арабском стиле, а эти местные всезнайки — жильцы многоквартирных домов — принимали меня за француженку. Египтянки постарше одеты в черное, но девчонки бегают по улицам босиком в оранжевых, синих и желтых лохмотьях. Я видела, как женщины носят на головах огромные тюки. Тут невольно задумаешься, как же тебе здесь живется, египтянка? Можно ли сравнить твою жизнь с жизнью на фермах в Маклей?

Железнодорожные вагоны выглядят допотопными, они пойти без окон, зато внутри вполне приличные. Сельские дома на пути в Каир — сплошь с глинобитными стенами. Крыши плоские, будто их владельцы собрались надстроить еще этаж. Люди обрабатывают полоски земли, на которых что-то произрастает, — пресной воды здесь хватает, даже в Каир подают, забирают ее из каналов. Повсюду расхаживают верблюды с понуро опущенными головами, а когда они укладываются на отдых в тени деревьев, их хозяева тоже спят, не слезая с них.

Стоит взглянуть на каирский вокзал! Здание очень импозантное, напоминает Англию, с огромным стеклянным куполом. Строили его британцы. Весь наш багаж за исключением чемоданов носят санитары-мужчины. В общем, они тут у нас за носильщиков, только шиллинги им совать за это не требуется.

Тут полно нищих, стыд и позор для страны. Незрячие дети — мне говорили, что родители специально выжигают им в детстве один глаз, чтобы потом посылать их побираться. И это называется Британская империя!

Подробнее напишу в следующем письме, папочка. Надеюсь, девчушка Сорли присматривает за тобой.

Последнюю фразу Салли всегда черкала нервозно и зажмурившись от стыда.

Салли постоянно описывала Каир, недорассказанное в одном письме дополнялось в следующем. На вокзале их под присмотром офицеров транспортной службы — по четверо сразу! — усадили в открытые экипажи, извозчики были из местных, феска на голове и широкая белая куртка поверх джалабии. Они угодили как раз в самую гущу полуденной суматохи. Город представлял собой пестрое зрелище — толпы спешивших по своим делам людей, все о чем-то хлопочут, о чем-то сокрушаются, что-то замышляют. Общая картина раскладывалась на кубики. Вот пришвартовавшиеся к берегам реки (неужели Нила?) лодчонки. Вот офицерский клуб, официанты-нубийцы в красных фесках и длинных белых одеяниях бесшумно скользят с подносами напитков. Вот местные жители тащут на головах все, что только можно, — только что купленный детский гробик, деревянное кресло-шезлонг, груду парной верблюжатины, раскладушку. Верблюды и ослики топчутся прямо на тротуарах, смрад их мочи, мужчины, водрузив швейные машинки или крохотные станочки прямо на их спины, строчат одежду или вытачивают ножки для столов. Отрывистые клаксоны армейских авто, грохот трамваев, предостерегающие звонки кондукторов. Уличные торговцы, пытающиеся сбыть мухобойки и мётлы, скарабеев и лотерейные билеты, бесцеремонно отгоняющие их британские солдаты, — мол, отвали-ка, дай дорогу леди! Шумные оркестры — трубы и литавры — сопровождающие шествия непонятно куда и неизвестно по какому поводу, чистильщики обуви, выкрикивающие проходящим солдатам: «Привет, Джорджи!» — в то время как те горланят на кокни «Привет, красуля!» вслед экипажам. Запросто перекрывающие весь этот уличный гам свистки австралийских военных — явно целенаправленно вышагивающих по мостовой. И тут же — диковинное зрелище — драгоман, уличный толмач, переводчик на все языки мира — с арабского на английский, с греческого на французский и так далее — с переносным столиком, ручками и чернильницами протискивается через толпу, выглядывая в ней заказчиков, но явно без видимого успеха. Эффенди — почтенного вида египтяне в хорошо сшитых костюмах и ладно сидящих на головах фесках — расположились за столиками кофеен, плавная неторопливость их бесед и округлость жестов резко контрастируют с царящими вокруг гамом и суетой. Дрессировщики, демонстрирующие на широких улицах умения своих питомцев — обезьянок и козликов. Яблоку негде упасть — повсюду акробаты, огнеглотатели, заклинатели змей — и все, решительно все накидываются на британских и австралийских солдат, пытаясь выклянчить хоть грошик. На низеньких скамейках у входов в здания, попивая из медных джезв турецкий кофе, сидят охранники. Жутчайшего вида беднота — молодые девушки, совсем девчонки с грудными младенцами на руках, уродливые старухи с розовыми и желтыми пятнами на ссохшихся руках, калеки, одним словом, парад всех мыслимых видов уродств и увечий — казалось, все эти несчастные успели побывать на нынешней кошмарной войне. И стоило взглянуть на небо, как ты видел кружащих над зловонными улицами стервятников, только и ждущих момента спикировать и приступить к своей омерзительной, но в то же время очистительной трапезе. Даже самые словоохотливые из едущих в экипажах в расположенный на другом конце города госпиталь дамы и те приумолкли.

Но все это — лишь поверхность, зримый участок людского океана здешней жизни, той, на которую тебе дозволено лишь взглянуть, да и то краешком глаза, но никоим образом в ней не участвовать.

Дорогой папочка!

Какими словами передать тебе, что нам с Наоми довелось увидеть?..

Когда они миновали город, впереди в пыльном мареве вырисовались заостренные вершины пирамид. Эти гигантские, казавшиеся неземными сооружения, не раз виденные на страницах иллюстрированных изданий, плохо вязались с неким определенным, отведенным им раз и навсегда кусочком земли. В голове не укладывалось, как можно просто так увидеть их за городской чертой, объехать вокруг или же подъехать к ним. Пот струился по лицу Салли — на голове у нее была тяжелая, как у школьниц, шляпа. Салли своими ушами слышала, как девушки в других экипажах во весь голос клятвенно обещали не надевать ничего, кроме соломенных шляпок. Голая, закаменевшая грунтовая дорога вела к рощице, где расположился госпиталь и где теперь уже синеватые пирамиды в своей неподдельной сущности едва не вплотную надвинулись на женщин. Плоский, как театральная декорация, пальмовый оазис казался нереальным. Дорога под сенью деревьев вела к зданию с плоской крышей и красным крестом на стене с верандой. Прежде здание это, как им объяснили, служило охотничьим замком, куда короли Египта созывали друзей пострелять газелей. Потом здесь помещался отель. Разговор продолжался и когда они, выйдя из экипажей, стали подниматься по ступеням к огромной, окруженной колоннами веранде, уставленной никем не занятыми больничными койками.

Женщин разместили на верхних этажах в небольших комнатах с огромными окнами. Всякие украшения исчезли со стен, как и занавески с окон. В комнате, где Салли поселилась вместе с Кэррадайн и Слэтри, их дожидались три кровати, Наоми заняла место в соседней комнате — сестры все еще сохраняли дистанцию. Обстановка ограничивалась большим туалетным столиком на низких ножках с ящиками, столом из сосновых досок и креслом. Кэррадайн сочла обстановку скромной даже для интерната. Зато за окном в изумительном синеватом мареве дрожала пирамида Хеопса.

Эрик Кэррадайн находился в лагере Мена далеко в пустыне и в тот же вечер загорелый и симпатичный явился к жене. Женщины сошлись во мнении, что одна бровь Эрика короче другой, но это ничуть не умаляло его красоты. Невооруженным глазом было видно, что и Эрик, и Элси Кэррадайн люди спокойные, держались они без тени напряжения, уже миновали стадию беготни друг за другом.

В первый вечер одна из старших медсестер проинструктировала сестер, как им держаться с пациентами, — мол, на территории госпиталя с больными не рассусоливать, говорить с ними корректно и только по существу. Главный врач, которого они до сих пор в глаза не видели, был человеком в летах, лет под семьдесят.

— Ну, леди, добро пожаловать, — только и произнес он.

Остальное, дескать, вам передаст старшая медсестра.

То есть как бы извещал: раз уж вы пожелали здесь оказаться, так и быть, мы вас принимаем.

На первый взгляд могло показаться, что этот полковник и старшая медсестра — ну прямо родные брат и сестра — едины в презрении к медсестрам. Потому что девушек тут же отрядили отскребать карболкой огромные помещения, некогда служившие либо библиотеками, либо бальными залами, в то время как санитары, покуривая, чесали языками в тени деревьев. Затем медсестрам поручили все же более-менее нормальное дело — проветрить матрасы, ополоснуть их прорезиненные чехлы, заправить койки, протрясти на жаре постельное белье, позволив при этом изредка перебрасываться словами и даже тихонько посмеяться. На следующий день они занимались тем же, но под навесами, по выражению полковника, в «бригадных палатках», разбитых в саду. Как выразилась Онора, видимо, эти идиоты считают, что раненых будет столько, что огромному зданию их ни за что не вместить.

Передвигаясь в темноте, Салли подвернула ногу — поскользнувшись на дощатом настиле у выхода одной из палаток, — и растянула связки. У них в семье к подобным мелким травмам обычно относились так — «пусть это будет самым страшным для тебя». Но вот к ее матери — Салли очень ясно помнила, как та ковыляла, — эта поговорка уж никак не подходила. С ее матерью и вправду случилось «самое страшное» и угнездилось у нее в глазницах.

Чтобы забыть об этом, Салли достаточно было выйти из привычного русла размышлений, и она тут же стала думать о непреходящем, о бесконечности. Ее вдруг осенило — так вот почему, оказывается, возводились эти пирамиды. Египтяне на каждом шагу сталкивались с бесконечностью. Пустыня и эти напоминавшие башни сооружения с треугольными сторонами, непререкаемо простые, неизменно вызывали в памяти другую неоспоримую в своей простоте истину — совершенное сестрами убийство — и вместе с тем отводили ей определенное место. Быть сообщником иногда может означать и забвение того, что ты сообщник. Оказавшись здесь, ты просто не в силах беспрерывно взращивать в себе гнетущее чувство вины — уж так непохоже все здешнее на твою прежнюю жизнь. Здесь ты вдыхаешь прохладный свежий зимний воздух, как должное воспринимаешь эти будто вырезанные из неправдоподобно огромного бумажного листа пирамиды. Если становилось уж совсем зябко, медсестры собирались внизу в офицерской гостиной. Туда захаживал и лейтенант Кэррадайн с группой офицеров.

Главная битва разыгрывалась в Европе. В Палестину доносились лишь ее отголоски — люди судачили, мол, турки наступают на Суэцкий канал. Однако уже сейчас в госпитале было больше раненых, чем ожидала Салли, и хотя здесь не было ни стариков, ни детей, ни женщин, все же присутствовала атмосфера скрытой тревожности, всегда отличавшей гражданские больницы от военных госпиталей. Даже солдаты, не принимавшие участия в боевых действиях, и те заболевали или получали травмы. В холодные ночи кое-кто ухитрялся подхватить и воспаление легких в палаточных лагерях в пустыне. Несколько человек получили штыковые ранения в ходе занятий — то ли из-за неловкости, то ли потому, что условный противник явно переигрывал. С переломом ноги поступил кудрявый молодой человек, сбитый перевозившим британских солдат грузовиком. Он был в гипсе — койка в ногах была приподнята, в приподнятом положении беспечно покоилась и его пострадавшая конечность, да и сам он был настроен весьма беспечно. Дескать, сам виноват, сестричка. Надо быть внимательнее. Видела бы ты, какую вмятину я оставил на кузове того грузовика. Прости, но вряд ли смогу в ближайшую субботу пригласить тебя на танцы.

Из Синая доставили и двух раненых турок — в своей диковинной форме они смотрелись здесь весьма экзотично. Их выхаживали под охраной двух вооруженных солдат, дежуривших рядом с их койками.

Под навесом в саду «Мена-Хаус» их неотступно преследовал тяжкий как перегар запах карболки, исходивший от просыхающих дощатых настилов у входа в палатки, — даже говорить, и то не хотелось. Да и работы было по горло, Кэррадайн и Слэтри в устроенном за брезентовой перегородкой складском помещении указывали санитарам, куда поставить или положить тазы, части коек, сковородки, а сами извлекали из больших аккуратных брезентовых мешков вещи полегче: полотенца, простыни, подушки, новенькие прорезиненные подстилки, ни разу не использованные и пока что не испускавшие тошнотворный запах, способный пристать даже к только что выстиранному белью.

Салли слышала, как Слэтри раздавала указания:

— Покрепче, сынок. Не напорись на угол, Джим. Осторожно!

В перевязочной, тоже отгороженной брезентовой перегородкой на другом конце палатки, было потише, зато дышать было нечем. Востроносая молодая женщина с землистым лицом по имени Розанна Неттис из Мельбурна, чья фигура, несмотря на явно болезненный вид, излучала неисчерпаемую энергию, трудилась вместе с Леонорой Кейсмент, обе распаковывали коробки с медикаментами и расставляли их по полкам шкафа. Количество медикаментов записывалось на листке. Кейсмент здесь все звали «Лео». Она отличалась беззаботностью и спокойствием, так не вязавшимися с Дьюренс. Это была легкая в общения и трудолюбивая женщина.

В комнате медсестер у полок со сложенными стопкой пачками перевязочных материалов Салли, натянув перчатки, выкладывала на подносы все необходимое для обработки легких ран. До сих пор их так и не снабдили автоклавом. Стерилизовать инструменты приходилось на простой грубой сковороде, которую ставили на медную спиртовую горелку. Но остальной инструмент — зажимы, расширители, скальпели и щипцы — так и лежал неиспользованным, без капельки крови на них. И койки оставались пустыми.

Старшая сестра откинула брезентовый полог. Долгие годы готовности принять на себя исполнение руководящих обязанностей скрывали истинную натуру этой дамы, как и многое другое — родственные связи, происхождение, возраст. Она по-военному отрывисто отчеканила:

— Вы три. Оставьте это пока. Идемте со мной.

Когда они вышли, Салли сразу же почувствовала, как плечи ее коснулась отфильтрованная листвой пальм жара. Это время года считалось прохладным, однако палящее над оазисом солнце мешало прохладе. Старшая медсестра велела всем следовать за ней по настилам, по пути вызывая из палаток других сестер. Наоми, тоже оказавшаяся в этой компании, вопросительно улыбнулась сестре. К ним присоединилась и Кэррадайн, лицо ее выглядело непривычно гладким — бледноватые веснушки пропали. Группу из десяти медсестер провели, наверное, с сотню метров по солнцепеку к ограждению из колючей проволоки, наверняка только сегодня возведенному, потому что вчера его здесь не было и в помине, потом дальше к воротам, где стоял солдат-австралиец из военной полиции.

— Раненные Венерой, — живо отреагировала Фрейд.

Медсестры миновали незапертые ворота. Впереди расположилась громадная, размером с цирк шапито палатка, старшая сестра провела их мимо еще одного поста военной полиции, а после через служивший дверью и откинутый для доступа воздуха брезентовый полог. В этой палатке, в отличие от остальных в Мене, было полно народу. На койках сидели человек семьдесят — одни постарше с безразлично-отрешенным видом, другие помоложе, со свеженькими личиками, по которым безошибочно отличаешь горожан, причем много времени проводивших на свежем воздухе. Херувимчики из предместий, пока еще не обремененные армейской муштрой и марш-бросками по пустыне. По палатке передвигались с десяток санитаров. Каждый больной здесь носил на запястье белую повязку — знак попранной морали. Многие и не пытались спрятать дымящихся самокруток, когда группа сестер следовала мимо. Но ни выкриков, ни шутливых приветствий, какими обычно солдатня провожает женский пол где-нибудь на базаре, не последовало. Впрочем, вполне возможно, что все дело было в пяти выставленных рядком столах, отделявших больных от медсестер, будто больных предстояло опрашивать.

Старшая привела группу медсестер в отделенный занавесками участок палатки, где на примусах стояли большие сковороды. Санитары щипцами брали со сковородок шприцы и иглы, после чего выкладывали их на подносы рядом с бутылями с растворами и медицинским спиртом. Тут же лежала наготове и вата. Старшая сестра едва заметно кивнула на столик с бутылями с прозрачным раствором и остальным инструментом.

— Не сомневаюсь, что вы со всей серьезностью отнесетесь к этим досадным процедурам. Санитары полковника прекрасно бы со всем справились, однако идеально эту работу не удастся сделать никому. Тем более без язвительных комментариев больных — этих самых больных — не обойтись. И в том, что именно санитарам поручили разбираться с опухолями и шанкром, хорошего мало!

Двое санитаров зашли за занавеску, взяли из импровизированных автоклавов шприцы и толстенные, с большим просветом иглы. Пыточный инструмент. Казалось, они просто не слышат рассуждений в свой адрес.

— Вы не священники, а фронтовые медсестры. И что бы вы здесь ни увидели, воспринимайте как воинское преступление. Но — ни презрения, ни фамильярности не выражать.

И еще раз обвела группу подопечных пристальным взглядом, видимо, желая убедиться в необходимой степени угрюмости на лицах присутствующих.

— Мы не можем не понимать, что каждый из этих мужчин поступил бесчеловечно в отношении больной женщины — через врата похоти эти мужчины вошли туда, где нет ни чернокожих, ни белых, ни арабов, ни британцев. Туда, где страсть сметает расовые различия. — Старшая сестра вещала таким тоном, будто обладала эксклюзивным правом на рассуждения по данной теме. И добавила: — Дозировка должна быть такова — раствор восемь драхм[6] из расчета на одного пациента. Те, кто носит бирку с буквой G, — думаю, нет нужды объяснять, что означают эти буквы, — подходят к последнему столу справа. Пациенты подходят колонной по два и получают инъекции новарсонобиллона. Что касается остальных, вам приходилось слышать о растворе 606?

— О сальварсане? — деловито переспросила Лео.

Всем сестрам знаком раствор 606. Те, кто до сих пор его не применял, оказались во власти мифов. Сифилис — расплата за грехи, а раствор 606 и, разумеется, ртутные пилюли облегчают грешникам бремя расплаты. Вот поэтому кое-кто из моралистов считает эти препараты греховной жидкостью. Но они не лечили больных оспой детей.

— Прошу вас быстро разделиться на пары. И, пожалуйста, наденьте вот эти резиновые перчатки.

Салли оказалась в паре с Фрейд. Когда они забирали шприцы и иглы — им предстояло впрыскивать раствор 606, — до них донесся голос старшей сестры, объяснявшей мужчинам, кому к какому столу подходить. Салли с Фрейд прошли в незагороженную часть палатки и заняли место в ожидании сифилитиков.

Вышло так, что Салли пришлось смазывать спиртом руки и менять иглы. Фрейд управлялась с уколами. Они почти не разговаривали, и все по причине суетности Фрейд. Салли в присутствии Фрейд невольно чувствовала, что ее подружка давно в курсе того, что до сих пор вызывало смущение у Салли, — разница между похотью и, как принято говорить в романах, желанием. Желание считалось понятием во всех отношениях куда более чистым. Но недостаточно чистым для обретения Спасения, не считая, разумеется, случаев, когда желание целиком и полностью сосредоточено на исполнении супружеских обязанностей. Салли не успела задуматься над тем, насколько интересен данный вопрос, и над тем, насколько поучительно выглядит этот ряд мужчин, чей запах пота несколько отличался от такового у здоровых мужчин в лагере. Салли машинально проводила спиртовым тампоном по руке того, кто пялился в потолок, потом по руке того, кто сосредоточенно изучал пол, а потом по руке того, кто плакал горькими слезами и дергался так, что Фрейд вынуждена была призвать его в к порядку.

— Может, все же постоите минуту спокойно?

— Не плачьте, — сказала ему Салли. — Это вам поможет.

Ибо юноша этот желал молитвы, а не разрушения. Руки Фрейд сновали непринужденно и проворно, нет, эта девушка никакой заразы не боялась. Но даже она, Салли, не могла не заметить, что Фрейд не рассматривает эту солдатню, этих жертв Ваззира, преддверия ада в границах Каира, где властвуют арака и продажные девки, готовые за гроши поделиться своей хворью.

Но сейчас все эти люди были кротки как агнцы перед закланием, и все же иглы втыкались в живую плоть с надлежащей энергией. Никто не сказал — сестрица, коли поосторожнее. Никто не произнес, о, черт возьми, как будто шершень ужалил. Никто ни о чем не заикнулся, и все потому, что они вынуждены были лгать, а стоило произнести хоть словечко, глядишь, и выдали бы себя. Когда они в один прекрасный день выйдут отсюда вылеченными, когда будут искать расположения какой-нибудь девчонки уже дома, в Австралии, будьте спокойны, уж они будут держать язык за зубами. А раствор 606 позволит им снова встать в строй и воевать, если прикажут, либо обеспечит местечко в уютной австралийской спаленке, где они возлягут уже исцеленными от недугов и — придет время — спокойно уйдут к праотцам добрыми семьянинами и возлюбленными отцами.

Фрейд, проворно уколов очередного пациента, отдала ей шприц, и Салли из-под накрытого стерильной салфеткой тазика достала новый. В этой палатке они приобщились к военной тайне. Население Австралии ведать не ведало об этих первых потерях, как не ведало и о том, что куда чаще похоть перевешивала боевой порыв, что бациллы оказывались куда страшнее пулеметных очередей.

Эллис Хойл — тот, с кем Наоми иногда прохаживалась по палубе «Архимеда», — был почти ее ровесником и находился в огромном тренировочном лагере, раскинувшемся и за их госпиталем «Мена-Хаус», и за пирамидами. Наоми спросила капитана Хойла, почему эти парады устраивают в два часа дня, когда солнце — даже в эту относительно нежаркую пору года — палит просто нещадно, а от отраженных от песка и камней его лучей не спасает даже широкополая шляпа. Офицер на это ответил, что, по мнению генералов, это закаляет личный состав, мало ли, мол, какие трудности ждут впереди.

Вечерами — вместе с группой офицеров, включая и мужа Кэррадайн, — капитан Хойл регулярно появлялся в «Мена-Хаус» посидеть на веранде или на плоской крыше за чашкой чая с медсестрами. Они с друзьями — офицерами, еще толком и не переставшими быть фермерами, банковскими служащими, овцеводами, школьными учителями, — прибывали на штабных авто цвета хаки. Среди них присутствовал даже журналист, возможно, целых два журналиста, и весьма уверенный в себе весельчак — англиканский пастор из Мельбурна, служивший не капелланом, а пехотинцем.

Поскольку медсестры были явно не перегружены тяжким трудом и выглядели выспавшимися, с выражением безмятежной чудаковатости на лицах, они готовились к этим вечерним посиделкам с офицерами. У них было достаточно времени переодеться в форменные жакеты и юбки и надеть приличные туфли на случай, если вечернее чаепитие выльется в нечто более торжественное, например в приглашение на ужин, за которым неизбежно последует увеселительная прогулка.

Капитан Эллис Хойл был видным мужчиной с чуть более массивной нижней челюстью, чем следовало, и можно было с уверенностью утверждать, что с возрастом двойной подбородок ему гарантирован. Из-за удлиненного рта Эллиса Хойла товарищи прозвали его Утенком. Хойл был адвокатом откуда-то из Западного округа Виктории и, в отличие от Салли и Наоми, не скрывал любви к родным местам.

Все молодые офицеры, как и Эллис, успели побывать у каирских портных и щеголяли теперь в прекрасно сшитой желтовато-коричневой форме, избавившись от толстой саржи, выданной им за государственный счет Содружеством. Судя по темам разговоров, офицеры уже вполне освоились в Египте, поскольку были прекрасно осведомлены о наемных экипажах, торговцах краденым, портных, одетых в лохмотья продавцах роз «для леди». Не говоря уже о притонах Ваззира. Эти молодые люди всегда держали наготове парочку занятных историй, приключавшихся с их солдатами, людьми занятными, даже эксцентричными, с авантюрной жилкой или же неотесанными деревенщинами. Все эти россказни неизменно вызывали у Салли приступы смеха, будто ее собеседники специально явились сюда поднатаскать ее в этом, уже достаточно хорошо освоенном навыке хохота. Их буйный темперамент в сочетании с умением перевоплощаться и остроумием, с которыми преподносились анекдотические истории сестрам Дьюренс, — короче говоря, ни с чем более занятным Салли до сих пор сталкиваться не приходилось.

Однако рано или поздно все упиралось в то, откуда сестры Дьюренс родом. Военные ни за что не успокоились бы, не разузнав их географическую подноготную. Эти молодые люди были из куда более престижных домов, чем сестрицы Дьюренс, да и родились не в захолустье. Впрочем, Наоми вполне уверенно держалась в их обществе — сказывалась ее врожденная способность приспосабливаться и в упор не замечать социальные перегородки. Раннее расставание с Маклей приносило плоды. Что до Салли, та пока что эту науку не освоила. Наоми вполне можно было принять за дочь какого-нибудь пасторального воротилы. Стань она в один прекрасный день супругой какого-нибудь крупного овцевода, никому бы и в голову не пришло, что эта девушка выросла в семье фермера, владельца надела в 150 акров, и бегала в школу босиком по навозу.

Кто-то из офицеров заикнулся было, чтобы отужинать в Каире — в отеле «Шепхерд», или «Виндзор», или же отправиться в «Паризиану». Естественно, его товарищи были целиком за, да и медсестры в силу новизны предприятия тоже. Быстро разделились на пары. Наоми не имела ничего против пройтись под руку с Эллисом Хойлом. Но две девушки остались без пары — Салли Дьюренс и Розанна Неттис. Фрейд тоже иногда выпадало оказаться без кавалера, ибо этой девушке было присуще нечто похожее на неприступность, что отпугивало часть мужчин.

Потом — к финалу ужина, когда подали последнюю бутылку вина, — кто-то предложил на извозчиках доехать до пирамид и сфинкса, обозреть их в свете звезд. А потом те же извозчики и отвезут их назад — кого в военный лагерь, а кого в госпиталь. Все, разумеется, уже успели наглядеться на пирамиды, медсестры ездили туда даже верхом — на лошадях, бывших в наличии в «Мена-Хаус», — но в дневное время. Ночью все выглядело иначе — тьма подчеркивала вечность каменных сооружений и изваяний. Наоми и Эллис Хойл, явно увлеченные друг другом, уселись в первый экипаж. Странно было видеть, как Наоми не скрывает своей откровенной заинтересованности другим человеком. В этом Салли усмотрела элемент капитуляции, а ее сестра была не из тех, кто готов без сопротивления сложить оружие.

Спутник Салли — хотя в коляску помещалось больше двоих, неписаный закон диктовал усаживаться в экипажи парами, — оказался рослым розоволицым офицером, которого звали лейтенант Маклин. Лейтенант был неплохо сложен, но бицепсами не отличался. Его тело выглядело чуточку грузнее, чем следовало, но именно чуточку. У Салли мелькнула мысль, а может, этот и не такой строптивец, как остальные. Маклин натянул на колени полог — стало прохладно. Но когда ее спутник жестом предложил укрыть колени и ей, Салли отмахнулась.

— Видите, — осведомился он, пальцем ткнув в Салли, однако удерживая палец на почтительном расстоянии, — вот эту полную капустных листьев канаву? Замечаете, как они шевелятся?

Листья и в самом деле шевелились. Приглядевшись, она заметила, что в канаве под капустными листами прячутся дети. Двое, как минимум.

— Вот бедняги, — сказал лейтенант. — Им-то все равно, кто окажется победителем, как спали в грязи, так и будут.

— Но, — возразила Салли, — если сюда пожалуют турки, все может обернуться еще хуже.

— Ну, нам привычнее считать именно так, верно? Интересно, что они бы на это сказали, спроси мы этих детишек. Впрочем, пока турок нет в помине. Нам приказали вырыть траншеи в каменистой пустыне. Мы вырыли. Только вот никаких турок как не было, так и нет.

Лейтенант Маклин рассмеялся, но беззлобно. Видимо, не желал погибели ни туркам в частности, ни Оттоманской империи в целом. Даже здесь больше думали сейчас не о турках, а о наступавших на Париж немцах.

Они проезжали по окраине Каира, Маклин, задрав голову, вглядывался в звездное небо.

— Вы во всех готовы видеть врагов, — мечтательно проговорил он. — Я хочу сказать, вы замечательные девушки. Честь и хвала Австралии. А вот про нас пока неизвестно, будет ли Австралии за что считать нас героями.

Слова лейтенанта показались Салли искренними, и она тут же принялась его разубеждать.

— Не сомневаюсь, вы все на свете выдержите.

По-видимому, прозвучало это слишком уж пылко, потому что Маклин, повернув голову, близко-близко наклонился к ней, будто стремясь заглянуть Салли в глаза, хотя в кромешной тьме ничего разобрать не мог.

— Большое спасибо, — сказал он. — Это как-то успокаивает.

Из ехавшего впереди экипажа послышался смех.

— Капитан Хойл, — заметил Маклин. — Он без ума от вашей сестры. Так что, не исключено, будет вашим свояком. Если ничего не случится.

Эта новость, хоть и неожиданная, никак не могла служить ответом на вопрос, а сама-то Наоми без ума от Эллиса Хойла?

Снова взрыв хохота впереди. На сей раз, правда, он прозвучал куда интимнее. Онора. Она ехала с этим Лайонелом, или как его там. Онора пользовалась успехом у мужчин. Видимо, те неверно понимали ее кельтскую горластость, думая, что за ней кроется что-то еще. Маклин вроде не из тех, кто скалит зубы по любому поводу и без оного. Он, что называется, человек серьезный. Это вполне устраивало Салли. По части безудержного веселья и бездумной болтовни она была не сильна — темперамент не тот, да и рыльце в пушку.

Неожиданно и, похоже, не без удивления Маклин спросил:

— А эта Фрейд? Вы раньше ее знали?

— Нет. Она из Мельбурна.

— Она ведь еврейка, да?

— Еврейка, — подтвердила Салли, непонятно почему ощутив укол ревности.

— Ребята с «Архимеда» уверяли, что у нее чудный голос. А что она вообще из себя представляет? Я имею в виду, по характеру?

— Настоящая горожанка. Жизнерадостная. Вообще у нас все девушки очень хорошие. Такое интересное путешествие, мы столько всего увидели. И никогда ни на что не жаловались. Не думаю, чтобы и Фрейд была избалованной.

— Ясно, — ответил Маклин, усмехнувшись, будто услышал все, что хотел.

Салли вдруг отчетливо поняла, что не к лицу мужчине выспрашивать о женщине у другой женщины. Надо бы дать ему понять, что так просто у него это не выйдет.

— Вы же не собираетесь с моей помощью подкатиться к Фрейд?

— Нет, что вы! Бог ты мой, нет, конечно. Как вы могли такое подумать? Просто к слову пришлось, только и всего.

Салли ему не поверила.

На усыпанном бриллиантами звезд небе острыми будто лезвие ножа треугольниками обозначились пирамиды. Видимо, чтобы подчеркнуть значимость сфинкса, как центральной фигуры ансамбля, кто-то из возниц или же какой-нибудь вечный гид из местных, которые и спят подле памятников, вскарабкавшись на каменную лапищу изваяния, поднял вверх натриевый факел, высвечивая фееричный и пугающий лик, куда более пугающий и божественный, чем при свете дня.

— Вот теперь вы видите его истинное лицо, — глядя на сфинкса, заключил лейтенант Маклин.

Салли надеялась, что столь величественное и впечатляющее зрелище не послужит для ее спутника благовидным предлогом для приставаний. Вполне достаточно, что они сидят вплотную друг к другу. Еще полдюйма, и охватившее ее благостное тепло вызовет отвращение.

— Знаете, — заговорил Маклин, указывая на трепещущие на каменном лице сфинкса отблески, — в нашем батальоне нашлись и такие, кто ехал сюда не ради войны, а только чтобы взглянуть на него. И не скрывают этого. Просто ребятам захотелось дальних странствий. Могу поспорить, вы еще увидите их у себя в госпитале, куда они явятся симулировать грыжу или порок сердца.

— Бывало, что и симулянты к нам попадали, — призналась Салли. — Тахикардию разыгрывали. Ну, учащенное сердцебиение. Нанюхаются пороха, вот тебе и учащение пульса.

Был у них молодой рыжеволосый офицер-медик, доктор Хукс, родом из Западного федерального округа Виктория и страшно этим гордившийся, он как раз тогда дежурил, так вот, велел он ей: сестрица, сбегайте-ка за машинкой Фарадея. И с ней сразу к пациенту: мол, вашему сердцу необходимо лечение электрошоком. Салли тут же притащила эту злосчастную машинку. Но симулянты и слышать ни о чем таком не желали и сумели убедить доктора Хукса, что, мол, сердчишко у них в порядке, нечего его и трогать. Но к ним поступил один молоденький, только со школьной скамьи паренек, посмотришь на него — кровь с молоком. И вдруг — остановка сердца. Скончался, не успев и слова сказать.

— Мне хорошо с вами, мисс Дьюренс, — вдруг признался лейтенант Маклин.

Фраза эта, несмотря на ее неожиданность, случайной не казалась. Как не казалась и приглашением к сиюминутной интрижке. Но что этот человек о ней знает? Они ведь едва отъехали от «Мена-Хаус». Салли ощутила сильнейший позыв извиниться, выйти из экипажа и отправиться домой на своих двоих. Но уже секунду спустя поняла, что этот поступок вполне можно было расценить как проявление ненормальности.

— Мне хотелось бы видеться с вами иногда, — продолжал офицер, — вы девушка серьезная, а не какая-нибудь вертихвостка.

И снова взрыв смеха в экипаже впереди, на сей раз хохотали оба — Онора и Лайонел.

— Вы понимаете, о ком я? — Маклин многозначительно кивнул на ехавший перед ними экипаж.

Салли показалось, что она понимает его подчиненных. Они, разумеется, не станут ему перечить. Но как же они поливают его грязью за рюмкой в каком-нибудь каирском баре, куда разрешен вход и рядовому составу. Нет, человек он неплохой, спору нет, просто он так и не смог перерасти привычки старшего ученика школы, который обычно надзирает за своими товарищами помладше. Но ничего, сейчас она даст ему понять, что ей плевать на все его хваленые принципы.

— То есть я хочу сказать, — продолжал Маклин, — они хорошие девушки. И ответственные, когда дело касается работы. Просто какие-то не совсем надежные.

— Я бы сказала, что моя сестра — сама надежность, — ответила на это Салли, чуть хвастливее, чем намеревалась.

— Она — человек сдержанный, — сказал Маклин. — Мне кажется, сдержанность — это у вас семейная черта.

— Терпеть не могу слово «сдержанность», — сказала Салли исключительно ради того, чтобы задеть своего собеседника.

На том и завершилась дискуссия на тему сдержанности, надежности и так далее.

— Мне кажется, не следует слишком давить на солдат, — заметил Маклин. Явная попытка завоевать ее расположение. — Но что должно настораживать и послужить нам уроком, так это поражение наших под Монсом. И, заметьте, речь идет о британских регулярных частях. Выходит, любой австралийский ополченец стоит наших троих солдат? Ребята в лагере так и считают, но мне кажется, солдат есть солдат, и не важно, кто он — австралиец или нет. И потом даже спорить нечего, что наши ребята — лучше всех. Просто подготовка у них хромает, понимаете, терпеть они не могут занятий. Прямо ненавидят.

— Если с крыши госпиталя посмотреть, так их муштруют, как положено, — возразила Салли.

— Это верно. Но добрая половина их считает, что это ни к чему. Дайте нам винтовки и больше не приставайте, а мы уж как-нибудь разберемся, — считают они. — Думают, что воевать — все равно что собак динго отстреливать.

Салли почувствовала, что рука Маклина легла ей на запястье. Но жест этот не вызвал у нее ни страха, ни волнения — ладонь лейтенанта оставалась сухой, ничуть не вспотела. Салли подумала, что противиться ему было бы просто неприлично. И не убрала руку — и не собиралась убирать ее до тех пор, пока дело не выходит за рамки приличий.

— Понимаете, — продолжал Маклин, решив вернуться к прежней теме, — я бы не завел такой разговор с кем-нибудь из тех девушек. Просто не стал бы обсуждать подобные вещи с ними. Как не стал бы обсуждать их ни с адъютантами, ни с подполковником. Вот вам, бедняжке, и приходится меня выслушивать.

Салли неожиданно для себя рассмеялась.

— Может, пройдемся немного пешком? — предложил Маклин. — Экипажи стоят вон там.

Он помог ей сойти на каменную площадку, из которой вырастали пирамиды. Чуть поодаль, щурясь в полутьме и поглядывая на догоравший у подбородка сфинкса факел, стояли и другие пары. Они рассчитывали, что вылазка каким-то образом внесет разнообразие в их вечер, придаст ему значимость. Но стоило оказаться здесь, и их разговор с лейтенантом Маклином иссяк — слова терялись на фоне этого величия. Вскоре медсестры вместе с офицерами направились к не отстававшим от них экипажам, и вся компания, порядком исчерпав запас веселья, поехала к госпиталю.

Все слухи касались каких-то Дарданелл. Младшая сестра Кэррадайн считала, что все же лучше Дарданеллы, чем Франция.

Потому как во Франции — и к Рождеству и Новому году это стало уже секретом Полишинеля, — было принесено в жертву бесчисленное количество молодых людей, да и Париж едва устоял. Выяснилось, что Дарданеллы и так в руках турок и что они куда ближе к трону Оттоманской империи, чем Синай. Но это неизбежно наводило на мысль о ятаганах, гаремах, камерах пыток, все эти древние реалии и места служили невольным доказательством в пользу того, что турки — вояки никудышные, не то что германцы — злобные вандалы, которые хоть и надругались в Бельгии над монахинями, зато знали назубок, как выстроить войска для битвы.

Иногда в розовато-лиловых сумерках Салли с товарками выбирались на крышу «Мена-Хаус» и, стоя там, наблюдали за возвращавшимися из пустыни к палаткам батальонами — маршировали они слаженно, а в обозе будто исключительно для проформы тянулись санитарные автомобили. Перед глазами Салли гарцевала в пыли легкая кавалерия, волнами прокатывались по равнине батальоны пехотинцев, как ей казалось, легко, будто играючи. Постепенно картина дополнялась и доносившимися обрывками маршевой музыки. В госпиталь доставляли не больше сотни солдат — обезвоживание организма из-за перегрева, чреватое церебральными осложнениями.

Пора беззаботных ночных вылазок в Каир миновала. Когда лейтенант Кэррадайн прибыл повидаться с супругой, он выглядел постаревшим. Не лучше был вид и у других офицеров, на вечерок заворачивавших в «Мена-Хаус» посидеть в плетеных креслах на крыше госпиталя в обществе медсестер. Один из них — Лайонел Дэнкуорт, которого, к его великому неудовольствию, направили командовать артиллерийской батареей, — терся носом о личико Оноры, а симпатяга Эллис Хойл пытался взять за руку Наоми, которая, что самое поразительное, в какой-то момент ему уступила.

— И как они только умудряются? — спросила Онора за чаем Салли. — Ну, Элси и Эрик — когда они успевают побыть наедине? Я, например, ни разу не видела, чтобы они куда-то исчезали. А ты?

Онора — женщина вполне земная, поэтому и задает такие грубые и практичные вопросы. Однажды за чаем маленькая востроносенькая Неттис, решив подколоть Онору, напрямик спросила ее, а рассказывает ли та священнику на исповеди обо всех мужчинах, с которыми миловалась.

— Признаюсь, — столь же прямо ответила Онора. — Но всегда добавляю, что поступаю так из жалости, а не потому, что я падшая. Говорю ему, что, мол, солдату необходима храбрость в бою. А храбр он, только если счастлив.

Салли вместе с другими медсестрами опять побывали в венерологическом отделении. Там появились новые пациенты — жертвы, явно переоценившие дары богини любви. И те, кто из стыда или по безалаберности решил скрыть затаившуюся внутри заразу. Некоторые, попривыкнув и к стыду, и сыгравшей над ними недобрую шутку фортуне, тихо наслаждались бездельем. Обложившись газетами, они скручивали цигарки и взахлеб обсуждали результаты скачек где-нибудь в Рэндвике или Флемингтоне — за 12 тысяч миль от Египта! Но в один прекрасный день даже самые стойкие почти запаниковали, когда со стороны пустыни вдруг, словно в опере, зазвучали сигнальные рожки.

Марш-бросок примерно 25 тысяч пехотинцев и кавалеристов на восток к Суэцкому каналу проходил мимо оазиса и расположенного там вместе с санитарными палатками «Мена-Хауса». В палаты и палатки доносился грохот ботинок, отрывистый лай команд офицеров и сержантов. Звуки эти воспринимались совершенно чудовищно, они не прекращались ни на минуту, выгоняя всех наружу. Даже тяжелораненые, и те поднимались с коек и с безнадежным взглядом провожали проходящие колонны. Салли и другие медсестры, оторвавшись от работы, тоже покинули завешенные брезентом участки. Стоя под пальмами, они убедились, что даже одному батальону, куда входили грузовики, полевые кухни и медицинские подразделения, требуется уйма времени, чтобы прошествовать мимо. Только что прошедший батальон сменялся новым, тоже молодцевато вышагивавшим и горланившим во все горло «Британские гренадеры», «Песнь Австралии», «Слава и надежда», «Правь, Британия!» и вообще все, что полагается горланить на маршах.

Онора Слэтри называла номер каждого проходящего мимо батальона. Вот, 1-й батальон, краеугольный камень будущей славы или трагедии, во главе которого шагал едва различимый в пыли капитан Хойл. А где-то дальше не видный в гуще остальных — и капитан Маклин. Кто-то, вероятно, Кэррадайн, охваченная совсем уж сценическим пылом, бросилась к проходящим военным и вцепилась в своего бодро шагавшего возлюбленного. Но тут же оказалась едва не смята остальными марширующими, оторвана от объекта страсти и, стоя на краю пустыни, безутешно рыдала, пока гордость и слава полка дефилировала мимо. Младшая сестра Кэррадайн все же появилась — в неярком свете солнца они вместе с Неттис пристальным взглядом окидывали ряды проходящих солдат, пытаясь отыскать среди них Эрика Кэррадайна — проходила как раз бригада «Виктория». Артиллерия замыкала шествие. Рослый Лайонелл ехал верхом, улыбаясь до ушей и лихо размахивая рукой в знак приветствия и в надежде быть замеченным Онорой. Шествие продолжалось и продолжалось, но в конце концов диковинное зрелище завершилось. В сумерках растворились последние колонны, а в воздухе — последние звуки войскового оркестра. Эрика Кэррадайна так и не высмотрели. А все потому, подумалось Салли, что слишком уж пристально вглядывались в лица проходящих, отыскивая его, потому-то и не заметили.

Несколько дней спустя Кэррадайн с лихорадочно горящими глазами рассказывала, что, мол, ее муж — вместе со всеми остальными присутствовавшими на чаепитиях в «Мена-Хаус» офицерами — либо отчалил от какого-нибудь опасного участка побережья, либо продолжает там находиться. К чаю являлись офицеры-кавалеристы, но большая часть их собратьев уже получила приказ выступать. В задачу же оставшихся входило сдерживать турок, пытавшихся прорваться к Синаю, чтобы овладеть Суэцким каналом. Все наперебой уверяли, что если слухи насчет Дарданелл верны, сокрушаться вообще не о чем. Кайзер Вильгельм вооружил турок всяким хламом, ибо хорошее оружие позарез нужно ему самому в Бельгии и Франции.

Госпиталь казался опустевшим — оставался лишь стоявший в отдалении и охраняемый лепрозорий. Все дожидались скорого прибытия транспортных судов из Австралии. Но теперь в госпитале уже практически не оставалось даже тех, кто по неосторожности напоролся на колючую проволоку или получил на занятиях укол штыком. У одного из кавалеристов случился приступ аппендицита, один санитар, несмотря на жару, умудрился подхватить воспаление легких, наступала пора песчаных бурь, величаемых здесь «хамсин». А старшую сестру направили в другой госпиталь. Поговаривали, она прониклась неприязнью к полковнику, который никогда не требовал от своих санитаров выполнения положенной им работы, а перекладывал все на «ее девочек».

Однажды пользующаяся скандальной репутацией сестра Митчи, та самая, от которой гикали и улюлюкали полковники на борту идущего в Египет корабля, подкатила на авто прямо к парадному входу «Мена-Хаус». Через окно Салли увидела, как она вышла из машины и как ей по-военному отдал честь один из санитаров и тут же угодливо распахнул перед ней дверь. Слегка прихрамывая, будто судьба все же решила снабдить хоть каким-нибудь изъянчиком это существо или же сами напрочь лишенные чувства юмора боги просто изъянчиком не ограничились, а превратили его в изъян, если не в порок, — Митчи поднялась по лестнице на обширную веранду Позже Салли направили в главный корпус заниматься офицером, недавно доставленным в бесчувственном состоянии после падения с лошади. Вскоре за ней явился санитар.

— Сестра Митчи хочет видеть вас в салоне. Сию минуту, как она выразилась.

Вообще-то салон предназначался главным образом для офицеров — хотя медсестрам вход туда тоже не воспрещался, они редко пользовались этим правом, пожалуй, до самого последнего времени, когда их стали туда загонять песчаные бури. Помещение напомнило Салли снимки из газеты «Мэйл», на которых были запечатлены клубы Сиднея — точная копия лондонских. Те же стулья с толстенной обивкой, те же крохотные столики красного дерева или ему подобных сортов, оставшиеся еще с тех пор, когда здесь располагался отель. Повсюду лакированные газетницы — с газетами отовсюду: из Франции, России, Сербии, Месопотамии. В комнате находились десятка два с половиной женщин — включая ее сестру в обществе Кэррадайн, и Фрейд с ее скульптурным личиком, и Слэтри, и Леонору Кэйсмент. Все застыли в ожидании, что будет сказано. Сестра Митчи была уже не в обычной форме медсестры, как еще считаные минуты назад, а в дорожном костюме и серой шляпке. Видимо, смена гардероба должна была подчеркнуть значительность полномочий, которыми отныне она наделялась.

— Итак, леди, — начала она. — К нам едут новички, медсестры, их корабль уже прибыл в Суэц. А нам предстоит сесть на корабль. Если в данный момент у вас есть пациенты, требующие особого ухода, прошу изложить все необходимые сведения на бумаге, они будут переданы вашим сменщицам. Вы забираете с собой все — комнаты, где вы жили, переходят к другим. Сувениры, которые вы приобрели на базаре, оставить не возбраняется, на ваше усмотрение — ну там, верблюды из сандалового дерева, резьбу. И еще — насчет одежды: одеться вам предстоит вот так. — И с этими словами Митчи указала на себя. — Но не забудьте положить форменную одежду и все остальное. Вам, разумеется, не терпится узнать, куда вас отправляют? Что же, могу вам сказать, куда вас отправят сначала.

Эта фраза вызвала у всех улыбку.

— Так вот, дорогие мои, в Александрию, — пояснила Митчи. — Изумительное место, там спальня Клеопатры и костер Мухаммеда. Экипажи прибудут сегодня в половине четвертого и отвезут вас на вокзал в Рамзее. — Сестра Митчи сверилась с листком, который держала в руке. — Наш следующий пункт назначения — плавучий госпиталь и уже знакомый нам «Архимед I». Архимедом звали одного грека, который любил купаться, а, купаясь, вытеснял воду. Будем надеяться, что он и сейчас нежно взирает на своих сестренок. И еще — касательно того, что говорилось ранее, заверяю вас — вас выбрали, оценив по достоинству ваши способности и поведение. И не советую никого разочаровывать.

— Так куда нас все-таки посылают, сестра? — выкрикнула Онора. — То есть сразу же на «Архимед I»?

Митчи чуть подалась вперед.

— Поскольку мы — плавучий госпиталь, и все новости в любом случае со дня на день появятся в газетах, могу вам сообщить, что нам предстоит прибыть в тот самый Геллеспонт[7], у входа в который все и начнется, то есть к воротам между греками и Оттоманской империей.

Лица женщин посерьезнели. Географические атласы в их головах особой точностью не отличались.

— Древние знали этот район вдоль и поперек, — продолжала Митчи, — но в те времена мир был крошечным. Мы будем помогать там раненым солдатам, которые тоже знают не больше нашего. Исход кампании прочат удачным, и, предупреждаю, вполне может статься, что нам придется спасать турок. Они ведь тоже люди из плоти и крови. И тоже рождены на свет женщинами. — Митчи обвела взором стоящих, будто ожидая, что кто-нибудь осмелится опровергнуть только что высказанную ею аксиому И тут же решила перейти к чисто бытовым вопросам. — Оденьтесь потеплее, сегодня ночью между Каиром и Александрией будет холодно. Воспаление легких оставим солдатам — у них куда больше причин его подхватить.

В экипажах они миновали успевший стать им привычным город — теперь он уже не очаровывал и не пугал. Арабы, не обращая внимания на движение, вели под уздцы верблюдов, нагруженных дровами на продажу, и ехали на запряженных осликами телегах. Оборванцы, рискуя оказаться под колесами военных грузовиков, цистерн с водой, белоснежных лимузинов богачей, наперебой предлагали купить обычную дребедень или выклянчивали мелочь.

День выдался пасмурный из-за песчаных бурь, сезон которых пока не наступил. Когда они прибыли на центральный вокзал Рамзее, солнце напоминало шар с бахромистыми краями. Здание вокзала возводилось словно бастион против арабского мира, впечатление не скрадывалось даже тем, что оно было выдержано в арабском стиле. И, разумеется, тут яблоку было негде упасть от бродячих торговцев-арабов.

Позади экипажей, доставлявших их в Александрию, следовал битком набитый грузовик с санитарами — их тоже переводили в Александрию, а может, и на «Архимед I». Багаж медсестер был погружен на экипажи. И группа медсестер под руководством Митчи, едва оказавшись под сводами арок вокзала, подхватив чемоданы и портпледы, смешалась с толпой солдат, местных коммивояжеров и нищих.

— Как же все-таки быстро здесь осваиваешься, — заметила Онора.

Кэррадайн, Салли, Наоми и Митчи заняли одно купе. Наоми предложила сестре сесть у узенького окошка, позволявшего обозревать лишь минимум внешнего мира.

— Нет уж, сама там садись, — не согласилась Салли.

Сестры до сих пор не могли избавиться от отчужденности, и Салли было не по себе от мысли, что другие это заметят и будут строить догадки на этот счет. Но быстро успокоилась — в купе были удобные подголовники и диваны из мягчайшей кожи. Для согрева ног предусматривалась и печка — на полу стоял наполненный разогретыми камнями и прикрытый сверху ковриком металлический ящик. Едва все успели занять места, как кондуктор в феске учтиво сообщил, что вагон-ресторан уже работает. Сестра Митчи спросила Салли:

— Тебя не затруднит снять сверху мой чемодан?

Тут состав резко дернулся, и чемодан сам едва не слетел с багажной полки, так что никакого труда Салли это не составило. Сестра Митчи извлекла из чемодана конверт и повернулась к Наоми и Кэррадайн.

— Вот, берите, пожалуйста, — и поблагодарите вашу добрую старушку Митчи.

Это оказались талоны на обед.

— И заодно скажите всем — ни вина, ни пива, ни, разумеется, виски вы на них не получите.

Как будто они только и думают, что о виски.

— Салли, и ты тоже забирай свой талончик, — напомнила Митчи, протягивая ей белую картонку.

Салли направилась вслед за Митчи по уставленному багажом проходу в вагон-ресторан, видя, как та время от времени задевает крепкими бедрами чей-нибудь чемодан или мешок. Такой плотью грех не воспользоваться, мелькнуло у Салли в голове.

Придя в вагон-ресторан, они увидели, что над каждым столиком красуется лампа в форме цветка лотоса. На покрытых тончайшей работы скатертями столах сверкали столовые приборы. Вышивавшие эти скатерти женщины за филигранную работу получали сущие гроши, так что эта красота уравновешивалась нищетой. И здесь тоже, как выразился однажды лейтенант Маклин, вся праведность упования на разгром противника представлялась тщетной.

Через окна вагон-ресторана было куда удобнее обозревать пейзаж за окном. Какое-то время — пока поезд проносился вдоль Нила, — Салли разглядывала силуэты фелюг на темно-синей ночной воде. На секунду свет подвешенных к мачтам ламп выхватил из темноты лица стоящих на палубе людей. Люди как люди, из того же теста, что и мы, из той же крови и плоти. Но их жизнь оставалась для Салли неразрешимой загадкой. Как они обращаются к своим женам? Детям? Что те им отвечают? Так и бывает, когда странствуешь, размышляла она. Будто скользишь по поверхности, схватывая и разумея лишь то немногое, что снаружи.

В вагон-ресторан вошли остальные девушки. С ними была и Наоми, казалось, она смотрит на все будто издалека.

— Давай-ка присаживайся, Слэтри, — во весь голос позвала Митчи, указывая на два свободных места за своим столиком и за стоявшим через проход. — Кэррадайн, присядь к бедняжке! Царица Наоми, будьте добры, снизойдите до нас! А ты, оперная дива по имени Фрейд, садись вот здесь, рядом с Элеонорой. Ах, Неттис, прошу, прошу!

Все расселись, как просила Митчи.

— А теперь о твоем свекре, — обратилась Митчи к Кэррадайн, вперив в собеседницу пристальный взгляд карих глаз. — Он у тебя большой человек, насколько я понимаю?

— Генеральный прокурор. И заместитель премьер-министра.

— А твой муж? Не собирается в политику?

— Пока что об этом и не заикается. У него сейчас с армией хлопот полон рот. Бедняга, полковник вечно упрекает его в недостатке требовательности. Но уж такой у него подход к подчиненным. Взывать к лучшему в человеческой натуре.

— Ну, — сказала Митчи, — с тобой, сестра Кэррадайн, ему это явно удалось. Пока что на ваш брак смотрят сквозь пальцы. Письмо из министерства предписывает, чтобы в армию забирать незамужних, но, строго говоря, такого закона нет. Если меня кто-нибудь спрашивает, я разыгрываю дурочку.

Было видно, что Кэррадайн эта тема явно в тягость.

— Прости, — сказала Митчи. — Согласна, что такие вещи лучше обсуждать с глазу на глаз. — Видимо, чтобы загладить допущенную бестактность, она призналась присутствовавшим медсестрам, откуда она. — Из Мельбурна.

— А родились где? — поинтересовались те.

— На Тасмании, — ответила Митчи. — Я дочь владельца молочной фермы.

Сначала ее мать была очень строгой — настоящая шотландка. Но все оттого, что муж ей радости не доставлял. Его куда больше интересовали скачки. И еще жокеи в шелках. Только о них и думал. Но бывают увлечения и почище, вот он и преставился от менингита. После этого все наладилось, и матери стало полегче.

Митчи повернулась к Оноре.

— Ну, а с такой фамилией, как Слэтри, ты уж точно все знаешь о лошадях, ибо добрые паписты[8] все до единого на них помешаны. На них, да еще на азартных играх. Так ведь?

Из чьих-нибудь уст эта фраза могла прозвучать как злобная подначка, но Митчи никто ни в чем подобном заподозрить не мог.

— Верно, верно, — согласилась Онора, словно в подражание своим ирландским предкам, — если ты не играешь на скачках или во что-нибудь еще, ты точно поступаешь вопреки христианским заповедям. И пьянство — вещь вполне простительная. Все остальное, включая общение с протестантами, смертный грех, гарантия того, что тебе уготован ад и только ад.

Поезд завершал переезд через главное русло великой реки. Салли увидела, как Наоми высунулась из окна и пытается определить, какую пустыню они пересекают по диагонали. Время от времени эта громоздкая махина, оглушительно лязгая сталью и пыхтя паром, останавливалась у небольшой станции в пустыне или в оазисе. В тусклом свете можно было различить почтенных египтян, которые вместе с женами сходили с поезда или, напротив, садились в вагоны, собравшись куда-то по своим, неведомым Салли делам. Безмолвная и темная кучка домишек с плоскими крышами замерла, теряясь в тусклом свете керосиновых фонарей станции. Салли видела, как начальник станции сопровождает хорошо одетую супружескую пару египтян к выходу с платформы в полный загадок городок. Но самым загадочным Салли казалось, что на некоторых станциях за платформами никаких городков не было вообще.

Когда старшая сестра Митчи, торопливо извинившись, удалилась из вагон-ресторана то ли в туалет, то ли принять на грудь виски, бутылочку которого она, по слухам, постоянно возила с собой в своем объемистом чемодане, Онора спросила, а была ли Митчи когда-нибудь замужем.

— Может, она вдова? Или ее муженек сбежал?

— Мужчины сплошь и рядом сбегают даже от идеальных женщин, — убежденно изрекла Неттис. — Просто они не в состоянии понять, что живут как у Христа за пазухой, и все время ищут, где лучше, и непременно нарываются на гарпий.

Салли заметила, что старшие сестры вообще выше замужества.

Онора высказала мнение, что временами Митчи слишком уж вызывающе себя ведет, и мужчины ее побаиваются.

— Ну, а мне, — заговорила Наоми, обменявшись с сестрой быстрым взглядом, — мне кажется, она достаточно разумна, чтобы понимать, что замужество — далеко не единственная возможность для женщины.

— А как же насчет тебя и этого капитана Хойла? — не без задней мысли спросила Онора.

Повисла пауза, поскольку расспрашивать о мужчинах особу строгих правил, каковой была Наоми, было явно не совсем уместно.

— Проехаться разок с мужчиной в одном экипаже еще не означает, что ты собираешься за него замуж. Иначе я бы переженила на себе половину Имперских вооруженных сил Австралии.

Поезд остановился неведомо где, пассажиры приумолкли, а женские голоса в вагон-ресторане и позже, когда уже рассаживались по местам, звучали необычайно громко. Шумно заглатывая воздух, шел встречный состав, везущий к месту назначения британских солдат. Можно было различить их лица — они курили, смеялись. В задачу армии входило не только планировать сражения, но и перемещать солдат из Александрии в Каир или же наоборот, а потом снова перетасовывать их — к великому удовольствию вышестоящих.

Александрийский вокзал Мизар, куда поезд прибыл еще затемно, часа в три утра, располагался под огромным куполом, а внешний двор скорее напоминал греческий, чем египетский, дворец — и все это в честь Александра Македонского. Немногочисленные в этот час нищие торговцы предлагали копию Колонны Помпея. Томми с кепи на головах, готовые ринуться в жару, куда бы их ни направили, сидели на вещмешках или привалившись спиной к стене. Солдаты безразлично попыхивали сигаретами, лениво перебрасываясь фразами.

Сестра Митчи отправилась в остекленный зал транспортного управления на переговоры с изможденного вида офицером и сержантом. Выслушав требование Митчи предоставить медсестрам транспорт, офицер всплеснул руками, будто заведомо знал о появлении Митчи, символизировавшей для него Страшный суд, и наконец дождался. Санитары-австралийцы прошагали явно не в ногу под предводительством высокого хирурга Феллоуза, пока еще не освоившего строевой шаг. За Феллоузом тянулась группа лейтенанта Хукса. Медсестры все как одна повернулись к Леоноре, считавшейся пожизненной избранницей Феллоуза. Они успели узнать от Леоноры, что Феллоуз служит отоларингологом в каком-то небольшом подразделении ополченцев. Салли приходилось видеть военврачей абсолютно штатского вида, которые даже разъезжали верхом впереди своих шагавших в ногу подчиненных.

Наконец капитан Феллоуз церемонно проводил Митчи в дверь, что было верным признаком того, что она одержала победу в споре относительно транспорта. Старшая сестра жестом велела остальным медсестрам следовать за ней, выстроившись в колонну попарно, через главный вход и мимо колонн в греческом стиле, туда, где их поджидали на холоде рокотавшие двигателями грузовики. Санитары придерживали девушек под локоток, когда те по ступенькам забирались в кузов. На грузовиках их провезли по ночным улицам мимо окруженных высокими стенами вилл и многоэтажных жилых домов. Александрия казалась куда спокойнее Каира. Потом они проехали по Корниш — знаменитой набережной Александрии, о которой прежде и понятия не имели. Море лежало по правую руку от них и казалось темно-лиловым, его освещали лишь луна и редкие огни набережной.

Потом они круто повернули к пирсу, у которого застыло на приколе множество судов — военных, гражданских. Грузовики доехали до сложенных грудами грузов, возле которых, составив винтовки в пирамидки, группами стояли военные. Тут же отчаянно сигналили легковые автомобили. Взвод под командованием Митчи сошел на причал. Ехавшие во впереди идущих грузовиках санитары принесли портпледы медсестер и даже их чемоданы.

Метров на семьдесят вдоль причала гавани растянулось зрелище — «Архимед». Или Е 73 — согласно условному морскому обозначению. В свете прожекторов причала высились фальшборты судна, а исполинских размеров кресты казались пурпурными. Трап охраняли британские солдаты. Как пояснил один из них, посадка должна была начаться не раньше 7 утра. А до тех пор — пожалуйте в зал ожидания.

— Это никуда не годится, дружок, — заявила Митчи. — Мои девушки к завтраку должны отдохнуть и выглядеть бодрыми.

— Ну, будь человеком, — обратился к нему Феллоуз. — Это ведь сущая ерунда!

Молодой человек терпеть не мог, когда кто-то призывал его «быть человеком». И отправился испрашивать разрешения у непосредственного начальства. Феллоуз покачал головой и расхохотался над всей этой войсковой тягомотиной. В ярком свете фонарей пирса лицо Леоноры казалось мертвенно-белым. И она, и ее товарки любили Феллоуза именно за то, что он даже в форме оставался штатским врачом, так и не превратившимся в солдафона.

Солдат вернулся и жестом велел им подниматься на борт. Жест вышел каким-то одеревенелым. Будто стадо гнал, а не позволял медсестрам подняться на судно. И девушки поднялись на борт уже до боли знакомого им корабля, на его палубы, прошли по уже знакомым коридорам до знакомых кают.

5. «Архимед»

Часть II

В первую ночь на «Архимеде», замершем на глади Восточной гавани, Салли, оказавшись в одной каюте с Кэррадайн, Онорой и Наоми, во сне внезапно почувствовала, что даже ее грезы неотличимы от тех, что завладели тремя ее подружками. Видимо, виной всему было то, что они дышали одним воздухом.

С рассветом в глаза ударил яркий свет. Проснувшись на верхней койке, она поняла, что успела привыкнуть к вибрации металлических фальшбортов, доносящемуся снаружи хриплому реву парохода и висевшему в воздухе острому женскому мускусу с примесью пряного духа увядающих цветов и изрядной толики спекшегося талька. Глянув в иллюминатор, она увидела стоящую рядом с ним Наоми. Мимо проплывал корабль, а еще два или три неторопливо пробирались вперед, готовясь к выходу в открытое море. Все они, казалось, полностью завладели вниманием сестры. Затем Наоми повернулась. Продолжавшая лежать на своей койке Салли посмотрела на нее. «Лицо худое, как у матери», — подумалось ей.

— Узнала кого-нибудь? — шепотом осведомилась Салли.

— Нет, конечно, — тихо откликнулась Наоми. — Просто солдаты выстроились на палубе кораблей, и они так довольны. Им не терпится в бой. А это заразительно. Выйдешь со мной на палубу?

Салли мысленно прикинула, достаточно ли они далеко от дома, чтобы обрести былую непринужденность общения. Может, соучастие в преступлении уже успело стереться из памяти?

— Хорошо, — согласилась она.

Другие девушки еще спали, а они, тихонько одевшись и выйдя из каюты, поднялись по трапу на прогулочную палубу. В Восточной гавани с моря дул норд-ост, донося до них запах перегара с палубы транспортов. Мужчин пьянила перспектива — приближение откровения, обретение смысла. Внезапно мир стал для них предельно простым. И это ощущалось почти физически.

Якорь с грохотом поднялся, и к середине утра они, миновав Фаросский маяк, вышли в пустынное Средиземное море, уже покинутое транспортами. Европейская весна заставила море стать ультрамариновым, — а Александрия лежала на полпути к Европе, — и оно манило взглянуть вдаль. С борта «Карравонга» у берегов Нового Южного Уэльса в Тихом океане она ничего подобного не наблюдала. Насыщенность ультрамарина подчеркивала глубину, которая пугала смотрящего, грозя поглотить заживо. И вместе с тем звала, излучая глубокий внутренний свет и, казалось, распахивала объятия. Но времени долго стоять на палубе «Архимеда» и размышлять об этом зове не оставалось.

После легкого завтрака доктор Хукс стал рассказывать о шинах медсестрам и куда более многочисленным санитарам, сидевшим по разные стороны салона. В его лекции фигурировал захолустный городок, где у него была богатая практика лечения переломов. Длинные шины Листона были основным средством при особо опасных травмах с переломами бедренных костей, очень часто встречавшихся в бою, исходя из статистики Англо-бурской войны. Людей с переломами бедренных костей, возможно, будут доставлять на борт уже с шинами, но скорее всего наложенными на скорую руку, и тогда именно длинные шины Листона предотвратят повреждение вен и артерий осколками костей. Открытые переломы и раны будут лечить хирургическим путем обычным порядком, но лишь после удаления из раны осколков и остатков грязи. Хукс подчеркнул, что санитар исполняет роль добровольного помощника, а медсестра накладывает длинные шины Листона и перевязывает на месте, при этом ей всегда следует помнить, подчеркнул он, что неправильно наложенная шина на всю оставшуюся жизнь изменит подвижность стопы.

Хукс казался слегка рассеянным, словно сама мысль об осколках представлялась ему не совсем реальной. Он делал упор на переломах рук. Правильное наложение шины влияет на владение рукой, предотвращая деформацию. Некоторые санитары усмехнулись и начали толкать друг друга локтем в бок, когда Хукс перешел к «стоячим» шинам, удерживающим руку в вертикальном положении.

Затем в салон зашел старший офицер, начальник госпиталя, заспанный на вид англичанин в соответствующем его должности звании полковника. Он был в той же форме, что и остальные. Австралийское гражданство он получил, переехав в страну или будучи временно прикомандированным. Он рассказывал о лечении огнестрельных ран в ходе Англо-бурской войны. Тогда потребовалось немало терпения, чтобы при помощи перекиси водорода и пинцета извлекать частицы обмундирования, попавшие в рану вместе с пулей.

— Не забывайте, — подчеркнул полковник, — пуля отнюдь не стерильна, она прошла через десятки немытых рук, на ней, вполне возможно, скопилось множество возбудителей опасных болезней. Когда пуля попадает в человека, она увлекает за собой и грязь с поверхности кожи пораженных участков тела, и нити ткани обмундирования, следовательно, микробы!

Далее полковник перешел к вопросу дозировки морфина. Салли не отрываясь следила за выражением лица Наоми. Подбородок у той был дерзко поднят. Казалось, полковник скупится, назначая дозировку при абдоминальных ранениях. Он разрешил применение самое большее четверти грана[9] при ранениях брюшной и грудной полости. Но, как он отметил, по мере необходимости инъекции могут из милосердия регулярно повторяться. Все остро отточенными карандашами делали записи в блокнотах. Пулевые ранения не обсуждались вплоть до этого дня, раньше до них скорее всего просто не дошла очередь.

День был посвящен подготовке эластичного бинта, его обработке кипящей водой и юсолом[10] и размещению его для просушки на штангах. Приготовили и запасы обычных бинтов для перевязки ран героев — мягких и достаточно чистых — по крайней мере на это уповали, несмотря на сообщения о недостаточной стерильности бинтов и перевязочных материалов, что обнаружилось в Египте. Но в ту пору еще считалось, что оказывать медицинскую помощь предстоит не слабым, а сильным — молодым людям крепкого телосложения, к тому же прошедшим через очистительное горнило боя.

Мрачную лекцию о сепсисе и газовой гангрене прочел капитан Феллоуз. Служа в отделении «Скорой помощи», он наблюдал их развитие в ранах, полученных на опасных улицах Мельбурна.

Прослушав все это, они страшно устали. Сил едва хватило на то, чтобы подняться по лестнице и наблюдать за висящей над морем ущербной луной. Другие направились в зал, где Фрейд по настоянию сестер и медперсонала пела «Маленький сэр Эхо». По кораблю ползли слухи. Войска уже высаживаются в Дарданеллах. Взбучка окаянным туркам! Салли вспомнились слова лейтенанта Хукса.

Еще бы — ни в тот вечер, ни ночью, ни на следующий день никто не знал наверняка, где именно в Средиземном море они находятся. Солнце всходило на так называемом левом траверзе, а потом садилось за кормой. То есть шли они на северо-восток.

Казалось, что, расставляя и закрепляя койки в гнездах пола, санитары нарочно ленятся. Наблюдавший за ними красивый молодой сержант военно-медицинской службы прикрикнул на них. Располагавшуюся на носу бывшую библиотеку оборудовали ярусами коек для ходячих раненых. Каюты на носовой прогулочной палубе отвели для выздоравливающих или легко раненных офицеров. Внизу, на палубе, ранее служившей пассажирам второго класса, точно так же обустроили все для нижних чинов. Митчи предупредила девушек, что разница будет ясна отнюдь не всегда. Молох — великий уравнитель.

Надев фартуки, они застелили сотни постелей, а санитары продолжали драить стальные двери и перегородки — работа, которая была им куда больше по душе, чем стелить постели, поскольку не уязвляла их мужской гордости. Полы и стены операционной, как и все остальные поверхности, которые только можно было себе представить, разрешили мыть исключительно медсестрам. По подсчетам Салли, на борту находились четыре врача и фармацевт, и если за ужином в тот вечер доктор Хукс казался бледным и рассеянным, то, как поговаривали, объяснялось это тем, что ему в любой момент могли приказать взять на себя функции хирурга. Хотя подобное представлялось маловероятным, поскольку раненых скорее всего будет не так много.

Женщинам дали возможность взглянуть на мелкие греческие острова у побережья Греции, к сожалению, ими же и скрытого. На палубе находились и несколько санитаров. Один из них, сержант с суховатыми, хмурыми и тонкими чертами лица, тот, что выговаривал коллегам на неумелое обращение с постельным бельем, отрывисто поздоровался и назвал вырисовавшуюся перед ними горную гряду. Это был Лемнос. За манерами этого сержанта угадывался человек бывалый. И мундир, и обмотки защитного цвета отличались от тех, что носили рядовые, весь его облик не поражал обилием надраенной до блеска кожи и опрятных гамаш. Звали его Иэн Кирнан.

Он собрал вокруг себя целую толпу медсестер, рассматривавших Лемнос, и скромно, явно не пытаясь прослыть всезнайкой, рассказывал.

— Когда Гефест был сброшен с Олимпа своим отцом Зевсом, — говорил сержант, — то поселился на Лемносе, и с нимфой Кабиро они породили лихое племя. Кузница Гефеста располагалась здесь же, на этом острове. А когда мужья Лемноса бросили жен ради фракийских женщин, лемниянки из мести убили всех оставшихся на Лемносе мужчин, что представляется несколько несправедливым по отношению к добродетельным мужьям. Аргонавты, высадившись на острове, обнаружили там одних лишь женщин, переженились с ними, все лемниянки забеременели от аргонавтов, от них произошел народ, известный как минойцы, чей царь, Евней, был сыном Ясона.

— Если власть принадлежала женщинам, то почему тогда царь, а не царица? — тихо, не рассчитывая на ответ, поинтересовалась Фрейд.

— Хороший вопрос, сестра, — согласился Кирнан. — Если мне суждено вернуться в Мельбурнский университет, я обязательно задам его профессору Челленору. На правом траверзе, — добавил он, — видны неясные очертания острова Имврос, связанного с Фетидой, матерью знаменитого Ахилла.

Про многих санитаров поговаривали, что их отчислили из пехоты за неумение обращаться с винтовками и штыками и даже за бунтарство. Но Кирнан казался человеком на своем месте. Однако он не выставлял напоказ то, что принято считать образованностью. Он знал о неких табу в отношениях между санитарами и медсестрами, между подносчиками воды, носилок и сестерских сумок и самими сестрами милосердия, теоретически имевшими право приказывать ему, равно как и он обладал никем и ничем не подтвержденной, но вполне реальной возможностью к ним приставать.

В тот третий по счету вечер они видели на востоке освещенное бурей небо. Известие о ней заставило всех броситься на палубу, поскольку там происходило нечто, что можно было назвать «грозой». Словами было не передать этот грохот. Зарево в небе то гасло, то вновь вспыхивало, словно подчиняясь ритму ударов молота в кузне того самого грека, о котором рассказывал Кирнан. Но происходило это не на Лемносе. То были Дарданеллы, полуостров Галлиполи. И это была не гроза, а турецкие орудия. Крупповские германские орудия, но укомплектованные турецкими расчетами, как утверждал Кирнан, стоявший на палубе вместе со всеми остальными.

— Немцы переманили турок на свою сторону, — сказал он. — И тут появляемся мы!

«Архимед» замедлил ход, приблизившись к освещенным береговым высотам. Он шел к эпицентру бури на скорости около семи узлов. Теперь его окружали новые боевые товарищи — транспорты, крейсеры, нацелившие орудия на высоты эсминцев, впрочем, пока молчавшие. По правому борту на волнах покачивалось еще одно госпитальное судно с красными крестами. И повсюду множество мелких суденышек, будто дожидавшихся дневного света и барж, курсирующих между кораблями и берегом. Салли ломала голову, как же ей удалось не заметить начала этой грандиозной кампании, разворачивавшейся прямо у них на глазах и затмившей полнеба? Когда она началась? Как же умудрились сохранить втайне нечто столь грандиозное и невиданное с самого их отъезда на грузовиках с утопавшей в иллюминации набережной Корниш? Из школьных уроков истории она усвоила, что решительно все великие битвы совершались в течение одного дня. Разве не так было при Ватерлоо? Но у этого сражения явно была многодневная предыстория, подготовка, не прерывавшаяся даже по ночам. Трехсменная. Как сталелитейный завод.

— Высадка началась примерно в тот момент, когда мы вышли из порта, — пояснил стоявший у леера санитар с сигаретой во рту. — Уверен, что туркам зададут взбучку.

С палубы едва тянущегося «Архимеда» трудно было понять, кто кому дает взбучку. Появилась старшая сестра Митчи, скорее всего чтобы отдать распоряжения.

Обернувшись, она окинула взглядом берег. Череда вспышек артиллерийских выстрелов и дрожащие сполохи разрывов приковывали к себе общее внимание.

— Боже мой, — проговорила Митчи. — Это продолжается двадцать четыре часа в сутки? Еще пять минут на палубе, девочки, — ее голос перекрыл металлический грохот вытравливаемой якорной цепи. — По вашим часам. А потом отдых. Вы понимаете, что уже очень скоро у нас с вами работы будет невпроворот?

Столб воды вздыбился позади стоявшего на якоре транспорта. Некие штуковины производства господина Круппа почтили корабль своим вниманием. Это каким-то образом расширяло границы сознания.

— Глядите, — сказала Кэррадайн. — Солдаты.

В мерцании вспышек — примерно в двух милях впереди — виднелся пляж и даже казался словно специально освещенным. Самое место для Ясона и аргонавтов во всеоружии встретить тех самых лемниянок. Пляж был усеян людьми, отсюда они казались просто точками, зато их было великое множество, и они на удивление быстро мельтешили.

Кэррадайн, Салли и их маленькая, сухонькая, замкнутая главная медсестра Неттис обнаружили еще более обострившийся дух послушания. Они хотели немного вздремнуть перед тем, как прибудет партия раненых. Но на трапе Салли увидела побледневшую Наоми в переднике, она стояла рядом с доктором Хуксом и санитарами, которым предстояло доставлять раненых к врачу и к Наоми для оценки тяжести полученных ранений. На лице Наоми запечатлелась решимость, та самая, что позволила ей убить мать. Нет, Салли спать не пойдет. Она решила остаться и ждать. А остальных поднимут для выполнения обязанностей в соответствии с ее и Хукса распоряжениями.

Они не спустились в каюты за госпитальной палубой. Полчаса назад ей показалось бы смешным идти отдыхать под аккомпанемент крупповской колыбельной. Теперь — даже зная, что Наоми продолжает бодрствовать, — это было вполне в порядке вещей. В любом случае на рассвете санитар разбудит их всех стуком в дверь и передаст приказ заступить на сестринские посты. Огромную госпитальную палубу уже успели поделить на предполагаемые палаты, и Митчи велела им прилечь отдохнуть на предназначенных для раненых койках. Часть освещения выключили, чтобы убавить блики от белых перегородок. Воцарился полумрак, и шум канонады доносился приглушенно, но все равно никто не спал. В три ночи воцарилась тишина. Крупповские пушки отдыхали. Наоми, созерцая темнеющий берег, мысленно вернулась к мифологии. Ночь достигла пика.

В этот час минный тральщик с ранеными подошел к «Архимеду». Старшая сестра Митчи спустилась вниз, громко оповещая о прибытии раненых. Сестры чуть скованно заняли свои посты во внезапно показавшимся огромным госпитале. Скованность чувствовалась и в поведении санитаров. И те, и другие походили сейчас на горничных и портье солидного отеля, ожидающих появления первых постояльцев. На столах повсюду было расставлено и разложено все необходимое: перекись водорода, ножницы, шприцы и иглы, термометры и манжеты для измерения давления, вата и марля, бинты и перевязочные материалы.

Первыми пострадавшими, которые появились на госпитальной палубе, была горстка солдат, способных передвигаться самостоятельно. Они поднялись на борт по спущенным сходням. Они были веселы и шумливы, почти в праздничном настроении. Попав в госпиталь, они, казалось, сдерживались из нежелания показаться слишком уж обрадованными тем, что сбежали с берега. У большинства были бирки, пришпиленные на гимнастерки или френчи, с цифрой 3. Митчи велела сестрам надеть резиновые перчатки.

Первым раненым, попавшимся Салли на глаза, был темноволосый худощавый юноша с пожелтевшим лицом. Он казался растерянным. Молодой палатный врач, мало им знакомый, выделил ему койку и оценивающе взглянул на кое-как перевязанную бинтами руку. Было ясно, и Салли навсегда врезалось это в память, что у молодого человека прострелен локоть — кровоостанавливающий жгут на безжизненно повисшей руке был наложен выше раны. Доктор выписал четверть грана морфина. Слэтри со шприцем в руке отвела раненого на сестринский пост. У полдюжины сестер было время, чтобы помочь каждому пациенту или быть наготове, а в данном случае понаблюдать за размачиванием и размягчением загрязненных бинтов и промывке перекисью для извлечения пинцетом пучка окровавленной марли — остатков второпях наложенной на берегу повязки.

Когда повязку сняли, выяснилось, что плечевой нерв перебит, а кости плеча и предплечья раздроблены. Молодой человек сопел и бормотал, потом его вырвало, а вскоре боль поглотил сон. Поддерживавший плечо санитар сам невольно испустил стон, когда Слэтри и Салли приступили к тампонированию кровавого месива на судорожно дрожавшем предплечье, пока не подошел доктор Хукс и деликатно не отстранил их, сказав, что раненому требуется хирургическое вмешательство, чтобы определить, что еще можно спасти. Но даже при наилучшем исходе операции, и Салли это понимала, рука его на всю жизнь обречена на неподвижность. Онемевшей ладони уже никогда не сжаться в кулак. Санитары положили раненого обратно на носилки и понесли в операционную.

Салли вместе с другими медсестрами стала свидетельницей второго случая — доставили солдата в накинутом на плечи мундире с перебинтованной грудью. Санитары дали ему сигарету и устроили его внизу. Слэтри и Салли подошли к нему. Кто-то нацарапал второпях на его бирке «осколочное ранение груди и плеча». Салли не была уверена, что ранение осколочное.

Число прибывавших через главный трап раненых росло, их несли на носилках, на каждом была грязная и небрежно написанная бирка с цифрами «1» и «2». Митчи и палатный врач осматривали каждого и направляли к сестрам. Полковник и капитан Феллоуз вместе с третьим хирургом «Архимеда» выявляли кандидатов на операционные столы, обсуждали с палатным врачом и Митчи, как поступить с тем или иным раненым.

На пост Салли и Оноры доставили угловатого юношу с заострившимися чертами лица. Под расстегнутым мундиром, накинутым, словно чтобы не замерзнуть холодной ночью, рана на обнаженной груди забинтована. Санитары с добродушной грубоватостью водрузили его на больничную койку. Одуряющий дух свернувшейся и свежей крови, испарений раны, экскрементов и распада… Салли стало дурно. Будто этот солдатик пробыл на войне не несколько дней, а целый год. Но никаких сомнений в серьезности раны не было — на его бирке красовался номер 1 с пометкой «торакальный», тут же была и едва различимая карандашная приписка — указание дозы морфина. Вдобавок на палубе Наоми прикрепила к его бинтам красную карточку, означавшую срочность принятия мер при таком ранении — «сквозное пулевое ранение правой нижней части переднего отдела грудной клетки с вероятным поражением легких». Бинты под расстегнутым френчем набрякли и потемнели от крови. Солдат был отстраненно молчалив и спокоен, а его разум, казалось, медитировал над раной, которая убила бы его наповал, окажись задетыми жизненно важные органы.

Старшая сестра Митчи подошла к немногим свободным медицинским сестрам, пояснив, что всего ожидаются двадцать три лежачих. Определенность принесла деловитость и успокоение. Салли слышала разговор Кэррадайн с Лео Кейсмент о солдате с кровоточащей раной головы, который изъяснялся на каком-то непонятном языке, причем говорил очень быстро. Его непрерывная болтовня заглушала выкрики санитаров. Конец этому положила Кэррадайн, впрыснувшая ему морфий.

Онора тоже вернулась из перевязочной с четвертью морфия в шприце. Поглощенная мыслями об этом юноше, Салли лишь на миг и с проблеском избавления от тяжких воспоминаний подумала, что здесь морфий каким-то образом почти утратил для нее свою зловещую суть. Он уже не ассоциировался ни с виной, ни с преступлением. Небольшой участок кожи на руке предстояло продезинфицировать смоченным в спирте тампоном и удалить все лишнее, что застряло в теле этого побывавшего в переделке молодого человека с раной в груди, не получившего медицинской помощи, разве что перевязку на берегу. Затем на баржу, потом к ним на борт — как он все это вынес?

У прикрепленного к Салли и Оноре санитара, вероятно, лет тридцать пяти взгляд был то ли удивленный, то ли угрюмый. Звали его Уилсон. Приподняв юношу, он стащил с него полусгнивший френч и бросил на пол, а Онора и Салли занялись промыванием примыкавшей к ране области перекисью водорода, чтобы размочить прилипшие к ране бинты. Санитар перевернул раненого на другой бок, девушки срезали бинты на обеих ранах: развороченная пулей плоть на груди и спине над пятью ребрами — у седьмого грудного позвонка, как, собственно, и следовало из записей его карты, — примерно в двух дюймах от позвоночника.

Салли и Онора переглянулись, словно в странной нерешительности — нельзя сказать, что серьезность ранения не укладывалась у них в голове, нет. Их поражало осознание неадекватности их усилий и ничтожность медицинской помощи при таком серьезном ранении. Санитар деликатно и в то же время надежно поддерживал юношу, Онора сначала обмыла кожу и губы, затем саму рану, а после подошла к раненому с другой стороны, чтобы очистить выходное отверстие, в то время как Салли щипцами удаляла из раны застрявшие в ней крупные и мелкие инородные тела, включая волокна ткани. Раненого буквально колотило, а санитар из боязни не удержать его надавил ему на плечи. От лица молодого человеко мгновенно отхлынула кровь, а потом оно стало стремительно обретать синюшный оттенок. Цианоз. Лицо человека, захлебывающегося в собственной крови. Салли потребовался троакар, он лежал на центральном столе, и старшая сестра Митчи как бы случайно оказалась за ее спиной с этим инструментом.

Митчи велела санитару уложить пациента на спину. После чего ввела иглу троакара с широким отверстием в правую часть его грудной полости, приказав Салли принести резиновую трубку и почкообразный лоток — и то, и другое кто-то с мудрой предусмотрительностью выложил на стоявшую в середине палаты тележку. Митчи пробормотала «молодец», когда Салли, почти мгновенно — счет шел на секунды, — вернулась с нужными инструментами. Кровь стала стекать в почкообразный лоток в руке Оноры. Потом начала переливаться через край. Пускай. Ток крови чуть замедлился, затем она стала растекаться по перчаткам Оноры. Все кончено. В конвульсиях, продолжавшихся нескольких ужасно долгих секунд, солдат скончался. Митчи кивнула Салли и Оноре.

— Ничего не поделаешь, — сказала она. — Приведите себя в порядок, леди.

Они побежали умыться. Девушки без слов сняли перчатки и стали оттирать их в тазу за соседним столом. Все использованное должны были заменять санитары. Но как символ рухнувших планов на столе рядом так и продолжал стоять таз с красной от крови водой.

Палатный врач указал им следующего пациента на их участке огромной белой палубы, напоминавшей теперь сарай. Прошагав по раскиданным по полу грязным бинтам, обе подошли к новому пациенту с перевязанной челюстью. Судя по лбу и глазам, а глаза были ужасно спокойными, ему было лет сорок. Одна восьмая грана, и немедленно. Снятые бинты обнаружили кровавое месиво раны с фрагментами костей. Где-то здесь следовало искать и застрявшую в кости пулю. Что этот зрелых лет мужчина делал на этом пляже? За какие высоты сражался? Его появление здесь представлялось чистым идиотизмом — решимостью уйти от чего-то, возможно, от семьи или же избежать унизительной либо сомнительной работы.

Подошел капитан Феллоуз в хирургическом халате и осмотрел удлиненной формы развороченную рану, очищенную и проспринцованную Салли. Хирург определил, сколько зубов верхней и нижней челюсти потеряно, и дал добро на операцию. Феллоуз, вероятно, был убежден, что со всей этой мешаниной можно справиться с помощью винтов и проволоки, анестезии и хирургических инструментов, бесстрастно передаваемых ему медсестрой Фрейд.

Итак, что мы сделали для раненого? На оценку у Салли была секунда, не более. Но Митчи уже отдавала распоряжения. Салли была почти готова. Ей добавили уверенности дошедшие до ее ушей слова Оноры, обращенные к пациенту:

— Ну-ка, посмотри на меня. Посмотри! Видишь меня, красавчик?

Сказано это было таким тоном, словно она общалась с получившим сотрясение мозга во время футбольного матча игроком. По ее словам, он действительно посмотрел на нее, вроде даже и узнал в ней кого-то, но тут же сообразил, что — это не та женщина, которую он ожидал увидеть, и снова закрыл глаза. С миром женщин было покончено. Это был солдат с ранением в живот, до сих пор непонятно почему не истекший кровью. Он жалобно стонал, просил воды, его тоже увезли в операционную. Стоны же других тонули в отрывистых приказаниях старшей сестры и врача. Это было неестественно и неприятно.

Не отстававший от них санитар обходил палату с тем же непроницаемым лицом, как раньше. Он казался уставшим, но привыкшим к тяжелому труду — к перетаскиванию тяжестей и рытью неподатливой земли. Перед ними лежал молодой офицер с забинтованным животом и грязной биркой с цифрой 1, повешенной еще на берегу, и красной карточкой, по-видимому, выписанной и прикрепленной Наоми. Он корчился, дрожал, но воспитание, по-видимому, не позволяло ему выходить за определенные рамки. Митчи приказала вколоть ему ¼ грана, ей показалось, что раненый не получал морфия с самого берега. Салли заметила сочившуюся из раны на спине кровь. Когда она сняла повязку, ее глазам предстала дыра — ее не могла оставить пуля, скорее всего это был осколок шрапнели. Посреди развороченного кишечника виднелся жадной змеей обвивавший слизистую желудка прихотливой формы сальник, желтеющий в крови. На удивление деликатно удерживая мальчишку-лейтенанта, санитар Уилсон отвернул его голову в сторону, и того тут же вырвало прямо на палубу. Салли показалось даже, что санитар собирается прибрать следы рвоты, чтобы никто из начальства не взгрел его за беспорядок.

— Не нужно, — велела ему Салли, — оставьте это, мистер Уилсон.

Он был старше нее, поэтому она и решила избрать этот официальный тон.

Через пару коек от них старшая сестра Митчи распорядилась унести раненого в грудь в морг. Оставалось ли место для скорби в этом зачумленном, напоенном запахом крови, бьющим в нос характерным смрадом несвежих ран и немытых мужских тел воздухе? Тем временем Салли, Онора и Уилсон накладывали длинную шину Листона на сломанную ногу раненого. Травму он получил, когда неловко скатился в траншею. Не отрывая взгляда от изувеченной ноги, он зачем-то принялся извиняться перед ними за смешной кульбит — главный виновник того, что он здесь оказался.

Пока что все. Но допотопные кайзеровские винтовки, по слухам, переданные туркам, еще далеко не в полную силу прошлись по плоти легионов Добра. В углу своей палаты сестры отмывали руки в тазах, постоянно сменяя воду и добавляя в нее дезинфектанты. Закончив, они направились в столовую, где стюард подал чай и большие куски хлеба с маслом.

— Хорошо медсестрам вроде нас с тобой, а, Салли? — сказала Онора, не прикидываясь ни скорбящей, ни ищущей прощения и утешения. — Мы были заняты, — продолжала она, — правда, принесли не так много добра.

Она стояла у иллюминатора, занимавшееся утро освещало ее лицо.

Салли почувствовала, что ее не столь открытую душу уже готова объять безутешная скорбь, но тут из-за двери донесся призыв медсестры. Подошел минный тральщик с массой тяжелораненых на борту.

Казалось, койки госпитальной палубы заполнились буквально за несколько минут. Доставляемых на носилках раненых клали прямо на железную палубу. Санитары искали кладовки или небольшие отсеки, куда можно было бы положить солдат. Продуманное распределение обязанностей рухнуло под наплывом пострадавших в бою. Лишь те, кто, как Онора, происходил из неблагополучной семьи и более-менее привык к беспорядку, несмотря на царивший вокруг хаос, знали, что делать и за что хвататься. И сама Митчи, и сестра Неттис, сохранявшие невозмутимость, принимали взвешенные решения в этой неразберихе, направляя поток носилок.

Корабль завибрировал от возобновившегося грохота. Крупнокалиберные орудия вели обстрел и клочка суши, и моря. Непонятно только, нацелились эти фурии на них или нет. Но Салли уже привыкла к сотрясению металла. Для нее оно трансформировалось в едва прощупываемый пульс, стало обычным фоном. Какой-нибудь час спустя Салли стало казаться, что она всю жизнь ощущала эту вибрацию.

И всякий раз, когда сестра Неттис или старшая сестра видели солдата, плачущего от боли, назначали укол морфия.

— Откуда вы, сестра? — допытывался бледный пожилой человек с ранением в грудь, глядя поверх повязок, будто ее ответ мог спасти его или хотя бы облегчить его участь. Таких немолодых солдат оказалось больше, чем она думала. Мужчин в возрасте, познавших тяжкий труд и этим трудом изношенных. Бросив взгляд на красную карточку, Салли по почерку определила, что выписана она Наоми, ее невидимой сейчас сестрой, через чьи руки прошел этот раненый. Заведомо зная, что солдат утешает эта простая игра в географию, Салли ответила. Идея была такова: если я из одного спокойного графства, а ты из другого, то ни мне, ни тебе ничего не грозит. Рассуждающие о местах, где появились на свет, так просто не умирают. Но она-то уже понимала, что раненым в грудь уже ничем не помочь. И раненым, и медсестрам следовало к этому привыкнуть. Но разве привыкнешь к такому?

— Я из Мунты, с шахт, — доложил он. — Один из тамошних счастливчиков, — он упорно продолжал говорить, едва шевеля синими губами, резко контрастировавшими с мертвенной бледностью задубевшего от угольной пыли и солнца лица. — Тем лучше. Бог ты мой, вы знаете, у меня ведь жена и трое детей там остались.

Даже когда Уилсон сказал, что он из Индурупилли[11], это прозвучало настолько фантастически, что кое у кого вызвало даже смех. Но откуда бы он ни был, парень он хороший. Какие бы раненые ни назвали места, он кивал вместе с ней. А услышала она все: Эноггерасы и Кунабарабраны, Бангендоры и Банбери. Язык у нее прилип к небу, и она смогла произнести только:

— Вы поправитесь.

Едва начав промывать рану на голове находившегося в глубокой коме юноши, Салли разглядела в ней мелкие осколки, потемневшую ломкую ткань вокруг, отслоившуюся внутреннюю мембрану, мозговую оболочку, наружную надкостницу черепа, а потом перед ней предстал обнажившийся мозг. Зрелище ее поразило и невольно заставило замереть. Салли уже вооружилась ножницами, чтобы отрезать некротизированную плоть, как рядом возник полковник в хирургическом халате и заявил права на этого мальчика.

Раненого со свистящим дыханием, отца троих детей уже не было в живых. Он умолк навек, и здесь, на этом клочке Эгейского моря, уже не имело ровным счетом никакого значения, где находятся Мунта или Маклей.

Салли была наслышана о свойственной солдатне порочности, но те, кто оказался здесь, на громадной белой палубе, вели себя с долготерпением святых. Временами раздавался раздраженный крик: «Сестра! Сестра!» Но стоило подойти к такому раненому, как лицо его искажал панический страх, и он начинал плести околесицу. Нередко раненый глупо пытался убедить всех, будто бросил товарищей в беде — был выбит, выброшен, вышвырнут с турецкой базы (так они выражались, до последнего пытаясь соблюсти речевой этикет).

Откуда бралась эта святость? Была ли она в них раньше? Ведь не они же бесчинствовали в Каире, громя лавки на базаре и громогласно понося египтян, мерзко и злобно передразнивая отрывистые команды британских офицеров.

У сестер выпала свободная минутка, они пошли в столовую поесть, и удивительным образом все потонуло в слухах, байках и домыслах. Наоми, которая спустилась с палубы, сидя за столом, выглядела задумчивой, бледной, и Салли подошла к ней и спросила, как там было, ну, наверху. Наоми рассеянно отмахнулась. Салли из ее слов поняла, что раненых было столько, что сам Хукс, кажется, ставил диагнозы почти наугад. А бывало, что и фатально запаздывал. Сама же Наоми, считай, ерундой занималась… и потом — плохое освещение, изодранное в клочья, грязнущее обмундирование… Путались и санитары, прикрепляя раненым неверные бирки. Слишком много их поступало. Слишком много и для судна, и для санитаров, и для Хукса. И для меня. Я никогда ничего подобного в жизни не испытывала…

Салли чмокнула ее в темечко, но потом, догадавшись, отошла, просто чтобы не досаждать Наоми.

Кэррадайн сообщила, что последние несколько часов она дежурила в офицерской палате ходячих. Услышав, как другие обсуждают, что, мол, на палубе почти не услышишь жалобных криков и стонов, Кэррадайн тут же заверила всех, что некоторые из офицеров в открытую хныкали, проклиная судьбу.

— Я бы тоже хныкала, — внезапно с убежденностью проговорила Наоми. — И судьбу проклинала бы.

Салли, не в силах проглотить кусок, сидела на другом конце стола с кружкой чая. Этот непонятный эмоциональный взрыв сестры заставил ее нахмуриться, и, протянув руку, она потрепала Наоми по плечу, словно никакого объединявшего прошлого у них и не было. Исключительно настоящее. Именно оно и властвовало над ними теперь.

— Бьюсь об заклад, что именно они, — сказала Кэррадайн, — пускали пыль в глаза в больнице Мены и в баре «Шепард». Бьюсь об заклад, что именно они были героями в баре «Паризианы».

Воцарилось краткое молчание.

— В Египте солдаты вели себя как дикари, — промолвила наконец Наоми. — А здесь они святые. Ни дать ни взять монахи. Не будь к ним жалости, все было бы просто прекрасно. Их раны — от дьявола, но в их долготерпении — сам Бог.

— А вы не подумали, что здесь им может быть даже лучше, чем в убогих квартирках у себя на родине? — несколько патетично предположила Онора.

После обеда Кэррадайн сообщила, что Митчи, побывав в палатах ходячих раненых офицеров, призвала их — хороших ребят, на самом деле хороших — уважительно относиться к медсестрам. Мол, они все-таки не горничные и не рядовые.

Потом Кэррадайн рассказала, что стоявший в коридоре австралийский полковник, широколицый, симпатичный, но полноватый, услышав ее слова, тоже вошел. Британец, если судить по акценту, но так загореть он мог только под австралийским солнцем.

— Браво, старшая медсестра, — сказал он. — Задайте жару этим придуркам!

А к вечеру Кэррадайн в столовой во всеуслышание объявила, что среди офицеров есть и весьма приличные, и немало, и что многие из них уже сами передвигаются на костылях.

В какой-то момент все вернулись на свои посты. Обстрел по непонятным причинам приостановили. Требовалось снова делать перевязки. Промывать раны. Измерять пульс. Впрыснуть положенные дозы морфия. На Салли эти спринцевания и перевязки, требовавшие от нее недюжинного внимания, действовали даже благотворнее, чем на солдат. Именно благодаря им она сохраняла душевное равновесие в этом кровавом смраде. Рутина мелких лечебных ритуалов не позволяла ей поднять глаза и увидеть всю массу раненых от фальшборта до фальшборта.

На койке лежал солдат, чью рану как раз разбинтовали, и стало видно его лишенное глаз лицо, половина которого превратилась в фарш. Возраст определить было невозможно. Однако судя по отсутствию волос на груди, он был молод. Здесь само милосердие оказалось в тупике. В свежем хирургическом халате возник капитан Феллоуз и при виде раненого испустил совсем не присущий медику стон, означавший, что тут уж точно ничего сделать нельзя. Уилсон поддерживал голову раненого, а Онора обмыла ему лицо. И тут у Салли мелькнула преступная мысль: дайте вы ему три грана морфина, избавьте его навек от постигшего его кошмара.

А тот продолжал жить. Другие умирали, испустив легкий последний вздох или в мучительной агонии, санитары их уносили, приносили и клали на их место новых раненых с верхней палубы. Передники у всех медсестер и санитаров были в пятнах крови, и не было времени переодеться. Сама Митчи спускалась к ним на палубу в окровавленном переднике, но ее полный решимости вид говорил, дескать, все нормально — порядок в конце концов обуздает хаос.

— Молодцы! — коротко подбадривала она.

Помимо постоянного шума от сотрясений корпуса, время от времени раздавался грохот стальных переборок судна, когда санитары натыкались на них носилками, доставляя очередного раненого. Им во что бы то ни стало нужно было уложить в буквальном смысле человеческий груз, и они рьяно отыскивали пока еще незанятый кусок палубы. И, взвинченные до предела, докучали всем криками и дурацкими вопросами. Им и в голову не могло прийти, что в один прекрасный день придется заниматься этим, что корабль так внезапно и необратимо преобразится. Их представление о мире перешагнуло границы понимания. Выяснилось, что, если слишком резко опустить на палубу носилки с тяжелораненым или всего-навсего слегка их наклонить, осколок кости может рассечь артерию или же сместившийся в результате даже легкого толчка осколок закупорит вену или артерию, вызвав кровотечение.

Один солдат, моложе Салли, когда они с Онорой к нему подошли, неожиданно расплакался — у него на глазах убили его брата. А потом вдруг завопил от боли, причиняемой раной. Никакие болеутоляющие мальчишке не помогали. Очищая ткани от застрявшей между ребрами грязи, Онора опустилась на колени.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Питер, — ответил юноша. — А брата моего звали Эдгар. Как мне об этом написать родителям?

Салли пошла к тележке за полагавшейся ему для утоления телесной и душевной боли четвертью грана морфия, но не осталось, оказывается, ни одного. Только в перевязочной она нашла заткнутую резиновой пробкой бутыль с раствором. Вокруг валялось множество использованных игл. Онора вернулась всего с восьмушкой в шприце, поскольку должна была думать и о других раненых. Когда молодой солдат успокоился, Онора извлекла из раны калипер.

В какой-то момент закончились перекись водорода и йод. Санитары разнесли хлеб, мясные консервы и чай в жестяных кружках раненым, которые могли самостоятельно есть.

— Молодцы, молодцы, — приговаривала Митчи, проходя между ними.

Салли продолжала промывать и очищать трепетавшие раны от въевшейся грязи Дарданелл, извлекать клочки форменной одежды из продырявленных челюстей и ног, из околосердечной области, из шеи — избавляя раненых от инвалидности или даже смерти. По мере иссякания запасов морфия стоны раненых учащались, становились громче. Лишившиеся ног и рук на берегу или в операционных «Архимеда», наблюдая за происходящим, казалось, готовы были дать четкие, пусть иногда и скоропалительные оценки квалификации медработников. Когда Салли вместе с остальными медсестрами прочищали и спринцевали швы, они видели выведенные из ран резиновые трубки дренажей, другие же раны были полностью зашиты, будто ради сохранения в тайне всего, что творится внутри. В этом и заключалось основное противоречие хирургии.

Поговаривали, что Хукс объезжал ближайшие транспортные суда, а также британский плавучий госпиталь, выпрашивая морфий. И выпросил, хоть и совсем немного. Препарат подлежал строгому учету и нормированию. Раненный в бок индус в чалме рассказал ей, что у них на родине считают за честь, если за тобой ухаживает белая женщина.

С дальней баржи поступали солдаты-весельчаки — с ранениями верхней части тела. И ей показалось, что она уже заранее знает, как те себя поведут, — словно уже встречала их сотни раз, будто большего, чем она видела за минувшие сутки, ей уже не увидеть в принципе, и теперь всему этому суждено повторяться вечно, непрерывно. Какое уж тут удивление. Потребовались еще носилки.

— Где они? Где? — орали санитары.

Сначала мозг. Теперь сердце. Спустившись с палубы, они работали с доктором Хуксом. Когда по его распоряжению Салли освободила правую половину грудной клетки раненого от бинтов, взорам присутствующих на несколько секунд предстало невиданное — верхняя часть сердца. Со свистящим шумом воздух всасывался и исторгался назад его зримой полостью. Затем и шум, и зрелище захлебнулись в крови. Рану спешно закрыли тампонами, и Хукс, списав этого раненого, отправился осматривать других прибывших.

Позже, одуревшие от усталости, кое-кто из женщин стал мыться в общих ваннах подле своих кают. Первым делом они стащили сорочки, в которые въелся запах крови. Без малейшего смущения они разделись и принялись смывать приставшую к телу заразу. У шедшей мимо Наоми округлились глаза. К ней подошла Салли — сразу после душа, — сестры обнялись с исступлением, немыслимым в нормальных условиях, а только лишь там, где расплачиваются за совершенные по сговору преступления. Этот ужас, подумала Салли, снова превратит нас в родных сестер.

— Я недосмотрела, — всхлипывая, призналась Наоми. — Недосмотрела.

— Пойми, они получили смертельные раны еще на берегу, — успокоила ее Салли, гладя сестру по голове. — Ты здесь ни при чем.

— И конца этому не видно, — проговорила Наоми.

А на полу, полуодетая, привалившись голыми плечами к стене, рыдала Кэррадайн. Оно и понятно — ее муж оставался там, на берегу, и сегодня ей показалось, что живым оттуда никому не вернуться.

— Мы все виноваты в смерти раненых, и сегодня, и вчера, — призналась Салли сестре. — Санитары. Хирурги тоже, можешь быть уверена. Но сейчас судно битком набито ранеными.

Снова вернувшись на дежурство на госпитальную палубу, Салли перехватила проходившую мимо Митчи и неожиданно взмолилась, хотя секундой раньше даже не думала ни о чем подобном.

— Не ставьте больше мою сестру на сортировку раненых. Это ее убьет. Правда, убьет.

Митчи посмотрела ей прямо в глаза. Поразительно, но при том, что она вообще глаз за эти сутки не сомкнула, у нее еще оставались силы сказать:

— Что ж, ей не в чем себя упрекнуть. — И добавила: — А вы не могли бы этим заняться? В смысле, вы ведь хоть частично прошли обучение?

Салли охватил ужас.

— Послушайте, — сказала Митчи, — сортировка больных в сиднейской клинике — одно, а сортировка раненых здесь — другое. У вас нет права на ошибку. Ну, как? Справитесь?

Салли кивнула.

— Тогда забирайте разноцветные карточки и приступайте.

Митчи под благовидным предлогом отправила Наоми вниз, к Кэррадайн, побыть среди ходячих. Утром на ярко освещенной и переполненной ранеными палубе дул порывистый береговой бриз, толпились санитары, и не было видно ни одного врача. Хукс был внизу. Баржа покачивалась у борта, и на нее спустили люльки. На какой-то момент Салли оказалась одна с пестрыми карточками в руках и не покидавшим ее ощущением ограниченности своих познаний. К тому же с берега снова послышался грохот разрывов, и снаряды ложились вблизи соседних кораблей. Здесь, под открытым небом, канонада впечатляла по-настоящему, заставляя и себя ощущать мишенью противника.

Тут же находился и знаток греческих островов худощавый сержант Кирнан, кивнувший ей в знак приветствия и братских чувств. На фоне сверкающего моря появилась еще одна баржа, на носу, расставив ноги и раскачиваясь, стояли англичане в пробковых шлемах, все это Салли видела краем глаза. Повсюду теснились баржи, стремясь прильнуть к бортам судов, словно поросята к свиноматкам. Они стояли у транспортов для перевозки войск, только что доставивших новых солдат исполинскому Молоху на берегу. Было ясно, что все пошло не так, как планировалось. Салли где-то читала, что беды империй зрели веками. А тут все свершилось за несколько дней.

С воем обрушился новый шквал турецких снарядов, взметнув фонтанами воды Эгейского моря, а их брызги, Салли могла поклясться, окропили ей лицо на главной палубе. Большие снаряды легли всего в четырехстах ярдах по обоим бортам британского крейсера, и мощь взрывов передалась по воде. Через несколько секунд она услышала, как в полной тишине санитар произнес, надеясь, что шепот будет услышан и за пределами «Архимеда»:

— Хоть бы этот чертов крейсер двинулся с места…

И, слава Создателю, тот и в самом деле начал мало-помалу разворачиваться, подыскивая новое место для проверки меткости турецких артиллеристов. Но тут она увидела, что катер и буксируемое им судно, переполненная ранеными баржа, расцепились — осколок снаряда перебил буксирный трос. Явно перегруженная баржа начала тонуть. Люди колыхались на воде вниз лицом или же размахивали промокшими бинтами как сигнальными флагами.

— О, Боже, — шептали санитары. — О, Господи. О, Матерь Божия. За что раненые в живот и в грудь оказались в холодной воде? Где милосердие?

Другие баржи и катер, у которого перебило связывавший его с затонувшим судном буксировочный трос, устремились на помощь, моряки стали баграми подтаскивать плывущих раненых, бросать спасательные круги и, перегнувшись через фальшборт, протягивать руки тем, кто еще был в силах до них дотянуться.

На палубу «Архимеда» людей с уцелевшей баржи лебедкой поднимали в люльке по четверо за раз. С ней поравнялась первая люлька с тяжелораненым, на палубу ее спустили подчиненные Кирнана. На гимнастерке раненного в голову солдата болтался замызганный номерок с цифрой «1». Когда его носилки вытаскивали из люльки, он затравленно водил глазами, явно не понимая, что оказался на борту «Архимеда». Нет, он никогда ничего не вспомнит. Салли прикрепила к нему красную карточку. Игра в цвета!

— Положите его вперед, поближе к операционным, — велела она санитарам, даже не зная, есть ли там место. Она спрашивала себя, а что, если ей просто по доброте душевной раздать всем по красной карточке, пока те не закончатся, как анестетики и морфий. Ее охватила та же паника, что и прошлой ночью Наоми, когда та оказалась на полутемной палубе наедине с трудноразличимыми оттенками жизни и смерти.

Раны смердели. Но она упорно и без особых колебаний делала свое дело. Число раненых росло, и она вдруг поняла, что отслеживает число прибывших.

Лежавших на носилках раненых поднимали в четырех люльках. Краем глаза Салли видела санитаров, подающих сигналы работавшим у лебедки на верхней палубе. Носилки с ранеными прибывали и прибывали. Пришлось поторопиться. Салли проглядывала прикрепленную раненому врачом медико-эвакуационного пункта на передовой бирку, измеряла ему пульс, и все. Прикрепляя синюю карточку мальчишке, которому, по всей видимости, едва исполнилось шестнадцать, лежавшему с обнаженным, если не считать повязки, торсом, Кирнан пробормотал:

— Сестра, мы делаем только то, что в наших силах.

Позже до Салли дошло, что точнее вряд ли выразишься, но тогда эта фраза показалась ей просто откровением — новым основополагающим принципом, сформулированным мудрым Кирнаном. Прибыла волна ходячих английских солдат в казавшихся опереточными пробковых шлемах и просивших, чтобы их разместили где-нибудь в тени на открытой палубе. Все они приветствовали ее:

— Привет, сестрица.

Один из них отпустил непристойность в ее адрес, но на столь чудовищном кокни, что ее даже не задели слова солдата, да и не могли задеть, ведь она этим наречием не владела.

Около часа дня, точнее она сказать не могла, некогда было даже взглянуть на подаренные родителями часы, поток тяжелораненых внезапно уменьшился. Их сменили ходячие, они поднимались на борт, обессиленно наваливаясь на перила трапа. Осколки в руках, в ногах или в плечах, застрявшие в мягких тканях или периферических костях пули. Санитары разносили им в жестяных кружках чай, он не только смачивал пересохшие рты, но и сулил скорую медицинскую помощь. Раненый с повязкой посередине лица вымученно сострил:

— Сестра, какой-то идиот-турок отстрелил мне нос. Впрочем, носик мой не слишком украшал лицо.

Ему несказанно повезло — ведь пуля или осколок могли войти и на пару дюймов глубже.

Пока Салли занималась солдатами с баржи, Слэтри рассказала ей, что внизу на переполненной огромной госпитальной палубе, когда они все же затащили доктора Хукса в операционную, вид у него был как у приговоренного к повешению.

Но тут что-то прогремело — оказывается, звук исходил от поднимаемой якорной цепи. Все, казалось, замерли: медсестры отвлеклись от привычной суеты на постах, а раненые — от охвативших их тоски и страха.

Половина медсестер вернулась к работе уже ближе к ночи под гул глубоко запрятанных в трюме двигателей «Архимеда». Кому когда дежурить, решал жребий — девушки вытаскивали полоски бумаги с написанными на них фамилиями из принесенной Митчи солдатской фетровой шляпы с полями. Счастливицы, в числе которых оказалась и Салли, едва добравшись до своих коек, тотчас же уснули как убитые, а когда на рассвете их разбудили, они не могли понять, где находятся и сколько сейчас времени. Перед отдыхом все выстроились в очередь к ванным и, возможно, впервые в жизни, одновременно задрав подолы ночных сорочек, принялись неистово подмываться.

К утру морг был переполнен. Усопших предали морю. А во время чаепития на лицах некоторых медсестер застыло характерное ироническое выражение. Среди прочих и у Оноры. Не спавшая почти двое суток Онора просто исходила злостью, выставляя напоказ свою искушенность и умудренность опытом. В воздухе сгущались горечь и язвительность, а все потому, что они валились с ног от усталости. После нескольких часов работы в операционной зашла Фрейд с темными кругами под большими темными глазами. Она была бледна и, стоя у двери, будто ожидала приглашения войти в столовую и присесть за стол.

— Ты что, Карла, все еще от хлороформа не отошла? — спросила Онора, покосившись на Карлу Фрейд, которая была явно не в своей тарелке. Та помотала головой и окинула взглядом знакомые лица за столом. Ведьминский шабаш.

— Нет, прости, — проговорила она. — Просто задумалась.

И зевнула.

— Опять пела песни? — спросила Онора.

Что за грань она переступила? В ее взгляде внезапно вспыхнула злость. Сидевшая рядом с Онорой Леонора Кейсмент вскочила и в слезах выбежала из столовой. Но истинной виновницей ее слез была Онора, а не долгие часы сестринской работы.

— Что все это значит? — спросила Фрейд, так и не сумев справиться с одолевавшей ее зевотой.

— Я знаю, что ты поешь песенки хирургам.

— Я? Не смеши.

Онора вспыхнула. И тут же пропела фальцетом: «О, эти ночи, как мое сердце томится…»

— Просто так тявкаешь? — холодно осведомилась Фрейд. — Или к кому-то цепной собакой нанялась?

— Небось капитану Феллоузу очень по душе твое пение, все говорят. Его вдруг на пение потянуло. Я бы на твоем месте не останавливалась. Живо бы залучила его в свои сети.

И тут началось.

Фрейд:

— Поясни, о чем ты.

Онора:

— Тебе решать, как поступать.

Фрейд:

— Не понимаю тебя, Онора.

Онора:

— Ты можешь заполучить любого мужика. Они все у твоих ног. А у Лео он всего один, верный, как Полярная звезда. И ты пытаешься его отбить.

— Иди ты к черту, — бросила в ответ Фрейд.

Она на самом деле не на шутку распалилась, подумала Салли. Ее исступленный взгляд подтверждал, что как соперница она — крепкий орешек.

— Знаешь, где я была последние двое суток?

— Там же, где и все мы, — сказала Онора. — Но ты еще и серенады горланила этим разорванным на куски парням.

— А что, если меня попросили спеть, чтобы успокоить пациента?

Наоми резко вскочила. Воплощение несгибаемости и суровости.

— Черт возьми, перестань! — выкрикнула она.

Подобного не ожидал никто. Даже Салли не могла помнить случая, чтобы сестра перешла на крик, да и другие глазели на нее в явном недоумении. Фрейд и Онора невольно умолкли, прекратив препираться.

— Ты не забыла? Что там люди кровью истекают, а мы здесь кидаемся друг на друга. Бога ради, они же истекают кровью!

Накал страстей Оноры сразу угас. Накопившийся гнев за Лео, казалось, был готов излиться в виде слез сожаления или раскаяния. С потемневшим лицом, все еще не отошедшая после ругани, Фрейд заняла место за столом.

— Если бы ты только меня знала, — бросила Фрейд Оноре.

Но Онора будто только сейчас поняла, что выдала себя. Сейчас она была готова позволить Фрейд все что угодно. Но, разумеется, ни на йоту ей не уступить. Уступки были не в ее характере.

Салли поспала два часа ранним утром и, окончательно проснувшись, в свежей белой блузке и юбке, сунув босые ноги в туфли, вышла на палубу. Рассвет был ярок, нежен, оранжево-розов. Казалось, никому из своих чад он не отказывал в равном благословении, и нигде не видно было ни одного корабля, ни клочка земли. Остальной мир жаждал этого так давно, что было непостижимо, куда все исчезло. У перил стоял мужчина — высокий, в мешковатой форме, из учтивости к подошедшей он выпрямился. Он курил турецкую сигарету. Дома их вражеское название изменили на отечественное. Но ей было понятно, что турецкие сигареты остались турецкими сигаретами.

Поняв, что это медсестра, он оторвался от перил, хотя теснить его здесь было некому. И уже собирался уйти.

— Сержант Кирнан, — проговорила она.

— Верно, сестра. Застигнут курящим. Не говорите моим родителям.

— Итак, — сказала она, — дальше Александрия? Кто-то говорил — Мальта, мол, Александрия переполнена.

— Нет-нет, именно Александрия, — кивнул он. — Или краткости ради — Алекс.

Повернув голову, оглядел палубу. Кирнан знал, что начальство запрещает общаться с медсестрами в неформальной обстановке. Но подход к нарушениям дисциплины успел здорово измениться.

— Не по душе мне называть это античное место так кратко — «Алекс», — проговорил он. — Звучит как-то оскорбительно. Такой древний город. Он заслуживает своего названия.

Она призналась, что тоже недолюбливает сокращения.

— Терпеть не могу, когда хирургическую операцию называют «оп», — сказала она. — А Средиземное море слишком глубокое и широкое, чтобы именовать его «Сред».

— Я бы сказал, так и есть, — согласился сержант. — Ваша фамилия Дьюренс, сестра, не так ли?

Он загасил сигарету, но окурок положил в карман френча. Значит, не брезглив. Кроме того, — она была в этом уверена — постыдился выбросить окурок в легендарное Средиземное море.

— Мне кажется, неплохая фамилия, — сказал он. — Я имею в виду, если добавить впереди «эн», получится одно из самых милых слов[12]. — И сразу понял, что с «милым» на ее вкус он явно хватил через край.

— Ладно, пусть не «милое», — признал он, — но по меньшей мере одно из самых важных.

Она улыбнулась. В конце концов речь шла о простой игре слов. Выносливость. Разумеется, ей уже такое говорили. И старый доктор Мэддокс отнюдь не единственный, кто обратил на это внимание. Фамилию ее обыгрывали и некоторые учителя, когда она не врубалась в математику или путалась в прибрежных реках Нового Южного Уэльса.

— Мне не слишком нравится носить девиз вместо фамилии, — призналась она. — Предпочла бы такую, которая не привлекает внимание.

— Вроде Кирнан, — сказал он и улыбнулся. — Распространенное ирландское имя. Не застревает в голове. В Австралии полно Кирнанов. Как и в Америке. Я имею в виду ирландские семьи. Но мой дед стал «Другом», я хочу сказать «Другом» с большой буквы, когда столкнулся с деятельностью квакеров на западе Ирландии.

Она промолчала. В Маклей квакеров не было.

— К нечестивому табаку, — сказал он, — я пристрастился только в Египте. Но я брошу. Слава богу, не стал пить. Там был сильнейший соблазн и вокруг ничего, кроме медицинского спирта, — не лучшее место, чтобы начать. Но иногда балансировал на грани. И я поражен. На «Архимеде» нет бренди. В этом рейсе. К следующему надо поднять градус. Знаю несколько парней, которым это необходимо.

Затем он отвернулся к морю и замолчал. Ему явно казалось, что он слишком разоткровенничался.

Чтобы просто поддержать разговор, ей пришло в голову сыграть в географическую игру, поскольку он сам упоминал про Мельбурнский университет. И она спросила, не из этого ли он сам города?

Как все жители Мельбурна, он поспешил подтвердить.

— Мельбурн, — кивнул он. — Саут-Ярра. Городской мальчик. Ни капли смелости. Вы выросли среди сильных людей. Бьюсь об заклад, вы из внутренних районов. Земля там не всегда щедро кормит, но учит своих детей стойкости.

— Все это городские разговоры, — сказала она. — Дойка коров не облагораживает. И фермеры, и их жены очень скоро начали бы жаловаться, если их хоть кто-нибудь стал слушать. Отсутствие департамента жалоб заставляет прикидываться стойкими. И старит народ. Саут-Ярра. Там хорошо? Широкие улицы? Деревья?

— Буковый лес, — сказал он. — И река рядом с домом.

— У нас тоже есть река. Но она разливается. А потому, в итоге, испытывает на прочность. Заставляет гнать скот на холмы. Заставляет лезть на крыши, бывает, и люди тонут. Испытание стихией просто не проходит, сержант. Выносливость!

— Поразительно, — проговорил он с совсем не квакерской интонацией. — Умеете вы ответить.

Она рассмеялась. Сказано будто об абсолютно другой девушке, подумалось ей. Поэтому она решила не увлекаться.

— А когда вы узнали об этих местах? Я имею в виду здешние.

— В школе, — сказал он.

— А вот мне, — проговорила она, — не довелось закончить школу. Последними были азы французского. И сумма квадратов катетов. Вот и все. А где же вы получили такую уйму знаний?

— Уйму знаний? Сильно сказано. Их могло бы быть и больше, не будь я таким клоуном лет в тринадцать-четырнадцать. Во мне все кипело. Отец винил дядю, который пил. Но тот был учителем классической филологии, замечательным человеком, великолепным игроком в крикет, все мальчики его обожали — ну, вам подобная история знакома. Он научил меня читать по-латыни и по-гречески. Вы знаете, я бился с ним, но в то же время любил. В греческом ленился, но упивался знанием алфавита, и он очень хорошо подходил в качестве шифра для записок, которыми я обменивался с другими озорниками. Так что я погружался в греческий мир. И вот мы в нем. Но мне и в голову не могло прийти, что на этом корабле будет твориться такое.

— А потом университет? — спросила она.

— Да, признаюсь, при условии, что вы не станете придавать этому слишком большое значение, ведь на борту полно врачей. Они получили высшее образование, кое-кто из больницы Гайс, Тринити или Эдинбурга. Ученость здесь недорого стоит. Для меня честь подносить воду — кипяченую, если удастся, а также носилки и белье.

— Но у вас дар вести людей за собой, сержант. Вам следует быть офицером.

— Офицером я не буду никогда, — возразил он, покачав головой. — Это идет вразрез с моими убеждениями.

Бросив взгляд на разливавшийся вокруг свет, а потом на часы, Кирнан откланялся. Однако своей болтовней и предупредительностью ему каким-то образом удалось вернуть ей то же самое чувство уверенности в себе, которое она ощущала, беседуя с лейтенантом Маклином у подножия пирамид.

Не превратился ли «Архимед» с его переполненными ранеными палубами, полами и коридорами в корабль стонов? Провианта явно не хватало, но молодые солдаты удивительным образом не жаловались. И многое для себя узнали — этого с лихвой хватало и чтобы впасть в отчаяние, и чтобы оставаться оптимистами.

Близ Александрии «Архимед» вышел из расстилавшейся над прозрачной водой дымки, и вдалеке открылась Восточная гавань с фортом Кайт-Бэй, подножие которого напоминало о былом могуществе. Через акваторию порта легендарный город виделся окутанным туманом. Незадолго до подхода, стоя на палубе, Салли не ощутила ни характерного для прибытии в конечный пункт волнения, ни обычного нетерпеливого желания сойти на берег и увидеть чудеса при дневном свете. Земля не манила великолепными белыми виллами и отелями.

Легкораненых устроили на затененной палубе по правому борту, где царила прохлада, если не холод. Некоторые, накинув на плечи одеяла, стояли у перил. Другие сидели, потягивая чай из эмалированных кружек, они казались болезненнее и бледнее и лишь немногие радовались прибытию. Несомненно, и они пережили шок. Лишились целости своих тел. В ранах, держа раненых в напряжении, вовсю орудовали бациллы.

Она снова спустилась в нижние палаты. Рядом с главной лестницей Наоми мыла солдата, другие тоже были заняты разными делами перед прибытием. Свара из-за очаровавшей хирургов Карлы Фрейд утихла, и все, даже Леонора, решили списать ее на внезапно обрушившиеся события и усталость. Онора, казалось, забыла о своей злости.

Глядя на Наоми, Салли видела, как та изменилась. Впервые в жизни на ее лице проступило уныние. Теперь Салли ей уже не завидовала. Сортировка раненых в первую ночь будто волной смыла с нее былые приглаженность и всезнайство. Доводилось ли ей хоть раз сталкиваться в больнице «Ройял Принс Альфред» с ранением винтовочной пулей? Маловероятно.

Сестры промывали и перевязывали раны солдат перед прибытием в порт. Им хотелось, чтобы сестры береговых госпиталей подивились достигнутому в море. Феллоуз, полковник и два палатных врача, в том числе бледный Хукс, обходя палаты, вновь и вновь проверяли состояние прооперированных — с ранениями головы, груди, живота, культями ампутированных ног, а также солдат, лежащих с переломами на вытяжке. Но капитан «Архимеда» еще несколько часов подыскивал место для швартовки в Восточной гавани, полковник, считая, что задержка не столь велика, поскольку людей доставляли на берег баржами, решил подождать. Салли готовила какао в сестринской ординаторской, когда ощутила характерные толчки — двигатели меняли режим работы, — а затем и грохот опускающейся якорной цепи. Наступила ночь, все оставалось без изменений, и громадное чрево корабля по-прежнему заполняли бормотание раненых и выкрики санитаров.

На пирсе не было видно машин «Скорой помощи», поскольку первым делом приступили к пополнению запасов расходных материалов. Санитары с берега втаскивали на борт тюки эластичных бинтов, ящики йода и марганцовки, соды и перекиси водорода, перевязочных материалов, анестетиков, опиатов, запасных одеял — для мертвых в морге и обретших вечный покой в морских водах. Последние необходимые им предметы обихода.

После доклада о прибытии машин «Скорой помощи» Митчи отправилась на палубу, чтобы управлять потоком раненых, прихватив с собой и Салли. В ночном тумане свет фонарей на пристани отдавал желтизной. Когда женщины вышли на палубу, некоторые ходячие бросились по сходному трапу и, оказавшись на пристани, засуетились между грузовиками и каретами «Скорой помощи», словно ловили такси.

— Хватит! — объявила Митчи.

Другие ходячие, курившие у фальшбортов и ожидавшие разгрузки друзей на носилках, бросали мрачные реплики вроде:

— Черт возьми! Разве так можно?

Вынесли раненых с красными карточками, безмолвствующих на своих носилках, затем поместили носилки в люльки и стали опускать на лебедках. Представшее взору Салли зрелище их погрузки в кареты «Скорой помощи» она воспринимала с граничившим с радостью удовлетворением. В голове пронеслась торжествующая мысль: «И все-таки мы их довезли». Опускаемые лебедкой или по трапу носилки утешали и придавали сил.

Митчи решила, что Фрейд, пока что не требующаяся в операционной, должна сойти на берег и наблюдать за погрузкой. Врачей для этого не было, потому что они не вылезали из палат. Салли смотрела в спину Фрейд и на окутанный туманом трап, а затем, когда медсестра уже сошла на землю, на то, с какой решимостью та заняла место у распахнутых дверц санитарной машины, где скопилась и мрачно замерла на месте довольно большая группа перевязанных раненых и санитаров с носилками. Салли видела, как Карла Фрейд призвала на помощь молодого офицера, и они стали направлять въезжавшие авто, в тусклом свете помогая им развернуться, чтобы те без промедления могли отправиться в город. Приходилось с боем отвоевывать каждый дюйм пространства между прибывающими и отправлявшимися в военные госпиталя города машинами. Какой-то военный полицейский все же решил проявить инициативу — заняв пост, он притормаживал возвращающиеся автомобили до отправления первого в колонне. Не соверши он большего для дела войны и братства, подумала Салли, даже этого хватило бы с избытком.

Когда погрузили последние носилки, Салли спустилась вниз, чтобы ощутить, услышать и вдохнуть запах помещений под гулкой палубой. Она захватила с собой ведро карболки и вместе с другими сестрами начала отдраивать полы. Одеяла аккуратно сложили, а перепачканные кровью и экскрементами простыни собрали в кучи, чтобы сдать на стерилизацию уже на берегу. К резкому запаху карболки по-прежнему примешивался густой тяжелый дух ран.

6. Зарождение дружбы

Они лежали в сонном забытьи в своей каюте, абсолютно не ощущая собственного дыхания, когда их разбудил вежливый, но настойчивый стук в дверь. Полусонная, со своей верхней койки Салли увидела, как Онора в ночной сорочке открыла дверь. Поскольку после передряг последних дней Салли не могла точно назвать ни время, ни день или место. В дверях возникла полностью одетая Митчи. В руках она держала телеграмму для Кэррадайн. Пока Митчи, сощурившись, ждала в дверях, Онора растолкала Кэррадайн.

Разумеется, вскоре новость облетела все каюты. Муж Кэррадайн ранен. Он находится в Александрии — его доставили одним из транспортных судов и поместили у англичан в так называемом Втором Общеклиническом госпитале. Все женщины поднялись и быстро оделись. Из других кают прибежали объятые страхом другие девушки. Кэррадайн была не в себе — ведь сообщение о ранении могло означать что угодно. Но все они были готовы безоговорочно ее поддержать. Леонора поцеловала ее в щеку. Остатки недавней злобы если и витали еще над ними, то теперь окончательно остыли благодаря заботе о Кэррадайн и тому, что где-то на берегу лежал ее раненый и хорошо всем знакомый муж.

Митчи нашла для них грузовик. Во Втором Общеклиническом госпитале, в районе форта Кайт-Бэй, служащий сообщил Кэррадайн, Митчи и еще троим прибывшим вместе с ними медсестрам: да, это и есть Второй Общеклинический госпиталь и лейтенант Кэррадайн в списке помещенных сюда раненых. Но он может находиться где угодно — в любом из четырех или пяти переполненных филиалов госпиталя. Тут уж никто ничего не регистрировал, извинился служащий. Не было времени.

— Госпитали сейчас развертываются повсюду, — жаловался он, — причем без каких-либо предупреждений или сообщений об их местонахождении. Снимают пустующие пансионы, покупают здания у греков и армян. И не ежедневно, а буквально ежечасно. Полный идиотизм.

Кэррадайн стояла чуть поодаль в своей серой форме и с посеревшим же лицом. Под стальным взглядом Митчи чиновник принялся записывать адреса других госпиталей. Митчи взяла список и помахала им, словно векселем. Они вернулись к грузовику. Устроившись на жесткой скамье напротив Кэррадайн, Митчи сказала:

— Ты должна понимать, дорогая, эта телеграмма подписана не каким-то клерком, а британским бригадным генералом. Для меня это свидетельство того, что о твоем муже пекутся на самом высоком уровне. Видно, побаиваются его могущественного отца. Это вселяет надежду.

Они поехали на юго-восток, удаляясь от моря по бульвару в европейском стиле в сторону большого парка, где в глаза им бросилось вычурное здание, изукрашенное затейливым старомодным орнаментом и завитушками, — сейчас реквизированное для военных нужд, над его главными воротами красовалась надпись: «Австрийская женская больница». Они слезли, вошли в ворота и по тропинке отправились на поиски. Сады были полны свободно гуляющих ходячих раненых — куривших, болтавших, делившихся своими историями. Войдя внутрь, женщины представились сидящим за столами британским санитарам. Пока Митчи вела переговоры, женщины заметили случайно проходившую мимо медсестру-англичанку, мельком взглянувшую на них.

Лейтенанта Кэррадайна тут не оказалось. Царила все та же неразбериха. Они поехали на восток, минуя старую часть города. Развалины колонн и нагромождения камней не вызвали у них ни малейшего интереса. Дорога опять повернула к берегу, блеснуло море, водитель поехал в гору к французскому женскому монастырю Сакре-Кёр. За воротами они увидели беспорядочно разбитые в саду палатки, а прямо среди кустарника лежащих на носилках солдат. Митчи, Кэррадайн и остальные вошли в кабинет, устроенный в келье бывшего монастыря, и здешний служащий отыскал в списке имя лейтенанта Кэррадайна.

— Вы все к нему? — спросил он, поняв, что эту старшую медсестру ему ничем не удержать.

Выйдя из кабинета, Митчи объявила, что на второй этаж поднимутся только они с Кэррадайн. Остальным придется подождать здесь, наслаждаясь запахом свежей краски. Мимо из сада в здание и обратно сновали молодые медсестры. А прибывшие топтались в коридоре, внезапно почувствовав свою неприкаянность.

Для Митчи и Кэррадайн поиски завершились довольно быстро: Кэррадайн обнаружила мужа на просторном балконе над садом, он лежал на койке с чистой, но с уже проступившими пятнами крови льняной повязкой на голове. Над ним, проверяя его глаза, как раз склонился молодой врач и опускал ему нижнее веко.

— Это мой муж, — сказала Кэррадайн.

— О! — воскликнул лейтенант Кэррадайн, заметив ее, и принялся бормотать нечто совсем неразборчивое.

— О, помолчи, Эрик, успокойся, — проговорила она, опускаясь на колени у койки и целуя его в подбородок. Но он не мог. Его мозг был перевозбужден и дезориентирован, лейтенант продолжал что-то бессвязно и неразборчиво бормотать.

— Это нормальное явление, — пояснил молодой врач, словно наблюдал подобные явления на протяжении долгой клинической практики. — Это нормально для раненного в голову.

— Да, — шепнула Митчи на ухо Кэррадайн.

— Дауг аск рага, — произес лейтенант Кэррадайн и тут же заплакал.

— Нет, — сказала Кэррадайн. — Нет, не надо, ты только не плачь.

Митчи отошла, после чего по настоянию Кэррадайн одна за другой стали подходить остальные женщины. Пока Салли дожидалась своей очереди, лейтенант забылся тревожным сном, лицо его оставалось мертвенно-бледным. Во сне он пробормотал:

— Ау рог.

Ни одна из них долго не задерживалась. Сказать было нечего. Они оставили Кэррадайн наедине с мужем.

Были и медсестры, проживавшие в роскошном отеле «Бо Риваж». Но пристанищем для женщин Митчи остался стоящий на якоре «Архимед». Они продолжали свою рутинную работу, а в часы сиесты им разрешалось сойти на берег, взять такси и осмотреть все то, что стремительно промелькнуло у них перед глазами, пока они искали лейтенанта Кэррадайна, — Великий Цезариум, который, как гласила местная легенда, Клеопатра воздвигла как памятник любви, Александрийский столп и все остальное. Но медсестру Кэррадайн одолевали совсем иные заботы. Митчи выбивала у начальства льготы для Кэррадайн, поскольку ее тяжело раненный в голову муж был явно не в себе. И прошлой ночью Кэррадайн исключительно благодаря особому статусу мужа все же дали разрешение посвятить себя уходу за ним. Она пожелала, чтобы и медсестры навестили его, побеседовали с ним, поскольку это могло способствовать пробуждению его мозга и постепенному восстановлению нарушенной речи. Собрав сумку, они с Митчи стремглав бросились к карете «Скорой помощи», которая должна была доставить их в Сакре-Кёр.

Прямо из столовой, от накрытого к завтраку стола, где пар поднимался над овсянкой, чаем, от оставшейся с мирного времени посуды и блюд с вареными яйцами и такими французскими булочками, подобных которым не испечь ни одному австралийскому пекарю, четверо медсестер — Наоми, Неттис, Фрейд и Салли — устремились вниз по трапу.

В этот день воздух был на удивление прозрачен и прохладен, город четко просматривался вдаль на целые мили. Британский военный полицейский помог им найти такси и объяснил водителю, куда ехать. В Сакре-Кёр. Поскольку они считали, что прежде всего следует откликнуться на просьбу Кэррадайн и попытаться разговорить ее впавшего в сумеречное состояние мужа.

Добравшись до места, они вошли в сад, где стояли палатки, в отличие от вчерашнего те уже не показались им столь беспорядочно разбросанными. В холле они увидели Митчи, представлявшуюся старшей сестре, казавшейся измученной и раздраженно-нетерпеливой. Митчи сказала, что у одной из ее сестер здесь лежит родственник, лейтенант Кэррадайн, чей отец — известный всей Империи крупный политический деятель Содружества наций.

— Содружества наций? — спросила старшая медсестра. — Австралийский Кромвель или что-то типа того?

Митчи пропустила фразу мимо ушей, как обычную несдержанность, вызванную многочасовым недосыпанием. И добавила от себя, что им пришлось тоже столкнуться с огромным притоком раненых, у себя на госпитальном судне «Архимед» они тоже через это прошли и все понимают. И что не хотят отнимать у нее время. Им известно, где лежит лейтенант Кэррадайн. Что, если она проведет туда медицинскую сестру Кэррадайн и представит ее палатной сестре. Все документы, по ее словам, уже переданы в канцелярию.

Четыре медсестры, словно претендентки на должность, кротко дожидались за дверью. Они ощущали себя лишними и старались казаться незаметнее, и, если бы не Кэррадайн, наверняка бы ушли.

— Старшая медсестра, — обратилась к старшей медсестре-англичанке младшая медсестра-англичанка. Красной пелерины на ней не было. — Прибыл генерал Арчибальд.

В госпиталь не спеша, с достоинством вошла группа офицеров, среди них человек с красными генеральскими нашивками и, как и у его свиты, без единого пятнышка на мундире, а на кожаной амуниции от портупеи до ботинок ни следа бойни на том берегу Средиземного моря, и британская старшая сестра, кивнув в знак приветствия, повела группу вверх по лестнице. Генерал Арчибальд, как им стало известно, был легендой британской неврологии и по просьбе Министерства иностранных дел прибыл осмотреть рану на голове лейтенанта Кэррадайна.

За ними незаметно последовали Митчи и Кэррадайн.

Подошла и очередь Салли посетить лейтенанта и медсестру Кэррадайн на балконе. Больной спал, но повязки были на время сняты, и рана сочилась зловонным гноем. Кэррадайн, заметив упавшую на нее тень Салли, повернулась и, едва приметно подняв пальцы левой руки в перчатке, указала на раны своего мужа или, как, вероятно, считала старшая сестра-англичанка, — брата.

— Рана сильно загрязнена, — негромко сказала Кэррадайн. — Но сэр Джеффри Арчибальд уверяет, он будет и говорить, и ходить.

Загрязнение раны заставляло усомниться в оптимистичном прогнозе сэра Арчибальда.

— Поможешь мне сделать перевязку? Перчатки на тележке.

Салли вышла, надела перчатки и вернулась к Кэррадайн и ее мужу. Она чуть приподняла его голову, и Кэррадайн стала менять повязку. На веранду вышел молодой человек с рукой на перевязи. Он был в накинутом на плечи легком офицерском френче с единственной звездочкой и эмблемой «Австралия» на плече. Не по годам густые усы казались неуместными на лице, которое все еще не привыкло к ним.

— Мисс Дьюренс? — спросил он со знакомым акцентом. — Я случайно узнал, что вы здесь.

Она посмотрела на него, поздоровалась и спросила, как он.

— Должен заметить, год назад я чувствовал себя веселее, — произнес молодой человек.

Его глаза были точно окаймлены сажей. Он сочувственно произнес:

— Очень сочувствую… Возможно, вы уже слышали… Капитану Эллису Хойлу не повезло на второй день. Вы не знали? Ненавижу быть вестником…

Она поддерживала затылок лейтенанта Кэррадайна. А его супруга проворно и со знанием дела перевязывала его.

— Я не знала, — сказала Салли. — Но моя сестра…

— Знаете, он до конца был в сознании. И передал мне кое-что для вас.

Сунув руку в карман френча, он извлек серебряные часы.

— Тут его имя, видите, вот здесь, на задней крышке.

У него был вид человека, который уже с нетерпением предвкушает отдых после выполнения задачи, которая наконец позади. Было неловко его разочаровывать.

— О, — сказала она. — Но, извините, это не по адресу — моя сестра была знакома с капитаном Хойлом. Она сейчас тоже в этом здании. Если вы устали, я ей передам.

Тень пробежала по его лицу. Он опустил глаза.

— Очень любезно… с вашей стороны. Но он попросил сделать это именно меня, и я думаю, что это мой долг. — Казалось, он еще раз обдумывает ее предложение. — Хорошо, — заключил он. — Наверное, вы правы.

Он кивнул и, пройдя через в палату, выглянул в коридор, отделявший его от Наоми.

Кэррадайн пробормотала:

— Бедный Хойл. Половина их погибла всего за несколько дней! Ты помнишь группу вечерних чаепитий. Группу сфинкса. Маклин тоже погиб. Тот лейтенант.

Салли поддерживала Эрика Кэррадайна за шею. Этот юноша убит, подумала она. Ни одна из серьезных мальчишеских теорий Маклина никогда не будет проверена на практике. Она почувствовала, что по лицу текут слезы. Но не могла их вытереть. Обеими руки она держала голову Эрика Кэррадайна.

Кэррадайн закончила перевязку и закрепила бинт, и Салли мягко опустила голову. Лейтенант Кэррадайн проснулся и произнес:

— Ааг. Бьюл.

Кэррадайн, успокаивая, коснулась его щеки. Он еще что-то промычал и снова уснул.

Кэррадайн спросила:

— Из-за Маклина?

— Нет, честно, не из-за него. Но Маклин был мальчишкой. Он не успел развить того, что знал. От этого еще печальнее.

Кэррадайн кивнула. Салли взяла себя в руки. Кэррадайн проговорила:

— Я и не знала, что Наоми была… ну, ты понимаешь… так привязана к Хойлу.

Салли тоже не знала.

— Скрытная, — сказала Кэррадайн. — Мы договорились встретиться с девчонками в пять, на чае в «Бо Риваж». Пойдешь?

Салли пошла, а Наоми нет. Подошли офицеры и пригласили их на обед. Несколько медсестер согласились. В этих парнях было слишком много от Маклина, поэтому Салли и отказалась. Фрейд приняла приглашение от майора и не настаивала на том, чтобы он взял с собой других поддержать ее в случае чего. В случае чего она и сама сумеет за себя постоять, всем своим видом как будто утверждала Карла Фрейд.

Словно чтобы их развлечь, Фрейд сказала:

— Не начинайте ссору снова. Вам, возможно, будет интересно узнать, что я едва не связалась с хирургом. Я собиралась замуж за хирурга из Мельбурна. Борнстейн, вот, посмотрите. Вся моя семья была в восторге, кроме меня. Слава богу, началась война, вот как я считала. Нет больше необходимости выслушивать причитания моих тетушек на идиш. «Девушка, которая отвергает такую удачу…»

Таким образом она словно говорила им, и вы думаете я собираюсь снова спутаться с каким бы то ни было хирургом или со случайным майором, пригласившим меня на ужин?

* * *

Теперь они возвращались без Кэррадайн к посуровевшему морю и под серо-стальной завесой облаков. Но эти бездны уже не манили ни к героям истории, ни к мальчикам из родного буша, ни куда-то еще. Салли стояла на палубе, потому что Наоми попросила ее встретиться там прямо в разгар шквала, когда даже санитары, оставив все попытки там перекурить, спустились вниз. Наоми с трудом открыла дверь на палубу, хотя все внезапно стихло. Ее волосы выбились из-под шляпки. Она не была на чаепитии в «Бо Риваж». Все знали, что она решила не идти из-за новости об Эллисе Хойле.

— Часы Эллиса у меня, — сказала Наоми на ветру. — Полагаю, — продолжала она, — молодой человек сначала попытался передать их тебе.

— Да, — подтвердила Салли.

Наоми зашевелила губами, как старуха, словно стараясь привыкнуть к столь интимному и немыслимому подарку от мертвеца…

— Не имею ни малейшего представления, — недоумевала Наоми, — почему ему захотелось оставить их мне. Ни малейшей подсказки или намека. Он мертв. Убит. А теперь девчонки судачат: «Значит, вы там вдвоем скрытничали?» Как будто он все еще здесь, где-то рядом, невидимый. А если мы с беднягой Эллисом тайно сговорились, то, по их мнению, я должна быть ужасно расстроена. Они ходят вокруг меня с торжественным и заговорщическим видом. А я этого терпеть не могу.

Салли протянула руку, собравшись положить ее на плечо Наоми. В ответ та посмотрела ей в лицо, однако присущую ей величавость старшинства словно ветром сдуло. Она спросила:

— Почему он это сделал? Передал мне эти часы? Да к тому же с золотой цепочкой. За всем этим что-то стоит. И… бедняга… А кто я такая, чтобы отказываться? Но мы не были… мы просто были… Только и всего.

— Может, потому, что его ранили в голову? Вот он и не соображал, что делает, — предположила Салли.

Наоми уставилась на горизонт.

— Я слышала, что его и других убил пулеметчик, но часы идут. Ни единой царапины, — сказала она.

Эта странность не давала ей покоя.

— Эй, брось ломать голову, — посоветовала Салли. — Он просто подумал об этом. Подарок другу. Вот и все. Это не так, не стоит придавать значения. Можешь положить их в свой ящик и забыть. Или отправить его родителям.

— Как их найти? — нетерпеливо спросила Наоми. — Откуда мне знать?

— Мы можем узнать, когда в следующий раз будем в Александрии. Там должны быть личные дела военнослужащих.

— Он говорил со мной не больше, чем с Онорой, — пробормотала Наоми. — Возможно, он и хотел сблизиться со мной. Но я не стремилась.

— Теперь, когда он убит, одному Богу известно, о чем он думал. И то, что раньше казалось мелочью, сразу начинает представляться чем-то значительным. В любом случае ты не считаешь, что бедняга имел право послать тебе свои личные вещи? Впрочем, у умирающих свои привилегии…

Наоми так не считала и, чтобы показать это сестре, протестующе подняла руки.

— Тогда, если они тебе не нужны, — сказала Салли почти раздраженно, — почему бы тебе не выбросить их за борт? Предать их морю?

— Ты же знаешь, я не смогу.

Салли представила, как тикающий механизм, вращаясь вокруг своей оси, падает в знаменитые воды. Они разом пристально посмотрели на неровные, бесцветные волны. Но Салли понимала — то, что кажется ей элементарным, непостижимо для Наоми.

7. И снова дела

В том, что делали медсестры, преобладала неуверенность, царила совершенно другая атмосфера, чем в первой поездке. Ничто не указывало, что на Галлиполи, по берегам Дарданелл, Геллеспонта и в остальных географических точках, охваченных жаждой убийства и разрушения, намечается хоть какой-то просвет. Текли рутинные госпитальные будни, одна смена шла за другой, регулярно стелилось свежее постельное белье, санитары отскребали помещения от грязи, а Леонора видела, как неторопливо шествует капитан Феллоуз — обычный обход — с лицом, куда сильнее выражавшим озабоченность, чем пламенную страсть. Слишком уж трезвомыслящим и практичным для флирта с девчонками оказался капитан Феллоуз.

Количество предметов обихода первой необходимости росло — если в первую поездку в стерилизационной умудрялись обойтись парочкой примусов, то теперь их число достигло восьми. Обещали и автоклавы. Санитары таскали в складское помещение коробки с новейшим анестетиком — новокаином. Приставка «ново» предполагала новизну. Возможно, это новое снадобье и вправду обладало способностью изменить всю совокупность факторов, когда они становились на якорь или когда мимо проплывали баржи и тральщики.

На второй день, когда они приблизились к полуострову, врачей собрали на какое-то сверхважное совещание в носовой части госпитальной палубы. Появился новый палатный врач, и еще поступило предложение снова в случае необходимости использовать лейтенанта Хукса в качестве хирурга. Фрейд — несмотря на рулады из «Больше не хочу быть актрисой» и «Малыш Томми Мэрфи» — сохраняла трезвейший рассудок, если это касалось хирургии, расставаться с которой она явно не собиралась.

Капитана Феллоуза, по общему мнению, первая и довольно бестолковая поездка ничуть не изменила. Феллоуз вместе с Митчи предстали перед Салли, которую направили в помещения для стерилизации инструментов, и та заметила в глазах капитана холодный расчет.

— Я бы хотел, чтобы вы стали моим анестезиологом на этот рейс, — начал он. — В прошлый рейс этим занималась сестра Кэррадайн. Вам не приходилось раньше иметь дело с обезболивающими?

Салли ответила, что приходилось. Но в госпитале Маклей премудростям анестезиологии не обучали. И Салли сомневалась, что удастся выехать на одних способностях. И тут ей пришла в голову гаденькая мысль, что как раз они с сестрой отнюдь не профаны по части введения человека в блаженное беспамятство.

Феллоуз сказал, что у него имеется пособие Пила «Об анестезии».

— Я передам вам книгу с кем-нибудь из санитаров. А сейчас предлагаю дойти до комнаты медсестер и ознакомиться с общими указаниями, помещенными в конце каждой главы.

Салли прочла указания Пила. В ее больничке, уже полузабытой и такой в свое время привычной, вопросами анестезии занимался доктор Мэддокс. Все сводилось к элементарным правилам — обычная маска, на которую капали эфир. Устройства для хлороформа и эфира, представленные в пособии Пила, стали для Салли чуть ли не откровением. Аспирационная трубка или канюля Янкувера очень походила на то, что однажды использовал доктор Мэддокс, ампутируя ногу одному лесорубу, и, следует отдать ему должное, справился с этим блестяще — оперируемый даже не пискнул. Тогда Салли думала, что трубка Янкувера — вообще единственное на свете устройство для подобных целей.

Выходит, далеко не единственное. Оказывается, их тьма-тьмущая. Трубки Шиммельбуша, Вэйна, Хьюитта. Клин Боксвуда. Затейливый ингалятор Ко, явно оказавшийся не по средствам окружной больнице Маклей. Впрочем, Салли все равно не осилила бы этот агрегат. В приложении к своему пособию Пил детально остановился и на том, что хлороформ может оказаться смертельным для пациента вследствие возникающих после его приема нарушений дыхания или сердечной деятельности. Американец считал, что смертность при использовании эфира куда ниже. Неужели и анестезиология была яблоком раздора между Британией и Соединенными Штатами? Судя по всему, именно так — обе страны обстреливали друг друга через Атлантику цифрами летальных исходов. Выдвигались доводы, что, хотя легкие и в состоянии трансформировать хлороформ, обладающий менее едким запахом, чем эфир, побочными продуктами первого являются фосген и хлор, поступающие в организм. Хотя ни к чему забивать себе голову всей этой чепухой, пришла к заключению Салли. Частота пульса, кровяное давление — вот за чем требуется следить в первую очередь.

Феллоуз и доктор Хукс прошли через комнату медсестер в кабинет врачей. По пути Феллоуз, указав карандашом, обратил внимание Хукса на какую-то диаграмму. Хукс здорово загорел за эти дни. Волосы у него были в полнейшем беспорядке, а рыжеватые усики походили на наконечники миниатюрных копий. Когда оба ушли в докторскую, Салли услышала, как Феллоуз громко ругает надоедливый гул двигателей «Архимеда».

— Послушай, Рыжий, надо же что-то с этим делать. Хотя, боже мой, главная опасность на суше, а не здесь.

Ответа Хукса она разобрать не смогла, но в нем слышались умоляющие нотки. Салли подумалось, что Хукс, как и Наоми, также не сумел избавиться от воспоминаний о первой партии раненых.

— Но ведь ты нужен, Рыжий, нужен, и все. Плавучие госпитали не укомплектованы, как полагается…

Разговор шел о переквалификации его в хирурги. Доктору Хуксу, независимо от уровня его компетентности, следовало позабыть об амплуа сельского лекаря точно так же, как он сам позабыл о ее карьере медсестры районной больнички. И рассматривать нынешнюю ситуацию как возможность повысить квалификацию. Врачи, казалось Салли, в целом неплохо адаптируются к подобным переменам.

Чувствовалось, Хукс о чем-то просит. Феллоуз испустил тяжкий вздох. Потом тишина. Будто оба уселись на стулья и углубились в чтение газетных военных сводок. Но тревога Хукса так и осталась висеть в воздухе, напоминая Салли о ее собственной.

А возможностей подучиться здесь было сколько угодно. Переполненная мрачными предчувствиями и прикидками вариантов, Салли забежала к себе в каюту положить на тумбочку талмуд Пила и тут же снова вернулась на палубу. Там группой чуть поодаль стояли женщины, в этот поздний час искавшие умиротворения в созерцании океана. И Фрейд, и Наоми, и Лео, и Онора, и сестра Неттис. Казалось, между ними царит полнейшее согласие. Ни обид, ни недовольства. Не то что на суше. Все смертные грехи на море обретали статус вполне простительных, тем более на этом море, выплеснувшем их сюда.

Но именно сейчас — вероятно, под воздействием вычитанного у Пила — Салли предпочла побыть в одиночестве. Она увидела, как в носовой части санитаров учат делать перевязки и накладывать шины. И «Архимед», и все на его борту находились под защитой закона, соблюдать который надлежало всем странам мира. Да, но насколько твердо соблюдать? Иногда ощущение угрозы от всех этих современных изобретений и бороздивших океан рукотворных подводных чудовищ, включая торпеды, было настолько сильным, что невольно хотелось забраться высоко-высоко и неотрывно глазеть на океанские просторы.

В конце концов Салли все же подошла к остальным.

— А вот и она, — сказала Онора, многозначительно шлепнув по перилам, как бы говоря «здесь наше местечко». — Это правда, что тебя попросили делать наркоз?

— Будешь петь песенки пациентам? — с оттенком самоиронии полюбопытствовала Фрейд.

— Они и без этого достаточно натерпелись, — парировала Салли.

Заметив понимающую улыбку Наоми, сумевшей оценить остроумие младшей сестры, Салли воспряла духом. Они глаз не спускали с этого худосочного Кирнана и записали его в фавориты. Что бы сержант ни сказал, всему верили безоговорочно. «Наш профессор» — так нарекла его Онора.

Кирнан поднялся на палубу после выполнения очередного задания.

— Расскажите, что произошло с тех пор, как мы в последний раз проходили здесь? — спросила Онора. — Какие-нибудь новые веселые приключения с божествами?

— Разве что с простыми смертными, — ответил Кирнан. — Их вполне можно считать приключениями веселее некуда, насколько я понимаю.

Онора Слэтри прищурилась.

— Кто бы мог вообразить себе, что турки нанесут такой урон?

— Наши солдаты — всего лишь солдаты, — ответствовал Кирнан.

— Ни за что бы не догадалась, — презрительно фыркнула Онора.

Кирнан пропустил мимо ушей взрыв смеха, вызванный фразой Оноры.

— Нет. Я имею в виду, что для газетчиков и генералов очень важно заставить нас поверить в то, что мы обладаем особым даром. Мы — осененные Господом пришельцы с Южного полушария. И стоим десятерых откуда-нибудь еще. Но, судя по всему, турки ни о чем таком и не подозревают.

— И судя по всему, вас это устраивает, — помрачнев, упрекнула его Фрейд.

— Нет, меня это совсем не устраивает. Было бы чудовищно, если бы подобное меня устраивало. Вот только от снарядов никакие добродетели не спасут. Я был бы счастлив, если бы все это закончилось. И был бы счастлив куда больше, если бы это вообще не начиналось.

— Мне такие рассуждения кажутся едва ли не предательством, — с осуждением произнесла малышка Неттис. — Как бы то ни было, они попахивают нелояльностью.

— А вот мне это кажется правильным, — вмешалась Наоми, не желая позволить возобладать явной глупости. — Но, сержант, как обстоят дела с захватом территорий? Если говорить о захваченных территориях, наши дела не так плохи.

Фрейд, прищурившись, стала вспоминать, что же писали газеты в последних сводках.

— Нас атаковали с выступа полуострова, — объявила она. — Французов и британцев. Там идут бои. Австралийцы на западе…

— И повсюду индусы, — добавил Кирман. — Кто бы мог подумать, что и они здесь окажутся.

— Они оказались здесь потому же, почему и мы, — сказала Неттис. — Либо ты за Империю, либо против нее.

Здесь она явно намекала на квакеров.

К закату клонился уже второй день, как они вышли из Александрии, когда из-за темнеющего вдали горного хребта заговорили турецкие орудия. «Архимед» незаметно продвигался к мысу Хеллес, где на борт готовы были взять всех — австралийцев, новозеландцев, индусов, британцев и французов. Минувшей ночью перед тем, как идти в операционную, Салли вышла на палубу. С побережья послышался сигнал горна — на Галлиполи под звуки горна солдат в бой не водили, здесь горн служил сигналом для кораблей подготовиться к приему на борт раненых. Неподалеку по морю скользили, резко меняя курс, эсминцы. Их присутствие и маневры говорили о серьезной опасности. У борта «Архимеда» внезапно возник минный тральщик — стоявший на носу матрос посигналил фонарем.

Загремела якорная цепь. По распоряжению капитана судно стало на прикол именно здесь. Спустившись, Салли умылась, переоделась и вскоре уже стояла у операционного стола в небольшой каюте, только что полученные инструменты покоились под полотенцем на подносе. Салли оглядела предназначенный для нее инструментарий на столике у головной части операционного стола.

— Ну вот, — сказала Фрейд.

Прибыв вместе с двумя санитарами в белых халатах и еще одной молодой медсестрой — ее Салли не знала, — Фрейд заняла пост в операционной, куда хирург пока еще не явился.

— Скоро начнут поступать, — предупредила присутствующих Фрейд.

Салли услышала, как в борт ткнулась баржа, потом до нее донесся скрип лебедки. Хирурги дожидались своих первых кандидатов на стол. Хукс тоже там, Салли в этом не сомневалась, видимо, пытается перебороть себя.

Фрейд, кивнув на столик с инструментами, улыбнулась во весь свой большой рот.

— Вот так я и познакомилась со своим женихом, — проговорила она, обращаясь к присутствующим, в том числе к санитарам.

— С женихом? — не поняла Салли. — С хирургом?

— Именно. Я подавала ему ранорасширитель. Это вам не просто какой-то там ланцет или пинцет. Их-то все знают. Кстати, есть журнал, так и называется «Ланцет». Но никому и в голову не придет назвать журнал «Ранорасширитель». Ранорасширитель — самый обычный операционный инструмент. И все-таки для нас обоих он послужил поводом для отношений.

Дамы воздержались от язвительных комментариев: помолвка — штука серьезная. Как и размолвка.

Пустые помещения корабля заполнили голоса здоровых, доставляющих на борт искалеченных. Наконец появился и Феллоуз, сопровождавший тяжелораненого, — мужчина скулил как пес. Ранение головы — от этого он и скулил. Как и в случае с лейтенантом Кэррадайном — утрата контроля над речью, но не самого дара речи. Стоявшие по бокам санитары прижимали тампоны к голове раненого. При транспортировке с баржи на корабль и с палубы в палату кость каким-то образом сместилась, что усиливало боль. Санитары переложили мужчину, как он был — в бинтах и белье, — с носилок прямо на операционный стол. Придерживая его, они позвали на помощь коллег, чтобы его удержать, — раненый был явно не в себе от боли. Салли услышала жуткий хрип.

— Санитаров сюда, быстро, — скомандовал Феллоуз.

Одна из повязок упала, и глазам Салли предстала залитая кровью затылочная доля мозга вместе с мозжечком. Кряжистый парень с квадратной головой глядел на Салли, будто взбешенный бык, и двое дюжих санитаров едва удерживали его. Салли казалось, что она двигается до жути медленно, но она взяла флакон с хлороформом и маску, плеснула на нее и поднесла к лицу раненого. Не вплотную, но вполне достаточно для того, чтобы усмирить его взбесившийся мозг и погрузить в состояние полузабытья. По операционной поплыл сладковатый дурман хлороформа. Стоявший тут же Феллоуз приказным тоном велел санитару:

— Держи его!

Потом повернулся к Салли.

— Немедленно маску. Немедленно.

Салли, капая на маску жидкость, напрочь позабыла дозировку, омертвевшей от напряжения рукой она прижимала маску к лицу раненого. Потом, когда пациент что-то невнятно промычал, совсем по-детски, и погрузился в сон, санитары, тяжело дыша, отступили, собираясь заняться другими поступившими ранеными. Салли приподняла веко молодого человека. Зрачок был расширен в пределах нормы, и она почувствовала нечто вроде благодарности к наркозу.

Она вставила ему между зубов дыхательную трубку. Зубы были как у истинного бушмена, некоторые отсутствовали, другие со свежими пломбами — он, как и все, побывал у дантиста в Египте. Дыхание было прерывистым. А чего еще ожидать? Обойдя пациента, чтобы освободить место для Феллоуза и Фрейд, Салли наложила на руку рукав тонометра и стала подкачивать воздух. Диастолическое давление упало, потом Салли проверила пульс — нитевидный, с перебоями. Она уже потянулась было за термометром, но Феллоуз резко ее остановил:

— Не трудитесь.

И правда, к чему? А вдруг он очнется и снова начнет буянить, а она не успеет вовремя подать дозу хлороформа на маску? Феллоуза можно было понять — он делал свою работу. Пошли в ход ранорасширители, те самые осмеянные Фрейд инструменты. Потом другие орудия — Феллоуз лишенным эмоций голосом называл инструмент, Фрейд молча ему протягивала. Салли все внимание сосредоточила на пульсе, так и остававшемся слабым.

Она видела, что давление падает. И назвала цифры — 90 на 50. Катастрофой будет, если цифры сравняются, мелькнуло у Салли в голове.

— Поднять стол на шесть дюймов, — потребовал Феллоуз. — И поосторожнее!

В его голосе чувствовалось отчаяние от того, что персоналу не хватает выучки в точности выполнять его указания.

Все не так просто — мол, втолкнул в операционную, а оттуда он уже выходит мастером на все руки. Все думают, что это ерунда, бабье занятие. Они предпочитают таскать раненых или ящики по кораблю. Салли вдруг вспомнился старый приятель по прошлому рейсу — Уилсон. Тот нисколько не чувствовал себя обойденным судьбой оттого, что ему пришлось работать с женщинами.

Тем временем санитары установили операционный стол с небольшим уклоном, так, чтобы кровь отхлынула от мозга. Хирургической сестре вручили миску с осколками костей.

— Они мне еще понадобятся, сестра, — предупредил Феллоуз.

Он собирался хотя бы частично восстановить череп. И снова спросил про давление. А давление было ни к черту, еще немного — и нижнее и верхнее сравняются, а это будет означать конец. Летальный исход.

Так и произошло. Тело пациента судорожно дернулось.

— О, Боже, — негромко произнес Феллоуз. — А на борту ни капли адреналина. Унесите его.

Где-то на судне находился ледник. Холодильник. Туда и отправляли таких пациентов. Там он и обретет свое пристанище до Египта в компании умерших от шока и внутренних и внешних кровоизлияний и кровопотерь. И это до тех пор, пока холодильник не набьют до отказа. А когда набьют, останутся лишь морские глубины.

Работа в операционной шла своим чередом. Санитары проворно отмыли поверхность стола мылом, ополоснули водой и протерли досуха. И тут же на нем оказался следующий. Рваная рана бедра, его так и принесли — с обломком какого-то штыря, примотанного тряпьем от бедра до самой стопы. Хотя по расширенным зрачкам было видно, что пациент уже успел вкусить морфия, он стонал, когда его укладывали на стол. Было видно, что он боится наркоза — едва вдохнув его пары, забеспокоился. Вообще, из оказавшихся в операционной многие проявляли упрямство, не то что в палате. Хирургическая сестра держала его за руку.

— Вы бы спели ему что-нибудь, сестра Фрейд, — пробормотал Феллоуз.

Фрейд своим проникновенным сопрано, вполне подходившим к обстановке, — испугавшийся наркоза солдатик, притороченный Бог знает чем к его ноге деревянный обломок, кровавая каша раны, которую предстояло обработать, — затянула гимн. Христианский гимн в исполнении еврейского сопрано.

И Он идет со мной, и Он говорит со мной

И Он говорит мне, что я Его

И мы разделяем радость…

Слова хоть и насквозь сентиментальные, но все же отчасти сулившие страдальцу грядущее не на небесах, а на земле, как и возможность ходить по ней на собственных ногах.

Секунду спустя Салли, склонившись к раненому, умиротворенному вокальным наркозом Фрейд, прошептала:

— Смирись и считай до десяти.

И приложила к его лицу маску. Было слышно, как солдатик браво начал считать в надежде дойти до десятки. Фрейд прервала пение и неподвижно застыла у столика с инструментами. Санитар убрал обломок, а хирургическая сестра, срезав остатки бинтов, швырнула их в ведро. Раны было две. Сквозь прорванную кожу торчал окровавленный обломок раздробленной пулей кости.

Феллоуз начал не с прорванной острым концом кости раны, а с входного отверстия пули у бедра. Вырезав омертвевшую и кишащую бациллами ткань, он ловким движением ухватил пулю и бросил ее в миску, которую держала хирургическая сестра.

— Видимо, не один день провалялся где-то, — как бы про себя отметил Феллоуз.

Взглянув на рану, Салли увидела, как хирург извлекает из нее белых личинок и аккуратно складывает их на дне миски.

— Сепсиса нет, — констатировал Феллоуз, окинув удовлетворенным взглядом рану.

Фрейд подала ему кетгут для зашивания. Феллоуз, как современный хирург, вставил в рану резиновую трубку для оттока гноя.

Теперь пришла очередь заняться куда более серьезной раной — устранить последствия того, что случилось то ли на побережье, то ли на барже, то ли на палубе минного тральщика. Хирургическая сестра вместе с санитаром по указанию Феллоуза вытянули ногу раненого, и край обломка бедренной кости медленно ушел внутрь раны и занял свое место внутри бедра. Затем рану промыли, удалили мелкие фрагменты, зашили, в то время как санитары медленно, очень медленно, как и требовал Феллоуз, подняли ногу повыше. Принесли шину-лангет для вытяжки — нечто похожее на металлический желоб, и поместили в нее ногу. Потом ногу опустили, вставили в нужное место шплинт — отныне она должна была заживать, чтобы потом этот малый мог до конца дней своих ходить, сильно прихрамывая и с палочкой. В ходе всей операции давление пациента, как нижнее, так и верхнее, оставалось в пределах нормы. К чести Салли, скрупулезно придерживавшейся доз, указанных в пособии Пила. Пульс был характерным, без каких-либо отклонений, и это тоже успокаивало.

Следующий раненый вел себя куда спокойнее. Пулевое ранение в половые органы, задета внутренняя поверхность бедра. Он ничего не имел против хлороформа и мужественно досчитал до десяти, что являлось пределом. Пуля прошла навылет, но в результате образовались фрагменты костной ткани. Этот парень, по словам Феллоуза, удостоился той самой разрывной пули со спиленным наконечником, о которых уже ходили легенды, они считались варварским оружием. Судя по возрасту, он явно не успел произвести на свет детей. Феллоуз с головой ушел в работу и воздерживался от каких бы то ни было комментариев по поводу перспектив деторождения у раненого.

Судя по слухам, ампутаций в условиях плавучих госпиталей не проводили. Зато иногда их проводили на берегу с последующей допотопной перевязкой, поскольку все были убеждены, что контакт раны с зачумленным воздухом неизбежно приведет к летальному исходу. К ампутации на борту «Архимеда» прибегали лишь в тех случаях, когда налицо были такие факторы, как опасно высокая температура, омертвение ткани, сильное нагноение. В результате каким-то решительно настроенным хирургом была проведена ампутация нижней конечности ниже колена, а повязка наложена без дренажа. Теперь, когда бинты срезали, вонь от раны перешибала даже хлороформ. Предстояла еще одна ампутация — на сей раз куда серьезнее и выше колена. Наложив на бедро широкий жгут, Феллоуз ланцетом решительно взрезал фасцию — vastus lateralis, далее подколенное сухожилие и четырехглавую мышцу — сухожилие и разрезанная мышца рефлекторно сократились. Фрейд пережала артерии и вены, Феллоуз перевязал их и искусно завязал узелки. Потом в ход пошла пила — Феллоуз продемонстрировал искусство опытного и благородного мясника, в то время как Фрейд придерживала четырехглавую мышцу так, чтобы хирург случайно не задел ее пилой. Остался внушительный лоскут кожи. Рану промыли и перевязали около вставленной резиновой трубки. Затем перевязка. Устойчивый мощный пульс сохранялся во время перепиливания кости, перевязки артерий и судорожного сокращения мышц. Вот так хирург! Даже нельзя сравнить с доктором Мэддоксом, неисправимо неуклюжим и неповоротливым.

Турецкие батареи обменивались металлом с орудиями военных кораблей, «Архимед» потряхивало, причем основательно. И Феллоуз вынужден был всякий раз, пока очередной снаряд был на подлете, дожидаться, пока улягутся волны после очередного разрыва и «Архимед» перестанет ходить ходуном, и только после этого продолжать работу.

Казавшееся бесконечным действо в операционной завершилось. Оно заняло весь день, вечер и почти всю ночь. Персоналу был дарован трехчасовой сон. Потом за едой — если у кого-то все же были силы сесть за стол, — царило глухое молчание. Жестами просили передать соль. К ворчестерскому соусу так никто и не притронулся. Так, вероятно, проходили трапезы в монашеском ордене, сестры которого взяли на себя обет молчания.

Они проспали до самого полудня, пока стюард, служивший на борту «Архимеда» еще с довоенных пор, когда судно перевозило пассажиров — обычных людей в мирные города, — не постучал в дверь каюты и не сообщил об оставленном для них на подносе чае. С берега донесся звук горна. Баржи на подходе. И тральщики.

Когда поднимали якорь, на борту «Архимеда» насчитывалось около 800 раненых — целый батальон солдат, искалеченных металлом, разместили в более удобных условиях на новых подвесных койках. В связи с участившимися случаями брюшного тифа и дизентерии на судне принимали срочные меры по созданию инфекционных отделений. На сей раз с задачей справились быстро — часа за четыре или чуть больше. Свободные от дежурства сестры в ужасе проснулись от лязга якорной цепи и толчков. С корабля были видны иссушенные солнцем горы — гавань Мудрое на острове Лемнос — мифы об этом островке им уже однажды рассказывал Кирнан, но Салли об этом забыла. Долины, где женщины предавали смерти мужчин, и горнила богов — все это воспринималось теперь и каким-то блеклым, покоренным, неопасным. И все потому, что военные палатки заполнили всю долину между двух высоких гор и портом. Но и госпитальные палатки не оставались в стороне от процесса колонизации. Протянулись первые дорожки между палатками, их выложили на красноземе аккуратными белыми камешками. Оливковые и апельсиновые рощи зеленели дальше, в глубь материка — на склонах холмов. Зелеными были и прибрежные луга. Холмы казались вечными, они были естественной и неотъемлемой частью пейзажа, в то время как лагерь казался гигантским чужеродным сооружением. Поступило распоряжение доставлять самых тяжелых раненых сюда. Египет же отдали на откуп ходячим с неинфицированными ранами. Лемнос — всем остальным.

Медсестры и санитары сошли на берег и устремились в порт и на побережье покупать апельсины у местных женщин и сигареты у бродячих торговцев. Пока заполнялись полевые госпитали, сестры с «Архимеда» успели пообщаться со своими коллегами — англичанками, землячками из Австралии, уже успевшими обосноваться на этом острове. С гордостью старожилов женщины указывали, где в этом брезентовом краю найти тот или иной госпиталь. Кстати о воде — тут приходится выбирать, то ли чаю попить, то ли умыться. Они жили в палатках, полом в которых служила земля, и землю приходилось делить со змеями и кротами. Это просто сумасшедший дом, сетовали они. У нас ничего нет. Закупленные в Египте койки никуда не годятся. От мух никакого спасенья, а санитары — просто монстры.

В тот день в порту Мудрое женщин, пока верзила-грек из моряков отстирывал их окровавленную одежду в огромном бойлере, накормили супом с настоящей говядиной. Салли смотрела, как ее сестра склонилась над тарелкой, и эта сосредоточенность на еде вызывала у нее прилив умиления. Но не успели они доесть, как разговор в коридоре приковал их внимание. Разговаривали капитан Феллоуз и лейтенант Хукс, и Салли показалось, что начало этой беседы ей уже приходилось слышать пару дней назад.

Феллоуз:

— Старик…

Хукс:

— Нет, даже не подумаю. Я никогда не делал ничего подобного, что требуется от меня здесь. В полутьме, в этой страшной тряске, в этой кошмарной ране я откромсал бедро. Это не шутка. И все медсестры это заметили. Ты понимаешь? Я ампутировал ногу по самое бедро! — повторил он. — Умоляю, ради Бога, спровадь меня отсюда куда-нибудь, где я смогу работать обычным палатным врачом.

Феллоуз:

— Тебя волнует мнение медсестер или собственные ошибки? Дорогой мой Рыжик, врач — это всегда угроза для пациента. И его же спаситель. А скольких ты спас за это время? Об этом лучше себя спроси.

Хукс:

— Говорю тебе, я больше не могу. Я измотан так, что… Плевать мне на то, что меня здесь пристрелят. Либо ты отпускаешь меня здесь, либо я сам отпускаю себя в Александрии. Работу я найду, любую, госпиталей хватает. Не мешай мне, Феллоуз. Ты ведь не такой человек.

Феллоуз:

— Согласия моего ты не получишь. И полковник тоже не согласится.

Хукс:

— Тогда я просто повешусь, как Баркрофт Боук.

Феллоуз:

— Баркрофт Боук?

Хукс:

— Да, один скотовод. И поэт. Удавился на собственном хлысте. А уж он никому и близко столько вреда не причинил, сколько я.

По голосу лейтенанта Хукса чувствовалось, что он вот-вот разрыдается. Никто из тех, кто сейчас ел суп, не почувствовал к нему и тени презрения. Втайне его поддерживали.

Феллоуз:

— Ну что я могу сказать? Полковник приказал, чтобы работали три операционные.

Хукс:

— И одна из этих трех будет бесполезной? И пусть в ней даже отправляют на тот свет?

Феллоуз:

— У меня под ножом тоже не один умер.

Хукс:

— Клянусь, я покончу с собой еще до того, как ты опять погонишь меня кого-нибудь резать. Делать то, на что я просто не способен по причине низкой квалификации.

Обведя взором сидящих за столом и тоже слышавших этот разговор, Наоми с мольбой в голосе прошептала, обращаясь не к ним, а скорее к начальству, вершившему судьбы всех на этом корабле:

— Его надо отпустить.

Хирурги шли по коридору, и оба подсознательно понимали, что их разговор услышан теми, кому его слышать не полагалось.

— Да, — согласилась Онора. — Надо отпустить этого беднягу. Полным-полно врачей, которые и бровью не поведут, а он…

— Мы найдем себе хирурга в Александрии, — сказала она, будто пророча.

Хукс был в таком состоянии, что Феллоуз решил отправить его в палату для ходячих офицеров, еще сохранившую дух самой роскошной гостиной «Архимеда». К его койке приставили молодого санитара на случай, если он проснется и его придется усмирять. Все годы, что он проработал сельским врачом, сейчас были сведены на нет — врачей всегда почитали в сельской местности, если они спасли или хотя бы облегчили жизнь нескольким людям, что, в принципе, было достаточно, чтобы весть об этом разнеслась далеко за пределы их участков. В честь их называли даже парки, а в госпиталях их имя носили отдельные палаты. Неужели теперь Хуксу все эти почести будут заказаны?

В той палате дежурила сестра Неттис. Она нечасто отдавала распоряжения. Она предпочитала очерчивать круг задач кивком. Видимо, полагала, впрочем, временами ей приходилось убеждаться в обратном, что, если уж она способна заметить необходимость тех или иных действий, то рядовая сестра и подавно. С кислым видом (этого уж у нее не отнять) она приводила в движение санитаров кивками. Сколько же лет было этой глупышечке? Двадцать семь? Сорок семь?

Отдежурив здесь как-то раз, Салли убедилась, что эта палата была не совсем обычной госпитальной палатой. Во-первых, здесь всегда и в пределах досягаемости находился дежурный санитар. Здесь даже мелкие раны перевязывались и повязки регулярно менялись. К морфию здесь продолжали прибегать, хотя и реже, чем в первые дни сутолоки на «Архимеде». Бледные и притихшие молодые пациенты после инъекций обезболивающих застывали в неподвижности или слегка одичало глазели на нее. Другие сидели на койках, одетые в то, что когда-то считалось сшитой в Каире формой, той самой, в которой они шлялись по злачным местам египетской столицы. Курили турецкие сигареты и болтали. Некоторые даже радовались — от осознания, что их изъяли из горнила войны, — но ни за что бы в этом не признались. Встречались и пулевые ранения в руку, в результате — толстенные повязки и раздробленные кости рук. Нет, им уж больше не воевать, ясно, как божий день. Как если бы пуля угодила им не в руку, а прямо в сердце. Там же лежал и ослепший лейтенант с перевязанными глазами, ее предупредили — присматривай за ним, он из буйных.

Молодой человек, на которого навесили этот ярлык, насторожился при появлении Неттис.

— Ну, вот, ребятки, глядите — наша людоедка-великанша пожаловала.

За этой веселенькой палатой располагался запертый проход, когда-то он вел в библиотеку. Палата тифозников. Медсестры, обслуживавшие тифозных больных, были обязаны принимать антисептические ванны перед возвращением на дежурство в остальные палаты.

Когда «Архимед», подавая гудки, снова входил в александрийский порт — в гуще других протестующе гудящих судов шум разбудил доктора Хукса, — Салли, заметив это, поспешила к нему. Хукс глянул на нее, и вся нижняя часть его лица обратилась в сплошной разинутый рот. Интересно, а сегодня слезы польются, мелькнула у девушки мысль.

— Как вы себя чувствуете, сэр? — спросила Салли.

— Кто передо мной? Кто именно из Дьюренс? — После этого он судорожно сглотнул и тихо расплакался. — Хорошо, что вы здесь. Потому что, когда все тогда высыпали на палубу, помните, я тоже там был. И заметил, как вы перепугались.

— Моя сестра, — сказала Салли. — С вами была тогда моя сестра. Я бы тоже до смерти перепугалась, будь я там.

Хукс стал пристально всматриваться в лицо Салли, явно пытаясь распознать отличия между сестрами Дьюренс, но тут же безвольно отвел взгляд.

— Нет, это были вы, это точно.

И снова заплакал. Пора было давать следующую дозу валерианки. Едва заметными жестами и взглядами она подозвала неряху-санитарку присмотреть за офицером в ее отсутствие.

На смену Салли явилась Наоми — видимо, несколько часов спустя этим офицерам предстояло сойти на берег. На белоснежном фартуке на груди Наоми красовались не обычные сестринские часы, а позолоченные часики Эллиса Хойла. Сестры перебросились всего парой слов.

— Все нормально?

— Нормально. Можешь идти обедать.

Часы Эллиса Хойла были не больше подаренных Наоми в свое время родителями. Но в каком-то смысле они были самыми огромными на свете. Может, все же поинтересоваться? Салли ничего не сказала. Но поняла, что столпы сдержанности в душе ее сестры рухнули. Наоми оказалась среди руин крепости. Ее неуязвимость словно ветром сдуло — пресловутую уверенность слегка подлакированной городской жизнью деревенской девчонки. Вполне можно было ожидать, что в пылу отчаяния она выскочит за этого Хукса. Ибо считает, что их с ним роднит все та же неотесанность.

8. Разговор сестер

Сестры Дьюренс могли предупредить друг друга, если кто-нибудь стал к ним приближаться. В затененном пальмами дворе, где было полным-полно офицеров, любой, кто вздумал бы подойти к девушкам, видя, что они заняты беседой друг с другом, тотчас же почувствовал бы собственную неуместность. Они пришли сюда не для общения с другими людьми, не для расширения круга знакомств и не для того, чтобы утолить любопытство молодого обожателя, которому предстояла отправка на Галлиполи или суждено было вскоре сражаться с турками на Синайском полуострове. Когда Салли и Наоми в своих форменных платьях с нагрудным значком в виде бумеранга и с нарукавной нашивкой с названием их родины впервые показались на причале, где клиентов обычно поджидают извозчики, обе помимо воли напустили на себя необходимый оттенок неприступности.

Этот усаженный пальмами дворик представлял собой ярмарку офицеров для девушек, которые заинтересовались знакомством с ними. Среди представителей офицерского корпуса встречались и субъекты в килтах — шотландских юбках, и французы, таскавшие под мышкой свои похожие на таблетки картузы. В толпе офицеров иногда мелькали и медсестры, чтобы эти парни не ошиблись в своих предположениях. И явно не намеревались принимать заманчивые предложения. Куда престижнее здесь было как раз отвечать отказом.

Самое удивительное состояло все же в том, что в этой зоне неприкасаемости, куда обе с поразительной легкостью попадали, Салли начисто лишалась дара речи. Это Наоми выдвигала идеи чаепитий и избирала темы для разговоров. Салли не могла понять, зачем сестра вообще притащила ее сюда — они вполне могли бы посидеть за чашкой чая и вдвоем. Единственная категория мужчин, которые вызывали интерес у Наоми, были оркестранты во фраках и фесках, создававшие музыкальный фон, столь же привычный, как журчание фонтана. Наоми дожидалась конца исполнявшегося произведения — играли вальс Штрауса или что-то в этом духе, — будто прервать игру на полутакте было бы верхом бестактности.

Потом она бросила взгляд на музыкантов, когда те, опустив инструменты или отняв их от подбородков, на пару секунд расслабились.

— У тебя усталый вид, Салли, — сказала Наоми.

У Салли были все основания сказать то же самое самой Наоми. Но к чему этот бег наперегонки?

— Ничего, одну ночь высплюсь как следует, и снова буду как огурчик.

— Знаешь, офицеры пригласили всех нас с «Архимеда» в кафе. Забыла, как оно называется. Извозчики подъедут за нами к восьми.

— Наверное, я лучше останусь на корабле, — ответила Салли, — и довольствуюсь жарким из говядины.

— С другой стороны, — продолжала Наоми, — это все же возможность хоть как-то отвлечься. И если я чувствую, что мне необходимо отвлечься, то и ты должна чувствовать то же.

— Ладно, будь по-твоему. Но ты и правда думаешь, что этот визит в кафе облегчит нам жизнь, когда на борт загрузят новую толпу раненых?

— Вероятно, не облегчит. Но никто этого и не требует. Этот визит в кафе даст нам возможность хоть ненадолго почувствовать, что все хорошо. На часок-другой. И я ничего не имею против развлечений и отвлечений. Так я решила для себя. Ты, Салли, натура сильная. Как наш отец. С тобой приходится считаться.

Серьезного вида молодой официант в накрахмаленном жилете и феске на удивление быстро принес им заказанный чай. Салли вдруг показалось странным, как быстро они сумели привыкнуть к этой жизни, о которой до прибытия сюда и понятия не имели, — к услужливым официантам, музыкантам во фраках и фесках, к «Архимеду». А в восемь вечера за ними пришлют экипажи, которые отвезут их «обедать», нет, нет, не «на чай» — священный ритуал чаепития имел место в пять вечера, а именно «обедать». Отобедать на набережной и пройтись потом вдоль Средиземного моря, так сказать, завершить процесс — выяснить, может ли кто-нибудь из тех, кто носит форму, поддержать разговор, который не выглядит пустой тратой времени. Близящийся вечер и его необычность были райскими часами, ради них молодые люди были готовы без колебаний отправиться хоть на Галлиполи и лишиться там рук, ног, голов. Но Салли все никак не могла взять в толк, каким образом эти часы облегчат именно ее существование.

— Нет, я все-таки думаю, что лучше удовольствуюсь говядиной на корабле, — повторила она.

Вполне разумно.

Тем временем оркестр снова готовился что-то исполнить. На сей раз зазвучало нечто глуповато-сентиментальное и в шотландском духе — что-то похожее на «The Only Lassie for Me».

— Ты была в операционной на этот раз, — стала расспрашивать Наоми. — Наркоз давала?

— Наш первый пациент скончался от шока, — призналась Салли. — Но это не остановило Феллоуза и Фрейд. Сразу и не поймешь, что считать нормой, а что нет. Но этот рыжий лейтенант Хукс — тот не выдержал.

— Разве можно из-за этого презирать беднягу?

— И все-таки ампутация голени — минимум, который требуется от хирурга.

— Ну, знаешь, раны порой это такая каша… Все не так, как на картинке в учебнике.

Обе проглотили по ложке пирожного.

— Хочу, чтобы ты знала, — проговорила Наоми, — я вернулась к своему нормальному состоянию. Первая ночь была, что называется, встряской.

— Всех нас тряхнуло как следует, — ответила Салли.

— Да, теперь уже никому не быть таким, как раньше. И теперь это уже не какая-то там увеселительная прогулка, верно? И так бывает, оказывается, — сначала ты, ни о чем не подозревая, отправляешься прокатиться с ним в экипаже к пирамидам, а потом всю жизнь таскаешь с собой его часы.

— Ни к чему их тебе таскать, — возразила Салли. — Кстати, а где они?

— У меня в сумочке. Я зачем-то их завожу… Мне кажется, узнай я его поближе, мне было бы куда легче расстаться с ними. Мне даже как-то не по душе их носить. Я вообще не любительница что-то носить на себе. Ты же помнишь эту историю о человеке, чьи часы превратились в его сердце…

— Эдгар Аллан По? И тело под полом?

— Да-да. Тело… Мне кажется, пока я их завожу, он жив. Это ведь у отца была такая книжка, да? Там еще был рассказ о часах на трупе?

— Да. Адам Линдсей Гордон и По. Он этих писателей обожал. И еще Библию.

— Недурной вкус, — сказала Наоми. — Если вдуматься. Помнишь, как он все время старался избавить нас от дойки. На последние гроши готов был нанимать доильщиков со стороны, лишь бы нам не надо было этим заниматься. Помню, все время доить приходили Сорли и Каултхарды, а мне даже как-то стыдновато было на это смотреть.

Наоми, сняв серые перчатки, протянула руку через стол и коснулась запястья Салли.

— Вообще-то, пригласив тебя пить чай, я собиралась кое о чем спросить. Это может показаться странным. Но, думаю, ты прекрасно поймешь, что я имею в виду.

Салли напряглась в предчувствии трудно угадываемого сюрприза.

— Будешь моим другом? Только, прошу, не отвечай, что, мол, да, буду, разумеется, ты же моя сестра. Не в этом суть. Ты будешь для меня другом?

Обе понимали, что затронули нечто такое, что до сих пор не обсуждалось. И не обсуждалось бы и впредь, не окажись они на «Архимеде».

Салли просто не могла понять, что Наоми, взяв в руку шприц с морфием, взвалила на себя непосильное бремя даровать матери вечный покой. Вырази она Наоми за это благодарность — как представлялось Салли, — небеса бы разверзлись. То, о чем просила Наоми, было не просто благодарность, а нечто большее.

— Прекрасно понимаю, — продолжала Наоми, — что не следовало мне тогда бросать тебя на этой ферме. Сама не пойму, отчего мне так жутко захотелось сбежать оттуда. Как можно ненавидеть место, где тебя все любили и холили? Это просто следствие порочности характера.

— Нет, — возразила Салли. — Будь это так, и у меня проявилась бы такая же порочность.

— Но ты, несмотря ни на что, осталась. Я не оставила тебе другого выхода. Скажи, что хочешь убежать, и я соглашусь. Потому что сейчас легко судить обо всем — я имею в виду после «Архимеда». Потому что «Архимед» — это как телескоп, позволяющий разглядеть все, что плохо видно. И я пыталась служить для тебя чем-то вроде такого телескопа. Я понимала это и не смогла — или не захотела — остановиться. Так что у тебя более чем достаточно оснований не быть мне другом.

Какое-то время обе молчали, слушая музыку. Нежное расшаркивание друг перед другом. Момент был неподходящий, и разговор выходил каким-то притворным.

— Чего я хочу, — продолжала Наоми, — так это чтобы мы говорили как друзья. Я не требую от тебя любить меня, как Фрейд или Онору. И если мы с тобой будем разговаривать в том же духе… То есть, окажись мы вдруг с тобой в одной каюте, думаю, это была бы не совсем уж безнадежная затея. Если бы могли говорить как женщина с женщиной, я была бы счастлива. Думаю, ты вполне можешь себе представить подобное.

Салли размышляла, возможно ли это. Нечто такое, место чему между безоглядной любовью и благоговейным ужасом, нечто простое, незамутненное, не архиважное и без тени напряженности, называющееся очень просто — дружба. Но она не была готова к чему-то огромному.

— Первое, — сказала Салли, — я разозлилась на то, как ты все рассчитала. Но и гордилась этим. Иметь такую шикарную штучку в сестрах. И красавицу.

— Не смеши меня! Это ты красавица! Все девушки в один голос твердят.

— Ну, может, еще и об этом поспорим? Что-то я не вижу мужчин, которых бы так уж занимал спор на эту тему. Но должна тебя предупредить — душа у меня ледяная.

— У меня тоже, — страстно сказала Наоми, будто они сравнивали родимые пятна, свидетельствующие о том, что они — одной крови. — Дружить с такими, как мы, нелегко. Эллис Хойл кое в чем меня недопонял. Наше с тобой наследство — душевная черствость. И виной тому не мать с отцом.

Салли покачала головой.

— И в мыслях не было их винить, — согласилась она.

Наоми все еще не выпускала ее руку из своей. Салли раздумывала об этой беседе по душам.

— Не могу просто так взять и поставить точку в разговоре, вот в чем проблема.

— Понимаю, — ответила Наоми. — И всегда завидовала тем, кто обладает этим даром.

— Я тоже, — в тон ей ответила Салли.

— Если бы мы могли подружиться, невзирая на это. Если бы мы могли разговаривать. О самых-самых сокровенных вещах. О тайнах.

Она, что же, подводит меня к главной теме, мелькнуло у Салли в голове.

Официант подкатил сервировочный столик с пирожными, они взяли трубочки с кремом.

— Я говорила тебе об Эллисе и этих его окаянных часах, — не без гордости сообщила Наоми. — То есть рассказала тебе о том, о чем еще год назад бы не посмела.

— Понимаю, — ответила Салли.

Теперь ее рука, до сих пор выступавшая в роли пассивного объекта преклонения, крепко сжала руку Наоми. Оркестр в это время затянул «Розу Трали», а сидевшие за соседним столиком четверо офицеров Шотландской гвардии расхохотались по поводу оплошности своего отсутствующего товарища.

Дамы с «Архимеда» явились в «Сакре-Кёр» встретиться с Кэррадайн и ее супругом. Рана его заживала, однако он еще не был готов к переводу в госпиталь в Англии. За исключением палаты для раненых, подлежащих длительному лечению, как лейтенант Кэррадайн, порядка в «Сакре-Кёр» не было. Под сенью пышных пальм «Бо Риваж», где египетский оркестр исполнял во время чаепития милые сердцу английские баллады вперемежку с колыбельными и всякими пустячками, временами попадались австралийки или британки, которые, в явном меньшинстве по сравнению с санитарами, работали парами или в одиночку на борту тех самых военных транспортов, что перевозили солдат, пытавшихся прогнать охвативший их ужас беззаботно-веселыми английскими песенками, к голой каменной громадине под названием Галлиполи. А по пути назад… ну, а по пути назад они уже знали и понимали, что к чему.

9. Черный корабль

Начальство теперь настаивало на том, чтобы они целых два дня провели, роскошествуя в «Бо Риваж». Поскольку данный сестре обет дружбы не превращал ее в рабыню Наоми, Салли поселилась в одной комнате с Онорой. Им объявили, что «Архимед» в их отсутствие на борту каким-то образом подремонтируют, но не уточнили, как именно. Салли и Оноре по чистой случайности досталась комната, предназначавшаяся для офицерского состава, с балконом и видом на море. Лето только начиналось, воздух был прозрачным, к завтраку восходящее солнце огромным шаром повисло над побережьем. Их ждал еще один сюрприз — сервис включал и конные прогулки вдоль берега. Была возможность и выезжать на пикники в ботанический сад, и прогуливаться в обществе британского офицера службы армейского просвещения, таким образом, белые пятна их фермерского австралийского кругозора мало-помалу закрашивались. Предусматривались и купанья, организуемые службой Красного Креста. Ну, и thé dansant[13] во второй половине дня — к этим сборищам они прямо прикипели душой и никогда не пропускали.

Как выразилась однажды за завтраком Онора, кто знает, когда им еще выпадет возможность осматривать александрийские древности с экскурсоводом, имеющим за плечами Оксфорд или Кембридж? Онора заявила, дескать, на нее градом обрушились исторические даты. Но при всем при том… Ездить приходилось в обычных, запряженными лошадьми повозках — дюжина медсестер и более полусотни солдат. Как говорила Фрейд, тех, кто прошел Галлиполи, вычисляешь сразу. Есть у них в глазах некая, лишь им одним присущая настороженность. Разговаривают негромко, сдержанно, без подчеркнутого стремления выставить себя напоказ. И уж ничем не похожи на эдаких развеселых отпускничков.

Все спешились вблизи Восточного порта, откуда их повели к расположенным чуть западнее развалинам храма Серапеум. Худощавый офицер службы армейского просвещения призывал их представить себе великолепное, украшенное барельефами мраморное здание храма, каким оно представлялось посещавшим его верующим или же просто современникам — каким-нибудь торговцам из Туниса или Судана, зашедшим побеседовать и отдохнуть в тени огромного храма. Потом снова к экипажам, теперь на очереди мавзолей Александра, мавзолей Птолемея и храм Посейдона, где собирались купцы и мореходы со всей античной Греции и Рима.

Последним пунктом программы того дня была Помпеева колонна. Салли ощутила знакомый многим туристам стыд от того, насколько все же быстро человек способен пресытиться созерцанием древностей, пусть даже непревзойденных в своем великолепии, — все эти колонны, пьедесталы, капители. Целая группа собралась у каменного столба, причисленного их худощавым гидом к коринфскому ордеру. Колонна, как пояснил гид, была воздвигнута в честь римского императора Диоклетиана, избавившего город от голода, префектом Александрии Помпеем. Какое-то время все расхаживали вокруг возвышенности, где стояла колонна, бросая оценивающие взгляды на очень типичного сфинкса и тщетно пытаясь охватить разумом древность и величественную значимость каменных изваяний.

Подошедший офицер осведомился, не с «Архимеда» ли они. И если да, то что они думают по поводу того, что судно перекрашивают в черный цвет.

— В черный цвет? — недоверчиво переспросили его.

— Да, его собираются приспособить под транспорт для перевозки войск — в плавание он отправится уже черным.

Офицер убедился, что они не в курсе этих изменений и вообще с трудом его понимают.

— Не волнуйтесь, все это — временные меры, насколько я понимаю.

Вернувшись в Восточную гавань, где стоял «Архимед», они увидели, что египтяне-рабочие облепили корабль со всех сторон и усиленно замазывают красные кресты. Были откинуты и крышки нижних люков, через которые обычно загружали продовольствие, а сейчас через них под уздцы вводили мулов и лошадей. По трапам поднимались солдаты в полной боевой выкладке и с оружием. Опираясь на поручни, сверху на них с хозяйским видом смотрели уже поднявшиеся на борт солдаты с винтовками за спиной. А медсестры-то до сих пор считали корабль своим.

Когда медсестры, скинув пропыленные во время утренней экскурсии жакеты, пили чай в гуще царившей на борту неразберихи, явился сержант Кирнан и объявил, что в гостиной их ждет полковник. Сестры немедля отправились туда. Когда они входили, полковник кивком приветствовал каждую. Там же находились Феллоуз и присланный на замену Хуксу хирург, рядом стояла Митчи и еще одна старшая сестра из недавно прибывших — дама, начисто лишенная индивидуальности.

Все расселись, и полковник объяснил, что на время «Архимед» будет использоваться для переброски живой силы. Такое решение продиктовано военной необходимостью. Он рекомендует всем медсестрам оставаться на берегу до тех пор, пока командование не примет решение о возврате судну первоначального статуса плавучего госпиталя.

Неттис тут же задала вопрос по существу:

— Это правда, что находятся на борту военных транспортов и медсестры?

— Таких немного, — ответил полковник. — Одна-две на корабль. Очень много добровольцев.

Пожелал высказаться и капитан Феллоуз. Полковник кивком дал согласие.

— Вы имеете право покинуть корабль, — сообщил он. — Полковник по понятным причинам не может высказать свое мнение, но я выскажу. Я считаю, что так скоропалительно менять статус корабля — это безрассудство. На период этого рейса мы заменим вас на квалифицированных санитаров. Я слышал, как один из офицеров штаба заявил, что они — кто эти пресловутые «они», я не знаю, — не рассматривают возможность вашего пребывания на борту на период этого рейса. Так что подождем и посмотрим, что будет дальше с «Архимедом».

Когда полковник и хирурги уходили из гостиной, сестры встали — пребывание среди военных давало себя знать, все освоили правила соблюдения воинского этикета. После этого Митчи призвала всех сесть.

— Я могу сказать только, что это — безумие, — заявила она, словно оправдываясь за вышестоящих. — Существует риск нарваться на вражеские подводные лодки — корабль-то теперь без красных крестов.

— Именно, — веско подтвердила недавно прибывшая старшая сестра, будто кто-то собрался оспаривать сказанное Митчи. — Это необходимо принимать во внимание.

— Наше компетентное командование, — продолжала Митчи, — рассчитывает, что корабль, как транспортное судно, доберется до Дарданелл, выгрузит там людей, лошадей и мулов. После этого «Архимед» снова станет плавучим госпиталем — ему вернут красные кресты. Взяв на борт раненых, он отправится сначала в Мудрое, потом в Александрию. Разумеется, все это — авантюра, и никто из вас не должен в ней участвовать.

— Но вы-то сами поедете? — осведомилась Онора.

— Наше положение несколько иное, — сказала Митчи. — Мы нужны, чтобы руководить санитарами, которые — о чем я рада вам сообщить, — нас побаиваются. Но на остальных, то есть на вас, это не распространяется.

Но всем, разумеется, сразу же стало понятно — и по глазам Митчи, которые она торопливо опустила, проговаривая последнюю фразу, и по тому, как многозначительно все переглянулись, — что и им всем тоже придется отправиться в этот рейс.

Они прождали весь день. Наконец погрузка лошадей, мулов и боеприпасов для ирландских стрелков завершилась, солдаты расселись на палубе, покуривая и переругиваясь друг с другом со страшно резким и непривычным акцентом. Они дали выход своему недовольству — недовольству людей, только что закончивших тяжелую работу и понимающих, что не за горами работа еще тяжелее. И эта солдатская масса — сплошные ремни да винтовки — тяжело бухала коваными ботинками по верхней палубе плавучего госпиталя. Один из проходивших мимо солдат обернулся и, заметив медсестер, вместо того, чтобы захлопать в ладоши или во весь голос — поприветствовать их, как это делали другие солдаты, оказывавшиеся на борту «Архимеда» до этого, — вульгарно загоготал.

— А вот и наши гребаные девочки-хористочки!

Кирнан тут же направился вслед за солдатами, провел их дальше, по ходу объясняя, что они на корабле — гости и это не их судно. Они в ответ посоветовали ему — как они выразились, — идти на хер. И их хамство воцарилось на борту «Архимеда». И все же солдатню под командованием их офицеров и сержантов тактично, но решительно перевели на тот участок судна, откуда трудновато было нарушать судовой режим. С наступлением сумерек «Архимед» отошел от причала, несколько раз прогудев на прощание. Даже «Карравонг», и тот куда торжественнее покидал гавань Маклей.

Доктор Феллоуз прошелся по госпитальной палубе, где был восстановлен порядок.

— Все кони на грузовой палубе, — сообщил он.

Вчера вечером для них успели соорудить конюшни и погрузить. А как быть с конским навозом? Не повлияет ли он на стерильность? Медсестры спустились вниз, увидели стоящих рядком в конюшнях мулов и даже решили угостить лошадей сахаром. Они увидели повозки и высокие, по плечо, зеленые ящики с патронами, загадочно пронумерованные. Молодые конюхи в форме цвета хаки бросали на медсестер взгляды изголодавшихся по женскому полу мужчин. Подобные взгляды можно встретить только в однополых сообществах, но никак не в городах.

На верхней палубе сержант Кирнан и несколько санитаров натягивали канаты от поручней, расположенных в глубине судна, к главным, чтобы отвечавшие за склад боеприпасов солдаты не ходили по палубе правого борта. Наконец временное ограждение было готово, и санитары, привалившись к стенам, закурили или стали свертывать тонкие цигарки. Смеркалось.

— Славный вы парень, — бросила Онора Кирнану, как показалось Салли, не без поддразнивания.

— Человек веры. Квакер, — полушепотом подытожила Лео, как только они прошли чуть дальше.

— Бог ты мой, — отозвалась Онора. — Могу представить, как сохнут по нему девчонки.

Салли надолго запомнила эти усугублявшиеся туманом сумерки, в них будто воплотилась неопределенность, частью которой был сам «Архимед». Впоследствии ей будет казаться, что этот день был подобен лошади, почуявшей впереди препятствие и уже собравшейся свернуть с дороги, не дожидаясь команды наездника, интуиции которого в тот момент не доверяла.

По обоим бортам вдруг возникли два эсминца — явно не потому, что на море было небезопасно. Может, просто случайность, и эти два военных корабля идут тем же курсом и в те же порты, что и «Архимед»?

Двое ирландцев стучали, выполняя какую-то работу на палубе кормовой части. Послышался голос сержанта, велевшего им пошевеливаться. Что и говорить, соседство не из приятных. В ту ночь всем сестрам казалось, что их попросту заперли в их каютах и гостиной. Ирландцы, еще раньше занявшие госпитальные койки, вели себя шумно. Все иллюминаторы были наглухо задраены и прикрыты шторами в целях светомаскировки. И спалось в ту ночь не так, как прежде. А проснувшись, Салли не сразу сообразила, ночь сейчас или день. Пришлось посмотреть на часики с дарственной надписью «Дорогой Салли на ее день рождения — 23 сентября 1911 года».

Наутро женщины были явно не в своей тарелке — все как одна в плохом настроении. Они с трудом отходили от удушливых сновидений.

— О, Боже! — вырвалось у Фрейд, будто сегодняшний мир вдруг оказался гораздо хуже, чем вчера.

Онора скользнула с нижней койки, тепленькая, словно свежевыпеченная булка, и тут же зашептала свои загадочные молитвы. Подняв шторы, они раскрыли иллюминаторы — выглянуть наружу на начинающийся день. Ворвался всю ночь веявший над океаном ветер. Женщины надели белую форму, в которой дежурили в палатах, и вышли на палубу оценить наступающее утро. Ярко светило солнце, морской бриз утихомирился, сменившись знойным ветром, зарождавшимся где-то в пустыне в глубине Египта. Он проникал сквозь вуаль и заставлял трепетать красные клапаны их шапочек.

— Вы на самом деле верите, что где-то поблизости в морских глубинах шныряет огромная стальная штука с людьми, которые только и думают, как бы посильнее нам навредить? — спросила Онора. — Я во многое способна поверить, но в подобные вещи верить отказываюсь. В стальные штуки с людьми, например.

Они сидели в гостиной, читали и играли в юкер[14]. Завтра, когда солдаты сойдут на берег, им предстоит отскоблить от грязи всю верхнюю палубу и готовить «Архимед», который снова превратится в плавучий госпиталь. К девяти часам, ощутив смутную тревогу, они поднялись на палубу.

— Эсминцы куда-то делись, — заметила Наоми.

И это, по ее мнению, было скорее добрым предзнаменованием.

10. «Архимед» идет на дно

Когда медсестры разгуливали по верхней палубе, судно довольно ощутимо, но никак не опасно качнуло. Некоторые из стоявших на верхней палубе санитаров даже вынули сигареты изо рта и вопросительно переглянулись, так и продолжая держать сигареты в руках, пока корабль не обрел остойчивость.

— Боже мой, — пролепетала Онора. — Да мы отклоняемся от курса!

— Все для того, чтобы сбить с толку ребят в стальной штуке, о которой ты тут распространялась, Онора, — сказала Фрейд.

Прищурившись, она вглядывалась вдаль, создавалось впечатление, что именно сверкающему горизонту и было адресовано ее остроумное замечание.

Был виден Лемнос. Теперь он никак не связывался с греческой мифологией — вполне заурядный остров. Горячее дыхание раскаленного солнцем континента исчезло. Посвежело, и перед ними вновь раскинулось море — море, поглощающее свет, преломляющее его, расщепляющее и снова сплавляющее лучи в видимой точке своих бездонных глубин — в сотканном из лучей самоцвете, от которого глаз не отвести. Картина эта наполнила душу Салли хоть и преходящей, но искренней радостью.

В то утро они почти не покидали палубу, и капитан Феллоуз — в тот день он не оперировал, — предстал перед ними с суровым видом и при полной форме.

— Леди! — обратился он к медсестрам, но его кивок или то, что было принято за таковой, относился в основном к Леоноре. — Эти ирландцы беспрестанно отдают мне честь, — доложил он, имея в виду возмутителей спокойствия на борту «Архимеда» — ирландских стрелков. — Я не привык к подобному обращению. Санитары мне чести не отдают. Не говоря уже о медсестрах.

Все рассмеялись, но как-то скрипуче. Феллоуз был почти идеальной мишенью для дружеских подшучиваний. Приложив пальцы к фуражке, он направился дальше.

— Ну и ну, — покачала головой Леонора.

Судя по всему, ей эта маленькая перепалка понравилась — если считать это перепалкой. Кивнув всем, она стала спускаться вниз.

Фрейд вернулась к старой теме.

— Как вы думаете, у них все сладилось? Вы ведь понимаете, кого я имею в виду? Феллоуза и Лео.

Никакого недоброго подтекста в ее вопросе не чувствовалось. Чисто академический интерес.

— Нет, — отрезала Неттис. — И тебе ни к чему об этом выспрашивать.

— Врачи — люди в подобных вопросах очень искушенные. Не навредят. Я имею в виду, девушкам не навредят.

— А как насчет вреда морального? — сухо осведомилась Неттис.

И никто не спросил в лоб саму Фрейд — ну, а ты-то, ты? Тебе это все знакомо чисто теоретически? Или как? Все были убеждены, что отнюдь не теоретически, ведь в ее прежнем городском окружении не лишенные привлекательности грехопадения были делом обычным.

— Ну, есть в этом моральный вред или нет, сладилось или нет — не суть важно. Важно, что она от него без ума! Почему бы им в таком случае не завести настоящий роман? — с вызовом, хоть и запоздалым, спросила Наоми.

— Матерь Божья, — пробормотала Онора. — Даже методисты, и те не против того самого.

Онора, Фрейд, Неттис и сестры Дьюренс все же решили сменить тему и сосредоточились на созерцании морской глади с верхней палубы. Поднявшись по трапу, точнее, по сходням, соединяющим палубы, они оказались один на один с небом, с непонятного вида и назначения штуковинами, всякими лебедками, трубопроводами, среди вибрирующих обтекателей и грубо окрашенных вентиляционных решеток. Над всем господствовали две огромных трубы, но, оказывается, красильщики-египтяне успели побывать и на них, и теперь красные кресты исчезли под слоем белой краски. Вода казалась зеленее и безбрежнее. И тут все вдруг увидели, что прямо на них, словно почти бесшумно разрезающая воду рыбина, надвигается неумолимый рок.

— Смотрите, какая она прямая, — с невольным восхищением заметила Онора.

Сначала последовал глухой удар, по судну волной прокатилась вибрация, затем металлически лязгнул взрыв, едва не сбивший их с ног, — устоять на ногах помогли молодость и ловкость.

— Спасательные пояса, — почти беспечно проговорила Онора.

Их спасательные пояса так и оставались в каютах.

— Бегом за ними, — скомандовала она.

Сестры бросились вниз. Оказавшись на верхней палубе, они на бегу успели заметить, как солдаты, перегнувшись через борт носовой части судна, смотрят вниз, стараясь понять, что случилось с корпусом «Архимеда». Промчавшись через госпитальные палубы, на которых почти не осталось солдат, к своим каютам, девушки похватали спасательные пояса и без тени паники надели. Салли охватило отвлеченное и непреодолимое любопытство — что будет дальше? Ей показалось, что и ее товарки не горят желанием куда-то бежать или вообще что-то предпринимать. Медсестры организованно вернулись назад к ведущим наверх сходням. К Салли подскочила Наоми и сказала, что у нее пояс завязан не так. Двойным узлом, двойным, предупредила она и тут же с какой-то до идиотизма неуместной беззаботной веселостью устранила недочет.

Снова оказавшись на палубе, они поняли, что она успела накрениться — чуть вперед и в сторону. Салли не сомневалась, что все неприятности на этом и кончатся. Собравшиеся на носу офицеры, матросы и солдаты тоже, казалось, были убеждены, что «Архимед» потерял лишь часть остойчивости.

— Прошу женщин вперед! — через рупор проговорил какой-то офицер. — Благодарю. Время есть. Время у нас есть.

Митчи, стоя позади, будто церемониймейстер на балу, направляла идущих медсестер. Проходя мимо нее, Салли каким-то шестым чувством поняла, что вода — а та успела подступить до опасной близости, — страшит Митчи. Старшая сестра побелела как мел, и чувствовалось, что она вот-вот потеряет самообладание. Кернан и санитары с носилками торопливо пробирались к стихийно собравшейся толпе. Поспешность, с которой они протискивались через толпу, насторожила солдат. Оказывается, взрывом торпеды пробило один из передних люков, и несколько человек получили ранения стальными осколками. Митчи, поняв, что санитары и Кернан добрались до места взрыва, повернулась к медсестрам.

— Быстро! — приказала она. — Две сестры туда. Надо заняться этими ребятами.

— Нет-нет, им и так помогут. А вы пока что занимайте шлюпку № 2 впереди, — запротестовал морской офицер с бородой, делавшей его до ужаса похожим на Георга V.

Митчи, подозвав Карлу Фрейд и Неттис, проскочила мимо офицера. Салли с трудом поспевала за ними.

Внезапно Митчи обернулась к ней и крикнула:

— Назад!

Впервые за все время увидев Митчи взбешенной, Салли была ошеломлена. Откуда-то доносился звук трубы, но отнюдь не торжественный, по приказу капитана не переставая завывала судовая сирена. Сержант Кирнан вернулся, а офицер с внешностью Георга V стал поторапливать женщин, идти по накренившейся палубе было непривычно и трудно.

Онора в панике протянула вперед руку.

— Салли, возьми меня за руку. И удержи свою подружку, ради бога.

— Наоми! — позвала Салли.

Сестра тут же отозвалась:

— Здесь! Я здесь! Прямо за тобой! Надо эти вуалетки снять!

Вуалетки тут же были сложены аккуратной стопкой у какой-то переборки. Сестры надеялись, что когда все это наконец кончится, они спокойно их заберут. Ну совсем как после учебной тревоги. Салли их оптимизма не разделяла.

Санитары позвали Митчи, Фрейд и Неттис пойти с ними.

— Двое погибших, — объявила Карла Фрейд. — Остальных несут на носилках. Успели наложить им жгуты.

— Надо снять юбки, — выкрикнула Неттис.

И тут же деловито и без лишних движений избавилась от своей. Ее примеру последовали и остальные, вскоре оставшись в одних панталонах. Нетрудно вообразить, как эта картина позабавила бы ирландских стрелков, но тем было явно не до веселья, да и палуба здорово накренилась. Сверху со скрипом спустили шлюпку. Сесть в нее было невозможно, поскольку крен продолжал увеличиваться, и шлюпку заклинило. Но солдаты, поддев ее крюками, подтащили шлюпку поближе. Салли обняла Онору за талию.

— Морские купания, — пробормотала та. — Никогда не понимала этого удовольствия.

— Хочешь сказать, что не умеешь плавать? — изумилась Салли.

— Просто не считаю необходимостью уметь плавать, — оправдывалась Онора.

Гомон не задетых осколками солдат, карабкавшихся на кормовую палубу, воспринимался как-то буднично, почти как ропот футбольных болельщиков. Но тут к ним стало примешиваться конское ржание — внизу какой-то смельчак распахнул ворота отсека, где содержались животные, обеспечив мулам и лошадям пути отступления.

— Хотят заставить их прыгнуть в воду, я имею в виду лошадей, — не сводя глаз с Салли, сказала Фрейд.

Митчи, сбросив юбку, выставила на всеобщее обозрение свои пышные бедра. И тут же сорвалась с места, бросившись против людского потока руководить санитарами, несущими с десяток или больше носилок. Потом, внезапно замерев на месте, беспомощным взглядом обвела палубу в поисках места, где бы пристроить носилки. Но палуба была уже не в горизонтальном положении — крен вот-вот должен был достичь критического уровня. Двое раненых громко стонали.

— Леди, — обратился к ним офицер с монаршей внешностью, руководивший матросами, закреплявшими шлюпку у перил правого борта рядом с распахнутыми проходами для спуска в спасательные шлюпки. — Живо в шлюпку! Без показной храбрости и поскорее! Ну же — смелее!

Четверо моряков уже были в лодке — гребцы с веслами, вертикально поднятыми вверх. Медсестры, подчеркнуто неторопливо перешагнув борт — не дай бог кто увидит, что они паникуют, — тоже оказались в шлюпке. Последней спустилась Митчи. Чтобы ускорить процесс, она поставила перед собой Наоми, обе разом прыгнули в шлюпку, где несколько рук тут же их подхватили.

— Салли! — громко позвала Митчи, думая, что та еще остается на палубе.

— Я здесь, в этой шлюпке! — отозвалась Салли.

Оказывается, с верхней палубы уже спускали еще одну шлюпку. Ирландские стрелки соблюдали порядок. Офицеры выстроили их в колонну, и те смотрели на спускаемые для них шлюпки. Вторая предназначенная для медсестер шлюпка приткнулась к перилам под опасным углом. Офицер деликатно и в то же время достаточно решительно подталкивал женщин в шлюпку. Салли, ступая по колыхающемуся дну лодки, уселась у борта. Отсюда ей было хорошо видно — лодка Митчи находилась ниже, — помрачневшее лицо своей сестры.

Шлюпку, где сидела Салли, заполняли женщины в спасательных жилетах. Салли сжимала омертвелые от страха руки Оноры в своих. Сели и двое солдат — оба были крайне смущены, оказавшись в женском обществе. Опасность вмиг превратила их в благовоспитанных. Конец каната, закреплявшего шлюпку у перил, отвязали, лодка устремилась вниз к воде. Женщины завизжали. И дочери «Архимеда» зависли над морем, по дюйму в секунду приближаясь к нему.

Дальше у кормы спускали еще шлюпки — медленно, ужасно медленно. Салли видела, как нарушается строй, — офицеры уже не противились этому. Решимость и хладнокровие уже не стояли на повестке дня. Да и спуск шлюпок происходил явно со сбоями и крайне медленно из-за крена корабля в сторону носа. Поэтому стихийно возобладал принцип — спасайся, кто может. Сгрудившиеся у перил солдаты, казалось, никак не могли взять в толк, что на самом деле означает такой крен судна. Но тут по несколько человек стали прыгать прямо в воду рядом со шлюпками. Спускаемая на стальных тросах шлюпка, в которой находилась Салли, вдруг резко пошла вниз. Салли увидела, как из-за постоянно увеличивающегося крена палубы лодка, где сидела ее сестра, буквально рухнула в воду. Корабль носом уходил в воду, и Салли поняла, что ее шлюпка вот-вот ударит в корму той, где сидят Наоми и Митчи, если там не отцепят трос и на веслах не отведут ее в сторону. Все еще притороченная толстенными канатами к борту «Архимеда», шлюпка, находившаяся ниже — та, в которой пыталась спастись ее сестра, — вдруг бешено крутанулась.

— Стоп! — что было мочи крикнула Салли морякам у лебедок. — Стоп!

Но ее шлюпка с размаху ударила как раз в центр лодки Наоми. Кто-то истошно завопил.

И тут память Салли либо изменилась, либо отключилась вовсе. Сила удара была такова, что воспаленный мозг просто не выдержал встряски. Салли с Онорой полетели в воду. Время замерло. Теперь оно отсчитывалось лишь на часиках медсестер, если в них не попала морская вода. Но внутреннее, субъективное восприятие времени исчезло, растворившись в морской пучине. Обе летели под аккомпанемент криков, которые им уже ничем не могли помочь, да и не доходили до них сквозь зеленую пелену воды, неотвратимо поглощавшую обеих девушек, несмотря на надетые и надежно зашнурованные спасательные пояса. Ей вдруг пришло в голову, что эта средиземноморская вода мало чем отличается от ее родной грязной речки в Маклей. Именно поэтому, в отличие от других детей фермеров, она никогда не жаловала все эти прыжки в мутную воду с толстых ветвей прибрежных деревьев. Тут море стало стремительно, будто пробку, выталкивать Салли на поверхность, и с каждым с болью выстраданным дюймом этого пути наверх ее легкие избавлялись от выдыхаемого воздуха. И с пронизанным болью непреодолимым желанием глотнуть свежего воздуха соседствовала еще одна мысль: об Оноре. Вырвавшись наконец на поверхность, Салли увидела, что подруга барахтается в воде в своем спасательном жилете с задранным по самые уши воротником. Онора, шумно хватая ртом воздух, что-то кричала, это походило на вопли не умеющей плавать и до смерти боящейся воды девчонки, которую во время пикника шутки ради толкнул в набежавшую морскую волну какой-то полупьяный мужлан.

— Салли! — позвала Онора, чтобы убедиться, что это действительно ее подруга.

— Все хорошо, — подбодрила ее Салли.

— Да будь оно проклято это виноцветное море! — выкрикнула Онора. — Кирнан говорил, что Гомер так называл Средиземное море.

Внезапно Салли поняла, что нельзя потерять Онору, поэтому пора брать бразды правления в руки.

— Только не отдаляйся! — предупредила ее Салли, будто имея план действий.

Вокруг медсестры в спасательных поясах беспорядочно шлепали руками по воде, будто неожиданно утратив даже хорошо знакомые им навыки плавания. Прямо перед Салли протянулся стальной борт «Архимеда», а дальше — верхняя часть дыры, куда, словно приливная волна в грот, хлестала морская вода. Были хорошо видны зазубренные края — последствия взрыва. Возможно, в изломанности линии краев и была некая закономерность, но ведомая одному лишь Богу. Она заметила две шлюпки — лежащие крест-накрест одна на другой, — и поняла, что обе вот-вот пойдут ко дну. Старшая сестра Митчи неудержимо погружалась в воду. Ниже пояса она вся была в крови. Это поразило Салли до глубины души, будто она увидела ее на людях в чем мать родила. Митчи хватала ртом воздух, судя по всему, не осознавая, что с ней. Но Наоми вмиг оказалась рядом с ней. Ах, да, вспомнила Салли — Наоми же единственная в семье пловчиха. Не раз прыгала с Шервудского моста в серо-зеленую муть реки — вечно грязной из-за принесенной из самого Армидейла почвы.

Салли увидела, как распахиваются расположенные по центру корабля люки, и их крышки застывают в нескольких футах от поверхности воды. Лошади с протестующим ржаньем скользили копытами по гладкому металлу. Там, внутри, еще оставались и люди, криками и пинками подгонявшие четвероногих. Мулы грациозно падали на бок, совсем как накренившийся чуть повыше их «Архимед». Двое медсестер и насколько санитаров, спустившись по скошенным ступенькам корабельной лестницы, бросились в воду. Она увидела Неттис — глядевшую из-за перил на море с таким видом, будто во время чаепития она отыскивает кого-то глазами среди присутствующих. Как же она умудрилась не успеть сесть в шлюпку? Намеренно или случайно? И Салли, и Онора, и все остальные, проплывавшие за кормой «Архимеда», видели лишь крохотную ее часть, еще остававшуюся над водой. Внезапно с левого борта, уже почти касавшегося воды, стали падать люди. Некоторые по доброй воле, стараясь подбодрить себя криком, устремлялись в морскую пучину, другие, скользя по палубе, приближались к границе подступившей воды. Что толкнуло их на это? Ведь клепаный металл рвал и в кровь расцарапывал их плоть? Но, невзирая на это, люди гурьбой бросались в объятия ужаса.

— Эта гадость потянет нас всех за собой, — вырвалось у Оноры. — Дрянь проклятая!

Салли увидела, что Наоми плывет, подгребая одной рукой — второй она удерживала за спасательный пояс Митчи. Отовсюду слышались призывы о помощи. Один солдат с перебинтованной рукой тащил за собой товарища, лицо которого было ободрано почти до костей. Однако ни Митчи, ни Наоми в данный момент ничем ему помочь не могли.

Часть шлюпок продвигалась вперед куда быстрее, чем они, и Салли заметила, как они неторопливо, но уверенно поворачивают. Хорошо была видна высокая корма «Архимеда» — с продолжавшими вращаться в воздухе винтами, которые приводили в движение неведомые и незримые двигатели.

— Повсюду плоты! — крикнула Салли сестре.

Черные, резиновые — квадратные и весьма ненадежные на вид штуковины с одним матросом или с несколькими ирландскими стрелками. На одном таком плотике солдат, стоя на коленях, втаскивал на борт другого, совсем еще мальчишку. Плот едва удерживался на воде.

— А вроде и не так холодно, как тебе кажется? — с надеждой спросила Онора.

Будто на пляже, куда ее позвали искупаться.

Холодно ли, тепло — это сейчас мало волновало Салли. Это решать не нам, а необозримым морским просторам. Они и только они определяют температуру.

На волнах ритмично колыхались десятки плотов, столь же хлипких и ненадежных, одному Богу известно, сколько они еще продержатся, налети сейчас шторм или что-то в этом роде. Совсем рядом оказался плот с сидевшим на нем солдатом. Салли увидела, что Наоми рванулась к нему, изо всех сил удерживая Митчи. Свободной рукой она ухватилась за петлю на боку плота. Салли, позабыв об Оноре, поплыла вдогонку сестре, но потом, будто вспомнив о чем-то, повернула. Онора, как и большинство других, пыталась плыть, то есть беспорядочно молотила руками по воде, инстинктивно удерживая голову как можно выше. Похвальное стремление. Наоми же была занята тем, что пыталась закрепить обе руки пребывавшей в полубессознательном состоянии Митчи на плоту. Покончив с этим, сама вскарабкалась на него. Какая же она все-таки ловкая! Надо было видеть грациозность и решительность, с какими она, выскочив из доходившей до плечей воды, причем без помощи сидящих на нем солдат, которым, откровенно говоря, было не до других бедолаг, пусть даже женского пола, вмиг оказалась на плоту. Митчи по-прежнему оставалась в воде. Ее черные волосы разметались, на фоне морской воды четко выделялось иссиня-бледное лицо, а изуродованная нижняя часть тела оставляла бурые клубы крови.

— Ох, — выдохнула Митчи, увидев подплывшую к ней и Наоми на плоту Салли.

— Только не бросайте меня, — взмолилась Митчи. — Придерживайте меня на воде.

М-да, ей бы морфия впрыснуть, да откуда его здесь взять? Митчи продолжала стонать. В раны попала соленая морская вода, а ноги наверняка были раздроблены.

Продев руку в петлю, она подтащила Онору еще на пару ярдов к себе. Наоми волокла по воде Митчи. Снизу Салли — обхватив ее за талию, насколько могла попыталась приподнять. Протянула руку помощи и Онора — петля, за которую она держалась, хоть немного привела ее в чувство. Но основной тягловой силой была и оставалась Наоми — ее охватил воистину бешеный прилив энергии.

— Аааа! — помогала себе криком Митчи, выбираясь из воды.

Наоми сразу же уложила ее ничком на плот. Салли уже не могла видеть Митчи оттуда, где она вцепилась в трос плота. И будто со стороны слышала собственные монотонные восклицания:

— Господи, ну как же это с ней случилось? Как могло случиться?

Наоми попросила у солдата его ремень и тут же стала прилаживать его, как догадалась Салли, накладывать как шину на изувеченную ногу Митчи. Это вызвало у той вопли. Неудивительно — при таких-то ранах!

Салли все еще оставалась в воде, она сомневалась, что у нее хватит сил и ловкости взобраться на плот. Онора была рядом — обеими руками держась за трос плота. Похоже, она свыклась с всесилием воды вокруг нее и под ней. Несколько солдат отчаянно пытались ухватиться по их примеру за тросовые петли других плотов. Пара-тройка сумели взобраться на пустовавшие плоты, несмотря на это, довольно устойчиво державшиеся на воде. Оказавшиеся на плотах солдаты перекликались со своими товарищами в воде все на том же грубоватом наречии. Обрывки фраз казались долетающими сюда из минувших сражений.

— Не толкайся! — рявкнула Онора на какого-то детину, барахтавшегося в волнах рядом. Чувствовалось, что она совсем пришла в себя.

Отдышавшись, Салли повернулась и взглянула на корабль. Едва завидев его, она уже больше не смогла оторвать глаз от этого зрелища. Из воды торчала корма. На палубе еще оставалось множество людей, пытавшихся уцепиться за перила кормы. Они боялись потерять опору, не решались расстаться с казавшимися им надежными металлическими плитами палубы. Несчастная Розанна Неттис наверняка пропала в массе воды между их плотом и «Архимедом». Все выше и выше вздымавшиеся мачта и труба придавали кораблю куда больше величия, чем если бы он не шел на дно, а царственно разрезал килем волны, и когда они легли под острым углом к поверхности воды, это выглядело скорее величественно, чем смиренно.

Онора тоже наблюдала эту картину.

— Их всех сейчас мачтой придавит! — воскликнула она.

И в самом деле, когда крен достигнет критической точки, мачта непременно рухнет как бревно. Двери отсека, откуда выпускали мулов и лошадей, уже почти скрылась под водой. Но в остававшейся щели показалась конская голова. Донеслось исступленное, переходящее в визг ржанье животных, которых не успели вывести, и они оказались запертыми в железной коробке. Теперь уже люди, не мешкая, скатывались с кормы в воду или, перемахнув через перила, прыгали в волны. На глазах Салли двое соскочивших с кормы матросов или солдат в один миг оказались порублены на части лопастями продолжавших вращаться винтов. Кровь их стремительно смешалась с морской водой. Она и опомниться не успела. Не выдержав этого кошмара, Салли разрыдалась. Только что увиденное невероятно расширило границы воображения, и теперь она воспринимало как орудие убийства даже их некогда безобидный «Архимед». Откуда-то далеко, из полузатопленных нижних отсеков, где заливало водой топки, доносился неумолчный гул двигателей, которым не было дела ни до каких катастроф.

— Быстро-то как! — констатировал сидящий на плоту немолодой солдат.

Он перегнулся через борт, держа в руке весло, видимо, входившее в комплект плота, второе, как выяснилось, исчезло. Впрочем, толку от этого весла было мало. Сам же солдат, похоже, вышел из ступора.

— Эй, там, в воде! Гребите! Гребите!

— Сам греби! — парировала Онора.

Она находилась у округлого конца плота и в бешенстве направляла плот. Словно по самонаводящемуся компасу плот шел прямиком к «Архимеду». Внутри корабля раздавались металлический лязг и удары, заглушаемые отчаянным ржанием запертых внутри мулов и лошадей. Затем внутри прогремел взрыв, Салли ощутила толчок в спину, едва не сбросивший ее в воду. От последовавшего за этим толчка корма «Архимеда» задралась еще выше, встав почти вертикально. Изнутри корабля доносились взрывы и скрежет металла о металл.

— Матерь Божья, — пробормотал солдат, вцепившийся в плот. — Бойлеры рванули. Так что готовьтесь.

Но «Архимед», приняв нужный угол наклона, плавно и быстро вошел в воду. На поверхности остались лишь куски шлака, черная угольная пыль, а над ними — вьющийся беловатый полупрозрачный дымок.

— Ждите волны, — предупредил сержант с веслом. — Держитесь крепче.

Край плота погрузился в воду, после чего его стало затягивать вглубь идущее ко дну судно. Оно пыталось увлечь их за собой. Но накатила волна, достаточно высокая, вроде штормовой, которые накатываются на пляж. Салли удерживала Онору за руку. Волна была сплошной. Она подняла их, один из тонких брусьев плота переломился, оцарапав плечо Салли, но тут же волна миновала их и ушла дальше. Они тут же опустились и вскоре увидели множество уцелевших с затонувшего «Архимеда».

Когда все убедились, что «Архимед» на самом деле покинул их навеки, на поверхности воды стали стихийно возникать беседы, отдававшиеся эхом, будто все это происходит в соборе — тут и там раздавались вздохи сожаления, слышались стоны, в предельно категоричной форме подавались советы. Казалось, что одновременно заговорили не меньше тысячи человек. Неужели их столько оказалось в воде? Жизней, оторванных от «Архимеда» и отданных на откуп морской стихии? Глядя на Салли остекленевшими глазами, мимо проплыл мул. Не найдя помощи, животное поплыло дальше. Проплыл и сержант-ирландец, шевроны на рукавах, ниже спасательный пояс. Это был крупный светловолосый молодой человек, судя по всему, совершенно не готовый к подобному исходу. Он громко кого-то звал. Свободной рукой ирландец ухватился за свободную петлю плота.

— Слава тебе, Господи, — проговорил он, крепко держась за канат.

Солдат, которого он поддерживал своей мощной лапищей, получил ранение — стальной стержень проткнул лицо насквозь чуть пониже лба. Солдат рядом с Онорой посоветовал:

— Ты уложи его на плот, сержант. Он же совсем плох.

Оба были из ирландских стрелков. Тех самых, что еще недавно внушали медсестрам ужас. Скорее всего без особых на то причин. Вся вода вокруг кишела ирландскими стрелками. И сержант действительно взгромоздил этого молодого солдата с железной пикой в голове на плот. Как показалось Салли, рядом с Митчи.

— Сестренка, — обратился сержант к Наоми совсем по-джентльменски.

Рядом они увидели спасательную шлюпку, и Салли ощутила даже укол зависти. Но тут же поняла, что шлюпка будет сейчас атакована десятками желающих. Так и произошло. Вскоре шлюпка, не выдержав натиска, перевернулась, и ее с величайшим трудом снова поставили на воду.

Еще одна лошадь, выпучив глаза, проплыла мимо, таких обычно впрягают в орудийные лафеты для перетаскивания пушек. Плыла она с трудом, виляя из стороны в сторону, а верхом на ней, крепко вцепившись в гриву, сидел не кто иной, как бедняжка Розанна Неттис. Лицо девушки было другим, не таким, каким его привыкли видеть в Египте и на борту «Архимеда». Неттис их не заметила, и Слэтри пришлось орать во весь голос, чтобы привлечь ее внимание.

— Эй, Неттис! Что ты прилипла к нему?

И в самом деле, казалось, что этот тяжеловоз в качестве спасательного средства служит Неттис куда лучше, чем плот им. Во всяком случае, пропавшая медсестра ощущала себя верхом на нем достаточно уверенно. Ее поджатые губы посинели от холода, тем не менее чувствовалось, что она отвечает за это до смерти перепуганное животное. Когда круп лошади выступил из воды, Салли заметила, что Неттис успела напялить солдатские штаны. Складывалось впечатление, что она собирается проплыть мимо, хотя они звали ее к себе. Не подумали, правда, о лошади, тяжесть которой их плотику явно не выдержать. Было видно, что лошадь измотана этим заплывом, животное в панике молотило копытами по воде, поднимая тучи брызг и, хотя было явно не из пугливых, пронзительно и страшно заржало, словно предчувствуя скорую гибель. В следующую секунду Неттис без спасательного пояса оказалась в воде.

— Давай сюда, Неттис, давай, — кричала ей Салли.

И Неттис несколькими достаточно профессиональными гребками приблизилась к плоту, к которому ее проворно привязали канатом в паре со Слэтри. Теперь плот тащил восьмерых, на некоторых других они насчитали до десятка спасавшихся.

— Ты не ранена? — тут же осведомилась Салли.

Но та ответила не сразу — нужно было отдышаться.

— Меня втянуло вниз, в воду, — трясущаяся от холода и воспоминания о пережитом ужасе, запинаясь, ответила девушка. — И затянуло глубоко. Очень глубоко я побывала. — Неттис замолчала — набрать в легкие воздуха и успокоиться. — Я отстала от вас и думала все, конец. Там еще эти лошади были. Эта оказалась как раз подо мной. Я вскочила на нее и вцепилась что было силы в холку. Она меня и вытащила. Если бы не она… В общем, орудие в руках Господа.

В нескольких ярдах та самая лошадь продолжала барахтаться в воде и протестующе ржать.

— Спасите этого беднягу! — умоляла Неттис.

Но лошадь, в последний раз выпучив на них обезумевшие глаза, стала неудержимо погружаться в воду, пока не исчезла из виду.

— Такова, видно, воля Божья, Неттис, — механически проговорила Слэтри.

Но Неттис, пропустив ее слова мимо ушей, оплакивала своего спасителя. Салли не слышала ничего, кроме отвратительного журчания водоворота. Истошные вопли пытавшихся спастись будто растворились в воздухе, отдаляясь друг от друга, как и сами кричавшие, рассеиваясь по морю, удаляясь от рокового места, где затонул «Архимед».

Сколько времени они провели в воде, определить было невозможно. Наоми хранила молчание, она уговорила помолчать и Митчи, а вот Онора болтала без умолку — слова из нее так и сыпались, а слушать ее кроме морских просторов было некому. Юноша с осколком шрапнели в голове стонал снова и снова. Впрочем, именно этого и следовало ожидать. Чего никто ожидать не мог, так это того, что солдатик или матрос — кто он там? — который висел, вцепившись в петлю плота, внезапно отпустил ее, будто усмотрел для себя более привлекательные перспективы спасения. Сержант попытался было прибегнуть к командирскому голосу, но поскольку оба были вне расположения части, действия это не возымело.

— А куда же подевались все эти эсминцы и транспорты? — услышала Салли вопрос Наоми. — Когда опасности нет, они постоянно вертятся поблизости.

— Наверное, боятся подойти. Подводной лодки боятся, — высказал предположение сержант.

— Терпение, — четко и раздельно произнесла Митчи. — У нас есть вода на этом нашем плоту, сестра Дьюренс?

— Нет, — призналась Наоми.

Было видно, что Митчи всеми силами пытается одолеть ужасную боль.

— Ну, — ответила Митчи, — разве мог кто-нибудь подумать…

Наоми, перегнувшись через край плота, прошептала Салли:

— Может, я лучше займу твое место, а ты мое?

— Нет, мне и здесь нормально, — солгала Салли.

Ей меньше всего хотелось оказаться лицом к лицу с муками Митчи и невозможностью избавить ее от них.

— Вот уж не знаю, выдержу ли я все это, не показав миру свою жирную задницу, — проговорила Онора.

Сержант рассмеялся, но скабрезности в его смехе не чувствовалось. Другой солдат, тот, что пытался вызволить этого мальчишку, то есть те, кто был на плоту с самого начала, молчали, будто язык проглотив.

Через какое-то время Наоми, вновь нагнувшись к Салли, доложила ей, что тазовая кость у Митчи цела. А вот верхняя часть бедренной кости — сплошная безнадега. На обеих ногах — фрагментарные переломы. На одну ногу она наложила жгут из солдатского ремня, а на вторую — из собственной блузы.

Салли прижалась лбом к черной резине плота, а Наоми попыталась приподнять Неттис, на которой не было даже спасательного пояса. Неттис оказалась легкой, приподнять ее труда не составило, и на удивление гибкой. Сержант помогать не стал, но отнюдь не из злого умысла. После долгих будней помыкания людьми он, по-видимому, решил устраниться от всякого рода распоряжений и посему помалкивал. Энергичность первых минут на плоту сменилась полнейшим равнодушием. Его полномочия вдруг испарились, их место заняла пустота.

Стоило Неттис оказаться на плоту, а Салли — в одиночестве, как вода вдруг показалась чуть ли не ледяной. Странно как-то. Но была вероятность, что, как только эта малышка окажется на плоту, она тут же обрушит на всех ледяной холод глубин, в которых ей выпало оказаться. Если вспомнить пляжи детства, едва ты замерзала, стоило лишь крикнуть старшей сестре или Макалистеру: «Мне холодно!» — и все. Тебя тут же вытаскивали из воды под медвяно-золотистые лучи ласкового солнышка. И Салли до сих пор считала, что так будет всегда. Но теперь посиневшие от холода губы Оноры, в которых будто в зеркале отражался и холод, который испытывала Салли, говорили как раз об обратном. Один из солдат вдруг хрипло запел:

Славься Царица небесная, звезда морская,

Поспеши на помощь падшему народу,

который жаждет подняться[15].

Слава богу, на дальнем конце плота кто-то выкрикнул:

— На кой нам эта папистская дребедень!

Эннискилленские стрелки были родом из Ирландии — ныне разделенной, однако морские глубины готовы были принять всех ирландцев без разбору.

Салли была не в состоянии перестать чувствовать холод. Он казался ей частью ее самой. Мысль, что она сама превратилась в холод, ее потрясла. Ей показалось, что ее жутким образом надули — заставили испытать, насколько холодным может быть Средиземное море в середине лета. Лучше уж молчать, ни слова не говорить об этом. И не думать, что если она заберется на плот, станет лучше. Салли не сомневалась, что у нее не хватит сил вскарабкаться туда, там уж не до тепла будет.

— Мы все пока еще здесь? — решила проверить Наоми.

Она оглядывала горизонт. Разумеется, обшарила взглядом все четыре стороны света. Она — главная. Самая главная. Сколько же на плоту? Ах да, пятеро симпатичных солдатиков и матрос в придачу. Ну, так как? Держимся? Что ж вы так приуныли, ребята?

Тупее и придумать трудно — это войсковое выражение «Что же вы приуныли, ребятки?». Как не приуныть, если нас собрались скормить пушкам?

Двое в конце концов отозвались.

— У нас тут заседание комитета по вопросу уныния, сестрица.

Убогие попытки самоиронии.

— Вам и чай подавали, мисс? А когда сразимся в шаффлборд?

На воде показался медный бак непонятного назначения. Куб со стороной примерно в ярд. С ручками по бокам, больше похожими на короткие перила, за которые держались двое, оба в спасательных жилетах.

Одним оказался сержант Кирнан, а другого Салли не раз видела, но знала только в лицо. Оба с помощью перилок кое-как поддерживали плавсредство в состоянии не совсем устойчивого равновесия.

Онора окликнула их. Видимо, ей было приятно поплакаться самой, а не через посредников.

— Ничего похожего на то, о чем вы нам рассказывали, сержант Кирнан. Я имею в виду всю эту греческую чепуху. Такую холодину в Клифтон-Гарденс отроду не встречала!

И Кирнан улыбнулся! Ни больше ни меньше.

— Ну, так поругайте меня, сестра, — предложил он. — Злость придает сил!

Появление Кирнана оживило пейзаж. С ним пожаловала и надежда на лучшее. Даже вода, казалось, на полградуса потеплела.

Он поинтересовался, кто на плоту, Наоми перечислила. Двое раненых военных. И сестра Неттис. И еще трое наших солдат.

Наоми, которую Салли не могла видеть с воды, представила Кирнану список спасавшихся. Сама она наверняка занималась солдатом с осколочным ранением в голову.

— Этот молодой парень… Кажется, он умер.

Сержант, приподнявшись, резко повернулся. Он явно не хотел в это верить.

— Мисс, вы не ошиблись? — спросил он, и в голосе явно послышалась угроза.

— Сами проверьте пульс, — предложила Наоми. — Пульса нет.

— О, Джеми, — пробормотал сержант, убедившись в правоте слов медсестры. — О, Джеми!

— Его надо опустить в воду, — посоветовал Кирнан. — Мне так кажется.

— Да, — поддержала Наоми. — Только я сначала сниму с него спасательный жилет.

— «Он примет смерть победителя», — торжественно и скорбно проговорил сержант, — «и Господь Бог утрет слезы наши…» Это же мой племянник.

— И как мне поступить? — спросила Наоми.

— Опустите его в воду, — обреченно согласился сержант.

Было слышно, как Наоми и, вероятно, сержант возятся с умершим. Наоми убеждала сержанта помочь ей перевалить тело через край плота. Тело молодого человека, а лица не было — его снес осколок металлической палубы. И Наоми, и сержант считали, что его нельзя просто бросить в воду как мешок, и находившиеся на плоту солдаты помогли бережно опустить тело в воду. Несколько утешительных секунд тело держалось в воде почти вертикально с разведенными в стороны руками, лицом вниз. Через некоторое время оно стало погружаться и вскоре совсем исчезло из виду. Наоми и Кернан о чем-то говорили. Оцепеневший разум Салли не позволял ей вслушиваться в разговор. На плот тем временем подняли находившегося в полубредовом состоянии молодого человека, Кирнан и его помощник, оставив свой плавучий медный куб, уцепились за боковые канаты плота.

— Вы бы как-нибудь помогли ему, мисс, — попросил один из его друзей. — Он расшиб голову при прыжке.

Хоть и не видя, они почувствовали, как Наоми стала растирать его тело, а Митчи, явно в состоянии шока, нараспев повторяла:

— «Оберните меня кнутом пастушьим и одеялом и похороните глубоко-глубоко…»

Наоми была целиком поглощена ранеными, с готовностью взяв на себя роль командира. Перегнувшись через край плота, она приказным тоном велела:

— Салли, мы сию же минуту меняемся местами!

Ох, как же Салли этого хотелось! Но…

— Нет, — зло отрезала она. — Пусть Онора залезает на плот!

— Ладно, давай не упрямься, — не отставала Наоми. — Не время капризничать. Это не чаепитие.

— Нет, я уж здесь останусь. Навеки, — ответила Онора, широко раскрыв сине-зеленые глаза и цепко ухватившись за кусок каната. Это был ее конь или, если не сказать больше, ее спаситель.

— Онора, — стала настаивать Салли.

В конце концов Онору убедили, втащили на плот и стали растирать. Но просевший плот грозил теперь захлопнуться, будто огромная книжка, и Наоми соскользнула в воду, будто желая своими обнаженными ногами продемонстрировать оставшимся на плоту свою образцовую сговорчивость. И при этом ни она не охнула от страха, ни море не всколыхнулось от возмущения.

— Как вы там, ребята? Не заснули? — осведомилась она, стряхивая воду с волос. Видимо, режим бодрствования на плоту занимал ее больше всего.

А вокруг люди кричали из последних сил. Странно было слышать их здесь, в открытом море. Салли они напомнили стальную палубу «Архимеда», сплошняком уставленную койками. В этих призывах слышалась надежда, что сейчас подойдет сестра с подносом кофе, например.

Сестра представлялась Салли сверхъестественным созданием. Наоми общалась с Кирнаном на недоступном пониманию Салли языке. Оба проплыли вокруг плота, чтобы выяснить, в каком состоянии все находившиеся на нем. А на плоту старшая сестра Митчи чудным контральто затянула «Горы скорби». И как только дошла до уходящих в морские воды гор, солдаты наградили ее жидкими, вымученными аплодисментами.

— О, Боже! — без тени стеснения простонала она.

Приглядевшись к Салли, Кирнан — он находился в воде, а не на плоту, — помрачнел. Дотянувшись до веревочной петли, он с бесцеремонностью, позволительной только в подобных ситуациях, подтянул ее поближе к себе.

— Так вот, сестра Дьюренс, хватит снов наяву. Вода в первую очередь затягивает именно мечтателей. Вам необходимо быть на плоту.

И повернулся в воде, взглянуть, нет ли поблизости Наоми, чтобы посоветоваться с ней. А в том, что без Наоми никаких решений здесь принято быть не может, сомнений не было. Не прошло и нескольких секунд — будто в подтверждение предостережений сержанта относительно опасности снов наяву — один из солдат просто свалился с плота в воду и лег в дрейф на спине лицом к небесам.

— Что с тобой? — послышался голос Наоми.

— Да я просто… — выкрикнул он. — Смотрите! И вяло ткнул пальцем вверх. — Там… еще одна… Вон там…

— Не смей! Давай назад! — заорала Наоми.

Но даже ее напора не хватало, чтобы вернуть бедолагу назад.

Вокруг была масса плотов, но все находились в нескольких сотнях ярдов от них. Была видна и шлюпка — но тоже слишком далеко. Еще одна качалась на волнах еще дальше. Перевернутая.

— Нет здесь никакой, кроме этой, — крикнул Кирнан. — Вернись!

— Нет, нет, там еще одна, — из последних сил протестовал солдат.

— Эрни, вернись сейчас же, — вмешался один из его товарищей.

Однако течение работало на Эрни. Он завертелся в воде. Лицо его скукожилось, и на нем проступила какое-то безмятежное равнодушие. Лежа на спине с откинутой головой и высунутыми из воды голыми ступнями, он всем своим видом демонстрировал полнейшую покорность водной стихии.

Даже инициативный и предприимчивый Кирнан не бросился оттаскивать солдата назад.

— Боже праведный, — пробормотала Салли. — Начинается!

— Мы остаемся здесь! — что было мочи прокричала она. — Нет у нас ни лодок, ничего. Только этот плот, и больше ничего.

Ни от кого вразумительной реакции на ее приговор не последовало, разве что недовольное бурчание. Все рассчитывали на куда более мягкое обхождение.

— Не пойму, где я сейчас, но все же предпочла бы оказаться дома, — в бешенстве сказала Митчи.

Онора первой заметила серую громаду корабля.

— На севере! — воскликнула она. — Точно, с севера.

Чуть откинувшись назад, промерзшая до костей, она видела приближавшийся корабль. Сидевшие на плоту засвистели, закричали. Проорала что-то и она. Но, судя по всему, это судно был всецело занято доставкой новых батальонов на охваченное войной побережье. Вовремя подкинуть пушкам мяса было важнее, чем спасать чудом выживших.

— Ублюдки! — не выдержал кто-то из уроженцев Ольстера.

— Не выражаться! — скомандовал Кирнан, будто здесь и сейчас действовали нормы приличия.

— Да пошел ты к черту! — рявкнул тот. — Не хватало еще плясать под дудку колониста…

И сразу умолк. Будто весь пар из него выпустили.

— Хочу заметить, — не успокаивался Кирнан, — что именно ваша война вызвала нас сюда подставлять лбы под турецкие пули. Это мы оказали честь вашей Империи.

И те, кто был в воде, и те, кто на плоту, в один голос шумно запротестовали.

— Все, мне конец. Много воздуха растратила. Там на глубине, — пробормотала Неттис, привалившись к Наоми. И, будто дельфин, соскользнула в воду, но Наоми успела подхватить ее в последний момент, потом ловко приторочила ее руки к канату. Неттис, обмякнув, обвисла на них, измотанная, потерявшая волю к жизни.

Салли поражало, неужели остальным нипочем этот пронизывающий холод. Они сетовали на то, что было понятно Салли. На течение, несшее их не туда, куда надо. Они кляли во все тяжкие и прошедший мимо корабль. Но ни словечка о холоде. Наоми побывала в воде, но сумела ее одолеть. Разумеется, все былое преклонение перед «Архимедом» безвозвратно ушло. Сортировка раненых отрезвила ее. А часы — наследство Эллиса Хойла — превратились в альбатроса на груди. Но теперь она не только совсем оправилась, но и пошла дальше — став самой веселой из девушек и надежным товарищем. Салли была очень довольна этим, поскольку считала такую линию поведения наиболее уместной и подходящей на данный момент. Милое, приятное чудо. Будто лучи солнца прорезали ледяной покров.

На севере показался еще один серо-стальной корабль. Разумеется, все на плоту вновь завопили, засвистели, замахали руками. Салли тоже, хотя она делала это скорее, чтобы не показаться белой вороной.

— Сестра Слэтри! — позвал из воды Кирнан. — Есть на плоту ящик?

— Ящик? Ящик есть, — отозвалась Слэтри. — Один молодой человек положил на него голову. Так, сейчас мы его отодвинем. Вот так. Что вы хотели, мистер Кирнан?

— Откройте его! — велел Кирнан.

Онора сообщила, что ящик на запоре. Кирнан посоветовал вскрыть его при помощи ножа. Сестра Слэтри поинтересовалась, а есть ли нож у самого сержанта. Что-то похожее на нож нашлось. Сверху послышался скрежет металла о металл.

— Пальцы занемели, не слушаются, — призналась Онора.

И несколько секунд спустя:

— Да, Бог ты мой! Лезвие сломалось!

— Не важно, продолжайте действовать обломком, — посоветовал Кирнан. — Дело в том, что в ящике вполне могут быть сигнальные факелы.

Салли слышала, как Онора Слэтри молотит по ящику обрубком ножа. И пробормотала:

— Добрый Боженька, если ты сострадаешь этой несчастной девушке, сделай так, чтобы она открыла этот окаянный ящик.

И искренне удивилась, когда ящик все-таки открылся. Произошло то самое чудо, в которое так верят католики, но не хотели верить дрейфующие на плоту уроженцы Ольстера, поскольку все они ворчливо запротестовали.

— Ну, что у нас здесь? — послышался голос Слэтри. — Кувшин с водой. Как раз для старшей сестры Митчи.

— Я бы тоже не отказался хлебнуть глоточек, — сдавленным голосом произнес сидевший на плоту сержант.

Тут Салли поняла, что и ее мучает жажда. Холод и жуткая, жуткая жажда. Она обратилась в ледяную пустыню, которую не в силах вернуть к жизни даже живая вода. И не удивилась, увидев рядом, как раз там, где раньше на воде держалась Онора, свою мать.

— Жизнь прекрасна, — сказала мать, но с характерным для всех Дьюренсов неодобрением в голосе, которое невольно наводило на мысль, что и смерть ничуть не менее прекрасна. И Салли со смесью гордости и гадливости вдруг явственно ощутила то, чего они добились, — накопили смертельную дозу морфия, по каплям собрали, как… Как что? Как невинные дети в лесу собирают ягодки — одну к одной… Да, пришло время платить по счетам, если смерть все же прекрасна. Пришло время исследовать бесконечность содеянного. Вот она, бесконечность, протяни руку, возьми и исследуй себе, сколько влезет.

— Бинты и еще какая-то толстая палка, — доложила Онора, перечисляя содержимое ящика.

— Это и есть факел, — сказал Кирнан. — Смотрите, чтобы он никуда не делся. И держите его в сухом месте.

— Откуда здесь взяться сухому месту? — с недоумением спросила Слэтри.

— Ну, смотрите, чтобы он хотя бы не отсырел, — уточнил Кирнан. — И как только заметите следующий корабль, сразу передайте его мне. Только сами не пытайтесь поджечь, а то обожжет вас фосфором.

— Я бы и не стала пытаться сама, — ответила Слэтри, и в голосе ее чувствовалось некое удивление: мол, как же это я в свое время этому не научилась? Видимо, что-то профукала.

— Вы бы сами на плот забрались, когда потребуется зажечь факел, — посоветовала Наоми. — А то, не дай-бог, уроните его в воду.

Салли увидела, как в воду соскользнул еще один солдат, но, похоже, кроме нее, этого никто не заметил, а если и заметил, то не подал виду. Она видела, как он поплыл — ей отчего-то подумалось, в сторону Египта.

— Есть у кого-нибудь красный платок? — громко спросила Наоми.

Онора повторила вопрос, обращаясь к тем, кто был на плоту. Потом, судя по долетавшим звукам, вроде начала шарить по карманам.

— У нас все носовые платки серенькие, — объявила она.

— И такие подойдут! — заверил Кирнан.

Нет, Кирнан с Наоми точно мыслят в унисон.

— Можно сказать, мы спасены, — объяснила остальным Наоми.

Все сидевшие на плоту просили хоть глоточек воды. Наоми подавала кувшин сидевшим у края. Но вышло так, что воды досталось лишь нескольким солдатам — из-за того, что все одновременно потянулись за водой, кувшин каким-то образом выпал и едва не утонул в море, правда, его вовремя успели подхватить. Но пресная вода была безнадежно испорчена морской. Естественно, это вызвало проклятья спасающихся — такое сокровище, и вдруг утрачено. Как говорится, вдобавок ко всему. А тут, тоже вдобавок ко всему, стало темнеть — солнце садилось. А уж в темноте, пришло вдруг на ум Салли, им не удержать меня от попытки обследовать окружающее пространство. Как говаривала ее великодушная, готовая простить всех и вся мама: «Сами как-нибудь выкрутимся». И Салли с радостью предвкушала будущую авантюру. Боли в натруженных кистях и в сердце как не бывало.

Не имея возможности заглянуть за высокий борт плота, она каким-то образом все же почувствовала, что на море вдруг появилось полным-полно кораблей. Два довольно крупных — как доложила Онора, да в придачу третий, поменьше, зато более проворный.

Вдобавок ко всему факел! — потребовал Кирнан.

Слэтри осторожно — не дай бог, и он окажется в воде, передала ему сигнальное устройство. Салли видела, как Кирнан, сосредоточенно насупившись, ни дать ни взять профессиональный спасатель, резко выдернул кольцо запала и поднял факел высоко над готовой. Факел пылал ярче солнца. Кирнан размахивал горящим факелом, а Слэтри, стоя на плоту, — серым платочком. Один из кораблей — тот, что побольше, — сменив направление, стал двигаться к их плоту на свет факела. На плоту все наперебой вдруг отрывисто заговорили.

— Черт возьми, они нас заметили! — воскликнул сержант. — Кто-то из этих тупиц все же нас засек. Не все там, оказывается, слепцы! Они видят нас! Видят!

Но, как бы раздумывая, большое судно повернуло кормой к ветру. Стало быть, их вновь решили послать подальше.

— Да не может же он взять и просто уйти! — вдруг вырвалось у Наоми. — Всем оставаться на местах. С него спускают на воду шлюпки.

Появился британский баркас — наименьшее из всех трех судов — и прошел мимо, подняв приличную волну. Был слышен затихающий рокот его двигателя, когда баркас остановился у перевернутой шлюпки, в края которой вцепились несколько человек. Находившиеся на плоту видели, как на борт поднимают людей. Вскоре баркас переместился к другому, невидному им плоту забрать людей. Палуба баркаса буквально кишела спасенными, когда судно стало приближаться к ним.

— Держитесь! Потерпите еще немного! — в рупоре послышался чей-то хорошо поставленный и лишенный эмоций голос. — Вас сейчас заберут французы. Мы просигналили им, и они подтвердили прием.

Конечно, все это могло показаться пустыми отговорками, но в конце концов остававшиеся на плоту убедились, что баркас и так перегружен до предела — даже корма просела в воду. Салли ощутила прилив бешеной злобы к оказавшимся на борту баркаса. Их плот оказался в кильватере баркаса, вскоре из мглы стал вырисовываться внушительный силуэт. Эсминец, пояснил кто-то. Когда плот завертелся на вскипевшей от ударов винтов воде, они заметили на высокой мачте знакомый триколор.

Буквально тут же появился и второй французский эсминец, оттуда стали поспешно спускать на воду шлюпки. Их спасали, и спасали по-настоящему.

На палубе французского эсминца оказались несколько десятков «детей „Архимеда“». Каждого, кого поднимали на борт, матросы со смешными, словно игрушечными помпончиками на бескозырках тут же укутывали в одеяло. Прикосновение сухой, теплой, такой надежной и толстой ткани Салли восприняла как благодать Божью и, лежа на палубе рядом с Неттис, вдруг подумала, а почему не взять да не изменить их чудные имена на обычные, чтобы можно было бы хоть отблагодарить этих матросиков. Моряки. Они соприкасались с телами этих моряков, пока те их заворачивали в одеяла, но никаких эмоций не возникало. Все равно что ненароком коснуться кого-нибудь из своих коллег. Неттис лежала рядом, завернутая в одеяло, дрожа от холода, на металлической обшивке палубы, так напоминавшей родную, «архимедовскую».

Внизу наскоро подготовили женское отделение — с помощью парусины отделили лежащих мужчин от женщин. Всех по очереди укладывали на стол и заодно с блузами и другой одеждой срезали спасательные жилеты. После долгого пребывания в воде женщины чувствовали себя какими-то бесполыми созданиями. Салли обдали горячей водой цвета вина и дали полотенце для обтирания. Каким-то образом она сумела обойтись без посторонней помощи. Потом санитар-француз помог ей надеть нательную рубаху, рассчитанную на рослого моряка. В офицерской каюте — Онора уже спала там на офицерской койке, — Салли указали на лежащий на полу соломенный тюфяк. Откуда-то через вентиляционные трубы доходило тепло из машинного отделения.

Ее до сих пор колотило от не успевших стереться из памяти ужасов, Салли страшно боялась за свой рассудок. Ей казалось, что вместо собственного ею теперь руководит чужой, привнесенный извне разум. А ее собственный исчез, затерявшись в морской пучине, и за время вынужденного дрейфа она выловила в воде чей-то бесхозный. Салли воспринимала себя не как некую непрерывность и последовательность. Сейчас она была лишь бессловесной сердцевиной или стержнем, на который, точно обручи, нанизаны черты ее характера. И каждая такая черта успешно функционировала как бы сама по себе. Ее внутренняя сущность обновилась настолько, что Салли предстояло еще долго-долго изучать ее и познавать. Относившийся к детской поре элемент никак не соприкасался и не срастался с временем накопления смертельной дозы морфия. А та, в свою очередь, никак не соотносилась с порой созерцания пирамид. Теперь она чувствовала себя настолько обновленной, что это ее даже беспокоило. Последний обруч — спасение — спокойно можно было снять и заменить другим, первым подвернувшимся под руку под названием: утонула в Средиземном море. Из-за присущей ей эмоциональной неустойчивости Салли в мгновение ока могла перенестись из состояния спасенной от гибели в состояние беспамятства. В ней отсутствовало столь мощное связующее звено, каким выступает судьба, и так было всегда. Ее параллельные состояния разделяла тончайшая мембрана, в любую минуту готовая прорваться, раствориться, истончиться, и, как следствие, наступило бы их взаимопроникновение.

Офицер с холеной бородкой склонился над Салли и назвал ее «мадемуазель». В коридоре возникла укутанная в одеяло, со спутанными волосами Наоми. Ее безумная уверенность и воистину неуемный пыл изумляли. В руках у нее были часы Эллиса Хойла, которые она так и не отцепила с блузки, напялив поверх нее спасательный жилет. Наоми переполняла радость, и ее властный вид напугал даже французского офицера.

— Морская вода их доконала, — пояснила она, кивнув на часы. — Они уже не идут. Теперь это просто корпус, ничего больше.

В присутствии своей слегка свихнувшейся и готовой командовать всеми сестры на Салли снизошел благостный покой, и она тут же без единой мысли уснула.

Пробудилась она в ярком свете вечернего солнца, поняв, что ее несут на носилках через ярко освещенные корабельные помещения. Над палубой висела лодка, и как только они поравнялись с ней, Салли тут же перегрузили туда. Ей показалось, что они в каком-то порту — вероятнее всего, в Мудросе. На Лемносе. Из спускавшейся лодки она видела Наоми — с одеялом на плечах та с ангельским, почти неземным выражением на лице шла по палубе эсминца. Никому из простых смертных не была дарована подобная проницательность — только Наоми. В сравнении с ней высадившиеся на этом берегу аргонавты были просто слепцами.

11. Горечь Лемноса

По узенькой тропинке, пропахшей землей и мочой, Салли и остальных пронесли в большую палатку. Наоми, обойдя носилки Салли, бодро прошагала вперед. Когда Салли вносили в палатку, она почувствовала прикосновение парусины к плечу. Носилки опустили на циновку. И она тут же провалилась в глубокий, без сновидений сон, пробудившись уже в темноте, кое-как освещаемой фонарем «летучая мышь», висевшим на центральной подпорке палатки.

Послышался чей-то очень знакомый голос, Салли мучительно пыталась разглядеть, кто это, но в тусклом свете в палатке и в предрассветной мгле за ее стенами так и не смогла. Кэррадайн наклонилась над ней поправить одеяло. Откуда-то доносились звуки оркестра, покрикивание санитаров, а внутри, громко жужжа, бились о брезент здоровенные мухи.

— Смотри-ка, — сказала Кэррадайн. — На одеяле две буквы — RF, а внизу еще и Republique Francaise. Снова то самое — Parlez-vouz, тебе не кажется?

Протянув руку, Салли взяла Кэррадайн за локоть. Локоть показался ей таким сильным, реально существующим. И взглянула Кэррадайн прямо в глаза.

— Я надеялась, что вам всем ничего не грозит, — сказала Кэррадайн.

— Но мы ведь оставили тебя с твоим мужем, — запротестовала Салли. — Ты с ним, не я.

— Ах, — отмахнулась Кэррадайн. — Ладно, об этом потом.

— У него такая жуткая рана в голову…

— С ним все нормально. И речь нормальная. Готов хоть завтра участвовать в выборах в парламент по примеру своего отца.

Кэррадайн сняла с Салли морскую рубаху, в которой она так и оставалась, потом помыла ее: плечи, груди, живот, гениталии — все. Ее прикосновения показались Салли высшим наслаждением.

— А остальных ты тоже помыла? — спросила она.

— Ну конечно, все такие чистенькие и готовы почесать языком.

— О, — сказала Салли. — А как Эрик?

Кэррадайн перешла на их типично медсестерский шепот.

— Врач из Англии — из больницы в Сэдбери — предупредил, что его выздоровление в моих руках. Самое ужасное, что он скорее всего прав. Эрик так привязан ко мне. Расплакался, когда я уезжала сюда. У него вообще теперь глаза все время на мокром месте, потом он сердится, а после — рассыпается в извинениях. Вот что эта рана наделала. Иногда у него бывают периоды расстройства сознания, он бредит. Тогда ему кажется, что весь мир против него. За эти четыре месяца я насмотрелась на рыдающих после ранения головы мужчин больше, чем за всю жизнь.

Ощущение от прикосновения полотенца было сказочным. Неужели эта ткань и раньше существовала? До той самой торпедной атаки?

— Проблема в том, — сказала Салли, — что мужчины слабаки. Некоторые бросились с плота в море. А вот Митчи…

Кэррадайн кивнула — кивок относился только к тому, что касалось Митчи и перенесенных ею мук.

— Ну, могу только сказать, что ее прооперировали. Больше ничего не знаю… Большую часть времени приходилось быть хирургической сестрой. У меня хорошая палатка, уютная. При условии, что здесь вообще уместно говорить о таких вещах, как «уютная палатка». Но моя на самом деле уютная. И есть все, что мне нужно.

В придачу двое преотвратных типов — санитаров. Педерасты. — На глазах Кэррадайн вдруг показались слезы. — Боже мой, я такая же жестокая, как те, в больнице Сэдбери, — горестно заключила она.

Кэррадайн поднялась. Другая медсестра закончила мытье Оноры, которая все время болтала без умолку, хоть и вполголоса.

— Кэррадайн! — прошептала Онора. — Кэррадайн — сахарная глазурь на торте выживания.

Онора уселась в постели. Салли заметила силуэт Фрейд. Та — тоже в матросской нательной рубахе — беспокойно ерзала на раскладушке.

Салли вновь заснула, разбудила ее чмокнувшая в щеку Наоми. Наоми тоже была в длиннющей нательной рубахе, с накинутым на плечи одеялом. Ее знобило.

— Представляю себе, как бы на все это посмотрел наш папочка, — сказала она. — Нам сказочно повезло, той ночи нам бы ни за что не выдержать. Мы бы все пропали.

— Уверена, ты бы не пропала, а выдержала, — резко возразила Салли.

Тут в палатку вошли офицер со старшей сестрой и санитаром. Офицер, человек средних лет, держался как-то уж слишком уверенно для военно-полевого хирурга. Вошел он почти бесшумно, молча, однако женщины тут же заметили его появление и устремили на него любопытные взгляды. Салли, опустив ноги на неопрятный пол, уселась на матраце.

— Леди, — объявил офицер, — я полковник Спэннер. Добро пожаловать на Лемнос. Хочу поздравить вас с благополучным спасением.

Но, похоже, благополучно спасшиеся не удостоили полковника даже улыбки. Онору слова офицера ощутимо задели за живое, и она метнула язвительный взгляд на Салли. Неттис, лежавшая в дальнем конце палатки, изменилась в лице, эту гримасу Салли уже видела, когда Неттис за сутки до этого снимали с тонущей лошади. В этом неприкрытом высокомерии полковника и стремлении властвовать было что-то неуместное — ладно, будь они на службе, но сейчас-то они находились в прострации, если называть вещи своими именами.

— Есть какие-нибудь вопросы? Проблемы? — осведомился он. — Может, случаи контузий, может, у кого-то ссадины или раны?

Женщины хором сказали «нет», это вышло совсем по-школьному. И полковник, будто подыгрывая, на манер школьного учителя переспросил:

— Точно, нет?

Старшая сестра подтвердила, что ни от кого подобных жалоб не поступало. Теперь полковник повернулся к санитару.

— Рядовой, будете свидетелем — пациенты не заявили ни о каких травмах.

— Так точно! — выпалил рядовой, глуповато ухмыльнувшись.

— Ну в таком случае, — голосом добродушного дядюшки, на которого нельзя обижаться, что бы он ни сказанул, продолжал полковник, — не вижу оснований для слишком долгого пребывания здесь и полагаю, что вы как можно скорее приступите к работе.

Стоявшая в палатке Кэррадайн прищурилась.

— Санитар, прошу проследить, чтобы женщинам выдали всю полагающуюся одежду. Сорочки, блузы, юбки и так далее… Да, еще обувь и высокие ботинки.

— Доктор, — обратилась в нему Наоми, — на «Архимеде» находилось больше двадцати медсестер.

— Все верно. Шестеро из них считаются пропавшими без вести. Прошу принять мои соболезнования.

Наоми — единственная из сестер, которая могла стоять, — прямо спросила офицера:

— Как можно было перевозить на нашем судне оружие и солдат?! Красный крест было принято решение закрасить, а солдаты открыто расхаживали по палубе, с ними проводились и занятия. А им следовало бы сидеть внизу, чтобы противник их не заметил. Это и побудило немецкую подводную лодку нас атаковать. Хочу вас просить от нашего общего имени заявить протест военному командованию.

— Это вопрос спорный, — ответил полковник, — но вполне дискуссионный. Конечно, урон нам нанесен, с этим не поспоришь. Но если вы обращаетесь к офицеру, принято употреблять и слово «сэр».

— Будь мы людьми военными, мы бы так и делали, — отпарировала Наоми, не отрывая глаз от полковника.

— Ах, — сказал полковник, — раз уж вы претендуете на звание специалиста по военному праву, никто не мешает вам в таком случае написать жалобу в соответствующие инстанции. Но, смею вас заверить, события, о которых мы говорим, — всего лишь эпизод на фоне куда более серьезных и масштабных. Вероятно, лучше было бы позабыть об этом, раз уж вам удалось спастись.

Старшая сестра зачитала фамилии пропавших без вести — Эган, Уэйр, Стэнмор, Кеато, Деламер, Фенвик. Салли знала их, но они жили в других каютах и вообще принадлежали к другой компании. Обычно они сидели за другими столиками. И, оказавшись в воде, тоже наверняка не разлучались — как и их группа. Стало быть, им повезло куда меньше. В романах, подумала Салли, ведь тоже не сразу догадаешься, кто первым отправится на тот свет. Но кое-кого в их палатке сообщение полковника повергло в шок — до Салли донеслись всхлипывания. Фрейд оплакивала девушку по фамилии Кеато — свою подругу по Мельбурну. Салли сочувствовала им. Она была уже сыта по горло Средиземным морем и всем, что ей выпало вынести благодаря ему.

— А что с нашей старшей? — осведомилась Онора.

— Раз уж вы задали этот вопрос, могу вам сказать, что старшей сестре Митчи ампутировали ногу выше колена. На данный момент вторая нога пока сохранена. Вот что я вам могу сказать.

Полковник кивнул старшей сестре и санитару, и троица удалилась.

Кэррадайн так и продолжала стоять поджав губы и глядя на женщин в палатке.

— Она действительно руководит здесь всем? — спросила Онора Кэррадайн.

Та подтвердила: мол, да, руководит.

В палатку снова просунул голову санитар.

— Сестра! — приказным тоном позвал он.

Кэррадайн, выдержав паузу, которую вполне можно было расценить как подобие бунта, вышла.

— Пресвятая Богоматерь! — воскликнула Онора. — Неужели у этого существа с полковничьими погонами есть жена?

— Доктор Феллоуз жив, — сообщила Неттис. — Я видела его на палубе «Тирайо», ну, французского эсминца.

Заметив на лице Фрейд слезы, Салли почувствовала, что вот-вот и сама разревется. Еще недавно, в воде и на плоту, эти девчонки старались подбодрить друг друга, но море смыло все их мужество и стойкость.

— И Леонора, — вставила Фрейд. — Леонора тоже жива. Оба обречены на долгую жизнь. Беды обходят их стороной.

В своей мрачной убежденности Фрейд была даже мила и все еще слегка не в себе. Повисло молчание, было слышно, как снаружи свистит ветер, как перекатывается мелкая галька, как на брезент падают дождевые капли.

— Окажись они на нашем месте, им был бы каюк, — предположила Розанна Неттис, сидя, как и остальные, в рубахе от французского флота.

Ее насупленные брови говорили сами за себя.

— Мелковатые они людишки, правда? Он разве что в подпитии сподобился послать за мной экипаж.

Такова была картина событий в ее восприятии, и с ней не стали спорить. И вдруг прозвучал сигнал утренней зари, многократно повторенный на стоящих на приколе судах и в порту. Громкий — мертвого подымет, включая даже медсестер, еще не до конца поверивших, что они и в самом деле спасены.

Подошли медсестры. Они принесли одежду — вуалетки, блузки, сорочки и пуловеры, какие-то бесполые серые юбки, армейские штаны и ботинки. Дивные создания Лемноса — такие с виду уверенные и убежденные. Они показали дамам с «Архимеда», где колонка, и кивнули на сложенные стопкой в углу палатки эмалированные тазики. Кроме того, они даже разыскали для них извечный символ достоинства — зубные щетки. Шепотком пожаловались — мол, полковник предпочитает иметь дело с санитарами. А медсестер считает обузой. Он солдат до мозга костей, служил в Индии. Австралийцы выступали за назначение на должность начальника госпиталя хирурга из Медицинского корпуса, но британская армия никак не могла упустить возможности сунуть на это место своего полковника. Он привез с собой старшую сестру, которая не отходит от него, а их старшая сестра из Австралии вынуждена плясать под их дудку. Поэтому у полковника хватает времени сразу на двоих старших сестер. Но младшие медсестры вынуждены помалкивать и работать как лошади. Этот полковник, в общем, сносный хирург, но ведет себя так, будто солдаты по собственной воле подхватывают дизентерию.

В палатке, служившей столовой, они встретили еще нескольких женщин с «Архимеда» и поделились своими злоключениями. Они набросились на свежий белый хлеб и смородиновый джем в огромных, чуть ли не ведерных банках. На лакомствах отъедались и без того жирные мухи. Когда Салли спросила, пошлют ли сегодня спасенных медсестер на работу, в ответ раздался смех. Да успокойтесь вы, сказала сестра с Лемноса, вас ведь только что выловили из моря. Всего день прошел, а казалось, что вечность, он тянулся так, как, наверное, один из семи дней Творенья.

После еды они строем отправились навестить старшую сестру Митчи. Салли в паре с Наоми. В палатке, где лежала Митчи с еще одной старшей сестрой, было два тюфяка. Старшая сестра-англичанка заболела воспалением легких. Лицо Митчи вновь обрело цвет. То, что некогда было ее ногой, прикрывал полукруглый купол.

— Когда-то я была танцовщицей, — с ходу сообщила Митчи сестрам Дьюренс, едва те вошли.

На шутку эта фраза явно не тянула. Глаза Митчи горели, но вследствие не безумия, а горячки.

— Когда мы танцевали с главным хирургом на балу в госпитале, люди собрались, чтобы посмотреть на нас. Знаю, что вы мне не верите.

Салли с Наоми в один голос принялись убеждать ее, что верят.

Лицо Митчи исказилось болью, она в безмолвной мольбе разинула рот — старушечий, будто резиновый.

— Вот так-то, — печально подытожила Митчи, когда приступ миновал, — столько бедняжек утонуло, а они ведь были куда моложе меня.

В чем не приходилось сомневаться, так это в живучести Митчи. В этом она была на две головы выше Салли.

— Они здорово ошибаются, если считают, что я всю оставшуюся жизнь просижу в инвалидной коляске, — подтвердила эту мысль Митчи. И подняла вверх руку. — Вы уже виделись с этим здешним командиром? Знаю, виделись. Меня с души воротит при мысли, что придется передоверить вас ему. Но тут уж ничего не поделаешь — через полчаса мне сделают укол. Я от этого опиума точно стану наркоманкой. Вот вернемся домой, и вы в один прекрасный день найдете меня в притонах на Литл-Коллинз-стрит.

Боль Митчи, казалось, заполнила всю палатку, и сестры Дьюренс вынуждены были отступить под ее натиском — этой боли требовалось слишком много места.

В столовой санитары раздавали еду. Ужин состоял из говядины и печенья. Санитары даже не удосужились соблюдать подобие обходительности, разнося скуднейший ужин. Поставив эмалированную миску на стол, они могли и пальцем в носу поковырять. И все потому, что им никто не сказал, что подобные вещи недопустимы.

* * *

Как только Салли закончила писать письмо отцу, Наоми пригласила ее пройтись перед сном. Они гуляли по тропинкам, выложенным белым известняком, прошли через тенистый сад, окружавший канадский госпиталь, забрались на утес и наслаждались видом синего вечернего неба над гаванью. В лениво-неподвижных водах Мудроса на якоре стояли суда. Их силуэты никак не наводили на мысль, что это военные корабли. Казалось, они и присутствуют здесь исключительно ради придания перспективы пейзажу.

Дружба сестер пока еще не утратила новизны. Они рассуждали об их компании в нынешнем ее состоянии: о непроницаемом лице Неттис и ее вечно нахмуренном лбе. Может, ей просто нужны очки, предположила Салли. У Фрейд, по словам Наоми, такой вид, будто ничто и никогда ее больше не удивит. Будто она все уже на свете повидала и перечувствовала. И все же где-то глубоко внутри нее таится изумление. Онора? Лео? Ну, что касается этих двоих, тут уж ожидания оправдались полностью. Или почти полностью. Эти девушки были куда общительнее и предсказуемее, чем Фрейд.

Кто же будет ухаживать за несчастной Митчи в старости? Кажется, она говорила про какого-то брата на Тасмании. Митчи — тут сестры сходились во мнении — будет весьма и весьма беспокойным инвалидом.

Потом Наоми выдала нечто неожиданное:

— У меня задержка с месячными. С самого апреля нет.

Стало быть, дружба и откровение. Ведь такие новости, как правило, доверяют только друзьям.

— И еще, — добавила Наоми, — у меня ни с кем из мужчин ничего не было. Значит, дело не в беременности.

Салли невольно покраснела, когда их беседа приняла столь необычный характер. И самой Наоми рассуждать на подобные темы было непросто. Интересно, а как обстоят дела у других? Она не замечала никаких следов «проклятия Евы» у остальных — ни пятен крови на одежде, ни лихорадочных подтираний полотенцем над ведром, словом, ничего подобного.

— Это имеет даже название — аменорея[16], — сообщила Наоми. — И вот еще что — я не мечтаю о мужиках день и ночь напролет. И совершенно равнодушна к ним, если речь не о пациентах. Знакомо тебе такое?

Салли задумалась. Мечтать о мужчинах день и ночь напролет? М-да, ей предстояло приспособиться к поступи этой новой дружбы, да и к тому, что было время, когда Наоми как раз мечтала о мужчинах день и ночь напролет, а вот теперь они для нее — пустое место.

— Я жду с самого июня, а сейчас уже август на подходе, — сообщила Салли.

— Бедняжка, — тихо сказала Наоми. — Беспокоишься?

— Я тут подумала, может, у Митчи спросить… Но потом…

— Все вернется в нормальное русло. Все эти осмотры раненых, жуткие раны. Вдобавок мы едва не ушли на дно вместе с «Архимедом». Тут уж ничего не поделаешь.

Она взяла Салли за руку. Та сразу почувствовала прикосновение своей жаркой и потной ладони к сухой Наоми.

— Как видишь, беспокоиться не о чем. Митчи увезут в Александрию, Феллоуза с Кирнаном направили в какой-то госпиталь на суше. Так что, увы, число наших друзей уменьшается. Ну, так тому и быть. Ничего, все вернется в нормальное русло.

Салли не верила, что все вернется в нормальное русло. Как это вообще будет происходить? И как бы в подтверждение этому за белоснежными кладбищенскими стенами сухо треснул винтовочный залп — последние почести кому-то, чьи бренные останки только что предали земле. Она еще крепче сжала ладонь сестры. Раздался звук клаксона, Салли с Наоми посторонились, чтобы пропустить три санитарных автомобиля, шедших из порта.

— Истерички, — заключила Наоми, когда машины проехали. — Это они так выражаются, когда тонут корабли или поезда сходят с рельсов. Истерички. Есть и истерички, — грубовато продолжала она. — Насмотрелась я и на таких. Миссис Карберри, например, — когда телега, на которой резвились ее дети, снесла голову ее сыну. Но дети, как говорится, случай особый. Главное, что мы с тобой — не истерички. И не истериковали. Разве нет? Я имею в виду, в воде. Теперь все это кажется странным. Но и мужчины — странные. Молчат. Дремлют. Загадка, но другого рода. Месячные куда-то пропали, и вместе с ними наш долг как истеричек. Они никогда не решатся написать историю «Архимеда», и все потому, что мы на истеричек явно не тянем.

— Я устала, — пожаловалась Салли.

Что именно ее утомило, было загадкой для нее самой.

— Мы называем это «проклятьем». Но стоит этому проклятью чуток запоздать, как мы тут же не знаем, что делать.

Салли внезапно захотелось расхохотаться.

Три дня спустя они уже почти тяготились тем, что их спасли. Их так изнурили непрерывно высказываемые всеми медсестрами острова добрые слова, что они готовы были скрыться куда угодно. Утешением была Митчи. Ее разговорчивость сильно умерилась — из-за донимавших ее приступов боли. Они обсуждали характер и особенности ее ран с ее дневной медсестрой — англичанкой, настолько же доброй, отзывчивой и сердечной, насколько старшая сестра была деспотичной и недовольной. Они хотели знать, как дренировать рану после ампутации.

— Да как обычно, — ответила англичанка. — Обеспечить отток крови и серозной жидкости. Раны на другой ноге — с открытым переломом — признаков сепсиса не обнаруживают, но уход за ними сложнее.

На четвертый день их допустили к работе и направили в распоряжение старшей сестры — той самой властной дамы, явно уроженки сельской местности, — дежурить в отделении для больных дизентерией. Одно из таких отделений располагалось в длинной лачуге ниже их палаток, там была и палатка на случай переполнения отделения, которую человек со стороны назвал бы шатром. Медсестры окрестили это сооружение «цирком». Ходили слухи о резко участившихся случаях заболевания дизентерией на Галлиполи — болезнь косила людей не хуже пулеметов врага. Медсестрам с «Архимеда» по пути к дизентерийной лачуге приходилось миновать миазмы и скопища мух. Иссохшиеся от обезвоживания лица солдат с ввалившимися глазами дожидались их и в палатке, и в лачуге, где непрерывно жужжали мухи величиной с овода. Первое впечатление: боже, какой ужасающий бардак! Куда смотрит начальство? Другие медсестры, вечно торопящиеся, в белых передниках, спешили на зов больных, иногда выражавшихся до неприличия вульгарно. Они привычно отводили солдат в находящийся снаружи нужник и без тени смущения помогали им там устроиться либо носились с бутылями дезинфектантов, либо спешно меняли постельное белье, либо столь же спешно отскребали от экскрементов прорезиненные матрацы, пока изнуренный бесконечными позывами молодой человек дожидался на стульчике, когда приведут в порядок его койку. Босоногие мужчины в сорочках и штанах до колена, на секунду или две задержав взгляд на медсестрах, тут же поспешно и виновато отворачивались, спохватившись, что предстали перед противоположным полом в самом неприглядном виде. Безнадежно больные — те лежа на койках просто беспрерывно сучили руками или вертели головами словно грудные дети.

Сержант-санитар отрядил «дочерей „Архимеда“» отскребать грязь. Их без лишних церемоний отправили в расположенную чуть дальше по тропинке служившую складом палатку. Вернулись они оттуда со щетками и ведрами воды, смешанной с нашатырным спиртом — то есть с простейшими приспособлениями для дезинфекции и наведения чистоты, что якобы святая обязанность медсестер. На деле же им только предстояло подтвердить свое право из медсестер, стоящих на четвереньках, вновь превратиться в медсестер, ходящих прямо. И они приступили к устранению источников смрада, возблагодарив как послание небес бьющий в нос нашатырь, непрерывно отгоняя норовившие сесть на лицо мириады мух.

Покончив с мытьем пола в дизентерийной лачуге, они направились в «цирк». Коек там не было, раненых, соответственно, тоже, и все равно это был ад — воздух почернел от кружащих мух. Люди лежали на разложенных прямо на полу матрацах, и их было больше. Отскребая проходы между матрацами, Салли ощущала зловонное дыхание больных. Было слышно, как снаружи к палатке подкатила санитарная машина, и целая толпа санитаров внесла другую толпу — больных, которых предстояло срочно размещать здесь.

— …Твою мать, да не вертись ты под ногами! — рявкнул какой-то сержант-санитар на Салли. Боже, где сейчас Кирнан, их вежливый, деликатный Кирнан? Вроде его направили в другой госпиталь. Салли, поднявшись, посторонилась и стала думать, как ответить, но ничего подходящего ей в голову не пришло. Она увидела, как санитары кладут только что поступивших больных на вонючие, загаженные матрацы.

— Есть здесь чистые чехлы для матрацев? — внезапно поднявшись, громко спросила Наоми.

— Что-что? — переспросил сержант-санитар, стоявший между тремя подпорками в центре палатки.

— Я спрашиваю, есть здесь чистые чехлы для матрацев?

Сержант выпучил глаза и ткнул в нее каким-то жезлом — видимо, знаком принадлежности к младшему комсоставу.

— Это не ваша забота!

— Вы и с женой так разговариваете? — продолжала Наоми.

— Ты бы лучше заткнулась, сестрица, — пробормотал один из тех, кто нес носилки.

Прозвучало это почти заботливо.

— В таком тоне с медсестрами не разговаривают, — не сдавалась Наоми, неотрывно глядя на сержанта, жалким образом пытавшегося подражать изящно помахивавшим стеком офицерам.

— Так валяй и настрочи жалобу на меня, тупица, — ответил тот. — До тебя уже пытались.

Кое-кто из санитаров с носилками хохотнул, а привыкшие ко всему медсестры Лемноса молчали как рыбы, демонстративно созерцая брезент палатки. Одна из них бросила стоявшим на коленях коллегам Наоми:

— Не все матрасы такие грязные.

У сержанта эти слова вызвали смех — непринужденный смех человека, официально уполномоченного хранить безразличие. Лучшего ответа сержанту придумать было трудно. Наоми, прищурившись, глядела на него пару секунд, после чего вновь опустилась на колени. Было видно, что внутри у нее все кипит от возмущения.

И она продолжила отскребать пол.

Салли увидела, как с матраца поднялся мужчина и торопливо выбежал из палатки. Может, еще недавно он был солдатом, а теперь стал живым воплощением того, во что превращает человека болезнь, безвольным созданием, во что бы то ни стало стремящимся исторгнуть из себя кал.

Отработав смену, с тазами и ведрами в руках, медсестры направились к водоразборной колонке, но воды, чтобы привести себя в порядок после кошмарной работы, явно не хватало. В большой палатке и дальше в отделении стояли емкости с фильтрами для воды, доставленные сюда на корабле. Из них можно было пить очищенную воду без риска заразиться.

Говорили, что на борту плавбазы в порту находятся запасы подкладных суден. За обедом это подтвердила и Кэррадайн. Но полковник отчего-то не желал доставить их сюда. Он считал, что для страдающих дизентерией небольшая пробежка только на пользу — она приучает, сдерживаться. К тому же если человек симулирует болезнь, так пусть побегает. В наказание.

— Симулирует болезнь?

Да, сачкует. Ему уже приходилось сталкиваться с таким в других местах. Слава богу, он на своем веку повоевал. И в Африке, и в Индии. Как раз как у Киплинга.

— Не может он такое всерьез говорить, — не верили женщины. — Он что, о бациллах не слышал?

Весь следующий день они простояли на коленях в тифозном отделении. Отделением руководили не так скверно — да и количество позывов не такое, как у больных дизентерией. И завотделением почти всегда оставался на виду. Он хоть и не был яркой личностью, но все-таки держал санитаров в узде. Поэтому, если на пути у них оказывалась одна из драивших полы «дочерей „Архимеда“», дальше злобного шипения дело не заходило. Впрочем, это были их палата, их отделение, злобно шипеть полагалось по штату. Была одна яркая личность среди медсестер — та говорила в голос, не шипела, но их игнорировала. Среди санитаров даже попадались совершенно беззащитные экземпляры, которые держались с ними едва ли не виновато. В основном это были пожилые мужчины, обращавшиеся к ним «Прощу прощения, сестра».

Тифозники уже не подпадали под категорию «сачков». Салли собственными глазами видела, как до их посещения снизошел сам полковник, да еще и со свитой — заведующий отделением, старшая сестра и главный санитар. Все они поднялись при виде этого высокопоставленного идиота, всерьез полагавшего, что навозные мухи закаляют характер. Палаточная сестра склонила голову, но отвесить поклон все же воздержалась.

— Нет-нет, можете не подниматься, — галантно успокоил он драивших полы сестер.

Когда полковник вместе с санитаром остановились рядом с Салли, та с необычайной остротой ощутила запах — сильный и агрессивный запах гуталина, исходивший от ботинок полковника и главного санитара. Пока светила медицины обозревали отделение, палатный врач внес предложение:

— Сэр, мне кажется, креозол не подходит для применения в уборных. Канадцы рекомендуют хлорную известь, а новозеландцы — синее масло, то есть отфильтрованный парафиновый дистиллят.

Тут полковник Спэннер даже проявил подобие терпимости, по-отечески возложив руку на плечо палатного врача.

— Пошлите их подальше с их рекомендациями, — веско проговорил он. — Креозол — официально утвержденное в британской армии средство. А здесь — австралийцы.

— Но сэр, — бесстрашно продолжал палатный врач. — Мух развелось столько, что…

— Ну, знаете, — с видимым усилием подавляя зевок, ответил полковник. — Сейчас вроде как лето. Естественно, что летом мухи плодятся достаточно интенсивно. — И тут же усмехнулся. — Ох уж эти канадцы. Едва выбрались из своих прерий, как уже лезут везде со своей хлорной известью…

После чего одарил «этих канадцев» довольно благосклонным хохотком, шлепнул себя по ляжке стеком и, развернувшись, повел свиту за собой.

Салли услышала, как палатный врач тихо сказал:

— Но в канадских-то госпиталях мух куда меньше.

С доставкой на транспортном корабле еще двух сотен пострадавшим девушкам с «Архимеда» было позволено подняться с колен. Им дали возможность продезинфицировать руки, надеть маски и приступить к работе в общих палатах. Все еще продолжалось августовское наступление на Галлиполи, и санитары постоянно разгружали санитарные машины. Салли поставили помощницей Кэррадайн. И вручили ножницы — срезать завшивевшую и грязную форму с солдат. Она вспомнила, как ей впервые пришлось заниматься этим еще на «Архимеде», и ее поразило, как сильно может загрязниться форма всего за пару дней после попадания на фронт. Но по-настоящему ее поразило не состояние обмундирования, а сами обмундированные. Другой ее обязанностью было отгонять мух от пропитанных кровью повязок и открытых ран. Воздух гудел и дрожал от одуревших насекомых. Салли свободной рукой орудовала хирургическими ножницами и щипцами, извлекая прикрывавшую раны марлю. После — проспринцевать все, включая подкожную область, и наложить свежую повязку.

Кэррадайн обрабатывала рану на лице одного молодого солдата, если судить по ярлыку, достаточно серьезную, Салли успевшими затупиться ножницами вспарывала неподатливую ткань мундира. Австралия, издавна гордившаяся своей шерстью, постаралась, чтобы ее сыны были одеты в плотную и тяжелую форму.

Покончив с формой и увидев нижнюю челюсть солдата, с которой сняли повязку, Салли ужаснулась — ей показалось, что у нее перед глазами чудовище. Таким, во всяком случае, она представляла чудовище.

— О Боже, — вырвалось у Кэррадайн.

Она взяла тампон, пропитанный перекисью водорода. Молодой уродец взревел — стерилизующий раствор вызывал жгучую боль.

— Все хорошо, — шепнула Кэррадайн.

Салли подумалось, что именно таким тоном вещают профессиональные утешительницы, вкрадчиво пытаясь успокоить тех, кого смерть уже коснулась своей ледяной лапищей.

* * *

В окрестностях Лемноса обнаружили дрейфующую лодку с уже разлагающимися трупами четырех солдат и трех медсестер. Одну из девушек смогли идентифицировать только по часам — это была медсестра по имени Кеато. Всем женщинам с «Архимеда» выделили час, чтобы они могли спуститься с холма на уютное кладбище и проститься с Кеато и еще двумя ее товарками, личности которых так и не удалось установить. В полузабытой прежней жизни, если медсестра умирала от перитонита или, скажем, воспаления легких, родители покойной воздвигали на могиле потрясающее надгробие — видимо, в знак несогласия с судьбой, ниспославшей столь раннюю смерть. Но погребение Кеато в силу не совсем привычной гибели, да и предшествовавшей жизни было другим.

Погребение надо было проводить при обнаружении спасательной шлюпки. Не следовало бы им возблагодарить судьбу, что, попав на борт, они стали ее баловнями? Погибнуть, когда воздуха вокруг дыши не надышишься, считала Салли, куда хуже, чем утонуть.

Но как бы то ни было, торжественность падре и игра трубача облегчали скорбь. Когда все завершилось, Салли с облегчением вернулась к палаткам, стремясь оказаться подальше от этого распада молодой плоти, места, куда больше подходящего старикам, чтобы привести в порядок мысли.

Под черным покрывалом ночи Салли вдруг проснулась от того, что чья-то рука ползала у нее по животу, и вскрикнула от охватившего ее возмущения. Она сразу представила себе, что это кто-то из жутких, глумливо лыбившихся, испускавших яд, косорылых санитаров. Проснулись и остальные девушки. Когда она зажгла висевшую на подпорке лампу, показалась половина лица Фрейд. Стало светло. По земляному полу замельтешили тени. Она разглядела кучку земли, в которой скрылось нечто темное и покрытое мехом.

— О, Господи! — вскричала Фрейд. — Нас же предупреждали! Помните? Насчет кротов.

Салли прикрыла глаза.

— Я-то перепугалась, что это кто-то из санитаров ко мне полез, — призналась она.

— А может, и полковник собственной персоной, — высказала предположение Фрейд, и все разразились жутким, неудержимым смехом.

— Я за то, чтобы оставить лампу гореть, — предложила Онора.

— И я за! — с важным видом согласилась Розанна Неттис.

Предложение было принято единогласно.

В ту же ночь вскоре после визита крота разразился ливень с градом. Кое-где градины пробили ткань палатки. Утром Наоми пластырем заклеила дыры в палатке и в земляном полу. Но на следующую ночь кроты явились снова, и в мерцающем свете лампы было видно, как зверьки носятся взад и вперед куда-то по своим ночным делам.

На карточном столике у входа в столовую всегда лежал ворох писем. Иногда появлялась и аккуратно обшитая посылочка. Посылки вызывали волнение и радость. Все бегали в поисках ножниц взрезать ткань. Сестры Дьюренс даже и не смотрели на этот столик. По их глубокому убеждению, адресованные им письма просто не смогут дойти. Нет, другим они могли писать отсюда сколько угодно писем. Но, как им казалось, эти самые другие вряд ли станут им отвечать.

Но в одно прекрасное утро кто-то из коллег оповестил о лежащих на столике посылках для них. Прочитав, что было выведено на этих посылках, Наоми и Салли недоуменно переглянулись — адресованы они были еще в Египет, в «Мена-Хаус», Александрия, потом их снабдили новой наклейкой с начерканной кем-то припиской — «На „Архимед“!» — «На Лемнос, если живы»!

Наоми прочла написанный на ткани адрес. Салли извлеченным из кармана перочинным ножиком стала разрезать ткань адресованной ей посылки. Внутри она обнаружила деревянную коробочку. Было видно, что сделана она вручную. Салли поняла, что отец наскоро переделал ее из коробки, какие используют в бакалейных лавках. Она даже представила звук, каким сопровождалась эта работа. Внутри обнаружилось столько полезных и нужных вещей, что коллеги-медсестры аж ахнули. Сгущенное молоко, незаменимое при чаепитии. Копченый говяжий язык — эталон вкуснятины в пору их детства. Их мать была мастерицей по части маринования и засолки всех мыслимых овощей, и не только овощей, но и продуктов животного происхождения. Но еще за несколько лет до смерти прекратила этим заниматься. Дочери так и не смогли унаследовать ее мастерство. Следовательно, язык, а заодно и консервированные фрукты, варенье и тщательно завернутый в холстину фруктовый пирог отцу подарил кто-то из соседей. Сестры, поставив свои посылки рядышком, улыбнулись друг другу, не удержались от одобрительных улыбок и их коллеги.

В посылки были вложены и конверты. Пока Салли разбиралась с домашними деликатесами, Наоми распечатала письмо. Стоило ей его вскрыть, как губы ее недовольно надулись — видимо, готовилась узнать дурные новости. Наконец, и Салли надорвала конверт. Письмо было на нескольких страницах и начиналось «Дорогие мои девочки». Почерк был отцовский. Письмо было датировано 30 апреля 1915 года. Наоми и Салли сравнили оба письма — они были почти одинаковы. Сестры углубились в чтение, другие медсестры разошлись поболтать или выпить чаю.

Дорогие мои девочки!

Я специально написал два одинаковых письма и рассовал их по посылкам, потому что знающие люди сказали, что туда, где вы находитесь, почта не всегда добирается. Ваш отец в своих письмах выражает любовь к вам. Если уж говорить начистоту, мне вас страшно недостает. На этой неделе случился у нас ливень. Нечасто такое бывает на Пасху! Я уже думал, кончится это наводнением, вам такое знакомо. Пришлось даже скотину загнать на верхний выгул. Конечно, трава там уже не та, но ничего не поделаешь — перетерпят. Не такая, конечно, трава, как по другую сторону континентального раздела, но сойдет. Я уже собрался было на крышу залезать от воды спасаться. Но скоро вода спала, и весь нижний выгул залило грязью. В общем, натерпелись мы. С природой не поспоришь.

Но самое главное, хочу сообщить вам большие новости и хочу надеяться, они вам понравятся. Хотя я и вас понять могу — вы так любили свою мать. Мы с миссис Сорли обвенчались по пресвитерианскому обряду. Понимаю, что мы методисты, а она пресвитерианка. Ну и что с того? По крайней мере, я считаю, что ничего. Вы, девочки, ее хорошо знаете. Вдову Энид Сорли. И мужа ее тоже знали, которому жить бы да и жить, не свались на беднягу это проклятое дерево. Это миссис Сорли помогла мне собрать для вас эту посылочку, которую, как мне думается, вы оцените на отлично. Пусть она напомнит вам о вашем деревенском доме. Энид Сорли приготовила и этот язык, который вы так любите.

Теперь, когда есть кому обо мне позаботиться, чувствую себя намного лучше, чем раньше. А что до вас, девочки мои, — от всей души молюсь о том, чтобы у вас все шло хорошо. Стоит мне прочесть в газете, как вы заботитесь о наших раненых героях, с гордостью вспоминаю о вас. Сын Эндрюса умер от тифа в Египте. Такой здоровяк, даже не верится, что такое могло случиться.

Вот и все, что хотел сообщить вам ваш отец. Надеюсь, у вас все хорошо. Миссис Сорли тоже написала вам письмо. Вообще-то теперь ее зовут миссис Дьюренс, но я никак привыкнуть не могу. Так что все время обращаюсь к ней «миссис Сорли».

С любовью, ваш отец.

Прочитав письмо, Салли подняла голову и тут же встретилась взглядом с Наоми. Теперь дочери-убийцы честно смотрели друг другу прямо в глаза. Вспомнили они и о своем последнем преступлении — о брошенном на произвол судьбы отце. И о том вакууме, в котором он оказался и который сейчас заполнила миссис Сорли. От этих мыслей обеих охватил непонятный гнев. Наоми вскинула брови. Избежать этого не удалось.

— Так, значит, — произнесла она. — Стало быть, миссис Сорли теперь наша мачеха. В твоем письме старик об этом написал?

Салли кивнула. Она заметила в конверте еще один сложенный листок, но читать его отчего-то не хотелось. Салли услышала, как Наоми недовольно пробурчала:

— Будь я дочерью получше, я бы непременно сказала — ну, та зря времени не тратит.

— Я прям то же самое думаю.

Однако с тех пор, как не стало матери, уже миновало два года и девять месяцев. Можно было поспорить насчет того, а не слишком ли это быстро, о том, что обычно следует обождать три года, но любой здравомыслящий человек спорить бы об этом не стал.

Теперь же они решили прочесть и другое письмо, адресованное Наоми и Салли Дьюренс.

Дорогие мисс Салли и мисс Наоми!

Думаю, мне следует обратиться к вам так официально, поскольку эта новость будет для вас очень и очень неожиданной. Могу только сказать, что мы с вашим отцом решили избрать друг друга в супруги, и я обещаю быть для него опорой и надеждой, насколько достанет сил. Я очень много думала над тем, как вы там далеко на чужбине расцените эту новость, зная, как вы любили и уважали вашу мать, добрую и порядочную женщину, которую все у нас любили. И теперь, когда я наконец набралась смелости написать вам, я надеюсь, что во мне вы будете видеть если не вторую мать — чего бы мне, конечно же, очень хотелось, — но хотя бы нового друга. Вам приятно будет узнать, что оба моих сына всегда и во всем помогают мистеру Дьюренсу — одному из них уже исполнилось 17, он только и думает, как бы поскорее попасть в армию, и меня это очень тревожит. Не знаю даже, о чем вам еще написать, но уж не подумайте обо мне ничего плохого. Я днями и ночами молюсь о вас и о том, чтобы с вами ничего не случилось в этом Египте, где столько заразы. Надеюсь, вам понравятся гостинцы. Мы собирали эту посылочку вместе с вашим отцом, не подумайте, что мы хотели вас задобрить, это наш вам подарок от чистого сердца. С уважением и восхищением

Энид Дьюренс, ранее Сорли.

Энид Дьюренс! Такое сочетание имени и фамилии не укладывалось в голове.

— Мальчишки подросли, — сказала Наоми, когда Салли дочитала письмо. — Представляю себе — она сейчас присоединит свою ферму к нашей. И получится весьма изрядный кусок землицы. И она его в один прекрасный день заполучит — она все же куда моложе отца. И ее двое «подросших мальчишек» тоже в стороне стоять не будут.

— Скажи, а нам с тобой все это нужно? — спросила Салли.

— Нет. Мы ведь бросили все и уехали. Верно?

— И все же — черт бы ее побрал, — вырвалось у Салли. — Черт бы ее побрал с этим разлюбезным письмецом.

Эта в корне новая ситуация еще дальше отодвинула их мать. Теперь воспоминания о ней расплылись, утратив былую живость и сместившись в более потайной уголок памяти, где витали те, кто ушел. Но их мать обладала свойством возвращаться, представая в мыслях куда реальнее, чем даже самый что ни на есть реальный мир, и тогда воспоминания о былом кромсали душу острее самого острого кинжала.

А пока они мало что могли сказать против этой обольстительницы-пресвитерианки — во всяком случае, она проявила себя и честной, и добросердечной, и не склонной к вздорности, и достаточно разумной. Масштабы проводимой кампании и неотъемлемые от них масштабы тупоумия полковника — который, уподобившись епископу, возвышался перед ними на алтаре, — продемонстрировали им грехи мира во всем их небывалом величии. И в сравнении с этим миссис Сорли терялась до полной неразличимости. Ее вытеснила череда ошеломляющих в своей жестокости деяний, когда время и творимые ужасы сливаются воедино на одном и том же уровне и когда стрелы времени становятся стрелами ужаса. А все остальное теряется, утрачивает привычные черты, как это происходит в раннем детстве.

— Даже останься ты дома, закармливай его до отвала, он все равно женился бы на ней! — внезапно сказала Наоми.

Однако лучше было не будоражить мысли об отце и лежавшей подле него на месте их матери миссис Сорли — именно на том месте, где они прикончили свою мать.

— В общем, дело сделано, — подытожила Наоми.

12. Лемносское надругательство

Фрейд всегда отличала изысканность человека сведущего и обладающего вкусом, причем не только в области моды. Она могла изящно перейти к обсуждению мельбурнских сплетен периода 1914 года, в курсе которых была. Мельбурн был настолько презираем в Новом Южном Уэльсе и Сиднее, что презрение, которому давали волю жители Сиднея, трансформировалось почти в религию — став некоей смесью из упоения и подозрения в неподобающей утонченности. А Фрейд была страстной поклонницей всего, что относилось к Мельбурну и что жители других областей ненавидели и перед чем втайне преклонялись.

Но когда они на рассвете обнаружили Фрейд в палатке-столовой, присущий ей лоск будто рукой сняло. Она сидела, сгорбившись, в наброшенном на плечи одеяле. Возвращавшиеся с ночного дежурства Лео и Салли невольно остановились, заметив ее.

— Уморилась? — полюбопытствовала Лео.

Лео принадлежала к тем счастливчикам, для которых сон — лучшее лекарство. Фрейд подняла на них зареванное, в грязных потеках лицо. Синяк под налившимся кровью глазом, опухшая губа. Салли и Лео — само утешение — бросились обнимать и гладить ее, расспрашивая, что случилось. Но добиться ответа от рыдавшей Фрейд было невозможно.

Подошли и остальные, включая Наоми. Фрейд по-прежнему отказывалась говорить. Тогда Наоми сходила за бренди и заставила ее выпить глоток. Поперхнувшись, Фрейд выблевала спиртное на пол. После этого до всех разом дошло, что желающих помочь многовато. Кто-то вышел из палатки, запахнув за собой полог, другие, схватив тряпки, принялись убирать рвоту, кто-то принес даже ведро воды и нашатырь. Фрейд, шумно вздохнув, попыталась взять себя в руки, но едва Лео приложила к разбитой губе тампон, как Фрейд, вздрогнув всем телом, отвернулась.

— Прости, Фрейд, — смущенно пробормотала Лео.

Наоми склонилась над покрытыми одеялом плечами Фрейд, и та, протянув дрожащую руку, обхватила запястье Наоми.

И Фрейд рассказала своим ближайшим подругам, что с ней стряслось. На нее напали, избили. И не просто избили, еще и изнасиловали. Нет-нет, это был не больной. Мужчина был зол и крепок физически. Все произошло, едва забрезжило утро, когда она вышла из отделения, было еще довольно темно. Кто-то толкнул ее в спину, и она не устояла на ногах. Потом с нее стащили блузку и все, что можно. Войдя в нее, мужчина что-то бормотал, сердито шептал. Да, это был австралиец.

Ну, тогда этот явно кто-то из санитаров, таково было общее мнение — здоров как бык, если верить Фрейд, и от мужчины пахло, нет-нет, он явно не из тех, кто побывал у Дарданелл. Стоило ей вспомнить исходившую от него вонь, как она едва не упала в обморок.

Каким образом новость о выпавших на долю Фрейд ужасах мгновенно стала всеобщим достоянием, одному богу известно. И Наоми, и остальные медсестры клялись, что никому об этом и не заикнулись, что о подобных вещах вообще не сплетничают — уж очень все серьезно и постыдно. Новость быстро обрастала подробностями, причем явно злорадного толка. Слепой бы увидел, что, если столь любимый своими санитарами полковник заявит, дескать, Фрейд все это напридумывала, или попытается так или иначе преуменьшить вину санитара или вообще спустить дело на тормозах — Фрейд просто-напросто сойдет с ума.

Первым делом Наоми, Салли и Онора решили обратиться к своей сверхзастенчивой старшей сестре-австралийке. Ее нашли в палатке послеоперационного отделения. Девушки были довольны, что в связи со случившимся она не кинется к полковнику за благословением охватившего ее возмущения. Старшая сестра заверила их, что ничего подобного не потерпит. И намерена сама опросить Фрейд. Целой толпой — медсестер явно было многовато — Фрейд проводили в палатку старшей. Сначала Фрейд заартачилась входить, но Наоми уговорила ее, пообещав, что зайдет вместе с ней. Персона Наоми как-то соответствовала серьезности ситуации.

Было решено избрать палатного врача в качестве союзника от мужской части — того самого, кто осмелился перечить полковнику в вопросе о выборе средств дезинфекции. Какое-то время спустя собравшиеся у палатки Фрейд свободные от обязанностей медсестры увидели, как для необходимого медосмотра пострадавшей прибыл палатный врач. Вид у него был, надо сказать, довольно мрачный. Салли считала, что сейчас начнется самое трудное — от силы пару часов после пережитых ужасов Фрейд снова окажется во власти мужских рук, правда, не грубых лапищ изувера-насильника, а деликатных рук медика, воспринимавшего Фрейд исключительно как пациентку.

Выйдя из палатки, врач не стал отвечать на вопросы.

— Все детали — для полковника, — заявил он.

От мысли, что полковник — единственный, кто вправе наказать виновного, всем стало невмоготу.

Наоми проводила дрожащую как осиновый лист Фрейд в ее палатку, где уселась на циновку, не выпуская ее руки из своей. Офицеры военной полиции явились в восемь часов. Офицер и старший сержант. Фрейд в тот момент спала — доктор дал ей снотворное. Но офицер велел Наоми ее разбудить. Как и палатный врач, оба признаков раздражения не проявляли. Если и был привкус неприязни в их тоне, то скорее лишь от понимания, что случай из ряда вон выходящий. Преступление из категории тех, что совершаются на улицах тыловых городов, а не на войне.

Оба даже не ступили на циновку.

— Карла, — прошептала Наоми. — Эти джентльмены…

Джентльмены решились подойти поближе. Офицер, придвинув стул, уселся поодаль от пострадавшей, одарившей прибывших не предвещающим ничего доброго взглядом темных глаз. На глаза Карлы Фрейд — и на здоровый, и на подбитый — навернулись слезы. Но она не собиралась рыдать в присутствии этих людей. Ничего, она еще успеет выплакаться в одиночестве.

— Вы узнали бы человека, напавшего на вас? — спросил офицер.

— Узнала бы, — ответила Карла после секундного колебания.

Да, конечно, она смогла бы его узнать. В тусклом свете освещавшей отделение лампы она успела разглядеть его, когда он ударил ее в первый раз. Потом, когда она повернула голову, еще раз разглядела. Ну, а после… после она видела один лишь земляной пол.

Когда ее попросили описать нападавшего, Наоми хотелось, чтобы Фрейд промолчала. А что, если Фрейд начнет изводить себя кошмарными воспоминаниями, но все окажется впустую? Что в конце концов скажут, что на Лемносе такого человека и в помине нет? Салли в ту минуту все представлялось ужасным риском.

— Молодой, — решилась наконец Фрейд. — Лет восемнадцати. Широколицый. И давно не мылся.

При воспоминании о вони от его тела лицо Фрейд исказилось гримасой отвращения.

— Еще мне показалось, он светловолосый, — добавила она.

Записав ее слова, офицер выжидательно посмотрел на Карлу.

— Удостоверились? — не скрывая ярости, спросила Фрейд. — Вы удостоверились в том, что я видела рожу этого зверя в полумраке.

— И вы не договаривались встретиться с ним еще раз?

На лице Фрейд проступило глубочайшее отвращение и… бессилие.

— А вы сами как думаете? — с нажимом спросила она.

— Ладно, хорошо, — ответил офицер военной полиции. — И еще, если можно… Он что-нибудь вам говорил?

— Говорил. «Ребята рассказывали»!

— «Ребята рассказывали»?

— Да. Ребята рассказывали… Ребята рассказывали… Ребята расска…

Офицер и старший сержант переглянулись.

— Странная фраза.

— Но вы же понимаете, что он — принимая во внимание всю ее странность, — все же считал, что все так и есть.

Офицеры военной полиции отбыли. Наоми отвела еще не отошедшую от снотворного Карлу Фрейд в столовую, где они выпили чаю. Там их и нашел полковник. Остановившись у входа, он, явно претендуя показаться остроумным, произнес:

— Тук-тук!

Наоми встала, а Фрейд так и осталась сидеть, как сидела. В ее теперешнем мире все ранги и звания упразднились сами собой.

— Могу сообщить, младшая медсестра Фрейд, что я прочел рапорт и потрясен. Потрясен. Что кто-то из моих подчиненных смог… «Ребята рассказывали»! Вы уверены, что именно так, да?

Фрейд не удостоила полковника ответом.

— Я им покажу «Ребята рассказывали»! А пока, дорогая, пейте чай, а я…

И сделал выразительный жест рукой, символизирующий суровое наказание. Едва он ушел, Фрейд опустила голову на руки и продремала часа два. За чайным столом в тот вечер царило обманчивое веселье. Фрейд сидела рядом с Наоми. Почетное место занял прибывший из другого госпиталя капитан Феллоуз. Но, как и любой другой, он явно смутился, когда дело дошло до того, в каком качестве его использовать. В конце концов они с Леонорой удалились на вечерний моцион. Случись такое на глазах Оноры раньше, она бы дала волю язвительности. Но сейчас было не до комедий. Все эмоции, все сочувственные вздохи адресовались Фрейд, все мысли были только о неотвратимости сурового наказания виновного.

Потом в палатку зашла Наоми и остановилась у койки Салли. Салли, чтобы хоть как-то отвлечься, читала знаменитую книгу — «Бремя страстей человеческих» Соммерсета Моэма. Если даже по колониальному невежеству она произносила имя автора как «Моргхэм», тем не менее книга ее тронула, поведала ей о том, о чем она и не подозревала, что знает. Она вселила в нее иллюзию, что двери, которые в порыве гнева захлопнула Карла Фрейд, вновь распахиваются. Книга была новенькая, только что из печати и изумительно пахла свежей бумагой и типографским клеем. Кто-то привез ее из Англии и, водрузив ее на полку маленькой библиотеки в столовой, так и не притронулся к ней. Книга так увлекла, так поглотила Салли, что она читала роман, не отрываясь и не переставая удивляться многообразию и в то же время поразительному сходству человеческих типажей. Она стала для нее одним из этапов обучения, прерванного этим шокирующим и непристойным инцидентом.

В чисто информативном плане произведение Моэма познакомило ее с особенностями англиканской церкви, о которых она и слыхом не слыхивала. Она узнала о жизни в Гейдельберге, что наводило на мысль о немцах как носителях тех же гуманистических идей. То, что существовали немецкие девушки, «услаждавшие взор» персонажа по имени Филипп, было истинным откровением. Автор этой книги, только что вышедшей из печати, владелец которой либо почил в бозе в одном из отделений, либо был переправлен по морю долечиваться в Египте или на Мальте, поместил своего странника в гущу немецких семейств. Несомненно, такой поворот сюжета абсолютно расходился с действительностью — немцы были и оставались врагами. И Салли не без удовольствия отмечала, что большинство ее коллег не сомневались, что она увлеклась каким-то явно проанглийским романом. А она в это время переваривала рискованные фразы, вроде «Мужчины в Англии ужасное дурачье, — продолжала она. — Им важно только лицо. Французы — у них умение любить в крови — отлично знают, насколько важнее фигура».

Да, но какое отношение все это имеет к Фрейд? Чего хотел насильник? За что намеревался ее наказать — за фигуру или за лицо? Неужели мужчины подразделяют женщин таким образом? Если да, в таком случае их жестокость становится более понятной.

А тут возьми да приди Наоми. Опустившись на колени, она пробормотала:

— Если и у Фрейд все это как у нас с тобой… Ну, отсутствие месячных… По крайней мере, хоть не забеременеет.

Какая беременность? Они и думать не хотели о том, как можно вынашивать у себя в чреве ублюдка, с ужасом дожидаясь дня, когда он явит миру свой монструозный лик. Чтобы и любить его, и ненавидеть? Чтобы сплавить в какой-нибудь приют? Или прикончить, едва произведя на свет?

— Стало быть, есть в природе мудрость, — заявила Наоми.

И, чмокнув Салли, ушла.

На следующее утро в палатку — как член свиты полковника — вошла старшая сестра. Она прошагала по остывшей за ночь земле, по вырытым кротами норкам. Поговорила с Фрейд, которая как раз одевалась и была исполнена решимости приступить к работе. Старшая сестра предложила ей отделение на выбор. Послеоперационное, решила Фрейд. Нет-нет, ей бы не хотелось слоняться без дела, но лучше будет сменить отделение, поскольку именно в дизентерийном все это с ней и произошло.

Девушки съели скудный завтрак — впрочем, подслащенный сгущенным молоком чай был вкусным, после чего отправились на дежурство. Фрейд получила во владение послеоперационное отделение, где находились те, чьи травмы были соотносимы по тяжести с нанесенной ей. И посему были обречены на смиренное поведение остаточными явлениями после наркоза или же ранами. Эти бледные, синегубые мальчишки были совсем как малые дети. При виде их даже можно было вновь уверовать в благородство мужского пола.

Следующий день выдался холодным, но в этом было хоть какое-то разнообразие. Автомобиль, вскарабкавшись по склону, остановился возле столовой. Хлопнула дверца, и мужской голос осведомился:

— Есть здесь кто-нибудь?

Салли, не выпускавшая из рук «Бремя страстей человеческих», была в палатке вместе с десятком других медсестер. Вопрос прибывшего прозвучал настолько доброжелательно и так отличался от хрипло-грубых выкриков санитаров, что в унисон отозвались сразу несколько голосов:

— Есть!

Вошли двое офицеров-австралийцев в шляпах из мягкого фетра с широкими опущенными полями. Один из них был на костылях. Передвигался он на них легко, физиономия его была розовой, широкой и приятной — лицо владельца паба, скажем, или аукционера, во всяком случае, человека явно городского. Другой был худощав, выше ростом, и вид у него был застенчивый. Взглянув на Салли, он будто попытался вспомнить, где эта девушка встречалась ему прежде. Форма на обоих сидела идеально. Своим видом офицеры явно посрамили остальных медсестер с «Архимеда», которые, несмотря на заботливость своих местных коллег, до сих пор расхаживали в армейских рубахах и штанах или же — в лучшем случае — в серо-коричневых юбках, будто дав обет не снимать власяниц.

Оба гостя оказались из лагеря выздоравливавших на Лемносе, и, если приглядеться хорошенько, форма их была не так нова, как показалось на первый взгляд.

Тот, что пониже ростом, объявил:

— Вот, прослышали, что вы мытаритесь здесь. Наша батарея — там, в лагере выздоравливающих. Мы пришли по поручению сержанта Кирнана, сообщившего нам, что молодым леди здесь приходится нелегко. И даже расстроились по этому поводу. Вот поэтому и надумали заявиться сюда с коробочкой кое-чего.

Разумеется, они наслышаны о том, что произошло с Фрейд. Но это не важно.

— Мы просто решили заехать к вам в гости, — пояснил худощавый офицер.

Когда он, чуть нагнувшись, выходил из палатки, Салли вспомнила, кто это. Лайонел Дэнкуорт, приударявший за Онорой.

— М-да, — потирая замерзшие руки, произнес его низкорослый товарищ. — Сквознячок тут у вас в палатке. Насквозь продувает.

— И душновато здесь тоже бывает, — призналась Наоми.

Салли пригласила его присесть.

— Вас ранило? — поинтересовалась она.

— Да, в бедро, — ответил офицер. — Надеюсь скоро вернуться к своим ребятам.

Салли и Наоми невольно переглянулись. Вообще-то переломы бедренной кости срастаются довольно долго.

Тут вернулся высокий офицер-артиллерист с ящиком для говяжьей тушенки. Но когда он водрузил его на стол, выяснилось, что там не тушенка, а кое-что получше.

— Вот. Наш небольшой подарок.

Коренастый офицер спросил разрешения присесть. Садясь, вытянул вперед сломанную ногу. И стал перечислять содержимое ящика: вот консервированная спаржа. А это — консервированная лососина. И еще какао, добавил он. А вот шоколад — на нем, правда, беловатый налет, но все оттого, что его долго везли сюда по тропическим морям. Ерунда. Ах, да, чуть не забыл — печенье, макароны. И джем.

— Лейтенант Дэнкуорт, — обратилась к нему Наоми. — Мы с вами встречались в Египте. Онора тоже здесь, но она сейчас спит. После дежурства. Я могу сходить и…

— Нет-нет, — запротестовал Лайонел Дэнкуорт, — пусть бедняжка поспит.

Казалось, он явно не жаждет встречи со старой знакомой, во всяком случае, не на глазах у всех.

Девушки стали вынимать консервные банки из ящика и приглядываться к этикеткам с видом школьниц, пытающихся разобрать иероглифы.

И тут заговорила Неттис:

— Здесь лежит один офицер. Незрячий. Он ювелир по профессии. Очень подавлен. Так как все запасы нашего отделения успели истощиться, если не возражаете, я отнесу ему пакетик какао.

— Почему бы и нет? — отозвался высокий. — Если никто не против, то…

Его низкорослый товарищ со сломанным бедром широко и добросердечно улыбнулся. И это несмотря на то, что он успел побывать на Галлиполи и насмотрелся на ужасы.

Салли внимательно посмотрела на Неттис. Идея ее казалась Салли странной, как странно было слышать от нее такие слова о раненом.

— Нам все-таки хотелось бы вам представиться.

Худощавый назвал себя — Дэнкуорт. Впрочем, для Салли это не было новостью. А лейтенанта со сломанной ногой звали Робби Шоу. Лейтенант Робби Шоу.

Шоу понизил голос.

— Мы слышали, одной из ваших девушек крупно не повезло.

Им сообщили, что Фрейд на дежурстве. Она сама на этом настояла. И приступила к работе.

— Нам очень не нравится, что такое произошло с нашей землячкой, — пробормотал худощавый лейтенант Дэнкуорт. — Если хотите, мы можем кое с кем переговорить… И переговорим, будьте уверены…

Обычное предложение мужчин — назовите нам тех, кто вам насолил, и мы вручим вам полный ящик их ушей. И делу конец.

— Ей бы не хотелось пока ничего предпринимать, — пояснила Наоми. — Ей пообещали его найти.

— Если с этим будут тянуть, только дайте нам знать, — сказал лейтенант Шоу.

— Сейчас в порт как раз прибыл транспорт — доставил чай, мороженую баранину и другие вкусные вещи. Родина надумала нас утешить.

И добавил, что из-за нерадивости интендантов груз так и остается на борту. Пришлось самим заполнить накладные, поехать в порт и забрать что положено. Решили и вас угостить.

— И еще угостим, — заверил Робби Шоу.

Лейтенант Дэнкуорт оглядел палатку. Потом взгляд его замер сначала на Наоми, но он тут же перевел его на Салли.

— А вы ведь — родные сестры, если мне память не изменяет?

— Да, — подтвердила Салли.

Похоже, то, что Салли и Наоми — родные сестры, воодушевило молодых людей. Было в этом что-то домашнее, напоминающее о родине. Выходя из палатки, Дэнкуорт задержался у полога.

— Помните. Мы всегда готовы вас защитить, — опустив глаза, сказал он.

Однако его готовность пришлась явно не ко времени.

* * *

Онора была в бешенстве от того, что ей не дали возможности встретиться с Дэнкуортом, но бешенство было скорее наигранным — куда больше ее воодушевляло то, что лейтенант, оказывается, тоже на этом острове. Ничего, скоро они вновь начнут выходить на променад вдоль берега, и — кто знает? — возможно, это каким-то образом возродит казавшееся безвозвратно потерянным.

Начался дождь, когда в столовую прибыли офицеры военной полиции. Медсестры выражали опасения, готова ли Фрейд в таком состоянии куда-то ехать. Уход за ранеными — это Салли знала по собственному опыту — лучшее отвлечение от пережитых мерзостей. Явившиеся сюда два военных полицейских в плащ-палатках выглядели избавителями от всех горестей. Появилась и старшая сестра, австралийка. Ей тоже было позволено сопровождать Фрейд. Офицер велел Фрейд ехать, а патронесса попросила поехать с ними и Наоми.

Следуя за офицерами военной полиции и патронессой, Наоми и Фрейд казались себе нескладными в своих защитного цвета плащах. Дул юго-западный ветер, резкий и неприятный. Резиновые сапоги лишали их даже подобия грации, когда они шлепали по лужам к хибаре у подножия холма, где размещалась военная полиция. Позже Наоми скупо делилась рассказами о том, что там произошло. Ну а саму Фрейд расспрашивать не решались, чтобы лишний раз не травмировать. Виновника задержали, им оказался солдат лет восемнадцати-девятнадцати, круглолицый и светловолосый — санитар отделения и прозванной цирком палатки. Фрейд попросили под присягой заявить, что это и есть насильник. Она, собравшись с духом, заявила, как потом поведала Наоми Салли, — хотя всем было и так ясно, что она имела все основания это сделать. Но в то же время ей не так уж и хотелось этого, тем более что и сотрудников военной полиции, да и остальных тоже куда бы больше устроило, если бы она не распознала в задержанном насильника.

Молодой человек на очной ставке с Фрейд покраснел как рак. Карла Фрейд презрительно фыркнула, заметив это — будто он молил его пощадить.

— Вы что-то сказали? — осведомился офицер.

— Это он, — ответила Фрейд.

И с ног до головы оглядела его. Насильник на нее не смотрел. В этот момент рот молодого человека исказился гримасой, вызвавшей у Наоми едва ли не жалость. Он так и не поумнел, заключила она. Просто ребенок, но с хорошо развитой мускулатурой. И львиная доля вины — на тех, кто призвал его в армию. Внезапно Наоми пришлось удерживать Фрейд и старшую сестру, чтобы те не набросились на насильника. Старшей удалось лишь плюнуть ему в лицо. Секунду спустя, когда ее удалось удержать, она утихомирилась. Непонятно было, что на уме у этого заблудшего. В присутствии пострадавшей ему было предъявлено обвинение в изнасиловании, после чего его увели без головного убора. А Наоми со старшей сестрой повели Фрейд назад, в палатку, по пути предложив позвать врача, чтобы тот дал ей успокоительное.

— Ни к чему, — отказалась Фрейд, выпрямившись. — Чем бы меня он ни опоил, потом все равно просыпаться.

Она пожелала выйти на дежурство вместе с Наоми, и Наоми тоже перевели в постоперационное отделение. С наступлением осени на полуострове Галлиполи и на Лемносе дизентерия явно пошла на убыль. И у санитаров работы изрядно поубавилось, не то что у согнанных на полуостров армий, судя по всему, предпочитавших окапываться, а не наступать. Фрейд продолжала нести службу — ровно, размеренно. Измеряла температуру, давление, подбадривала приходивших в себя после наркоза хлороформа. Теперь Фрейд без колебаний призывала на помощь санитаров, если вдруг требовалось перенести больных или перевернуть их с боку на бок. И те подчинялись ей либо с подчеркнутым безразличием, либо с мрачной настороженностью. Наоми своими ушами слышала, как один из санитаров — мужчина лет сорока или чуть меньше — однажды, склонившись к Фрейд, прошептал, дескать, он очень сожалеет о случившемся и надеется, что она не считает, что все санитары — злодеи. Карла Фрейд не произнесла ни слова в ответ.

Весь медсестринский корпус испытывал удовлетворение от того, что этого злодея все же выловили и усадили за решетку, считая его просто мальчишкой, причем глупым. И это развеяло нависавшую над ними тревогу. Теперь — причем и на будущее тоже — медсестрам стало ясно, что все время, пока насильник гулял на свободе, их не покидал страх перед кем-то по-сатанински злокозненным, чья похоть неутолима. А теперь все вроде бы обошлось — арест широколицего насильника даровал желанное облегчение.

Дэнкуорт, как бывало раньше, выгуливал на мысу Онору — верный признак того, что жизнь входит в нормальное русло. Но женщины, оказавшись в обществе Карлы Фрейд, сразу же напускали на себя веселость, как если бы ее поразил неизлечимый недуг. В данный момент ее недугом был предстоящий суд над насильником, который этим судом вполне мог быть оправдан.

* * *

Лейтенант Робби Шоу и его новый друг капитан Лайонел Дэнкуорт сумели облегчить бремя переживаний, вновь заявившись в их палатку-столовую. Группа медсестер как раз готовилась заступить на ночное дежурство — Салли, Наоми, Онора, Неттис, Леонора. На другом конце острова есть горячие источники, сообщил Шоу. И в воскресенье мы постараемся найти автомобиль и прокатиться туда. Не хотите ли с нами?

От этих двух военных исходил особый дух — ну никак нельзя было им отказать. Они диктовали свои условия всему острову. И за их шуточками, за их постоянной готовностью к чему угодно и за их, казалось, никак не обнаруживаемым глубочайшим возмущением тем, что произошло с Фрейд, Салли усматривала и то, что оба чисто инстинктивно присматриваются к ним, как любые мужчины. А не это ли моя будущая жена? — спрашивают они себя. Нет ли ее здесь, среди этих одетых черт знает во что особей, обитающих на камнях и глядящих на тебя полными печали глазами?

— А почему не поехать с нами и той девушке, с которой случилось несчастье? — спросил лейтенант Шоу. — Это пошло бы ей на пользу.

— Ну, а, — вставил Дэнкуорт, явно желая обойти болезненную тему, — а эта Кэррадайн, она тоже здесь? Дело в том, что у нас здесь полный грузовик подкладных суден.

Они вышли из палатки и увидели этот немыслимый грузовик. Когда в палатку стали вносить термосы с чаем и банки консервированных фруктовых пирогов, Наоми побежала на розыски санитара, чтобы тот помог выгрузить судна. Эти молодые офицеры явно не семи пядей во лбу показались ей вдруг всесильными ангелами, неизвестно откуда ниспосланными на островок, где отвечавшие за него люди только и были заняты поисками способов подавить в зародыше любое проявление благоразумия и милосердия.

Наоми заверила их, что смогут поехать, самое меньшее, восемь свободных от дежурства девушек.

— И вы — одна из них? То есть из тех, кто сможет поехать? — доверительным тоном поинтересовался Шоу, причем так, чтобы Дэнкуорт ни слова не расслышал.

— Даже не знаю. Вообще-то неплохо было бы разнообразия ради. Если Карла Фрейд согласится, я тоже поеду.

Шоу понизил голос до шепота.

— Лайонелу приглянулась та глазастая брюнетка. И — вы уж простите мою прямоту, — не могли бы вы уговорить ее поехать с нами?

— Сомневаюсь, чтобы что-нибудь заставило ее не поехать.

Девушки договорились между собой, что если кому-нибудь и в самом деле нужно отдохнуть денек от ежедневных забот и хлопот, так это в первую очередь Фрейд. При условии, разумеется, что она согласится. А всем остальным придется тянуть жребий.

В тот вечер Салли сновала по отделению от одной койки к другой, где лежали в горячке те, кому пришлось ампутировать конечность, те, чьи изувеченные руки были в шинах, чьи израненные ноги — тоже в шинах, но подлиннее. Ставя им градусники, она кротко смотрела, как мечутся раненые, впав в полный кошмаров прерывистый сон. Она увидела, как из темноты материализовалась старшая. Та, которая англичанка. Свет карманного фонарика метнулся сначала по койкам, потом заплясал где-то в районе груди Салли.

— Сестра Неттис? — осведомилась старшая медсестра, приняв Салли за нее.

Но медсестра Неттис затерялась где-то в темноте. Свет фонарика старшей тщательно обследовал углы палатки, по пути звездочками отражаясь в беспокойно раскрытых глазах раненых.

— Идите за мной, сестра, — велела старшая.

Салли без слов двинулась за ней, минуя изломанные ряды армейских коек, и в конце концов они набрели на нечто не совсем обычное. Луч света фонаря выхватил из тьмы стоящую у циновки Неттис. А на циновке сидел молодой человек в синей госпитальной пижаме, с повязкой на глазах. Несмотря на повязку, он вскинул голову, будто пытаясь повернуться к свету. Неттис так и не успела отпрянуть от больного на нейтральное расстояние. Что-то злобно прошипев Неттис, старшая сестра осведомилась, что у той в руках. Неттис медленно извлекла что-то из складок юбки. Салли разглядела плитку шоколада, который им недавно подарили Шоу с Дэнкуортом.

Было впечатление, что старшая сестра отнеслась к наблюдаемой сцене с пониманием — хотя ее понимание и отличалось своеобразием. Но она, звучно упомянув всуе Господа, все же желала до конца понять, что здесь происходит. Молодой офицер с измазанной в шоколаде левой щекой — это придавало сцене до ужаса невинный характер, — повернулся и стал нащупывать край своего матраца. Потом с неловкостью неофитов-слепцов медленно поднялся, явно намереваясь вступиться за Неттис. Но та, протянув руку, решительно положила ее на плечо офицера и жестом заставила его сесть.

— Что случилось, Розанна? — спросила старшая.

— Вот нашла время, чтобы угостить лейтенанта Байерса шоколадкой, — безо всяких извинений доложила Неттис. — По-моему, это пойдет ему только на пользу и убедит в том, что он — человек, у которого есть имя и будущее.

— Убедит его? Но ведь у него есть имя.

— Он забыл его после того, как был ранен в лицо. Пришлось вновь приучать его к его имени, и теперь он снова его знает. Но ему еще предстоит долго восстанавливать память.

— А память восстанавливается исключительно с помощью шоколада и на полу? Насколько мне известно, это не так.

Неттис продолжала стоять с непроницаемым лицом. Похоже, строгость старшей сестры ничуть не смягчила то, что Неттис не чувствует ни стыда, ни раскаяния.

— Дело в том, что ему здесь просто не с кем поговорить. Вот он и позабыл, кто он такой. И сейчас не знал бы, не напомни я ему. Плюс еще и шоколадка.

— Идемте, — распорядилась старшая. — Не можем же мы здесь перешептываться. Так что лучше зайдемте ко мне.

— Старшая сестра! — твердо и громко даже для светлого времени суток позвал лейтенант Байерс. — Если вам показалось, что здесь произошло нечто…

И офицер встал, словно собираясь пойти вместе со старшей и Неттис.

— Послушайте, — сказала Салли, положив ему руку сначала на одно плечо, потом на другое, — Неттис все уладит. Не волнуйтесь.

И усадила на койку худощавую фигуру в просторной пижаме, обмундировании всех заплутавших между службой и жизнью — в зависимости от полученных ранений.

— М-да, втянул я ее в историю с этим людоедом, — сказал лейтенант Байерс. — Или людоедшей? Она все же как-никак женщина. Бедняжка Рози.

— Они просто поговорят, и все. Мы к этому привыкли. Не беспокойтесь.

Офицер горестно вздохнул. Салли потрепала его по плечу.

— Ничего не произошло, — успокоила его она. — Эту даму раздражает все на свете — даже то, что люди просто дышат воздухом.

Байерс покачал головой.

— Розанна правильно поступила. Здесь живешь, будто в заводском цеху.

— Может, вам лучше поспать? — властным тоном осведомился кто-то с другого конца палатки.

— Извини, дружище, — тихо проговорил Байерс. — Извини. Конечно. У меня уже глаза слипаются.

И усмехнулся Салли.

* * *

С утра в воскресенье на двух автомобилях — легковом и грузовике — прибыли двое всемогущих офицеров, а с ними молодой грек, очевидно выступающий в роли проводника. Предстояла поездка к источникам.

— Мне разное тут рассказывали про эти источники, — говорил Робби Шоу, ковыляя. — Но лучше все-таки самим туда съездить и взглянуть. Да, кстати — этого парня зовут Деметриос.

Четыре медсестры — Салли, Наоми, Оноре и Фрейд, которую Наоми каким-то образом уговорила поехать, — уселись в легковом автомобиле. За рулем сидел Дэнкуорт, в центре переднего сиденья сидела Онора, а Шоу вытянул ноги у окошка. Остальные дамы разместились в грузовике, который вел кто-то из артиллеристов.

Вот только Неттис не было в этой компании. Ее на время отстранили от работы, что стало суровым испытанием на острове, где были только камни, холмы и палатка-столовая. Ей запретили появляться в отделении, где лежал лейтенант Байерс, и даже разговаривать с ним. И она развлекалась тем, что раскладывала пасьянс из видавшей виды колоды. По сложившейся традиции она через Салли передала Байерсу записку. Казалось, ей плевать на наложенное на нее старшей взыскание.

Сегодня тропой искателей решили пойти ее свободные от дежурств коллеги. Их группа направилась на север, оставляя позади море, порт, корабли, палаточный лагерь, разбросанные по берегу хибары, мимо зеленеющих травой пастбищ. Там паслись козы и отощавшие коровы. На холмах резкий ветер раскачивал кроны высаженных в ряд олив. Здесь внезапно заканчивался Лемнос полковника, и начинался другой Лемнос — сержанта Кирнана. Салли не сомневалась, что божества живут здесь, притаились где-то неподалеку, а вот имена их начисто запамятовала. Длинная белая стена окружала клочок земли на склоне холма, где возвышалась окруженная кладбищем церквушка. Сидевшая на заднем сиденье Наоми обратила внимание Фрейд на местную достопримечательность, та с вежливым интересом откликнулась. Но белые стены греческого происхождения явно не утешили ее. Никакому свету было не под силу рассеять царящий в ее душе мрак.

Петляя среди холмов, девушки восхищались полевыми цветами и гадали, что может здесь произрастать. В деревне, состоявшей из белых стен и домишек, между Дэнкуортом и Деметриосом произошел спор по поводу направления дальнейшего движения. Тут неподалеку должен быть древний амфитеатр. Дохристианский? Деметриос решительно закивал головой.

— Сооружен задолго до христиан. В античные времена, — уверял он.

Дорога становилась все более извилистой, и грузовик вынужден был остановиться — Кэррадайн стошнило. Воспользовавшись паузой, из машины вышли все остальные — кто-то стал собирать цветы, остальные наслаждались необычайным видом: изрезанным горами островом и сверкавшим как бриллиант морем. Салли потребовала посадить Кэррадайн в легковую машину, а сама залезла в грузовик и села на скамейку в кузове. Когда они поднимались на холм, глазам их предстало невиданное зрелище — горы за увенчанным белой шапкой озером. В этот момент они будто оторвались от земли и оказались во власти этих припорошенных снегом гор над водой. Машина остановилась, и Дэнкуорт отправил Деметриоса к ехавшему позади грузовику — чтобы тот показал остальным медсестрам горы.

— Тракия, — пояснил грек.

Девушкам больше нравилось название «Фракия», а Деметриос ничего не имел против. Тут они снова оказались во власти сил земли, которые привели их к подножию каменистого холма и в расположенную там же еще одну белоснежную деревушку, где подобно корабельным вымпелам развевалось висевшее на веревках белье.

Дорога закончилась, едва они миновали деревню, над заливом. Собрав сумки и купальные костюмы, одолженные у канадцев, все пошли вниз за Дэнкуортом и Шоу по тенистой, поросшей деревьями тропинке. Вскоре они оказались у длинной белой постройки с черепичной крышей, к которой притулилась заброшенная кофейня. Купальщики остались снаружи, а Деметриос тем временем купил билеты у сидевшего в застекленной будке старика. После этого группа разделилась — им было указано на входы для женщин и для мужчин. Воздух был насыщен тяжелым серным духом. Шоу даже извинился за этот запах.

— Мне кажется, — пояснил он, — это не совсем обычные купальни. Деметриос что-то говорил о лечебных грязях. Один греческий святой обмазал ею больную ногу и таким образом исцелился. В любом случае попробовать стоит.

Появилась старушка в повязанном вокруг головы шарфе и улыбнулась девушкам. Держа в руках потрепанные, но чистые полотенца, она провела их в женскую часть купальни. От серных миазмов слезились глаза. Во дворе перед домом они увидели не бассейн с водой, как ожидали, а целых два — наполненных жидкой грязью. Жестами старушка объяснила, что грязью следует обмазать тело, потом, зачерпнув грязь ладонью, обмазала себе руку. Девушки зачарованно смотрели на нее. Пройдя через двор к крану, она отвернула его и смыла грязь горячей минеральной водой. И тут же ушла — сочтя, что гости все поняли.

Девушки заспорили насчет того, стоит ли вообще прикасаться к этой священной грязи. По мнению Кэррадайн, офицеры любезно привезли их сюда, затратили столько сил и времени, поэтому хотя бы из вежливости можно попробовать. Потом возникла дискуссия насчет одолженных им купальных костюмов — а не загрязнятся ли они до неузнаваемости? Но Наоми успокоила всех, сказав, что грязь можно будет предварительно отстирать. Фрейд не возражала. Все еще в своей служебной форме, так и не переодевшись в купальный костюм, она шагнула к бассейну и опустилась на колени. На ощупь проверив температуру, она погрузила руки в грязь, после чего смазала ею щеки и лоб. Развязав шнурки форменного платья, она опустила его сначала до плеч, потом до талии, потом, обнажив ноги до самых бедер, обыденно-сосредоточенными движениями втерла грязь в грудь. На лечебные процедуры это походило мало.

Наоми сразу же поняла — это попытка самоуничижения!

Подбежав к Карле Фрейд, она взяла ее за плечи и заставила выпрямиться. Форменное платье Наоми перепачкалось. Она дотащила Карлу до бассейна с водой, усадила под краном, смыла грязь и тщательно обтерла ее полотенцем. Лицо Фрейд она отерла уже потом.

— Незачем тебе замарывать себя! Незачем! Это его нужно замарать!

Остальные девушки сочли долгом хоть чуточку испробовать на себе лечебную грязь, чтобы потом с чистой совестью сказать об этом мужчинам.

Из-за дверей доносился разговор Дэнкуорта и Шоу — они задавали друг другу дурацкие вопросы и отвечали на них взрывами хохота. Судя по всему, бросались друг в друга грязью. Все считали, что если они выйдут раньше мужчин, те сочтут это невежливым, поэтому решено было дождаться их. Пользуясь случаем, Кэррадайн сообщила, что муж пошел на поправку и даже съездил в Лондон.

Все надели форменные платья. А Салли неожиданно для себя во всеуслышание заявила, мол, как здорово, что у них с Наоми теперь появилась мачеха.

— Папочка ваш ждал, пока вы уберетесь, доченьки, — высказала предположение Леонора.

— Она убежденная пресвитерианка, — пояснила Салли. — И нашего отца в пресвитерианство заманила.

— Ничего с ним не случится, — успокоила ее Кэррадайн.

— Не могу себе представить, что кто-то по доброй воле может выйти за моего старика, — призналась Онора. — Постарел, ожесточился. Хорошо, что хоть мама еще жива.

Все с явным облегчением смыли с себя остатки лечебной грязи, досуха растерлись полотенцами, переоделись и по ступенькам поднялись из купальни наверх. Появились раскрасневшиеся Дэнкуорт и Шоу. На них вонь серы не подействовала никак.

— И куда это мы вас затащили! — шутливо сокрушался Шоу. — Грязь вообще-то везде можно найти. А мы потащили вас сюда, будто это чудо какое-то!

— Это священная грязь, — напомнил Деметриос.

Женщины старались притворяться, что получили настоящее удовольствие. В кофейне под открытым небом для всех заварили густой крепчайший кофе, к которому подали медовые лепешки, пирог с фруктовой начинкой посредине и пончиками по краям. Это заметно оживило впечатление. Теперь уже говорили все хором, наперебой. Фрейд, не отпуская руку Наоми, изо всех сил старалась соответствовать общему веселью и порой даже отваживалась улыбнуться. Но было заметно, что улыбки часто оказывались невпопад.

Салли заметила, что Шоу поморщился от боли, неудачно скрестив ноги. Она тут же склонилась к нему.

— Сколько вы там пробыли? На Галлиполи?

— Три с лишним месяца. Замучились с этими орудиями.

— Так тяжело было?

— Как сказать, — заговорил он, — сложно было с вертикальной наводкой. Удавалось поднять ствол только у тридцати процентов орудий. Остальные приходилось втаскивать наверх. Муки адовы!

Он пытался свести все к проблемам рельефа. Абстрагироваться от трупов. И Салли, поняв это, не стала расспрашивать дальше.

— Вы, случаем, не знали такого капитана, Хойла? — спросила Наоми, не выпуская руки Фрейд.

По глазам Шоу было видно, что он прикидывает, какое отношение она имеет к капитану Хойлу.

— Нет-нет, мы с ним не родственники. Просто знакомые. Всего разок прокатились к пирамидам.

— Капитан Хойл погиб в самый первый день, — сказал Шоу. — Сразу после высадки.

— Дело в том, что перед отъездом он оставил мне свои часы. Я никак не могла понять, что это должно означать. Мы были с ним едва знакомы. И носить при себе эти часы было как-то… в общем, эти часы не давали мне покоя.

Говоря это, она поглаживала запястье Фрейд.

Лицо Шоу посерьезнело. Серьезность не очень-то ему шла.

— Это была мгновенная смерть, — клянусь вам. — В тот день многие погибли мгновенной смертью.

* * *

Всю дорогу до Мудроса они пели. Полевые цветы, близость Эгейского моря, Фракии — все это настраивало на благодушный лад. Даже Фрейд. Ну, а священная грязь, серная вонь — это навеки вошло в комический репертуар прошлого. На последнем перед госпиталем спуске Салли издалека увидела у самого ограждения разбиравших еду — свой горький хлеб — солдат.

С утра в понедельник явился полковник в сопровождении старшей сестры. Они забрали Фрейд прямо из-за стола в столовой. Полковник объяснил, что хочет «побеседовать» с ней у себя в кабинете. Наоми, решив, что приглашение относится и к ней, тоже поднялась. Но старшая сестра со строго дозированным презрением довела до сведения «младшей медсестры Дьюренс», что та может спокойно сидеть дальше. Салли заподозрила, что эта парочка — полковник и старшая — тащит Фрейд на свою территорию, чтобы еще раз поизмываться над ней.

Когда Фрейд к одиннадцати утра вернулась в столовую с непроницаемым лицом и совершенно сухими глазами, видели ее только немногие, кто еще оставался там. К тому времени Салли уже ушла — из-за полной непредсказуемости графика ее отправили на дневное дежурство. Таким образом о своем предстоящем переводе в Александрию Фрейд имела возможность сообщить лишь очень немногим. Но ведь еще должен быть суд, возразила одна из медсестер. Фрейд сначала поморщилась, потом лицо ее исказилось гневом.

— Никакого суда не будет, — отрезала она. — Тут они все заодно. Мне сказали, что этого мальчишку просто подговорили другие солдаты. И его — вы будете смеяться — отправили на Галлиполи. Ну, а от меня решили отделаться переводом в Александрию. Санитары снова будут вести себя по-старому, этого монстра, а заодно и меня перекинут в другое место.

С отсутствующим видом Фрейд замолчала. Было видно, что такая несправедливость ее угнетает.

— Даже если мы победим на Галлиполи, солдаты как были зверьем, так и останутся. И глупость как была, так и останется.

Новость ошарашила и всех остальных. Они сокрушенно качали головами, однако хоть их гнев и был силен, но при этом слишком разбросан, рассредоточен, чтобы его приняли во внимание. Когда Наоми предложила обойти отделения, Фрейд сказала, что вход ей туда воспрещен. «Могу себе представить, — сказала она, — как этот скот своими мерзкими лапами будет вытаскивать раненых из ущелий, прикасаться к ним».

В итоге все вылилось в череду бесполезных жестов и пустых фраз — вроде того, что Онора напомнила Карле Фрейд не забыть прихватить свой плед — на носу зимний сезон, а в Александрии выдаются и прохладные дни. Но и Онора, и все остальные отлично понимали, что климату не изменить положения, в каком оказалась Фрейд. Наоми и еще несколько сестер помогли ей упаковать вещи. Подали и нетерпеливо вибрирующий двигателем грузовик, чтобы отвезти Фрейд. Все еще нетвердо державшуюся на ногах Карлу усадили в кабину. Наоми с коллегами с трудом втиснули кофр и картонку Фрейд в кузов.

И тут Наоми кое-что вспомнила.

— Ведь и Митчи тоже в Александрии, — выкрикнула она.

Но грузовик уже разворачивался, и Наоми так и не поняла, услышала ее Фрейд или нет.

Однако тот день вообще оказался днем отъездов и переводов. На место Фрейд в послеоперационное отделение была назначена Неттис. В той хибаре находились бормочущие и стонущие раненые с ампутированными конечностями и другие выжившие после операции из недавно прибывших. Старшая сестра с двумя санитарами на флангах явилась в отделение и объявила Неттис, что до полного излечения от своей мании она будет находиться в «учреждении для отдыха». Одной из ее подружек, добавила старшая, будет поручено упаковать все необходимые вещи и доставить их ей.

«Отделение для отдыхающих» — эвфемизм для сумасшедшего дома, который находился ниже Головы Турка. Неттис наотрез отказалась туда ехать, но, по словам медсестер, ей дали понять, что в случае неповиновения санитары тут же наденут на нее смирительную рубашку, и ей так или иначе придется подчиниться. Все необходимые бумаги уже подписаны, так что…

— И сдайте ваш передник, — велела старшая сестра.

Бедняжке Неттис не оставалось иного выхода, как подчиниться.

Ее уход — в отличие от отъезда Карлы Фрейд — не вызвал ажиотажа у коллег-медсестер. Проводить Неттис вышли лишь несколько девушек. Сестры Дьюренс в тот момент отсыпались. О случившемся узнали лишь после подъема дежурной смены, заступавшей в ночь. Салли охватило безысходное отчаяние, когда она поняла, что начальство выстроило собственный мир со своими изуверскими правилами и предписаниями. Осознание этого заставляло других медсестер ощутить полнейшее бесправие перед лицом перспективы загреметь на Голову Турка. Прерогативы местных властей, судя по всему, были куда шире, чем в куда более привычном мире за пределами этого острова, от которого они были отрезаны.

Узнав об этом, Салли буквально кипела от возмущения. Наоми и того хуже — она едва не взорвалась от гнева, удивительно, что форменное платье не разошлось на ней по швам. Весь вечер Салли не спускала глаз с сестры в полумраке хирургического отделения. И продолжала молча смотреть на нее и когда они ужинали в половине десятого, и когда обедали в три часа утра. Салли с Наоми и словом не перебросились. Перевод Фрейд и арест Неттис, как считали сестры Дьюренс, произошли неспроста и связаны между собой. Оба события были настолько непонятны и значительны, что любые попытки их обсуждения казались неуместными и бессмысленными.

— Завтра надо сходить к палатному врачу, — предложила Наоми. — Пойдешь со мной?

— Пойду. Но зачем?

— Взглянуть на его отчет по Фрейд.

В глазах Наоми читалась непоколебимая решимость.

— С какой стати ему показывать нам этот отчет?

— Он понимает, что рано или поздно отчет придется кому-то предъявить. После этого его можно предъявить кому-нибудь из начальства. Вот мы и станем чем-то вроде связующего звена между палатным врачом и начальством.

Казалось, Наоми всерьез считала, что все еще можно исправить.

— Мы же своими глазами видели нанесенные ей травмы, — сказала Салли, надеясь нейтрализовать излишнюю целеустремленность сестры. — И всегда можем заявить об этом, если нас спросят.

— Ты же сама видишь, что к мнению женщин здесь не прислушиваются, разве нет? Оно гроша ломаного не стоит. А вот отчет врача…

— Подумай сама… Он ведь ни за что не согласится. Сто процентов не согласится.

— Тогда придется стащить этот отчет.

— Ну, это уже чистейшее безумие, — сказала Салли.

— Так ты готова пойти со мной? — не унималась Наоми.

Салли не могла не подчиниться — этого требовал давний уговор о дружбе.

— Ладно, — не стала перечить сестре Салли. — Я пойду с тобой.

Если же палатный врач — его можно было отнести хотя бы к числу сочувствующих, — даст им от ворот поворот, это хоть как-то отрезвит неуемную Наоми.

В семь утра на дежурство заступила дневная смена. Салли передала Кэррадайн молодого пациента, которому два дня назад отняли руку, а вчера вечером — пораженную гангреной ногу. Всю ночь сердце его работало с перебоями. Мыслями он все еще оставался на Галлиполи, температура скакала от 36 до 39 градусов. Разговаривая с Кэррадайн, Салли заметила, что у той изо рта плохо пахнет. Плохая еда. Отвратительные зубные щетки. Ставшая привычной тоска. Человек, низведенный до положения раба.

Салли отыскала Наоми, и по продуваемым утренним ветром аллеям вокруг Головы Турка сестры вскоре пришли в инфекционное отделение. Здесь все выглядело лучше — несмотря на полное бездействие полковника. Благодаря упорству медсестер и компетентности врача здесь все же удалось навести хоть какой-то порядок. День ото дня становилось холоднее — долгое южное лето увядало, — число мух неуклонно уменьшалось, а вместе с ним, соответственно, число дизентерийных больных. Проклятьем наступавшего времени года была пневмония.

Войдя в отделение, сестры Дьюренс, двигаясь по проходам между коек, оказались в поле зрения палатного врача. Тот заметил девушек.

— Сэр, как только у вас будет свободная минута… — обратилась к нему Наоми.

Врач встревоженно взглянул на Наоми и Салли.

— У меня таких минут вообще не бывает, — ответил он.

И все же подошел.

— Постараюсь покороче, — заверила Наоми. — Вам известно, что полковник во избежание скандала решил перевести Фрейд в Александрию?

— Фрейд?

— Карлу Фрейд. На которую было совершено нападение.

— Мисс, эти вопросы вне моей компетенции.

— Но именно вы осматривали ее после всего, что произошло. Если бы вы дали мне копию вашего отчета… В нем перечислены ссадины и… все остальное…

— Что? — не понял врач.

— Если бы вы могли дать мне ваш отчет осмотра Фрейд… Копию отчета, — понизив голос, повторила Наоми.

— Младшая медсестра! Вы ведь не мать Карлы Фрейд, насколько я понимаю.

Вид у Наоми был испуганный и злой одновременно.

— Нет, не мать. Но можете спокойно считать ее моей родной сестрой, — прошептала она. — Вы же передали копию полковнику. Так передайте вторую нам.

— Полковник — это одно, а вы совсем другое… Вот что — уходите отсюда.

— Придет время, и вам всем придется несладко, — предостерегла врача Наоми.

— Уходите! — повторил врач. Было видно, что он еле сдерживается. — Уходите, или я буду вынужден вызвать военную полицию.

— Я просто потрясена вашим нежеланием оказать нам профессиональную помощь, — очень серьезным тоном сказала Наоми.

— Убирайтесь вон! — прошипел врач. — Вы точно не в своем уме!

— Сэр, она просит вас об этом из уважения к вам, — вмешалась Салли.

И буквально вытолкнула сестру на улицу. Теперь они стояли, обдуваемые свежим морским ветром. В бледной дымке показалось восходящее отнюдь не с победоносным видом солнце. Хуже всего было то, что Наоми потряс отказ врача. Салли привлекла сестру к себе.

— Я знала, что он на это не пойдет, — тихо проговорила она, чувствуя, как задрожала Наоми. — Он человек порядочный, но солдафон до мозга костей.

Наоми трясло. Казалось, вот-вот она забьется в конвульсиях.

— Я бы покончила с собой, случись такое со мной. Боюсь, что и Фрейд не выдержит и тоже сведет счеты с жизнью. Она обесчещена и не отмщена.

Салли не переставала удивляться, откуда у них — рожденных чуть ли не в хлеву — такое достоинство и такая твердость убеждений.

— Ладно, — проговорила Наоми, и Салли почувствовала, как сестра собирается с духом. — Не вышло помочь Карле, значит, постараемся хотя бы что-то сделать для Неттис.

Однако Лео за завтраком сообщила, что любые посещения «отделения для отдыхающих» запрещены. Таким образом и Неттис оказалась вне досягаемости. Как и Фрейд.

После крушения планов сестры мертвым сном проспали все утро и весь день. Фиаско подействовало на них как лошадиная доза снотворного. Когда Салли разбудил вечерний сигнал, первое, что она увидела, была Наоми. Полная решимости, умытая и полуодетая, сестра меряла шагами палатку. Поняв, в каком Наоми состоянии, Салли поднялась и от страха стала тоже расхаживать с ней, стараясь попадать в ногу и мучительно раздумывая, что та задумала. Из палатки они вышли вместе и, подгоняемым в спину промозглым осенним ветром, засеменили вниз по склону мимо Головы Турка.

Дойдя до палаточного городка центрального британского госпиталя, они не без труда разыскали столовую. Когда, стукнув пару раз по деревянной подпорке у входа, они вошли, ужин был в разгаре. Едва оказавшись внутри, они поняли, что атмосфера здесь куда непринужденнее, чем у них. Кто-то даже сподобился развесить по брезентовым стенкам репродукции пейзажей родной Англии. Все были опрятно одеты в белые сарафаны. Из рупора граммофона приятное сопрано распевало народные песни. Женщины были погружены в оживленную беседу, и Салли сразу уловила искренность, с какой они что-то обсуждали. Молодая медсестра, заметив, что сестры Дьюренс в нерешительности топчутся у входа, поднялась и приветствовала их:

— Ну, привет, кенгурихи. Присаживайтесь и угощайтесь чайком.

— А как вы узнали, что мы из Австралии? — поинтересовалась Наоми.

— По вашим пальтишкам — в них только в цирке выступать, — ответила медсестра.

Проведя девушек к столу, она усадила их на свободные стулья. Они представились друг другу. Позвавшую их пить чай звали Энджела. У нее были большие блестящие выразительные глаза. Видимо, из нее еще не успели выбить доброжелательность. Энджела представила Наоми и Салли двум медсестрам-англичанкам.

— Вот те самые бедняжки, которые едва не утонули в море, когда их корабль пустили на дно, — пояснила она.

— И вправду бедняжки! — сказала одна из девушек. — Нет, это просто ужас, во что вас обрядили. Надо будет подобрать вам что-нибудь поприличнее.

— Прошу вас, не стоит беспокоиться. Мы носим то, что приказал наш полковник.

— Быть того не может! — не поверила Энджела.

— Может, потому что нас намеренно унижают, — пояснила Наоми.

Трое англичанок обменялись встревоженными взглядами. Салли почувствовала, что нужно как-то подтвердить, что сказанное Наоми — отнюдь не преувеличение.

— Да-да, как это ни печально, это чистая правда, — подтвердила Салли.

— Дело в том, что одну из наших медсестер заперли в «отделении для отдыхающих» вообще безо всяких оснований. Только за то, что она по-человечески отнеслась к одному раненому молодому офицеру. К тому же потерявшему зрение. А дежурите в этом «учреждении для отдыхающих» вы — англичане. И нам бы хотелось передать ей через вас весточку, хоть чуть-чуть подбодрить ее.

— Тогда вам нужно переговорить с Би, ее назначили там дежурить, — понизив голос, доверительно сообщила Энджела не только австралийкам, но и своим коллегам. — Би тоже попала в переплет из-за того, что слишком дружелюбно обходилась с одним из парней в этом госпитале. Вы же понимаете, когда видишь перед собой раненого молодого парня, который напоминает тебе брата или просто знакомого… Тут уж ничего не стоит втюриться. Впрочем, вы и сами все понимаете.

Наоми и Салли присмотрелись к девушке, на которую указала Энджела. Это была симпатичная девушка в кудряшках. Такие обычно позволяют одной-двум кудряшкам свисать на лоб — своего рода вызов установленному порядку, предписывавшему гладко зачесывать волосы назад и держать их под головным убором. Она была похожа на девочку. Но, как известно, девочек здесь не было и быть не могло, а были одни специально обученные медицинские сестры.

— И все же, — продолжала Энджела, — представить себе не могу, чтобы кого-то заперли под замок и объявили ненормальным только за любовь к солдату. Идемте, познакомлю вас с Би.

Поднявшись, она провела сестер Дьюренс через палатку. Наоми и Салли остановились чуть поодаль, пока Энджела что-то втолковывала Би, кивая на них. Отодвинув стул, Би встала. Все четверо прошли в угол, откуда звучал граммофон. Судя по менее отточенному произношению, чем у Энджелы, Би была родом из Йоркшира. Но она — и Салли сразу же это отметила, — была самой обаятельной из медсестер, каких Салли только видела. «Да, все верно, днем я дежурю в женском отделении „для отдыхающих“». Как же, как же, она помнит Неттис — там пациентов раз, два и обчелся. И все медсестры, у которых что-то не заладилось. Вооруженный охранник у ворот — для безопасности пациенток женского отделения, потому что в мужском народ временами буйствует. Кому-то кажется, что он уже дома, и он вдруг встает и отправляется в любимый паб. А вчерашней ночью ребята жутко перепугались грома. Никак не очухаются от этого Галлиполи или мыса Геллес. Один из ваших — мальчишка лет шестнадцати-семнадцати — так тот под койку забрался! Бедный ребенок! Тех, кто его в армию затащил, к стенке надо поставить.

— А Неттис? В каком она там окружении? — поинтересовалась Наоми.

— Да их там всего четверо. Девушка, которая по уши втюрилась в какую-то женщину, еще девушка, так та вообще ни слова не говорит. Сидит целый день, уставившись в одну точку. Даже ходит под себя. Разумеется, я ее переодеваю и все такое. Не доверять же это санитарам. Есть там еще одна — эта тараторит без умолку. Эти две последних — смотреть на них больно, их нужно в Александрию отправить, а то и по домам. И чем скорее, тем лучше. У нас здесь нет психиатров. Я имею в виду — настоящих психиатров.

— Ну, а Неттис как? — продолжала расспрашивать Наоми.

— Разумеется, она вполне нормальная. Как мы с вами. И большое подспорье для меня.

— Конечно, с нашей стороны было бы слишком просить вас пропустить нас к ней, — сказала Наоми, явно успокоенная сочувственным отношением англичанки. — Но вот если бы вы могли передать ей записку, я имею в виду…

Би рассмеялась и подумала, что у нее своих проблем по горло. Но вслух этого не сказала. И все по доброте души. Чрезвычайно опасная черта характера для Лемноса — доброта.

— Ну, разок попробовать можно, — согласилась она.

Тут же появились карандаш и листок, вырванный из блокнота с шапкой Британского Красного Креста.

— Пиши сначала ты, — предложила Наоми, протягивая Салли карандаш.

— И — ради всего святого — обо мне ни слова, — предупредила Би.

Салли написала:

Дорогая Неттис!

Надеюсь, ты понимаешь, что мы о тебе не забыл и вот пытаемся, как можем, утешить тебя. И говорить излишне, что ты оказалась там по несправедливости. И мы ломаем голову, как найти выход из этой Ситуации. Прорваться к тебе очень трудно. Лейтенант Байерс чувствует себя хорошо и ждет не дождется встречи с тобой. Мы тоже.

Твоя подруга Салли Дьюренс

Салли вернула карандаш сестре, которая, тут же схватив его, стала что-то быстро писать — уверенной рукой заговорщицы.

— Вы там покороче давайте, — предупредила Би, смахивая со лба кудряшки.

Наоми достала из кармана своего жуткого пальто шоколадный батончик.

— Надеюсь, это тоже передашь?

Би недоверчиво хохотнула.

— Ну-ну, назвался груздем — полезай в кузов! Не бойтесь, передам и кое-что от себя тоже.

Наоми и Салли поверить не могли в такую открытую натуру этой девушки, назначенной следить за теми, у кого якобы не все дома.

Салли зашла поговорить с лейтенантом Байерсом, которого из общего отделения перевели в палатку, где было куда меньше народу Явно хотели и его хоть как-то изолировать. Салли вынуждена была следить, чтобы ее беседа с лейтенантом Байерсом осталась никем не замеченной. Существовал строжайший запрет даже на разговоры с мужчинами, если это не касалось симптомов и жалоб — ну, там переложить на другой бок, приподнять руку или открыть рот. После инцидента с Неттис правила ужесточили. Дошло до того, что раненые сами стали любыми способами выгораживать медсестер, чтобы те не страдали зазря. Но Байерс хотел знать о Неттис все.

— Ее отстранили от выполнения обязанностей, — сообщила ему Салли. — И теперь она всласть отдыхает. Ей давно нужно было отдохнуть. С тех самых пор, как нас выудили из моря.

И рассказала о том, как той не позволила утонуть лошадь.

— Да-да, именно так. Лошадь. Я видела это своими глазами.

— Да воздаст Господь всем лошадям, вот что я скажу. Чудесные создания. Лошадь и Рози, я имею в виду. А Рози — настоящий друг!

— Согласна.

— Да, — подтвердил лейтенант Байерс. — Она верит, что мы все создания Божьи. И, знаете, ее нисколечко не волнует моя национальность. Отец отправил меня в пресвитерианскую школу, хотя мы иудеи. Мы сменили фамилию — были Майерсы, стали Байерсы. Другие дети как-то нас отличали — в молодости вообще глаз острее. А здесь можно спокойно поговорить?

Поскольку никого из старших сестер не было видно, Салли успокоила его, сказав, что можно.

— Хочу рассказать вам о горожанах, которые на каждом углу орут о своей вере в Бога. Неттис не из таких. А вся их нравственность просто прикрытие. Наверно, именно такие люди чаще всего и льнут к ювелирам. Люди, сделавшие себе имя и профессию на неоплаченных счетах. Сколько золотых колец и брошек было куплено у «Байерс и сыновья» в кредит, и мы до сих пор не получили всех причитающихся нам денег. Но все дело в том, что мой отец дальше мирового судьи никогда не шел. Так что к «Байерсу» ни ногой! На кой черт отдавать свои деньги этому скряге-жиду? Ничего, потерпит, никуда не денется. Вот так-то. Я — не то что еврей, я даже жид. Но Рози на это наплевать. Я слепой, но Рози и на это наплевать.

Салли услышала, как Байерс раздраженно фыркнул. Все эти перенесенные в детстве унижения — в том числе и унижения отца, — казалось, волновали его сейчас куда больше, чем слепота.

— Ладно, — проговорил он. — Не будем больше об этом. У «Байерс и сыновья» репутация уже не та. Да и какой из меня теперь ювелир.

Темными вечерами Салли часто выкраивала время для разговоров с Байерсом. И чем чаще становились визиты к нему, тем сильнее беспокоила его судьба Неттис.

— Говорите, она на отдыхе? — спросил лейтенант Байерс как-то раз. — А где, где она отдыхает? Она не заболела?

— Может, ее слегка просквозило, — уклончиво ответила Салли. — Она должна скоро вернуться.

— Вы ничего от меня не скрываете? Ничего не случилось?

— Ничего, — соврала Салли.

Лгунья из нее что надо.

* * *

Салли понимала, что Неттис стала для ее сестры своего рода манией, как сама она стала манией для Байерса. Она стала культивировать в себе непреклонность и строгость. А Наоми стала настоящей фурией. Так и стреляла глазами в поисках способов восстановить пошатнувшееся равновесие мира. Во время второго визита к приветливым медсестрам-англичанкам она принялась уговаривать бедняжку Би устроить ей встречу с Неттис. Салли понимала, что простодушной Би ни за что не устоять перед такой тигрицей, как ее сестра. Легенда: Наоми сопровождает Би в «отделение для отдыхающих» под видом медсестры-стажерки.

Наоми в деталях изложила Салли свой план уломать Би.

— Ты можешь сказать, — делилась планом Наоми, — что я говорила тебе, что меня назначили на дежурство в «отделение для отдыхающих». И у тебя нет никаких оснований мне не поверить. Я пробуду там недолго, обещаю. Но Неттис должна знать, что ее не бросили.

В одно прекрасное утро добрая и отзывчивая Би сдалась — провела Наоми за колючую проволоку. Поздоровалась с часовыми, и их лица посветлели — так они были ей рады, — и без разговоров отперли ворота, от которых вела дорожка, с обеих сторон обтянутая колючкой. Мужская часть отдыхающих, из тех, что поспокойнее, разместилась за оградой с южной стороны, а самых буйных поместили с северной, пояснила Би. Им пришлось пройти сразу мимо и тех, и других. Пройдя ярдов двести, они подошли к небольшому отделению, где находились женщины. Вид отсюда на горы явно не способствует выздоровлению, мелькнуло в голове у Наоми. Со стороны порта вообще не было ничего видно, а любые попытки сбежать были обречены на провал из-за примыкающего к отделению скалистого обрыва.

Би должна была сменить ночную дежурную сестру. Часовому у ворот она само собой разумеющимся тоном бросила, что сегодня ей навязали стажерку. Наоми должна была остановиться у самого входа в палатку, а Би войти внутрь. Выяснилось, что в предыдущую ночь дежурила медсестра из Канады. Она сидела за столиком, заполняя карточки, и, судя по всему, так устала после бессонной ночи, что даже не взглянула толком на Наоми. Канадка поднялась и, попрощавшись, удалилась. Пошла будить дежурного санитара, спавшего в будке на углу огражденной территории. Вглядевшись в полумрак палатки, Наоми различила несколько мягких стульев и столик с журналами. Тут же стоял и книжный шкаф с десятком книжек. На шкафу лежала колода карт и коробки с шашками и другими настольными играми. Би, мельком просматривая заполненные предшественницей карточки, сказала Наоми, что скоро должны подойти «ребята», то есть санитары, они принесут овсянку, воду и несколько батонов хлеба. Голос ее был почти восторженный. Здесь, похоже, санитары каким-то образом уживались с женщинами и не поливали друг друга грязью. Оторвавшись от карточек, Би пожелала сидящим — пациенткам доброго утра. Ее приветливость была лучше всяких лекарств.

Следя за Би, Наоми вдруг увидела сидящую на незастеленной койке Неттис. Рядом с ней без умолку говорила, точнее, щебетала на одном ей ведомом языке какая-то женщина.

Би сказала, что они с Неттис подружились, и с ней легко общаться. Что снимает напряжение с бедняжки. Да и эта поклонница женской любви тоже ничего, все пытается разговорить несчастную Лили.

Неттис при виде Наоми насупилась. Встав, она так и не разжала стиснутое ее рукой запястье своей собеседницы. Наоми попыталась ее обнять, но одна рука Неттис была занята. Наоми не без удивления отметила, что подруга чем-то озлоблена. Это чувствовалось и во взгляде, и в том, как она притиснула руку к ее затылку. Неттис тут же пробормотала собеседнице, что хочет посидеть и поговорить с подружкой. Наоми и босая Неттис пошли к мягким стульям в углу палатки.

— Что тебе здесь понадобилось, Дьюренс? — был первый вопрос Неттис. — Ты себе такие неприятности наживешь, что и сказать страшно.

— Мне казалось, тебе будет все же приятно знать, что мы тебя не бросили. Они делают все, чтобы мы о тебе забыли, но, видишь, ничего у них не выходит.

— Я и так знала, что вы меня не бросите, — откровенно призналась Неттис. — Я всегда считала вас настоящими друзьями. Просто не хочется, чтобы у тебя были из-за меня неприятности.

— Ты права, поэтому я больше рисковать не буду, — успокоила ее Наоми.

Неттис, будто вдруг сообразив, что и она может что-то спросить у Наоми, поинтересовалась, как там лейтенант Байерс. Знает он, куда ее отправили?

Наоми сказала, нет, он ничего не знает, мы решили не расстраивать его и не сказали. Но он не успокаивается и постоянно спрашивает о тебе.

— Он постоянно обо мне спрашивает? — не поверила Неттис. — Ты ведь все это мне не просто так говоришь? Наверное, он и вправду спрашивает обо мне?

Учитывая сложности и немалый риск, на который отважилась Наоми, их встреча казалась пустой, бессмысленной. Тем более что Неттис, судя по тону, явно ей не доверяет.

— Но это и правда так! — решительно подтвердила Наоми.

— Знаешь, наверное, я действительно заслужила, чтобы меня бросили сюда, — призналась Неттис. — Пойми, наверное, я и правда все же слегка ненормальная. Понять не могу, что на меня нашло.

— Как ты можешь так думать? Боже мой!

— Нет, наказание вполне справедливое, — с взбесившей Наоми уверенностью проговорила Неттис. — И свихнулась я. А лейтенант Байерс тут ни при чем.

— Нет, кое-кто как раз при чем, — не сдавалась Наоми. — Понимаю, проступок есть проступок. Но ведь не преступление же! И если мы так обезумели, значит, на то есть причины — нас просто довели до такого состояния. Не мы загрузили «Архимед» военными. И не мы виноваты в том, что у нашего полковника мозгов кот наплакал и что наши старшие сестры — людоедки. Найдутся такие, которые и мой приход сюда сочтут преступлением. А я считаю преступлением держать тебя здесь.

— Как бы то ни было, как видишь, я и здесь не сижу без дела круглые сутки. Так что в этом смысле все в порядке. Кто-нибудь вполне может сказать, что меня направил сюда сам Господь ради немых и болтунов. Здесь и те, и другие есть.

По идее, Наоми должно было бы успокоить, что Неттис не унывает в заточении. Но разговор оставил у нее привкус разочарования.

— И вот еще что — передай лейтенанту Байерсу огромный привет. Ни к чему разжевывать, что да как, потому что я скорее всего нашу с ним дружбу и разговоры по душам за что-то более серьезное не принимаю.

— А ты уверена, что все было так уж несерьезно? Мне кажется, он считает, что как раз серьезно.

— Вообще-то, если ты чудом не пошла на дно, если тебя спасла какая-то несчастная лошадь, тут недолго и возомнить о себе черт знает что. Обмануть саму себя. Но это быстро сходит, стоит оказаться в таком месте, как это. А что касается Байерса, передай ему, я не потерплю, если он начнет порицать меня и укорять. Это было бы с его стороны слишком эгоистично.

Снаружи «ребята», о которых говорила Би, перекинулись парой слов с охранниками и тут же с ведрами в руках вошли в палатку. Наоми, поднявшись, поцеловала на прощание Неттис. Потом в знак признательности обняла Би. Та, заправляя одну из коек, разговаривала с худенькой девушкой. Той, которая не отличалась словоохотливостью.

— Знаешь, Би, ты самая добрая на свете, — поблагодарила англичанку Наоми. — А я воспользовалась твоей добротой.

Бросив на прощанье полный сомнения взгляд на Неттис и помахав ей рукой, Наоми вышла из палатки. Охранник почти настежь распахнул перед ней ворота. У главного въезда в конце дорожки она стала подниматься на Голову Турка. Пришлось отойти на самый край — дать проехать санитарным машинам и грузовикам с досками и продовольствием. За рулем сидели сплошь греки. Прогнав в памяти события утренних часов, Наоми ощутила нечто вроде чувства победителя, хоть победа и была не столь значительной — ну, смогла обманом проскользнуть в застенки к Неттис, ну и что с того? Пока она поднималась, навстречу ей попалась процессия, которой, наверное, уступила бы дорогу даже колонна грузовиков и санитарных авто. Шествовала старшая сестра-англичанка в красной накидке и пожилой мужчина в хорошо подогнанной форме и в начищенных до зеркального блеска сапогах, а рядом с ним — парочка сопровождающих. Молодых. Повинуясь условному рефлексу, Наоми остановилась их пропустить — как-никак большое начальство. Старшая сестра мельком взглянула на младшую медсестру Наоми.

В тот вечер, когда Наоми разбудил звон колокольчика, у входа в палатку отделения для офицеров ее поджидала старшая сестра. Подойдя к Наоми, она без долгих слов спросила, что ей понадобилось в «отделении отдыхающих». Дескать, ее заметила старшая сестра-англичанка, сопровождавшая приезжего инспектора, когда Наоми выходила из отделения и была несказанно этим удивлена, поскольку в «отделении для отдыхающих» дежурят только англичанки. И еще — как можно так хмуро смотреть на бригадного генерала? Явное неуважение! Хмуро? Наоми была в замешательстве. Проходя мимо бригадного генерала, она что-то не заметила в себе ни следа хмурого настроя. Может, этой англичанке — она имела в виду старшую сестру — просто показалось? Или самому бригадному генералу? Или же события последних недель заставили ее хмуриться? Тут старшая сестра заявила напрямик, что из-за нее, да-да, именно из-за нее, младшей медсестры Дьюренс, все неприятности на Лемносе. Вы — воплощенное недовольство всем и вся, подчеркнула старшая.

— Поэтому мне не кажется, что вам следует рассчитывать на перспективу остаться медсестрой. Вы освобождены от всех обязанностей, я больше не могу доверить вам своих пациентов.

— Но разве у вас так много медсестер? — спросила Наоми с мастерски наигранной озабоченностью, без остатка поглотившей нахлынувшие отвращение и злость.

Впрочем, спорить с этой аскетически-суровой дамой было без толку. Сейчас говорила не она, ее устами вещал сам полковник, которому она была предана до мозга костей. Ему и его садистическому кредо.

* * *

Воспоминания о визите к Неттис и внезапное понимание, что больше ей не за что и не за кого бороться, показались Наоми сущим адом. Приговор себе она выслушала без слез. Долго им придется ждать, пока увидят меня рыдающей. Или кающейся. Наоми соблазняла мысль отправиться на Фракийский берег Лемноса и там просто смешаться с местными жителями. Та часть острова казалась ей приветливее, светлее, живописнее.

— Пойди и передай лейтенанту Байерсу все, что мы узнали от Неттис, — велела она сестре.

Когда Салли наконец смогла увидеться с Байерсом, он принялся укорять себя из-за того, что Неттис по его милости оказалась там. Это было вполне объяснимо. Но Салли была совершенно уверена, что ему не в чем себя винить.

— Конечно, мы все кругом виноваты, — с жаром сказала она. — Кроме генералов, которые обрекли тебя на слепоту, и врага, вынудившего их на это. И тех, кто додумался устроить здесь самый настоящий ад. Вот они сплошь невинные овечки, а нам с вами нет прощения.

— А что, по-вашему, я должен чувствовать? — удивился Байерс. — Как я могу не испытывать стыда и вины, если именно из-за меня эта девушка оказалась там? Но вы правы — я и подумать о таком зверстве не мог.

— Уповаю лишь на то, — сказала сестре на следующее утро за завтраком Наоми, — что меня с позором отправят в Александрию. Можешь представить, в свое время, когда я работала в Сиднее, я мечтала стать старшей медсестрой? Но, боюсь, испортила себе карьеру.

Ей предстояло коротать дни в безделье — причем без всякого удовольствия, в отличие от Неттис. Она попыталась погрузиться в чтение, но вскоре поняла, что не в состоянии сосредоточиться. Ее прогулкам к Голове Турка и созерцанию пейзажей не препятствовали. Гордость не позволяла Наоми приглашать кого-нибудь из коллег на прогулки. Она чувствовала, что разум ее выветривается, словно камень, и опасалась за свой рассудок.

Но два дня спустя, когда Наоми размышляла об «Архимеде» и о том, что ей так и не выпало пойти вместе с ним на дно, на Лемнос прибыл один австралиец. Медицинский инспектор полковник Лезерхерд. Задним числом все сочли его появление за промысел Божий. Явление ангела во плоти. Совсем как в Библии. Разместился приезжий между тенью, где обитали они, и светом поярче. Однако поначалу ни того, ни другого не хватало. Фигура полковника Лезерхерда ангельскими пропорциями не отличалась. Он был весь круглый — и лицом и телом, а его бедра оказались шире плеч. Мимика его была такова, что лицо мгновенно принимало любое выражение — от снисхождения до осуждения.

Он появился в столовой как раз к утреннему чаепитию, представившись, завел откровенный разговор с медсестрами. Его направили сюда для сбора данных об условиях работы медсестер на Лемносе. Однако он не собирается изображать из себя всемогущего избавителя. Тем не менее полковник Лезерхерд сообщил о некоторых событиях и обстоятельствах, описанных в жалобах. Митчи, разом подумали все. Даже сойдя с дистанции, она все же смогла насолить. И изложить свое виденье ситуации кое-кому из медицинского армейского начальства.

Почему-то приезжий полковник возбудил у медсестер подозрение, что и их поведение, как всех остальных, станет объектом самого пристального внимания. Первое время его деятельность сводилась лишь к периодическим обходам отделений и кратким записям в блокноте. Наоми заметила, что, поскольку все внимание начальства сосредоточено на полковнике Лезерхеде, на слежку за ее передвижениями времени не остается уже совсем или почти совсем. И она воспользовалась этим для визитов к торговцам за сигаретами и шоколадом для раненых или же ходила на кладбище, где рассматривала скорбные надписи на крестах.

В первые несколько дней присутствие Лезерхеда ровным счетом никак не умерило наглости санитаров, которые после изнасилования Фрейд все же поджали хвосты, а теперь снова взяли манеру помыкать сестрами. Тем временем тучный коротышка, казалось, полностью сосредоточился на операционных и отделениях, на перевязках ран и их спринцевании. С палатными врачами велись дискуссии об использовании пероксида натрия. Полковник даже задался вопросом: а не лучше ли решение, предложенное Дэйкеном? Однажды, заявившись в столовую во время обеда или ужина, полковник принял из рук подавальщика эмалированную миску мелко порубленной тушеной говядины и нашел блюдо средним по вкусовым качествам.

В обществе Лезерхеда их полковник держался без тени застенчивости или смущения. Его переполняла гордость — сами посудите, такое знаменитое место, такая блестящая организация лечебного процесса — и вдобавок инспектор аж из самой Александрии.

Лезерхед же безо свойственной начальству торопливости поодиночке вызывал медсестер для беседы в свой временный кабинет в пристройке к одному из обветшалых домиков, где стояли столы офицерских чинов госпиталя. Наоми втайне надеялась оказаться в числе вызванных полковнику Лезерхерду. Но ее страшно беспокоило, как он к ней отнесется. Может, возьмет да спишет как излишне деятельную или угрюмую? Но приезжий инспектор не торопился облегчить ей душу беседой.

Первой этой чести удостоилась ее сестра. Салли убедилась, что это человек аккуратный, щепетильный и педантичный — как ей и показалось с первого взгляда. У него всегда было под рукой пресс-папье, которым он постоянно промокал написанное. Не из тех лентяев, кто предпочитает дать чернилам просохнуть. Исписанные листки лежали аккуратной стопочкой. И он сам перепечатывал на машинке отчеты, предназначавшиеся для передачи по инстанции. Салли почти не сомневалась, что главной заботой полковника было вскрыть все ее ошибки и упущения. Но тон задаваемых вопросов не был агрессивным. Место рождения. Место обучения. Где работала медсестрой, с какого по какой год. Да, да, вижу, вы побывали на «Архимеде». Естественно, вся ваша одежда утрачена, то есть у вас нет ни формы, ни санитарной сумки…

— Нет.

— Именно поэтому вам и выдали эту временную одежду?

Салли объяснила, что все началось с нательных рубах военно-морских сил Франции. И с их же одеял.

— Но у этих грубошерстных платьев, — заметил полковник Лезерхед, — такой вид, будто их приобрели у греков-перекупщиков, торгующих поношенной одеждой. Ну, ладно, оставим это. Есть у вас какие-нибудь жалобы на санитаров, на их поведение в отношении медсестер? Что вы можете об этом рассказать? Меня интересует ваше мнение.

— С нами обращаются невежливо, — призналась Салли.

И сразу почувствовала, как долгое время копившаяся злость наконец получает выход.

Полковник попросил ее уточнить.

Ну, Салли и выложила ему все без утайки — что санитары считают медсестер чернорабочими и прислугой одновременно. Что помыкают ими как могут, заставляют убирать экскременты, выносить ведра и матрасы. Они ведрами таскают к печи использованные бинты, салфетки и ампутированные конечности. Нет, они понимают, что порой и такую работу приходится выполнять. Но дело в том, что санитары не просят, а принуждают их заниматься этим и только этим. В операционные их не допускают, разве что отскребать грязь. А иногда обращаются к ним самым неподобающим образом. Люди они в целом неплохие. Но порядочным просто затыкают рот.

— Кто? Их же коллеги-санитары?

Салли решила рискнуть и высказать все как на духу.

— Да, причем, мне кажется, это делается с ведома полковника, — решительно объявила она.

Казалось, полковника Лезерхеда признания Салли нисколько не удивили. Склонившись над столом, он стал что-то быстро писать, выводя букву за буквой изящным вечным пером. Его лысину покрывала нежная поросль темных волосков. И вдруг он поднял на нее взгляд.

— Прикасались ли к вам против вашей воли в недопустимых местах?

— Ко мне нет. Но вот к медсестре Фрейд… К ней уж точно прикоснулись… Впрочем, вы наверняка в курсе.

Лезерхед даже невольно подался вперед — так бывает, когда человеку не терпится услышать свежую сплетню.

— А вы не знаете, что молодой человек, напавший на нее, погиб?

— Первый раз слышу.

— Для вас, женщин, важно, чтобы виновный получил по справедливости. В данном случае ему воздалось вдвойне. Он нес на плечах раненого майора к санитарной машине, когда в него угодила пуля. Его начальник, капитан, представил его к награде. Но, разумеется, в данном случае ни о каких наградах и речи быть не может.

И Салли опять подивилась, как сжато и лаконично этот застегнутый на все пуговицы педант изложил всю историю. Сухо, без эмоций. Кому-то она вполне могла показаться сплетней. Но медсестры увидят в ней восстановление справедливости. Салли пришла к выводу, что полковник Лезерхед сообщил ей это из расчета, что все остальные сестры сочтут инцидент исчерпанным. Она бы не удивилась, если бы оказалось, что этот умница-инспектор сам на ходу сочинил байку — так сказать, был вынужден прибегнуть к вымыслу, лишь бы все оставалось шито-крыто. Однако подобный вариант куда больше подходил болтливому фантазеру, чем сухарю-чиновнику.

Внезапно полковник решил завершить беседу. И поблагодарил Салли. Она встала, чтобы уйти. Но и он сам, вероятно, из вежливости, поднялся со стула и проводил ее до дверей.

— Значит, вы полагаете, что младшая сестра Неттис в здравом уме?

— Я считаю, что она зациклилась на «Архимеде». Как это порой бывает у мужчин — когда их ранят, они зацикливаются на моменте ранения. Но она вполне нормальна.

Полковник Лезерхед, повернувшись к ней спиной, подошел к столу и снова уселся за бумаги. Салли сочла аудиенцию оконченной. Его манеры, движения, мимика, вопросы, строго дозированные реплики — все казалось ей неестественным и даже нелепым. Однако ответить на все его вопросы было настоящим избавлением от мук, выпавших на их, медсестер, долю.

Вернувшись с дежурства, она в тот же вечер испытала шок — Неттис сидела на своей койке. Вид у нее был, естественно, самый что ни на есть угрюмый.

— Как видишь, меня выпустили, — как будто ничего особенного не произошло, проговорила она.

Салли бросилась ее обнимать. Но Неттис, похоже, было не до дружеских объятий.

— Представляю, как обрадуется, увидев тебя, лейтенант Байерс.

— Думаешь, он и правда сможет меня увидеть?

Эта игра словами Неттис привела Салли чуть ли не в бешенство.

— Неттис, прошу тебя. Ради всего святого…

— Ладно, ладно, — сказала Неттис. — Я тоже могу себе представить, как обрадуется этот парень.

— Такое впечатление, что ты не рада, что тебя выпустили.

— Если взвесить все «за» и «против», то я очень даже рада.

— Как-то слишком легко ты все воспринимаешь. А тебе известно, что Наоми выгоняют за то, что она сумела пробраться к тебе?

Неттис именно этого и боялась.

— Это с самого начала было рискованной затеей, — призналась она. — Но ты должна понять, что я вовсе не неблагодарная свинья. Просто пока еще не пришла в себя, чтобы пасть ниц в знак признательности.

— Ясно, — сказала Салли. — Прости.

Она прекрасно понимала состояние Неттис. А когда пришла Кэррадайн, она попыталась разделить общую радость за свое избавление. Наоми, вернувшись из очередного похода к торговцам, при виде Неттис смеялась и плакала.

— Хотите верьте, хотите нет — но я на свободе!

— Это все дело рук полковника Лезерхеда, — задумчиво проговорила Салли.

— Пойду приведу лейтенанта Байерса. Пусть прогуляется, — поделилась идеей Кэррадайн. — Увидишься с ним в столовой.

Неттис была слегка обеспокоена и предстоящей встречей, и тем, с каким энтузиазмом в ее подготовку включились другие. И теперь, стоя на ветру вместе с Салли и Наоми, она видела, как лейтенант Байерс в шинели, наброшенной на госпитальную пижаму, под руку с Кэррадайн приближается к ним. Даже с сестрой Кэррадайн в качестве поводыря он опасливо нащупывал дорогу палочкой.

— Сэм! — тоненьким голоском позвала Неттис.

— Рози! — откликнулся он, вскидывая голову. — Я ужасно расстроен, что причинил вам столько неприятностей, сестра Неттис.

— Неприятности позади.

Сэм Байерс покачал головой. У него дела обстояли куда хуже — слепота не лечится. Но, набрав в легкие свежего прохладного воздуха, лейтенант широко улыбнулся.

— Справедливость восторжествовала, — объявил он. — Не каждый день слышишь о таком в армии.

Женщины, поняв, что сердце офицера оттаяло, рассмеялись, даже несколько принужденнее и громче, чем следовало.

* * *

Со складского судна доставили их форменную одежду. Наконец-то появилась возможность переодеться и выглядеть по-человечески. По госпиталю пронесся слух, что полковник Спэннер сегодня утром отбыл пароходом в Александрию. Столь же невероятным показалось персоналу и прибытие ему на смену нового начальника госпиталя — штатского врача из Аделаиды, шотландца по происхождению, который, будучи лицом гражданским, наверняка мог сподобиться и на цивилизованное отношение к персоналу. Старшая сестра-австралийка довела до их сведения, что им следует надевать и предписанную форменную накидку. Будто кто-то был против. Снабдили их и уже полузабытыми и даже показавшимися элегантнее, чем прежде, серыми пальто с надписью «Australia» в форме бумеранга на плечах, и даже туфельками, явно слишком изысканными, чтобы шлепать в них по грязи и ходить по камням.

Из Салоник доставили и овец. И по вечерам в жестяных мисках вместо опостылевшей говядины стала появляться баранина.

Пришел конец и тирании санитаров — отныне они сами выносили ведра с отрезанными руками и ногами, окровавленными бинтами, куда положено. Никаких больше «Чертова корова!» и тому подобное. Вот каким эхом отозвалась продолжительная инспекция полковника Лезерхеда. Он сумел мастерски провести рокировку — хотя бы в пределах Мудроса. Поскольку Салли на борту плавучего госпиталя «Архимед» сумела накопить необходимый опыт, ассистируя капитану Феллоузу, ее назначали давать наркоз при сложных операциях раненных шрапнелью непосредственно по прибытии с Галлиполи. И следить за основными показателями состояния организма оперируемых — пульсом, дыханием, температурой, иногда давлением — после того, как металл удален из раны или отнята та или иная конечность. Ампутированные руки и ноги Салли, аккуратно обернув их в холстину, складывала в подлежащую кремации кучу. Онора работала в операционных. Лео — отбирала и подготавливала инструментарий, а также контролировала стерилизовавших хирургические инструменты санитаров.

Креатура и цепная собака полковника Спэннера — старшая сестра — продержалась целую декаду, после чего ее куда-то отослали в связи с истечением временного срока пребывания в стационарном госпитале. Все вокруг вкусили плоды обновления.

Не обошлось и без печальных событий. Неожиданно открылась рана на ноге лейтенанта Шоу. И весельчак и душа компаний лейтенант Шоу лежал теперь пластом в горячке в офицерском отделении, измученный болью в никак не желающем заживать бедре. Врачи проводили консилиумы, изучая обнажившуюся кость, а опухоль и покраснение говорили о сепсисе.

— Лучше бы они ее вскрыли, — признался Шоу Салли. — Огнем же горит. Осложнение. И вытащить ее не сложнее, чем стержень из гнойника.

Палатный врач призвал на подмогу хирурга. Пульс у Робби Шоу будто взбесился. Офицер стонал от боли и нестерпимого жара. Каждые четыре часа ему впрыскивали гран морфия. Рана расходилась по швам, гноилась. Шоу с открытой раной перенесли в операционную, где вырезали несколько дюймов пораженной бедренной кости. Салли навестила его в послеоперационном отделении. Роберт Шоу был подавлен и вел себя как раскапризничавшийся ребенок.

— Остаток жизни я проковыляю. Вообразите себе велосипедиста, едущего на невидимом велосипеде.

Но приступы боли постоянно отвлекли его от темы будущей походки.

С тех пор как капитана Дэнкуорта вместе с его батареей отправили на Галлиполи, Онора пребывала в состоянии меланхолии, столь же ярко выраженной, как и ее прежняя эйфория. Перед отъездом он зашел к своему приятелю Шоу. Салли слышала, как Шоу с горечью признался Дэнкуорту:

— Ну, уж от артиллерии я теперь точно избавлен.

Он не питал иллюзий относительно дальнейшего участия в боях. Как странно, что он стремится на передовую. Но, похоже, он ни капельки не притворялся. И никакая другая специальность, кроме как артиллерист, его не устраивала.

Слух пронесся почти сразу, как только девушкам выдали новую одежду. В Австралию должен был отправиться пароход с ранеными. Едва миновало несколько часов, как поступило радостное уточнение — кое-кто из медсестер также отправится в плавание. Это подтвердила и старшая сестра-австралийка — после неприятных оправданий перед Лезерхедом она стала на удивление сговорчивой и человечной. Прошла еще пара дней, и утром она зачитала списки. Как бы в подтверждение тезиса об отсутствии в мире справедливости в список попали как раз те, кто доставлял одни неприятности. Было решено отослать Кэррадайн — в наказание за такой недостаток, как замужество. Когда она попыталась возразить, что ее муж, раненый, между прочим, находится в Англии, старшая предложила ей отказаться от холостой жизни медсестры и податься в волонтеры Красного Креста. Если понадобится, она может из собственного кармана оплатить обратную дорогу в Северное полушарие. Для Наоми за ее пререкания и прочие грехи прощения не предусматривалось. Неттис за ее выходки в отделении тоже решили отослать подальше. И заодно еще нескольких ни в чем не повинных. Кроме Салли. То, что в списке не оказалось ее фамилии, Салли восприняла на удивление легко. Если бы ее отправили в Австралию, сомнительно, что ей бы удалось вернуться в Европу.

— Надеюсь, и сама доберусь, — заявила она Наоми.

И сказала она так не ради красного словца. Наоми, похоже, вообще никак к этому не отнеслась — ни довольства, ни недовольства не высказала.

— Кто бы мог подумать, что первой в Кепси вернусь я? Так что мне придется и первой объезжать нашу с тобой мачеху.

По мере приближения даты отплытия Салли все отчетливее понимала, что ее зависимость от сестры с того дня, когда «Архимед» пошел ко дну, стала полной. Присутствие Наоми избавляло от необходимости проявить, где надо, твердость. А без Наоми Салли предстояло научиться самой постоять за себя. Однако было ясно, что никаких споров по поводу состава отплывающих не возникнет. И не важно, как при этом Кэррадайн реагирует на разлуку с мужем. Слава богу, она из состоятельной семьи. Поэтому она спокойно сможет вернуться в Великобританию к мужу. И трех месяцев не пройдет, как она вернется из Австралии.

Над всеми, кому предстоял долгий путь по морям-океанам, навис мрачный и темный призрак торпед.

13. Сомнения по дороге домой

Под дождем и восточным ветром кандидаты на возвращение на родину грузились на баркасы и баржи, которые должны были доставить их на военный транспорт. Робби Шоу — рана его понемногу затягивалась — шел на костылях самостоятельно. А вот Байерса вели двое санитаров. Пока они поднимались на борт, выкрашенный черной краской корабль, стоя у причала, избавлялся от больных и раненых с Галлиполи. Шел процесс безотходной переработки солдатского материала.

На пирсе сестры Дьюренс имели возможность попрощаться в стороне от погрузочно-разгрузочной суеты. Они стояли под одним зонтиком в своих серых форменных пальто, полученных благодаря вмешательству полковника Лезерхеда.

— Сколько еще просуществуют эти госпитали на Лемносе? — задумчиво проговорила Наоми.

— Думаю, целую вечность. Конца тому, что творится на Галлиполи, не видать, — убежденно сказала Салли. — Во всяком случае, ни в этом году, ни в следующем это не закончится.

— Если ты здесь застрянешь, — предупредила Наоми, — я сделаю все, что в моих силах, чтобы поскорее вернуться. И пускай меня заставят сутками таскать ведра с дерьмом, наплевать. Ты моя сестра. И какой ты была, такой и оставалась. Все это время. И не спорь, пожалуйста. Всегда решительной, надежной и хладнокровной. И куда лучше других владеющей собой.

— А как насчет твоей храбрости? Разве не храбрость позволила тебе пробиться к Неттис?

— Это была чистейшей воды авантюра. Мошенничество. Меня толкнуло на это отчаяние. Отчаяние и ярость.

Салли задумалась, на что может быть способен тот, кого так хвалят за смелость и решительность. В особенности, если такие похвалы слышишь из уст родной сестры. Такое чувство, что тебя ни за что ни про что объявили воровкой. Завидев сержанта Кирнана в строю солдат, дожидающихся посадки, Салли передумала произносить свои мысли вслух. Кирнан был в шинели с санитарной сумкой через плечо и с солдатским вещмешком в руке. Заметив их, он подошел.

— Ну что? Обе сбегаете? Очень хорошо.

— Нет, — возразила Наоми. — Только я. И не сбегаю — меня отсюда вытурили.

— Со мной похожая история, — признался Кирнан. Он бросил взгляд на серо-стальную громадину на рейде, потом оглядел длинную дорогу к Голове Турка. — Я чувствовал бессилие, — продолжал сержант. — Я знал, что с вами, знал, где вы. Все, что я мог, так это рассказать о вас тем двоим офицерам да написать обо всем отцу. Он — друг доктора Спрингторпа, психиатра, тот сейчас работает в Египте и имеет довольно значительный вес. Отец рассказал обо всем Спрингторпу, приложив и мое письмо — рекомендацию бессильных что-либо предпринять. Но, надеюсь, все-таки подействовало. — Кирнан снова без тени иронии поглядел на сестер Дьюренс. — Борьба с человеческим отношением, — сказал он, — стала главным злом нашего главного госпиталя. И у меня не хватило мужества этому противостоять.

— Вы все равно ничего не смогли бы изменить, — сказала Наоми.

— Мне пора возвращаться к своим, — спохватился Кирнан. — На борту и договорим, там удобнее, мисс Дьюренс.

Он повернулся к Салли:

— От всей души надеюсь, что мы снова увидимся. Только не на этом зловещем острове.

— Значит, излечились от всех этих мифов?

Сержант рассмеялся.

— Сыт по горло. Пусть кто-нибудь другой теперь ими тешится. Меня теперь куда больше волнует новейшая история. Хватило времени ее изучить, и не понаслышке.

Салли смотрела вслед уходящей сестре. Как раз причалил баркас, на который той предстояло сесть. Салли разглядела вдали высокую, стройную фигуру поднимающейся на борт Наоми. Когда-то Салли не сомневалась, что корабль надежно защищен от любой опасности, кроме разве что пожара на борту. Теперь же воспринимала любое судно как беспомощную железную трубу или яйцо, дожидающееся, когда по нему хлопнут кулаком. Наоми исчезла где-то среди надстроек, Салли повернулась и стала подниматься на холм к съезжающим с причала санитарным машинам. Как же мы повзрослели на этой работе, думала она. Низкие, мрачные тучи закрывали небо. Салли вдруг ощутила себя постаревшей на много лет.

В каюту на троих стюард доставил Наоми письмо от лейтенанта Шоу, которого из-за осложнения с раной в бедре тоже решили отправить домой.

«Я несколько подавлен, — признавался в послании офицер, — но уж как-нибудь сумею пристроиться где-нибудь по военной части. Меня вам будет легко отличить от других — я передвигаюсь под углом в 45 градусов. Если судно на столько же градусов накренится, тогда, считайте, я выпрямился».

Наоми надеялась, Шоу не станет слишком уж досаждать ей своим нытьем. Не очень благородно было так думать, принимая во внимание то, каким весельчаком он был на Лемносе. Но сейчас ей было просто необходимо побыть в одиночестве — переварить все, что свалилось на ее голову, да и подумать над тем, что ждет в Австралии. Переполнявшее ее тщеславие, когда она впервые появилась в Казармах Виктории, заставляло думать, что по возвращении ее ждут лавры и почести. А выходило, что ее просто изгнали. Сочли обузой и вообще плохим примером для подражания. Теперь же придется предстать перед отцом не с гордым видом победительницы, а приползти как побитая собака. Наоми от души надеялась, что ни отец, ни его новоиспеченная женушка ничего этого на ее лице не прочтут. Но, понимая, что произошло, она рано или поздно неизбежно выдаст себя.

Когда медсестры вышли к перилам окинуть прощальным взглядом скрытый пеленой дождя каменистый островок, их встретил одобрительный гул голосов. Наоми выходить не стала и, как только судно отчалило, сразу же улеглась спать. И, ворочаясь на неудобной койке и размышляя, дала себе слово, что если и этому кораблю суждено пойти на дно Средиземного моря, она потонет вместе с ним, даже не проснувшись.

На следующий день никаких вестей от Робби Шоу не было, и Наоми провела день в шезлонге, читая «Панч». Уже на следующее утро в предрассветной дымке они прибыли к побережью Египта. Но волны, разбивавшиеся о камни набережной, напоминавшие кусочки сахара дома, созданные каким-то явно страдавшим переизбытком фантазии зодчим, маяк на Фаросе, одно из чудес света, кажется, восьмое по счету — в общем, весь этот дивный город представлял собой сцену, восхититься которой у Наоми уже просто не было сил. Цитадель, которую они тогда созерцали с борта «Архимеда», напоминала сейчас невзаправдашнюю, будто из фильма или романа. Британский флаг, развевавшийся над главной башней, наводил на мысль, что война — нечто, в общем, несерьезное, все равно что взводу мушкетеров разогнать вооруженную луками свору папуасов.

Неттис была страшно довольна, что военный корабль так легко пересек Средиземное море. Она без работы не сидела — постоянно гоняла стюарда туда-сюда с записочками лейтенанту Байерсу, разместившемуся на верхней палубе.

В Александрии их на ночь разместили в британском госпитале, там, где обычно размещают медсестер. На следующее утро отправлялся их поезд. С изукрашенного каирского вокзала, через который когда-то давным-давно Митчи вела ее к поезду на Александрию, они должны были отправиться в Порт-Суэц.

Глядя в окно, Наоми подумала, что ни верблюды, ни их погонщики, ни зеленые лоскутки полей, ни укутанные в черное женщины, эти поля обрабатывающие, ничуть не изменились. Как не изменился и сам мир. Темнеющее небо над Суэцем указывало на приближение вечера. Когда поезд подошел к порту, Наоми увидела сидящих за столиками под портиками отеля «Грэнд пиир» британских военных, явно ждущих отправки туда, откуда Наоми со своими коллегами возвращалась. И зрелище наводило на мысль об оторванности от жизни, а не об активном участии в ней.

Поезд въехал прямо на пристань. Санитары бросились помогать дотащить багаж. На платформе выстроились в каре больничные коляски. Безногие инвалиды, лихо подколов у колен брючины отсутствующих ног, пытались увернуться от снующих повсюду санитаров. Безрукие, покуривая, спокойно расхаживали, всем своим видом показывая, что не прочь щегольнуть пустым рукавом.

Водоизмещение корабля, если верить прикидкам Кэррадайн, составляло около 16 тысяч тонн. Он, как принято говорить, мог похвастаться «изящным силуэтом» и носил имя «Деметрис». Огромные загрузочные люки были открыты настежь примерно на уровне причала, готовые вобрать в себя лошадей и артиллерийские орудия.

Мрачно-тягостное египетское утро оживлялось криками ходячих раненых: «Эй, в сторону! Дайте пройти, ребятки!» — и медсестер послушно пропускали к трапу. У этих раны были скрыты под формой, ничто не омрачало их веселья — скоро, теперь уже скоро, они доберутся до дома. Но не все были настроены столь благодушно. Кое-кого предстоящее прибытие на родину слегка пугало. Как Наоми.

Стоя на палубе, она увидела довольно большую группу потерявших зрение офицеров — все опасливо двигались с пока еще непривычными для них палочками. Их вели к нижнему люку. Они шли гуськом, держась за плечи друг друга, первым шагал санитар. До сих пор ей не приходилось видеть передвигающихся строем слепых. И сразу стольких. Где-то в середине колонны Наоми заметила лейтенанта Байерса, ничем не отличавшегося от других собратьев по несчастью.

И вот настала очередь медсестер взойти на корабль. Сопровождавший их стюард сообщал, что их каюты в секции А1. По пути к носу корабля медсестры миновали то, что в мирное время служило курительными салонами, библиотеками и гостиными. А вот прогулочную палубу участь мобилизации миновала — она так и оставалась прогулочной, то есть предназначенной для прогулок на свежем воздухе, но никак не для размещения раненых. Неттис без устали нахваливала корабль и даже захлопала в ладоши от радости, оказавшись в каюте с неожиданно большими иллюминаторами. Но Наоми не сомневалась, что восторг Неттис объясняется совершенно иными причинами, а именно — присутствием на борту лейтенанта Байерса.

За ужином их усадили рядом с капитаном и его третьим помощником в полупустой кают-компании. Капитан оказался шотландцем, и его уверенность, твердый взгляд и стойкость не сразил бы никакой вражеский снаряд. В кают-компанию вошли и остальные медсестры в длинных серых юбках и жакетах. Некоторых из них Наоми видела впервые. Некоторые были в возрасте Митчи и не успели отдышаться после подъема по трапам и соединяющим палубы лесенкам. Все они были из того уродливого здания в Каире, в котором разместился госпиталь, прозванный Луна-парком, а также из госпиталя в Исмаилии. Выяснилось, что почти половина из них потеряли на этой войне братьев, их и отправили домой, чтобы они смогли хоть как-то утешить родителей.

Под конец ужина выступила старшая сестра «Деметриса». Они уже успели покончить с вкуснейшим бифштексом с жареной картошкой и пудингом с патокой. Матрона была широкоплечей — наверняка выросла в сельской местности. Щеки ее украшала экзема. Она перечислила виды и продолжительность работ, которые им предстоит выполнить, график шестичасовых смен мало походил на изматывающий. И за два месяца пути к родным берегам лечение предстояло только терапевтическое, без какого-либо хирургического вмешательства. На борту было два небольших отделения: одно для офицерского и рядового состава, другое — инфекционное. Имелось и крохотное психиатрическое отделение. Среди раненых, страдавших депрессией и другими нервными расстройствами, буйных практически не было, да и те если и могли кому-то навредить, так в первую очередь самим себе. На носу и на нижней палубе разместили с полсотни больных сифилисом. «С улыбкой давайте им выписанные лекарства, а всем остальным будут заниматься санитары». Ну, а большинство остальных отправлявшихся домой, чье состояние опасений не вызывало, заняли обычные каюты, и большие, и малые.

Неттис прямо расцветала на глазах, скукожившееся от невзгод личико разглаживалось, хорошело.

* * *

В обязанности Наоми входило по очереди выводить на прогулочную палубу незрячих и парализованных. Неттис считала, что, если она всегда будет сопровождать лейтенанта Байерса, тем самым неизбежно нарушит и без того мягкие предписания старшей — она и так изыскивала способы встретиться с ним в течение дня. Во время плавания по Красному морю, как раз в обществе лейтенанта Байерса, Наоми заметила сержанта Кирнана, следившего за тем, как санитары прогуливают ослепших по палубе. Сержант ненадолго оторвался от своего дела и подошел к Неттис и Байерсу.

— Сэр, — обратился он к лейтенанту, — надеюсь, у вас все в порядке.

— Кто это? — не понял Байерс, вскинув голову, — вновь приобретенная привычка.

Кирнан отрекомендовался, подумав про себя, а позволит ли ему этот лейтенант переброситься парочкой слов с Наоми.

Байерс рассмеялся.

— Прошу извинить, — пояснил он, — но что-то не припомню, чтобы ко мне столь церемонно обращались мои товарищи по взводу.

И Кирнан, повернувшись к Наоми и обращаясь к ней как к «сестре Дьюренс», заговорил. Рассказал ей о своей идее издавать корабельную газету. Может, и она напишет пару слов про то, как затонул «Архимед»? Кирнан сказал, что первый номер выйдет, как только корабль войдет в безопасные воды.

Душа Наоми противилась этой затее. Описать все это на бумаге было бы чистейшим эксгибиционизмом и проявлением неуважения к тем, кому не удалось спастись. Извинившись перед Кирнаном, Наоми наотрез отказалась.

— Да бросьте вы, сестрица, — вмешался Байерс. — Хоть кто-то должен это описать. Я уговаривал Рози Неттис сесть и написать, только она вот наотрез отказывается.

— А почему бы вам самому это не описать? — с вызовом спросила Наоми сержанта.

— Мне кажется, из уст женщины это будет звучать по-другому. Значительнее. И потом, вы ведь все очень хорошо помните, потому что сумели сохранить ясную голову. Можно было бы расспросить Митчи, но не думаю, что она хоть что-то запомнила. Если хотите, я сам напишу о вас, о вашем мужестве и о том, что вы заслужили награду.

А вот это прямо-таки взбесило Наоми. Затевать такие нечестные игры! Речь ведь идет об «Архимеде»!

— Умоляю вас не предпринимать ничего подобного, — ледяным голосом отчеканила Наоми. — После этого я просто перестану считать вас своим другом.

— Ладно, — согласился Кирнан. — Считайте это неудачной шуткой. И простите меня.

Чуть ли не весь «Деметрис» был опутан заграждениями из тонкой проволоки. Когда корабль добрался до выхода из Аденского залива, задыхавшимся от нестерпимой жары в каютах медсестрам милостиво разрешили спать под усыпанным звездами бархатно-черным южным небом, но тоже за ограждением, там, где прогулочная палуба соединялась с кормовой частью судна. Туда они и отправлялись каждый вечер с соломенными матрацами и подушками. За брезентовыми занавесками они раздевались до трусиков. Перед сном женщины обычно перебрасывались парочкой слов.

Уже засыпая, Кэррадайн сообщила Наоми, что видела лейтенанта Шоу во время массажа ноги в помещении, примыкающем к офицерскому отделению. Он пообещал им прогулку по палубе, но поскольку надеялся, что его ногу вылечат, решил не подниматься к ним. Хоть Наоми и желала ему от души не хромать, ее все же куда больше устраивало отсутствие всех этих социальных забот. На данный момент за глаза хватало и литературных. Предложение Кирнана относительно «Архимеда» внезапно пробудило в ней желание на самом деле сесть и, ничего не приукрашивая, перенести все пережитое на бумагу. Побуждение исходило откуда-то изнутри — но никак не от Кирнана. Она находила время для прогулок с ослепшими или парализованными солдатами и офицерами, но ей совершенно не хотелось без толку молоть языком в ответ на комплименты Шоу и потакать его капризам.

Два дня спустя после пересечения экватора, когда не было никакой защиты от палящего солнца, смола палубы едва не вскипала от жары. Наоми пошла в офицерскую библиотеку. Сюда пускали и медсестер. Тут было полно офицеров, которые строчили письма домой, листали подшивки «Панча», и именно здесь ей предстояло приступить к письменному изложению событий.

Выбрав столик, она уселась и старательно вывела на листе: «Гибель „Архимеда“».

И мы, медсестры, врач и санитары, не сомневались, что «Архимед» был и навсегда останется нашим домом. А с тех пор, как к нему причалила баржа с побережья Галлиполи, доставившая раненых, «Архимед» стал и нашим боевым постом. Даже некоторые из тех, кто сейчас находится на борту «Деметриса», успели побывать на «Архимеде». Мы не знали и не могли знать, что наш плавучий госпиталь, казавшийся нам ничуть не менее солидным, чем любой госпиталь на суше, у нас заберут. Но и до этого на нем было доставлено множество раненых в Александрию и в порт Мудрое.

Какое же удовольствие сидеть и описывать все это, мелькнула у Наоми мысль, пусть даже простым, бесхитростным языком. Но ведь были и насмерть перепуганные лошади. Как, какими словами передать их ужас? Как и чем объяснить поступки тех, кто впал в апатию и предпочел соскользнуть в воду и отдаться на волю стихии? Как описать Неттис — ее погружение в морскую пучину и счастливое возвращение оттуда? А те, кто попал под вращающиеся винты? Может, они предпочли мгновенную смерть медленным мукам утопающих? Неужели все это возможно изложить на бумаге?

Наоми продолжала писать, и перед глазами вдруг возник Кирнан, мертвой хваткой вцепившийся в медный куб. Он был полноценным членом их спасавшейся на плоту компании. Наоми вспомнила, как деспотически вела себя тогда. А деспота в ней разбудила угодившая и обрекшая «Архимед» на гибель вражеская торпеда.

(Об этом, разумеется, ни строчки.) «Архимед» научил ее подниматься над собственной слабостью, развив в ней черты, которые были и в самом деле ей присущи.

По мере того как лежащий перед ней лист заполняли ровные строчки, мысли Наоми все больше и больше занимал Кирнан. Это достойный восхищения человек, из тех, кто всегда и везде проявляет мужество. И вообще, само словосочетание «достойный восхищения» неотступно преследовало ее те два дня, которые были посвящены описанию событий. Когда Наоми встретила потом Кирнана в окружении раненых, она внезапно поняла, что этот человек обладает некоей аурой, выделяющей его из толпы, скопища безликих, лишенных всякой индивидуальности. И четкость его образа объяснялась не восхищением, не обожествлением конкретного человека, а новым взглядом на происходящее. Сродни тому, как ты вдруг осознаешь, что тот или иной человек, прежде казавшийся вполне обычным, внезапно преображается в пророка.

Капитан пригласил всех на палубу полюбоваться побережьем Южной Африки и панорамой Кейптауна. Эти места обладали особым магнетизмом для тех, кто читал о них в книгах или видел на театральной сцене. Африка. Над огромным, куда более огромным, чем Средиземное, морем начинался яркий, играющий красками рассвет. Над окруженной селениями горой не было ни облачка. Гигантские альбатросы были будто самой природой предназначены указывать им путь. Корабль причалил у широкого, застроенного складами пирса.

Наоми и Кэррадайн на закопченном поезде поехали в город. И город этот, в общем, был похож на те, что они видели в детстве, хотя африканки в пестрой одежде, торговавшие фруктами и цветами, придавали ему совершенно особый колорит. Чернокожие дети осаждали их с протянутыми руками, крича: «Австралия! Богатая Австралия! Дай нам чуть-чуть!»

Когда женщины бродили по магазинам, универмагам и лавкам Кейптауна, продавщицы неизменно встречали их очень почтительно. В полдень к стоящему на приколе кораблю прибыл целый полк машин — все было организовано специальным комитетом, учрежденным для обеспечения досуга проезжих солдат и офицеров. Предлагалась обзорная экскурсия на Кэмпс-Бэй. Кэррадайн, Наоми и Неттис тоже решили записаться. Ожидая у огромных авто, они смотрели, как их попутчики спускаются по сходням на берег. Среди них был и офицер медицинской службы. Несколько инвалидов — безногих, безруких, изо всех сил бодрившихся, хотя бодрость эта была напускной. Спустился и лейтенант Шоу, которого сопровождал Кирнан. Несладко ему приходилось, двигался он, опираясь то на перила, то на палочку. Завидев медсестер, крикнул:

— Ладно, ладно — знаю, что похож на старого дурака, упавшего с лошади. Но я исправлюсь! Еще как исправлюсь!

Шоу уселся на заднее сиденье рядом с Неттис и Кэррадайн. Наоми сидела на противоположном сиденье лицом к нему. В беседе она участия не принимала.

— Какая красота! — восхитился Шоу, когда машина проезжала мимо утопающих в садах вилл.

— Черная прислуга обходится здесь в сущие гроши, и тебе не приходится даже палец о палец ударить ради такого великолепного сада. Думаю, в конце концов я возьму да перееду сюда.

Они поднимались на холмы, дорога шла вдоль поросших кустарником обрывов. Тянулись заросшие папоротником овражки, за которыми открывался изумительный вид на бухту и океан. Здешние просторы казались Наоми в буквальном смысле необозримыми. Не укладывалось в голове, как их машина столь непринужденно двигается по краю пропасти.

Потом они начали спускаться в поросшую соснами бухту. Машины остановились у пагоды, где подавали чай. Идя по пляжу — исключительно медленно, чтобы Шоу за ними поспевал, — они дошли до бассейна с подогретой морской водой и табличкой «Только для европейцев».

— Вот, значит, как! — воскликнул Шоу. — Прямоты, надо сказать, им не занимать. Режут правду-матку.

Видимо, ему тоже импонировала открытость.

— Ну, прямота тоже относительна, — не согласилась Кэррадайн. — Они же не пишут «Ниггерам вход воспрещен!». Написали бы, вот это я понимаю — это и означало бы «резать правду-матку». А это… Это звучит как-то уклончиво, не находите?

Некоторые уже успели нанять осликов и теперь носились верхом по песку наперегонки.

— Пойдемте-ка, девушки, — предложил Шоу. — Надо тоже принять участие в скачках.

И заковылял к человеку, у которого нанимали ослов. Затем велел своим офицерам усадить его в седло.

— Ты хорошо подумал? — осведомился один из его товарищей. — Ну, не посрами нас.

— Алле-гоп! — выкрикнул Шоу, поудобнее усаживаясь в седле. Хлопнув служившей ему тростью палочкой по холке осла, крикнул: — Ну, вперед, Нелли!

Ослик, еле передвигая ноги, двинулся по песку. Шоу подгонял его ударами каблуков в бока. Его друзья восторженно захлопали. Но тут осел резко уперся, все произошло настолько неожиданно, что Шоу, перелетев через его голову, плюхнулся в песок, причем именно на больную ногу. Пару секунд он лежал неподвижно, будто впитывая в себя боль. Потом, опираясь на руки, поднялся и захохотал. Все прекрасно понимали, что это смех сквозь слезы. А осел, как ни в чем не бывало, одиноко побрел к воде. Лейтенант Шоу двинулся за ним, тщетно призывая животное вернуться и вести себя хорошо. Несколько его товарищей оттащили Шоу назад, вручили найденную в песке трость. Один из них закашлялся, да так страшно, как кашляют только получившие ранение в легкое. Шоу, обведя взглядом присутствующих, отыскал наконец Наоми. И сразу на его лице отразилось нечто похожее на облегчение, он снова хохотнул, на глазах его выступили слезы, и все решили, что это слезы от смеха, но уж никак не от боли.

На обратном пути к кораблю Шоу изо всех сил старался скрыть неловкость под маской безудержного веселья. И время от времени встречался глазами с Наоми, которая при взглядах Шоу чувствовала сострадание и смущение одновременно. Вернувшись на причал, Наоми записалась на экскурсию на какую-то высоченную гору, подленько надеясь в душе, что Шоу больше не станет рисковать.

Группа экскурсантов, пожелавших принять участие в восхождении, на следующее утро собралась на набережной, где их встретили крепкие на вид женщины — члены альпинистского клуба Кейптауна. Из центра еще не успевшего пробудиться города — только уличные уборщики махали своими метлами — они поездом доехали до подножия горы. По поросшему кустарником и полевыми цветами склону группа поднялась до скалистых уступов. Туда медсестрам и солдатам помогли взобраться уже каким-то образом оказавшиеся наверху местные негры. Стоя на массивных каменных площадках, аборигены показали им Симонстаун и остров Роббен-Айлэнд, где располагался местный лепрозорий. С огромных валунов, окруженных полевыми цветами и кустарником, они обозревали раскинувшийся внизу город и даже различили свой «Деметрис», казавшийся с такого расстояния игрушечным. Подъем их вымотал и в то же время отвлек от насущных проблем, привел в состояние невиданного блаженства.

Вечером ощущение вины вынудило Наоми разыскать среди сидевших в кают-компании офицеров лейтенанта Шоу. Она рассказала ему о впечатлениях от восхождения на гору, причем так, чтобы сложилось впечатление, что она приняла в этом участие исключительно из энтузиазма. И с удовлетворением отметила, что перед ней снова прежний Шоу — весельчак и душа компании, а не страдающий от неразделенной любви меланхолик.

— Счастливая вы, — сказал он. — Мне, разумеется, ничего не стоит свалиться с осла, но вот с подъемом на столовую гору я экспериментировать не стал. Все утро посвятил массажу и упражнениям. И, знаете, это того стоило.

Наоми понравилась непринужденность Шоу. Он говорил совершенно обыденные и предсказуемые вещи. Ничего такого, после чего невольно захочется присесть и взглянуть на этот мир совершенно по-другому. Этот разговор отвлек Наоми от вороха собственных проблем, тяжким грузом лежащих на душе.

— Не то чтобы я перестал ощущать себя настоящим мужчиной. Я понимаю, что иногда жизнь зависит от нескольких дюймов костной ткани. Я смогу ездить верхом ничуть не хуже, чем прежде, если приучу ноги к стременам. К тому же у моего старика есть авто. Ясно как божий день, что и складскому агенту, и начальнику станции необходимо уметь ездить верхом. Не всюду проедешь на машине, так что приходится садиться в седло. Да я не из слабаков. Впрочем, лучше сменить тему. А то все как-то уж чересчур мрачно.

К чести Шоу, он сам понимал, что его робкие попытки свести любой разговор к обсуждению состояния его здоровья сами по себе болезненный симптом. Но при этом Шоу никак не мог смириться со своим увечьем.

— Я вообще не в восторге от вчерашней поездки на Кэмп-Бэй. Не было у меня желания глазеть, как вы упали на песок.

— Между нами, мне это тоже не особо понравилось, — признался лейтенант Шоу. — Поймите, нет необходимости ходить за мной по пятам и развлекать разговорами. Как больных и увечных.

— Не говорите так, прошу вас. Вы — добрый, сердечный друг и, несмотря на ваше ранение, вообще на все, что с ним связано, не унываете. Поэтому люди всегда будут тянуться к вам. Так что мне это не в тягость.

Придвинувшись к ней чуть ближе, чем позволяли их отношения, Шоу доверительно сказал:

— Пока вы лазили по горам, я тоже совершил вылазку.

Группу офицеров пригласили в дом Сесила Родза[17]. Там они осмотрели его огромную библиотеку. Последними словами Родза были: «Как мало сделано и как много предстоит сделать». И предсмертные слова Родза не шли у Робби Шоу из головы.

— Никогда прежде не приходилось слышать лучшего довода в пользу свободной жизни, — признался он Наоми. — То есть он же как безумный носился по Африке — там алмазы, тут золото, где-то еще земельные угодья. И тем не менее он… он тоже не избежал разочарования.

Это, Наоми это почувствовала, прозвучало как аргумент в пользу тихой, спокойной жизни где-нибудь в Квинсленде в домике с садом, где бегают детишки. Шоу так и не удосужился понять, что требуются особенные обстоятельства, чтобы ощущать удовлетворение от того, что он предлагает.

На верхнюю палубу донеслись звуки — «Деметрис» отдавал швартовы. И никто не объявил точного времени отплытия. Пароход отчалил по своему усмотрению. На палубе заходили, забегали. Робби Шоу тоже забеспокоился.

* * *

Иногда медсестры ужинали в специально отведенной для них столовой. Но их часто приглашали и в кают-компанию, где Робби Шоу был среди тех, кто уделял им особое внимание. Совсем как тогда, на Лемносе. И постоянно эти быстрые взгляды, адресованные Наоми, свидетельствующие о некоей непонятной тайне, их связывающей. За одним из столиков сидел падре Харрис с крестами на отворотах мундира. У него не было ничего серьезного, это Наоми знала по работе в каютах, отведенных под палаты для офицеров с нервными расстройствами. Была небольшая каюта со спиртовой плиткой, на которой медсестры кипятили воду, чтобы заварить чай или сделать какао себе или пациентам. Если Наоми подавала какао преподобному Харрису, он неизменно отвечал ей вежливостью — особой, дистанцированной вежливостью в силу разделяющего их пространства. А может, это были нормы этикета, настолько прочно въевшиеся в подсознание, что он уже сам этого не замечал. Несомненно, преподобный Харрис был измотан бесконечными отпущениями грехов тем, кто покидал этот мир. Священники обязаны напускать на себя благостную невозмутимость, идущую от обладания истиной в последней инстанции, и по поводу грехов, и относительно Божьего промысла. На его удлиненном и осунувшемся лице, казалось, навеки вечные должно было запечатлеться умиротворение. Но это только казалось.

На борту «Деметриса» находилась еще парочка священников — один англиканский, другой католический. И Харриса не привлекали ни к каким службам, ему было милостиво позволено тратить время на обретение былой уверенности в себе и твердой почвы под ногами. Но в последнее время он вдруг заговорил о вещах довольно странных. Беседы на общие темы Харриса не интересовали. Однажды вечером Наоми принесла ему в офицерскую гостиную настойку опия на спирту. Другие медсестры в это время тоже были заняты раздачей пилюль и капель. Приняв снадобье, Харрис заявил:

— Знаете, а двое парней из венерологического отделения бросились за борт. Об этом умолчали. Но их ведь замучил стыд. Стыд, понимаете?

И снова привычно погрузился в себя.

Наоми не знала, верить этому или нет. При первой же возможности она решила узнать у Кэррадайн, правда ли, что кто-то из сифилитиков прыгнул за борт.

— Впервые слышу, — ответила Кэррадайн. — Но такое было, это постараются сохранить в тайне. Чтобы пример этих двоих не оказался заразительным.

На следующий вечер Наоми подошла к старшей сестре «Деметриса» и повторила вопрос — шепотом, чтобы избежать огласки.

Та пристально посмотрела на нее и подняла глаза к потолку. В этом жесте было признание. Потом, опустив голову, пробормотала:

— Не стоит об этом распространяться. А то они начнут как лемминги кидаться друг за дружкой в воду.

Приглашая ее прогуляться по палубе, лейтенант Шоу, если судить по его виду, и слыхом не слыхивал об инциденте. Просто хотел поразмяться — как-никак «ревущие сороковые»[18] на подходе. Как только начнет штормить, с койки уже не слезть. Когда они вышли наверх, сияло ослепительное утро. Покрытый зыбью неспокойный океан обещал скорые неприятности. Огражденный проволокой участок для спанья медсестер был упразднен. Небольшой кусок нижней палубы, где содержались самые буйные, был предусмотрительно обтянут проволокой, чтоб неповадно было сигать в океан.

Проблема Наоми, когда она прогуливалась с Робби Шоу, была в том, что она оказалась на той стадии жизни, когда мужское общество не только выносимо, но даже больше, чем просто выносимо. Что это было — иллюзия, грозящая втянуть ее, тоскливую и утомительную рутину? Или наступление возраста, когда приходит мудрость?

Прогуливаясь с Шоу, она заметила отца Харриса. Он шел с двумя священниками по бокам — католическим в сутане и англиканским. Поскольку, и Наоми это помнила, высказывания Харриса приобрели странный пророческий характер, не приходилось удивляться, что католик и представитель англиканской церкви беседовали через его голову. Наоми почувствовала непреодолимое желание распрощаться с Шоу и броситься к ним предупредить, что они вот-вот дойдут до самого носа — до наклонного и ничем не огражденного киля. Впрочем, она знала, что клирикам несвойственно, мягко говоря, стремление к членовредительству. Шедшие чуть позади от Харриса католический пастор и англиканский священник были целиком поглощены беседой. Что уж они там обсуждали — символ веры или результаты скачек, но они были заняты разговором, да и куда им было угнаться за резко метнувшимся к перекладинам товарищем, который резво вскарабкался по ним на полированное дерево киля и бросился в пучину Индийского океана. Оба, крича, тут же кинулись к перилам, затем один побежал к трапу, ведущему на капитанский мостик. Шоу, Наоми и все остальные, кто оказался свидетелем происшествия, тоже поспешили к перилам и стали смотреть вниз.

Спрыгни Харрис с кормы, еще оставалась бы надежда развернуться и вытащить его из воды. Разумеется, капитан развернул корабль и заглушил двигатели. Тут же выставили дозорных, на палубу высыпали пассажиры — добровольцы-поисковики, спасатели, медсестры и раненые. Кому-то показалось, что среди белоснежных барашков он видит голову. Но… Нет, не было ничьей головы и быть не могло.

Все в один голос твердили о самоубийстве. Все прекрасно понимали, что, принимая во внимание слабость священника, шансы на спасение были практически равны нулю — его просто затянуло под днище, а потом разрубило винтами. Эта гипотеза просто потрясла Наоми. Уж она-то знала, что происходит, когда человек попадает под винт. И отнюдь не понаслышке.

Корабль продолжал описывать круги, но все понимали — смысла в этом никакого. Наоми взглянула на часы.

— Пора проводить вас вниз, — сказала она Робби. — Извините, но вот-вот начинается моя смена.

— Уж не думаете ли вы, что я способен совершить нечто подобное в ваше отсутствие? — чуть ли не оскорбленным тоном спросил лейтенант Шоу.

— Нет, не думаю. Уверена, что не способны.

Но Наоми настояла, чтобы он спустился. Что он мог сделать для Харриса, стоя на палубе? Спасти? Да и удар был слишком сильным, чтобы оставлять Робби Шоу наедине со своими мыслями.

Отчаянный поступок отца Харриса грозил стать звеном в цепочке. Сначала двое больных сифилисом, потом священнослужитель. Причем то, что на самоубийство решился священник, лишь доказывало допустимость сведения счетов с жизнью. И часа не прошло, как вооруженные винтовками санитары заняли посты на палубе. Как с мрачной иронией заметила Неттис, наверно, чтобы укокошить потенциального самоубийцу. Что до кормы, посчитали, что хоть чуточку внимательный санитар сумеет помешать слепому, безногому или иным образом изуродованному солдату выброситься за борт. Но и там на всякий случай выставили парочку часовых.

Вечером, когда Наоми разносила таблетки, помогавшие некоторым сохранять душевное равновесие, отделение нервных расстройств было погружено в патетическое молчание. Все взгляды были прикованы к подполковнику по фамилии Стэнуэлл. Обычно он ночи напролет сидел в гордом одиночестве и курил, но довольно часто этого офицера можно было увидеть и в библиотеке. Как и Харрис, он принимал настойку опия, но в значительно больших дозах, чем несчастный священник. Очень часто Стэнуэллу не удавалось ни сесть прямо, ни даже зажечь сигарету. Поэтому опасались, что однажды он заснет с зажженной сигаретой и сгорит заживо. Присматривать за подполковником назначили его бывшего денщика — тот устраивался в удобном кресле прямо в каюте Стэнуэлла. Наоми знала, что подполковник Стэнуэлл пользовался уважением у молодых офицеров — это было видно по их подчеркнутой предупредительности, разительно отличающейся от формальной вежливости, которую проявляли два других священника к покойному отцу Харрису.

Полковник Стэнуэлл с той же неожиданной и подчеркнуто отстраненной серьезностью, что и Харрис, в самой доходчивой форме сформулировал свой вопрос к Наоми:

— Сестра, вы знаете, сколько своих людей я смог собрать после Крита? Так вот, десять процентов. Десять! Вы слышали о чем-то подобном со времен битвы при Каннах, где Ганнибал разгромил римлян?

— Это очень печальная цифра, — согласилась Наоми.

— Но реальная, — добавил Стэнуэлл. — Реальная! А не высосанная из пальца.

— Но вы здесь, и ваша семья ждет не дождется увидеться с вами, — напомнила Наоми. И поправила ему подушки. Медсестры, которым было нечего сказать больным, всегда поправляли подушки, будто хотели таким образом изгнать бесов из своих подопечных.

— Как я осмелился вести солдат по улицам на глазах у их семей? Выслушивать заздравные речи мэров? Глумиться над матерями и женами? Глумиться над ними?

В его честь была названа горная гряда, Стэнуэлл сумел воодушевить на подвиг целый батальон из штата Виктория.

В ту же ночь молодой человек из Хобарта с раскроенным надвое шрапнелью подбородком изложил на бумаге признание, что теперь у него два совершенно одинаковых лица, после чего прыгнул с кормы в гонимые ветром пенистые воды океана. Выяснилось, что как раз в тот момент двое санитаров, призванных предупреждать подобные инциденты, как назло вышли покурить. Вернувшись, они застали самоубийцу как раз в момент рокового прыжка в воду. Он будто растворился в темноте. Океан обшарили прожекторами, спустили шлюпку. Но никого не обнаружили. Пришлось удвоить караулы, а разгильдяев-санитаров лишили месячного жалованья и вдобавок на трое суток заперли в трюме. Однако дурной пример и вправду оказался заразительным.

За завтраком старшая сестра настоятельно рекомендовала младшим коллегам любыми способами пытаться предугадать суицидальные намерения раненых. И вдруг все прежние нормы, принятые на Лемносе и предписывавшие медсестрам минимум общения с пациентами, сменились на противоположные — теперь от них требовалось быть приветливыми с ранеными, не отходить от них столько, сколько потребуется для избавления их разума от саморазрушительных иллюзий и мыслей. А Наоми тем временем, завершив черновик «Гибели „Архимеда“», взялась за стилистическую правку.

Больше всего мне жаль тех, кто сдался и сам вернулся в бездну вод. Потерпи они еще пару часов, и они были бы спасены для долгой и плодотворной жизни. Так было бы и с молодым человеком с изуродованным лицом, который совсем недавно бросился за борт нашего корабля. Ведь наши хирурги до сих пор перегружены работой, хоть и обладают необходимыми навыками, и они вполне могли бы обеспечить ему достойную жизнь.

Наоми не считала эти воспоминания дидактикой. Они казались ей попыткой описать трагедию — причем самым простым языком. Она решила отнести исписанные листки в каюту Кирнана, которая находилась на два яруса ниже. Здесь в раскаленном помещении — вентиляция сюда просто не добиралась, — за пишущей машинкой сидел служащий. Самого Кирнана не оказалось на месте.

Он нашел ее чуть позже на палубе. Наоми сопровождала молодого человека из Западной Австралии, поправлявшегося после ранения в легкое. Она услышала от него рассказ о детских годах и пришла к выводу, что их жизнь в Маклей была раем в сравнении с жизнью этого мальчишки. Он вырос в жуткой лачуге, кое-как сколоченной у пересохшего русла речки. Как-то раз весной, когда река разлилась, его брат и сестра утонули. Запад Австралии оказался куда более далек от цивилизации, где она выросла. Громадная территория в сочетании с жутким невежеством населения. Наоми предложила ему присесть на пристроенную к переборке скамеечку. И тут с группой санитаров на дежурство вышел Кирнан. Остановившись и прервав разговор, он быстро заговорил:

— Я прочел, что вы написали. Как раз то, что нужно. — И ваш рассказ принесет куда больше пользы, чем десяток проповедей или сотня часовых по всему кораблю.

— А как насчет обвинений в адрес генералов?

— Оставим как есть. Старшие офицеры после публикации наверняка возмутятся.

Наоми хотела было ему сказать, что на что-то большее, чем такой очерк, она неспособна. Но в то же время она уже подцепила бациллу литературного тщеславия.

— Завтра я раздам уже напечатанную газету, — заверил ее Кирнан. «Деметрис тайме» — вот как она будет называться. Наша газета. Все, мне пора идти. И простите меня.

Кирнан пробудил в Наоми незнакомое ощущение. Вселил в нее новый дух. На следующее утро, когда она заканчивала дежурство в солдатском отделении, он пригласил ее пройтись по верхней палубе. Кирнан был человеком устойчивым. И в его присутствии мир тоже обретал устойчивость.

— Или вы сами мне это говорили… а может, Салли, не помню уже… Ну о том, что вы — квакер?

— Сочувствующий. Член «Общества сочувствующих». Спорно, конечно, что член такого общества может надеть военную форму. Правда, мы всегда использовали эту форму только во благо.

Наоми поинтересовалась, а почему он сам надел эту форму. Да еще с сержантскими нашивками.

— Ммм… По неведению. Из тщеславия. Из незнания, — признался Кирнан. — Я и понятия не имел, что есть и гражданские санитарные службы, занимающиеся ранеными. Думал, это дело только военных санитаров. Ну, и меня не обошла эта всеобщая болезнь. Все ринулись в армию, ну, и я тоже не хотел отставать. Меня охватило дурацкое чувство, что это некое горнило, в котором нам всем предстоит дойти до нужного состояния. Всем — и жестоким, и миролюбивым. Я хотел быть сопричастным.

— Знаете, у меня было то же самое ощущение, — сказала Наоми. — Разумеется, мне хотелось уехать подальше. Но вместе с тем меня не покидало то же чувство, что и вас.

— Но даже если так, мы все равно лишь наполовину движимы собственными мотивами. Все, без исключения. Мотивы — это чтобы прикрыть факт, что на самом деле нами правит инстинкт. А причины мы придумываем уже потом. Чем вы собираетесь заниматься? Работать медсестрой в Австралии?

— Может быть. Но мне хотелось бы вернуться.

— Ну, всем нам хотелось бы вернуться, — сказал Кирнан, усмехнувшись.

И Наоми вновь отметила эту его всегда чуть скрытую усмешку.

— Но, как мне кажется, у нас полно времени, чтобы все обдумать и организовать. Конца, во всяком случае, не видно.

— Мне кажется, мой послужной список испорчен так, что никто и никогда в старшие медсестры меня не возьмет. Так что медсестра. Это мой потолок. Но я знаю, что вернусь.

— М-да, — сказал Кирнан. — Нам обоим хочется чего-то совсем-совсем необычного, верно? Своими глазами убедиться, как далеко способны зайти люди, причиняя боль ближнему и преодолевая причиненную им? Хочу быть рядом с теми, кто сумел накопить опыт. Не будь этого, я бы еще до войны просто стал одним из тех, кто время от времени навещает больницы. Я имею в виду, «Сочувствующие» этим занимаются.

— Но ведь это как болезнь, — согласилась Наоми. — Это тяга к смерти, а не к жизни.

— На самом ведь деле вас совершенно не тянет видеть умирающих, — возразил Кирнан. — Я все-таки читал то, что вы написали, поэтому и знаю.

К концу плавания число не стремящихся покончить с собой все равно превышало число стремящихся. Да и бдительные часовые на каждом шагу, так что прыжок за борт был теперь сопряжен с известными трудностями. Солдаты на палубе с восторгом сообщили Наоми, что отрывки из ее «Гибели „Архимеда“» звучат из уст священников на проповедях, правда, места, где она бичует генералитет, они стыдливо опускают.

В тот воскресный день один свихнувшийся солдатик наглотался каустической соды, которую отыскал в незапертом шкафу, и отдал Богу душу. Багровое лицо, одышка. Рвотное не помогло. Это был последний до прибытия к родным берегам случай самоубийства. Члены его семьи, разумеется, будут среди встречающих в каком-нибудь австралийском порту. Если только не живут на ферме у черта на куличках. Потому что, если живут в глуши, им предстоит долгое и нудное путешествие по железной дороге. В конце концов им преподнесут умело и тактично состряпанную ложь. Дескать, ослабленный ранами организм вашего сына не выдержал, и он скончался от скоротечного менингита. Или желтухи.

Налетевший шторм загнал всех в каюты, головокружение и изнуряющая рвота отвлекали от тяжелых мыслей, связанных с возвращением домой. Наоми не без удивления убедилась, что невосприимчива к качке и, соответственно, к морской болезни. Ее спутником на ходившей ходуном палубе был сержант Кирнан — жаждущий продолжения войны квакер.

14. Австралия и австралийцы

Возможно, чтобы умерить проявления скорби в порту, «Деметрис» проскользнул юго-западнее Перта, пронизанного слухами города на западе, и погожим утром, гонимый бешеным западным ветром, оказался неподалеку от резких очертаний мыса Лувин, чтобы тут же направиться к Олбани. Но здесь — в крупнейшем из китобойных портов у маленького городка, примостившегося на голых берегах, на берег сойдут только те, кто живет в Западной Австралии. Рассыпанные в беспорядке домишки Олбани обеспечивали лишь самое скромное возвращение в родные пенаты, да и то с последующим переездом по железной дороге. Здесь явно не хватало народу для шумных приветствий вернувшихся героев войны, дай бог собрать хоть жидкий встречающий хор. Оркестры и семьи на подиумах, банкеты благодарных и щедрых округов казались чем-то недостижимым. Прибывших приветствовала малочисленная группка официальных лиц на шлюпках. Затем опустились на воду шлюпки уже самого «Деметриса» — надо было срочно переправлять людей на берег.

И тем, кто так страшился возвращения в Австралию, и эта необозримая гавань, и населенный одними китобоями городишко под названием Олбани показались уж совсем захудалыми. Едва в поле зрения возникли груженные свежими тушами баржи, на борту «Деметриса» пронесся слух о якобы запланированном в честь их прибытия празднестве. Как им хотелось отведать австралийской говядины, да с жареной картошечкой, да к этому еще и смородиновый пудинг, и пиво в бутылках, и все-все. Высаживайте и нас, орали с кормы, а жители Западной Австралии передавали костыли и палочки морякам, потом нетерпеливо следовали за ними и неловко плюхались в шлюпки.

В тот вечер два десятка тяжело- и легкораненых с самым разным боевым опытом угнали привязанную к борту шлюпку. В порту Олбани они славно повеселились, впрочем, недолго, и пытались отыскать там женщин и выпивку. Когда представители военной полиции доставили их на борт «Деметриса», их встретили аплодисментами. Но в героях дня они ходили недолго. Их выходка ввергла остальных в депрессию. Они втайне страшились того, что Австралия притянет их словно исполинский магнит, и мечтали об этом. Но объятия портового городка Олбани оказались не такими уж крепкими. Звуки собранного с большим запозданием оркестрика рано утром доносились до корабля, когда «Деметрис» уже отчаливал. Едва они вышли в открытое море, как их настиг шторм, опоясавший по этой широте весь земной шар. Лейтенант Шоу — он заявил, что никакая морская болезнь ему нипочем, — пригласил Наоми на палубу. И принялся доказывать ей, что стал экспертом по части хождения на своих нынешних ногах. И верно, он виртуозно пользовался асимметрией ног, чтобы сохранять равновесие на постоянно уходившей то вниз, то вверх палубе. Оба были в верхней одежде — Шоу в шинели, Наоми в форменном пальто, подгоняемые в спину ветром, они добрались до самого капитанского мостика и поднялись на него. Ветер грозил сдуть их за борт как осенние листья, пока они наблюдали, как киль разрезает пенистые волны. На открытой части мостика вахтенных офицеров не было. Шоу повернул к ней лицо, усыпанное блестящими брызгами. Здесь, в самом укромном месте на всем корабле, он отступил в сторону, так, чтобы свет сигнального фонаря падал на лицо Наоми.

— Ладно, — кричал он, потому что в этом шуме даже крик воспринимался как шепот. — Хватит трусости, скажу вам все напрямик. Мне очень нравится ваше общество, вы — настоящая женщина, с душой. Я — человек несерьезный, вы — сама твердыня. Вместе мы завоюем мир, клянусь! — И ненадолго умолк, видимо, решив дать ей время переварить услышанное. — Хочу вам сказать, — продолжал Шоу, — что я прочел ваш очерк об «Архимеде». И должен признать, написано хорошо. Вы — храбрая женщина. И умная. Есть мужчины, которые не выносят умных женщин, но я не из их числа. И потом — вы само очарование, нет-нет, я не преувеличиваю! Вобрали в себя лучшие качества, какие только можно. Самые лучшие!

В этот момент «Деметрис» рухнул в яму между волнами. Наоми едва устояла на ногах, и океан окропил их водой. Оба рассмеялись. Это было восхитительно. Будто стимул для Шоу.

— Я очень ценю вас. Это правда. Сейчас я все это говорю, а самому ужасно страшно, понимаете? Я же понимаю, что этот ветерок мигом доставит нас в Аделаиду или куда-то еще. Так что я решил не тянуть с объяснением, хоть и выбрал не совсем подходящий момент. Вы будете моей женой?

Странно прозвучал этот заглушаемый ветром крик. Наоми смотрела на его профиль. Нет, отводить взгляд нельзя. Больше всего ее изумило, что ей было несказанно приятно услышать слова Шоу. И удовольствие перевешивало неловкость. Этот человек не занимал ее воображения, но и не отталкивал ее. И мысль разделить с ним ложе отнюдь не казалась Наоми неприятной. Кроме того, она чувствовала, что им движет страсть, и ей потребовалось бы призвать на помощь и холодность, и низость, чтобы убедить его, что она самая обычная женщина, каких тысячи. Внезапно ей открылась манящая возможность определиться. Ритуал единения на вечные времена, перспектива безмятежно шагать по жизни рука об руку с Робби Шоу. Ни трагедий, ни потрясений. Наоми нравилась мысль обрести спутника жизни, прошедшего ужасы Галлиполи, сохранив при этом и себя, и душу, и рассудок, — эта мысль и правда была для нее притягательной. Единственное, что смущало Наоми, так это вопрос, сможет ли она жить так же открыто и не отклоняясь от избранного пути.

— Говорят, у меня есть будущее! — взволнованно воскликнул Шоу, стараясь перекричать шум ветра. — Я имею в виду у себя в Квинсленде.

— О, не сомневаюсь в этом! — выкрикнула Наоми в ответ.

— В таком случае каков ваш приговор?

Вечно с нами, женщинами, так, подумала она. Сначала все из себя независимые, а минуту спустя — полная противоположность. Нам кажется невероятным, что кто-то вдруг может нас возжелать. Слов нет, приятно, когда тебя обнимают, — но не сейчас и не здесь, где тебя может заметить капитан или хотя бы рулевой.

— Пока рано об этом говорить! — прокричала Наоми. — Мне кажется, мужчины в таких случаях слишком торопятся. И часто ошибаются. Я не хочу сказать, что вы сейчас ошибаетесь…

Шоу кивнул. Он уловил суть ее слов. А Наоми оказалась перед сложным выбором. Дело в том, что ни один мужчина на свете не вызывал у нее такого уважения, как отец. И не было в мире женщины более чуткой, чем мать. И все же в ее матери чувствовалась некая неудовлетворенность, объяснить которую было невозможно, но и отрицать тоже. Особое, время от времени возникавшее ощущение безвозвратно утраченного, какое-то едва уловимое беспокойство, запечатлевшееся на лице матери, всегда приводили Наоми в ужас. Вся их безмятежная жизнь на ферме была сосредоточена вокруг матери. Выходя замуж, миссис Дьюренс хорошо понимала, какая жизнь ей предстоит, — она, дочь владельца молочной фермы, выходила за владельца другой молочной фермы. Она понимала, что любовь не спасет ее ни от маслобойки, ни от растрескавшихся от зимней дойки рук. Дочерей Эрик Дьюренс еще готов был избавить от всех этих тягот, но уж никак не жену. Миссис Дьюренс знала, что на заливаемых приливами и обнажавшихся при отливах берегах Шервуда шикарных набережных нет и быть не может.

Наоми успокаивало то, что воображение не рисовало ей унылых картин, сопутствующих браку с Робертом Шоу, — ни дойки, ни маслобойки, ничего в этом роде. Но выражение глаз замужних женщин нередко свидетельствовало о том, что кроме ужасов жизни на ферме существуют и другие, причем ничуть не лучше.

— Вы должны понять, — снова выкрикнула она, — я собираюсь вернуться. В Египет, уж это точно.

— А если вас не возьмут?

— Найду способ, чтобы взяли.

Роберт Шоу было рассмеялся, но тут же умолк, захлебнувшись ветром.

— Я тоже возвращаюсь, — решительно заявил он. — Никто и ничто меня не остановит, и…

— Давайте уже вернемся под крышу, — не дослушав, перебила его Наоми.

Шторм усиливался. И ветер нисколько не способствовал изяществу походки. Но с помощью Наоми Шоу все же благополучно спустился по трапу. Они вышли к двойным дверям крытой палубы. Жалобно простонав, дверь захлопнулась, и теперь они услышали исходящий из самого чрева корабля размеренный рокот двигателей. Вид у Шоу был такой, словно он многое недосказал, но определенно досказал бы в более подходящей для объяснений обстановке. Он бросил на Наоми заговорщический взгляд из-под рыжеватых бровей, который, Наоми в этом не сомневалась, всегда помогал обвести вокруг пальца возлюбленных.

— Но если наше будущее столь неопределенно… — проговорила Наоми. — Ну, что я могу сказать?

— Я схожу в Сиднее, — сказал Шоу. — Если останетесь на денек, можем осмотреть достопримечательности. Можем и под парусами походить. Вы когда-нибудь ходили под парусами?

— Вам домой надо. К родителям.

— Могу отплыть на Брисбейн береговым пароходом. В любом случае это быстрее, чем на этом корыте.

— В общем, у меня появилась мачеха… Приятная женщина, ничего сказать не могу, и нам надо с ней встретиться, — призналась Наоми. — Так что думаю…

— Два дня, — перебил ее Робби Шоу. — Два дня в Сиднее. Великолепно. Отель «Австралия» — прекрасный ресторан.

— Я остановлюсь в пансионе для женщин.

— Звучит угрожающе.

— К тому же мне нечего надеть. За исключением формы.

— Представьте себе — мне тоже, — сказал Шоу.

— Ладно, — согласилась Наоми.

Если уж мужчина ввязался в столь рискованное дело, как предложить тебе что-то на веки вечные, к примеру, вступить с ним в брак, остается лишь, уединившись с ним от мира военных и медсестер, хотя бы в общих чертах понять, что он за человек.

Их корабль причалил в Порт-Аделаиде в ясный день австралийской весны, играл оркестр, весь порт буквально утопал во флагах, а Розанна Неттис помогала лейтенанту Байерсу спуститься по сходням под литавры «Британских гренадеров». Сама Неттис тоже сходила здесь на берег, изъявив желание работать в Кесуикском военном госпитале. Она пообещала подругам регулярно писать, не обошлось даже без скупых слезинок, но особого сожаления медсестра Розанна Неттис не проявила. Она едва не растерзала Наоми — так бурно они прощались, но ничто не могло отвлечь ее от главной цели: выйти замуж за лейтенанта Байерса. Не ради того, в конце концов, несчастная лошадь не позволила ей утонуть, чтобы она строчила письма подружкам, нет. Ради Байерса.

Стоя у перил «Деметриса», Наоми заметила респектабельную супружескую чету в окружении уже подросших детей. Они пришли встречать вернувшегося с войны сына и брата. Мать, обняв его, расплакалась, несмотря на увещевания сына. Отец смотрел на вернувшегося сына из-под элегантного хомбурга[19]. Бросались в глаза его тоненькие, подчеркнуто европейские усики. Он изучал ослепшего сына опытным взором ювелира. Наоми видела, как лейтенант Байерс, повернувшись к Неттис, представил ее своей семье. Интересно, выложил он им все без утайки? И то, что Неттис готова посвятить себя битве ослепшего лейтенанта Байерса со всем миром? Во всяком случае, мать лейтенанта протянула руку избраннице сына, а отец церемонно припал губами к руке Неттис. Церемонность в этом жесте была заметна, а вот благодарности Наоми как-то не увидела. Но и оснований для семейных трагедий, судя по всему, не было. Раз уж отец в свое время отважился изменить фамилию с Майерса на Байерс, он явно не будет чинить препятствий сыну, пожелавшему взять в жены неиудейку. Неттис, почувствовав, что на нее во все глаза глядят ее друзья и знакомые, уходя с причала вместе с семьей Байерса — их с лейтенантом багаж тащил носильщик, — подняла голову и окинула прощальным взглядом «Деметрис». Надо признать, она довольно смело вела себя с родителями Байерса. Но разве кто-то может изменить намерения Неттис?

Два дня спустя, уже в Мельбурне, Наоми наблюдала, как по трапу спускаются бывшие пациенты венерического отделения, собираясь встретиться с семьями, которые не ведают о хвори вернувшихся с фронта. С подружками, которых им и приласкать-то нельзя, с женами, с которыми им заказано заниматься любовью. И над пристанью, где люди встречали своих изувеченных войной родных, чей рассудок прожгла навязчивая идея наложить на себя руки, зазвучал радостный смех, ничего не подозревающие домашние беззаботно улыбались, однако и улыбки их, и смех могли в любую минуту угаснуть. Оркестранты с серьезными лицами решили сделать паузу — просто передохнуть, но их поступок вызвал кое у кого настороженность, если не страх. Со счастливым видом на берег сошла Кэррадайн, готовая предъявить свидетельство о браке, — документальное доказательство невозможности в дальнейшем исполнять функции медсестры. И вместе с тем возможности вернуться в Англию, но уже как добровольцу.

В тот единственный в этом городе вечер лейтенант Шоу пригласил Наоми на ужин в отель «Виндзор» — бывшее пристанище и оплот абстинентов, а ныне — «самый шикарный паб города». Он настоял на бутылке красного вина, а когда вино подали, сообщил, что оно изумительно на вкус, хотя Наоми оно показалось кислятиной. Как бы то ни было, оно возымело действие, и она поведала Роберту Шоу о миссис Сорли — женщине, у которой ей придется гостить, навещая отца.

— У меня полегче будет, — признался Шоу. — У меня в семье все куда проще. Мои родители — просто родители. Сестры и братья… Эти только и знают, что грызться меж собой. Но — обиды недолгие. Так жить легче. Все конфликты мигом улаживаются.

— Нам с сестрой еще предстоит это освоить. Но первые попытки обнадеживают.

— Вы — девушка хорошая. Если выйдете за меня, вам предстоит научиться прощать.

— Но я еще ничего не решила, — напомнила Наоми. — И не уверена, хватит ли вас надолго. В вас бурлит жизнь. И, судя по всему, короткой она не будет.

Он покачал головой.

— Боже мой! До сих пор мне попадались девушки, которые просто мечтали выйти замуж. Впрочем, я готов подождать ради такой девушки, как вы. Когда придет конец этой войне — на следующий год? в 1917-м? в 1921-м? в 1925-м?

— Какое великодушие! — хмыкнула Наоми. — Вы будто осветили меня. Как тот египтянин сфинкса. Но факел погас, а сфинкс остался таким же, как и был.

— Ладно. Пример со сфинксом годится. Вы так и не сказали ничего определенного.

Наоми сказала, что не может с бухты-барахты сесть ему на шею, ибо это предполагало бы согласие, а она его не давала. Застольный спор он выиграл.

— Бог ты мой! — изумился Шоу. — Ну когда такое бывало, чтобы девушка платила за ужин, на который их пригласили? Не заставляйте меня краснеть.

В гавани Сиднея, в гуще паромов, лоцманских катеров и шлюпок, они прошлись под парусом на чудесной яхте, принадлежавшей коллеге отца лейтенанта Шоу. В вестибюле отеля легкое прихрамывание Робби даже вызывало уважение, послужив поводом для рассуждений на военные темы для тех, кто до сих пор свято верил, что главная задача войны — наносить храбрецам чрезвычайно легкие ранения.

Наоми взбудоражили поцелуи, которыми они обменялись в тот вечер перед тем, как выехать из отеля «Австралия», и на следующее утро перед отплытием его парохода из гавани Дарлинг. В конце концов, как знать — может, она целовала будущего мужа, с которым свяжет себя на всю оставшуюся жизнь. Вероятно, поцелуям суждено было ознаменовать череду ритуалов и плотского волнения. Наоми ощутила прилив энергии и легкое приятное волнение. Но — не экстаз. Может, все это должно было ощущаться по-другому? Пережитое минувшим вечером отнюдь не заставило Наоми прокручивать эти события в памяти вновь и вновь, заснула она, как обычно, быстро. И в ее сновидениях Роберт Шоу не присутствовал. Присутствовал в них Кирнан, но отнюдь не в ипостаси возлюбленного, а человека, глубокомысленно изрекающего в пронизанном солнечным светом мире снов разные приятные вещи. Кирнан не канул в забвение.

15. Конец Лемноса

На Лемносе у Головы Турка зарядили штормы и дождь, по ночам превращавшийся в снег. Куда теплее было оставаться в отделениях, не возвращаясь в свои медсестринские палатки. Когда наступал рассвет, женщины по обледенелым каменным дорожкам шли на завтрак — кстати, при нынешнем начальстве завтраки заметно улучшились.

Инфекционные отделения были переполнены тифозными больными, а в обычных начался наплыв подхвативших воспаление легких. Ранения в основном были пулевые в голову, случавшиеся из-за того, что некоторые неосмотрительно высовывались из-за брустверов. Были случаи и осколочных ранений. С наступлением зимы война отчетливо перешла в стадию позиционной — заснеженное и обледеневшее пространство исключало всякую возможность маневра, и дивизии, вместо того чтобы продвигаться вперед, на свою беду застревали в окопах и траншеях у Анзака и Геллеса. Так что любые передвижения оставили на более благоприятное время года.

У столовой санитары разгружали рождественские подарки — жестяные банки с кенгуру и бумерангом, в которых лежали шоколад и пудинг быстрого приготовления. В банки были вложены и письма — «Дорогому солдату из Австралии!». До Рождества оставалось десять дней, а на Лемносе ежедневно высаживались свежие силы, в конце концов людей стало столько, что они едва умещались в палаточном лагере. Салли и Слэтри, возвращаясь после очередного посещения бродячих торговцев, видели марширующих солдат. На их исхудавших лицах была заметна усталость. Казалось, они пока не верят, что остались в числе живых. Камни и скалы в конце концов что на Галлиполи, что на Лемносе одинаковы.

От проходящих мимо колонн несло вонью — не только давно не мытыми телами, но и гниющей на них формой. Они были сплошь завшивлены, а вши эти были разносчиками окопной лихорадки. Для облюбовавших складки кожи вшей царило вечное лето. Об этих солдатах поговаривали, что их вытурили из Галлиполи. Источником слухов была одна из старших сестер.

— Только ни слова об этом греческим торговцам.

Салли уже знала, как греки ненавидят турок. Но, если опять же верить слухам, любой из этих греков вполне мог оказаться турецким шпионом.

Когда рождественские гирлянды уже украсили домик Молодежной христианской организации в Мудросе, в один прекрасный день число раненых сократилось, что можно было считать крупным везением. На следующий день оно не выросло, на второй и третий — тоже. Уменьшение числа раненых и больных можно было списать на счет человеческой разумности.

Офицеры — из тех, что могли ходить, санитары и медсестры устремились в порт, куда ночью доставили очередную партию с Галлиполи. Но все разговоры велись так, будто люди изъясняются при помощи какого-то шифра. Складывалось впечатление, что любая фраза прослушивается каким-то незримым третьим лицом, и все попытки обсуждать провал на Галлиполи будут сурово пресекаться.

Атмосфера в госпитале и вокруг была и грустной, и радостной одновременно. Еженощные эвакуации с Галлиполи планировались с куда большей ответственно и тщательно, чем военные операции этой смертоубийственной войны. И все же на Галлиполи до сих пор оставались раненые. И трупы, которые так и не успели подобрать. А сколько погибших лежало на заснеженном кладбище у Головы Турка! Впрочем, и на Галлиполи, и на это кладбище попасть было трудно, если не невозможно, поэтому визиты родственников на эти могилы были маловероятны.

Салли и Онора выпили по чашке чаю с Лео — девушкой, чей темперамент никогда ее не подводил. А потом крики на соединяющих палатки тропинках и шепоток в отделениях возвестили о том, что с черного во всех смыслах полуострова прибыли два последних корабля. Онора и Салли, которые должны были завалиться спать после ночного дежурства, побежали в гавань встречать последних доставленных с Галлиполи несчастных, которых потом перекладывали в санитарные машины.

* * *

Вернувшись к Рождеству после краткого пребывания дома в Маклей-Вэлли, Наоми несколько недель проработала в военном госпитале в Рэндвике, в двух шагах от дома ее тетушки Джеки. Она исправно навещала тетушку, и они весьма осторожно обсуждали вторую миссис Дьюренс.

Военный госпиталь в Рэндвике оказался вполне приличной больницей. Пациентов осматривали не потоком, а поодиночке. Питание было полноценным и хорошо организованным. Часы отдыха соблюдались. Но Наоми не находила покоя. Война превратила ее в человека, неприспособленного к нормальной, спокойной жизни.

Раз в два дня приходило письмо от лейтенанта Шоу, в котором он сообщал Наоми, что делает все для того, чтобы вернуться в Египет. Он уже написал в Мельбурн начальнику административно-строевого управления сухопутных войск, запасся рекомендательными письмами от епископа, члена законодательного собрания Квинсленда, федерального сенатора. Она тоже собирала письма, чтобы заручиться поддержкой для возвращения, — одно было от «Матроны Митчи», вернувшейся в Викторию, другое — от главного врача на «Деметрисе». Наоми не могла вынести не только спокойную размеренность своих сестринских обязанностей. В первую очередь она стремилась довести до максимума расстояние, отделяющее ее от родных пенатов.

Почему она так ненавидит все, что с ними связано? Живописное место, бурые от навоза воды реки, душистые травы шервудских пастбищ. И склоны Голубых гор, поросшие кедрами, — один из таких и придавил мистера Сорли, именно это дерево виновато в том, что у нее теперь появилась мачеха. Перебирая в памяти все, что связано с родными местами, Наоми убеждалась, что за все время своих скитаний ей не приходилось видеть столько природных красот, сколько окружало ее дома. И причину ее стремления покинуть дом нужно было искать не в мачехе. Миссис Сорли — именно так называла ее про себя Наоми, — женщина экзальтированная. Доказательство тому — стоило Наоми известить отца и его жену, что она прибудет на «Карравонге», как на причал в Ист-Кемпси встречать Наоми явился сам мэр. И не один, а в окружении фотографов и репортеров из «Аргуса» — местной газеты в Маклей, — да еще и с женой и детьми! И от причала до резиденции мэра потянулся целый кортеж авто. В ее честь был дан официальный завтрак, и Наоми в своем безликом сером форменном платье восседала по правую руку от самого мэра. Наоми от души завидовала Кирнану, явно не удостоившемуся такой помпы и стольких заздравных речей. Мэр, заметив за столом миссис Сорли, громогласно поздравил ее. Но та заявила, что поступок этой бесстрашной девушки — никак не ее, миссис Сорли, заслуга. Наоми родила и воспитала другая женщина. В отличие от их с Салли матери миссис Сорли была решительной, в особенности если дело касалось дел матримониальных. Ее гордость за нового мужа и нежелание примазываться к чужим заслугам просто покоряли.

Из речи мэра следовало, что все здесь наслышаны и о «Гибели „Архимеда“». Наоми не могла взять в толк, как это сюда дошло. Позже она узнала о публикации в одной из газет Аделаиды, которую затем перепечатала и «Сидней Морнинг Геральд». Все это произошло еще до того, как «Деметрис» бросил якорь в сиднейском порту. Кто же приложил к этому руку? Шоу? Кирнан? Наоми пришла к выводу, что Шоу. Такой педант, как Кирнан, наверняка попросил бы у нее разрешения.

Во время завтрака ее попросили выступить. Когда видишь перед собой столько лиц и понимаешь, сколько ушей тебя слушает, поневоле преобразишься. Станешь другой. Ощущение, что ей готовы внимать, ударило ее точно электрическим током. Наоми слышала свой голос будто со стороны, вещавший об «уподобившихся Христу» солдатах, о терпении, о том, что никто и ни на что не жаловался, о том, что быть медсестрой, целительницей полученных в бою ран, — было и навеки останется для нее огромной честью. Она не стала описывать отделение больных дизентерией, загаженные матрасы и мириады мух. Наконец завтрак завершился. Откуда-то возникли молодые женщины, якобы учившиеся вместе с ней в школе. Некоторые уже успели обзавестись детьми. Одна из них сообщила, дескать, нашего малыша Клэри в сентябре убили. Мать до сих пор не может опомниться.

Семейство Дьюренс доставили домой — вниз по холмам из Вест-Кемпси и по мосту через Шервуд — причем на автомобиле, за рулем которого сидел служащий мэрии.

Они разместились на широченном заднем сиденье, и миссис Сорли прошептала ей на ухо:

— Отдыхай, как тебе вздумается. Можешь и верхом поездить, если хочешь. Это ведь был твой дом, только сейчас он стал моим.

Наоми в ответ чмокнула миссис Сорли, и та просияла. Отец не с беспокойством стал расспрашивать про Египет и Лемнос.

— Я мог потерять обеих дочерей, — сказал он.

Наоми поняла, что он близко к сердцу принял и заметку в «Сидней Морнинг Геральд», и слова мэра. Но и успел свыкнуться с мыслью, что как-никак выпестовал героиню.

Когда семья сидела за воскресным жареным барашком и отец с самым серьезным видом уткнулся в свою тарелку, а миссис Сорли то и дело одаривала ее сияющим взглядом, Наоми подумала про мачеху: ты будешь навзрыд рыдать над его могилой, но в отчаяние не впадешь. И будешь дальше жить хоть и скорбя, но она никогда не возьмет над тобой верх.

Неделю она прожила в эвкалиптовых стенах их с Салли спальни. Исходивший от фундамента запах креозота и куда более близкий к природе запах скипидара, впитанный фундаментом, заставляли то и дело вспоминать о том, как она в один прекрасный день бросила Салли, свою родную сестру, и уехала из этих стен. И еще, разумеется, о том, что теперь она исполняла свой долг не просто так, а под бременем приписываемого ей героизма. Несмотря ни на что — ни на любовь отца, ни на доброту и отзывчивость мачехи, — она просто не замечает проявления благодарности и то, что ее сводные брат и сестра хотят с ней общаться. Просыпаясь по ночам, она думала о своем сгорающем от нетерпения капитане с искалеченной ногой. Иногда ей вспоминался и поразивший ее воображение Кирнан. Тот сошел с корабля в Мельбурне и отправился в свою странную семейку квакеров. Вспоминать и Шоу и Кирнана было, несомненно, приятно, но едва ли к этим воспоминаниям примешивались более глубокие чувства.

За завтраком в последнее утро перед отъездом она, повинуясь внезапному порыву, схватила огрубевшие, мозолистые руки отца и поцеловала. Едва увидев их, Наоми тут же вспомнила, что отец готов был нанимать работников со стороны, лишь бы руки его дочерей не стали такими же грубыми и мозолистыми. При расставании на причале Ист-Кемпси, где Наоми дожидался «Карравонг», миссис Сорли, крепко ее обняв, прошептала:

— Ты поцеловала его руки. Ты даже не представляешь, как много это для него значит.

* * *

Она была в самом решительном настроении, воспользовавшись положением автора «Геральд». Не позабыла положить в пакет документов и вырезку — с готовностью опубликованную, правда, с купюрами цензора, посчитавшего необходимым скрыть от армии горькую правду трагедии «Архимеда». И выложила всю охапку прямо на стол старшей сестре, к которой явилась на собеседование в Сиднее. Наоми чувствовала, что забрезжила надежда. И возблагодарила чисто деревенскую проказу Шоу, видимо, это все-таки он догадался разослать ее творение в газеты. Она понимала, что обладает двумя уникальными для медсестры в гражданской больнице качествами: во-первых, опытом военно-полевой хирургии. А во-вторых, ей удалось выжить после крушения «Архимеда».

Таким образом, ей предстояло еще одно собеседование — и Наоми считала это успехом. Теперь она предстала перед пожилой старшей сестрой и совсем пожилым полковником, который сказал, что долго жил в Египте, но потом все же вернулся на родину.

— В моем лице вы имеете дело не с врачом, — чистосердечно признался он. — Мои функции — чисто административные.

Изучив личное дело Наоми, полковник с явным удовлетворением отметил, что ее использовали при сортировке раненых, то есть определении очередности оказания помощи раненым и травмированным с целью увеличить число выживших. По правде говоря, в это прекрасное и солнечное летнее утро как раз об этом Наоми совсем не хотелось вспоминать.

— Насколько я понимаю, и ваша сестра — тоже ваша коллега.

— Да, — подтвердила Наоми. — Сейчас она на Лемносе, в стационарном госпитале.

Салли тоже была аргументом в пользу возвращения.

— Хочу заметить, здесь упомянуто, что вам, к сожалению, присуще упрямство. Ах, Боже мой! — это же было при Спэннере. А вот тут вижу, полковник Лезерхед усматривает для него кое-какие смягчающие обстоятельства. Однако в будущем вашей склонности к бунтарству мы потакать не намерены. Вы меня понимаете?

Наоми заверила полковника, что понимает.

Тот повернулся к старшей. Бог ты мой, и этот туда же, мелькнула в голове у Наоми, ну точь в точь Спэннер. Сам ничего решить не в состоянии.

Но Наоми ждала исключительно приятная новость — ее приняли. Теперь не придется делить Австралийский континент с миссис Сорли.

Через две недели из Мельбурна отплывает судно, сообщил полковник. «Позже вас проинформируют о деталях, а также пришлют необходимые проездные документы».

Полковнику хотелось по-рыцарски припасть губами к ее руке. Но он этого не сделал, а то быстро убедился бы в том, что дама сердца из Наоми никудышняя.

— Могу я вас поздравить? — осведомилась старшая сестра.

* * *

Скорее из вежливости, чем повинуясь страсти, она все же решила написать Робби Шоу. Только эту новость, ничего больше. Никаких мелодрам. И вот какой пришел от него ответ.

Моя дорогая Наоми!

Есть крохотная надежда, что меня отправят в составе транспортного подразделения. Организация железнодорожных перевозок и так далее. И все же лучше там, чем здесь. Написал бы подробнее, да вот бегу с одного собеседования на другое. Постоянно думаю о вас.

Ваш преданный друг (понимаю, что вам не хочется, чтобы я обращался к вам по-другому)

Робби

Книга вторая. Запад сражается

1. Редкие пирамиды

Салли едва не столкнулась с Онорой Слэтри в коридоре отеля «Гелиополис Палас». Из двухстворчатых дверей в расположенный неподалеку танцзал доносился гул разговоров — в танцзале по всей ширине стояли койки, составленные бог знает во сколько ярусов, у Салли не было времени посчитать. Даже верхние галереи в танцзале, и те заставили койками. Казалось, полы галерей и подпорные колонны просто не выдержат и рухнут.

Офицерская гостиная, полночь.

— Пойдемте выпьем по стаканчику, надо же в конце концов поставить точку на этом окаянном годе. Лайонел Дэнкуорт тоже будет.

— Дэнкуорт был ранен?

— Да, ему отстрелили часть уха. Слух не пострадал.

Из уст Оноры эта новость прозвучала не так страшно.

Похоже, ее слишком волновала пара дюймов, на которые сократилось ухо ее возлюбленного, — что такое ухо по сравнению с головой?

Мудрое остался позади, а в Гелиополисе кипела жизнь, так что для мечтаний времени не оставалось. В огромных помещениях шла суматоха — бодрые, громкие голоса заглушали шепот, а выздоравливавших было куда больше, чем больных.

Выяснилось, что Лайонел Дэнкуорт настолько очарован Онорой Слэтри, что готов сопровождать ее даже на мессу в часовне отеля «Гелиополис Палас». Как говорится, католик — есть католик, никогда не упустит случая, если надо, воспользуется даже любовью, чтобы перетащить на свою сторону иноверца.

Салли знала, что ее в церковь силком не затащишь, ну разве что придется пойти на церемонию. Бог покинул грешную землю, воспарив к звездам. Тем лучше для него! Лучше не придумаешь, принимая во внимание статус-кво. Однако она понимала и другое: даже ее разочарование во всем, что касается Бога, даже утрата веры в него никоим образом не повлияли на ее сотворенную для веры душу. Сложись ее судьба иначе, у Салли были все шансы быть и оставаться искренне верующей. Вот Онора, та, судя по всему, была создана для веселой, безалаберной и пронизанной чувственностью жизни. И то, как Онора балансирует между нежеланием воспринимать мир всерьез и доходящей до самоотречения искренней преданностью, поразило Дэнкуорта в самое сердце. Ни с чем подобным ему до сих пор сталкиваться не приходилось. И Салли вполне могла представить, что Онора и Лайонел так и хохочут всю жизнь, находя силы в неисчерпаемом чувстве юмора этой женщины, в окружении целой кучи детей, веселых и шаловливых.

За городской чертой Гелиополиса, прямо в пустыне, раскинулся палаточный городок. На улицах было полно незнакомых лиц — прибыло подкрепление. И они точно так же удивлялись увиденному, как и их предшественники год назад. У отеля они садились на трамвай и ехали в центр Каира. Им суждено было повторить все шуточки и розыгрыши — как если бы те были плодом их собственного воображения, — тех, кто теперь уже растерял веселость, легкомыслие и силы на Галлиполи.

Ничто не подвигло бы Салли поехать в город. Как-то вечером Лайонел Дэнкуорт вместе с еще одним офицером затащили Онору и Салли поужинать на набережной Нила неподалеку от отеля «Шеферд», в здании которого теперь располагался штаб командования союзными силами. Повязка на ухе Дэнкуорта была едва заметна, рана быстро затягивалась. Онора рассчитывала, что у Салли и этого незнакомого офицера все сладится, совсем как у них с Дэнкуортом. Однако хотя Салли в принципе готова была влюбиться, вряд ли это было возможно, если рядом вдруг оказывался конкретный представитель мужского пола.

Ну, а что до памятников древности… перспектива созерцать пирамиды внушала невеселые мысли, ведь те, в чьем обществе она созерцала их когда-то, были мертвы. Целый год прошел, как заметил лейтенант Дэнкуорт.

— Теперь можно забраться на самый верх пирамиды, от жары не упадешь, и как следует все рассмотреть оттуда, благо воздух прозрачный.

И Онора с Лайонелом — срезав расстояние до пирамид рывком через весь Каир по диагонали, — даже заехали на огонек в армейский лагерь у Гизы, где состоялась встреча с товарищами по Галлиполи.

— Время поднять бокалы за новый, 1916 год, — напомнила Онора. — Этот год должен быть лучше, потому что хуже предыдущего и представить трудно.

— И пусть случится так, что мы — по крайней мере, некоторые из нас, — сказал Лайонел, — ничуть не хуже поддадим туркам за то, что они поддали нам на Галлиполи.

Собралось довольно много военных и медсестер. Один побывал на военном аэродроме в Синае, и, видя, как над пустыней в воздух поднимаются самолеты, понял, что как раз этим и мечтает заниматься. Многие, очень многие пожелали стать пилотами: и легкая кавалерия, и пехота — всё бледнело в сравнении с покоряющими небеса военными летчиками.

— Понимаете, — говорил этот офицер, — никому из нас до сих пор не приходилось видеть мир с воздуха. Никакому Наполеону. Представьте себе Веллингтона, который под Ватерлоо раздумывает, сколько еще мы продержимся, прежде чем будем вынуждены отступить, а Наполеон бросает в бой Имперскую гвардию, и грядущее оказывается в руках вовремя подоспевших пруссаков Блюхера? Вы только представьте, если у Веллингтона была возможность приказать: «Лейтенант Фортескью, садитесь в свой „В. Е.“, поднимитесь тысячи на четыре футов и доложите, на подходе ли войска маршала Блюхера?» А теперь — это сила, я говорю вам, сила! Любой солдат, располагающий возможностью такого обзора, вмиг овладеет обстановкой ничуть не хуже генерала!

— Все верно, — согласился Лайонел. — Но рано или поздно приходится приземляться. Как тот парень по имени Икар.

Мужчины пили виски и эль, женщины — шампанское, а те, кто предпочитал безалкогольные напитки, — фруктовые соки со льдом. И чей-то негромкий голос, которого волновали вещи вполне земные, а не высь небес, осведомился:

— Простите, вы не одна из сестер Дьюренс?

Салли в этот момент была занята разговором с кем-то из друзей Лайонела и, повернувшись на голос, увидела перед собой лицо повзрослевшего мальчугана — на опаленной солнцем физиономии отпечатались нежные черты матери и тетушки. Лицо мальчика-певчего, говорят про таких, а мудрость подсказывает, дескать, опаснее их нет на свете.

— Я — Чарли Кондон, — представился молодой человек. — Ист-Кемпси.

— Ваш отец стряпчий? — спросила Салли.

— Да, так и есть.

Семейство Кондон было частью правящего класса города в якобы бесклассовой Австралии. Представители нетитулованного мелкопоместного дворянства были стряпчими, финансовыми работниками, управляющими банками, их дети играли вместе, а вдовы — судачили друг с другом. И все же этот молодой человек был явно смущен, беседуя с Салли. Ей показалось, что на ветерана он мало похож. Не было в его глазах этого мрачного ритма.

— Разве вы не поехали учиться в Сидней? — поинтересовалась она.

Тот ответил, что да, поехал.

— Как я понимаю, в одну из закрытых частных школ? Где изучают право?

— Боже избави, нет. Хотя попытки были. Но меня интересует другое. Кстати, вы вроде закончили школу всего на год раньше меня? Вы совсем молоденькая еще.

— Благодарю, — с натянутой улыбкой ответила Салли. — Это что же, комплимент? Вроде я не такая уж старая.

— Я так рад встретить здесь вас. Странно, но мы все время пытались высмотреть знакомые лица. Это как напоминание о доме. Хотя я не очень-то и люблю родные места.

— Не важно, все равно приятно видеть знакомое лицо, правда?

— А вы? Вы были медсестрой? Я имею в виду в Маклей?

— Да, — подтвердила Салли, тут же вспомнив, как залечила собственную мать до смерти. В присутствии своего неожиданного собеседника ей пришлось подавлять это воспоминание. Совсем выбросить из головы.

— Моя сестра уехала, как только представилась возможность, — продолжала Салли, стараясь, чтобы юноша не подумал, будто она обижена на Наоми. Просто ставила его в известность. — И сейчас она пока там, но обещала при первой же возможности вернуться. Она навещала отца в Шервуде. И мачеху. Помните миссис Сорли?

— Я помню мальчика по фамилии Сорли, — сказал Кондон. — И вдову помню, но смутно. Это не ее мужа придавило деревом?

— Да.

— Теперь вспомнил. Страшная трагедия в Маклей. Мне всегда казалось, что она что-то слишком уж весела для вдовы. Я не хочу сказать, что…

— Я понимаю, — не дала ему договорить Салли. — И знаю, что именно вы не хотите сказать.

Молодой человек даже сподобился на улыбку. Салли отчего-то ожидала, что улыбка выйдет у него злорадной, кривой — чтобы показать скрывающуюся за личиной ангела дьявольскую натуру.

— Странное там местечко, — доверительным тоном сообщил он Салли. — В этой долине полно таких, которым просто неймется, — возомнили, что Кемпси и Маклей — Париж, Лондон или Москва. А стоит тебе приехать из Сиднея, так все наперебой пытаются подсунуть тебе в жены свою дочку. Будто нигде больше девушку не найти — только в Маклей или Кемпси. Господи! Я, наверное, кажусь вам таким критиканом!

И снова кротость на личике. Видимо, Кондон говорил совершенно серьезно — мальчик решил взбунтоваться против царящих в Маклей нравов.

Нет, от него не исходила эта почти химически выверенная смесь — фатализм, страшные воспоминания и изматывающая безжалостность, характерная для тех, кто уцелел. Были ветераны, которым были свойственны и учтивость, и вежливость, ведь они служили перилами, за которые можно ухватиться, чтобы не упасть в ад. Вновь прибывшие были вежливы и учтивы и к женщинам, и к этому миру, поскольку считали, что обязаны идти в ногу со временем и жизнью, и до сих пор не сталкивались с силами, способными стереть в порошок любую вежливость. Не его вина, что он — такой, в конце концов он на целый год моложе нее. И это было заметно во всем.

Они проговорили весь остаток вечера — до тех пор, пока на горизонте не возникла довольно улыбающаяся Онора, которая явно сочла столь длительную беседу Салли с лейтенантом Кондоном за начало отношений.

Излишне говорить, что дальнейшие беседы с этим юношей были для нее неизменно приятны, поскольку из-за своего увлечения Дэнкуортом — изуродованное ухо и так далее — она готова была во всем видеть признаки влюбленности, даже в проявлениях обычного дружелюбия.

В три часа утра все отправились на крышу. Народ был настроен оставаться там и посмотреть, как над Синаем багровеет первая утренняя заря наступившего года — это должно было произойти примерно в половине шестого. А увидеть восход солнца хотели все. Да и как не хотеть — ведь грядущий год обещал стать годом победы и наступления мира. Салли решила остаться в стороне. И когда компания двинулась наверх, снизу крикнула Оноре:

— Онора! Я ухожу. Спасибо тебе. Все было очень мило.

Еще одна череда тусклых фраз.

Чарли Кондон стоял уже на нижних ступеньках лестницы.

— Так вы идете, Чарли? — осведомилась у молодого человека Онора.

Судя по всему, они были знакомы.

— Минутку, мисс Слэтри, — ответил он, делая извиняющийся жест. Остальные продолжали подниматься. — Хочу сказать, — проговорил он, обращаясь к Салли, — все было очень хорошо. Вот так запросто увидеть вас в столь необычных обстоятельствах. Послушайте, мисс Дьюренс, вы были в Гизе, были ведь? Спорить могу, вы — ветеран Гизы?

— Я была там в этом… нет, простите, уже в прошлом году. Несколько месяцев назад.

— Понимаю, но для меня все здесь в новинку. Вы ведь понимаете, когда видишь все это впервые… Ну, когда даже не верится, что вы видите все это своими глазами.

— Верно. Именно так было и со мной тоже.

— И тут находится еще кое-что, что мне хотелось бы осмотреть. Это вверх по реке. Саккара. Первая пирамида из всех — Джосера. Не могли бы вы оказать мне честь и съездить туда со мной? Это не так уж далеко. От силы пару часов на грузовике. Туда и автобус ходит. Мы могли бы устроить нечто вроде пикника.

Впервые после приезда в Египет ее куда-то приглашали. Не просто куда-то, а туда, куда ей и самой хотелось, причем не с большой компанией. Перспектива совершить экскурсию и при этом не оказаться втянутой в разговоры — после разговоров ночи напролет. Нет, Салли ничего не имела против.

— Если позволите, я все же поднимусь наверх, в сад. Я ведь здесь впервые. И этот год — первый год службы.

* * *

Кондон предложил поехать так, как ездят египтяне, и добраться до Саккары на автобусе. Это было нечто новое — обычно все желающие, насколько знала Салли, ездили на военных грузовиках, легковушках или на санитарных машинах. Саккара лежала на дороге, соединяющей север Египта с югом и начинающейся от Асуана. Салли была уверена, что любая проезжающая военная машина обязательно остановится, чтобы подобрать стоящих на обочине офицера и медсестру.

Добираться на трамвае из Гелиополиса и автобусом от вокзала казалось чистейшей авантюрой. Ездившие на автобусах аборигены — египетские джентльмены в толстых европейских костюмах и фесках, простые крестьяне и мелкие фермеры — взирали на Кондона и Салли с таким изумлением, будто мир перевернулся.

Глядя на мелькающие за окном непривычного вида городские кварталы, Салли поняла, что слишком оптимистичное ощущение, будто мир изменился, возникло от того, что они с Кондоном на несколько часов выбрались за пределы гарнизона. И катят по изрезанной каналами и полями местности. Салли казалось, что этот погожий осенний день мало чем отличается от Австралии — такое же высокое, необозримое синее небо. Встречные военные грузовики награждали их автобус суровыми взглядами цвета хаки.

— Наверное, вам мое предложение может показаться проявлением скупости, — начал Чарли.

Их автобус тащился по шоссе со скоростью не больше двадцати миль в час.

— Понимаю, что всем гидам в Саккаре хочется жить. Но, думаю, все-таки лучше обойтись без них. Потому что большинство из них просто заговаривает вам зубы, а стоит попросить их рассказать о чем-то, что вас на самом деле заинтересовало, так они наврут с три короба.

Разумеется, ему хотелось знать, что по этому поводу думает Салли. Та успокоила его, полностью с ним согласившись. Кондон сказал, что прихватил с собой путеводитель Мюррея — вообще-то большинство предпочитает немецкий «Бедекер». Но он досконально изучил его перед поездкой, все запомнил, так что она вполне может рассчитывать на его эрудицию насчет Саккары.

По пути Салли узнала от Чарли Кондона, что тот посещал в Сиднее художественную школу, что их учили там делать наброски зданий в любом архитектурном стиле и что девиз этого учебного заведения — лучше всю жизнь делать хорошие наброски, чем плохо рисовать пару десятков лет. А свой большой блокнот он не взял с собой лишь потому, что там полно народу, а на людях он рисовать не любит. И наброски ему нравятся вовсе не потому, что блокнот не такой громоздкий, как тренога с палитрой. Именно наброски доказали ему, как в свое время наставлял его один из преподавателей, самое главное — свет, освещение. Потому что краски — слуга освещения. Свет — все для всего, и во всем. Салли, вне всяких сомнений, впервые в жизни слышала подобные рассуждения на тему живописи. И на нее произвели впечатление слова Чарли, а то, что он избрал для этой поездки именно автобус, представилось ей даже частью его замысла.

Едва они сошли в застроенном домиками с плоскими крышами оазисе под названием Саккара, их тут же окружили человек десять местных жителей, наперебой предлагавших и осликов для езды, и самих себя в качестве проводников и гидов. Дети, хватая их за одежду, называли Чарли «эффенди» или «сэр».

— Нет-нет, никаких гидов, — громко объяснял он, всеми правдами и неправдами пытаясь отбиться от них. — Только лошади.

И тут же прошелся вдоль ряда лошадок, дожидающихся туристов. Повернувшись к Салли, сказал:

— Думаю, вот эта парочка подойдет.

И указал на двух пони, по мнению Салли, ничем не отличавшихся от других. Их владелец скорбно покачал головой, будто навеки расставался с собственными детьми, а не выдавал напрокат за деньги лошадей.

— Сколько? — начал торговаться Кондон.

И хотя он оказался в Саккаре впервые, вел себя как завсегдатай этого места.

Салли с Кондоном, взгромоздившись на лошадей, отправились обозревать достопримечательности. Дети толпой увязались за ними, непрерывно крича «бэй», что явно служило комплиментом им, как наездникам. Столь явное восхищение приезжими было следствием жуткой нищеты, и они с Чарльзом Кондоном уже совершили непоправимое, отказавшись от услуг гида. Впрочем, все необходимое для поездки было — Кондон предусмотрительно взял с собой воду, крутые яйца, несколько банок лососины и лаваш из каирской пекарни. Когда Кондон дружелюбно сказал детям «имши», толпа у городской окраины отстала. Лошади, семеня по мелким камешкам, оставили за собой последний искусственно поливаемый зеленый коврик клевера.

Пирамида начала стремительно расти по мере приближения. Ее затупленная вершина упиралась в небо. Салли чувствовала и разделяла потрясение Кондона, когда они шли по колоннаде перед пирамидой. Они слезли с лошадей и привязали их к специально для этого вмурованным в камень металлическим кольцам. Они были совершенно одни здесь. Ни шотландцев в юбках. Ни фетровых шляп с полями. Ни британских офицеров в сшитой специально для южных стран форме. Никого. Дул порывистый ветер.

Кондон не выпускал из рук электрический фонарик. Осмотрели погребальную камеру, как пояснил Чарльз, и фрески. Он совершенно спокойно пользовался полученными знаниями. И вовсе не казался педантом. Этот могильный монумент, рассказывал он, возведен архитектором по имени Имхотеп. Имхотеп использовал для строительства известняк, причем впервые в истории. Из него выложена лестница в небо Джосера. Чарли Кондона куда больше интересовал переживший четыре тысячи лет талант Имхотепа, чем Джосер, от которого не осталось ничего. У этих колонн главного входа, по словам Кондона, когда-то бродили толпы — мясники, художники, менялы, торговцы вином. Это был самый крупный рынок некрополя Мемфиса. Кондон добавил, что, согласно преданию, в одном из захоронений покоится мясник Джосера.

Не обладая особыми навыками экскурсовода, Чарльз Кондон доступно изложил историю и назначение этого архитектурного памятника — он рассматривал пирамиду в ее нынешнем состоянии через призму веков и тысячелетий. Оказалось, что вход в усыпальницу заперт на висячий замок — естественно, будь при них гид из местных, ему не составило бы труда его отпереть. Но Кондон и здесь проявил находчивость — стал отмыкать замок перочинным ножом. Салли невольно рассмеялась — смех отчасти был нервным: ей было страшновато войти в погребальную камеру.

— Знаете, где я научился взламывать замки? — спросил Чарли Кондон, когда они наконец вошли в полумрак и он включил фонарик. — В колледже Ньюингтона. Лучшего учебного заведения не найдешь, если решил избрать карьеру преступника.

Стены украшали яркие, изящные фигуры людей. У некоторых головы отсутствовали — будто кто-то нарочно поработал долотом, чтобы избавиться от них. Может, это христиане-иконоборцы, предположил Кондон. Но потом решил, что это не их рук дело, поскольку в основном они действовали на территории нынешних Турции и Греции. Видимо, это свои местные фанатики потрудились. Те, которые из мусульман. Пророк Мухаммед хоть и воспретил любое изображение божеств, однако Иисуса и Марию отчего-то решил пощадить.

Вдыхая пыль тысячелетий, чувствуя близость древних стен, Салли боролась с искушением не без иронии сказать молодому человеку что-нибудь вроде: «Если бы не вы, в жизни бы не узнала об этом». Они свернули в другой проход, и Кондон снова принялся восторгаться. У Салли мелькнула мысль, что ведь никто не знает, что они отправились бродить по лабиринтам под усыпальницей Имхотепа. Она подозревала, что все эти ходы и переходы образуют лабиринт, где должны заблудиться те, кто отважится сюда войти. Чарли Кондон воздавал скупые похвалы своим древним коллегам.

— Не приходится сомневаться, что мыслили они так же, как и мы, — говорил он, — потому что изображали то же самое, что и мы.

На взгляд Салли, они рисовали совсем не то, что рисуют сейчас. Но экспертом-то был Чарльз Кондон. Наконец, к великому облегчению Салли, Чарли объявил, что они идут к выходу. Он заверил девушку, что у него в памяти уже запечатлелась карта подземелья, но еще несколько поворотов, и он запутается. Чувствовалось, что он уже едва не раскаивается, что не нанял гида. Но, с другой стороны, как определишь, мошенник тот или нет?

В конце концов они выбрались на солнце.

— Мы совершили великолепную экскурсию, — заявил он, восторженно качая головой. — Но, если вдуматься, насколько поразительна эта триада — древнейшая из дошедших до нас построек. Самого могущественного из фараонов Древнего Царства. И еще эта древнейшая постройка, имя архитектора которой нам известно.

Сбоку от пирамиды располагалось приземистое строение, и Кондон решил сводить Салли и туда. Осмотр не был таким изнурительным, как хождение по неосвещенным переходам. Здесь они увидели скульптуру Джосера. Кто-то уже успел отбить ему нос, но в остальном лицо не пострадало, оно было вполне человеческим — недовольно поджатые губы, низкий лоб и косицы волос.

К финалу осмотра этой достопримечательности оба порядком устали. Необходимо было сделать привал. Кондон попытался было найти каменные плиты пола древнего коптского монастыря, якобы тоже располагавшегося неподалеку от пирамиды, но с разочарованием вынужден был признать, что тот, кто его когда-то обнаружил, начисто уничтожил все его следы и продал потом какому-нибудь музею. А может, и задаром отдал. Отыскав обломок стены, дававший желанную тень, они устроились рядом с ней прямо на камнях. Кондон извлек из кожаной сумки провиант, Салли расстелила захваченную с собой скатерку. Сидя на камнях, они закусили свежайшим ароматным лавашем.

— Мне говорили, — с набитым ртом пробормотал Чарли, — что вы с Онорой были на том самом корабле, который потопили.

— Нам посчастливилось не пойти на дно вместе с ним, — ответила Салли. — Кажется, сто лет миновало.

— Как это было? Я имею в виду, как все это выглядело? Почему-то никто из уцелевших не хочет рассказывать.

— Я их понимаю. Не могут они, и все. Как будто вдруг оказываешься в мире, где слова неуместны. Меня, меня это лишь слегка задело. Но даже мне этого не объяснить…

— Я уже сидел на чемоданах, чтобы ехать сюда в ноябре 1914 года, но вдруг подхватил скарлатину. И началось — все эти переговоры с врачами, в конце концов они согласились меня отпустить. Но от мыслей об опасности так просто не отделаешься. Какие они? Что это такое? Я даже вот о чем хочу спросить — каково это, когда вокруг умирают люди?

— Криков я не помню, — сказала Салли. — Когда их доставляли к нам в плавучий госпиталь или на берег, они уже были тише воды ниже травы. Морфий помогал. Когда это твои пациенты — иногда видишь, как они истекают кровью. Но стоит отойти от отделения на пару десятков шагов, и тишина.

— Возможно, мои вопросы кажутся вам глупыми, — смутился Кондон.

— Нет, отнюдь нет, — поспешила успокоить его Салли. — Окажись я на вашем месте, я бы их тоже задавала. Но не надо забывать и о тифе, и о дизентерии, и о воспалении легких. Они иногда косят солдат не хуже пуль.

— Спасибо за прямоту, — поблагодарил Чарли Кондон, чуть склонив голову набок. — Мужчины не столь откровенны.

— Понимаете, ты меняешься, если вокруг бог знает что творится. Ты уже не тот, что обычно. И я была не такой, как привыкла быть, когда корабль пошел ко дну. Я сразу стала другой. А тому, в кого ты превращаешься, уже непросто объяснить что-то словами.

Было в этом молодом человеке нечто ломкое, хрупкое, напомнившее ей опаленных войной солдат, которых мучают ночные кошмары. В чем дело? Может, в присущей этому личику нежности? В его пристрастии к древним рисункам?

Внезапно он резко сменил тему.

— Вы никогда не разглядывали черных? — спросил он.

— Что значит «разглядывала»? — не поняла Салли.

— Ну, это значит как следует рассматривать.

— Вот уж не думаю, чтобы кто-то вздумал их рассматривать, — сказала она. — Я по крайней мере точно не стала бы. И вообще — уставиться на кого бы то ни было? Это просто невежливо. И потом, это бы их напугало. Так что уж лучше не разглядывать. На родине эти люди ведут себя так, что внушают нам не самые лучшие мысли. Вот поэтому-то мы на них и стараемся обращать поменьше внимания.

— Некоторые белые еще как заглядываются на чернокожих женщин, — пробормотал Кондон.

И тут же пожалел о сказанном. Салли сделала вид, что не расслышала. Или просто не поняла, что у него на уме. А на уме у него было все то же — что мужчины заглядываются на женщин независимо от того, к какой расе те принадлежат. Господи, да любой мальчишка в Маклей понимает, что бутылка дешевого шерри — все, что нужно белому мужчине.

— Ну, а я ребенком всегда их разглядывал. И от взрослых мне за это доставалось. Я играл с сыном нашей прачки, она из туземок, во дворе на Раддер-стрит. Тогда я еще не понимал, что такое глазеть. Это пришло позже. Вот эта постройка… — кивнул на пирамиду Чарльз. — Она древнее, чем эта пирамида. Я имею в виду аборигенов. У них древность на лицах написана. Вот когда-нибудь наберусь смелости и заговорю с кем-нибудь из них. И еще сделаю набросок лица. Говорят — рисовать куда проще именно в пустыне. Один из моих преподавателей поехал в глубь пустыни сначала на поезде, потом на верблюде. Но мне интереснее наблюдать за ними дома, то есть там, где они живут. Там, где они бедствуют, с них спадает ореол романтики.

Упоминание о преподавателе рисования навело Салли на мысль, что Чарли Кондон посещал школу искусств не просто забавы ради. И спросила, а что это была за школа.

— Ею руководила настоящая художница. Ева Зондерман. Когда началась война, она очень боялась, что ее интернируют. Но все студенты направили правительству петицию. И ее оставили в покое. Во всяком случае, до моего отъезда она работала. А один из преподавателей работает сейчас с ней — этот парень знает толк в искусстве, — так вот, он учился в Париже. И даже умудрился продать несколько картин Королевской Академии в Лондоне. Мы смотрели на него, раскрыв рот. И знаете, что он нам сказал? Все картины, написанные им в Мельбурне в 90-е годы… В общем, ни одна из них не была куплена. А теперь они стали раскупаться. Впрочем, ему все равно приходится зарабатывать на жизнь преподаванием. Вот так… Да поможет нам Бог.

— Надо было вам захватить ваш блокнот, — сказала Салли.

— Знаете, — возразил Чарльз Кондон, — я не очень люблю его показывать. Если что-то получается, тогда еще куда ни шло. Но сейчас, похоже, мне особо похвастать нечем.

— Ну-ну, не бойтесь — я вас не раскритикую, — заверила она.

— Дело в том, что вам-то как раз и следовало бы меня покритиковать. Без критики даже для художника моего уровня искусство зачахнет. Искусство рождается тогда, когда кто-то скажет — вот это прямо в точку. А угождать публике я не собираюсь — характер не позволяет. Как художник, я довольно осторожен, даже если на сто процентов уверен, что делаю так, как надо. Я ведь изучал право, а занятия живописью… Это все так, для разнообразия. Они были для меня чем-то вроде отдушины. И если никто не станет покупать мои работы, я снова начну изучать право. Или если меня не пригласят преподавать живопись.

— Надеюсь, мое присутствие вас не смутит, так что вполне можете делать наброски, — успокоила его Салли.

И снова эта спокойная и невинная, даже слишком невинная улыбка.

— Хочу сказать вам кое-что любопытное. Когда я по-настоящему привыкну к вам, непременно нарисую ваш портрет. Хоть я и не принадлежу к тем, кто ищет популярности, набрасывая портреты друзей и знакомых. Но мне надо хорошенько присмотреться к вам, изучить ваши спонтанные жесты и мимику, вот тогда можно и попытаться. Смысла нет рисовать человека, который знает, что его рисуют. Он, сам того не замечая, начинает важничать. Я предпочитаю моменты, когда человек не осознает присущих ему достоинств.

Салли сразу же поняла, что это комплимент, но тут же и позабыла о нем. И к лучшему, и ей, и ему так будет удобнее, как ей казалось. Все дело в обоюдном смущении. Полуденное солнце резало глаза. Небо было безоблачным и чистым — ни облачка, никаких признаков самума. Обходя пирамиду, они разглядывали плоские крыши гробниц и даже попытались их осмотреть. Салли, больше не опасавшаяся сгинуть в лабиринте памятника тщеславию фараона, по-иному воспринимала красоту фресок, как и родство душ их создателей и Кондона. Часов с трех дня из Асуана через Саккару стали проезжать военные грузовики. Чарли и Салли, взяв кожаные сумки, отвели лошадей владельцу и уехали из усыпальницы Джосера.

2. Запад сражающийся

С облегчением откинувшись на спинку сиденья из бархата и кожи купе первого класса, Лео сказала:

— Жаль ребят, которые едут в третьем классе на деревянных скамейках.

В длинном составе медсестры занимали от силы пару вагонов — живой дышащий буфер между головными офицерскими вагонами с офицерами и суровыми хвостовыми, где ехали массы пехотинцев, стрелков и саперов, санитаров и вспомогательного больничного персонала. Поезд стремительно уносил их от старого марсельского порта, от вида на навевающий воспоминания о графе Монте-Кристо прибрежный замок Иф и доминирующий над городом кафедральный собор, а также от более мирских соблазнов вроде каирских, толкавших австралийцев на нарушения дисциплины. Почти всех из них, прибывших из Египта на кораблях, в течение часа посадили на поезд, который шел на куда менее легкомысленный север Франции. Двигаясь на север по непотревоженным войной районам Франции, они глазели на привокзальные площади и церковные шпили, здания мэрий и отелей с развевающимися триколорами. Состав тащился по боковым путям, пропуская другие эшелоны, набитые французскими солдатами — пуалю, — в серо-голубых мундирах. В долине Роны, где дорога шла между вспаханных полей, медсестры, родившиеся на фермах, не могли удержать восторга при виде обещающей хороший урожай шоколадной земли. Девушки были родом из мест, не знавших древней истории, поэтому не могли отвести глаз от серых средневековых донжонов, которые местные крестьяне считали самым обычным делом, приковывали внимание.

На вокзале в Арле французские барышни раздавали из больших корзин распятия любому, готовому принять дар, пассажиру. Городские дамы протягивали в окна вагонов яблоки, апельсины и вино.

Четыре часа они проторчали на боковых путях у Авиньона, глядя на возвышающийся над мостом папский дворец и скромные пригородные дома, едва видневшиеся за полями в фиолетовых сумерках. В Лионе они с солдатами выстроились в очередь к вокзальным колонкам с кувшинами для воды, взятыми из купе, и одолженными у проводника умывальными чашками. Салли наполнила одну из этих напоминающих графин бутылей, выпрямилась и встретилась взглядом с Карлой Фрейд.

— Я уже заметила тебя, — принужденно проговорила Фрейд. Она тоже несла графин. Словно они продолжали печальный разговор, начатый на Лемносе. — Как ты?

— Карла! — радостно закричала Салли. Она поставила графин на землю и обняла ее.

— Ах, — выдохнула Фрейд, — ты по мне скучала?

— Ну конечно, — воскликнула Салли, по-прежнему чувствуя вину. Она поняла, что они пытались ее забыть.

— Я и не знала, что ты думала обо мне. Ни писем, ни визитов в Александрию.

Фрейд отнюдь не собиралась жаловаться и уж тем более кого-то винить. Обвинителем выступала ее грусть, но обвинителем суровым.

— Нам не дали времени, — сказала ей Салли. — Послали нас прямо в Гелиополь.

И знала, что говорила неправду.

— Да, и полагаю, почта до вас не дошла. Можно я подойду к крану, ты не против? Тут за мной целая очередь.

Салли отошла и подняла свой графин. Подождала, пока Фрейд наберет воду. Подошли Онора и Лео и тоже ждали, чтобы поговорить с Фрейд. Ожидали они ее с какой-то торжественностью. Но торжественность была явно неуместна.

Фрейд закончила наполнять графин и подошла к ним. Онора, а за ней Лео поцеловали ее в щеку.

— Мы не знали, где ты! — воскликнула Леонора.

— Надо было хорошенько поискать, — сказала Фрейд. Она хотела их немного помучить. А потом спокойно сказала: — Я знаю, как это бывает. Вы думали, что изнасилование заразно. Для вас я все равно, что умерла. Не беспокойтесь. Я бы, возможно, поступила точно так же. Вы не знали, что сказать, а я бы, наверное, обиделась, что бы вы ни сказали.

Салли проговорила:

— Ты абсолютно права. Мы поступили безобразно.

— Но Наоми мне пишет, — сказала им Фрейд. — Наоми всегда умеет найти нужные слова. Так или иначе, меня отправили в британский госпиталь в Александрии. И это было правильно. Там я смогла все начать с нуля. Так что забудьте, что я говорила.

Однако в разгар суеты у крана Салли с удивлением поняла, что и не думала разыскивать Фрейд, считала, что с ней все кончено.

— Но вот чего я не потерплю, — сказала Фрейд, — так это если вы начнете распускать здесь обо мне сплетни. За это я вас просто возненавижу.

— За кого ты нас принимаешь? — удивилась Онора.

— За тех, кто действует из лучших побуждений. Как те генералы в Галлиполи.

— О, даже не знаю, что сказать, Карла, — сказала Онора. — Но, по крайней мере, тот парень мертв…

— А значит, все в порядке, да? — съязвила Карла, как-то очень странно — с иронией и высокомерием одновременно. — Послушайте, я должна отнести это девчонкам. Но мы могли бы встретиться где-нибудь. То есть не волнуйтесь, я имею в виду, что в наше время мы все глупые сучки.

Она подняла и закрыла графин. Они тоже вернулись в свое купе, а потом поезд тронулся.

Они часто просыпались, поскольку состав то и дело отводили на запасные пути, и он подолгу там стоял, да и мысли о наплевательском отношении к Фрейд мешали спать. А утром они глядели из вагонов на ровные поля, где копошились старики. По краям перелесков пестрели колокольчики и ирисы, маня в яркие дали. Приближался Париж, но, хотя они даже видели Эйфелеву башню, он повернул к Версалю, и великий город растаял несбывшейся мечтой. Они дали друг другу слово, что в ближайшее время туда доберутся.

В какой-то момент, когда Салли еще спала, солдаты сошли с поезда. Она проснулась и увидела, что они выстроились в длинные колонны для посадки в двухэтажные автобусы, она таких до сих пор никогда не видела. Неужели этих людей повезут на автобусах прямо на фронт? Когда те уехали, медсестер и санитаров тоже попросили выйти и пересесть в старомодные автобусы, которые доставят их куда им предписано. Их распределили в Руан, они видели Фрейд, которая садилась в автобус, по слухам, идущий в британский госпиталь в Вимрё.

Они миновали несколько неприметных деревушек, где дома стояли вплотную к обочине узкой дороги, недоставало лишь прелести зеленеющих полей. Их уже не мучили фантазии. Они понимали, что живущие здесь люди ничем не отличаются от тех, что живут в Дангоге или Дениликине. Салли немного удивил лишь непривычный вид булочной на площади и статуи Девы Марии и распятия на перекрестках. Здесь и дальше восток, ближе к фронту, Христос и Богородица, по-видимому, служили французским солдатам чем-то вроде залога защиты и вышнего покровительства. Медсестры дремали, склоняя головы на запотевшие стекла автобуса.

Миновав полудеревенские окрестности Руана и бросив взгляд на мутную Сену, ту же реку, что текла через Париж, они въехали в украшенные орнаментом ворота с каменной аркой, металлические буквы на которой гласили: «Шамп-де-Кур-де-Руан», а указатель за воротами — «Ипподром Руана». Автобус протарахтел мимо конюшен, где трудились плотники в солдатской форме. Их глазам открылась уже знакомая перспектива бараков и палаток, и они въехали в открытый двор, окруженный бараками, раскрашенными в цвета разных корпусов и дивизий с эмблемами кенгуру и страуса эму. Автобус встречали санитары с папками руках и направляли медсестер к их палаткам по утрамбованным дорожкам, огороженным стенами из мешков с песком на уровне пояса. Можно было сказать: Бердвуд-стрит, номер семнадцать. И указать на настоящую улицу — со столбиком с названием, как в каком-нибудь поселке. Все улицы носили названия по фамилиям австралийских генералов, а одна — начальника медицинской службы. А на огромном ипподроме с поблескивающими вдалеке у скакового круга перилами и кирпичной стеной, отмечающей периметр медицинского городка, располагался австралийский госпиталь общего профиля.

Когда Онора, Салли и Лео вышли на улицу генерала Бриджеса, из палатки поглазеть на них высыпали солдаты с забинтованными лицами и руками на перевязи. Это были англичане.

Жестом, перенятым у Кэррадайн, Онора помахала им свободной от чемодана рукой с непринужденностью помолвленной женщины. Наконец они нашли свою палатку. Войдя под брезентовый полог, они сразу почувствовали, что тут все совершенно иначе, не так, как на Лемносе. Кровати оказались лучше. У каждой собственный шкафчик для вещей. Предупредительные санитары внесли тяжелый багаж и подсказали, в какой из палаток находится столовая. В столовой их ждала каша и яблоки, а также приличное жаркое и свежий хлеб. Значит, теперь, решили они, им посчастливилось попасть в довольно сносную систему снабжения. Они прослушали стандартную лекцию о допустимых границах флирта. Им также следовало должным образом обращаться к старшей сестре, не в последнюю очередь потому, что в противном случает это шокировало бы британских добровольцев Красного Креста. Вскоре они заметили, что большинство их пациентов — это англичане, шотландцы, валлийцы и ирландцы.

После еды, передохнувшие, они двинулись прогулочным шагом в обратный путь по улицам госпиталя, отвечая на приветственные восклицания французов и британцев, типа: «Привет, красавицы!» и «Какие прелестные австралийки!».

Салли казалось, что они еще не совсем избавились от мыслей о Фрейд и о том, как глупо себя повели по отношению к ней. Что, однако, не помешало им озаботиться вопросом, топить ли печь в своей палатке. Онора сказала, что сейчас не холоднее, чем теплой зимней ночью дома. И они улеглись спать.

Проснулись они в этот весенний день поздно и мало-помалу выяснили, что вместимость этого города-госпиталя, расположившегося на ипподроме Руана, составляет две тысячи койко-мест, и это действительно койки, а не просто матрасы. Свидетельством хорошей организации служила и отлично укомплектованная аптека, препараты из которой выдавались строго по рецептам врачей, как в гражданской больнице. Чувствовалась подготовка к решающим весенним сражениям. Девушки уснули с ощущением, что французская кампания организована куда лучше, чем идущая с переменным успехом операция в Дарданеллах.

Утром в приемном отделении им сказали, куда привозят доставляемых в Руан солдат. Первые подъехавшие машины «Скорой помощи» были забиты ранеными немцами. Некоторых привезли по железнодорожной ветке, заканчивающейся прямо у ворот ипподрома. Других — каретами «Скорой помощи» и даже баржами, швартовавшимися у набережной реки. Салли поразилась, что тяжелораненых немцев несли на носилках, не просто укрыв одеялом, но и подложив еще одно под спину. При ранении бедра были наложены шины, а культи ампутированных конечностей защищал брезент. На многих солдатах противника оставались лишь лохмотья серой формы, а некоторые входили в госпитальные палатки на костылях. Другие уже носили халаты с надписью POW[20]. У многих сохранились смешные военные шлемы — с острой пикой у офицеров и без нее у солдат, а также фуражки с пуговкой цветов германского флага на околыше. В их вину не верилось. И все-таки Салли не могла удержаться и пристально вглядывалась в лица врагов, стараясь найти в них признаки отличий. Но в скором времени, по мере того, как она погружалась в медицинские процедуры, мытье и перевязку движущихся тел, ей пришлось оставить такие попытки. Плоть оставалась плотью.

Утром старшая сестра созвала их в столовую и, используя в качестве наглядного пособия одно из многочисленных осколочных ранений покладистого британского солдата, продемонстрировала недавно официально утвержденный метод орошения ран с целью их дезинфекции Карреля-Дейкина[21]. Потом на носилках внесли француза, на чьем теле было множество несмертельных осколочных ран, чтобы они смогли попрактиковаться в орошении. Он лежал, не жалуясь, и на протяжении всей процедуры курил сигареты, которые подавали ему санитары.

В тот день их разбудили крики австралийских плотников и помогавших им немцев в робах военнопленных. Языковой барьер добавлял шума к ударам молотков и визгу пил, которыми сопровождались их старания при вечернем свете превратить конюшни для скаковых лошадей в палаты.

Теперь старшая сестра госпиталя собрала палатных врачей. Весной и летом будут бои, предупредила она, а еще вас ждет то, чего на Лемносе или Александрии, Каире или Галлиполи вы еще не видели. Газ. Да, их поведут на экскурсию в газовые палаты.

Подобного варварства не было на Галлиполи, на «Архимеде» такое и вообразить было невозможно. Медсестрам пришлось сделать записи о различных газах, Салли сочла все это предупреждением о том, что во Франции дикость сдерживается даже меньше, чем на Лемносе. Когда старшая сестра стала подробно описывать последствия применения газов, у нее от волнения вспотели ладони.

— Состав отравляющего вещества, — говорила старшая сестра, — определяет немецкий офицер химической службы, на наших несчастных ребят его выпускают в виде облака из нескольких цистерн. Или батареи открывают огонь наполненными отравляющим веществом снарядами, и те падают на землю прямо в их гущу. У нас тоже есть офицеры химической службы, поскольку немцы вынудили нас принять ответные меры, они приступили к практике обстрелов снарядами со слезоточивым газом почти сразу после начала войны… Отравляющие вещества можно разделить на четыре группы, — продолжала инструктировать старшая сестра.

Им велели записывать, и Салли нарисовала мрачные колонки, которые никогда так и не смогла запомнить: «ирританты», «лакриматоры», «стерниты», «везиканты»[22].

Были также ирританты поверхностного действия, такие как слезоточивый газ. Хотя подвергшиеся такой атаке сочли воздействие не поверхностным, а достаточным для бегства из окопов. Ирританты могли не только вызывать раздражение, но и убивать, вызывая отек легких. Это могут быть и твердые вещества, как, например, дифенилхлорарсин, который при взрыве начиненного им снаряда образует облако мельчайших капель. И эти микрочастицы способны разрушать легкие. А также жидкости или сжиженные газы, как, например, фосген, хлорпикрин и хлор, которые распыляют из цистерн, и их разносит ветер, но чаще ими начиняют снаряды с небольшим зарядом взрывчатого вещества. Этилиодацетат вызывает слезотечение и при попадании в слезные протоки ослепляет. И так далее.

От шквала химических названий Салли пришла в ужас. Все эти дьявольские изобретения говорили о том, что она попала на континент, где люди ожесточены до предела.

К таким раненым следовало подходить со знанием дела. Большинство из тех, кто получил летальную дозу, умерли еще на фронте. Здесь были только хроники. Им по-прежнему требовался кислород, а при отравлении слезоточивым газом — уход за глазами. Но даже при этом возможен отек легких.

Она была бойкой, эта старшая сестра. Держала все последствия отравления газом под контролем.

Но было еще кое-что, чего они не видели раньше в таких масштабах. Они вышли из столовой и последовали за старшей сестрой в последних лучах лилового заката. В погожий весенний день медсестры и санитары выставили кровати пациентов на солнце, а теперь возвращали их назад. Сестры стали помогать одетым в синие пижамы раненым закончить последнюю вечернюю прогулку. В конце улицы Генерала Бриджеса был перекресток, названный в честь скаковой лошади, — Карабин-стрит. Здесь старшая сестра подвела девушек к длинной палатке, где на входе красовалась картонка с надписью «ДНУ». Несколько десятков пленных немцев, захваченных врасплох англичанами во время первого весеннего наступления, лежали на кроватях или ходили, беседуя между собой по-немецки, или сидели неподвижно под бдительным оком санитаров. Некоторые из тех, кто, как казалось на первый взгляд, спокойно лежал на кроватях, оказывается, если присмотреться повнимательнее, тряслись мелкой дрожью. Некоторые из ходячих при приближении санитара жались к стенам палатки и корчились от ужаса.

Старшая сестра собрала медсестер и тихо, словно экскурсовод в чужой церкви, заговорила.

— По обе стороны от линии фронта, — сказала старшая сестра, — в пунктах эвакуации раненых на передовой и госпиталях общего профиля лежат люди, у которых нет никаких ран, но которые страдают каким-то странным недугом. Некоторые врачи считают, что это психическое расстройство вызвано в первую очередь трусостью. С другой стороны, находятся психиатры, утверждающие, что ничего подобного за всю историю психических расстройств еще не происходило. Они предполагают, что это проявление шока, вызванного военными действиями: боязни взрывов или возможности быть похороненным заживо — подобное несоматическое расстройство может случиться с любым солдатом, даже с храбрецом. В отличие от многих психических больных, эти люди никогда или почти никогда не проявляют агрессии.

Она провела медсестер по проходу под охраной санитаров. Салли помнила, что еще в Египте словно откуда-то из темных глубин всплыл термин «военный невроз» и побежал по палатам, подхваченный одними и оспариваемый другими врачами. Его связь с трусостью вызывала споры.

— Что означают эти буквы «ДНУ» на входе? — тихо спросила Лео.

— Всегда остаются сомнения, — сказала старшая сестра. — Так что это аббревиатура означает «диагноз не установлен».

В ту ночь им разрешили поспать подольше, а поздним утром их разбудил австралийский санитар с шотландским акцентом. Он звонил в колокольчик и, проходя между палаток, добродушно напевал, что сердцем он в горах, преследует оленя.

— Они умирают так тихо, — сказала Леонора про англичан и немцев, за которыми они ухаживали. — Точно так же, как и на Лемносе.

Если раненый в сознании, он может сообщить, что умирает, очень спокойно, будто говорит другу, что собирается в лавку на углу за табаком. Попадались среди них и совсем юнцы, гораздо моложе, чем в Египте. Британия до дна выскребала своих детей. Некоторые были болтливы — рассказывали жуткие окопные истории. Или о том, как на перебитых конечностях или с раной в груди ковыляли в тыл навстречу идущим подкреплениям и обозам, подвозящим ящики с патронами, полевые кухни, колючую проволоку — все, что требовали траншеи и окопы передовой. Самые тяжелые умирали в полковых медсанбатах или прямо на головных перевязочных пунктах. А если не там, то на пунктах эвакуации раненых вблизи передовой.

Но и раны тех, кто добрался до Руана, по-прежнему таили в себе смерть. Однажды ночью в палате для немцев Салли увидела, как вдруг бешено участился пульс у молодого пленного всего лишь с ранением плеча и при этом взлетела температура. Они с Онорой смотрели, как он задыхается, и были рады, что рано утром его увезли в операционную. Руку ему ампутировали. Но бактерии обманули скальпель хирурга и проникли в тело. Или у него в мозгу вспыхнул менингит.

— Этот мальчик умер не тихо, — сказала Лео, — а в агонии.

Немецкий фельдфебель держал его за руку и отвечал на его тревожные, испуганные вопросы.

Поскольку Руанский госпиталь был таким большим и внушительным, сразу поразив Салли размерами и распланированными улицами, раненых там держали до самого излечения. Но палатные врачи и медсестры всегда сразу по прибытии помечали британцев, канадцев и индусов цифрами 1, 2, 3: в перспективе может их вернуться на фронт — 1, вероятно выздоровление в течение трех месяцев — 2, не годен к участию в боях как минимум полгода либо вообще никогда — 3. Отмеченных цифрой 3 на машине «Скорой помощи» доставляли в порт Руана для отправки в Англию. Выздоровевших, разумеется, везли в противоположную сторону. Возвращали в мясорубку.

3. Возвращение

Вторая половина летнего дня в Мельбурне. Погубившая Бёрка и Уиллса пустыня опаляла город своим дыханием. Этот жар Наоми видела только по Египту. С палубы судна под названием «Александр» она видела тысячи молодых новобранцев пополнения, сидящих на своих рундуках на раскаленной от зноя пристани, а у них под ногами от жары растекалась смола. Они переругивались, коротая испепеляющий день. Может быть, думали, что, если не могут вынести послеполуденного зноя Мельбурна, как же они вытерпят жару где-то еще?

По пристани шла группа медсестер в соломенных шляпках и форменных платьях того же светло-серого оттенка, что и у Наоми. Во главе степенно, опираясь на палочку, шествовала старшая медсестра, в другой руке она держала раскрытый зонт, защищающий ее от солнца. Эту группу не стали задерживать на пристани, а после доклада главному сержанту у сходней сразу пропустили на борт. Поднимались они неторопливо. Резвые ноги медсестер сдерживала неуклюжая походка руководительницы. Несмотря на сильную хромоту, эта женщина с тростью двигалась с какой-то величественностью, которую можно было по ошибке принять за манерность, хотя на самом деле это было продиктовано необходимостью. И тут до Наоми дошло, что это старшая медсестра Митчи. Медсестра, идущая следом за ней, несла ее сумку. На ногах у нее, включая искусственную, были черные ботинки. Она резко выпрямилась, и ветер откинул прикрывавшую лицо вуаль на ее шляпе. Наоми решила, что Митчи направили сюда помочь девушкам обвыкнуться на судне. И в тот же вечер она вернется в один из военных госпиталей Мельбурна, где продолжит практиковаться ходить на протезе.

— Боже мой, — задыхаясь, проговорила Митчи. Она сошла в трапа и отступила в тень на палубе. Радуясь, что наконец добралась, она взмахнула палочкой. — Боже мой! — повторила она. — Да это же Наоми Дьюренс!

Она протянула зонтик помощнице и одной рукой крепко обняла Наоми. Поднявшиеся на палубу девушки удивились. Не в характере старшей сестры было выказывать чувства.

— Заметила, что я уже как спортсменка? — продолжала она. И, не дожидаясь ответа, представила Наоми свою помощницу. — Медсестра Петтигрю. Вот не повезло девушке, правда? — с иронией сказала Митчи. — Поручили присматривать за развалиной. И таскать за ней сумку.

— Вы, наверно, пришли встретиться к кем-то на борту? Или проследить, как устроятся девочки? — предположила Наоми.

— Нет, я пришла к тебе. И собираюсь навестить Францию и ее защитников. Возможно, навещу еще и Англию, землю моих предков, хотя их не слишком жаловали в королевстве. Одним словом, Митчи и компания снова в деле — хотя и не без незначительных осложнений. Ну, давайте займем каюты для этих девушек, прежде чем на борт поднимутся офицеры.

В проходе, где уже сидел начальник хозяйственной части, готовый указать, где находятся предназначавшиеся им каюты, Митчи прошептала:

— Ты проявила мужество, раз решила вернуться. После госпиталя в Мудросской гавани на прекрасном Лемносе. Не говоря уж о нашем купании в Средиземном море.

— Я поняла, что мне некуда больше податься, — сказала Наоми.

— Странно, — сказала Митчи. — Со мной та же история. Мы уже непригодны к обычной жизни.

Наоми понимала, как ей повезло встретить на борту добрую тетушку, это помешает ей пасть духом. Она уже заметила здесь сержанта Кирнана, и одно это придало ей бодрости, хотя они едва перекинулись парой слов. Но он был ее проводником. Проницательным и мудрым советчиком, своего рода неприкосновенным запасом.

Робби Шоу здесь не было. Он очень хотел быть, но все еще ждал, как он выразился, во всех смыслах глагола «ждать». Она не раз предупреждала его, что не будет ждать вместе с ним окончания его борьбы за разрешение военных и медицинских комиссий на новую отправку за границу. И вот она это доказала. Робби написал, что лишь томительно долго терял даром время в военных комиссариатах в Брисбейне, где ему имели наглость заявить, что он уже сделал все, что только можно. Но его тянуло в ужасную мясорубку, где он готов был служить военной махине, требовавшей самоотречения, но до поры не призывавшей хромых. Его стремление отыскать обитель богов, алчущих искупительных жертв, выглядело как-то странно. Она заверила его, что дорожит его дружбой, и пожелала ему успеха. Как-то написала, что по-человечески он ближе ей практически любого из ее знакомых. Но хотя это было правдой, ей все же пришлось добавить, что это далеко не означает, что они подходят друг другу.

Понукания сержантов, разносящееся металлическим эхом громыхание тяжелых шагов по гулким коридорам, которые в более спокойные времена непременно застелили бы коврами, чтобы избежать лишнего шума, свидетельствовали о том, что на судно прибыли новобранцы. Еще до того, как хлынула солдатская масса, она слышала резкие команды сержантов. Это очень напоминало появление на «Архимеде» парней из Эннискиллена. В каюте, где до Мельбурна Наоми ехала одна, появились три новые девушки, и она радушно приветствовала их. Как ни странно, она ощутила жгучее желание познакомиться с товарками. Хотя заранее знала, что те сочтут ее надменной. Такова расплата за фамилию Дьюренс.

В открытый иллюминатор она заметила, что набегают грозовые тучи, несущие городу облегчение. Все снова высыпали на палубу и стали смотреть, как на Мельбурн под вспышки молний обрушиваются бурные потоки несущего прохладу дождя, а потом причал, словно прощальным подарком, осыпало градом.

Во Фримантле «Александр» присоединился к конвою. Когда вышли на бескрайние просторы Индийского океана, по сравнению с которым Средиземное море казалось озером, пошли слухи о рыщущих германских рейдерах. Все палубные огни сняли, а свет в каютах затемнили занавески. Ни один эсминец с целым запасом одеял не спас бы их в этой необъятной пучине.

«Александр» вместе с другими транспортами вошел в Столовую бухту, солдаты в нетерпении высыпали на палубу. Здесь возник слух, что их сразу направят в Англию или во Францию. Наоми дважды ездила в город на небольшом убогом поезде, ходившем прямо из порта. В первый раз они с Кирнаном поехали в бухту Фолс-Бэй, где она пила чай с пирожным, глядя на сияющую южную Атлантику.

Оба рассказали друг другу истории своего возвращения на родину. Кирнан наткнулся на глухую стену неискренних поздравлений. Его отец был погружен в молитвы и удручен. И талдычил о том, что общественное мнение ошибочно приписывает квакерам пацифизм. Всеми возможными способами он добивался от федерального правительства, как выразился Кирнан, «обязательного заказа» для своих машиностроительных заводов на военное производство.

Государственные служащие обещали ему, что его стальные контейнеры будут служить исключительно для хранения воды. Он был уверен, что их также будут использовать для хранения жидкостей военного назначения.

— Боюсь, я все усложняю, — признался Кирнан Наоми, — настаивая, что топливо необходимо не только для военных грузовиков, но и для машин «Скорой помощи». В любом случае ясно, что в результате его станут считать изгоем. А ведь он прекрасный гражданин, когда дело доходит до гражданского общества. Я не буду хвастаться его филантропической деятельностью, поскольку благотворительность — обязанность всех Друзей.

Ее поразило, что одна эта речь оказалась куда содержательнее всех бесед с Робби Шоу.

Во время следующей вылазки на берег она сопровождала старшую сестру Митчи в городской универсальный магазин. Подходя к застекленным витринам, она изобразила интерес к ювелирным украшениям и пудре, а купила тальк. В тот вечер, как и в последующие, она позвала Наоми в свою каюту и, сидя в сорочке, выставила свою культю с длинным, грубым шрамом, чтобы Наоми ее смазала.

Начались настоящие тропики, и спать перешли на палубу. Днем суда преодолевали плотность океана, который вязко противился форштевням и нисколько не подталкивал в корму. С соседних крейсеров до них доносились звуки пулеметных стрельб, шли противолодочные учения, от которых у Наоми холодело в груди от страха. Они пришвартовались во Фритауне, где воздух был совсем влажный, но им не позволили сойти на берег из-за множества лихорадок, которые так легко подхватить в этих местах. Стоя у перил, они наблюдали за африканцами внизу, у угольных трюмов, которые пели, затаскивая на борт уголь в корзинах. Во время похорон в море умершего от туберкулеза кочегара все выстроились на палубе.

Когда они снова вышли в море, прошли еще две подобные церемонии, и конвой ненадолго останавливался, прощаясь с тремя солдатами с соседних транспортов. У Азорских островов воздух стал прохладнее, и еще через несколько дней окончательно похолодало. Океан сделался бирюзовым где-то у побережья Испании и Португалии, которое конвой обогнул по широкой дуге, чтобы не быть замеченным вражескими шпионами. В Бискайском заливе из-за затяжной зимы океан был серый. Вскоре их встретили прилизанные элегантные и проворные эсминцы и повели все стадо в Ла-Манш.

Весенний туман скрыл их от подлодок и не позволил молодым солдатам, родившимся в Австралии, увидеть остров своих предков. Когда судно причалило в Саутгемптоне, в овеянной легендами Англии, глазам предстала мрачная картина: низкое небо, серые портовые краны, длинные пакгаузы. Их повезли на грузовиках на железнодорожную станцию мимо неприветливых рядов стандартных домиков и пансионов, немногим лучших многоквартирных домов и неуютных пабов на углу. И вот они уже в давке и суете вокзала. Наверно, кто-то из молодых солдат спрашивал себя в душе, неужели именно за это они добровольно идут на смерть.

Надо прибавить, вокзал представлял собой изъеденное угольной пылью величественное чудо с колоннадой и грандиозным сводом. Солдат отправили на полигоны равнины Солсбери, а медсестер — в Лондон. На Хорсферри-роуд, Вестминстер, где располагался штаб австралийской военной администрации, им предстояло узнать свою судьбу.

4. Космополиты

Они могли выбраться из Руана на день в Париж, с которым их обманули по пути на север. Салли написала в госпиталь под Вимрё, где служила Фрейд, и назначила день, когда они втроем будут ждать ее в десять утра под главными часами вокзала Орсе, и, хотя ни одна из них никогда раньше их не видела, они не сомневались, что часы там обязательно есть, как на любой железнодорожной станции. Если Фрейд подбросят по побережью до Булонь-сюр-Мер, оттуда ей будет на поезде добраться проще, чем им из Руана.

Для поездки в Париж им вручили проездные документы и на машине «Скорой помощи» подвезли к большому белому зданию вокзала Руан Рив Друа, в его затейливые окна лился неверный свет, от которого на душе начиналась тоска, придавшая их выходному какой-то меланхолический оттенок. К моменту отправления поезда день решил порадовать их путешествие яркими красками, и они с готовностью поддались очарованию сельской местности. Мимо проносились рощицы вязов и тополей, их, как казалось Салли, словно урезали древние леса до размеров декорации. Пейзажу явно не хватало вертикалей высоких эвкалиптов, умирающих от того, что кто-то кольцами срезал на них кору, так уродующих австралийские просторы. В деревнях женщины и дети таскали воду от колонок в конце улицы, а мальчик в сабо лет десяти, попыхивая сигаретой, смотрел на проносящийся поезд. Здесь среди вспаханных полей в окружении деревьев мог бы стоять случайный большой дом. Но ни одного шато не приближалось к путям, угольная пыль предназначалась для бедноты.

Затем они въехали в убогие пригороды, где мелькали и проблески величия города, и прибыли на вокзал Орсе, самый великолепный железнодорожный дворец, какой только можно себе представить, и самый эклектичный, где на каркас французского юмора были контрапунктом нанизаны помпезные купола и колонны, заимствованные у возведенных британцами вокзалов от Тасмании до Египта. В главном вестибюле вокзала они, как и ожидалось, увидели большие часы. Под ними — высокая, бледная и чуть похудевшая Фрейд. Эта одинокая застывшая фигура и вполне обычное для ожидающих поезда непроницаемое лицо служили символом достойного завершения дня. Они кинулись к ней, она ответила на их поцелуи сдержанно, хотя и без малейших колебаний.

— Куда теперь? — осведомилась она, словно решать это должны были они.

Они стояли у моста, ведущего к Лувру, и для начала двинулись туда. В музее оказалось полно солдат всех мыслимых национальностей. Такое многообразие мундиров — от строгих до ярких и разноцветных — предвещало скорый и окончательный разгром противника. Чем больше франтовства в одежде, тем, по мнению Оноры, меньше мужества в человеке. Времени у них было всего на несколько залов, но они дали зарок вернуться сюда и посвятить весь день исключительно музею. Салли, помимо воли предвидя скорую встречу с Чарли Кондоном, твердила про себя фамилии художников. Ей понравился Давид — он просто не мог не понравиться, — и женщина кисти Энгра в платье с высокой талией.

Когда они вышли из Лувра, день оставался ярок, по небу высоко плыли редкие облака, но, хотя было прохладно, они направились в сад Тюильри, где деревья еще не распустились. Но на ветках уже набухали почки, обещающие пышную листву. Затем, сверяясь с купленной Салли картой, прошли по набережной до острова, где должен был стоять громадный собор. Он был знаком им с самого детства по справочникам чудес света, именно там пленял их воображение хромой Квазимодо. Как и до пирамид, до собора можно было добраться пешком, просто дойти, в точности так же, как от универмагов Кемпси и Барсби по Белгрейв-стрит до кондитерской Мотти. В соборе было много боковых приделов, отделенных от главного нефа рядами зажженных свечей. Онора решила поставить свечку во исполнение «своих особенных замыслов» и, преклонив колени перед Богоматерью, шевеля губами, помолилась о том, чтобы Господь помиловал Лайонела Дэнкворта, последнее письмо от него пришло из Египта, но он вполне мог оказаться сейчас во Франции. Другую свечку — за семью и еще одну — за победу союзников. И еще четвертую. За Фрейд, как она шепотом призналась Салли. Во искупление зла, которое мы ей причинили. Покончив со свечами, Онора сунула несколько мелких купюр в прикрепленный к канделябрам ящичек для сбора пожертвований.

Когда, забравшись на башню Квазимодо, они стали обозревать рукава Сены, Париж изумил Салли своей земной сущностью. Она видела мужчин, стоящих у открытых взгляду прохожих уличных писсуаров, которые, ничуть не смущаясь, приподнимали шляпу, чтобы поприветствовать проходящую мимо даму.

До Эйфелевой башни они доехали на метро, где встретили толпы солдат и стариков в костюмах — все с пышными галльскими усами, — а также усталых экономок и белошвеек. Их изнеможение были не в состоянии скрыть даже победы на войне. А когда они по ступенькам поднялись из метро, им показалось, будто гигантская башня головокружительно воспарила, хотя она надежно покоилась на четверке своих исполинских опор.

Вернувшись на вокзал, они на прощание расцеловались с Фрейд, надеясь, что им хоть отчасти удалось загладить свою бессердечность. Карла держалась настороженно, как будто не была уверена, что хочет возрождения полноценной дружбы. И пошла на розыски своего поезда. Они же в этот нескончаемо долгий весенний вечер сели на свой, руанский.

Девушки ели шоколад и пирожные, когда Леонора ни с того ни с сего спросила, не кажется ли им, что среди больных с неустановленным диагнозом есть и симулянты. У них царил хаос, который Леонора на своем жаргоне частной школы окрестила «пирушкой»: коробки с роскошными тортами и крохотные рифленые плошки с самыми немыслимыми сортами шоколадных конфет и затейливо украшенными сластями. Едва Леонора заикнулась о больных с неустановленным диагнозом, как Онора, присвистнув, дала понять, что не жаждет обсуждать эту тему.

— Уорик считает, что есть, — сказала Лео. — Не все. Но их немало. Симулянтов.

Уорик это, разумеется, был капитан Феллоуз. Лео уготована участь стать женой, которая с готовностью разделяет взгляды мужа, не ощущая при этом ни капли принуждения. Она была отличной медсестрой, энергичной и волевой, опытной, доброжелательной и самостоятельной. Но была уверена, что капитан Феллоуз заслуживает того, чтобы во всем соглашаться с ним до гробовой доски.

Салли стала перебирать в памяти известных ей пациентов. Молодой шотландец, который без конца говорил, если только не находился под действием седативных препаратов, а как только их действие заканчивалось, начинал метаться по палатке, допытываясь, где его маска, — смешно, если бы не было так грустно, — потом принимался ее искать под койками и стульями. Он находился на излечении после отравления газами, и хотя, по мнению врача, отравление было не таким уж серьезным, но вид умирающих от удушья товарищей окончательно выбил его из колеи.

И как это назвать? Притворством? Но притворство в течение многих недель уже само по себе свидетельствовало помешательство.

Онора, негромко рыгнув с шоколадным привкусом, произнесла именно о чем думала Салли:

— Если кто-то из них и может обвести нас вокруг пальца, нам стыдиться нечего, потому что до этого они последовательно ввели в заблуждение и врачей, и офицеров на всех трех уровнях — от перевязочного пункта на передовой и до самого Руана. Это внушает уважение.

— Однажды я у них дежурила, — продолжила Лео, — и как-то, неожиданно повернувшись, заметила, как один из них усмехается. А уже секунду спустя он снова забился в судорогах. Это навело меня на мысль о симуляции.

— Это вполне можно объяснить резким изменением состояния, — предположила Салли. — Или, к примеру, разинутые рты, перекошенные в ужасе лица.

— Ты уж чересчур сердобольна, — проговорила Лео не без некоторого скепсиса, заимствованного у своего возлюбленного.

— И тем не менее, — вмешалась Онора, — даже если они прикидываются, забыть о чувстве собственного достоинства и стать симулянтом их вынудил пережитый ужас.

Упрямство Лео, по мнению Салли, переходило разумные границы. Возможно, причиной ее неуступчивости были алкоголь и сладости.

— Слишком легкое объяснение. Ведь они тем самым предают своих товарищей. Однако Уорик не считает, что они намеренно уклоняются от исполнения долга. Он полагает, что все начинается с медперсонала на передовом медпункте. Если самый первый медик проявляет к ним слишком откровенное сочувствие, то по инерции они ждут к себе подобного отношения и в головном отделении эвакуационного пункта, и так далее. И к моменту, когда они уже оказываются здесь, они убеждены, что у них помешательство, поэтому и ведут себя соответственно. Уорик говорит, что не прочь стать врачом полкового медпункта и объяснить большинству из них, что они в полном порядке, дать им ректификата с возможностью хорошенько проспаться, а потом отправить обратно на передовую.

— Но без него никак не обойтись в госпитале, не так ли? — спросила Салли.

— Да, — сказала Леонора. — Можно сказать, было бы расточительством использовать его где-нибудь еще.

С ней согласились. Ведь так и было на самом деле, хоть и прозвучало несколько напыщенно.

— Он человек добрый, — продолжала она, — и ему нелегко подозревать людей. Но его скептицизм имеет право на существование.

— Как и наше мнение тоже, — с неожиданной суровостью произнесла Онора. — Думаю, нет сомнений, что есть такая вещь, как посттравматический синдром. Большинство молодых людей не привыкли притворяться. Если такой прикидывается, это сразу заметно. Я имею в виду по крайней мере те случаи, с которыми сама сталкивалась.

— Знаете что, давайте оставим этот спор, — предложила Салли. — Уж слишком значимым был этот день для нас, чтобы закончить его ссорой. И потом — еще несколько месяцев ухода за ранеными, и, полагаю, мы все узнаем и всему научимся.

— Интересно, пойдет ли все это на спад, когда на линию фронта выйдут наши австралийские мальчики, — прошептала Онора.

— Уорик уверен, что да, — преисполненная чувством долга, сказала Лео.

Во многих отношениях это была весна радужных надежд. Раненые англичане, прогуливавшиеся по улице Генерала Бриджеса, знали, что означает значок в форме бумеранга на форме отправлявшихся в город медсестер, а также буква «А», служившая сокращением от «АНЗАК»[23] на их плечах. А английские офицеры даже остановили их, чтобы сказать:

— Мы видели, как ваши парни пробивались к Армантьеру на помощь нашей 12-й дивизии. Боже, да они просто излучали смелость и уверенность!

Причиной уверенности служило скорее что-то в сознании солдат и офицеров, чем в самом расположении войск. Даже самые ярые австралийские патриоты не могли утверждать, что подобно Америке выставили десятки миллионов, и их армия настолько многочисленна, что одним лишь численным превосходством переломит ситуацию в этом году и вынудит противника к миру. Разумеется, все эти вновь прибывшие дамы распинались в столовой, что, мол, один австралиец стоит десятка солдат любой другой страны. Но, как говорил Кирнан на борту «Архимеда», плоть остается плотью.

Трудно, однако, было оспорить, что военнослужащим других армий австралийцы казались первой ласточкой. Они были предвестниками грядущих перемен — растущей концентрации войск, которая решит дело еще до того, как окопы будут вновь скованы льдом. Прибытие австралийцев служило этому залогом.

В этой освежающей атмосфере обновлений и надежд капитан Феллоуз и медсестра Леонора Кейсмент разослали приглашение врачам и медсестрам 3-го Австралийского госпиталя Руана на вечеринку в офицерской столовой по случаю помолвки. Предполагалось, что свадьбу сыграют уже осенью. Молодых поздравили старшая сестра и начальник госпиталя. Лицо Лео излучало такую уверенность, что всем невольно подумалось, что всему Западному фронту только и остается, что приноровиться к ее матримониальному графику.

* * *

Стали прибывать первые австралийцы. Среди них был молодой офицер, проходивший боевую подготовку в районе затишья, который прозвали «питомником». Однако и там его отыскал снаряд, в результате чего голова у него была в бинтах. Уход за ним поручили Салли с Онорой.

В хирургической палате, куда поместили прибывшего офицера, поскольку считалось, что его рана время от времени требует оперативного вмешательства под наркозом, молодой человек втягивал суп и чай через вставленную в щель между бинтами соломинку. Другие питательные вещества в стерильном растворе вводили в вену на руке. Палатный врач, казалось, был настроен пессимистически и заявил, что лицевое ранение — прекрасный повод для сепсиса. Удалив бинты перевязки, которые ему сделали на головном эвакуационном пункте, откуда раненый поступил в Руан, и впервые открыв оголенную плоть мужского лица, Салли и Онора поняли, что одна восьмая грана морфина не спасала его от боли. Из кровавой каши на лице вырывались прерывистые стоны. Из единственного уцелевшего глаза лились слезы. Поэтому дозу увеличили до четверти грана, что позволило ему подремать около часа, что, как показалось Салли, оказало благотворное действие. Как только ему немного полегчало, он, еще не совсем придя в себя, попытался заговорить, звуки рождались в горле без участия неба. Гортань не задело, но многие слова были непонятны из-за отсутствия губ. На бирке, с которой он поступил, значилось: «капитан Алекс Констебль».

Этот молодой человек, чье лицо представляло собой месиво от правой глазницы до угла рта, однажды после перевязки произнес звук «А», явно адресованный перевязывающей его медсестре. И повторял его — спокойно, но настойчиво. В конце концов они догадались, что он просит бумагу, и сразу поняли, что необходимо дать ему бумагу и карандаш. Как раньше никто не додумался?! Получается, отсутствие лица внушило им мысль, дескать, раз он не в состоянии говорить, то и писать не сможет. Онора принесла карандаш и тетрадь с эмблемой австралийского благотворительного фонда на обложке. Он поднял руку с длинными пальцами, будто выражая благодарность на восточный манер. Улыбкой светился его единственный глаз, теперь уже не скрытый бинтами. И он принялся писать письмо. Он писал так быстро и энергично, что Салли просто поразилась. Закончив, он вырвал исписанную страницу и закашлялся — способность кашлять судьба все же решила милостиво ему оставить. Капитан сложил исписанный листок вчетверо, чтобы он уместился в конверте, который ему тоже дали, и передал письмо для отправки. После чего написал в тетради: «Медсестры, окажите любезность, отправьте это письмо», — и адрес: «Миссис Г. Д. Констебль, „Конгонгула“, Нарромин, Новый Южный Уэльс».

— Разумеется, — пообещали они.

Он кивнул и снова начал писать.

Извините, что трачу ваше время, девушки, — было написано на переданном им в конце концов листке. — Но я слышал, что я — первый раненный во Франции австралиец. Это неприятно. Если возможно, не могли бы вы опровергнуть этот вздор? Мне он очень неприятен. Начнем с того, что еще в 1914 году австралийцы в Лондоне поступили на службу в британскую армию. О них писали в «Сидней Морнинг Геральд». Некоторые из них наверняка уже ранены. Прошу вас, не будете ли вы так любезны убедить людей, чтобы они прекратили заведомый вздор?

С уважением,

Алекс Констебль.

Онора заверила его, что все сделает. Такая рана давала ему право на любой каприз. Он лишился лица. И мог вообще не выжить. В лучшем случае ему предстояли годы сложнейшего, мучительного лечения. И он говорит, что его раздражают слухи, что он первый австралиец, раненный на Западном фронте.

Однажды, придя вечером в столовую, Салли обнаружила письмо. Оно было из Англии.

16 мая 1916 года

Дорогая Салли,

Я благополучно добралась до Англии, представляешь? Старшая сестра Митчи — да, старшая сестра Митчи — здесь и демонстрирует твердость характера. Или это упрямство?

Кирнан тоже здесь — проходит подготовку в Уондсворте, он был нашим гидом по достопримечательностям великого города. Интересно, что, несмотря на все его квакерство, ему понравился кровавый Тауэр.

Тебя бы позабавило, что, когда мы приехали в Лондон, на вокзал Паддингтон, единственные номера, которые нам удалось получить, были комнаты в приюте Армии Спасения для падших женщин. Даже старшей сестре Митчи досталась такая! И название решили прикрыть британским флагом. Слава богу, на Хорсферри-роуд есть хоть австралийский военный благотворительный клуб, где мы можем встретиться и поесть. Почту мы еще не получали, но я надеюсь в ближайшее время увидеться с тобой во Франции… Есть новости от папы?

Вскоре пришло и письмо от Чарли Кондона. Он тоже прибыл во Францию и сразу же угодил в карантин в Марселе с подозрением на тиф. Но симптомы, которые сбили с толку британских врачей, оказались ложными, и через несколько дней он поправился. Это позволило ему, как он писал, посетить расположенный во дворце Музей изящных искусств и увидеть эскизы XVII века, пробудившие в нем последние остатки лихорадочной охоты к перемене мест. «Глядя на них, — писал он, — чувствуешь себя легким как ветер, и тебе кажется: „Вот и я смогу, наверное, нарисовать и такую линию“».

Он, по его словам, собирался ехать на север.

И если Марс не потребует от меня немедленно сложить голову на свой алтарь, я попытаюсь обосноваться в Руане и навещу вас. Мне очень понравилась наша поездка в Саккару. Вероятно, оттого, что вы дали мне вдоволь наговориться. Но я помню и ваши мудрые замечания, делающие большую честь той долине, из которой я сбежал.

5. Сошествие колесницы

Старшая медсестра Митчи, отказавшись от помощи, съездила на поезде в госпиталь в городе Сидкап в графстве Кент, чтобы усовершенствовать протез и окончательно долечить культю. Теперь она вернулась и заявила, что ее протез настолько хорош, что очень скоро ее хромота, неизбежная для большинства людей с ампутированной ногой, будет почти незаметна. Наоми не верила, что такое возможно, но спорить не стала.

Не стала и тогда, когда Митчи приказала ей собираться в дорогу. Свои вещи Митчи собрала без посторонней помощи. Она не могла больше выносить личную сиделку Петтигрю. Не потому, что Петтигрю была неумехой. Просто Митчи предпочитала обходиться сама.

— Мы все уезжаем? — спросила Наоми.

— Нет. Только мы с тобой. Переезжаем в лучшие квартиры. Немного недемократично по отношению к другим девушкам. Но ничего — переживут.

Через час, спустившись по угрюмым казенным лестницам Приюта для падших женщин, они обнаружили, что их ждет огромный белый лимузин с черной отделкой «Виттесс Фаэтон» — явление на этой захудалой улице не менее ошеломительное, чем сошествие колесницы Ильи Пророка. Мышиного цвета форма и серая шляпа Наоми как нельзя лучше подходили к подобного рода транспортному средству.

В противном случае ей пришлось бы заняться поиском стильной одежды, для чего у нее не было ни средств, ни навыков.

Средних лет шофер в форменной кепке, куртке и гетрах остановился и открыл перед ними заднюю дверь. Он назвался Карлингом. Устроившись на сиденье с великолепной обивкой, они проехали через центр Лондона и Гайд-парк, где разъезжали верховые и прогуливались няни с детьми, до отеля «Дорчестер», где для них были забронированы номера, даже не осмотрев их, они оставили багаж и вернулись к огромному авто. Затем лимузин двинулся мимо магазинов Найтсбриджа и Мейфэр, тамошние таунхаусы показались Наоми неуместными и в то же время замечательными, будто строения с другой планеты, рассчитанные на иную расу.

— Ну вот, — сказала Митчи, — теперь мы действительно готовы вращаться в лондонском свете.

Когда «Фаэтон» стал притормаживать, Митчи сказала:

— Мы встретимся здесь с умницей леди Тарлтон и ее мужем, законченным ослом, виконтом Тарлтоном. Он какое-то время был генерал-губернатором Австралии, пока не опостылел премьер-министру. Надеюсь, с тобой все в порядке? Я припасла это в качестве сюрприза.

Дом, к которому они подъехали, был высокий и выкрашенный в веселый кремовый цвет. Шофер распахнул перед ними дверь машины, они поднялись по ступеням, и их встретил — ну, кто же еще? — разумеется, привратник в ливрее. Жестом пригласил их войти в большой круглый вестибюль, увенчанный сияющим куполом с золоченой лепниной. Наоми он показался чем-то вроде театральной декорации. И, разумеется, жилым помещением не служил.

Слуга, больше похожий на нарядившегося в ливрею герцога, взяв пригласительные билеты, указал на большую комнату прямо за вестибюлем. У двустворчатых дверей стоял еще один слуга в ливрее, а рядом с ним — настоящая красавица: статная, затянутая в муслин пышногрудая женщина, с перехваченными на затылке лентой каштановыми волосами и — в отличие от других прибывавших женщин, включая Наоми и Митчи, — без перчаток в руках. Худощавый, чуть пониже ее ростом мужчина с рыжими усами стоял по другую сторону от нее. Костюм сидел на нем как влитой, словно вторая кожа. И хотя его отличала особая, какая-то мальчишеская красота, глаза его были лишены всякого выражения. Слуга в ливрее, тихонько осведомившись у Митчи и Наоми, как их зовут, сообщил что-то шепотом джентльмену и улыбающейся роскошной леди, мол, эти гостьи — мисс Мэрион Митчи и мисс Наоми Дьюренс.

— О! — воскликнула леди с чуточку небезупречной прической. — Мэрион мне представлять не нужно. Мэрион я знаю. Бобби, ты ее помнишь? По Мельбурну?

— О да, — проговорил лорд Тарлтон, совершенно не помнивший Митчи.

Его жена с сестринской страстностью поцеловала старшую сестру Митчи в щеку.

— Моя чемпионка из глухомани! — сказала леди Тарлтон. — Входи, Мэрион, входи со своей подругой. Угощайтесь, чем пожелаете, а я скоро подойду, и тогда поговорим по душам.

Лорд Тарлтон, вложив руку Наоми в свою одетую в перчатку ладонь, совершенно бесстрастным тоном изрек:

— Располагайтесь!

Леди Тарлтон пожала ее руку куда энергичнее.

— Я так рада, что вы здесь, в воюющей Британии, — сказала она.

В комнате собралось множество мужчин и женщин, в основном средних лет, выглядевших весьма импозантно, часть мужчин щеголяли красными генеральскими нашивками. Подошел официант с подносом и осведомился, что они желают выпить. Старшая сестра Митчи спросила сухой херес, а Наоми то же самое — понадеявшись на вкус старшей сестры. Никто не подошел перекинуться с ними словом, и они отошли к окну в толстой стене, Митчи с облегчением уселась на стоящий рядом стул с позолоченной спинкой. Гомон голосов в гостиной напоминал курятник, обитатели которого из-за чего-то всполошились. Естественно, Наоми поинтересовалась у Митчи, каким невероятным образом женщина ее социального положения сумела подружиться с настоящей леди или, как ее представили, виконтессой Тарлтон.

— Что я могу сказать, — стала объяснять Митчи, — леди Тарлтон обратилась ко мне за помощью в организации службы медсестер в бушленде[24] — для местных женщин, как ты понимаешь. Она путешествовала по стране с мужем, когда тот служил генерал-губернатором и живым доказательством того, что любой дурак может исполнять эту должность, и, пока тот глазел на лошадей и девушек, она вникла в условия жизни тамошних женщин, рожавших детей на отдаленных фермах. Ей захотелось побывать и на севере, в тропиках, увидеть, как дела там. Но премьер-министр заявил, что отрядить за ней военный корабль несколько накладно. И все ради того, чтобы насолить ее супругу. Имей в виду, ее не особо жалуют. Прозвали ее «предприимчивой». И знаешь, что под этим подразумевается? Безнравственность, вот что…

Произнеся эти слова, Митчи фыркнула.

— И вы организовали службу в бушленде?

— Она организовала. Дала на нее собственные средства. О, да, она кажется такой далекой от жен обычных стригалей овец или мелких фермеров. Но знай, в ней есть сочувствие. В ее натуре.

Наоми понизила голос.

— А в натуре лорда Тарлтона тоже?

Она хотела услышать злорадный ответ и услышала.

— Нетрудно представить адекватное определение его натуры.

Этот разговор кружил Наоми голову. «Я говорю, — подумалось ей, — словно светская дама из пьесы, или по крайней мере ко мне обращаются, будто я это она». Не без смущения она этим наслаждалась, но была бы рада и сбежать от чинного благополучия и напыщенной сдержанности этого дома и вернуться в Паддингтон.

Митчи добавила, что на самом деле они не живут как супруги, это и к лучшему, ведь этот Тарлтон ее не заслуживает. Посмотри на нее! На ее прическу! Эти ленточки? Высокомерной публике такое решительно не по нраву. Да и мельбурнских снобов это тоже раздражало. Они называли ее «дикаркой». Что до него, то должна признать, некоторое время он пробыл в Галлиполи. Впрочем, он из людей того сорта, что всегда выпутываются, или, точнее, вовремя покидают подмостки. Иногда даже ценой увольнения со службы.

Митчи тряхнула головой, словно стремясь выбросить из нее лорда Тарлтона. Некоторое время она сосредоточенно потягивала херес.

— А теперь, — продолжала она, — леди Тарлтон нанесли визиты все богатые австралийцы в Лондоне. А также англичане, ведущие в Австралии бизнес и делающие громадные состояния на австралийской меди, железе и так далее. С легкой руки вон того человека — узнаешь того полноватого мужчину? Фишер, наш бывший премьер-министр. Тарлтон страшно его раздражал. Здесь он из уважения к леди Тарлтон. Никак не иначе.

Наоми обернулась. «Ну вот, я и на премьер-министров смотрю, словно на какого-нибудь банковского клерка». И хотя мистер Фишер оказался действительно полноват, лицо у него было доброе:

— Она намерена основать Австралийский добровольческий госпиталь во Франции, — добавила Митчи. — Военные ненавидят ее за эту затею, возможно, боятся, что она справится с их работой лучше их самих. Но она очень влиятельна, и они вынуждены с ней считаться и даже выделять медсестер из службы медицинских сестер сухопутных войск.

— Ты не нас имеешь в виду? — спросила Наоми.

— Если будет желание. Она хочет, чтобы я стала старшей сестрой в ее госпитале, и я могу предложить тебе там работать, Наоми, чтобы ты смогла распрощаться со всей этой армейской казенщиной.

— Я обещала сестре, что вернусь к ней.

— Я знаю. Салли. Но Салли поймет. Послушай, я не обещаю, что там будет легко. Ты будешь помогать мне вести дела и ухаживать за больными. Там будет много и бумажной работы. Но мы наберем волонтеров Красного Креста, и это все, что мне известно. Пойдешь работать ко мне на таких условиях?

Приятное ощущение. Избавиться и от бремени старых и увидеть перспективу новых возможностей. Да и Салли будет неподалеку. Франция ведь не так уж и велика. Наоми сказала, что согласна.

— Недели через две или даже раньше, — сказала Митчи, — нам с тобой предстоит сопровождать ее в поездке по округу Булонь-сюр-Мер, чтобы найти место, подходящее для госпиталя. Что касается самого госпиталя, должна тебе сказать, что, как и в случае этой службы сестринской помощи в бушленде, ее имя нигде фигурировать не должно, в том числе и в официальном названии госпиталя, она не собирается назвать его «Госпиталь леди Тарлтон», а просто «Австралийский добровольческий госпиталь».

Сама не понимая почему, Наоми тихо заплакала.

— О, моя дорогая, — забеспокоилась старшая сестра Митчи. — В чем дело?

— Это из-за того, что вы мне так доверяете.

— Вот как? — удивилась Митчи. — Да я взваливаю на твои плечи непосильную задачу, а ты плачешь от благодарности. Посмотрим, что ты скажешь через полгода!

Дородный высокий мужчина с вытянутым доброжелательным лицом и мягким взглядом, тот самый, кто некогда был премьер-министром Австралии, вдруг, извинившись, отделился от окружающей его толпы и направился к ним. Наоми не поняла почти ничего из того, что он говорит. Митчи, напротив, повела себя с непринужденной светскостью, обратившись к нему «Верховный комиссар», поскольку он, всю свою жизнь посвятивший политике Австралии, сейчас приступил в Лондоне к исполнению этих обязанностей, что было не такой уж плохой работой для бывшего шахтера, как заметила потом Митчи. Он упомянул об их самоотверженной деятельности и о том, как высоко Австралия их ценит. Выразил, как принято, надежду на победоносное окончание войны в 1916-е Лето Господне и даже процитировал генералов — британского и французского, — уверявших его в этом. Стоящие на другом конце гостиной люди стали понемногу покидать прием. Когда почти все разошлись, Верховный комиссар пожал им руки и тоже отбыл. Улыбающаяся леди Тарлтон с уже почти совсем распущенными волосами — ленточка куда-то исчезла, — подошла к ним с другого конца гостиной.

Холодным утром Чарли Кондон, одетый в шинель, появился на руанском ипподроме, чтобы встретиться с Салли. Он еще затемно выехал из того места неподалеку от Амьена, где войска расположились на отдых, на грузовике, который шел в Руан, и провел в дороге пять часов, хотя проехать надо было всего-то около сотни километров. Вернуться ему следовало к трем часам дня все на том же грузовике.

Его появление в дверях столовой для медсестер вызвало пересуды, но, к счастью, Салли не требовалось идти к старшей сестре спрашивать разрешения на изменение графика дежурств. Она только что отдежурила ночь в хирургическом отделении, где лежал капитан Констебль. Чарли Кондон стоял в дверях барака, который совсем недавно возвели австралийские плотники и пленные немцы для медсестер, чтобы им было где принимать пищу и отдыхать, глаза у него блестели.

Она напоила его чаем, и они поехали в Руан — госпитальные грузовики и машины «Скорой помощи» ходили туда регулярно. Втиснувшись на переднее сиденье машины «Скорой помощи», они добрались до порта, а оттуда, уже пешком, направились к соборной площади. У собора Чарли Кондон, как и ожидала Салли, погрузился в себя. Утихнет ли когда-нибудь его всегдашняя одержимость? Пока никаких признаков нет. Знания были для Чарли радостью, а не поводом покрасоваться.

— Здесь Моне писал свои картины, которые получили известность лишь совсем недавно, — сказал он. — Потребовались годы, чтобы мир начал их понимать. В общей сложности около двадцати полотен с изображением великого собора, — продолжил он, — фасад и башни в разное время суток и при разном освещении.

Салли понравился термин «разное освещение».

— И это вселяет в меня надежду, — продолжал Чарли, — на возвращение домой. Свет, свет и еще больше света. Свет сияет. Свет растекается. Впрочем, вам не раз приходилось слышать мои долгие разглагольствования на эту тему.

Чарльз Кондон даже не представлял, насколько в новинку ей слышать все это от него. Он рассказывал ей о семисотлетних витражах, чью уникальную бирюзу не под силу повторить современным стеклодувам. Салли чувствовала, что именно такие вещи и делают для него мир пригодным для жизни.

Он перечислил хранящиеся в Руане мощи святых, привлекавшие паломников со всей Европы. И отнюдь не всегда благочестивых. Ведь в паломничество они отправлялись именно потому, что были грешны, — в надежде, что лицезрение мощей искупит их грехи.

— Ну а в наши дни, — прибавил он, — бесчисленные части тел святых и грешников разбросаны по всей Франции и Фландрии.

Несколько часов спустя собор утратил притягательность: человек склонен к пресыщению, в том числе и эстетическому. Он повел ее обедать в ресторан под названием «Ла Курон», о котором поговаривали, что он старейший во Франции, — дом, скособоченный под гнетом лет, украшенный балконами, островерхая крыша, окна со свинцовыми переплетами… Хозяин, казалось, их ждал. Чарли признался, что телеграммой заказал столик. Просто побоялся, что самим им приличное место не отыскать. Его целенаправленность поразила Салли.

Выяснилось, что соус к поданной утке приготовлен из крови. Что ее как дочь фермера отнюдь не смутило. Пили они бордо, не доставившее ее неискушенному небу особенного удовольствия, разве что польстив материалистическому самолюбию. Однако последующее ощущение легкости в сочетании с воспоминанием о телеграмме, бирюзе витражей и нестареющих рецептах блюд под крышей этого старинного дома восхищали.

— Ну, и что они за люди? — поинтересовался Чарли. Они ели яблочный пирог со свежими сливками, обильно сдобренный бренди под названием кальвадос. — Те, кого вы выхаживаете?

Его по-прежнему живо интересовало буквально все.

— Есть нечто новое, Чарли, — призналась она. — Газ. Мы отправляем в Англию массу молодых людей с отравлением газом. А это означает, что им почти наверняка уже не быть солдатами, и, вполне возможно, не быть и мужчинами. Поэтому нам приходится постоянно держать под рукой маски. Повсюду такое безобразие.

— На полигоне нас заставляли проходить сквозь облака газа в таких же масках. Ощущение не из самых приятных.

Все ее мысли занимал капитан Констебль. Но Чарли она о нем рассказывать не стала, боясь заразить его невезением.

— А немцы обстреливали места, где вы располагаетесь?

— Нет, — сказал Чарли, — обстрелы довольно щадящие. Но иногда случаются. Почти ненароком. Говорят, хотя и не похоже на правду, но якобы с немцами договорились и, если мы не обстреливаем Стенбек, они не будут обстреливать Азбрук. Во всяком случае, так обстоят дела на данный момент. Но когда нас признают готовыми к кровопусканию, отправят в какое-нибудь менее уютное местечко.

Она потягивала вино, словно воздавая своеобразную дань этому дню.

Чарли рассказывал о семейной ферме, маленьком доме в окрестностях Стенбека, где его и других офицеров разместили на постой. Сперва семья их дичилась. С ней в самом начале войны грубо обошлись немецкие, а затем довольно презрительно и некоторые британские офицеры элитного полка. Но Чарли стал помогать им рубить дрова и даже доить корову, подумаешь, подоить единственную корову, приговаривал он, и французская семья потихоньку оттаяла. А жена фермера все удивлялась и спрашивала, как это он, офицер, и колет дрова?

Потом они гуляли по улицам, и Чарли охотно разглядывал платья в витринах бутиков — в Австралии такие доступны лишь в салонах портных. Чарли не без интереса разглядывал ткани и линии кроя.

— В конце концов, — объяснил он, — это продолжение моих интересов.

В Руане никто не высказал неудовольствия, что она просто разглядывает и прикладывает к себе ткани, ведь она шла под руку с мужчиной. Видимо, здесь считалось, что женщине несказанно повезло, даже если ей удалось подцепить для прогулки по набережной в тихий полдень не то что офицера, а хотя бы находящегося на излечении солдатика.

Часов около двух Чарли сказал, что хочет посмотреть место, где сожгли на костре Жанну д’Арк. Она там уже побывала, когда приезжала в город с Онорой и Лео.

— Но ты наверняка там уже была? — спросил он.

— Нет, — солгала она.

По тесным средневековым улочкам они прошли к маленькой площади — там стояли церковь и памятник с высеченными на камне геральдическими лилиями, венчающими крест, установленной на месте гибели Жанны.

— Представь, как ей было страшно, — сказал Чарли.

В прошлый визит ни одной из них такое даже не пришло в голову. Они удивлялись стойкости Жанны — французской предшественницы Неда Келли[25]. Она была персонажем героической сказки, а не девушкой из плоти и крови, которую связали и бросили в адское пламя. Салли в тот же миг почувствовала разлитый в воздухе ужас.

Он принялся изучать карнизы старых домов на площади, как будто в их сплетениях запечатлелись последняя молитва и вопли ужаса. Когда Чарли, задрав голову, осматривал достопримечательности, Салли заметила у него на шее царапины — следы усердной работы бритвы.

— Только она и огонь, — пробормотал он. — И ее сознание, и обуявший ее ужас.

Он повернулся лицом к Салли и засмеялся — воспоминание о приятном дне, который они провели вместе, вернуло его в спокойную атмосферу, которой пламя не коснулось. Он посмотрел на часы. Боже, грузовик будет ждать его на ипподроме уже через полчаса. Они бросились искать такси, но им попадались лишь редкие личные авто и фермерские подводы. Они помчались обратно в собор, откуда британский водитель кареты «Скорой помощи», оказавшийся в городе по какой-то неустановленной надобности, доставил их обратно на ипподром. Там они остановились на гравийной дороге перед зданием администрации. Обоим было неловко — они сближались все теснее и не вполне понимали, что с этим делать. Грузовик рванул с места и спас их от неловкости. Она спрашивала себя, а если бы он, прежде чем сесть в грузовик, попытался бы ее поцеловать, она чувствовала, что он этого хотел, но решил, вероятно, что по его же милости этот день выдался чересчур уж бестолковым, сумбурным, перенасыщенным случайными событиями, следовательно, неподходящим для поцелуев.

Отправить телеграмму в ресторан! Сама мысль об этом, казалось, выходила за рамки всего, что она могла себе представить. Люди телеграфировали в случае смертей, свадеб и срочных неожиданных приездов. А он решил заказать столик по телеграфу.

* * *

Со времени их визита в таунхаус Тарлтонов старшая медсестра Митчи и Наоми жили в номерах, снятых для них в отеле «Дорчестер». Хотя тот, что занимала Наоми, был несколько скромнее, чем у старшей медсестры Митчи, тем не менее он поражал ее пышностью и в особенности, по контрасту с Лемносом, огромной кроватью. Она не спала в комнате одна почти два года. Но шикарное одиночество действовало на нервы. В качестве платы за жизнь на широкую ногу Митчи незамедлительно взвалила на нее обязанности составлять список личного состава для госпиталя на двести раненых, — для начала, как выразилась Митчи. Наоми распланировала график дежурств медсестер, которых еще предстояло набрать из состава армейской службы медицинских сестер, добровольцев Красного Креста или гражданских больниц. Только для двух двенадцатичасовых смен при условии одного выходного дня в неделю требовалось сорок квалифицированных медсестер. Ночью потребуется почти такое же количество женщин, как и днем, поскольку хорошо известно, что раненых нередко подвозят именно в ночное время.

Время от времени за Митчи и Наоми приезжал внушительный «Виттесс Фаэтон» и доставлял их к ослепляющему великолепием дому в районе Мейфэр, где Наоми занималась бланками заявок и регистрацией денежных поступлений, необходимых для будущего госпиталя. Бланки заявок свидетельствовали, что леди Тарлтон обращалась за помощью к армии. Но средства поступали или с ее собственных счетов, или от пожелавших остаться неизвестными состоятельных англичан и австралийцев, которые были ей чем-то обязаны. Наоми заполняла и заявки на госпитальные пайки — вплоть до указания количества соли и горчицы и три раза в неделю овсянки, которые леди Тарлтон оплачивала поочередно вместе с членами ее лондонского комитета. На средства леди Тарлтон были приобретены автоклавы, ручные и ножные шины, кровати и два первоклассных операционных стола. Она даже сумела выбить через службу медицинского снабжения рентгеновский аппарат. В армию отправлялись заявки на дезинфицирующие средства, антисептики, перевязочные, шовные материалы, хирургические инструменты и все остальное, чем армия, положа руку на сердце, должна была без всяких напоминаний обеспечивать своих раненых. В одном из писем ее заверили, что, поскольку добровольческий госпиталь организуется в округе Булонь-сюр-Мер — то есть именно там, где он и должен быть расположен согласно рекомендации начальника медицинской службы, — административной организации под названием «Главный склад медицинских принадлежностей» будет вменено в обязанность обеспечивать всем необходимым и вышеназванный госпиталь. Поставки и оборудование для соответствующей клинической лаборатории позволят избежать необходимости отправки проб в уже и так перегруженные работой лаборатории армейских госпиталей общего профиля.

Диапазон писем и формуляров — количество папок, которые Наоми пришлось завести, — уже сами по себе свидетельствовали о серьезности намерений леди Тарлтон. И если поначалу Наоми казалось, что организация госпиталя — просто прихоть богатой женщины, систематизация переписки леди Тарлтон — отправленных и полученных ею писем — очень скоро это впечатление изменила.

Ясным весенним утром, когда казалось, что Ла-Манш со всеми его судами и проносящимися эсминцами можно увидеть во всю его ширь, — Митчи и Наоми вместе с леди Тарлтон заняли отдельную каюту на войсковом транспорте, идущем к берегам Франции. Они еще пили чай, а генерал-лейтенант, взяв перед виконтессой под козырек, распорядился первыми пропустить ее и двух ее спутниц спуститься по сходням.

Так же как Саутгемптон мало напоминал традиционную Британию, так и бухта, в которой они высадились в Булонь-сюр-Мер, не имела ничего общего с традиционной Францией. И хотя вдали на холме виднелся замок, этого было мало. От него их отделяла громадная и неряшливая сортировочная станция, где прибывшие на ранних паромах в полном боевом оснащении войска, разделенные поротно и побатальонно, курили, дожидаясь снующих туда-сюда поездов. Одиночество в толпе, ожидание и страх, царившие здесь, казалось, породили какой-то свой собственный запах. И вдобавок сажа, покрывавшая здесь буквально все. В сплошной массе защитного цвета выделялось несколько групп — здесь килты шотландцев, там широкополые фетровые шляпы австралийцев. Но в основном множество неотличимых друг от друга солдат в касках. И все они — пушечное мясо.

С пирса им было видно, как судовой кран доставившего их через Ла-Манш парохода опускает на пристань большой черно-белый «Виттесс Фаэтон», облаченный в военную форму шофер, Карлинг, следил за разгрузкой, выкрикивая советы, которые никто не слушал, и английскому экипажу наверху, и французским грузчикам внизу. Негромко лязгнув, «Фаэтон» опустился на пристань. Карлинг открыл заднюю дверцу. Леди сели в машину и стали ждать, пока доставят багаж — внушительный дорожный кофр леди Тарлтон и более скромные по габаритам чемоданы Митчи и Наоми.

— Карлинг, — пояснила леди Тарлтон, — был денщиком Тарлтона в Дарданеллах. Тарлтон какое-то время был там бригадным генералом, но его отозвали. Теперь, когда сам Тарлтон выбыл из строя, поскольку его кавалерийские добровольческие полки были уничтожены, и в военном ведомстве решили, что ему следует отказаться от военной службы, Карлинг стал моим помощником и работником на все руки, как говорят австралийцы. Нет, помощником. Работник на все руки это вы, старшая сестра Митчи!

Наоми ломала голову, какая такая провинность лорда Тарлтона вынудила напрямик ему заявить, что от него больше не требуется водить кавалерийские добровольческие полки на дула пулеметов.

Багаж был уложен, и «Фаэтон» умчал их от громадной сортировочной станции и соседствующего с ней рыбного рынка. Женщины на улицах пригорода пекли блины на дровяных печах. Их обступили ожидающие своей порции солдаты и дети в сабо. Затем «Фаэтон», одолев подъем, оказался в настоящем городе, куда больше похожем на ту Францию, которую Наоми себе представляла. Высокие старинные здания в стиле, который, как она узнает позднее, принято называть «стилем эпохи Второй империи». Наоми заметила вывески «Angleterre» и «Anglais»[26], на улицах и магазинах. В остальном все выглядело отнюдь не по-английски. Расстояние всего в двадцать шесть миль, которое они одолели по воде, придало всему явно неанглийский вид. В Австралии можно проехать двадцать шесть миль, и ничего не изменится. Двести шестьдесят миль — и все вокруг будет то же самое. А тут паромная переправа разделяла два разных мира.

В отеле в стиле эпохи Второй империи под названием «Пари Гран» их багаж выгрузили под присмотром Карлинга, а в высоком сводчатом вестибюле «подали», как выразилась леди Тарлтон, утренний чай. Вестибюль был пронизан светом, льющимся из огромных окон, казалось, он существует в не имеющем отношения к войне мире и совершенно отдельно от того предприятия, организацией которого они заняты.

— Мисс Дьюренс, — проговорила леди Тарлтон, покачивая головой, словно чтобы получше ее разглядеть. — Расскажите о себе.

— Боюсь, мне не о чем рассказывать, леди Тарлтон, — сказала Наоми, не зная, что тут можно ответить. — Вы же знаете Австралию, леди Тарлтон. Всю жизнь прожила там, как все остальные.

Леди Тарлтон засмеялась, но не сухо, а искренне, ее смех был слишком дружелюбным, чтобы счесть его за покровительственный.

— Мне по душе искренность вашего ответа, — сказала она, левой рукой поправляя пряди своих каштановых волос, всегда казавшиеся единым целым.

Но тут вмешалась старшая медсестра Митчи:

— Мэм, мисс Дьюренс взяла на себя командование нашим плотом. Мне кажется, окажись на ее месте мужчина, я бы тут не сидела.

Наоми чувствовала, что не в силах внести коррективы в эту болтовню. Но леди Тарлтон тряхнула головой и указала на восток, словно линия фронта проходила прямо тут.

— Ну, мы успели насмотреться на то, что происходит, когда всем заправляют мужчины. Скажите, а правда, мисс Дьюренс, что вы проходили подготовку в бушленде?

— Два года в провинции, мэм. А потом в большом городе.

— Расскажите об акушерстве в провинции.

— Родильная горячка хорошо известна в округе Маклей, — сказала Наоми.

Она рассказала, как много свидетельств работы этой убийцы молодых матерей можно обнаружить на больничном кладбище. Бедняки в верховьях реки вынуждены полагаться на жену фермера с некоторым акушерским опытом, которая и принимала роды. Если что-то пошло не так, требуется минимум двое суток, чтобы добраться до долины. В город их доставляют уже в тяжелой горячке. Леди Тарлтон пристально посмотрела на Митчи.

— Видишь, Мэрион. Видишь! Будь у нас больше времени…

— В Западном округе, — сказала Митчи с понятной и поэтому простительной гордостью, — мы организовали службу патронажных медсестер в буше, которые посещали женщин на протяжении всей беременности. Бывало, что женщин с серьезными проблемами перевозили в город. Но… Все это заглохло без леди Тарлтон, которая заботилась о финансовой стороне.

— Которая не давала покоя спонсорам, ведь именно это имеет в виду старшая сестра Митчи, — подмигнув, пояснила леди Тарлтон. — Если бы австралийцы не умоляли министра по делам колоний избавить их от присутствия моего мужа, мы бы наладили эту схему по всей стране, она стала бы обычным явлением и функционировала бы бесперебойно. Но мой муж терпеть не может премьер-министров из лейбористов, коих с упорством, достойным лучшего применения, предпочитают избирать австралийцы. Тарлтон отказал премьер-министру в просьбе назначить выборы. И как написал один шутник в «Сиднейском бюллетене»: «Прощайте, лорд и леди Тарлтон, аристократы, не передать, как мы рады лицезреть ваши задницы».

— Да, — подтвердила Митчи. — Вас тогда ни за что ни про что облили грязью. Женщины стали заложницами политики.

Леди Тарлтон и Митчи задали такую планку откровенности, что Наоми оставалось лишь надеяться, что ей не придется ей соответствовать, впрочем, после чая от нее не потребовали откровений в том же духе. Они снова уселись в автомобиль и поехали по сельской местности мимо живых изгородей, за которыми скрывались небольшие, но плодородные поля. Осмотрели несколько свободных шато в обильно заросших весенними цветами садах. Но внутри некоторые оказались в непригодном состоянии из-за того, что верхние этажи слишком долго простояли запертыми. Владельцам было либо не под силу их восстанавливать, либо сами они патриотически отсутствовали, отбыв в Вест-Индию и Северную Африку до окончания войны.

С французскими агентами по недвижимости леди Тарлтон свободно говорила по-французски с прекрасным произношением. Если нижние этажи выглядели сносно, она вела всех, включая Митчи, наверх, чтобы удостовериться в наличии обещанного света, воздуха и защиты от сквозняков. Иногда она спрашивала:

— Сколько коек можно здесь разместить, Митчи?

— Двенадцать, — отвечала Митчи. — Или, скажем, два десятка в этой просторной комнате, бывшей библиотеке владельца.

— Так много?

— И в Египте, и на Лемносе было намного теснее, — заверила ее Митчи. — Можно поставить сорок кроватей в зале на первом этаже. А семейная часовня может стать палатой по крайней мере еще человек на пятнадцать и идеально подойдет для выздоравливающих офицеров.

— Нам следует планировать, исходя из того, что мир до зимы не наступит, — сказала леди Тарлтон, очевидно, скептически относившаяся к военным перспективам грядущего лета. — Поэтому парк при доме должен быть достаточно обширным, чтобы вместить палатки и бараки. Потом надо выкопать ямы для уборных. Неподалеку должен быть лес, защищающий от жары и дающий ходячим раненым и колясочникам возможность для прогулок.

Были осмотрены три шато. В музыкальный голос леди Тарлтон закрались пессимистичные нотки, и она начала задавать французскому агенту, Митчи и Наоми вопросы, не требовавшие ответа.

— Кое-кто из кожи вон лезет и тратит наше время, предлагая владения трусливых дворян или насмерть перепуганных буржуа, прикупивших дома из-за чванства и покинувших свою страну в час опасности. Но я постоянно твержу агенту, что мне не нужна усадебка. Мне нужно большое шато и в хорошем состоянии. И приличная сантехника тоже. Я не занимаюсь реставрацией.

Она крикнула ехавшему с ними агенту:

— J’ai besoin d’un grand château. Très grand[27].

Тот закурил, словно уже знал безусловно подходящий громадный замок. И едва они свернули в сторону Вимрё, как тот не замедлил показаться на невысоком прибрежном холме. Назывался он Шато-Бенктен. Даже ведущая к нему обсаженная тисами дорога обещала простор. Просека вокруг была широка, но неподалеку виднелись и перелески. Фасад белый, украшенный орнаментом и колоннами с канелюрами. Капители под крышей венчали резные каменные лица королей и графов или мудрецов.

К тому моменту, как леди Тарлтон осмотрела главный зал внизу, замок ей явно понравился. Свет самым соблазнительным образом заливал пыльные доски наверху. Задние и верхние комнаты следовало проверить на предмет размещения персонала.

— Мэрион, — предупредила леди Тарлтон, словно старшая сестра Митчи страдала легкомыслием, — представьте его не в сегодняшнем относительном великолепии, а с сосульками на карнизах и арктическим ветром, пытающимся сорвать замки.

Старшая сестра Митчи возразила, что все преодолимо с тех пор, как в палатах появились печи.

— Да, конечно, — согласилась леди Тарлтон.

Затем договор аренды на Шато-Бенктен представили нотариусу в Булони, который во время праздничного обеда по случаю заключения договора в отдельном зале «Пари Гран» рассказал, что его отец оказывал услуги нередко гостившему в Булони Чарльзу Диккенсу. Леди Тарлтон потчевала их бордо. Наоми удалось осушить бокал непривычного для ее неискушенного нёба вина, поразившего плотностью. И, как и другим колонистам, послевкусие показалось ей гораздо приятнее самого вина.

6. Ипподром и шато

Приближалось лето. Желтое по краям небо над ипподромом изгибалось куполом ослепительной морской синевы. В условленное время Салли ждала Наоми в административном бараке рядом с арочным входом. От отеля сестре предстояло два часа добираться на машине, и задержки вовсе не исключались. Не прошло и получаса, как большой черно-белый автомобиль подкатил к бараку. Мужчина средних лет в форме рядового вышел из водительской двери и поздоровался с Салли. Вслед за ним из задней двери показалась Наоми. «Вернулась ее убийца», — сразу же мелькнуло в голове у Салли. Но эта мысль ошеломила ее не так, как когда-то. Но Наоми улыбалась во весь рот, и это ободрило Салли. «Я ее люблю», — подумала она. Это ощущение ее удивило. «Я ее люблю и хочу, чтобы у нее все было хорошо». Они сердечно обнялись, причем ответное объятие Наоми было настолько радостно и беззаветно, что это чувство передалось и Салли.

— Где ты пропадала? — спросила Салли.

— Прости меня, — ответила Наоми. — Я обещала вернуться, и вот я в Булони, а теперь и с тобой в Руане.

— О, я понимаю, ты вместе с Митчи. Да и что такое в конце концов какие-то полсотни миль или чуть больше!

Салли увидела перед собой рослую даму с золотисто-каштановыми волосами в желтовато-коричневом платье с темно-синей отделкой и в соломенной шляпке на самой верхушке копны едва ли не намеренно растрепанных волос. Из письма сестры недельной давности следовало, что это леди Тарлтон. Она ожидала увидеть суровую даму, но не подобное создание, которого, похоже, не коснулись годы и которое даже в роскоши не утратило непосредственности, ибо ему было плевать на условности мира сего.

— Не обращайте на меня внимания, — сказала леди Тарлтон Салли. — Я вам с сестрой не помешаю. Я собираюсь схлестнуться с офицером медицинской службы, начальником руанского госпиталя. И не только схлестнуться, как загадочно выражается Шекспир, но и как следует его припугнуть. Садитесь в машину.

Салли послушалась. Женщины устроились на скрипучей коже, и Карлинг закрыл дверцу.

— Дело, которому посвятила себя ваша сестра, мисс Дьюренс, — скромное, — сказала леди Тарлтон со своего места. — Но дай я им волю, они превратят его в дом отдыха и офицерский клуб. Ваша сестра расскажет вам, как они тянут с предоставлением мне военврачей для работы вместе с моим молодым шотландским доктором — вернее, докторшей, а также о двух молодых врачах, причем слабогрудых. Будь моя воля, я бы вообще брала в качестве врачей исключительно женщин. Они не так надменны, как военврачи. И, разумеется, надежнее, чем едва оправившиеся от чахотки мальчишки.

Ее отличало странное отсутствие сдержанности, а искренность почти обескураживала. Было ясно, что в лице Наоми она обрела верного соратника. Ее слова заставляли лицо Наоми светиться сознанием цели. Едва Салли, как некогда Наоми, успела привыкнуть к роскоши обивки и красному дереву, как шофер завел мотор.

Когда они оставили позади арочные ворота, леди Тарлтон вновь обратилась к Салли, которая глазела в окошко, словно через стекло этого чуда техники мир предстает иным.

— А вы не хотите присоединиться к нам, мисс Дьюренс? В шато, я имею в виду.

Салли сразу же подумала о лейтенанте Констебле и его изувеченном лице, и у нее возникло ощущение, что леди Тарлтон что-то недоговаривает.

— Весьма польщена… — сказала она.

Леди Тарлтон покачала головой.

— Понимаю, — проговорила она со странной улыбкой, опасно балансирующей на грани вульгарности. — Сестры могут любить друг друга. Но иногда в госпитале есть место только для одной.

— Не в этом дело, леди Тарлтон, — попыталась возразить Салли.

Но все трое прекрасно понимали, что именно в этом.

Салли и Наоми вышли на площади Руана — здание мэрии на одной стороне и ошеломляющая затейливость собора, куда ее водил Чарли, на другой. Едва огромная машина отъехала, Наоми и Салли, переглянувшись, одновременно рассмеялись, словно две девчонки, только что прошедшие собеседование у чудаковатой школьной директрисы. Они направились прямиком в кафе, маленькую деревянную забегаловку с выставленными прямо на площади столиками. Наоми подняла лицо к солнцу, отчего Салли тоже ощутила прилив радости. Это был особый день, когда даже сестры с таким непростым прошлым могли сесть рядом и думать: «Если бы нас сейчас видели, как мы сидим тут прямо на старинной площади, попиваем крепчайший черный кофе и лакомимся не какими-нибудь, а настоящими французскими пирожными!»

— Знаешь, — сказала Наоми, — странно. Мне кажется, что здесь и сейчас мы счастливее, чем в той нашей прошлой жизни.

— Ты имеешь в виду на Лемносе?

— Нет. Дома.

— Ты писала, что старшая сестра Митчи вернулась? — спросила Салли, пытаясь направить разговор в более безопасное русло. — Как ей это удалось?

— Исключительно сила воли. Она одинокий человек, родственников почти нет. Ей просто страшно остаться без цели в жизни, для нее это конец.

— Но мы тоже одинокие.

— Да, — согласилась Наоми, — но все-таки несколько моложе. И кроме того, в один прекрасный миг все может измениться. Замужество уже не кажется мне чем-то немыслимым. Чем дальше я от округа Маклей, тем менее невероятным оно выглядит.

— Робби Шоу?

— Не знаю. Я ему написала и фактически отказала. Но он упорствует.

— Хочет стать твоим женихом?

— Сказав, что замужество уже не представляется мне чем-то немыслимым, я не имела в виду никого конкретно. Мне начинает казаться, что брак с Робби Шоу невозможен. Я не расположена к нему. Мне следует написать ему еще раз, но я все тяну и тяну. А дело в том, что чем дальше я от него, тем более невозможным мне кажется выйти за него замуж. А ведь все должно быть наоборот. Он хороший человек, положительный. Но считает, что во мне есть нечто такое, чего на самом деле нет и отсутствие чего я пытаюсь скрывать. И ты понимаешь, что это опасная иллюзия. Однажды прозрев, он никогда мне этого не простит, нас ждут двадцать или тридцать лет сплошного несчастья. А у меня на эти ближайшие двадцать или тридцать лет совершенно иные планы.

— А тебе не кажется, что в этом и есть суть брака? — спросила Салли. — Могут ли мужчина и женщина не питать взаимных иллюзий?

Повисло молчание. Обеим не хотелось распространять сказанное Салли на родителей.

— Нет, — проговорила Наоми. — Я думаю, в брак следует вступать с открытыми глазами. Совсем иное дело иллюзии Робби Шоу насчет возвращения сюда, когда одна нога у него на пять дюймов короче другой. Да, старшую сестру Митчи вернули. Но полагаю, что не без волшебного вмешательства леди Тарлтон. А у Шоу никакой леди Тарлтон нет. Он обивает пороги военных комиссариатов, и все без толку — ему отказывают, а потому у него могло сложиться впечатление, что и я действую примерно так же. Но послушай, ты писала, что кого-то там встретила?

К вящему удивлению Салли, этот разговор не вызывал у нее неловкости.

— Сын адвоката, Чарли Кондон, — сказала она. — Он забавный и с очень живым умом, хотя могу себе представить, что в жаркий день его одержимость древними постройками может показаться и слегка утомительной. Однако со временем ему понадобится умная женщина. Он и сейчас хороший рисовальщик, но намерен совершенствоваться и дальше. Он даже хочет рисовать аборигенов. Белые округа Маклей интересуют его куда меньше. Он говорит… Короче, он понимает, что такое город. Такое может сказать лишь тот, кто уехал очень далеко и когда все сильно уменьшается в размерах. Вся эта показуха бушленда.

Поразмыслив о недостатках городской жизни, обе решили, что эту тему развивать не стоит.

— Но Чарли пока не участвовал в боях, — проговорила Салли. — И я не хочу, чтобы участвовал. Осколок может в мгновение ока оборвать жизнь человека с такой тонкой душой, как у него. Равно как и других людей с тонкими душами.

После чего она поведала Наоми, как Чарли к ней приезжал и заказал стол телеграммой. И про себя подумала — раз о таком можно рассказать, то и остальное нет смысла скрывать. И однажды она так или иначе обо всем ему расскажет. И о своей вине. И поблагодарить его не позабудет.

Оставалась еще одна тема — миссис Сорли. Обе получали от нее письма — очень милые, разумные и сдержанные.

Наоми признала, что у этой женщины истинное чутье.

— Поэтому нам и в будущем следует быть с нею честными, не так ли?

— Похоже на то.

Обе сестры прекрасно сознавали, что превращению их в дочерей миссис Сорли мешает страх полюбить эту неведомо как вошедшую в их дом женщину, что любовь к ней окажется сильнее, чем любовь к матери, с которой их связывали узы плоти и крови и леденящий душу «удар милосердия».

После утреннего кофе Салли повела Наоми в собор и показала ей все, что показывал ей самой лейтенант Кондон. Затем они почти с облегчением от того, что встреча окончена, увидели большой лимузин, приехавший на площадь за Наоми. Салли махала на прощание так же энергично, как и Наоми. Несмотря на их сближение в Александрии, они все еще не до конца были откровенны друг с другом. Но французское свидание прошло хорошо.

* * *

Пульс и давление капитана Констебля были такими же, как у здорового молодого человека, хотя он и страдал бессонницей. Даже ночью Салли редко видела его глаз закрытым, и он часто хотел что-то записать. И лишь иногда, только в самые мрачные минуты, в написанном им чувствовалась жалость к себе.

Однажды ночью он заметил:

— Все это больше похоже на производственную травму, чем на боевое ранение.

Салли шепотом строго возразила:

— Какая разница? Эта война — огромный завод. Единственное, что я знаю, так это то, что вы были и остаетесь прекрасным человеком.

Настроение у него сразу улучшилось.

Он написал:

— Вот как? Где же доказательства?

— Я вижу это по тому, как вы все это воспринимаете!

— У меня нет выхода, — написал он. — Если сдамся сейчас, не выкарабкаюсь вообще.

— Как раз то, что вы так думаете, — сказала она, — показывает, что вы за человек.

И их диалог продолжался, блокнот переходил из рук в руки.

— Мне бы хотелось понять, настоящий я солдат или нет. Я ведь даже не был на Галлиполи.

— И что такое Галлиполи сейчас? — возразила Салли. — Галлиполи — кладбище.

И протянула ему блокнот.

— Но те, кто остался в живых, теперь знают себе цену, — написал он в ответ.

Салли:

— Миллионы людей знают себе цену без всякой войны. Миллионы.

Покачав головой, он принялся энергично писать. Когда протянул ей блокнот, она прочла:

«Да. Но как только ты становишься солдатом, твоим главным предназначением делается война. Вся суть в том, чтобы понять, сможешь ли ты выстоять на войне».

Он кивнул, когда она это прочла, и Салли мрачно признала, что он прав. С востока послышался грохот. Достаточно громкий, чтобы забеспокоиться.

— Ты слышала? — спросила Онора, подойдя к Салли.

Они пошли к дверям металлического ангара[28] — такие сооружения пришли на смену палаткам, — и раздвинули внутренние и наружные светомаскировочные шторы. Небо на востоке непрерывно заливали яркие разноцветные сполохи. Это было даже величественнее, чем на Галлиполи.

— Ну прямо сам Марс, черт бы его побрал, играет гаммы, — пробормотала Онора.

— Это они? Или наши? — заволновалась Салли.

Канонада превосходила мощью грозу, пожар и любые другие природные катаклизмы. Если это противник, как нам удержать фронт? Как выстоять в этой битве? Ей казалось, что настал апогей войны. Отжившее должно исчезнуть, а новое прийти ему на смену.

Грохот продолжался весь остаток дня и ночь, потом еще сутки и еще. В полночь на третий день на машинах «Скорой помощи», теснившихся на подступах к ипподрому, стали прибывать целые полки раненых. Совсем как на Галлиполи — ранеными были забиты все перевязочные пункты на передовой. А в приемных отделениях, куда бросилось большинство медсестер, солдаты валялись в вонючей изорванной форме с утратившими всякий смысл знаками различия.

И вновь, теперь уже среди англичан, медсестры, осматривая раны, столкнулись с поразительной и неземной тишиной. Даже некоторые из тех, кому ампутировали конечности, не кричали, как на передовых перевязочных пунктах или в медсанбатах, а лишь тихо стонали, а медсестры умеряли их муки инъекциями морфина.

Только когда суматоха улеглась и раненых распределили по палатам, Салли обошла послеоперационное отделение, палату для отравленных газами и для пациентов с торакальными ранениями. Руан можно было сравнить с университетом, если речь идет о новых знаниях и навыках.

Иногда ее назначали на ночное дежурство в палаты для отравленных газами. Обычно люди попадали сюда через несколько дней после того, как вдохнули газ, но симптомы отравления оставались — глаза их по-прежнему оставались широко раскрыты и встревожены, губы посинели, вокруг глаз тоже расплывалась синева, дыхание было затрудненным, на губах то и дело образовывалась пена. Санитары подносили шприцы с раствором сульфата атропина, и Салли делала уколы. Устройство под названием осьминог — множество масок, подсоединенных к кислородному баллону, — было разработано специально, чтобы облегчить состояние одновременно нескольких пострадавших от газа. Осматривая их перед тем, как сдать дежурство на рассвете, она поняла, что осьминог почти не помогает. Симптомы отравления не изменились.

Грохот артобстрелов и вспышки на востоке продолжались, но никаких внятных объяснений на этот счет не последовало, оказалось, что перелом на фронте пока не наступил и успехи весьма скромны. Пришел приказ погрузить пациентов с ампутированными конечностями на госпитальные паромы в порту Руана. А также часть раненых в грудь, в живот или в голову, ослепших и отравленных газом. Один офицер признался Оноре, что места освобождают для австралийцев, нет сомнений, теперь в пекло бросят и их, они уже на подходе. Пришло распоряжение очистить австралийские госпитали перед поступлением австралийских раненых. Ну, подумала Салли, в такое горячее время госпиталю леди Тарлтон не придется выпрашивать пациентов. Так велико было число прибывающих.

Благодаря полученному на «Архимеде» опыту Салли три ночи провела в операционной, давая наркоз, точнее, эфир, ассистируя невозмутимому, как всегда, и даже безмятежному доктору Феллоузу. Эфир считался более безопасным и страховал от ошибок, если приходилось иметь дело со случайным анестезиологом, каким и была Салли. А без нее было уже не обойтись — при неожиданно установившейся теплой погоде австралийцы конвой за конвоем в течение полутора суток подряд стали прибывать по тысяче в день. Их было чудовищно много, лица их казались одинаковыми, и в этой драматичной мешанине отчаяния и боли невозможно было отыскать Чарли Кондона и узнать, не понес ли он наказание за свои слишком уж обширные познания о Руанском соборе.

У всех, кто сюда попадал, на устах было слово «Позьер». По-видимому, это было название какой-то деревни, но в их сознании оно разрослось до имени места, откуда начинались все их несчастья. Английские газеты одним Позьером не ограничивались. Указывалась и проклятая река, едва заметная на карте. В сознании французов Сомма теперь струилась кровью и стала куда полноводнее Нила или Амазонки. Она превратилась в алтарь, на котором Авраам принес в жертву своего сына, и не было Бога, который велел бы ему опустить нож.

Это название жужжало в приемном покое в тот момент, когда Салли с помощью санитара начала снимать грязные бинты с раненого в пах молодого парня, показавшегося ей стариком, и из его бедренной артерии ударил фонтан крови.

— Просто остановите кровь, сестра, — спокойно сказал он, — и я вернусь к жене и детям.

Салли с санитаром пытались зажать артерию, но было уже поздно — дернувшись, он испустил последний вздох, скончавшись от потери крови.

Название реки произнес и юноша с ранением в грудь, это он заявил Оноре, что слишком устал, чтобы заснуть. В операционной, перед тем как ему дали эфирный наркоз, он признался операционной сестре и хирургу, что ему всего шестнадцать. Ходячие раненые из его отряда, готовясь к отправке на фронт или в Англию, без устали произносили это название. Мальчишку пришли навестить сослуживцы, принесли собранные для него карточки из сигаретных пачек с комическими сценками — быками, поднимающими на рога тигров, попугаями, шокирующими горничных порочностью языка, ковбоями и индейцами, футболистами и ловцами форели.

Заголовок газеты в столовой для медсестер возвещал: «Гунны несут огромные потери».

— Фрицы бегут, — успокаивал какой-то генерал.

Капитан Констебль остался в Руане из-за хаоса и небывалого наплыва раненых из-под Позьера. Казалось, это название стало причиной и его кризиса. На периферии раны начался сепсис, нужно было под наркозом удалить больной зуб и дренировать гной. Стало быть, Англия и обещанная челюстно-лицевая хирургия откладывались. Тысячи успели прогнать через их госпиталь, а он как был, так остался прикован к месту. Ведь считалось, что операция в Англии по восстановлению лица невозможна, пока в течение полугода не будет признаков сепсиса.

В Шато-Бенктен у леди Тарлтон было всего два хирурга и два палатных врача, когда начали поступать раненые австралийцы, пополнившие немногочисленные ряды британских офицеров с ранениями средней или легкой степени тяжести, которых направляли туда до сих пор. Занимающий кабинет заместителя начальника медицинской службы определенно считал, что титулованной особе, каковой была леди Тарлтон, надлежит иметь дело исключительно с офицерами. А теперь в машинах «Скорой помощи» везли австралийцев любого звания.

Военные прислали к ним, судя по всему, опытного хирурга, майора Дарлингтона. Но держался он отчужденно, Митчи с Наоми сошлись с леди Тарлтон в мнении, что военные решили от него избавиться, но не из-за того, что он плохой хирург, а, вероятнее всего, из-за его нелюдимости. Леди Тарлтон тщетно добивалась от лондонского отделения Красного Креста присылки еще одного гражданского хирурга, будто в те дни такое было возможно.

Дарлингтон был долговяз, слегка сутулился, что придавало его облику некоторую привлекательность, но слова его нередко попадали в засаду мысли, и он умолкал, так и не договорив. Однако вскоре он стал душой госпиталя. Слухи о его мастерстве пошли от операционных сестер. А он, в свою очередь, был несказанно рад оказаться в больнице, где в его распоряжении была собственная бактериологическая лаборатория.

Его подчиненной была молодая женщина, доктор Эйрдри, миниатюрная, с вьющимися волосами, поступившая как волонтер из Шотландской женской больницы, в Бенктен ее направили по просьбе леди Тарлтон. Ее тоже стали считать местным сокровищем. Но Дарлингтон был и оставался сокровищем куда более ценным.

Митчи с майором Дарлингтоном, Наоми с доктором Эйрдри совершали обход приемного покоя, распределяя поступивших по палатам. У Эйрдри еще не утихла обида за назначение в Шато-Бенктен. Однажды она выдала на своем шотландском диалекте:

— Стать волонтером только ради того, чтобы тебя послали костоломом в эту чертову Булонь.

Она мечтала о Средиземное море или Месопотамии. Но носившиеся вдоль обсаженной вязами аллеи к Шато-Бенктен санитарные машины заставили ее изменить мнение о леди Тарлтон как о светской даме, способной лишь нанимать горничных.

Вскоре у Эйрдри и майора Дарлингтон стало очень много работы в операционной, а два молодых палатных врача были просто завалены ею выше головы, так что Митчи с Наоми приходилось принимать решения самостоятельно. Они инструктировали недавно прибывших нескольких австралийских медсестер и других сотрудников Красного Креста, нанятых леди Тарлтон, делали карандашные записи о ранениях и лечении на листах, висевших в изножье коек всех пациентов, совсем как в наилучшим образом организованных госпиталях. Они назначали дозы морфина и других препаратов и принимали решение о перевязках и орошении ран. К Наоми вернулась былая уверенность, которой она не помнила со времен «Архимеда». Она научилась не тревожиться о добросовестно принятых решениях. Мужчины на койках в приемной палате усмехались, слыша ее австралийский говор. Приносит ли пользу характерный выговор персонала тем, кому он напоминает о родине?

Наоми действовала во вневременном режиме, понятие времени суток и такого временного отрезка, как час, перестало для нее существовать. Секунды еще что-то значили — без них не обойтись при измерении пульса. А следить за такими гигантскими отрезками времени, как час, было просто недосуг. Прибыл конвой — девяносто раненых из Позьера, и Наоми проработала больше суток, не догадываясь об этом, заметив только, что легкость верхней части тела никак не согласуется с тяжестью в нижней, например в ногах. Фактически исполняя обязанности старшей сестры, она при этом день и ночь делала перевязки и таскала кислородные баллоны в газовые палаты. Список, который она оставила в отеле «Дорчестер», казался чем-то вроде переложения «Потерянного рая», если вспомнить, что ей пришлось делать в те дни после Позьера.

К началу августа 1916 года, того самого, которому предрекали победу, палаты были забиты англичанами, австралийцами и даже индусами. Им прислали еще одного молодого палатного врача, по здоровью признанного медицинской службой невоеннообязанным. Также из Лондона вызвали отряд добровольных помощников, разумеется, благодаря влиянию леди Тарлтон в Красном Кресте.

— Мой муж безнадежен, — тихо пожаловалась она Наоми и Митчи однажды утром, когда они пили обжигающий чай в столовой. — Ему не по душе то, что я делаю, и настойчивость, с которой я тереблю его приятелей. Он уверяет, что никакого влияния у него нет. Лгун он и сплетник — вот кто. Такие могут только разрушать, а не созидать.

А затем, будучи отнюдь не сплетницей и не лгуньей, а как раз человеком действия, она отправилась взглянуть, как английские волонтеры готовят раненым завтрак.

Из Бенктена было легче попасть в Англию. Майор Дарлингтон занимался этим в дополнение к хирургии и работе в патологоанатомической лаборатории. Доктор Эйрдри и палатные врачи были солидарны с Дарлингтоном в нежелании отправлять солдат обратно на фронт без хотя бы краткого отпуска в Англию. Аргументы об уклонении от исполнения долга никак на них не действовали. За исключением редчайших и самых бесспорных случаев выздоровления или под нажимом самого солдата, яростно требующего возвращения на фронт, они отправляли всех транспортабельных, в том числе с пост-травматическим синдромом, на машине «Скорой помощи» на паром. А ремонтные работы в Австралийском добровольческом шли полным ходом. Леди Тарлтон наняла рабочих рыть в летнем саду ямы под канализацию и отопительные котлы и доить трех коров, которых она приобрела, чтобы обеспечить раненых свежим молоком. Карлинг оказался незаменимым мастером на все руки.

— Вы знаете, эти войсковые сатрапы все еще нас ненавидят, — едва ли не с гордостью объявила леди Тарлтон своим сотрудникам.

Молодая шотландка, Эйрдри, мелодично рассмеялась, она откровенно восхищалась леди Тарлтон. Поскольку она лишь недавно получила диплом врача, австралийские и английские медсестры шептались, что ей нужен наставник, способный превратить ее в настоящего хирурга. Но ее это не задевало. Раненые англичане и австралийцы, которым довелось лечь под ее нож, в один голос утверждали, разумеется, лишь те, кто не утратил дар речи из-за полученных ранений, что абсолютно ей доверяют, поскольку она не задирает нос. То, что их оперировала женщина, удивляло их уже потом, после того как они выжили, перенеся мучительную боль из-за ранения и саму операцию.

7. Обитатели Бенктена

Оба хирурга по мере необходимости привлекали Наоми в качестве операционной сестры и анестезиолога. Австралийские медсестры из группы Митчи, а также медсестры Красного Креста проявили себя способными ученицами и экспертами по части перевязок, совсем как Наоми и Салли год назад. Мичти дала прозвище сестрам Красного Креста — «английские розочки», но некоторые принадлежали к движению суфражисток, похоже, леди Тарлтон тоже в нем состояла. Многие были из семей, считавшихся в Британии «приличными». И выговор их мало чем отличался от выговора леди Тарлтон. Наверняка их родители хорошо знали эту даму, раз доверили ей своих дочерей. Но среди «английских розочек» попадались и такие, кто не согласился идти в медсестры, в поварихи или в судомойки — это уж куда ни шло. Это было своеобразной формой протеста против изнеженной жизни, которую они вели, наглядным доказательством, что женщины ничуть не хуже мужчин способны тянуть лямку, и потому те обязаны относиться к ним с должным уважением. Девушки из групп Наоми и Митчи как только могли убеждали их, что женщины Австралии за десять с лишним лет уже вдоволь наелись плодов суфражизма, причем отнюдь не теша себя иллюзиями, что суфражизм вмиг избавит их и от повседневных хлопот, и от преждевременной старости.

Отдающая безумием вера майора Дарлингтона в бактериологию как отрасль медицины оставалась непоколебимой, и он — вполне вероятно, даже с умыслом — всячески ее подчеркивал в беседах с медсестрами и санитарами. Майор постоянно доказывал начальству необходимость ношения масок при обработке ран. Австралийские добровольцы и крохотная бактериологическая лаборатория — за оборудование которой Дарлингтон заплатил из собственного кармана, — был единственной возможностью проводить эксперименты в этой области. Он привлекал медсестер и санитаров, у которых брал мазки из горла. По его распоряжению некоторым палатным медсестрам и санитарам полагалось надевать маски при перевязке ран — в коридорах двух отделений красовался плакат: «МАСКИ!», не заметить его было просто невозможно. А на дверях двух других отделений были вывешены уже другие плакаты: «БЕЗ МАСОК!». Отделения, расположившиеся в только что построенных бараках в саду, экспериментом охвачены не были, это добавило бы Дарлингтону столько работы, что она оказалась бы просто неподъемной, — причем и в роли бактериолога, и в роли хирурга. Сам он, обходя отделения для забора проб раневых тканей, всегда надевал маску. Затем наносил пробу на стеклянную тарелочку[29] и уносил с собой. Дарлингтон, объясняясь с медсестрами не совсем понятными обрывками фраз, внушал им, что самую большую опасность для раны представляют стрептококки, обнаруженные у них в глотках. Нет-нет, как обычно, едва слышно посмеивался он, при этом кивая и весьма своеобразно опуская нижнюю челюсть, то, что они — носители стрептококков, это не их вина. Стрептококки нас просто обожают, говорил он Наоми и другим медсестрам. Стрептококки любят завоевывать нас шутя.

И заходился кашляющим смехом.

Его лицо — землистого цвета, настороженное и кислое — со временем приобрело выражение хладнокровия и целеустремленности.

В то уникальное лето, когда люди впервые в истории принялись изничтожать друг друга отравляющими газами, потоком шли и раненые, и отравленные. Как минимум, две трети из них были австралийцы — видимо, из-за названия госпиталя[30], но нередко и больше. Госпиталь не принимал пострадавших от осколочных ранений, хотя там находились на излечении солдаты, раненные именно осколками. По ночам они пробуждались от донимающих их кошмаров или кричали во сне. Увы, но в штате Австралийского добровольческого госпиталя не числилось ни одного психиатра.

В Австралийском добровольческом госпитале были предусмотрены раздельные столовые — для офицерского и рядового составов. Естественно, для ходячих. Лето понемногу вступало в свои права, и столики выставлялись на площадку напротив замка, где офицеры и солдаты образовывали разношерстное общество, ну, совсем как в ходе боев, из-за которых они сюда и попали. По настоянию леди Тарлтон к обеду желающим подносили по бокалу вина. Леди Тарлтон учредила в Лондоне комитет, собиравший пожертвования на разного рода лакомства с целью разнообразить меню. И все поступавшие деликатесы распределялись исключительно справедливо — пресервы, специи, песочное печенье от «Фортнама и Мэйсона» доставались всем — и офицерам, и рядовым. Как однажды выразилась леди Тарлтон в разговоре с Наоми, когда они наблюдали за прогуливавшимися ранеными и выздоравливающими, великая честь обществу, если в нашей армии и школьные учителя, и священники, и журналисты служат простыми солдатами. Правда, она отчего-то не включила в свой перечень деревенских парней с крепкими кулаками и тертых жизнью выходцев из трущоб. Как бы то ни было и вопреки расхожим армейским догмам, спровоцированное светской дамой смешение сословий отнюдь не потрясло основ.

Быстрее, чем ожидала Наоми, дни становились короче, листья — желтее, иными словами, природа в очередной раз напоминала господам генералам об очередном профуканном лете. Гиацинты и примулы, которыми была усажена территория Австралийского добровольческого госпиталя, отцвели. Небо приобрело мрачновато-серый оттенок и все ниже и ниже опускалось на замок, и временами казалось, что оно вот-вот снесет аспидные плитки его крыши. По утрам нависал туман, который солнцу не всегда удавалось разогнать. В отделениях поставили обогреватели. Зарядили противные, день ото дня все более холодные дожди, куда противнее, чем даже на Лемносе, — здесь их подгонял дувший с Ла-Манша ледяной ветер, от которого по ночам замерзали лужи на соединяющих палатки тропинках. Одна из медсестер, англичанка, сломала лодыжку по пути из приемного отделения в больничный сад. Другая упала, обварив себя какао, которое разносила по отделениям. Но волонтеры не сбегали — хотя имели на это полное право. Магнетизм леди Тарлтон намертво приковал к себе «английских розочек», на каждом шагу демонстрирующих воистину железную волю. И потом, ну, скажите на милость, где еще на Западном фронте они могли сыскать такой райский уголок, где принципы суфражизма столь наглядно воплощались на практике?

С первыми заморозками — репетицией той самой зимы, которой было предначертано затянуть эту войну до Рождества и дальше, до 1917 года, — в больнице и появилась доктор Эйрдри. Она была в меховой куртке, похожей на ту, которые носили и офицеры, и солдаты. Спортивного вида ансамбль дополняли и охотничьи ботинки, наводившие на мысль, что этой даме вполне по силам штурмовать горы как пешком, так и верхом. Ее звали Пенелопа — такие просочились сведения, однако никто к ней так не обращался. Вероятно, оттого, что в ее окружении отсутствовали хирурги женского пола, поскольку таковых не было в природе, или же оттого, что она питала отвращение к ухлестывающим за ней врачам-мужчинам, шотландка водила знакомства исключительно с медсестрами, причем держалась с ними на равных. Вот когда гигантский маховик этой войны наконец остановится — при условии, что это вообще возможно, тогда ей — не исключено, что в ущерб карьере, — преподадут уроки общения в какой-нибудь заштатной и штатской больничке.

Наоми постепенно поняла, что Эйрдри только и оставалось, что беседовать с ними за чаем. Что она самая одинокая во всем замке. Оно и понятно — от медсестер ее отделяло высшее медицинское образование (университет), но даже рассеянный и погруженный в собственные заботы майор Дарлингтон, и тот не мог не заметить столь вопиющей аномалии, которую рассматривал в чисто медицинском аспекте. Эйрдри призналась и Наоми, и другим медсестрам, что все же отыскала двух бывших чахоточников, прежде работавших палатными врачами, и считала их вполне приемлемым обществом. Оба принадлежали к типу людей, которые, как она выразилась, лучше освоят медицину по верхам, но углублять свои знания — ни за что. Короче говоря, как тот ребенок: «Мама, я хочу стать доктором!» — иронизировала она на их счет.

Эйрдри была не прочь посплетничать, что всегда и везде поощряется. Лорду Тарлтону принадлежит половина Банфшира, заявила шотландка, — его дед, английский контрабандист, как говорила Эйрдри, очищал население Банфшира, ссылая неугодных в Австралию и Новую Зеландию.

— Мой дядя шапочно знаком с Тарлтоном, — заявила Эйрдри, — а мой двоюродный брат в свое время был у него управляющим, но я решила не досаждать леди Тарлтон этими сведениями. Что касается самой леди Тарлтон — ее настоящее имя Джулия Хеннинг, она англичанка и родилась в Манчестере. У нее была мастерская по пошиву дамских шляпок и шляпный же магазинчик в Вестэнде, и покупательницы ее были самых-самых голубых кровей. Но как бы то ни было, мастерица по изготовлению шляпок, пусть даже шляпки — просто загляденье, — была и остается в их глазах недочеловеком. Мать постоянно твердила мне, что, когда Джулия Хеннинг вышла за лорда Тарлтона, его родня чуть с ума не сошла. Ее так и прозвали — Шляпница. Потому что желающих стать женой этому лорду Тарлтону было хоть отбавляй. И стоило ему заикнуться о красавице мисс Хеннинг, как разразился жуткий скандал. На первый взгляд лорда можно было принять за привлекательного мужчину — чем-то он напоминал майора Дарлингтона, но никакой глубины не было и в помине. Просто какой-то посыльный высокого ранга из консерваторов.

Даже армия, и та без него обошлась, продолжала Эйрдри. Не сомневаюсь, что и в вашей стране он не покроет себя неувядаемой славой. Поведение его супруги с самого начала способствовало тому, что они разошлись, как в море корабли. Но почему они все-таки поженились? Да потому, что аристократический титул — одно, а шляпница, пусть даже писаная красавица, — совершенно другое. И мисс Хеннинг втайне надеялась, что сможет на него повлиять и сделать из него хоть подобие чего-то. Но он, заперев ее в четырех стенах, принялся куролесить по Лондону. Законных детей у них нет — а вот бастардов целая рота. Одного я знаю — одного из Путни лорд Тарлтон даже содержит. Но австралийцы его терпеть не могли, хотя он не лишен обаяния, кстати, и в Австралии у него тоже есть бастарды — те, что принесли в подоле дочери крупных скотопромышленников. Он обеспечил себе титул персоны нон грата своими немыслимыми… Как это там у вас говорят?

— Сквот[31], — подсказала Наоми.

— Вот-вот, это я и имела в виду.

— Доктор, а вам не кажется, что вы несколько преувеличиваете, — усомнилась Наоми.

— Не думаю, что я так уж сильно преувеличила, — помолчав, ответила Эйрдри. — Я считаю, что леди Тарлтон — единственная женщина во всей Империи, которой любовник просто полагается.

— Любовник? — переспросила Наоми.

— Любовник? — ошарашенно повторили «английские розочки». — Кто же это?

— Ну, вы же сами не слепые и не глухие, — ушла от прямого ответа шотландка.

Наоми поразилась, как быстро прошел первый шок от догадки, тут же сменившийся неприязнью к этой Эйрдри с ее якобы осведомленностью о личной жизни леди Тарлтон.

— Вы — порядочная, преданная девушка, — сказала Эйрдри.

Сказано это было вполне серьезно, без тени иронии.

— Вступаетесь за леди Тарлтон, разве я не права? Пытаетесь защитить ее репутацию? Думаю, в этом нет нужды. В моих глазах ее репутация безупречна.

— И все же, — возразила Наоми, тут же заметив, как одна из «английских розочек» стыдливо отвела глаза, будто зная что-то, чего не знала Наоми.

— Мне казалось, что вам свойственна определенная терпимость, Дьюренс. Ну, в отношении леди Тарлтон и майора Дарлингтона. Большого ей счастья, — пожелала Эйрдри. — Просто иногда кажется странным, что она постоянно выбирает малость чокнутых. А вы, выходит, и не знали? Ерунда, не смущайтесь. Ваша реакция говорит только в вашу пользу.

Наоми попыталась представить, что все обстоит именно так, как только что изложила Эйрдри. И это оказалось на удивление легко, куда легче, чем ей казалось. Услышь она такое, скажем, год назад, впрочем, в любое время, но до «Архимеда», это бы ее потрясло. А теперь… Просто банальная интрижка. Как говорится, война все спишет.

Когда Наоми уже шла на дежурство, ее догнала шотландка.

— Простите меня, — сказала она. — Я вообще-то ужасная вредина, но совсем не хотела вас задеть. Вероятно, вы считаете меня законченной сплетницей. Скорее всего вы правы. Признаюсь — люблю иногда кости перемыть. Так что уж не обессудьте.

Наоми молча повернулась и зашагала дальше. Ей было наплевать на мнение о ней этой шотландки. Пусть считает ее хамкой, ханжой, если ей так хочется.

В тот же вечер от Эйрдри пришла записка с извинениями. Та решила пригласить ее отужинать в Вимрё — Карлинг обещал подбросить девушек в следующее воскресенье. Разумеется, если подвернется машина или колонна грузовиков. Но мидии с картофелем фри — фирменное блюдо в Па-де-Кале, восторженно писала Эйрдри. Ням-ням! И — клянусь — наш с вами разговор останется между нами.

На неделе выпал снег, вообще-то слишком рано, а ранняя осень обычно предвещает суровую зиму. Несколько сестер-австралиек из группы Митчи плясали на белом покрывале в саду — никогда в жизни не видели снега. «Английские розочки» смотрели на них с изумлением. А Наоми уже довелось услышать, как один раненый офицер высказывал недвусмысленные догадки насчет майора Дарлингтона и леди Тарлтон. Но даже австралийцы, обычно не стесняющиеся в выражениях, обсуждали это очень деликатно, причем даже с чем-то вроде восхищения. Опуститься до зависти настоящий мужчина никак не мог, потому оставалось насмехаться. И насмехались бы куда злее, не будь леди Тарлтон и майор Дарлингтон людьми, достойными уважения. Казалось, между всеми, кто был в курсе этой связи — а их было немало, и с каждым днем их число росло, — существует какое-то молчаливое соглашение воздерживаться от комментариев по этому поводу. Поездка ходячих раненых в Булонь, где они пообщались с другими солдатами, подтвердила слухи о том, что Австралийский добровольческий госпиталь — сплошь чудаки, склонные к необдуманным поступкам. Но их, знавших истинное положение вещей, этот имидж возмущал. К тому же увлечения леди Тарлтон нисколько не мешали ей на убой кормить раненых и персонал и хорошо отапливать помещения.

Пенелопа Эйрдри и Наоми отправились в Вимрё пообедать и оказались несказанно довольны ресторанчиком на продуваемом ветром променаде, где они отогрелись после получасовой прогулки, во время которой вдоволь нагляделись на пляж и белые гребешки волн неприветливого моря.

— Никогда не понимала страсти к морским побережьям, — призналась Эйрдри.

В ресторане пылал камин. Девушки заказали подогретое вино. Вскоре на стол поставили огромную миску мидий и такую же — с жареной картошкой. Заткнув за воротники салфетки, они принялись за мидии, после чего ополоснули руки в мисках с водой. Доктор Эйрдри глянула за кружевную занавеску.

— Серость, серость, серость. Такое уж время года.

И тут же стала расспрашивать Наоми о погоде в Австралии, о том, где австралийцы ходят на лыжах, о пляжах. Погода обладает странной способностью пробуждать патриотизм. Штормы и пасмурные дни были позабыты. Описывалось исключительно лето во всей его прелести, о заморозках и речи не заходило. Когда Наоми дошла до дождливого сезона, когда бывают грозы, Эйрдри закрыла лицо руками.

— Тебе нехорошо? — спросила Наоми.

— Просто я сама не своя. Слушая тебя, я схожу с ума. Мне кажется, я влюбилась.

Наоми сочла это признание за повод хотя бы сполоснуть в воде пальцы и сделать перерыв в еде.

— О-о-о! И кто же этот счастливчик?

— В том-то и дело. Никакого счастливчика не существует. Я влюблена в тебя.

Наоми окаменела. Через нее словно прошел электрический разряд. Теперь настал ее черед закрыть руками лицо. Подобные вещи просто так не примешь к сведению. И Наоми пришла в замешательство не из-за моральных принципов. Уж очень странным ей это показалось. Непривычным и необычным.

— Прошу тебя, не говори ничего, — негромко попросила Эйрдри. — Я наблюдала за тобой и за твоим отношением к работе. В тебе удивительным образом сочетаются ум, сдержанность и твердость.

Наоми решила, что пора убираться из этого ресторанчика. Ее гнал панический страх. Все дело было в этих словах: ум, сдержанность, твердость. Она едва удержалась, чтобы не выскочить на улицу. Но рассудком понимала, что это мало что даст, что вечером Эйрдри снова появится на горизонте, и от разговора с ней никуда не деться. Еще в «Ройял Принц Альберт Хоспитал» ей пришлось выслушать излияния старшей сестры о «сафических тенденциях», часто возникающих в коллективах медсестер, с которыми надлежало бороться и — прошу вас, девушки! — докладывать о них. Но после Лемноса, после изнасилования Фрейд и всего остального если ее что и поразило, так это внезапный всплеск чувств Эйрдри, а вовсе не аморальность докторши или предосудительность ее поведения. Что же до предписанного сиднейской матроной доносительства, на такие вещи Наоми была просто неспособна.

Она сама была влюблена — или просто приняла это чувство за любовь — в свою учительницу французского в школе в Маклей. Эта веселая, жизнерадостная женщина разбила сердца очень многих своих учениц, выйдя замуж за какого-то бродягу — то ли странствующего проповедника, то ли странствующего художника, — и перебралась в Сидней. В своих фантазиях дальше страстных поцелуев с объектом любви Наоми не заходила. Но это были всего лишь девчоночьи фантазии, не задержавшиеся надолго, во всяком случае, к отношениям между женщиной-хирургом и медицинской сестрой это никакого отношения не имело.

— Прости, — взмолилась доктор Эйрдри, поняв, что огорошила Наоми своим внезапным признанием, — мне не стоило об этом говорить.

Наоми знала, что Эйрдри ей не нужна. Но ей не хотелось расстраивать эту пылкую шотландку — причем несмотря на свойственную этой женщине грубоватую бесцеремонность. Так вот откуда эта возбужденность при общении с медсестрами, мелькнула у Наоми догадка. Рвавшееся на волю желание. «Сафические тенденции». Именно они и заставляли ее щебетать без умолку.

Протянув руку через стол, Наоми сжала ее запястье — просто как женщина, которая хочет успокоить разволновавшуюся подругу. Эйрдри говорила едва слышно.

— Мужчины меня не волнуют и не привлекают, — призналась она, — хотя я не против их компании. Меня чаруют женщины. Ты меня чаруешь.

— Послушай, — проговорила Наоми. — Ты же прекрасный хирург, мужчины тебя за это уважают. И они правы. Но мне не хочется, чтобы ты влюблялась в меня — при условии, что ты на самом деле влюбилась, а не просто пытаешься таким образом убежать от одиночества. То, что я от тебя только что услышала, меня смущает. Мне тоже стыдно.

Карие глаза Эйрдри полыхнули гневом.

— Ты стыдишься любви? Ну, в таком случае могу тебе только посочувствовать.

— Вероятно, ты права.

Охватившая Эйрдри злость улеглась. Возможно, это была ее реакция на отказ Наоми. Обе сняли повязанные вокруг шеи салфетки. Совместная трапеза завершилась.

— Что бы ты там ни думала обо мне, нам придется работать вместе, — как ни в чем не бывало сказала Эйрдри. — От этого никуда не деться.

— Конечно, — согласилась Наоми, — конечно, мы будем работать, как работали.

Обида Эйрдри явно притупилась, и она скорее из желания порассуждать пробормотала:

— Если мужчина объясняется в любви женщине, это называется роман. Если женщина объясняется в любви другой женщине, тут уж разверзаются небеса. С мужчинами, предпочитающими мужчин, дело обстоит еще хуже. Но как человек пресвитерианской закалки, боюсь, в глазах большинства, да и в твоих я совершаю преступление.

— Нет-нет, — запротестовала Наоми, — поверь, уж теперь я знаю, что истинные преступления совершаются на войне.

— Знаешь, мне было бы куда легче справиться со своими чувствами, если бы мое признание тебя взбесило, — призналась Эйрдри. — Подобрала бы юбчонку, взывала бы к Господу, чтобы он ниспослал бы на мою голову все возможные кары, и была такова.

— Когда-то такое было бы возможно. Когда мой кругозор был ограничен.

Эйрдри вздохнула.

— Значит, не будешь демонстрировать презрение ко мне, когда мы вернемся в госпиталь? Не станешь удирать при виде меня?

— Не говори глупостей, — ответила Наоми.

Странно было видеть, как Эйрдри — взрослая, солидная женщина-хирург, которой сам Бог велел держать дистанцию с младшим персоналом, — ведет себя как потерявшая голову школьница. Умилительно и обезоруживающе.

Девушки подняли бокалы с вином. Наоми смотрела прямо в глаза Эйрдри, словно лучшего способа отказать ей наотрез не существовало. И понимала, что хоть эта докторша на пару лет старше нее, в некотором смысле она моложе.

— У меня есть сестра. Ты знала? — спросила Наоми. — Самая настоящая сестра, она, кстати, сейчас не очень далеко отсюда. По дороге в Руан.

— Сестра? — переспросила Эйрдри. — Надеюсь, ты не предлагаешь мне ее взамен себя?

— Даже отвечать на такое не считаю нужным.

— Младшая или старшая?

— Младшая. И мы с ней до войны не особенно ладили. Глупо и бессмысленно рассуждать обо всем этом…

И отмахнулась, причем от всего сразу — и от этого ресторанчика, и от безрадостной картины за окном, где под дождем у набережной выстроились солдаты, готовясь то ли патрулировать, то ли ставить какие-нибудь дурацкие заграждения.

— Глупо ломать себе голову надо всем этим, — продолжала Наоми. — Над тем, что именно эта бездушная и не ведающая ни жалости, ни сочувствия война сблизила нас с ней по-настоящему. Но именно так и было. Вряд ли это послужит утешением матерям и женам солдат. Наверное, и у меня когда-нибудь будет муж. Хотя представить себе этого не могу. Но если останусь незамужней, у меня хоть сестра есть. Кто знает, может, нам на роду написано вернуться к прежней жизни в том же доме и в том же городке. Теперь вполне возможно то, чего раньше и представить было трудно. Пока мы были на Лемносе, нам казалось, ну, во Франции или там в Бельгии не будет хуже, чем на Галлиполи. Оказывается, здесь еще хуже! В тысячу раз хуже! Мы уже так свыклись со всеми ужасами, на которые нагляделись, что просто не должны расставаться. Только мы с ней и способны по-настоящему понять друг друга. Другие не поймут нас никогда.

Они допили вино как равные во всех отношениях. За окном неукротимо бушевал шторм — так напоминавший эту войну.

* * *

Отказ Наоми доктору Эйрдри и благополучное завершение ужина в Вимрё принесли ей облегчение и даже в некотором смысле способствовали ее самоуважению, но объяснение шотландки вызвало у Наоми ощущение, что и она сама тоже страдает от одиночества. Комната Наоми находилась в отдаленной части здания. Летом в ней было жарковато — прохладный морской бриз сюда не долетал, зато регулярно навещал горячий южный ветер. Теперь же здесь царил жуткий холод, и Наоми едва обходилась без обогревателя, но просить о нем не решалась, поскольку обогревателей едва хватало для отделений. Щели в окнах приходилось затыкать кусками парусины. Но холод она воспринимала не как естественные трудности, а как козни дьявола, те самые, которые обусловлены одиночеством зовом плоти.

Лежа ночью без сна, Наоми понемногу понимала, что именно Эйрдри усмотрела в ней — и использовала в качестве некоей форы: ее нереализованную потребность в тепле, обрести и ощутить которое можно, лишь оказавшись рядом с другим человеческим телом. Леди Тарлтон как-то жаловалась, что, мол, в отделениях временами бывает такая холодина, что от замерзших чернил лопаются вечные перья. Замерзали и водопроводные трубы, так что медсестрам приходилось растапливать лед, приготовляя какао для пациентов. И когда холод, несмотря на одеяла, пледы, шинели, носки и прочее, грозил пробрать Наоми насквозь, она понимала, что спастись от него можно, лишь прижавшись к чужому теплому телу — к чужой плоти и крови. Несколько последних ночей убедили ее, что они могли бы спать с Эйрдри в одной постели — в обнимку, именно в обнимку, и ничего более. И каждое утро Наоми хвалила себя за то, что не поддалась соблазну. Каждую ночь, лежа под колючими до невозможности одеялами, она страшилась заснуть и больше не проснуться от холода.

А что, если кто-нибудь заметит ее по пути к комнате Эйрдри? Или Эйрдри вдруг вызовут среди ночи на срочную операцию, а она, Наоми, окажется в ее комнате и в ее постели? Но в одну из ночей холод стал просто непереносим, и она вышла в коридор. На случай, если ее кто-нибудь заметит, Наоми придумала вполне правдоподобную отговорку — мол, иду в кладовую за бутылкой, хочу залить в нее горячей воды, иначе спать невозможно. И по пути к Эйрдри раз за разом прогоняла в мыслях предстоящий уговор с ней.

Но подойдя к двери шотландки и уже собравшись тихонько постучать. Наоми вдруг услышала приглушенные голоса. Говорили тихо, но Наоми все же догадалась, что женщины что-то обсуждают. Резковатый голос, интонация… Голос принадлежал, несомненно, англичанке, причем одной из самых элегантных молодых дам-суфражисток из когорты леди Тарлтон. Тех самых, из «приличных семей».

Наоми сразу позабыла о холоде. Напротив, от изумления ее бросило в жар. И, что самое удивительное, этот эпизод ее даже слегка позабавил. Вот как, выходит, Эйрдри понимает любовь! Ведь и недели не прошло, как она впала в меланхолию — если на самом деле впала — от отказа Наоми. Или ей тоже стало невмоготу от холода, и она зазвала к себе кого-нибудь из этих девчонок, тоже возжаждавших тепла в постели. Но что-то слишком быстро эта по уши влюбленная в Наоми шотландка нашла себе утешительницу. И Наоми — в форменном пальто, в носках — отверженная и продрогшая, стыдившаяся и насмехавшаяся над собственной наивностью поверить Эйрдри — повернула в обратный путь. Отвращение и безудержное веселье согревали ее, приятно покалывая, бодро неслась по жилам кровь.

И хотя она была несказанно рада, добравшись до своего нетопленого жилища, стоило ей улечься в ледяную постель, как перед глазами с невиданной до сих пор поразительной отчетливостью вновь предстали образы гибели «Архимеда». Я — не цельная личность. И не личность за семью печатями. Будь я ею, с какой стати я тогда поперлась к Эйрдри? Почему до этого холод казался мне нестерпимым, а теперь я спокойно его переношу? Я — череда непрерывно сталкивающихся обстоятельств. Продолжай я мерзнуть у себя, я не знала бы, почему я так решила. Как не знаю, почему пошла к ней.

Выходило, параллельно существуют две Наоми: та, которая предпочла бы остаться у себя, несмотря на опасность замерзнуть, и другая — кравшаяся по коридору, чтобы согреть озябшее тело в объятиях шотландки. Это было зеркальным отражением другой пары: Наоми, которая предпочла бы пойти на дно вместе с «Архимедом», и еще одна — та, которая этого не захотела. И обе умещались в одном теле. И она, раздираемая на части своими стремлениями, мыслями, пережитыми событиями, воспарившая над всей оледенелой землей, презрев холод этой ночи, провалилась в глубокий, заключивший ее в свои желанные объятия сон. Солдатам в окопах сейчас куда холоднее, засыпая, пробормотала она в упрек себе. Им Эйрдри куда нужнее.

8. Эвакуация раненых

Майора Дарлингтона тревожило количество солдат, поступивших за лето и зиму в Шато-Бенктен, которые выбыли из строя из-за проблем с ногами (траншейная стопа) и обморожений. У койки одного рядового-австралийца, потерявшего в результате траншейной стопы большие пальцы на ногах, по распоряжению Дарлингтона собрались доктор Эйрдри и все медсестры — с полдесятка австралиек плюс «английские розочки».

— Бог ты мой! Этого вполне можно отправить на фронт, — пробормотала одна из австралиек.

Все смотрели на солдатика.

— Случай совершенно идиотский — хотя нет, тут я явно поторопился, — тут есть и вина самого пострадавшего, — подытожил майор Дарлингтон, обращаясь к собравшимся.

Слова его были адресованы и пострадавшему австралийцу, которого явно смутила реакция медсестер.

— Вы не считаете себя виноватым, молодой человек?

— Наверно, нет, — ответил солдат. — Я имею в виду, иногда тебя что-то отвлекает, и ты не обращаешь внимания. Газы куда опаснее. И потом — какой смысл менять носки, если в любую минуту может оторвать ноги.

— Не сомневаюсь, — продолжал, кивая, словно аист, майор Дарлингтон, — что, если мы хотим избавить себя от подобных инцидентов, необходимо настоять на том, чтобы в каждой траншее было отведено специальное сухое место, где солдат мог бы смазать стопу китовым жиром, сменить носки или в случае необходимости переобуться. В противном случае нам придется сталкиваться вот с этим.

Майор кивнул на санитара, который разбинтовал ногу рядового, выставив на всеобщее обозрение покрытые струпьями культи пальцев ноги и почерневшую кожу.

— Вы пользовались когда-нибудь китовым жиром, молодой человек?

— Никто уже в этот китовый жир не верит, — ответил солдат. — Бывало, смажешь ногу, а через пять минут снова шлепаешь по грязи, и ноги вмиг промокают.

— Вот видите? — вопросил майор Дарлингтон. — Видите, что происходит?

Что сильнее всего озаботило Наоми и остальных медсестер, так это вопрос о том, что они — в глубоком тылу — могут предпринять? Разве что выразить молчаливый протест? Но Дарлингтон продолжал развивать тему.

— На передовой, — с нажимом проговорил он, — солдатам позволяют днями стоять по колено в грязи. До тех пор, пока они не пополнят статистику восполнимых потерь. Бывает, что офицеры в чистых сухих носках и начищенных сапогах готовы наказывать солдат, понимаете, наказывать за то, что они уже не способны оставаться в строю, обвинять их в том, в чем в первую очередь виноваты генералы. Но мы не имеем права забывать, что такие вот случаи уменьшают число коек для раненых. Я не хочу никого ни обвинять, ни оскорблять, старина. Но совершенно ясно, что кто-то должен ответить за состояние траншей. И это даже не чисто военный вопрос, — продолжал Дарлингтон, — скорее технический.

— Но, майор, — вмешалась Эйрдри, — каким же образом мы можем исправить фронтовые недочеты? Мы, знаете ли, тыловики, как нас называют. И нас никто не спрашивает.

Майор Дарлингтон, ничуть не смутившись, многозначительно поднял палец.

— Вот что, доктор Эйрдри, я собираюсь в письменном виде изложить свои соображения по этому вопросу и послать в вышестоящие инстанции, буду очень обязан, если вы и остальные сотрудники подпишетесь под ними. Я подчеркну необходимость выделить специального офицера, который занимался бы исключительно обувью и носками солдат в своей роте. Понимаю, на первый взгляд моя идея кажется вздорной и расточительной, с точки зрения использования личного состава. Ну, если так — добро пожаловать в тыл, в госпиталь, и занимать койки, которые у нас на счету. А кто будет заменять ботинки и носки? А может, вообще отказаться от них, уподобившись гуннам? Сколько денег уходит на боеприпасы и оружие, но никому и в голову не придет заменить пришедшую в негодность обувь! Впрочем, думаю, я изложил все достаточно ясно и подробно. Хочу поблагодарить вас за внимание. И, пожалуйста, похлопайте нашему солдату, который позволил нам лицезреть свой недуг.

Все, будто загипнотизированные речью майора, и вправду зааплодировали.

Когда они расходились, Митчи шепнула Наоми:

— Никого это не убедит. Ты можешь себе представить хоть кого-нибудь из знакомых тебе лейтенантов в должности ответственного за носки и ботинки солдат? Героическая должность, нечего сказать.

Наоми успела заметить, как Эйрдри слегка коснулась руки симпатичной медсестрички из Красного Креста, имени которой она не знала. Самой Наоми, окажись она на месте этой медсестры, подобные проявления нежности пришлись бы явно не по душе. Откуда же тогда это странное чувство, до боли напоминающее ревность?

* * *

Осенью в Руане пошли слухи, что медсестер собираются разослать по пунктам эвакуации раненых почти у самой передовой. Сначала это казалось Салли слишком неправдоподобным. Но по отделениям прошлись старшие сестры — в поисках добровольцев для отправки на упомянутые пункты в ноябре. До этого медсестер на пункты эвакуации не допускали. Желающие нашлись, и немало. Салли, Онора и Леонора Кэйсмент изъявили желание, и их буквально тут же приняли — сказался их опыт работы. Было и еще одно немаловажное обстоятельство — работа на пунктах эвакуации давала право на 10-дневный отпуск в Англии. Но это благо Салли не заинтересовало. Если для ее решения и были какие-то мотивы, то они очень напоминали мотивы Чарльза Кондона — дескать, интересно, а как все это выглядит. Она поняла, что и женщины, оказывается, не прочь понюхать пороха.

Новость предстояло сообщить их давнему пациенту — капитану Констеблю. Салли с Онорой продолжали заниматься его лицом, вернее тем, что от него осталось. Теперь капитан уже числился ходячим, иногда он совершал прогулки — неторопливо шествовал с забинтованной головой, но без палочки по дорожкам парка Австралийского добровольческого госпиталя. Старшая сестра поначалу приглядывалась к крепнущей дружбе сестер Дьюренс и Слэтри с обреченным на молчание капитаном Констеблем. Создавалось впечатление, что рана, кроме того, что обезобразила, еще и кастрировала его. Поскольку вероятность, что медсестра позарится на мужчину с обезображенным лицом, к тому же отнюдь не многословного, была невелика, им позволили иметь его в качестве друга. Что до раны, — если рассматривать ее исключительно как рану, — то она заживала. Снимая очередную повязку и обработав рану, Онора сказала:

— Ну, теперь все чистенько.

Однако Онора не особо баловала его сообщениями, что им придется уехать. Салли же не скрывала ничего.

— Нас с Онорой переводят на пункт эвакуации раненых. Так что мы сходим с дистанции.

Констебль покачал головой, несмотря на свою жуткую рану.

— Вас тоже скоро отправят в Блайтли — думаю, на этой неделе, — сказала Онора.

Капитан потянулся за карандашом и бумагой. «Пункты эвакуации раненых довольно близко от передовой», — написал он.

И передал листок Салли, так как в руке Оноры был шприц для спринцевания ран.

— Это, видимо, тоже входит в программу, — пояснила Салли. — Вы понимаете, о чем я.

Констебль черкнул несколько слов. «Если бы видели меня там — сразу после доставки — грязного, в крови, — вы бы приняли меня за убитого».

— Нет, — с неподдельной горячностью возразила Салли. — Я бы по вашим глазам поняла, что вы живы. И потом мне тут попалась одна книжка. По челюстно-лицевой хирургии. Там говорится, что мало-помалу ваше лицо можно привести в порядок. И фотографии… До и после. Вы просто не поверите.

«Думаете, стоит просмотреть эту книжицу? Или я от нее в ужас приду?» — написал он.

Прочитав, Салли ответила:

— На первой странице стоит штемпель: «Выносить запрещается». Но я все равно ее стащу.

— И стащит, не сомневайтесь, — игриво подтвердила Онора. — Она у нас такая.

Откуда-то из недр глотки капитана Констебля донесся одобрительный рык.

Увесистый том содержал изображения, которые кто-то мог бы счесть вполне приемлемыми для раненого в лицо. Но старшая сестра, заметь она, как Констебль перелистывает эту книгу, уж точно бы не пришла в восторг. Чтобы избавить себя от лишних неприятностей, Салли сунула тяжеленный том, напечатанный на мелованной бумаге, под платье и принесла его капитану после ужина. Сквозь висящую в воздухе пелену табачного дыма — выздоравливающие нещадно смолили — она подошла к нему и положила книгу на прикроватную тумбочку.

— Полистайте завтра, — сказала она. — Когда мы вас занавесим. Мы с Онорой вас тревожить не будем. Самое важное и полезное отмечено закладками. Я вас знаю. И уверена, что вам это придаст мужества, а не ввергнет в уныние.

Когда занавески были задернуты, капитан Констебль извлек спрятанную в тумбочке книгу, досконально изучил ее и следующим вечером вернул ее Салли. С запиской: «Как я понял, они пересаживают кожу с ребер на лицо».

— Именно так, — подтвердила Салли.

Констебль написал: «Бог сотворил Еву из ребра Адама. Врачи сотворят меня заново. Несколько лоскутов моей кожи, как тут утверждают. И какое-то время я буду похож на тряпичную куклу».

Салли прочла. Констебль написал еще: «Хирурги, кажется, очень увлечены этим делом. Но никто и не подумал спросить мнение пациента».

Салли очень серьезно посмотрела на него.

— Прошу вас, не заставляйте меня раскаиваться в том, что я принесла вам эту книгу. Я пошла на это потому, что вы из тех людей, кто способен всерьез относиться к серьезным вещам.

«Верно, эта вещь — серьезнее некуда!» — написал в ответ капитан.

На следующее утро Онора и Салли увидели, как санитар выводит его из отделения — единственный глаз капитана Констебля отнюдь не облегчал ему передвижение. Им удалось перекинуться парой слов.

* * *

В один из тех зимних дней, когда погода меняется чуть ли не каждую минуту, их повезли куда-то по равнине. Какое-то время спустя они подъехали к промокшей насквозь палатке у перекрестка. Здесь они наскоро пообедали, и им разъяснили их обязанности на пункте эвакуации раненых.

— Если в двух словах, — сказал им военврач, — раненые, как правило, в течение двух дней либо умирают, либо их отправляют в тыловые госпитали — в Руан, Булонь или в Вимрё. Медсестрам приходится всякое видеть, и первое правило — не поддаваться панике и не думать, что обстановка вышла из-под контроля. Нам нужны медсестры, — продолжал военврач, — которые не станут бросаться в кусты или на землю при виде вражеского аэроплана или при первом же разрыве снаряда.

Эвакопункты раненых никаким нормам не соответствуют, предупредил офицер. Они расположены почти вплотную к передовой, в пяти-семи милях от нее, но, несмотря на близость, добраться до них по ходам сообщения чрезвычайно сложно. И раненые часто добираются до нас, когда у них уже началась гангрена, то есть образование газов в тканях. Особенно часто это происходит с теми, кто достаточно долго пролежал на ничейной полосе, пока его не подобрали санитары.

Развернув схему, он укрепил ее на треножнике. Схема отличалась продуманностью. Санитарные машины подъезжали к пунктам приема раненых, и тех, кто еще был жив, отправляли по разбросанным по тылу отделениям, которые располагались в разных постройках, — реанимационное, предоперационное, легких ранений в грудь и так далее. Раненых, поступивших в предоперационное отделение, быстро сделав рентген, тут же клали на операционный стол. Раненым из реанимационного отделения тоже требовалась операция, но в первую очередь их состояние необходимо было более-менее стабилизировать. Далее стрелка вела к постоперационному отделению и продолжалась до самого пункта эвакуации раненых. Отсюда легкораненых отправляли в тыловые госпитали. Рациональность схемы находилась в явном противоречии с предупреждениями офицера, чтобы они «не поддавались панике».

— А теперь, — продолжал военврач, — взгляните-ка сюда, вот на это слово — «реанимация». Туда попадают раненые с болевым шоком от раны.

Медсестры внимательно слушали цветистые и в то же время звучащие вполне научно пояснения врача о последствиях шока — периферические кровеносные сосуды оказываются не в состоянии удерживать жидкость, давление скачет, происходит эмболия коронарных артерий, пульс резко учащается, а затем почти исчезает. В самых тяжелых случаях предписывается вливание физраствора и плазмы крови. Или же прямое переливание крови от донора к раненому. У всех санитаров, медсестер и врачей определяется группа крови и резус на случай экстренного переливания крови.

И действительно, рядом со схемой на столе было разложено все необходимое для переливания крови — иглы, бутыли, изогнутые трубочки, самоновейшие штучки, дожидавшиеся детальных пояснений старших сестер.

— Но, — предостерег военврач, — персонал реанимационного отделения должен быть готов и к тому, что раненые, несмотря на то, что были приняты все возможные меры для их спасения, тем не менее не выдерживают и умирают.

* * *

Покидая палатку и стряхивая с себя жуткие воспоминания о ранах, чтобы не оставаться в их власти в дороге, девушки из Руана по пути к автобусу вдруг увидели Фрейд. Карла была поглощена беседой с какой-то медсестрой. Заметив их, Фрейд поздоровалась с ними в своей обычной сдержанной манере. Выяснилось, что она прибыла сюда как доброволец из госпиталя в Вимрё. Вид у нее, надо сказать, был мрачноватый, от прежней напускной бравады не осталось и следа. Но на пароме, перевозившем их из Булони в Дувр, она присела за стол к Оноре, Лео и Салли.

— Так, — процедила Онора, — десять дней бардака, а теперь в этот Вавилон.

— Никакой Вавилон не страшен, если у тебя есть голова на плечах, — успокоила ее Фрейд. Глаза у Карлы горели в предвкушении новых впечатлений. — А вообще, я страшно счастлива, — продолжала она. — И счастлива увидеть всех вас.

Казалось, перед ними прежняя Фрейд, она радовалась и потом, когда они снова встретились в лондонском пансионе «Палмерс Лодж» у станции метро «Суисс коттедж» — местечко, что надо: тут тебе и Пикадилли, и до Грин-парка рукой подать, и до «Фортнам энд Мэйсон» с его уютными кондитерскими, ну а потом по театрам Вест-Энда!

Офицер-англичанин с нарукавными нашивками, свидетельствовавшими о том, что он служит в британском полку с богатой историей, не исключено, что принимавшем участие в сражениях при Ватерлоо и Айзенкуре, заговорил с ними перед спектаклем и настоял на том, что в антракте угостит их шампанским. Осмелев, он подмигнул своим товарищам и осведомился:

— Это ведь британская пьеса, так? Британская?

Они смотрели «Восточную сказку», вещь, пользовавшуюся феноменальным успехом, если судить по рецензиям. Самый посещаемый спектакль в Вест-Энде невольно пробудил у них чувство национальной гордости — за автора и вокалиста Оскара Эша, австралийца. На этот спектакль рекомендовали сходить всем военным, поскольку дожить до следующего отпуска предстояло далеко не всем. Клуб по сбору средств на оборону страны, расположенный как раз напротив Штаба командования австралийскими силами на Хорсферри-Роуд, приобретал билеты и недорого продавал их отпускникам. Единственным неудобством при посещении Хорсферри-роуд с мрачно нависавшими над ней в небе аэростатами противовоздушной защиты были желтолицые девушки — работницы военного завода, довольно миленькие, несмотря на то, что им приходилось иметь дело с пикриновой кислотой при изготовлении снарядов. Они подкарауливали молодых австралийцев, только что получивших отпускные. Но несомненным преимуществом Клуба по сбору средств на оборону страны была возможность за смешную цену приобретать билеты на всякого рода зрелищные мероприятия, включая и то, на котором медсестры присутствовали сейчас. Они вели себя как девчонки, до этого ни разу не видевшие апокалипсис. В точности так же вели себя и солдаты. Коробку шоколадных конфет поделили на всех — Фрейд, Онору, Салли и Лео капитан Феллоуз пригласил на ужин. Они упивались совершенно фантастической игрой света, декорациями, музыкой, сузившей их шумный мир до цепочки помпезно-бессодержательных звуков и самой примитивной чувственности.

А потом антракт и шампанское. Онора отклонила приглашение на ужин какого-то молодого офицерика. Лайонел Дэнкуорт — угловато-костлявое создание, добрейшая душа из Лемноса — собирался в отпуск и намеревался встретиться с ней в Лондоне. Это обстоятельство привело Онору в лихорадочное возбуждение.

Однако волшебство этого вечера мало-помалу сошло на нет, офицеры потащили на ужин всю их честную компанию — воздать должное мистеру Эшу, уроженцу их континента.

Фрейд встретилась с ними уже на следующий день: они решили отобедать в ресторане миссис Рэттигэн «Энзэк Баффит» на Виктория-Роуд — миссис Рэттигэн держала отдельный зал для медсестер, куда, правда, допускались офицеры и рядовой состав. Покончив с едой, они принялись обсуждать, стоит ли переправиться на пароме через Темзу в Хэмптон-Корт, и вдруг заметили сидящего на другом конце зала сержанта Кирнана, который сосредоточенно изучал «Нью-стейтсмен». Хотя Кирнан был уже не сержантом, а офицером — при шляпе и офицерской же тросточке, аккуратно лежащих рядом на стуле. Все разом вскочили и кинулись его поздравлять, и тут Салли заметила, как взгляд Фрейд как-то не совсем привычно помрачнел — присутствие сразу нескольких, пусть даже весьма достойных представителей мужского пола было ей явно неприятно.

— Ну, как? — спросила Онора. — Что здесь позабыл квакер, вырядившийся лейтенантом?

Кирнан встал. Военная форма ему очень шла — простенькая, без каких бы то ни было изысков, такая, какую он получил из рук интенданта. Такая же, что и на их вчерашних знакомых. Все строго по уставу, и почти ничего от Бонд-стрит.

— Ах, — сказал он, опуская глаза и чуточку — но только чуточку — виновато улыбнувшись. — Вот, примкнул к стану почтенных и уважаемых.

Потом все же поднял глаза и пристальным взглядом обвел всех по очереди.

— Все девушки с бедного старого «Архимеда».

— Все старые бедолаги с «Архимеда», — поправила его Онора.

— Вздор, — не согласился Кирнан. — Вы все выглядите превосходно. Спели что-нибудь за столом, медсестра Фрейд?

— Нет уже охоты распевать, — закрыла тему Фрейд.

Салли поинтересовалась, каким образом он получил такое повышение — как-никак лейтенант. Целых две звездочки на погонах.

— Их вам за участие в сражениях дали? — спросила она.

— Нет, я так не считаю, — сказал Кирнан. — И не хочу, чтобы вы так считали. Меня направили на эвакопункт раненых под Позье, и у нас все закончилось — и инструменты, и перевязочный материал. Все наперебой кляли нашего снабженца, жаловались, что он вконец завалил все дело, что на полковых медпунктах нет ничего. В общем, хуже некуда. Ну, я и заявил об этом хирургу. А меня взяли, да и направили на двухмесячные офицерские курсы в Англию. И вот я здесь. Снабженец пункта эвакуации раненых.

Они поинтересовались, какого именно, и он назвал номер.

Их пункт носил другой.

— Вот же черт! — вырвалось у Оноры. — Но, может, все же заглянете как-нибудь и к нам. Преподать нам курс французской истории или чего-нибудь еще не менее значительного.

— У меня ни минуты свободной с этим складом. Наши обожаемые бинты, марля и марганцовка.

Полы его слишком короткого мундира распахнулись, когда Кирнан рассмеялся.

— Мой поезд до парома отходит сегодня днем, — сказал Кирнан. — А вы, похоже, никуда не спешите. Вы не похожи на тех, кому пора возвращаться.

Кирнан потянулся за шляпой и тросточкой. Он мало напоминал офицера. Все вышли в вестибюль, все молчали.

— Я все думаю, куда подевалась ваша сестра? — спросил Кирнан Салли.

— Ее адрес легко запомнить: Австралийский добровольческий госпиталь, Шато-Бенктен, Булонь.

«Бенктен» пришлось называть по буквам.

В тот же день, не исключено, что на том же самом пароме, на котором возвращался во Францию Кирнан, — в Лондон должен был прибыть Лайонел Дэнкуорт. Он заказал номер в отеле рядом с вокзалом Виктория и письмом сообщил, что приглашает всех на ужин, уже заказан столик в отдельном кабинете. Так что весь день был озарен приятными ожиданиями. В толпе канадских и австралийских солдат они обошли Вестминстерское аббатство в поисках могил знаменитостей. Ни бюсты, ни красивые плиты, ни мемориальные доски никак не ассоциировались со смертью, но взывали к идеалам влекущего к себе мира, где царит равновесие между жизнью и достойным уходом из нее, ничего общего не имеющим с тем миром, из которого они ненадолго вырвались.

Около шести вечера они прибыли в отель «Виктория». Лайонел Дэнкуорт уже дожидался их в чайной гостиной в обществе двух приятелей. Онора бросилась к нему, Дэнкуорт поднялся, она, ничуть не стесняясь, крепко-крепко, но как-то почти по-матерински обняла его, его же руки неуверенно скользили где-то в области плеч Оноры. Тут же все перешли в кабинет, где стоял массивный стол, а стены были обиты алым бархатом. Лайонел рассадил друзей между женщинами. Оба были лейтенанты из его роты. Хватило и минутного, довольно вялого разговора, чтобы в их глазах появилось выражение, какое бывает, когда тебе напомнят о чем-то таком, что предстоит завтра, и о чем ты не вправе забывать. После супа из лобстера сидевшая рядом с Лайонелом Онора попросила его подняться. Когда Дэнкуорт встал, она постучала ножом по бокалу, призывая к тишине. И этот высокий, широкоплечий мужчина, который привык отдавать приказы, вдруг засмущался.

— М-м-м, — протянул он.

Затем последовала пауза, Дэнкуорт вперил пристальный взгляд в стоящую перед ним тарелку.

— Я взял на себя смелость, — проговорил он, — или, лучше сказать, Онора велела мне взять на себя смелость, поскольку она считает, что все слова должны быть сказаны именно сейчас, а не после того, как нам подадут говядину. — Он откашлялся. — Это означает, что она желает утрясти все важные вопросы, касающиеся ее жизни, поскорее, не дожидаясь очередной перемены блюд.

Все выжидательно захихикали.

— Как она совершенно правильно заметила, мы, австралийцы, не любим следовать каким-то заранее выработанным планам. И со своей стороны хочу поставить в известность всех присутствующих, что мы с моей прекрасной подругой мисс Слэтри с этого момента помолвлены. И, естественно, собираемся пожениться. Я, во всяком случае, рассчитываю именно на это.

Из огромного кармана мундира была извлечена маленькая коробочка, из нее — колечко, которое Дэнкуорт, взяв руку Оноры, надел ей на предназначенный для подобных украшений палец. Все вскочили и зааплодировали. Уж Онора позаботится о себе в браке, подумала Салли. Видя, что долгожданное событие наконец свершилось, Онора привстала на цыпочки и припала сжатыми губами к губам Дэнкуорта. Этот поцелуй знаменовал конец всем тайным встречам. Ее сжатые губы выражали непорочность. В адрес помолвленных звучали пожелания всего наилучшего, их от души поздравляли. Онора, расчувствовавшись, всплакнула.

Поданный после телятины пудинг под фруктовым соусом Онора ела в основном левой рукой — нужно было и колечко напоказ выставить, и держать за руку Дэнкуорта.

В конце вечера к гостям, ожидавшим в вестибюле какое-то время, чтобы дать возможность Оноре и Лайонелу понежничать на стоящей чуть поодаль козетке, наконец подошла Онора, они сели в кэб и отправились в место, которое она окрестила «Галетным замком», — в Палмерз Лодж, названный так в честь Сэмюэла Палмера, который вместе с партнером, мистером Хантли, выпекал твердые галеты для фронта.

9. На пике безумия

В Шато-Бенктен началось горячее время, когда с куда меньшим оптимизмом, чем за предыдущий, за общим столом чокались за наступающий 1917 год. Кстати, один из тостов прозвучал из уст доктора Эйрдри на шотландском. Вдруг всем стало ясно, что работа и зима вконец измотали старшую сестру Митчи. И ее комплекция, и работоспособность заметно сдали. Наоми заметила, что та не скрывает раздражения из-за того, что «английские розочки» два дня не делали перевязки. Отчасти ее вспышка объяснялась ее беспомощностью. Митчи была уже не в состоянии за день обегать все отделения. Тропинки, соединяющие основной корпус и флигели, обледенели настолько, что ходить по ним могли только раненые и медсестры на твердых ногах. Временами на унылую, голую землю падал самый настоящий снег — возможно, желанный для нее, но ставший непреодолимым препятствием для Митчи.

В сумраке и сплетнях проходила самая суровая из зим нового века, все кругом утратило цвет, все требовало внимания. И в разгар одного из неотличимых друг от друга дней, когда Наоми занималась санацией раневых полостей, спринцеванием, массажем и смазыванием парализованных конечностей, санитар позвал ее к телефону внизу.

Доступ к телефону при порядках, введенных леди Тарлтон, контролировался не так строго, как в других госпиталях. Здесь считалось допустимым, если кто-нибудь из дружков краснощеких от мороза девушек из Красного Креста или медсестер-австралиек решил вдруг на всякий случай сообщить, что находится где-то поблизости. Но Наоми, спускаясь к августейшему телефону, вдруг подумала о Салли и испугалась. Она была наслышана об обстановке на пунктах эвакуации раненых, и та не внушала оптимизма.

— Здравствуйте, это Кирнан, — послышался голос в трубке. — Возможно, вы меня еще помните? Я тот самый неугомонный издатель корабельной газеты.

— Сержант Кирнан?

Голос у него был все тот же — прозрачный и емкий, словно океан.

— У вас все в порядке? — спросил он.

— Да. Правда, вот холодновато.

— Это правда. Работы не очень много?

— Много. Как и у всех здесь. А у вас?

— Ну, у меня кое-какие перемены, — сообщил Кирнан. — И ваша сестра их не одобряет. Мы случайно встретились с ней на Хорсферри-роуд, и она, и ее друзья были настроены довольно критично. Видите ли, мне присвоили офицерское звание. Однако я не совсем в своей тарелке, так что это может служить мне оправданием.

Он рассказал Наоми, что его вот-вот назначат снабженцем одного из пунктов эвакуации раненых. Увы, не на том, где работает Салли.

— Но, — продолжал он, — в конце концов это не бог весть как далеко. Вся британская линия обороны всего-то сто двадцать миль. Как от Мельбурна до Бичуорта.

— Да, и на таком пятачке такая бойня, — согласилась Наоми.

— Вот-вот, и дороги здесь ужасные. Это удлиняет путь. Сейчас я в Булони, тут почти все офицеры нашей части. Понятия не имею, чего мы здесь ждем. Но я вот о чем — могу я подъехать к вам и пригласить вас, скажем, на пикник? Но согласен и на встречу без пикника.

Проблема была в том, как в самом Шато-Бенктен, так и снаружи подходящего места для пикника не было. Они договорились встретиться в Булони. Ничего страшного, она поменяется дежурством с кем-нибудь из девушек Красного Креста. Когда Наоми спросила разрешения у леди Тарлтон, та предоставила в ее распоряжение черно-белое авто, так впечатлившее в свое время Митчи и Наоми. И, разумеется, шофера. Рядового Карлинга. Человека средних лет.

Наоми нацепила на себя все форменное обмундирование — полный комплект. Уродливые, но совершенно необходимые перчатки. Туфельки на кнопках тепла, увы, не давали. Но на такую встречу — а Наоми отнеслась к ней весьма серьезно, — не пойдешь в резиновых сапогах. Как и в кавалерийских ботинках.

Кирнан ждал ее в Клубе британских офицеров в Булони. Карлингу пришлось изрядно помучиться, пробираясь сквозь густейший туман, окутавший все вокруг. Несколько раз из непроглядной пелены выныривала крестьянская повозка — испытание реакции Карлинга и тормозов автомобиля. Но город этот видавший виды рядовой знал как свои пять пальцев. Он предупредил Наоми, что будет ждать ее с трех часов, тут же добавив, что спешить ей ни к чему. Дескать, она работает как лошадь и имеет право хоть чуток отдохнуть.

Кирнан сидел в кресле в вестибюле клуба, читая небольшую книгу в кожаном переплете, взятую в клубной библиотеке. Он опустил ее в карман мешковатого мундира, где вполне могла разместиться походная библиотека. Как он и говорил, его вид, включая и плохо сидящую форму, полностью соответствовал нежданному повышению. И шинель его — когда пожилой гардеробщик-француз выдавал ее Кирнану, — оказалась самой обычной уродливой шинелью австралийской армии.

— Желаете мидий и рыбу? Или предпочитаете говядину?

— В такую погоду, — ответила Наоми, естественно, памятуя об их ужине с Эйрдри, — лучше все-таки говядину.

— Вот что значит интуиция, — оживился Кирнан. — Поэтому я и попросил консьержа подыскать для нас хорошее место. Как насчет того, чтобы немного пройтись?

Выйдя на сумрачную улицу, они стали рассказывать друг другу о всяких сложностях на работе, произошедших с тех пор, как они виделись в последний раз. Леди Тарлтон занимала в рассказах Наоми довольно значительное место.

— А вот мне вам и рассказать-то особенно нечего, — признался Кирнан. — Разве что о самых заурядных вещах. С этим милягой — как его? Ах, да, Шоу — вы, как я понимаю, помолвлены?

— Разумеется, нет, — ответила она.

Это «разумеется» вырвалось у нее совершенно непроизвольно. Наоми вдруг поняла, что личность Шоу никоим образом не должна влиять на Кирнана — еще, чего доброго, вздумает, что тот без пяти минут ее жених, и самоустранится. Теперь же все встало на свои места. С ее стороны просто преступление не дать этому Шоу определенного ответа! И преступление вдвойне, что она не сделала этого сразу же по прибытии в добровольческий госпиталь.

— Простите, это был бестактный вопрос, — смутился Кирнан.

До рекомендованного им клубным консьержем ресторана пришлось довольно долго добираться пешком через какие-то унылые парки и скверы. Что-то слишком часто он извиняется. Но, несмотря ни на что, Наоми чувствовала себя счастливой. И была на самом деле счастлива. Их глазам открылось море и длинный мокрый пляж, тянущийся до едва различимой кромки воды. Уплывающая вдаль британская шлюпка в неверном свете дня казалась черной. В этот день погода мало чем отличалась от той, когда она была здесь с Эйрдри. Но больше между этими днями не было ничего общего.

Они дошли до отеля, который, как Наоми уже знала по опыту жизни во Франции, назывался «Третья Империя», поднялись по лестнице и окунулись в блаженное тепло ресторана. Окна запотели, но от бушующего в камине пламени разливалось тепло. В ресторане было на удивление много народу. И почти одни только военные. Неуклюжая полногрудая мадам, судя по всему, неотъемлемая часть интерьера, уверенно препроводила их к столику. И Наоми внезапно ощутила прилив общительности, к которой явно не располагало царившее на улице ненастье.

— Значит, вас повысили до лейтенанта, — сказала она, едва они уселись.

— Да-да, ваша сестра тоже это заметила. Считается, что снабженец тоже должен быть наделен определенными полномочиями.

— И вам нравится? Я имею в виду само офицерское звание? Только отвечайте честно.

— А вот вам хотелось бы стать старшей сестрой? Салли признается, что ей бы хотелось.

— А я и есть старшая. По должности. По званию я как была, так и осталась младшей медицинской сестрой.

Кирнан на минуту задумался.

— Вообще-то я предпочел бы остаться в звании пониже, — признался он.

— Просто предпочли бы, и все?

— Да, в общем, так и есть. Суета сует… У нас с вами словно какая-то взаимная исповедь, правда? Но тут и сам Бог не разберется.

— А то, что вы теперь офицер, как-то изменило ваше отношение к людям?

— Я всегда считал, что умею находить общий язык с людьми. Но вы правы — звание офицера многое меняет. Вот поэтому многие и отказываются становиться офицерами. Причем те, кто куда лучше меня.

— Видимо, понимают, что ни на шрапнель, ни на все остальное они не в силах воздействовать, будь они хоть трижды офицерами, — предположила Наоми.

— Это верно, однако пока их не сразит пуля, они все же кое-что могут.

— Послушайте, — смягчившись, сказала она, — не заставляйте меня вас провоцировать. Я понимаю, почему вы согласились стать офицером. Чтобы иметь возможность совершать разумные поступки. Но меня вот что интересует — отважились бы вы пригласить меня на ужин без этих двух звездочек на погонах?

— Без этих, как вы выразились, двух звездочек мне куда труднее было бы дозвониться до вашего Шато-Бенктена. Пришлось бы добираться туда самому. Причем не обязательно на попутной машине. Но я бы все равно добрался, уверяю вас.

Разговор балансировал на грани допустимого. Причем, как не без удивления поняла Наоми, ей это отчего-то нравилось.

— Но теперь, — продолжал Кирнан, — я еще и могу транжирить лейтенантское жалованье, раз уж мне его положили. А потратиться на такой ужин, которым нас здесь вот-вот порадуют — даст Бог! — это еще почетно. Разумеется, плачу я.

— Полностью за, — кивнула Наоми. — Потому что, честно признаться, нам в Шато-Бенктен нередко задерживают жалованье. Предпочитают, чтобы мы сами ездили за ним в Булонь.

— Может, стоит сегодня заглянуть в вашу финчасть? — подмигнув, предложил Кирнан.

С каких это пор в его репертуар вошли подмигивания?

Тут к ним подошел официант с целым меню фирменных блюд, но они решили ограничиться супом и свининой. И еще сидром. Сидр — специфика Нормандии, заверил их официант.

Но лежащая за окнами Нормандия, похоже, была в тот день начисто лишена какой бы то ни было специфики.

— Не хотите вина? — предложил Кирнан. — Сам-то я помешан на чае.

— Полагаю, что обойдусь и без бордо за ужином, — ответила Наоми.

Они решили заказать минеральной воды «Виши». Официант пошел за ней.

— Я был страшно рад встретиться с вашей сестрой в Лондоне, — сказал Кирнан. — Потому что с тех пор, как я сошел с этого плавучего госпиталя в Мельбурне, вы не выходите у меня из головы. И написанная вами статья всегда при мне. Она доказала, что… — Кирнан умолк, думая, как лучше объяснить. — Она доказала вашу силу духа, — наконец проговорил он. — И мудрую человечность.

— Поэтому вы побежали в «Геральд» и упросили ее опубликовать, — с укором сказала Наоми.

— И в «Эйдж». Но это не я. Я думаю, кто-то из капелланов.

— Но вы же знаете, как мне претит всякое бахвальство.

— Знаю. Вы всегда повторяли: «Я — дочь фермера». Словно это дает вам какие-то привилегии или что-то в этом роде.

— Должно давать, — сказала Наоми. — Так что прежде чем мы, как и все здесь, вплотную займемся едой, что соответствует правилам этого ресторана, хочу вас предупредить. Я прекрасно понимаю, что вы человек образованный. И на голову выше меня во всех отношениях. Я же, если не считать курсов медсестер, полнейшая невежда. «Мудрая человечность». Бог ты мой! Прошу вас, но хоть вы воздержитесь от этой ерунды.

Наоми говорила полушутя-полусерьезно — или вполне серьезно, но прозвучало это слишком сурово. Она и отдавала себе отчет в том, что говорит, и боялась его оттолкнуть. Именно так она решила подольститься к нему. Но ни вообразить себе это, ни каким-то образом объяснить не могла.

Кирнан не мог не заметить сделанный Наоми упор на этом «вы».

— А что, другие тоже не могли воздержаться от этой, как вы изволили выразиться, «ерунды»?

— Их было не так уж и много. Просто мне хочется, чтобы вы все поняли. Вижу, что вы рассчитываете покорить меня при помощи обычной ерунды, которую мужчины болтают, просматривая меню. А мне этого совершенно не хочется. Прямо вам говорю. Вы — друг. Так будьте им и обойдитесь без этих экивоков.

— Я и есть Друг. Причем с большой буквы. Семья леди Тарлтон — Хеннинги — тоже квакеры. А вы не знали? И все, что она делает, — чисто в квакерском духе.

— Ну, не знаю, принадлежит ли она и сейчас к ним. Она питает слабость к джину.

— Я говорю о традициях, — пояснил Кирнан. — Сообщество Друзей — это церковь широких взглядов, джин порой и не воспрещается. Но если вернуться к началу, вы должны смириться с тем, что написанное вами об «Архимеде» почтило память погибших. Но я и без этого знаю, какая вы хорошая медсестра. И это не «ерунда». И не пустое место. Понимаю, вам это придется не по нраву, но это — запас. Запас темперамента, я знаю. Но и опыт тут никак нельзя сбрасывать со счетов. Вот что я хотел сказать. Теперь можете раскритиковать меня в пух и прах.

Наоми — все, сказанное Кирнаном, привело ее в восторг, — улыбнулась и покачала головой.

— Насчет Робби Шоу… Кажется, я переборщила с увиливанием, не сказав ему ни да ни нет. Духу не хватило. Впрочем, это дело прошлое. И поэтому обсуждать это смысла не имеет.

Прибыли заказанные блюда. На лице официанта застыло недоумение — как вообще можно есть такое и не запить добрым вином. Но в Булони уже привыкли к эксцентричным британцам, от которых можно ожидать чего угодно. Кирнан и Наоми буквально набросились на еду, затем был заказан sauce anglaise[32], после него — кофе. За окнами мучительно медленно угасал день.

* * *

Раз в два-три дня Наоми наведывалась в Булонь, чтобы встретиться с лейтенантом Кирнаном за те девять дней, когда тот вместе со своим подразделением находился там. Поскольку ей совершенно не хотелось, чтобы ее отлучки были кем-то замечены, она предпочитала дождаться на дороге какого-нибудь француза из местных фермеров, ехавшего в город на телеге, груженной продуктами.

— Вы ехать до Булонь? — на ломаном французском спрашивала Наоми и забиралась на телегу. В последний раз — это был уже третий по счету визит, — ее подбросили «томми» на своем защитного цвета тракторе, вынырнувшем из тумана. Сгорая от предвкушения встречи с Кирнаном, она протряслась на нем до самого города.

За все встречи ни единого прикосновения, не говоря уж об объятиях. Только рукопожатия. Во время этой, прощальной встречи Наоми согласилась пройтись с ним, хотя погода явно не благоприятствовала прогулкам. Чтобы не выставлять свои отношения напоказ, Наоми и Кирнан полтора часа простояли у моря, наблюдая прилив и слушая, как внизу шумят волны. Чистейшее безумие — стоять и разговаривать в сумерках над зловещей стихией. Но в этом была и некая завершенность. И мрачная размытость, и холод были полностью в их распоряжении. Их обтянутые шинелями плечи соприкасались — и в этом контакте была некая степень взаимной преднамеренности. Если контакт с мужчиной осуществляется постепенно, исподволь, крохотными сантиметровыми шажками, может показаться, что до настоящих объятий — путь, длиной в целую жизнь. И впервые в жизни Наоми вдруг захотелось ускорить ход событий. Рассчитывать на решимость и инициативу Кирнана было бы опрометчиво, а бесценное время уходило.

Опередив Наоми, Кирнан дал ей повод. Сказал, что, как и любой другой, не может гарантировать в будущем увольнительных. Но, хоть это его и не касается, напомнит о себе, чтобы выяснить, каково ее отношение к своему потенциальному жениху.

— Я должна написать одно письмо, — пообещала Наоми.

— Не мне ли? — удивился Кирнан, с дразнящей беззаботностью человека, считающего, что его предпочли другому.

— Чтобы написать вам, я должна хотя бы знать ваш адрес.

— 3-й австралийский эвакуационный пункт раненых. Меня разыщут, можете не сомневаться, — заверил ее Кирнан. — Да, для надежности припишите еще и «Франция». Потому что, на исключено, что мы можем оказаться и в Бельгии, насколько мне известно.

— Я собираюсь объяснить Робби Шоу, что не могу обречь его и себя на вечное проклятие, на беды и разочарования исключительно из чувства долга.

— Ох! — пробормотал Кирнан и кашлянул.

— Не знаете, что сказать? — спросила Наоми. — Обычно вы, мужчины, готовы наговорить с три короба и не скупитесь на эпитеты.

— Я готов их выложить, поверьте. Только вы сами уже меня предостерегли от этого.

— Тогда ладно. Я сделаю все, что необходимо. Вы — большой души человек, Кирнан. Я, честное слово, пошла бы за вами хоть на край света. Нет-нет, не подумайте, что я сейчас хочу увязаться за вами. Я имею в виду — в широком смысле. И в самом хорошем.

Он снова кашлянул.

— Боже милостивый, — проговорил он. — Дайте мне опомниться. Меня со всех сторон обложили, и у меня в голове все перемешалось.

Он поцеловал ее в щеку, а Наоми, повернувшись, поцеловала его. Поцелуй вышел куда более постным, чем она надеялась.

— Черт возьми! — вырвалось у него. — А ведь у нас еще есть время выпить по этому поводу шампанского.

— Мне и этого достаточно, — ответила Наоми. — Пусть другие упиваются шампанским!

Оба прислушались. Набережная была погружена в тишину, и они перешли на другую сторону. И снова замелькали магазины, отели, рестораны. Кирнан поцеловал ее в щеку, на сей раз поцелуй был дольше.

— Мир действительно переменился, — сказал он. — Раз уж женщины первыми произносят то, что следовало бы произносить нам.

Наоми пора было возвращаться. Он остановил вынырнувшее из тумана такси. В непроницаемой мгле доехали до Шато-Бенктен. На этой же машине Кирнан рассчитывал вернуться в город, Наоми велела водителю остановиться у ворот. Кирнан понял, что она не хочет, чтобы он ехал с ней дальше. Она не хотела разглашать их тайну. Поэтому и должна была вернуться в госпиталь одна. Шагая по обледенелой дорожке под загадочно и мрачно нависающими вязами, Наоми понимала, что туман — ее союзник. Кирнан прошел с ней несколько шагов и снова поцеловал ее, но уже куда крепче и многообещающе.

— В такие моменты слова уже ни к чему, — пробормотал он.

— Медлить тяжело, — согласилась она. — Но погодите минуту. — И очень внимательно посмотрела ему в лицо. — Как бы мне хотелось быть сейчас француженкой. Ведь тогда я молила бы Пресвятую Деву, чтобы с вами ничего не случилось.

— Печально только, что это никак не помогает французам. И потом вы же знаете: я — тыловик.

— Вы говорите так, будто жалеете об этом.

— В молодости никто не свободен от тяги к самопожертвованию. Не будь этого, войн в мире бы не было, и Шато-Бенктен бы пустовал.

— Может, все же пойдете, — попросила Наоми. — Разговор заводит нас куда-то не туда.

— Вы уж сообщите мне, когда услышите о капитане Шоу.

Последнее объятие было лучшим из всех. Ощутив его сильные руки, его тело, Наоми почувствовала, что впереди ее ждут куда более крепкие объятия. Единственным способом насладиться этим было нежно-нежно его отстранить. Но не раньше, чем он сам ослабил объятия. Кирнан сел в такси, и она стала смотреть, как он уезжает. Кирнан продолжал смотреть на нее через запотевший овал заднего стекла. Туман уже давно поглотил машину, а Наоми все стояла и слушала, как вдали затихает шум мотора. Вскоре умолк и он, она двинулась по хрустящей наледи к величественному зданию, к его гулким и пронизанным холодом коридорам.

Ее письмо Робби Шоу, уже давно написанное, но по малодушию так и не отправленное в Брисбейн, лежало между страниц романа баронессы Орчи «А bride of the plains»[33].

«Дорогой Робби!

Мне, конечно, следовало бы взяться за перо и написать Вам раньше. Мне очень нравилось переписываться с Вами, но, как вы могли понять из моих писем, я всегда избегала всерьез говорить о нашей официальной помолвке и высказывала Вам свои опасения. Но из трусости не решалась Вам сказать, что не соответствую тому образу, который Вы себе нарисовали. Поскольку я считаю, что мы люди разные, наша помолвка привела бы к самому настоящему несчастью, которое разрушило бы и Вашу жизнь, и мою. Я обману Ваши ожидания, и это ожесточит Вас. Нам было бы непросто даже бывать вместе на людях. Вы человек открытый, доступный, что доказали на Лемносе. Я же болезненно чувствительна, вспыльчива. Любой сказал бы, что я совершенно Вам не подхожу, и дело не только во мне, но и в Вас. Я абсолютно уверена, что мы не вправе питать никаких иллюзий относительно друг друга.

Должна Вам сказать — зная, что человек Вашего ума способен это понять, — мое решение не имеет ничего общего с последствиями Вашего ранения, которое свидетельствует о Вашем мужестве и истинном героизме, придавая самые привлекательные черты Вашему облику.

Искренне надеюсь, что Вы придете к тому же выводу, что и я…»

Накануне их отъезда из Англии Салли упросила Онору и Лео навестить Эрика Кэррадайна в Садберрийском госпитале в Суффолке. Выехали они в точно такой же туман, который и помогал, и мешал Наоми в Булони. Поехать решила и Фрейд. Закопченный поезд вез их сквозь туман, а потом они еще полторы мили тащились пешком до ворот военного госпиталя. Как и все учреждения подобного рода, его окружал парк. Но сейчас холод загнал всех пациентов в центральную цитадель госпиталя. Медсестра из британской армии проводила их в напоминающее гостиную помещение, девушки не сомневались, что найдут лейтенанта Кэррадайна в добром здравии, куда более добром, чем в Египте год назад. Когда его подвезли к ним в кресле-каталке с пледом на коленях, все четверо как по команде встали и улыбнулись. Но лейтенант Кэррадайн не улыбался.

— Элси! — пронзительно воскликнул он. — Вы подруги Элси?

Они подтвердили, мол, да, и представились. И напомнили ему, что уже встречались в госпитале в Александрии. Похоже, их ответ его удовлетворил.

— Присядьте, пожалуйста, — пригласил Кэррадайн, — и придвиньтесь поближе.

В легком недоумении девушки уселись.

— Еще ближе!

В голосе лейтенанта Кэррадайна звучали требовательные нотки. Они подвинули кресла ближе.

— Жуткое место, — прошептал Кэррадайн. — Только не уступайте им ни в чем. Им палец в рот не клади — руку откусят. Кстати, где эта сучка Элси сейчас?

— А вы разве не помните? — удивилась Салли, отчаянно пытаясь сгладить неловкость. — Ее отправили в Австралию. Но она собирается приехать сюда уже в качестве волонтера.

— На это потребуется время, и немало, — заметил лейтенант Кэррадайн. — Как после этого ожидать, что человек в состоянии выдержать Францию? Но я думаю, что у Элси появился кто-то. Неужели я где-то об этом прочел? Наверно, читал об этом где-то. В «Дэйли мэйл…».

Британская медсестра — она так и не ушла — сказала:

— Обычно лейтенант Кэррадайн чувствует себя намного лучше. Вам ведь иногда и правда бывает лучше, лейтенант Кэррадайн? Он забывает о своих дьявольских чарах. И когда ему станет лучше, я передам, что вы были здесь. Потому что он вас, боюсь, не запомнит.

Медсестра проводила их, а Кэррадайн так и остался сидеть в своем кресле на колесах.

— Вы уж не рассказывайте его жене, что с ним творится, — смущенно попросила медсестра. — Рано или поздно мы добьемся улучшения. Но такие провалы скорее всего это на всю жизнь.

* * *

Австралийский пункт эвакуации раненых в Дёз-Эглиз располагался на отлогом западном склоне небольшого холма — усыпанный снегом и совершенно незаметный для противника. Он представлял собой обычное скопление палаток и бараков, зажатое между тремя дорогами: с севера на юг, с запада на восток, и еще одной, которая вела прямо к передовой. На севере над голыми ветвями деревьев виднелись увенчанные двумя остроконечными башенками очертания небольшой деревушки под названием Дёз-Эглиз.

Ближе к деревушке находился еще один эвакопункт — уже британский. По замыслу оба эвакопункта должны были работать по очереди — то есть как только полностью заполнялся один, тут же прием раненых начинает другой. Вдох-выдох.

Гул канонады был здесь не только громче, но и разборчивее. Временами казалось, что из этого гула можно вычленить отдельные виды орудий. Совсем как тот или иной инструмент в оркестре. Салли поймала себя на мысли, что артиллерийская канонада пугает отнюдь не всех медсестер. В зависимости от ее интенсивности вполне можно было заранее рассчитать время и объемы предполагаемого наплыва раненых. И еще раз: для них этот год был годом. Однако минувшее лето исцелило Салли от напрасных надежд.

У Салли и у всех остальных, кто готовил пункт к приему раненых, весть об отречении от престола русского царя, что, в свою очередь, почти гарантировало поражение России, вызвала сомнения. Россия, откуда была родом одна из прабабушек Карлы Фрейд, явно не боготворившая русского царя, впрочем, как и вся остальная родня Карлы, считали, что России поделом. В столовой звучало и такое мнение, что немцам все равно придется удерживать фронт с Востока, а британским Королевским ВВС блокировать немецкие подкрепления с запада. По словам многих знакомых солдат, которые захватывали неприятельские укрепления, немцы чуть ли не голодали у себя в окопах — так оскудело снабжение действующей армии по сравнению даже с прошлой весной. И, как утверждали те, кто считал, что все должно решиться именно в этом году, прошлый год был самым кровопролитным. Но — зато многому научились.

Салли дожидалось отправленное в конце зимы письмо Чарли Кондона. Чарли и не пытался брать на себя роль прорицателя насчет войны. Он описывал климатические невзгоды. Грязь сковали морозы, и земля вдруг созрела для набросков, писал он, черные воронки, по краям припорошенные снегом. На прошлой неделе прояснилось, появилось полузабытое дистрофичное солнышко, и газы из воздуха улетучились — теперь все, кто заходился от них кашлем, вмиг исцелились. Жидкая грязь в окопах закаменела. Солдаты пришли к выводу, что именно обычные обмотки препятствуют циркуляции воздуха, потому и возникают обморожения, писал Чарли. И теперь все перестали носить краги, а натягивают на ноги мешки с песком. Он был в восторге от смекалки этих ребят, как поняла из его послания Салли. Очень многим из них приходилось совсем несладко. А один из них, в обычной жизни — пресвитерианский пастор, тот даже смирился с площадной бранью и, похоже, сам не чурался крепкого словца. Среди шахтеров из Хантер-Вэлли было полно коммунистов, утверждающих, что именно коммунизм — светлое будущее человечества. Ирландцы — все эти Келли, Бирны и так далее — жуткие драчуны и зазнайки, но что ни вечер усаживаются где-нибудь в сторонке и принимаются перебирать четки. Ну, чисто дети малые, что еще скажешь.

Вот о чем писал Кондон — не о том, что принято золотыми буквами писать на знаменах, не о скорой победе над врагом. Чарли просто препарировал каждодневное бытие, что каким-то образом успокаивало Салли куда сильнее, чем пустопорожние заверения и словоизлияния других. Хвастовство ирландцев и дискуссии на политические темы шахтеров привносили в окопы какую-то домашнюю обыденность. Именно так — во благо Чарли — все и должно быть, считала Салли.

У приемного отделения пункта остановилась целая колонна фордовских санитарных машин, хотя в Дёз-Эглиз еще не успели подготовиться к приему раненых — даже дощатых полов, и тех не настелили. Между главным врачом пункта майором Брайтом и грубоватой и видавшей виды старшей сестрой мисс Болджер разгорелся спор, сколько коек им потребуется. По числу машин, стоящих на мерзлой дороге, было понятно, что если генералы считают в порядке вещей совать солдат в окопы в такую погоду, то у них не все в порядке с головой.

В огромном, стоящем прямо на земле шатре приемного отделения проворный коротышка майор Брайт в хирургическом халате вместе с палатным врачом торопливо осматривали лежащих на койках или прямо на земле только что доставленных раненых. Брайт обошел примерно с четыре десятка носилок, на ходу раздавая указания, как разместить носилки. Необходимо было подготовить отделение к приему еще четырех десятков раненых или даже больше.

С начала поступления раненых многие медсестры, включая Салли — она исполняла обязанности старшей медсестры палаты, — занялись тем, чем обычно занимаются в первую очередь: определяли наличие кровоизлияний, обморожений, шоковых состояний и так далее. Другие медсестры дожидались в своих отделениях, пока в этом шатре решат дальнейшую судьбу раненых. И от столов, на которых громоздилось все, что только можно вообразить, — перевязочные материалы, ампулы с опиатами для инъекций, приборы для измерения давления, которое у некоторых после транспортировки на санитарных авто достигало критического уровня, — медсестры по распоряжению майора Брайта, невозмутимой старшей Болджер или палатного врача бросались впрыскивать морфий или же заполнять бланки с фамилиями и симптомами поступивших, указывая, в какое именно отделение тот или иной раненый направляется. Санитары тащили обмундирование раненых, их вещмешки из ярко освещенного электролампами, питаемыми генератором, шатра в примыкавшую к нему отдельную палатку-склад.

Кое-кто из доставленных в приемное отделение оказался мертв — и выяснилось это только благодаря мощному освещению. Таких тут же, не снимая с носилок, отправляли в служивший моргом сарай. Посеревшие, лишенные возрастных примет, заострившиеся лица раненых в грудь или в живот пробуждали у Салли совершенно неподходящий в данной ситуации и раздражающий вопрос, какой смысл было везти этих людей в такую даль, если они уже обречены? К чему загружать и перегружать и так уже перегруженный пункт эвакуации раненых и его персонал?

В шатре откинули полог, ведущий в смежное помещение. Ходячим раненым с бирками «D» принесли чай и какао. Раненые с притороченной к форме биркой «S», что означало шок (не физический, а психический), дрожа стояли в группе ходячих, но от чая и какао лучше им не становилось.

В центре шатра каждый раненый должен был получить соответствующую бирку. Майор Брайт вместе с палатным врачом были заняты размещением раненых категорий «А», «В» и «С» на носилках — им выдавались и дополнительные бирки, где было написано: «НЕОТЛОЖНЫЙ СЛУЧАЙ», «БРЮШИНА», «ГРУДНАЯ КЛЕТКА», «ПОЗВОНОЧНИК». Салли помнила эти кое-как накорябанные бирки еще по Руану. Медсестры должны были принимать эту систему как данность, хотя все в ней зависело от обстоятельств, начиная с момента, когда тяжело раненного в голову размещали на койке или прямо на земле бок о бок с получившим ранение в живот, и младшие медсестры должны были останавливать внезапно открывшееся кровотечение.

Салли будто вновь попала на борт «Архимеда» — исходивший от обмундирования или того, что от него осталось, смрад, характерный запах свернувшейся крови и ран, где уже начинается сепсис или обычная или газовая гангрена. Да и сама атмосфера была пропитана паническим страхом, чего не могло быть в куда более приемлемом в гигиеническом отношении госпитале Руана.

Наблюдая за медсестрами уже в статусе если еще и не старшей сестры, то уже и не младшей, Салли попросилась в реанимационное отделение, расположенное выше по склону от палатки, где кроме нее жили Лео, Онора и Фрейд. Что ее на это толкнуло — если отбросить то, что в этом отделении применялись самые современные методы, — было неясно и ей самой. Как только туда начнут поступать первые раненые, Салли предстоит их принимать.

Весь остаток ночи с тех пор, как она ушла из приемного отделения, прошел в состоянии, близком к помешательству. С передовой постоянно доносилась стрельба — вели заградительный огонь, а в воздухе был слышен рокот аэропланов. В подчинении у Салли были две молоденькие медсестры, которые с поразительным хладнокровием смотрели на лежащего на носилках солдата с ранением в области грудной клетки, которого только что внесли санитары. Давление у него стремительно падало, и его спешили разместить у печки. Переложив солдата с носилок на койку, его прикрыли одеялами. Салли воткнула ему в вену иглу, а медсестры торопливо установили подставку для капельницы с физраствором. Рядом с койкой санитары разожгли спиртовой обогреватель. Появился палатный врач, одеяла подняли — врач должен был проверить пульс и принять решение о переливании крови. Плазму обещали подвезти, вот только пока еще не доставили, пояснил доктор.

Салли пробыла в реанимационном отделении двенадцать бесконечных часов. За это время прибыли несколько человек с посттравматическим шоком, семерых солдат с другими ранами так и не удалось спасти, и восемнадцать человек направили в хирургическое отделение — их судьбе еще предстояло определиться. Четверо раненых оставили в реанимационном отделении — для повышения содержания кислорода в крови.

Салли ввела иглу, от которой шла трубка, в вену здорового санитара — его кровь предстояло перелить тяжелораненому. Она видела, что легкораненые стали расспрашивать медсестер о своих товарищах, доставленных в реанимационное отделение. А потом все вокруг словно замерло. Из реанимационного отделения на санитарных машинах в эвакогоспиталь отправили лишь одного раненного в грудь. Ночью ожидался очередной приток раненых. Но до тех пор можно и прикорнуть.

* * *

Салли все чаще и чаще приходилось слышать это название от ходячих, и не только ходячих, но всех, кто находился в сознании. Бюлькур. Родителям солдат это название ничего не говорило. Месяц назад и сами солдаты слыхом не слыхали ни о каком Бюлькуре, как и о том, что этой, до сей поры безвестной деревушке суждено войти в историю из-за оборонительной операции на линии, названной в честь прусского генерала Гинденбурга. В Дёз-Эглиз прибыли несколько колонн с личным составом. Их снимали с фронта. Но три австралийских дивизии — в составе которых был и Лайонел Дэнкуорт, и Чарли Кондон, — было решено оставить. Они были готовы продолжать наступать.

Были и другие географические названия, которые бормотали раненые и пережившие болевой шок солдаты. Часть из них оказалась не в меру разговорчива. Ле Барк и Тилуа, Бапом и Маль-Транш, Ланьикур и Эку, Дуанье и Люверваль. Время в Дёз-Эглиз ускорялось — рутина всегда заставляет его течь быстрее. Поступление раненых, эвакуация большинства из них на санитарных машинах, выстроившихся вдоль дороги, — во всем этом усматривался некий ритм. Облегчение приходило по ночам, в часы редких поступлений или же когда пункт на день-другой прекращал прием.

Медсестер перебрасывали из одного отделения в другое, чтобы они овладели разными навыками в условиях этой бесконечной войны. Фрейд намертво вцепилась в обязанности операционной сестры — ассистируя капитану Бойтону из Чикаго, который вступил в Королевский медицинский корпус из-за своей матери-англичанки и впоследствии каким-то образом оказался в рядах австралийцев.

Рядом с палаткой санитары рыли окопы на случай воздушных налетов и, кроме того, строили вместительное бомбоубежище. Бомбардировщики, их еще прозвали «голубями», ночи напролет гудели в небе в поисках городков и артиллерийских позиций, чтобы отточить свое мастерство досаждать неприятелю.

Прибывавшие раненые были с головы до ног перепачканы весенней грязью. Это была не обычная грязь, от нее шло отдающее газами зловоние, на залежавшихся в ней трупах пировали крысы. В полях вокруг Дёз-Эглиз цветы еще не распустились, а маскирующая листва существовала пока лишь в виде набухших почек. Так что хваленая европейская весна если и могла что-то предложить, так это промозглость, мерзкую и тоскливую. Так что ужасное письмо от Оноры оказалось как раз под стать обстановке.

Адъютант батальона писал, что Лайонел и часть бойцов его роты отбили у противника участок линии обороны. И попали под пулеметный обстрел. На следующий день, когда враг их разглядел, занятый ими участок подвергся уже артиллерийскому обстрелу, в ходе которого капитан Дэнкуорт и один из его солдат погибли. Выжившие, дождавшись ночи, вернулись к своим. И принесли с собой его офицерскую книжку. Как писал адъютант, капитан Дэнкуорт пользовался авторитетом и уважением у подчиненных.

Прошло дня два, не больше, с тех пор, как Онора показала девушкам это письмо. Слэтри, сжав губы, продолжала работать как ни в чем не бывало. Она не проронила ни слезинки, но не принимала никаких утешений, вообще избегала любого общения с подругами — Карлой, Салли. И девушки по молчаливому согласию старались не переборщить с соболезнованиями и выражением сочувствия в любых формах, словно речь шла не о гибели ее возлюбленного, а будничных трениях с начальством. И Слэтри всем своим видом будто говорила им — эй, прочь с дороги! У меня дел по горло, и мой девиз — на людях не скорбеть, а прятать свои чувства подальше.

Онору Слэтри вызвал к себе майор Брайт. И сказал, что в Лондоне есть организация, которой руководит молодая австралийка. Волонтер Красного Креста и при этом дочь бывшего премьер-министра Австралии. Организация называется «Австралийское информационное бюро людских потерь», оно самым серьезным образом изучит обстоятельства гибели капитана Лайонела Дэнкуорта, пообещал майор Брайт, и сообщит ей.

В первые по-настоящему весенние дни — поля покрылись цветущим алтеем и наперстянкой — майор Брайт с Онорой составили письмо в информационное бюро. Это было время относительной свободы, когда даже майор Брайт — страстный любитель пикников — организовывал по выходным пикники, причем случалось, служебные дела не позволяли ему самому принять в этом участие.

Дожидаясь ответа на письмо, Онора стала предаваться фантазиям — однажды за обедом она поведала Салли, что есть основания надеяться, что Лайонел жив. Мол, она написала командиру батальона, и тот сообщил, что капитана Дэнкуорта не разорвало снарядом на части, хотя осколочные ранения на теле были. Немцы — они отбили участок на следующий день — наверняка обнаружили его и оказали ему помощь. Потому что немцы, страстно убеждала она Салли, на самом деле люди гуманные, совсем как мы. Вот и забрали его и отправили, куда полагается. Но так как солдаты забрали его удостоверение, а в боевых условиях ничего не стоило и потерять медальон, Красный Крест в немецком тылу не смог его ни идентифицировать, ни, соответственно, сообщить куда надо. А еще Лайонел мог утратить память из-за ранения или контузии. Поэтому Онора и горевала, и надеялась на чудо. Точнее, тешила себя надеждой. Салли и Фрейд смотрели на это скептически, однако от любых замечаний на этот счет воздерживались.

В душе Оноры пробивались ростки невиданной, граничащей с безрассудством открытости. Она с поразительной легкостью открывала все прежние тайны. Да, они были любовниками, призналась Онора. И приводила аргумент — мол, обреченные на смерть в глазах Господа имеют право на несколько мгновений любви. Разумеется, мы соответствующим образом предохранялись, впрочем, теперь это уже не важно. Пусть Бог судит нас, на то он и Бог. Я даже жалею, что предохранялась. Следовало пустить все на самотек — будь что будет. Потому что там, на передовой, ежесекундно творится такое, что… И никто позволения не спрашивает.

За палатками, где они жили, свободные от дежурства медсестры, усевшись в шезлонги, подставляли лица светившему с юга солнцу. И Онора как-то поделилась своими догадками во втором письме в «Австралийское информационное бюро людских потерь». И в тот же день получила ответ на свое первое. Глава бюро, молодая женщина, писала:

Мы получили неофициальный доклад от солдата пехотного батальона, в котором служил капитан Дэнкуорт. Свидетель утверждает, что рано утром 14 апреля капитан Дэнкуорт действовал в составе разведгруппы, которой командовал. Разведгруппа была обнаружена противником, подверглась обстрелу и укрылась в воронках на нейтральной полосе. Капитан Дэнкуорт погиб от осколка снаряда, разорвавшегося у самой воронки, где он прятался. По словам свидетеля, смерть его наступила мгновенно. Вместе с ним погибли также лейтенант Джордж Мак-Грегор и капрал Сэмпсон — их документы были также доставлены командованию батальона.

Могу Вас заверить, что сотрудники Красного Креста достаточно тщательно изучают обстановку и в немецких госпиталях, и в лагерях военнопленных. Однако несмотря на все их усилия, австралийского офицера капитана Дэнкуорта ни среди раненых, ни среди пленных не обнаружено. Поэтому прошу Вас ради Вашего же блага не тешить себя тщетными надеждами.

Хотя свидетель и его оставшиеся в живых товарищи доставили в расположение батальона его офицерскую книжку, тело его благодаря сохранившемуся медальону и частному письму от Вас могло быть опознано — письмо было адресовано ему лично с указанием его имени и фамилии, а также воинского звания. Это послужит гарантией того, что капитан Дэнкуорт будет погребен в отдельной, а не в безымянной братской могиле.

Ни одна строка из этого письма, которое Онора дала прочесть Салли, не поколебала уверенности Оноры и, соответственно, никак не повлияла на исполнение ею обязанностей медсестры. Но за обедом Слэтри была куда молчаливее и задумчивее, чем прежде. О чем она без конца твердила, так это о том, что ее письмо к Лайонелу попало в руки немцев.

— Не знаю, что и думать и что чувствовать, зная, что кто-то из немцев мог прочесть мое письмо, — признавалась она. — О, да, они его похоронят. Обязательно похоронят, как полагается, я верю этой женщине из лондонского бюро. По-моему, она человек честный. И по ее письму это видно. Хочется надеяться, что офицеры немецкой разведки не станут глумиться и хохотать над тем, что я ему писала. Ведь и у них, наверно, остался кто-то в Германии — жена или возлюбленная. И они наверняка пишут им похожие письма…

Но часто бывало и так, что Онору куда больше заботило не то, что кто-то из немцев прочтет ее письмо, и даже не то, как и где будут преданы земле останки капитана Лайонела Дэнкуорта, а то, что он, возможно, лежит в немецком госпитале, где его пытаются исцелить от поразившего его беспамятства.

10. Безрассудства весны

Теперь, когда деревья стали покрываться листвой, небо над пунктом эвакуации раненых кишело аэропланами. Было видно, как высоко в небе не очень уверенно тянутся на запад германские бипланы. Артиллеристы противовоздушной обороны — их прозвали «Арчи» — заняли позиции на перекрестках вокруг деревни и вели по немцам огонь, прячась за мешками с песком, сложенными вокруг огромных распятий. Аэропланы поменьше — их называли истребители — проходили совсем низко над склоном. Они всегда возникали неожиданно, будто потревоженные птицы, которых согнали с дерева.

Однажды утром германский «голубок» — или к какому там виду пернатых он относился — пролетел так низко, что очевидцы потом клялись, что разглядели лицо пилота и сидевшего рядом с ним наблюдателя, которые смотрели вниз. Салли как раз шла по дорожке в отделение газовой гангрены, куда ее недавно перевели, и видела, как пилот, высунувшись из кабины, с озорной улыбкой помахал ей рукой. А вот сидевший у него за спиной наблюдатель не обратил на нее никакого внимания. Но пилот не зря шел на бреющем — он выискивал для себя цель, нечто, не помеченное красным крестом, как, например, крыша барака приемного отделения. Молодой авиатор, заметив «Арчи» и услышав их первый залп, пронесся мимо и совершенно непонятно почему решил скинуть парочку бомб на Дёз-Эглиз. Случилась одна из бесчисленных на войне ошибок. На дорогах здесь не было военных колонн. Деревня Дёз-Эглиз представляла для Германской империи не большую угрозу, чем любая деревушка в Австралии. Салли невольно вздрогнула от взрывов и тут же заметила три непонятно откуда взявшихся аэроплана с опознавательными знаками британских Королевских ВВС и странными буквами на крыльях. Они шли низко над перекрестком, а немец продолжал легкомысленно кружить на деревней, видимо, изучая последствия своей дурацкой бомбардировки. Англичане атаковали его: одна машина шла на одной с ним высоте, вторая — выше, ну а третья — чуть ниже.

Они шли так низко, что их скорость показалась Салли просто невообразимой. Немец решил уйти на северо-восток. Но не успел набрать максимальную скорость. До Салли донесся отчетливый стрекот пулемета англичанина. Развернувшись, немец круто спикировал, пытаясь затеряться среди деревьев, растущих вдоль канала, однако британцы намертво вцепились ему в хвост. Потом прогремел взрыв, причем явно не от артиллерийского снаряда. За деревней в небо взметнулись клубы черного дыма. Озорную улыбку немецкого пилота стер в порошок огонь пулеметов. Санитары помчались на машине подобрать двух немцев, но забирать было некого — оба отдали Богу душу. Лица их были обезображены ударом о приборную доску и пулями, а тела наполовину сгорели.

Воздушный бой в небе над Дёз-Эглиз — сначала ты видишь, как кто-то озорно улыбается тебе, галантно машет рукой в знак приветствия, и — бац! — пару секунд спустя его уже нет. Вот так и Чарли Кондон, человек, который наверняка на голову выше многих, в один прекрасный день попадет на мушку чьего-то прицела. Конечно, можно так загрузить себя работой, что думать об этом будет просто некогда. Но Салли была настолько поражена случившимся, что невольно замерла по пути в палатку.

— Я просто обманывала себя, — вдруг призналась Онора подружкам за ужином — вкусное жаркое, тушеные бобы и свежий хлеб. — Разве кто-нибудь станет искать полуразложившееся тело?

Всех шокировало именно это слово — «полуразложившееся». Все были убеждены, что вариант «разложения» никак не вписывался в рамки версий исчезновения Лайонела Дэнкуорта.

— Скорее всего его просто кремировали вместе с моим письмом. Письмо — часть меня, ведь я писала его своей рукой. И это означает, что у него в кармане лежало нечто вроде памятника.

Медсестры переглянулись.

— Верно, — согласилась Лео, чей возлюбленный — Феллоуз — работал на другом пункте эвакуации раненых в тридцати милях от них. — И когда все закончится, ему поставят еще не один памятник.

В этот момент доставили нескольких немцев. Часть из них были ходячие. У одного — это Салли сразу отметила, — было серьезное штыковое ранение в грудь. У нее мелькнула мысль, а не начнет ли Онора мстить им за гибель Лайонела. Но судя по ее виду, раненые немцы ничем не отличались от раненых британцев или австралийцев. Исключительно деловой подход был и оставался отличительной чертой Оноры Слэтри. А чего еще от нее ожидать? — спросила себя Салли. И тут же заметила, что Онора слишком уж торопливо и бесцеремонно стащила с ходячих немецких раненых мундиры и стала рыться в карманах — словно искала там что-то очень и очень важное. Она даже не удосужилась попросить их самих раздеться, и теперь они молча и угрюмо взирали на ретивую англичанку. Онора в ее нынешнем состоянии готова была подвергнуть личному досмотру всю кайзеровскую армию, будь у нее такая возможность, причем без тени ненависти и все ради того, чтобы найти человека, который завладел ее письмом к капитану Лайонелу Дэнкуорту и знает место, где он похоронен.

Наоми не ждала, да и не хотела никакого ответа на свое письмо к Робби. Однако ответ пришел в конверте «Комфорте фонд», из чего Наоми сделала вывод, что оно миновало армейскую почту во Франции. Первой мыслью было вообще его не распечатывать, однако она была слишком занята, чтобы потакать желаниям откладывать все на потом.

Мисс Дьюренс!

Ваше письмо догнало меня на пути из Австралии, откуда меня наконец направили во Францию в качестве офицера-железнодорожника и где я рассчитывал встретиться с Вами. Сказать, что я разочарован, значит, не сказать ничего. И больше всего разочарован тем, что Вы столько медлили, прежде чем сообщили мне о том, что у меня не остается никакой надежды на Ваши ответные чувства. Мне остается лишь верить в то, что дело вовсе не в моей ноге. И больше всего меня задело, что Вы так долго держали меня в неведении относительно Ваших чувств ко мне. Я всегда представлял Вас человеком несколько иного склада, хотя Вы неоднократно предупреждали меня, чтобы я не обольщался на Ваш счет. Поэтому я не имею права обвинять Вас ни в чем.

Но еще раз повторю — Вы столько месяцев молчали! По пути я не раз мысленно представлял себе нашу с Вами встречу во Франции. Ну, значит, был дураком. А вы были со мной неискренни. Больше мне сказать нечего.

Капитан Робби Шоу

Первым чувством Наоми после прочтения этого письма был стыд. А потом раздражение от спесивого морализаторства лейтенанта Шоу. По его тону можно было предположить, что они помолвлены. В этом и состояло его заблуждение. Она как раз обходила отделение, где трудились «английские розочки», но охватившая ее злость не позволяла думать ни о чем другом.

— Какая доза, вы сказали? — спросила у нее одна из «розочек», и Наоми пришлось объяснять все сначала.

Однако несколько часов спустя наступило нечто вроде передышки. Она отбросила мысли об этом фатальном браке. И помог ей Кирнан.

Пока Наоми освобождалась от оков, связывавших ее с беднягой Робби, и ждала письма от Кирнана, сестра Митчи подхватила простуду, молниеносно перешедшую в воспаление легких. Она ахала, охала и мучилась какими-то жуткими воспоминаниями о пережитом в детстве и юности. И даже на «Архимеде». Наоми и не сомневалась, что без «Архимеда» сестра Митчи в бредовом состоянии никак не обойдется, ведь даже ей самой не удалось вытравить из памяти этот кошмар.

Диагноз Митчи ставила доктор Эйрдри. Пожаловал и майор Дарлингтон, поинтересовался температурой, общим состоянием. Леди Тарлтон сидела подле Митчи и читала вслух, потому что Митчи в бреду все время бормотала о каких-то призраках. А когда ей заметно полегчало и она уже могла вставать и передвигаться, опираясь на палочки, Митчи поразила коллег, сказав, что сил у нее ничуть не убавилось. После этого леди Тарлтон шепнула Наоми, мол, неплохо бы отправить ее в Англию поднабраться сил.

— Вы хотите сказать, что потом ей лучше вернуться домой в Австралию?

У леди Тарлтон был такой вид, как будто она вот-вот упадет по причине упадка сил. Зима обострила черты ее лица. А весна еще не успела восстановить растраченные силы. Она оставалась все той же, аристократически бледной красавицей и по уши погруженной в работу леди Тарлтон. Живописно растрепанные волосы струились из-под французской альпинистской шапочки, которую она носила из-за холодов. Споры с генералами так и не добавили раболепия ее натуре. Она заводила речь об учреждении в Париже этим летом «Австралийского клуба». Ведь когда солдаты после окопов окажутся в столице, им прежде всего будет негде жить. Им останутся только гостиницы Христианской ассоциации молодежи, говорила она, и они будут мести парижские тротуары, не имея возможности даже осмотреть достопримечательности, и потом убеждать себя, что повидали Париж.

Леди Тарлтон уже съездила в Париж и осмотрела там несколько зданий, побеседовала с генералами и, надо признать, кое-чего добилась. Ее неприязнь к военным в чине генералов вызывала у последних взаимное чувство, и в ее стремлении обойти тыловой генералитет было что-то от действий расшалившейся школьницы.

Проходя по отделениям, леди Тарлтон постоянно готова была обсуждать свои баталии с генералами, и австралийцам нравилось, когда она в пух и прах громила этих канцелярских героев.

— Они смотрят на меня такими глазами, — говорила она в своей обычной манере — нос чуть заносчиво вверх, подбородок чуть вперед, — будто я обратилась к ним за разрешением открыть индусский бордель.

Дарлингтон был и оставался ее соратником. Он не только проводил бесчисленные часы в отделениях, включая операционное, где ампутировал пораженные сепсисом конечности, или приводил в порядок те, которые были деформированы в ходе лечения, но и заполнял бланки, писал письма и при этом еще находя время, чтобы разглядывать в микроскоп препараты из тканей живых и уже умерших пациентов на предмет обнаружения в них патологических изменений.

Наоми продолжала время от времени видеться с английскими коллегами в Булони и Вимрё, которые были наслышаны о госпитале для австралийцев леди Тарлтон и считали его дилетантской затеей эксцентричной особы. Комизма ситуации добавляли и слухи о романе леди Тарлтон с главным хирургом — а такие сплетни давно вышли за стены Шато-Бенктен. Все дело было в том, что их собственное начальство — хирурги и просто врачи — всеми силами пыталось внушить медсестрам, что Шато-Бенктен — затея несерьезная, на которую им и равняться нечего. Одна из медсестер, с которой Наоми встретилась в Булони, поинтересовалась, дескать, это не у вас там сходит с ума врач, который заставляет всех напяливать маски?

Такой вопрос сразу вызвал у Наоми приступ верности Шато-Бенктен.

— Думаю, вам стоило бы приехать, — ответила она, — и взглянуть на его данные по сепсису.

Однако приходилось признать, что походка у Дарлингтона журавлиная, а его манера уставиться на тебя неподвижным взглядом наводила на мысль, что это человек, мягко говоря, своеобразный. И он, и леди Тарлтон готовы были смести все вокруг, но заставить оппонента увидеть очевидное там, где они сами это видели.

Вскоре после того, как доктор Эйрдри поставила Митчи диагноз, дыхание Митчи стало затрудненным, а температура подскочила до сорока. Болезнь достигла пика — теперь оставалось ждать кто кого. Митчи уступать явно не собиралась. Это, разумеется, не означало, что она выйдет победительницей, и Наоми это прекрасно понимала. Это просто говорило о том, что сестра Митчи была настроена одолеть смертельную хворь. И возможности впрыснуть ей дарующую благодатное умиротворение инъекцию на сей раз у Наоми не было.

К концу мая пневмония отступила, превратив сестру Митчи едва ли не в старуху. Кисти рук приобрели красноватый оттенок, исхудали, стоило ей протянуть руку за стоящей на тумбочке чашкой чая, как пальцы начинали трястись. Наоми не имела возможности часами сидеть у ее постели. Ее назначили старшей по отделению и — фактически, но не по званию — старшей сестрой. Мысль о том, что ей следовало бы и получать, как старшей сестре, нисколько ее не тревожила, скорее забавляла. Мирские заботы подобного плана Наоми не волновали, она метила выше. Вот вырасти в глазах леди Тарлтон и майора Дарлингтона — дело другое, к этому она стремилась.

И вот, наконец, письмо от Кирнана!

Вы должны простить мое затянувшееся молчание — по крайней мере, уповаю на то, что буду прощен. Я получил Ваше письмо, в котором Вы рассказали о Вашем решении насчет Робби Шоу. Не скрою, оно меня порадовало. Я испытываю к вам огромную любовь. Мы долго блуждали в потемках и наконец-то обрели друг друга. Вам так не кажется? Если нет, в таком случае меня для вас не существует. И сейчас я обращаюсь к женщине, освободившей себя, и при этом предлагаю ей новые кандалы.

Затем он перечислял дни, когда будет в Париже.

Если мое письмо — не чистейшая мистификация, предлагаю Вам следующее: пусть наше обручение состоится в часовне Друзей в Париже. Там, оказывается, и такая есть. Разумеется, вы можете и сами выбрать место, если хотите, пусть все произойдет там. Что же до моего предложения, там церемония хоть и ответственная, но она никак не свяжет Вам руки, она основана на здравом смысле и скромная. Мне представляется, что это как раз Вам подходит. Вы не принадлежите к «Друзьям» и не обязаны принадлежать, и я Вас не заставляю и никогда не заставлю. Вы мне дороже всего на свете.

Если это письмо покажется Вам безумием, не утруждайте себя ответом на него…

Наоми сразу же поняла, что их с Кирнаном предпочтения полностью совпадают. Она именно так все себе и представляла — «никак не свяжет Вам руки, она основана на здравом смысле и скромная». Не составит никакого труда убедить леди Тарлтон, что ей необходимо повидаться с женихом (термин «возлюбленный» явно не подходит к их случаю) в Париже. Для Кирнана было очень важно, чтобы церемония помолвки прошла в соответствии с его конфессиональной принадлежностью.

— У вас есть жених? — спросила леди Тарлтон.

— Да, получила от него письмо с предложением помолвки, — призналась Наоми.

— Помолвки? Он не иудей? — продолжала допытываться леди Тарлтон.

— Нет, он член «Сообщества Друзей».

— Квакер, стало быть, — отметила она. — Как интересно! И моя семья тоже были квакеры. А вот я… Впрочем, не стоит об этом. Вообще-то квакеры менее склонны к ханжеству, чем остальные. Понимаете, что я имею в виду?

В Булони Наоми села на дневной поезд до Парижа, а там добралась до Дома британских медсестер — богато украшенного здания у Марсова поля. По случаю помолвки лейтенанту Кирнану дали краткосрочный отпуск — на один день. Он заехал за Наоми, как и предупредил в телеграмме, ровно в девять утра. Стоило ей увидеть его, как ее охватила безумная радость. У нее не было ни малейшего ощущения искусственности предстоящей церемонии. На нем был коричневый костюм — Наоми впервые видела Кирнана в штатском. Он даже показался ей каким-то совершенно иным, невиданным и непривычным, демонстрирующим новые черты.

— Появись там в форме, их бы это задело, — пояснил он.

— Может, и мне следует надеть что-то другое?

— Нет-нет — медсестры — это не военные.

На такси они перебрались на другой берег Сены. Было прекрасное тихое утро, вода в реке отливала серебром, когда они, миновав Монпарнас, прибыли на место. Водитель даже не знал, где именно на Рю де Вожирар их высадить, но в конце концов с этим разобрались, и Иэн, подав Наоми руку, помог ей ступить на тротуар, затем расплатился с шофером.

— Мне кажется, это где-то здесь, — сказал он, когда машина отъехала. — Да, точно здесь, — уверенно проговорил он, указывая на усыпанный гравием въезд. — Мне еще говорили, что дверь двухстворчатая и черного цвета.

Такую дверь они быстро нашли. Иэна Кирнана здесь ждали. Но помещения наверху будто вымерли. Наоми очень понравилась церемония, а то, что можно просто усесться рядом с Кирнаном, и вовсе привело ее в восторг. Оба улыбнулись друг другу. Она сняла кожаную перчатку — день стоял теплый, и здесь тоже было тепло, Иэн поднес ее руку к губам.

— Смотри не заразись чем-нибудь, — шутливо предостерегла Наоми.

— Твоя правда, — ответил он, тряхнув головой. — Вот это по-нашему, по-австралийски — взять да и огорошить человека, когда он собирается тебя поцеловать.

Небольшого роста человек лет шестидесяти в хорошем костюме и строгом галстуке, повязанном вокруг стоячего воротничка, с казавшимися детскими и затянутыми в маленькие перчатки ручками, в которых была зажата модная тросточка, шествовал по аллее. Завидев их, он улыбнулся и ускорил шаг.

— У него вид Билли Хьюза, — наклонившись к Иэну, шепнула Наоми.

— Седжвик, — отрекомендовался мужчина. — А вы — брат Кирнан. Как здорово, что и в таком городе, как Мельбурн, тоже есть Друзья.

Наоми подумала, что это с полным правом можно сказать и в отношении Парижа.

— На меня возложена обязанность зарегистрировать сегодняшнюю помолвку. Наша община насчитывает двадцать восемь прихожан. Но иногда случается, что кто-то прибывает нежданно-негаданно — например относящиеся к «Друзьям» сотрудники Красного Креста. У вас при себе все необходимые документы? Прекрасно. Вы не против, если я их сейчас возьму, а после церемонии верну?

Седжвик распахнул одну из створок черной двери, и они последовали за ним по крутой лестнице. Повернув по коридору, они оказались в почти лишенном мебели, если не считать нескольких скамеек, помещении. Ни алтаря, ни кафедры, ни даже торжественной, напряженной тишины.

— Поскольку большинство здесь французы, встреча будет проходить на французском языке. Но Комитет Честности состоит из англоязычных Друзей, я также принадлежу к англоязычным.

— А что такое Комитет Честности? — спросила Наоми.

Кирнан хлопнул себя по лбу.

— О Господи! — воскликнул он. — Я же тебе ничего не объяснил.

Он повернулся к Седжвику.

— Это звучит как Комитет общественного спасения во времена Французской революции.

Седжвик издал несколько странных звуков, отдаленно напоминавших смех.

— Это группа из трех человек, — пояснил он, — которые зададут вам несколько вопросов, чтобы удостовериться, на самом ли деле вы намерены не расставаться друг с другом всю оставшуюся жизнь.

Подходили и остальные «Друзья» — французы. Вполне цивилизованного вида мужчины, как Иэн, несколько пожилых, женщины, одетые скромно, но без отталкивающего пуританизма. Мужчины на французский манер целовали женщинам руки. Мужчины целовали друг друга в щеку. Все таким же образом приветствовали Наоми и Иэна, после чего им велели сесть на скамейки отдельно друг от друга и лицом к остальным. Наоми думала, что к началу службы мужчины отсядут от женщин. Но ничего подобного — все так и остались сидеть на скамьях вперемежку. Все, кроме Иэна и Наоми, — на то и помолвка, чтобы хоть в чем-то отличаться от обычной встречи «Друзей», потому их и усадили поодаль друг от друга — чтобы соблюсти ритуальную дистанцию.

Внезапно — будто по сигналу, правда, никакого сигнала Наоми не заметила, — в помещении стало тихо. Все мысленно углубились в молитву.

О, Боже, великий, повторяла про себя Наоми, ты далек от полей сражений, ты слишком милостив, чтобы оказаться там, и никто не посмеет тебя в этом упрекнуть, прими, Господи, благодарность за то, что я здесь с этим благородным человеком.

Кто-то заговорил по-французски. Голос был мужской, но принадлежал не Седжвику. Вдумчиво и размеренно он говорил о мире и братстве людей. Сразу же после него выступила женщина, за ней — еще одна, и так далее. Наоми впервые столкнулась с подобным — она не могла припомнить случая, когда во время церковной службы звучали женские голоса. Разве что при исполнении гимнов. Прошел час, а о помолвке так никто и не заикнулся. Наконец, по знаку Седжвика Иэн встал и, протянув руку к Наоми, пригласил ее выйти вместе с ним в центр зала. Она вдруг почувствовала, что краснеет от смущения — в конце концов вокруг были одни незнакомые лица.

Седжвик объявил, что мсье Пантон, мадам Флерьё, мсье Гослен и он сам — члены Комитета Честности, который уполномочен узаконить помолвку Наоми и Иэна. Тут же все перечисленные уселись рядом на одной из скамеек.

— Позвольте нам изучить ваши документы, — произнес Седжвик.

Мадам Флерьё — изящная, миниатюрная женщина — принялась о чем-то эмоционально и решительно рассуждать. Мистер Седжвик ответил ей, жестикулируя совершенно на французский манер, принял к сведению ее галльскую напористость. Высказались еще двое мужчин. После этого мистер Седжвик перевел взгляд на будущих жениха и невесту.

— Вопрос в том, — словно оправдываясь, начал он, — способствует ли ваша работа спасению жизней или же готовит людей к дальнейшей службе в рядах армии и к использованию в военных целях?

Судя по всему, именно об этом столь страстно говорила мадам Флерьё, оставшись, кстати, в одиночестве. Ага, подумала Наоми, стало быть, этот комитет — дело куда более серьезное, чем пытался представить Седжвик.

— Я и сам пребываю в сомнениях на этот счет, — заговорил Иэн Кирнан. — Мне поручена организация поставок медикаментов и хирургического оборудования. С нами сотрудничает и группа врачей-квакеров из Америки, и то, что здесь говорилось в мой адрес, в равной мере относится и к ним. Вновь встает старый вопрос о том, как добавить каплю добра в этот одержимый дьяволом мир.

Похоже, Седжвика такой ответ более чем удовлетворил, но мадам Флерьё, перейдя на английский, достаточно логично и столь же резко возразила:

— Медицинские сотрудники из числа «Друзей» не имеют права иметь воинские звания.

— Признаю, что этот вопрос — дискуссионный, — ответил Иэн.

— А мадемуазель Дьюренс также носит воинское звание? Или нет, мадемуазель?

— Я работаю в добровольческом госпитале. Как мне представляется, вооруженные силы Австралии обо мне забыли.

Седжвик умиротворяюще поднял руку, будто стремясь подавить в себе неуверенность.

— И вы намерены пожениться?

Впервые за все время вслух упомянули о том, ради чего они здесь и оказались.

— Да. Если Иэн готов взять меня в жены, — ответила Наоми.

— Конечно, — подтвердил свое согласие Кирнан. — Конечно, я готов взять в жены мисс Дьюренс.

— Вы готовы еще раз встретиться с членами Комитета Честности в любое удобное для вас время? — спросил Седжвик.

— Да, конечно, мы готовы встретиться, — ответил Иэн.

— А мисс Дьюренс не смущает подобная необходимость?

Наоми ответила, что не смущает, добавив, правда, что в силу обстоятельств служебного порядка потребуется определенное время для согласования совместного прибытия на встречу с Комитетом.

— И вы, Иэн Кирнан, готовы свидетельствовать перед Господом о своем искреннем намерении объявить Наоми Дьюренс своей невестой для предстоящего вступления в брак?

Взволнованная столь внезапным изменением статуса, Наоми услышала, как Иэн произнес слово согласия. Потом и Наоми пришлось ответить на тот же вопрос, позже она уже не помнила, что именно сказала, но что ее ответ был положительным, сомневаться не приходилось.

— Таким образом, помолвка заключена, — объявил Седжвик. — И да обратит Господь лик свой на вас!

В этот миг Наоми ощутила, как торжественность и в то же время будничность обряда вселили в нее ни с чем не сравнимое чувство надежды, ощущение освобождения, но никак не бремени новых обязательств. Здесь, в этом большом полупустом зале, где сидели два десятка французов, было принято решение о вступлении в брак, причем это было не просто решение, а отправление некоего ритуала, даровавшего обоим ощущение защищенности от любых невзгод, которые обычно сопутствуют брачным союзам. В этом Наоми была твердо убеждена.

Пункт эвакуации раненых обзавелся собственным и довольно быстро расширявшимся во все стороны погостом. Кладбище тянулось по склону долины на север, к лежащей неподалеку деревне. По одну его сторону раскинулось отделенное канавой поле какого-то французского крестьянина. Ночные дежурства были временем, когда молодые люди вручали свои души Всевышнему. Санитары относили тела умерших в морг, откуда их утром, уже в гробах, везли через Дёз-Эглиз туда, где капеллан одного из стоявших неподалеку от передовой на отдыхе подразделений отдавал последнюю дань душам усопших, после чего следовал обычный в подобных случаях ритуал предания тел земле.

Все, казалось, с самого начала восприняли это нагромождение белых крестов как должное, сочли его вполне обыденным явлением. Лишь иногда в это лето, бросив беглый взгляд на могилы, Салли с привычным ужасом замечала, что кладбище все расширяется, прирастает новыми захоронениями. Ни крестьяне, мирно пахавшие поля неподалеку, ни санитары, ни медсестры — никто, казалось, вообще не замечал утыканного крестами пространства.

Воскресные пикники — инициатива майора Брайта — продолжались, местом их проведения стал склон холма чуть выше эвакопункта. Надо сказать, число желающих участвовать в них с каждым разом росло за счет персонала британского эвакопункта, расположенного через дорогу на Бапом. Почти всегда кто-нибудь из британских врачей приносил с собой набор для игры в крикет. Разыгрывались матчи Австралия — Англия. Медсестры и врачи средних лет метались по полю, пытаясь перехватить мяч, или, согнувшись в три погибели, перенаправить его. Салли удалось поймать мяч, насколько она понимала, «в левом положении против калитки».

— Сестра Дьюренс, — позвал Салли майор Брайт, — становитесь ко мне — будем вместе срезать мячи.

А он занял место как раз рядом с охраняющим воротца игроком.

— Я не понимаю, — развела руками Салли.

— Вот сюда, где срезаются мячи. На правой стороне поля позади бэтсмена. Я буду первым, вы — второй. Я видел, как ловко вы расправились с этим мячиком. Так что не посрамите честь Австралии! Вперед!

Салли, что-то бормоча, последовала совету майора и вдруг увидела спящую без задних ног под деревом Онору. Онора регулярно смотрела все матчи, но сама никогда в них не участвовала. По-видимому, сам процесс игры действовал на нее успокаивающе.

— Видите того молодого парня? — шепнул майор Брайт, указывая на австралийского артиллериста, которого он случайно обнаружил в какой-то забегаловке в Дёз-Эглиз и тут же включил в команду. — Он делает самые мощные броски. Так что приготовьтесь ловить. Ничего сложного — просто отбивайте мячи к краю поля.

Санитар-англичанин на линии поймал, в общем-то, довольно заурядно посланный австралийцами мяч и отбил. Мяч пропал из виду и упал где-то далеко за холмом.

— Бог ты мой, — вырвалось у майора Брайта, — они шутить не намерены. Это как-то грубовато. — Он выпрямился и глубоко вздохнул. — Думаю, вы правильно поймете мою просьбу, сестра Дьюренс, — пробормотал майор, искоса поглядывая на компанию австралийцев и британцев и присоединившихся к ним двух медсестер, которые бросились на поиски улетевшего мяча. — Но я был бы весьма вам признателен, если бы вы приглядывали за Слэтри. Мне кажется, ответ, полученный из лондонского бюро и, разумеется, от командования нашими доблестными вооруженными силами, — совпадают. Однако она этого понять отчего-то не хочет.

— Это правда. Но по работе к ней никаких претензий нет, насколько я понимаю, — ответила Салли.

— Нет-нет, тут все в порядке. Но она забрасывает письмами бюро, хотя что нового они могут ей сообщить? Она думает только о прошлом. Слэтри нуждается в продолжительном отдыхе, чтобы все-таки смириться с гибелью жениха. Не подумайте, что я прошу вас шпионить за ней. Но, согласитесь, она посылает в бюро одно письмо за другим. Уверяю вас, она пишет им почти ежедневно. Более того, признаюсь, я по должности отправляю меньше писем.

Ходили слухи, что майор Брайт сам больше увлечен Слэтри, чем печальными обстоятельствами, в которых она оказалась. Ну что ж, и такое бывает. Несмотря на разницу в возрасте в пятнадцать лет.

— Прошу вас, приглядите за ней. Нет ли каких-либо признаков стресса или… отклонения от нормы. Уезжать отсюда она отказывается. Да и у меня нет серьезных оснований услать ее куда-то подальше. Остается присматривать за ней. В случае, если…

Салли пообещала сделать все, что в ее силах. На краю склона одна из медсестер нашла улетевший мяч, что вызвало общий всплеск шумного веселья.

11. Лето непоколебимых старших сестер

В один из неожиданно ярких солнечных дней, когда раненые отдыхали в кружевной тени дубов и вязов, углубившись в чтение книг и перелистывание журналов — тут же сидела в своем инвалидном кресле и Митчи, — леди Тарлтон отозвала Наоми в сторонку.

— Про настоянию майора Дарлингтона, нашей дорогой Митчи сделали в Булони рентген. Обнаружены затемнения в легких. Ей нужно срочно ехать на юг Франции в санаторий, а как только она немного оправится, первым же пароходом возвращаться в Австралию. Я сейчас подыскиваю подходящую опытную медсестру из Этапля, Вимрё или Булони, чтобы постоянно находилась при ней. И все потому, что трое из наших добровольцев зимой решили нас покинуть — ну, вы ведь не могли этого не заметить? Впрочем, я на них не в обиде.

Наоми про себя подумала, что, принимая во внимание условия работы в Шато-Бенктен, трое — еще весьма скромное число. Стоило ей узнать о болезни Митчи, как в памяти тут же всплыл «Архимед». И подумалось, что именно тогдашний холод и потрясение и обусловили недуг, догнавший ее в Шато-Бенктен.

— По правде говоря, старшая сестра Митчи наотрез отказывается ехать.

В этот момент Наоми заметила, что у леди Тарлтон на глаза навернулись слезы.

— Насколько я знаю, на родине у нее никого. Ни семьи, ни родственников. Тем не менее из нашей английской деликатности я не спрашиваю ни о чем. Думаю, вам будет удобнее расспросить Митчи. И действовать максимально дипломатично, но в то же время настойчиво. Майор Дарлингтон считает, что ей необходимо вернуться на родину — в конце концов, она уже не так молода.

В тот же вечер Наоми едва не столкнулась с медсестрой из добровольцев, которая несла ужин из кухни в комнату Митчи. На девушке в полном соответствии с предписаниями майора Дарлингтона была маска. Эйрдри оповестила решительно всех о том, что Дарлингтон собирается написать статью в «Ланцет»[34] о связи между бактериями в глотках медсестер и сепсисом у их пациентов и, соответственно, о необходимости масок. А порядок их ношения будет определяться, естественно, Добровольческим госпиталем, майором Дарлингтоном, леди Тарлтон, ну, и самим персоналом.

— Позвольте я сама отнесу ужин старшей сестре Митчи, — предложила Наоми.

— Вы? — переспросила медсестра немного усталым, приятным голосом. Эта крепкого сложения девушка однажды многозначительно сказала Наоми: «Ваши солдаты изъясняются исключительно на своем собственном patois»[35]. А Наоми тогда ответила: «Боюсь, они и представления не имеют ни о каком patois».

Взяв у нее поднос, Наоми не стала опускать маску. Какой может быть разговор по душам, если один из собеседников в маске?

Комната старшей сестры Митчи, куда Наоми пригласили войти после того, как она постучала, была чуть больше, чем у Наоми. Французские хозяева, бежавшие от войны, хотя бы оставили плотные гардины — они были задернуты. Однако обстановка была более чем скромной — железная кровать, туалетный столик, комод, небольшой книжный шкаф соснового дерева. Сестра Митчи лежала на чистых простынях в чепце с оборками, сложив руки на животе. Рядом с кроватью стоял протез. Митчи открыто и радостно улыбнулась вошедшей Наоми.

— Входи, — пригласила она. — Еду и чай поставь вон туда. Сначала выпью чаю. А что касается остального… Что-то нет аппетита… Ну, расскажи же мне — ты ведь в Париж ездила?

И Наоми подробно рассказала Митчи о своем визите в столицу Франции, о мистере Седжвике, об остальных Друзьях.

Когда она закончила, Митчи сказала:

— Мне этот Кирнан всегда нравился. С самого начала. Отличный парень.

— Я расстроилась, узнав, что с вами, — призналась Наоми.

— А что со мной?

— Но ведь у вас вроде туберкулез.

— Вроде? — не скрывая иронии, переспросила Митчи. — Вы что-то неточно выражаетесь, сестра Дьюренс. Как я понимаю, эта болтушка леди Тарлтон все тебе рассказала. И подослала тебя ко мне, чтобы ты уломала меня ехать в Марсель. Не поеду, и все. Я не так глупа, как считают майор Дарлингтон и леди Тарлтон.

— Вы говорите, что чувствуете себя лучше, чем когда приехали сюда.

— В супнице суп, как я понимаю? Поставь ее на столик. Что-то захотелось поесть, — попросила Митчи.

— Может, вас покормить?

— Я не ребенок и еще не впала в маразм, так что благодарю покорно. Как только я окажусь в Марселе, меня тут же посадят на идущий в Австралию пароход. Я и оглянуться не успею. А тут еще этот санаторий в Данденоне. Терпеть не могу санаториев. Не в моей натуре сидеть там сиднем. И потом, что это им так приспичило спровадить меня из Франции? Страна кишит молодыми людьми, вот их-то как раз самое время отправить по домам. Меня здесь удерживает то же, что и тебя. Так что не будем спорить. Я серьезно говорю. Лучше не спорить.

Наоми придвинула к ней столик с супницей.

— Прелесть, а не супчик! Да, среди этих «английских розочек» есть отменные поварихи.

— Это, конечно, не мое дело, — заговорила Наоми, — но есть ли у вас родственники в Австралии, которые могли бы вам помочь?

— Ага! — раздраженно воскликнула Митчи. — Родственники? Есть брат на Тасмании, если уж тебе так хочется знать. Но он совсем не подходит на роль сиделки при чахоточной. И я не считаю брата родственником в полном смысле слова. Меня там просто забыли. К тому же я там целую вечность не показывалась. Даже Мудрое — и тот для меня далекое прошлое, а уж Египет и подавно. Мой дом здесь, нечего и думать, чтобы выкинуть меня из родного дома. И леди Тарлтон должна быть мне за это благодарна, а не ходить да науськивать тебя меня уговаривать.

— Я считаю, вам ни к чему было приезжать во Францию, — сказала Наоми. — Но я понимаю, что у вас на этот счет другое мнение.

— И ты бы приехала, окажись ты на моем месте. Тебе ведь не хочется, чтобы меня в один прекрасный день не оказалось на встрече майора Дарлингтона с этими сытенькими барышнями из хороших семей? Не хочется ведь. Все дело в том, что никому здесь не будет покоя, пока все это не кончится. До самого последнего взрыва между Фландрией и Соммой.

Она вернула Наоми супницу, и та поставила ее на поднос. Тут Митчи зашлась кашлем, Наоми приложила ей ко рту старое полотенце. Приступ кашля мало-помалу закончился.

— Ну что вытаращилась? Пока что кровью не харкаю. Ну, разве что изредка.

— Больше не буду на вас таращиться, — пообещала Наоми.

— И вот еще что — никогда не затрагивай эту тему, а не то поссоримся. Это же относится и к леди Тарлтон. Но хватит об этом! Ты только помни — помогая этой даме, я имею в виду леди Тарлтон, мне столько пришлось и в поездах трястись, и в кузовах грузовиков, и Бог знает еще где. Создавать базы подготовки для наших деревенских дурочек — начинающих медсестер, навещать их, чтобы они не разбежались по большим городам. Леди Тарлтон не ищет за это никаких похвал от кого бы то ни было, зато прямо с ума сходит, если видит свое имя в газетах. И она это заслуживает. А тянуть лямку приходилось мне. Я-то двужильная. И поэтому теперь тоже могу рассчитывать на благодарность. Меня так просто не вышвырнешь на какой-то там юг. Этот кусок Франции охвачен войной, здесь и беды, и все мои друзья. Здесь я и намерена оставаться до последнего дня.

Сестра Митчи пригубила чай. Скривила губы и нахмурилась.

— Вот и чай остыл. Слишком много я тебе тут наговорила, черт бы меня побрал.

— Хотите, я еще принесу? — предложила Наоми.

— У тебя и без меня хлопот полон рот, — ответила Митчи. — Пусть кто-нибудь из этих «английских розочек» потрудится.

— Нет-нет, я все же схожу за чаем. И потом как раз свободный часок выдался.

— «Свободный часок!» Звучит как одолжение. «Знаешь, милая, у меня как раз свободный часок выдался!» — передразнила Митчи.

— Да не будьте вы, ради бога, такой уязвленной! — с улыбкой сказала Наоми. — А не то вас примут за сестру Дьюренс.

Забота о сестре Митчи вынудила леди Тарлтон вспомнить о горной вилле в Антибе, между Марселем и Ниццей — вилла эта принадлежала семейству ее супруга. Штат прислуги был укомплектован полностью, но из-за великих забот шурину лорда Тарлтона было все как-то недосуг отправить мужскую часть прислуги на фронт. И все это домашнее хозяйство как нельзя лучше подошло бы для выздоравливавшей старшей сестры Митчи. Леди Тарлтон надеялась, что с южным солнышком и морскими бризами Митчи вмиг придет в норму. А здесь непременно отдаст Богу душу.

Стоило Наоми появиться в комнате сестры Митчи, как та расценила ее визит как очередную попытку спровадить ее из Шато-Бенктен. Болезнь здорово подточила Митчи — она была бледна, сильно исхудала, черты лица, в особенности нос, заострились.

— Она думает, это тщеславие не дает мне убраться отсюда, — пожаловалась она Наоми. — Я же хочу остаться, потому что никаких других мест для меня просто не существует в природе.

Наоми считала, что темперамент и энергия старшей сестры Митчи позволяют ей сплачивать людей, причем где угодно. Не исключение и юг Франции. Леди Тарлтон уже подыскала для нее надежную и славную сестру из Красного Креста, готовую в любой момент отправиться вместе с Митчи на целительный юг Франции, дала соответствующие распоряжения и прислуге на вилле на тот случай, если Митчи вдруг вздумает наведаться в Париж. Но создавалось впечатление, что для самой старшей сестры Митчи предстоящий отъезд был подобен топору палача, так что в результате однажды ночью доктор Эйрдри была вынуждена напичкать Митчи бромом.

К вечеру накануне отъезда старшая сестра казалась бледным, едва узнаваемым подобием той Митчи, которую Наоми видела в мельбурнском порту на протезе и с палочкой поднимающейся на борт парохода, который должен был доставить ее в Европу, — центр притяжения племени старших медицинских сестер всего мира. Наоми всерьез опасалась, не принесет ли эта навязанная Митчи разлука с Шато-Бенктен больше вреда, чем пользы, и даже обратилась за советом к доктору Эйрдри. Шотландка, сидя у себя в кабинете, строчила истории болезни. Ее симпатичный носик раскраснелся от холода, а руки были в перчатках — и это несмотря на весну.

— Тебе следовало бы все же поговорить с леди Тарлтон, — едва поздоровавшись, перешла к делу Наоми. — Из этой затеи с отправкой ее на юг ничего хорошего не выйдет.

— Вполне возможно, — не стала спорить Эйрдри, потянувшись к пачке сигарет. — Но попробуй убеди в этом нашу командиршу. Да и Митчи позабудет о своей хвори, стоит ей только попасть туда.

— В медицинском смысле — не спорю, — согласилась Наоми. — Но Митчи просто боится туда ехать.

— Чего и кого ей там бояться? — удивилась Эйрдри. — Господи, кто бы меня туда отправил!

Но шотландка понимала, что от Наоми так просто не отвяжешься.

— Ладно, пойду поговорю с нашей милашкой Полли, — со вздохом сказала Эйрдри. — Но при условии, что и ты со мной пойдешь.

Пройдя по коридору, они постучались в кабинет леди Тарлтон. Им открыла молодая сотрудница Красного Креста, исполнявшая обязанности секретарши. Сама хозяйка кабинета, сидя за столом, с довольно мрачным видом изучала какие-то документы. На первый взгляд могло показаться, что кабинет представляет собой полнейшую неразбериху. Но приглядевшись, они убедились, что здесь царит пусть весьма своеобразный, но все же порядок, — каждая папка лежала на своем месте, и в нагромождениях бумаг усматривалась система. Счета, квитанции, договоры об аренде, накладные на ремонтные работы и доставку продовольствия, мазута для отопления, часть которых, судя по шапкам, исходила от военных инстанций, а не только оплачивалась из бюджета комитета леди Тарлтон, — все лежало на своем месте. Леди Тарлтон подняла голову и со свойственной ей сердечностью приветствовала Эйрдри и Наоми.

Обе предпочли не садиться. Наоми без обиняков изложила свое мнение относительно Митчи. Когда она закончила, леди Тарлтон испустила тяжкий, продолжительный, почти музыкальный вздох.

— Ну, значит, нам необходимо сходить и поговорить с ней, — в конце концов ответила она, кладя ручку на стол и беря шарфик. Они вышли в коридор.

Дверь в комнату Митчи открыла та самая медсестра, которой предстояло сопровождать старшую сестру в Антиб. Митчи поздоровалась с ними, не скрывая мрачного раздражения.

— Ну, вот и мы! — сверкнув глазами, проговорила она. — Бейлифы изволили явиться!

И страшно закашлялась. Леди Тарлтон присела на стул у ее кровати и взяла ее руку в свою. Митчи что-то невнятно пробурчала, но руку не отдернула.

— Что с вами, друг мой? — осведомилась леди Тарлтон. — Я ведь желаю вам добра и только добра.

— Неплохое объяснение для пыток, — парировала Митчи.

— Напротив, я чувствовала бы себя убийцей, если бы не отправила вас туда, Митчи. Здесь ведь такая сырость, то холод, то дожди.

На щеках Митчи выступил румянец гнева и изнуряющей ее чахотки. Она устало вскинула голову.

— Вот если бы меня притащили сюда на носилках с выпущенными наружу кишками, тогда вы бы знали, как быть со мной. Тогда вы бы ко мне прислушались. Но я не в таком состоянии, и потому лишена права голоса. Меня снисходительно опекают, поглаживают по руке, а потом вдруг объявляют — через санитаров! — мол, вас подвезут до поезда и вообще начинают обходиться как с какой-нибудь засидевшейся нахлебницей… Еще одно, — продолжала старшая сестра Митчи, задыхаясь, но твердо решив высказать все, что накипело в душе, — меня отчего-то все стали считать упрямицей — выжившей из ума старухой или же, наоборот, четырехлетним ребенком. И умасливают, и веселят, а если понадобится, и за шиворот готовы взять.

— Друг мой, — вновь обратилась к ней леди Тарлтон. — Никто не собирается ни к чему вас принуждать.

— Приятно слышать. Попробовали бы только — я бы и с места не сдвинулась.

Леди Тарлтон опустила глаза и молчала.

— У меня самые серьезные причины остаться здесь, — вновь заговорила Митчи, — поверьте. Уже потому, что я не собираюсь здесь о них распинаться, нет ни малейших оснований считать меня полоумной старухой. И вот такой вопрос: смогу ли я регулярно получать официальный список убитых, раненых и пропавших без вести? Там, в Антибе?

— Нет, не думаю. Все здешние ужасы пусть здесь и остаются.

— Но ведь это важно. Таков этот мир. Ужасы, гибель, разрушение и так далее.

— Ради всего святого, — попыталась отговорить ее леди Тарлтон. — Вы сделали куда больше, чем кто бы то ни было еще в этом сумасшедшем доме. В этом змеином гнезде. Вы — инвалид, к тому же больны туберкулезом.

И, даже принимая во внимание риск задеть, оскорбить вас своим решением, я не могу обречь вас на верную смерть здесь, мой дорогой друг!

— Мне на все это наплевать, — сказала Митчи. — Я бы предпочла оставаться здесь со своими подружками в масках, чем отправляться куда-то, где люди ходят без масок, но которые мне не друзья. И… мой мальчик.

Наоми судорожно сглотнула. Она поняла, что все решилось. Что в эту секунду леди Тарлтон отказалась от своего плана отправить Митчи в Антиб.

— Схожу принесу вам чай, — сказала Наоми.

— Добрая девушка, — проговорила Митчи, — будто живой упрек всем нам за то, что превратили ее чуть ли не в горничную.

— Хорошо, — тряхнула головой леди Тарлтон, когда Наоми вышла, но могла услышать все, что говорилось в комнате Митчи. — Судя по всему, от Антиба придется отказаться. Но, старшая сестра Митчи, вы должны твердо пообещать мне, что не умрете здесь!

— Если он выживет, — ответила Митчи, — то и я тоже.

Заваривая чай, Наоми раздумывала над тем, что услышала от Митчи. Старшая сестра Митчи считалась в Шато-Бенктен кем-то вроде всеобщей тетушки. И то, что у нее могут быть и собственные дети, как-то не приходило в голову. Выдержав паузу, она вернулась в комнату Митчи. То, что Митчи окажется разведенной, не было бы чем-то таким уж из ряда вон, но сюрпризы не исключались.

Когда она подошла к дверям, из-за них не доносилось ни звука. Скорее всего и леди Тарлтон, и Эйрдри уже ушли. Митчи абсолютно спокойно, без следа неприязни пригласила Наоми войти. Едва та переступила порог и стала разливать чай, как Митчи попросила ее сесть. От Наоми не ускользнуло, что старшая сестра Митчи торопливо утирает слезы. Однако эти слезы нисколько не походили на слезы беспомощности.

Его отец, сказала она, хирург. Как раз сейчас он должен приехать в Австралию из Эдинбурга. Весь из себя свеженький, нахватавшийся новых идей. Тонкие черты лица. Куча талантов. Он понимал, что знает куда больше других, но никогда этим не козырял. Как понимал и то, что знает далеко не все на свете, и никогда не совал свой нос туда, где был профаном. В общем и целом приятный человек. Мужчины могут быть приятными во всем, кроме одного. Тогда, оказавшись в Мельбурне, он вел себя как стопроцентный холостяк, предпочитая умалчивать, что женат и что его жена ждет ребенка, поэтому и не смогла поехать с ним. Он никогда особо не распространялся о себе. И казался… ну… слишком юным, что ли, в общем, он совсем не производил впечатления женатого человека.

После всего, что между нами произошло, я уехала на Тасманию, где, прикинувшись вдовой, родила в Хобарте мальчика. Мать моя — она была, конечно, молодчина, настоящая женщина. А отец — тот вообще сделал вид, что ничего особенного не произошло. А мать села и написала всей родне, дескать, она чудом забеременела — вот так сюрприз! В сорок пять-то лет! И мы зажили все вместе, а когда мальчик родился, она сама забрала его из больницы, стала его растить, как собственного сына, и все твердила, мол, это мой сынок. Ну, а мне, соответственно, отвели роль старшей сестры, это стало, так сказать, официальной версией. И мой сын в нее поверил. Естественно, все это иначе чем малодушием с моей стороны назвать нельзя. Но, с другой стороны, я стремилась уберечь сына от того, чтобы ему навесили ярлык незаконнорожденного. И когда я уехала работать и оставила его с мамой… я поступила так ради него. И… ради себя тоже. Стоило мне его увидеть, как меня охватывала радость. Но я тут же ощущала и укор совести. И так было всегда. Вот теперь вы знаете, что я за фрукт. Дура и пустышка.

Когда мы с ним встретились в Булони этой весной, я все ему рассказала. Он вышел из себя — выскочил из кафе, а я вернулась к себе в квартиру. Но позже в тот же день все же отыскал меня, хмуро попросил прощения, обнял меня и разревелся. Ах, мой дорогой мальчик! Он до сих пор не избавился от двойственного отношения ко мне, я это чувствую. Воображаю, каково ему это: всю жизнь старшая сестра, а тут на тебе! — оказывается, она тебе мать, вот так-то! Дело в том, что если я потащусь в этот Антиб, мы с ним уже не сможем видеться. Случись что, я не смогу к нему приехать и быть рядом.

Наоми протянула руку и смущенно накрыла ею руку старшей сестры Митчи.

— Вероятно, это и переубедило леди Тарлтон, — сказала она.

— Вот что я тебе скажу, — сказала Митчи. — Мне наплевать на то, что она там подумает. Как и на то, что подумают другие. Пусть хоть всем растрезвонит!

В мае эвакопункт пережил наплыв раненых. Медсестры заметили, что раны у всех свежие — полученные час-полтора назад, поскольку линия фронта успела значительно продвинуться. Ходили слухи, что сам пункт эвакуации раненых тоже перебросят на несколько миль к северо-востоку.

Ужасы фронта материализовались для Салли в образе таскающих носилки санитаров с впалыми от изнеможения глазами, которые, бывало, прибывали на пункт эвакуации раненых прямо с передовой, отыскав палатку или барак, выпивали чашку чая и ложились прикорнуть где-нибудь в уголке. Санитары вытаскивали тех, кто выжил, из жижи окопов и подтаскивали поближе к вытоптанным на земле дорожкам, по которым подносили боеприпасы, мотки колючей проволоки и провиант. Потом они семенили со своим грузом по доскам, колыхавшимся под ногами точно палуба в шторм — все это Салли узнала из рассказов одного санитара. Одно неверное движение, и носилки накреняются, и раненый падает в кажущуюся бездонной трясину.

Тем временем изобрели новинку — горчичный газ. Он поражал уже не диафрагму, а сами альвеолы. Диафрагму он просто выжигал. Этот газ вообще все сжигал — глаза, лицо, слизистую оболочку и стенки легких. Пораженных газом первым делом раздевали донага в приемном отделении, откуда доставляли уже в специально оборудованное газовое отделение, где раскладывали по свежезастеленным койкам. Раздевание было неотъемлемой частью этого процесса — маслянистый иприт и его испарения проникали повсюду, пропитывая обмундирование, которое потом приходилось сжигать.

Салли — ее назначили в газовое отделение в рамках системы овладения навыками обращения с различными категориями раненых — следила за работой медсестер и санитаров, опрыскивающих тела отравленных двууглекислым натрием. Другие медсестры спешно подносили миски с горячим раствором соды — для ингаляций. Если отравленных так и не удавалось избавить от ощущения, что они захлебываются легочной жидкостью, тогда в ход шли кислородные маски. Медсестры делали все, чтобы спасти этих голых, покрытых пузырями ожогов людей: вызывали у них рвоту, чтобы те избавились от проникших в пищевод и желудок ядов, промывали глаза, нос. Но и сами медсестры испытывали на себе последствия газовых атак — исторгнутый из организмов раненых яд отравлял и персонал, санитары и медсестры время от времени выбегали из палатки на свежий воздух, чтобы откашляться и отдышаться.

Как-то в один из обходов майор Брайт обмолвился Салли, что боли, которые испытывают отравленные газом солдаты, сравнимы с тем, как если бы им через носоглотку непрерывно прокачивали уксусную эссенцию. Она не раз замечала застывший в глазах раненых страх — им казалось, что зловещие незримые воды смерти вот-вот сомкнутся над ними.

Им давали хлороформ или морфий — унять обуявший их ужас и нестерпимую боль сожженных альвеол. Палатный врач не раз требовал, чтобы Салли сделала раненому кровопускание, тем самым уменьшая объем жаждущей кислорода крови. Если у раненого из-за отека легких — внутреннего удушья — происходила остановка сердца, Салли и медсестры отделения хватали шприцы с живительной камфарой и слизеобразующими средствами, чтобы вернуть умирающего к жизни.

Однажды вечером, когда прибыли санитарные машины и работа в приемном отделении была в самом разгаре, Салли шла вслед за санитаром и раненым, которому тот помогал идти. Санитар освещал дорогу керосиновой лампой. Она возвращалась из приемного отделения, куда заходила узнать, сколько примерно раненых можно ожидать в ближайшее время. Стоял обычный для этого времени суток шум — стоны, крики, команды, гул разговоров вполголоса. Внезапно в небе послышался резкий нарастающий не то свист, не то гул. Она поняла, что это аэроплан. Салли почудилось, что он пикирует прямо на нее. Она уже было открыла рот, чтобы криком предупредить идущих впереди. Но ее крик потонул в этом адском вое, а еще секунду спустя она будто рухнула в вакуум, и тут же неведомая сила, подбросив вверх, швырнула ее на землю. Салли упала плашмя, не успев на лету подумать о том, как устоять на ногах. И, не устояв, повалилась на бок.

Время остановилось. Она продолжала лежать на голой земле.

— Тушите свет! Тушите свет! — кричал кто-то.

Салли узнала по голосу дежурного по палате сержанта.

Она с трудом повернулась на другой бок. И увидела лежащую в отдалении на усыпанной гравием дорожке лампу, за светом которой следовала, а чуть поодаль — оторванную руку с зажатым в ней тускло светящимся карманным фонариком. И как только немец сверху разглядел свет — стекло лампы затенял металлический козырек, но ночной воздушный охотник каким-то образом заметил его и молниеносно атаковал. Зияла воронка, края ее были сплошь усеяны фрагментами тел и обломками носилок. Второй санитар с израненным лицом, ритмично покачиваясь, сидел на земле. Они с Салли были единственными, кто по чистой случайности уцелел.

Салли поднялась на ноги. Стояла неестественная, жуткая тишина, ничего общего с настоящей не имевшая. В ушах невыносимо звенело. В небе продолжали гудеть аэропланы. Что погнало ее в отделение? Страх? Вдруг рядом шевельнулась чья-то тень — пастор англиканской церкви, регулярно служивший молебны и одновременно исполнявший обязанности санитара, вынырнул из темноты и ухватил Салли за руку.

— Вы должны идти в укрытие, сестра! — выкрикнул он.

Его слова вывели Салли из себя.

— Ничего я не должна, кроме того, что быть в отделении, — отрезала она.

Онора Слэтри волокла к окопам завернутого в одеяло и перебинтованного пациента. Картина показалась Салли до предела абсурдной. Но у нее не было времени на раздумья и оценки. Она со всех ног бежала в обычно тускло освещенную, но теперь ярко сиявшую палатку отделения: одна из керосиновых ламп, упав на пол, разбилась вдребезги, и разлившийся керосин вспыхнул. Вместе с палатным врачом они кое-как сбили одеялами пламя. Раненые, те, кто не то что встать, а шевельнуться не мог, в ужасе созерцали эту картину. Видимо, бомбежка встряхнула их, вывела из состояния полузабытья. Вдалеке продолжали греметь взрывы — противник, вероятно, пытался уничтожить склад аэростатов воздушного заграждения — из личной ненависти пилотов к этим штуковинам.

— Я здесь, с вами! — прокричала Салли пациентам, едва слыша сама себя среди грохота.

Позже она устыдилась своей эмоциональности, показавшейся ей слишком мелодраматичной.

— Идите к выходу и следите за всем, что увидите! — распорядился палатный врач.

Распоряжение это прозвучало по-идиотски, но Салли бросилась к выходу, откинула полог и стала всматриваться в темноту, словно могла с ходу определить класс атакующих аэропланов, их численность, поставленные пилотам задачи и бомбовую нагрузку. В кромешной тьме между отделением и окопами где-то с десяток солдат, стеная и причитая, бродили взад-вперед. Другие опустились на колени или разводили руки в стороны и кричали, кричали. Недиагностированные, отметила про себя Салли.

Она увидела выходящую из торакального отделения Онору — чего ее туда занесло? Та вела еще одного солдата.

— Что ты делаешь? — невольно вырвалось у Салли, и только сейчас она поняла, что все дело в сомнамбулизме Оноры.

— Доставляю солдат в окопы, — прозвучал ответ. — Я привела туда одного, но он оказался немцем. Представляешь?

В глазах Оноры застыло безумие — она хотела перетащить всех до единого раненых из всех отделений в щелеобразные траншеи. И санитары из газового отделения повели раненых в спасительные окопы.

Онора металась туда-сюда. Салли вернулась в палатку газового отделения, прошла мимо в ужасе раскрывших глаза медсестер и санитаров, понявших, что происходит что-то очень и очень важное. Палатный врач оставался рядом с теми из отравленных газом, кто не мог передвигаться самостоятельно. Двое медсестер пытались надеть на головы пациентам миски вместо касок. Эта неожиданная и, в общем-то, разумная идея защитить головы солдат от осколков вселяла в медсестер надежду, что они хоть как-то, но контролируют ситуацию.

Палатный врач сообщил Салли о том, что происходит в операционной. Разило хлороформом и эфиром. Если в операционной начнется пожар, то, невзирая на последствия, всех отравленных газом необходимо срочно уводить.

Салли побежала к медсестре, стоящей у второго входа в палатку. Они увидели, как операционную охватывает пламя. В воздухе висел запах эфира из лопнувших бутылей, эфир, воспламеняясь, усиливал пожар.

До Салли донеслись жалобные вопли раненых. Кто-то что было мочи кричал:

— Шланги не работают!

Выстроившись в ряд и передавая друг другу ведра с водой, санитары и медсестры пытались сбить пламя. А что с хирургами, операционными сестрами и остальным персоналом? Неужели они так и остались там? Тут ведрами воды не поможешь, в ужасе подумала Салли. Тут нужен песок или земля — только ими можно потушить огонь. Бросившись в газовое отделение, она крикнула, чтобы все — и хирурги, и медсестры — как можно скорее уводили раненых в окопы.

— Уходите отсюда, сестра! — приказал палатный врач.

— Я не уйду!

— Уходите сию же минуту. Я уже отправил отсюда всех медсестер.

— Хорошо, — согласилась Салли.

Ничего, она будет действовать самостоятельно, раз уж она свободна от ночного дежурства.

Едва она повернулась уходить, как послышался грохот еще одного взрыва. Она стала силой заставлять обезумевших людей укрыться в траншеях, те сопротивлялись изо всех сил. Тут она вспомнила о торакальном отделении и помешавшейся Оноре.

Неожиданно загудела сирена, сигнал должен был прозвучать раньше, когда все только начиналось. Но и сейчас он внушил утерянную было уверенность. Внезапно наступившая тишина вдруг представилась в образе некоей гигантской ладони, накрывшей землю. В ней потонули и голоса, и даже крики. Воздух по-прежнему был пропитан химической вонью объятой пламенем операционной, вокруг ярко-красными снежинками носились искры.

Салли слышала жалобные причитания раненых, доносившиеся из уже наполовину рухнувшей палатки. Там, внутри, Онора укладывала рвавшихся подняться раненых. Салли обратила внимание, что у одного из них из ушей идет кровь, видимо, от взрыва лопнули барабанные перепонки. Подошли санитары и стали пытаться выпрямить покосившиеся опоры палатки. И потом, словно повинуясь какому-то безмолвному сообщению, что им здесь делать уже нечего, Салли и Онора вместе вышли из палатки, которую кое-как удалось восстановить. Раскаленные угли — все, что осталось от операционной, — обдавали жаром все вокруг. Салли решила вернуться в газовое отделение, ей пришлось миновать зияющую воронку, края которой были усеяны останками отравленных солдат и санитара. Она увидела, что, завершив неравный бой с огнем, к ней направляются Фрейд с Леонорой, причем ни по их виду, ни по походке никак нельзя было догадаться о только что промчавшемся над эвакопунктом кошмаре — обе не спеша шли к торакальному отделению, старательно, но без следа потрясения или ужаса обходя оторванные руки, ноги, головы. Поравнявшись с Салли, Леонора сказала:

— Санитар мне рассказал. Бомба угодила в морг. Вот так победное завершение атаки!

По территории эвакопункта бродили раненые, которым не успели поставить диагноз, — кто-то трясся, кто-то что-то бормотал, кто-то был погружен в молчание. Выяснилось, что одного из них обнаружил на дороге на Дёз-Эглиз какой-то санитар. Санитары разыскивали разбежавшихся недиагностированных раненых, приводили их назад в эвакопункт, поддерживая под локоть или приобняв за плечи. Все выглядело вполне обычно — один боевой товарищ помогает другому, — но у Салли при виде этого слезы подступили к горлу. Вернувшись в газовое отделение, она стала вспоминать ужас, который начался, когда она была в приемном отделении, бомбы, волей случая уносившие живых в царство мертвых.

С началом нового дня медсестры собрались в столовой, по пути — при свете все выглядело куда страшнее и детальнее, — рассматривая то, что осталось от операционной. По чистой случайности, как узнала Салли от Фрейд, в операционной в ту минуту никого или почти никого не было. Хирургов как раз вызвали в приемное отделение. Но двое оставшихся там санитаров погибли — их разметало по всему эвакопункту.

За столом женщины пили чай, заедая его хлебом, родным квинследским хлебушком, так напоминавшим о доме, покое, уюте, об их сонном континенте. Постучав у полога в палатку, прибыл майор Брайт и объявил всем с по-мужски невинным видом и, разумеется, совершенно некстати, что было воспринято даже с некоторой долей сентиментальности, что он представил весь персонал к медали «За боевые заслуги». Решительно всех — и тех, кто распихивал едва не лишившихся рассудка от страха больных по окопам и щелям, и тех, кто вместо касок напяливал им на головы миски, и даже санитаров, криками подгонявших полумертвых раненых, — одним словом, решительно всех. Но, добавил он, будто пытаясь удивить переживших эту ночную вакханалию, все-таки именно жребий должен по справедливости решить, кому именно из них достанется эта награда.

Его никто не перебивал — просто оттого, что майор Брайт был хороший парень. Но ратные амбиции в данный момент мало заботили медсестер. Самым забавным оказалось, что тот самый капитан, которого Онора вытащила из отделения раненных в грудь, не был никаким не немцем, а просто-напросто говорившим по-немецки довольно известным романистом по имени Александр Саутуэлл, который приходился племянником лорду Финистерру, бывшему члену кабинета министров Великобритании. Явно от нечего делать кто-то высказал мысль, что медали достойна вообще только Онора. Тем более что этой тщедушной женщине непонятно как удалось протащить на себе почти двухметрового детину из отделения до траншеи.

И Онора, едва покончив с ужином, в буквальном смысле бросилась исполнять обязанности дальше. Казалось, кроме них, для нее ничего на свете не существует. И дело было явно не в сочувствии к раненым. Она действовала словно бездушный автомат. Скорее всего подобное рвение каким-то образом было связано с Дэнкуортом.

— Пусть идет, — изрекла старшая медсестра Болджер. — Через час или около того я вытащу ее оттуда.

Салли вернулась в свое отделение, но потом опять заглянула в столовую выпить чашечку чая. Большинство пострадавших от газа уже отправили по госпиталям. Теперь тамошнему персоналу предстояло возвращать их к жизни. Всех здешних ждала передышка — до того, как обустроят новую операционную. Онора вернулась в сопровождении старшей медсестры Болджер — по пути к палатке обе болтали как ни в чем не бывало.

Вернулась и Карла Фрейд. Утром она помогала в эвакуационном отделении — следила за погрузкой раненых в санитарные машины, направлявшиеся в тыл. Войдя в палатку, она увидела Онору, Салли и остальных, включая Лео, и обвела их пристальным взором. Онора что-то писала, примостившись за столиком для выписки карточек, — все подумали, уж не очередное ли послание в лондонское бюро, и это отнюдь не исключалось, принимая во внимание трагические события минувшей ночи.

— Послушайте, — заговорила Карла Фрейд, — вы ведь наверняка слышали о моем хирурге. О Бойтоне. Он американец, прибывший сюда в составе Британского медицинского корпуса. Так вот, можете не тратить время на домыслы и пересуды. Все это правда. Я сама дам вам знать, в случае чего. И он, и я вполне могли заживо сгореть сегодня ночью. Но вот не сгорели. И пусть теперь все мои лемносские подруги не считают меня «беднягой Карлой».

Закончив эту тираду, она уселась. Салли не знала, то ли поздравить Фрейд, то ли промолчать. Может, мы все вдруг сбрендили, только не замечаем этого, мелькнуло у нее в голове.

— Это хорошая новость, — сказала Лео.

Идеальный ответ, не придерешься.

— Уверена, вы будете счастливы.

— Ну, значит, все, как говорится, заметано. Спасибо вам, — поблагодарила Фрейд.

— Еще что-нибудь расскажешь? — полюбопытствовала Лео. — Хотелось бы узнать побольше.

— Ну, его мать — англичанка, отец — американец, в Чикаго у него практика. Он не иудей, стало быть, по этому поводу в Мельбурне поднимется сразу вой. А в Чикаго я просто не стану их слушать. И еще одно… — Тут она заговорщически подмигнула. — На этом все мои мечты и томления в ожидании принца на белом коне заканчиваются. Мы, бабы, — круглые дуры. Никак не можем отделаться от привычки предложить себя при случае. Принести в жертву свою девственность. Так с нами и бывает. — Тут она повернулась к сидящей спиной к ней за столиком и продолжающей самозабвенно строчить Оноре: — Онора! Онора! Дорогуша! Послушай-ка ты меня. Он погиб, этот твой любитель пикников с Лемноса. Погиб. Не заслужил он смерти, но что поделаешь? На самом деле ничего не поделаешь. Бог свидетель — хватит с тебя этой писанины.

Онора, перестав писать, застыла как изваяние, но не обернулась. Фрейд прошла к ней и положила руки на будто сведенные судорогой плечи Оноры. Но тут, словно разрывая воздух в клочья, взревела сирена. Вражеские аэропланы возвращались. Донесся рокот двигателей идущих на малой высоте нескольких машин. При разрыве первой бомбы Салли словно окаменела. Женщины бросились вон из палатки — не выдержали. Когда эхом докатился грохот следующего разрыва — где-то примерно в километре дальше по дороге, — этого мочевой пузырь Салли уже вынести не смог. По крайней мере, ей так показалось. Вбежал санитар-сержант.

— Леди! В окопы! В траншеи и в окопы!

Но Салли бросилась в реанимационное отделение взглянуть, скольких из прибывших этой ночью еще можно вывести. Оказалось, никого. Им уже ничем нельзя было помочь, но она должна была хотя бы знать их номера. В отделении еще оставались две насмерть перепуганные, бледные медсестры. И четверо раненых, увидев которых даже желторотый новичок-санитар махнул бы рукой — как минимум трое были явно не жильцы! Поза девушек, вполне профессиональная, — сложенные вместе полуопущенные руки — отчего-то напомнила Салли фразу Фрейд: «Принести в жертву свою девственность».

Потому что и она была не против принести в жертву свою.

По ее совету медсестры снова надели миски на головы раненым — выглядели эти сползающие на лицо псевдокаски почти комично. Затея сама по себе, может, и благородная, но начисто лишенная смысла, да и небезопасная, если вдуматься. Они еще вдоволь посмеются над этим. Но сейчас все выглядело серьезнее некуда. Что-то еще — например попытаться заставить их укрыться под койками, — наверняка прикончило бы их. Ибо слишком уж плохи были эти солдатики, чтобы добраться до остатков операционной, не говоря уж о том, чтобы выдержать анестезию. Но мысль, что они без медсестер пропадут, была просто невыносима. Тем временем в рокоте германских аэропланов обозначился некий затяжной ритм второстепенных инструментов.

Салли, сама не понимая, почему, взяла за руку одного из раненых — нежно, спокойно, словно чтобы проверить у него пульс. И тут же заметила стоящего в проходе майора Брайта.

— Ради бога, вы… — прокричал он, но вынужден был переждать взрыв и только потом договорить: — Ради бога, вы обязаны спуститься в траншею, сестра Дьюренс. Покажите пример остальным, ради бога, будьте для них примером!

Сопровождавшие его две молоденькие сестрички непонимающе уставились на него.

— Это приказ генерала Бердвуда, — продолжал кричать он.

Она жестом позвала двух медсестер следовать за ним. Ей страшно хотелось писать, Салли страшно боялась невзначай обмочиться, если вдруг вблизи рванет.

Майор Брайт несся рядом с ними до самой узкой траншеи, помог спрыгнуть туда и затем провел их к землянке, Салли до сих пор не доводилось бывать в подобных сооружениях — вырытая в земле глубокая яма, сверху прикрытая бревнами и мешками с песком. У входа он взял Салли за локоть. Лицо майора приняло багрово-красный оттенок.

— Понимаю, вы не первый день на фронте, но я-то дольше. Как вы отважились на такое?

В землянке на деревянных лавках сидели несколько медсестер. Салли разглядела Онору, Фрейд, в последнее время рьяно пытавшуюся отвлечь Онору от ее нездоровых иллюзий. Присутствовала и старшая медсестра Болджер.

Плача, Онора говорила, обращаясь к старшей:

— Ну, и порядочки здесь! Солдаты, видите ли, против, чтобы мы разбегались по укрытиям.

— Это сегодня они солдаты, — ответила старшая. — А завтра? Кто будет возиться с ними завтра, когда их ранит, если нас разорвет на мелкие кусочки?

Онора мрачно кивнула. Старшая медсестра достала из кармана книжку. Постучав по обложке пальцем, она погрозила зажатой в руке книжкой в направлении продолжавшихся разрывов.

— Если вы по сигналу не прибежите сюда, — предупредила она, — очень может быть, что всех нас вообще заберут с пункта эвакуации раненых. Генерал утверждает, что вовсе не желает никого подвергать опасности и категорически запрещает даже показываться этим «голубям». Уяснили? — Размахивая книгой, старшая продолжала: — Вам еще нужно заплатить за обеды. И пожалуйста, не пытайтесь меня убедить, что у вас нет при себе денег.

Раскрыв свой талмуд, она принялась водить пальцем по строчкам сумм, которые медсестры должны были за шерри, лимонад, имбирное пиво, вино, бренди и так далее.

Вдруг над самой их головой прогремел страшный взрыв. И как всегда, застал их врасплох. Их швырнуло друг на друга. В ушах стоял жуткий звон. Но старшей хоть бы хны — она продолжала монотонно перечислять суммы долгов.

— Слэтри: 11 шиллингов и 6 пенсов, Фрейд: 12 шиллингов и 8 пенсов, Кэйсмент: 18 шиллингов и семь пенсов — многовато вы едите шоколадок, Кэйсмент…

Сирена возвестила об отбое угрозы с воздуха, однако старшая еще долго перечисляла им цифры набежавших задолженностей.

В следующие дни из-за рокота двигателей аэропланов почти невозможно было прикорнуть днем хоть на часок, а снотворное медсестры не принимали из боязни проспать прибытие очередной партии раненых. После захода солнца вражеская авиация беспрерывно барражировала в небе над Дёз-Эглиз, безуспешно пытаясь различить, где жилой дом, а где замаскированное орудие британцев. Ходили слухи, что в связи с участившимися атаками с воздуха англичане перебросили артиллерийские батареи дальше на запад.

Не было ничего страшнее в те летние ночи, чем бросать перепуганных, выпучивших глаза мальчишек, прекрасно понимающих, чем грозит такой авианалет и тем не менее не способных сдвинуться с места без посторонней помощи. Но и не было ничего приятнее, чем, забившись в землянку и уйдя в себя, с виноватым видом выслушивать эту так напоминавшую тетушку пожилую старшую сестру, под то усиливающийся, то ослабевающий грохот нудно перечисляющую, кто сколько должен и за что.

12. Сумасшедшие деньки

В эти безумные дни Салли, сменившись с ночного дежурства, завтракала минут за десять. Примерно до половины одиннадцатого спала, потом, проснувшись от неясного позыва, снова спешила в отделение. Но однажды во время одного из этих завтраков на рассвете ее отвлекли. Младшая медсестра сообщила, что ее, мол, хочет видеть какой-то человек.

Она сразу же поняла. Чарли Кондон. Если это он, его присутствие вмиг сотрет в ничто все ужасы дней и ночей, хотя Салли и не очень-то верилось в подобную возможность. Выйдя, она сразу же увидела его у реанимационного отделения. Чарли стоял, опершись о стену, тут же покоился и его велосипед. Ей сразу же бросилось в глаза, что лицо Чарли Кондона выглядит слегка постаревшим. Черты его посуровели. Это лицо, мелькнуло у нее в голове, — лицо обстрелянного вояки. Салли почувствовала, что он не только мог пережить нечто такое, о чем можно было лишь догадываться, но и на самом деле пережил. Очень неожиданно и непривычно было видеть его здесь, в новом виде, не такого, как прежде. Она пришла к заключению, что перед ней совершенно другой человек, да и она в его глазах наверняка другая. Сможем ли мы общаться? Ей страстно этого хотелось.

— О! — воскликнул Чарльз Кондон, будто увидеть здесь Салли было большой неожиданностью. — Оказывается, все завершилось благополучно. Я слышал, вас тут бомбили, и, должен сказать, я жутко переволновался. И поскольку мы сейчас на отдыхе в этом районе, решил одолжить велосипед и прикатить сюда повидать вас, узнать, как у вас дела.

— Чарли, — ответила Салли, — это очень мило с вашей стороны. У нас тут терпимо, вот только недосыпаем.

— Ясно, — сказал он. — Так всегда на фронте. Понемножку сходишь с ума, верно?

— Но вы… Вид у вас…

— Какой? Паршивый?

— Вы все еще занимаетесь живописью?

— Занимаюсь, но не живописью, а набросками, если помните, — поправил он. — Знаете, ваш поцелуй вдохновил бы меня. Но не здесь, конечно.

— Заходите, чайку попьем, — пригласила Чарльза Салли.

Если не прибудет автоколонна раненых, они вполне могут посидеть и спокойно поговорить. А слова — простые слова человеческого языка, возможно, ничего особенного и не значащие, — пойдут на пользу любому измотанному ужасами фронта мужчине. В особенности тому, кто отмахал на велосипеде столько километров и лишь ради того, чтобы удостовериться, что с ней и у нее все в порядке.

Они вошли в столовую.

— Могу предложить и виски, если хотите.

И правда, виски, бренди, крепкого пива в эти дни здесь было хоть залейся. Медсестры, увидев, что тот или другой раненый не в себе, тут же шли в кладовку и приносили ему что-нибудь выпить. Такой метод привился в обращении с еще не диагностированными ранеными. В трезвом и спокойном мире виски ни в коем случае нельзя сочетать с опиатами, но здесь, в мире безумном, быстрое воздействие было куда важнее всего остального.

— Виски бы неплохо, если уж вы предлагаете, — ответил Чарли Кондон.

— Погодите минутку, — сказала Салли, выразительно подняв пальчик.

Отлучившись куда-то, она принесла жестяную кружку.

— Если заявится старшая, пусть думает, что это чай.

Налив себе чаю, Салли чокнулась своей кружкой с кружкой Чарли.

— Ваше здоровье! — провозгласила она.

И вновь попыталась его оценить. Салли казалось, что после всего пережитого он точно выдержит испытание, которому она решила его подвергнуть. Он всегда производил на нее именно такое впечатление, если им случалось оказаться вместе, но когда он был далеко, она воспринимала Чарльза по-другому.

— Для меня облегчение снова вас видеть, — призналась Салли.

— Облегчение? — переспросил он.

— Ну да, облегчение. Мы ведь здесь видим только раненых да увечных. Невольно начинает казаться, что в мире здоровых мужчин уже не осталось, хотя это, конечно, полная ерунда. Но расскажите-ка мне вот о чем. Про ваши наброски…

— Я немного рисую, когда нас отпускают на отдых. Но рисовать-то особенно нечего. Так сказать, палитра скромна — черный, белый, изредка коричневый и желто-зеленый. Вот и все цвета. Какая уж тут эстетика? А виски неплохое, спасибо.

— И еще одно — сколько вам пришлось проехать досюда?

— Даже не знаю. — Чарльз указал куда-то на север. — Поездка пошла мне на пользу. И, надеюсь, вы не обидитесь, если я признаюсь, что очень часто вспоминал вас.

— Я тоже о вас беспокоилась.

Глядя на дно кружки с виски, Чарльз улыбнулся.

— Ладно уж, чего там… Это добрые тетушки всегда «беспокоятся». А вы мне не тетушка. По мне лучше было бы услышать: «Я тоже часто думала о вас, Чарли». Или что-то в этом роде. Впрочем, не собираюсь вам диктовать, что именно думать и как.

— Здесь страшно много работы. И такая неразбериха порой, что… Но меня в дрожь бросало при мысли увидеть вас на этих проклятых носилках. Вы почти не выходили у меня из головы.

— Ого! — невольно вырвалось у Чарли. Именно этого он и ждал от нее. — Я не выходил у вас из головы. Что ж, премного благодарен вам, Салли. Это меня вполне устраивает.

Она ни на минуту не забывала, что вокруг снуют ее коллеги — забирают пустые тарелки, обмениваются репликами, кивками. Небось потом, когда Чарли Кондон уедет, ей придется выдержать не один многозначительно-вопросительный взгляд. Ну и ладно. За все хорошее надо платить.

— Меня не покидает ощущение, что, если я слишком много думаю о вас, с вами непременно что-то случится.

— Ну, не надо забивать головы глупостями, дорогие девочки-медсестры. Вы же прекрасно понимаете, что бывают дни, что и сам не веришь, что остался в живых. Проживешь сутки, а тут уже другие надвигаются. Такие же жуткие. И… вот я утром решил… сесть на велосипед и приехать к вам. Вы даже не представляете, насколько важна для меня эта поездка.

Услышав эти слова, Салли испытала прилив чувств.

— Я и сама под впечатлением, — призналась она.

Столовая почти опустела. Видимо, остальные, вдоволь нашушукавшись, решили оставить их в покое. Чарли взял Салли за руку, и ей захотелось, чтобы дело этим не ограничилось. Но разве здесь, в этой палатке, возможно что-то большее?

— К семи мне надо вернуться. То есть сесть на велосипед уже в половину четвертого. Так, чтобы уж наверняка, без опозданий. На дорогах сплошь туман и встречное движение, так что всякое может случиться.

Прозвучало это так, словно Чарльзу понадобилось во что бы то ни стало объяснить ей, почему он взял ее за руку.

— Жаль, — рассмеялся он, — что поблизости нет фоторепортера из «Маклей Аргус». Он бы нас сейчас щелкнул. Два бесстрашных вояки из Маклей.

— Даже не верится, что где-то еще существует Маклей, — задумчиво сказала Салли.

Но тут внезапно накатившая незримая волна подхватила ее и вынесла на самый гребень воспоминаний. Тайное убийство. Все вдруг предстало у нее перед глазами с такой поразительной яркостью, что Салли показалось, что она будто этого ждала. Никакие сотни и тысячи других жертв, никакая резня не могли затмить содеянное, свести его к нулю. И Салли поняла, что рано или поздно об этом придется рассказать Чарли, если он надумает как-нибудь прокатить ее по равнинам и взгорьям Франции или Фландрии.

— О, можете быть уверены, я ни капли не сомневаюсь, что Маклей никуда не делся, — донесся до нее его голос. — Это не нам решать, знаете ли. Нашей планете плевать, что мы вытворяем. Вот вернетесь туда, к холмам, похожим на те, что нас сейчас здесь окружают, и убедитесь, что какое-то из болот снова норовит поглотить пастбище. Не получится у него в этом году, получится через десяток лет. Ведь законы жизни как были, так и остались, с ними так просто не разделаться. Все живое имеет способность прорастать.

Промелькнула старшая сестра.

— Доброе утро, сестра! Доброе утро, капитан!

Только теперь Салли заметила знаки различия — м-да, оказывается Чарли Кондон дослужился до капитана. До капитана.

— Не обращайте внимания, — шепнул ей Кондон. — Дела сейчас обстоят так, что во взводах по пятнадцать солдат, а в ротах — по шестьдесят. Но нам обещают впрыснуть свежей крови. А старичков вроде меня повышают.

— Впрыснуть свежей крови? — с ужасом переспросила Салли.

— Ну да, понимаю. Мне следует осторожнее в выражениях, — смутился Чарльз.

Они решили прогуляться в город по дороге между кладбищем и ячменным полем. Владелец этого поля, видимо, решил рискнуть и засеять его — а ведь в любой момент оно могло стать линией фронта.

Крыша двухэтажного административного здания рядом с мэрией была снесена, но люди как ни в чем не бывало шли по улицам. Пышногрудые крестьянки делали покупки и сплетничали.

— Люблю я эти маленькие городки, — признался Чарли. — Никогда не надоедает делать в них наброски. Но не бойтесь, сегодня я этим заниматься не собираюсь. — И обвел рукой городской пейзаж. — Знаете, вот смотрю я вокруг — как все здесь аккуратно, ровненько. Так отличается от того, к чему мы привыкли дома. Я имею в виду нашу с вами долину Маклей. Какая она все же замечательная! И, поверьте, Маклей заслуживает кисти настоящего живописца. Более того, стоит ее увидеть, и поневоле захочется стать великим живописцем. Она будто призывает: ну что ж ты медлишь, принимайся за дело! Сезанну бы пришлось накупить кучу новых тюбиков с красками, которые здесь ему были ни к чему. Вот чем нас, австралийцев, наградила природа. Пейзажей и видов хоть отбавляй, а вот с художниками туговато. Природа — загляденье, а увековечить это загляденье некому, хоть плачь!

— Мы были в Лувре, — сказала Салли. — Но все было как-то бегом. Так и не успели все как следует посмотреть. Как-то несерьезно все вышло.

— Гм, «несерьезно» — это тоже не так уж плохо. Я был бы не против, если бы молодые девушки лет через пятьдесят тоже «несерьезно» осматривали созданное мной. Что меня удивляет, так это то, что здесь, на фронте… Ну, вы же понимаете, что здесь происходит, своими глазами видите это изо дня в день. И тут каких-то пятьдесят миль на юг, и вы оказываетесь во дворце, в огромном роскошном дворце. И потом эти залы… кто-то затащил меня в зал, где висят картины, не принятые Академией. Они стали для меня чем-то вроде университета. Даже отвергнутые Академией полотна были великолепны. Как потом кто-то сказал: «Они проглядели бриллиант». И все это каким-то непостижимым образом воздействует на твои собственные стремления. Часть тебя считает, мол, ну и ладно — приедешь домой, иди в редакцию и малюй себе обложки для комиксов — это все, на что ты способен. А другая часть убеждает: нет, ты тоже способен создать что-то ничуть не хуже!

— Из этого я могу только сделать вывод, что у вас есть все шансы устроить дома фурор, — сказала Салли.

Знай она наверняка, что он уцелеет и сохранит до Австралии весь свой запал, она бы сказала, что он обречен на признание, не важно, какой ценой.

— По правде говоря, хотелось бы устроить фурор, не стану скрывать. Кстати, я тут познакомился с одним из военных художников, так он показал мне несколько вещей совершенно новых направлений — в том числе и этот пресловутый вортицизм. Так вот, все они в ужасе от того, что мир катится в преисподнюю. По нынешним временам это вполне естественно. Но как это все подать в Австралии? Австралия не Европа, там все по-другому. И всегда будет по-другому.

Они завернули в небольшое кафе с обшитыми деревянными панелями стенами и окнами из полупрозрачного стекла. Какой-то горожанин с супругой что-то пили за столиком. Пара показалась Салли совсем не симпатичной, но каким-то образом эти люди были связаны с радостью, что напротив сидит Чарли. Кондон заказал красное вино. Салли тоже выпила, и они одновременно почувствовали на нёбе терпкую крепость напитка.

Вошли двое крестьян. Оба непринужденно поздоровались с ними, тем самым как бы показав, что считают их своими, теми, кто обороняет их городок от врага.

Чарли сделал большой глоток, и Салли тоже набрала полный рот вина, до сих пор для нее загадочного и резковатого.

— Конечно, — продолжал Чарли, — между нами и французами особой разницы нет, разве что у нас куда больше наивности. Но вы думаете, что для этих крестьян такие имена, как Верлен или Сёра, что-нибудь значат? Они ведь тоже небось только о своих фермах и думают. Так что я жду наступления золотого века и для Австралии. Надо только не терять надежды, что он придет.

Слова Чарли вызвали у Салли прилив нежности, и она улыбнулась. Вообще, его приезд показался ей чем-то совершенно внезапным, совсем как авианалеты немцев. Онора говорила что-то похожее о Лайонеле. «Если у меня останется от него сын, значит, Лайонел для меня никогда не будет потерян. А если его все-таки не будет, у меня останется частичка его, и мы будем вдвоем. Бесстрашные, энергичные, яркие мужчины».

— Отпуск у вас скоро? — спросила она.

Чарльз уклончиво опустил глаза.

— Пока ничего не решено. Но… как мне думается, к ноябрю дадут.

До Салли вдруг дошло, что они с Чарльзом почти осушили графин с терпким, грубоватым вином. Она подсознательно старалась не отставать от него. Он велел принести еще. Сразу по приезде виски, а теперь вот вино — да он пьяница. Поговаривали, что фронтовые офицеры попивают — да и неудивительно, воевать на хмельную голову всегда легче.

— Послушайте, — сказала Салли, — я не знаю, кто такой Сёра. Мне бы хотелось поехать с вами в Париж и посмотреть картины.

— Салли, — ответил он, краснея, будто вдруг поняв, что она читает его мысли, угадывает желания и страсти. — Это было бы просто чудо, если бы нам с вами удалось взять отпуск в одно и то же время. Я вам столько готов рассказать, так, как в Руане, помните? Сам чувствую, как превращаюсь в отвратительного, навязчивого всезнайку.

Вдруг оба поняли, что самое время заказать жаркое и хлеб. Поев, они вышли на улицу и вернулись на окраину городка. У распятия — того, что стоит у дороги на Бапом, — Чарли вдруг крепко обнял Салли и прижал к себе. Все случилось именно так, как ей в ту минуту хотелось, произошло то, на что она втайне надеялась. В благодарность она ответила ему страстным поцелуем, недвусмысленно говорящим, что она рассчитывает на взаимность. Ответный поцелуй Чарли затянулся, как ей показалось, до бесконечности. Его не смогли прервать ни появившийся невесть откуда крестьянин на повозке, ни грузовик с улюлюкающими британскими солдатами.

И вновь нахлынуло это, ставшее уже привычным, если не закономерным, ощущение скоротечности заполняющего душу счастья. Чем сильнее она сближалась с ним, тем острее ощущала потребность рассказать ему о важности того, на что она решилась. Ей и в голову не приходило первой отстраниться от него, прервать этот упоительный для обоих момент, чтобы не унизить и не разочаровать его. Салли просто чуть повернула голову — будто чтобы перевести дух.

— Мне сегодня в ночь заступать, — сказала она Чарльзу. — А вам долго-долго добираться.

— Но мы ведь поедем в Париж?

— Надеюсь, — коротко ответила она.

Потому что она и на самом деле надеялась на это. Несмотря на все ее попытки не смутить его, не расстроить чем-то ненароком, Чарльз Кондон выглядел чуточку смущенным. Но поездка в Париж не будет просто увеселительной вылазкой. Она станет проверкой для него. И для нее.

— Ну, — произнес он, — наверное, пора возвращаться за велосипедом.

Сев на велосипед, он поставил ногу в ботинке на педаль. Салли сразу же почувствовала, что все-таки испортила ему настроение.

— Чарли! — окликнула она.

Тот выжидательно посмотрел на нее.

— Вне всяких сомнений, — сказала она, — вы — человек особенный.

— Что это значит? — с улыбкой спросил он. — Что значит «особенный»?

— Это значит, что я вас люблю, — ответила Салли.

Чарльз глуповато усмехнулся. Это были слова, ради которых он проделал столь долгий путь.

— Ну, знаете, — пробормотал он, — для такой девушки, как вы, это не просто признание, это нечто большее.

13. Неукротимая злоба

Фрейд доверяла Салли. Она считала, что если Онора сейчас надломится, потом ее уже ничем не спасти. А надлом не заставил себя ждать. Онора совсем потеряла сон и работала круглосуточно. Затем последовала другая стадия — она могла внезапно застыть как парализованная у входа в отделение, с мрачной озабоченностью созерцая ряды коек. Казалось, все раненые вдруг стали для нее совершенно одинаковыми, и она никак не может решить, кому из них ее помощь требуется в первую очередь. От ее изнуренного непосильной работой тела шел запах застарелого пота. Иногда какая-нибудь медсестра подходила к ней, брала за локоть и вела в столовую. Но Онора воспринимала подобные жесты агрессивно и каждый раз вырывалась.

Наконец, на сцену вышел майор Брайт, и по его настоянию Онора покинула отделение в сопровождении Салли и Лео, которые искупали ее и упаковали ее вещи. Сестру Слэтри отправляют в Руан на отдых, пояснил майор Брайт. Когда ее багаж был уложен, он сам помог ей сесть в автомобиль. Онора двигалась как старуха, но это объяснялось скорее всего действием барбитала. Фрейд, Леонора, Салли и старшая медсестра чмокнули ее на прощание через окно автомобиля.

Самым удивительным, если не сказать больше, было то, что майор Брайт собирался сам поехать с Онорой, а к вечеру, когда обычно прибывают машины с ранеными, вернуться. Обходя машину, он хотел было открыть заднюю дверцу, как тут на его пути выросла Салли.

— Я, конечно, не психиатр, — сказал он ей, — но дело тут не только в женихе. Его гибель усугубилась тем, с чем ей пришлось столкнуться здесь.

Складывалось впечатление, что майор пытается оправдать Онору в глазах тех, чье хорошее отношение к ней не подлежало сомнению.

Забравшись на заднее сиденье, Брайт поправил плед на коленях Оноры. В этом было что-то от преданного слуги. Что подвигло его на это? Тяжесть ее страданий? Как только машина скрылась из виду, Фрейд проговорила:

— Ко всему прочему, он еще и неравнодушен к ней. И теперь получит возможность с ней поговорить. Он не хочет, чтобы ее вечно изводила эта скорбь. Как не хочет видеть ее ни монахиней, ни пациенткой дурдома.

К вечеру Брайт вернулся. Прибыли колонны с ранеными. Наступательные операции конца лета — начала осени, хорошо спланированные, которые должны были привести к достижению мира к Рождеству, чтобы 1917 год навсегда запечатлелся в людской памяти как год знаменательный, если верить слухам, шли успешно. Однако трудно было в это поверить, судя по эвакопункту раненых Дёз-Эглиз. Если все эти обезображенные тела символизировали победы, трудно было даже представить, что же тогда символизируют поражения.

Потом в одну ночь землю внезапно сковало льдом, и война, похоже, взяла тайм-аут — хотя бы из соображений погоды. Лето казалось далеким, недолгим и потраченным впустую. В реанимационном отделении, куда вернулась Салли, все сестры, включая, разумеется, и ее саму, расхаживали в «балаклавах» или в солдатских подшлемниках, кроме того, не расставались с грелками — бутылками с горячей водой, каждый раз согревая себе ими руки, прежде чем прикоснуться к раненым. Когда вода в грелках остывала и грозила превратиться в лед, ее кипятили для какао или мясного бульона «Бовриль».

Для Салли начиналась уже третья по счету военная зима. В самый разгар промозглых дней и морозных ночей пришло письмо от Чарли Кондона. Он сообщал ей дату начала своего отпуска и напоминал об их встрече в Париже. Салли была ему благодарна: в своем письме он ни словом, ни намеком ее не подгонял. Ведь все чаще и чаще поговаривали о том, что их эвакопункт перебросят на северо-восток во Фландрию, в городок с мудреным названием Ипр — которое офицеры и солдаты коверкали на разные лады, нередко очень комично.

Она взяла письмо из столовой, где оно ее дожидалось, и прочла, выйдя из палатки на холод, стоя под хмурым небом на промерзлой земле. И, конечно же, позволила себе всплакнуть, при этом глядя на себя как бы со стороны. В ее отношениях с Чарли Кондоном слезы были неотъемлемым атрибутом.

Но для слез имелись и иные причины. Он сообщил, что его снова ранило — всего-то пару шрапнелин размером с мелкую монетку под лопатку, и еще пару в бедро. Металл милостиво пощадил позвоночник, мрачно шутил Чарльз. Салли приходилось сталкиваться со случаями, когда металл не был столь милосерден.

Видимо, время пришло. Она должна признаться ему во всем. План убийства матери нисколько не заслонили планы убийств целых дивизий. Медицинская сестра Салли Дьюренс, которой все так доверяли, преступным путем обеспечила избавление от мук своей матери, остановила ее сердце — ее щедрое и не знавшее покоя сердце. Но она ни словом не обмолвится Кондону, что в этом принимала участие ее сестра Наоми. Я это задумала, я, и только я его и осуществила. Вот на что я способна.

Стоя под холодным неприветливым небом, Салли поняла, что так и не смогла выйти из комнаты со смертным одром, хоть та и находилась в двенадцати тысячах миль оттуда. До этой комнаты было не дальше, чем до отделения отравленных газом. Вот потому-то ей и не пристало шляться по картинным галереям в обществе Чарли, как любой другой девушке. И даже, если она признается ему во всем и он от нее откажется, она сможет преодолеть ужас разлуки без чьей бы то ни было помощи.

Надежды и неизвестность, связанные с предстоящей встречей, продержали ее на холоде целых три минуты. Потом усталость и дрожь взяли свое, и она пошла к себе. Стояла во вновь отстроенном бараке для медсестер, в одной из комнатенок, рассчитанных на троих-четверых, соединенных общим коридором. Даже здесь ей было не избежать вынужденного общения с Фрейд и Лео, со всеми вытекающими из этого не всегда приятными последствиями. К чертям собачьим эту сектантскую замкнутость. Провалившись в глубокий сон, Салли не пробудилась ни от канонады, ни от рокота бороздивших небо «голубей», а, проснувшись, снова строчку за строчкой стала перечитывать письмо Чарли, сулившее хоть какую-то передышку. И так до четырех пополудни, пока клаксоны машин не возвестили о прибытии очередной партии раненых и сосредоточенность на себе и своих проблемах сменилась деловой обыденностью.

Позже она переговорила со старшей сестрой Болджер и сразу же села за письмо Кондону, чтобы сообщить дату, предложенную ей неуступчивой старшей.

В первые дни декабря им объявили, что эвакуационный пункт все-таки перебрасывают — со всеми людскими и медицинскими ресурсами — из Дёз-Эглиз неизвестно куда. Салли на всякий случай упаковалась — вдруг переброску начнут, когда она будет в Париже. А для поездки в столицу Франции на встречу с капитаном Кондоном решила обойтись куда меньшим багажом. До Амьена она добралась на грузовике — восьмитонке, которая обслуживала их эвакопункт. А в поезде из Амьена до Парижа всю дорогу проспала, но проснулась вовремя. Она скооперировалась к двумя своими коллегами из Канады — тащиться с вещами на метро было обременительно, а такси на троих от Северного вокзала обошлось значительно дешевле. У них было немного времени пообщаться и сравнить условия работы. Медсестры из Канады работали в госпитале в Аррасе, до ближайшей железнодорожной станции им пришлось добираться бог знает на чем. По их усталым лицам было понятно, что женщинам не приходится сидеть сложа руки в этом арасском госпитале. Неужели и у меня такой вид, подумалось Салли.

Такси доставило их к пансиону Красного Креста для медсестер на Рю де Тревиз. Одна из канадок оказалась жительницей Монреаля, поэтому сумела втолковать водителю такси, что нужная улица находится в двух шагах от Вандомской площади. И — но это уже предназначалось коллегам и произнесено было полушепотом, — от театра «Фоли-Бержер». Чарли должен был приехать не раньше следующего утра, и Салли, после того как им были вручены ключи от забронированных комнат, приняла приглашение отужинать с канадками. Ничего, успеем и завтра по Парижу набегаться — так решили они. А сейчас отдыхать, отдыхать и еще раз отдыхать.

Спустившись в столовую в седьмом часу, Салли увидела, что коллеги уже расположились за столиком. Стол покрывала белоснежная накрахмаленная скатерть. На другом конце зала спиной к ним сидела женщина — одна за столом. И, судя по движениям, усердно поглощала еду. Эти плечи, жесты, движения показались Салли до боли знакомыми. Она испытала шок, мгновенно сменившийся ощущением, что кто-то норовит беспардонно вмешаться в ее личную жизнь. Разумеется, там, опустив глаза, как это свойственно женщинам, которые обедают или ужинают в ресторане в одиночку, сидела Наоми.

Надо было немедленно объяснить ситуацию своим новым знакомым. Подойдя к ним, Салли проговорила:

— Прошу прощения, но оказалось, что вон там сидит моя сестра. Она мена пока еще не заметила.

Последовал вопрос, где работает сестра.

— В Булони, — сказала Салли.

— Ты же можешь позвать ее к нам, — предложила одна из канадок. — Но… Я понимаю, вы давно не виделись, и вам наверняка есть о чем поговорить с глазу на глаз, вспомнить о доме, например.

Да, это как раз в точку, мелькнуло у Салли в голове. Мы будем вспоминать именно о доме. И все уладим и утрясем.

Наоми, услышав их голоса, поднялась из-за стола. Салли почувствовала восхищение при виде своей серьезной, осунувшейся, повзрослевшей сестры.

— Я в отпуске, — глуповато пояснила Салли.

Наоми бросилась ее обнимать, Салли тоже прильнула к ней. В один миг все стало вдруг легко и просто.

Взяв Салли за локоть, Наоми подвела ее к своему столику и усадила напротив. Все еще не придя в себя от изумления от их нежданной встречи, Наоми, подавшись вперед, шутливо боднулась с сестрой. Совсем как юная, не знающая канонов сдержанности школьница в приливе нежности к подружке.

— Ну, так вот… — проговорила Наоми, глядя на сидящую напротив сестру. — Тебе, безусловно, необходимо развеяться, отдохнуть.

— Знаешь, я то же самое подумала о тебе.

— О, в этом Добровольческом госпитале все работают на износ.

— Мне удалось выкроить недельку отпуска. А тебе?

— Всего-то пару дней, — призналась Наоми. Потом кивнула на женщин-добровольцев Красного Креста, которые обслуживали их в столовой. — Жаль, что так мало.

— Завтра я встречаюсь с Чарли Кондоном. Он поведет меня в картинную галерею.

— Чудесно, — сказала Наоми.

— А у тебя как дела?

— Завтра должен приехать Иэн Кирнан, и мы идем на заседание Комитета Честности.

Салли, ни разу в жизни не слышавшая о подобной организации, недоуменно покачала головой.

— Ах, да, прости! Мне казалось, я писала тебе. Это комитет, который должен узаконить нашу помолвку.

— Вашу помолвку?

— Да, я ведь писала тебе.

— Я никакого письма не получала, — с досадой ответила Салли, но досада относилась не к сестре, а к полевой почте.

— Понимаешь… Несмотря на пышное название, комитет всего лишь должен удостовериться… ну, в искренности наших намерений, что ли.

Салли видела, что вся эта кутерьма с комитетом ее забавляет. На самом деле Наоми выглядела счастливой. Как она может быть такой безмятежно счастливой от помолвки с этим Кирнаном, после смертельной инъекции в тот роковой вечер? Вероятно, если бы удалось об этом поговорить, Наоми могла бы научить Салли счастью. Салли не нашла в себе сил притронуться к поданному супу.

— В чем дело, Сэл?

— Ты когда-нибудь вспоминаешь о маме? — с вызовом спросила Салли. — Я имею в виду, думаешь о ней так же часто, как и о тех смертях, с которыми нам приходится сталкиваться по работе чуть ли не каждый день?

— Конечно. Могу на часок позабыть, но не больше, чем на часок. Я ведь была с ней, когда она умирала. Многие сочли бы это за горе. Но это еще и большая честь.

— Впрочем, хватит об этом, — решила сменить тему Салли. — Ты слышала про Онору?

— Слышала. И думаю, многие из нас могут кончить так же, если не повезет по-крупному.

И тут снова всплыла извечная тема.

— А ты готова признаться этому твоему Комитету Честности, что впрыснула ей тогда смертельную дозу? — прямо спросила Салли. — Или комитет не понял бы тебя?

Глянув Наоми прямо в глаза, Салли заметила в них замешательство.

— А Иэну Кирнану ты об этом рассказала? — не отступала Салли.

— Нет, не рассказывала, — ответила Наоми. — Послушай, Салли…

— Я вот собираюсь признаться Чарли… Ну, не могу я жить с тем, что он не будет об этом знать. Это отравит нам все. Скажу ему, что это я все задумала. О тебе — ни слова. Потому что я всегда намеревалась поступить именно так, хотя ты взяла все это на себя. Я хотела просто облегчить ее страдания. Я так и не поблагодарила тебя за это — да и сейчас у меня не хватает на это духу.

— Тебе не за что меня благодарить, — туманно возразила Наоми. — Боже, если бы посмотрела на себя, Сэл — у тебя такой вид, будто ты голодовку держишь. Поела бы. Кожа да кости, поверь.

— Разве это важно? Важно, что я тебя и люблю и ненавижу за то, что ты решила взвалить это бремя на себя. За то, что мы обе сотворили.

— Успокойся, Салли! ЧТО мы сотворили?

— Убили ее, — понизив голос, проговорила Салли. — Убили ее! Убили! Знаю, ты обнаружила морфий, который я спрятала. И поняла, для чего я его коплю. И взяла на себя исполнение, а то, что осталось, ты куда-то дела… Сожгла или зарыла где-нибудь. Вот и не могу я никак понять — то ли мне любить тебя за это, то ли ненавидеть. То ли не расставаться с тобой до конца дней, то ли держаться от тебя подальше всю оставшуюся жизнь.

— Минуточку, Салли, — пробормотала Наоми. — И потом, говори потише, прошу тебя. Эти твои канадки так и уставились на нас.

— А тебя это волнует? — прошептала Салли довольно сердито. Желчно. — Подумаешь, велика важность! Ну, взяли и прикончили нашу мамочку. А тебя какие-то канадки волнуют, которых ты видишь в первый и в последний раз в жизни.

Салли охватил такой гнев, что Наоми только и оставалось, что опустить глаза в тарелку. Она даже вскочила из-за стола. Наоми никак не ожидала от Салли такого всплеска эмоций, причем совершенно ни с того ни с сего.

— Я ничего не делала, — холодно сказала Наоми. — И снова взяла руку Салли в свою. — Наша мать просто умерла. И все. И не знаю, почему именно в тот вечер, а не в какой-нибудь другой. Вот так — коротко и ясно — умерла.

— Это неправда. Просто ты взваливаешь вину только на себя.

— Нет. Я обнаружила спрятанные в простынях твои запасы. И воспользовалась бы ими, если бы у меня смелости хватило, как у тебя. И любви, как у тебя, — только не отрицай это, прошу. Но она просто умерла. А утром я растопила плиту и бросила туда все — и остатки морфия, и бромид, и все остальное. Все ненужные флаконы.

Свободной рукой Салли закрыла лицо.

— Послушай меня, — не терпящим возражений тоном проговорила Наоми. — Я рассказала тебе, как она умерла, и о том, что я оставалась при ней до конца. И повторяю тебе еще раз — мама умерла, тихо и просто.

Салли затрясло. Как в лихорадке, когда остановиться невозможно.

— Боже мой, мне следовало все тебе объяснить, — призналась Наоми. — Откуда мне было знать, как это на тебя подействует. Я могла бы тебе кое-что рассказать… например, о ребенке, который попал под трамвай… Все дело в том, что нам предписано бороться за жизнь, несмотря на обреченность и муки больного. Как будто вовсе и не грех спокойно взирать на муки, зная, что уже ничем не помочь.

Если их мать умерла — умерла естественной смертью, когда измученный организм был уже не в силах переносить боль, — Салли не была сообщницей, разве что исключительно по собственной воле. И эта мысль — разумеется, если Наоми можно было верить, — успокоила ее.

— Ты когда-нибудь думала о чем-то подобном здесь, во Франции? — спросила Наоми.

— Но это же посторонние люди.

— Одна из твоих ближайших подружек — не буду говорить, кто именно, — призналась мне, что дала раненому с кровотечением, случай был безнадежный, смертельную дозу хлороформа. Так легче, чем даже с эфиром. И что до меня, я не раз и не два подумывала об этом здесь, во Франции. Но глядя на этих израненных ребят, с которыми нам приходится иметь дело, я ни разу не обрела той уверенности, которая помогла мне выстоять в том самом случае с трамваем…

Сидевшие на другом конце зала канадки стали подниматься из-за стола. И пожелали Салли и Наоми спокойной ночи. Разумеется, они поняли, что между сестрами разгорелся спор, и нешуточный. И всем своим видом они старались показать, что встревать в него не собираются, сделать вид, что они вообще ничего не заметили, было бы уж как-то слишком. Стоило канадкам уйти, как сестры Дьюренс тоже встали и заключили друг друга в крепкие объятия, соответствующие важности только что пережитой взаимной исповеди.

Потом, когда они поднимались наверх, Наоми помогла Салли идти, поддерживая ее, обняв за плечи, как инвалида.

— А теперь, — велела Наоми, — думай о самых обычных вещах. Гуляй с Чарли Кондоном, наслаждайся его обществом, отъедайся, при случае выпей вина. А не хочешь переночевать у меня в комнате?

— Нет, — отказалась Салли.

От одной мысли оказаться в одной постели с сестрой после всех этих обновленных впечатлений, страхов и открывшейся правды ей было просто невмоготу. Поэтому у двери в комнату Наоми обе остановились.

— Я тебе верю, — призналась Салли.

Наоми взяла ее за подбородок.

— И не сомневайся, — понизив голос, сказала она. — Всегда существует выбор, и тебе это известно — или умереть, или жить. Мы живем за тех, кто не выжил. Их, невыживших, миллионы. Так к чему толочь воду в ступе?

В конце концов Наоми пошла в комнату к Салли, и они сидели до тех пор, пока Салли не сморил сон.

А когда она проснулась утром в одиночестве и стала подумывать, а не сбежать ли ей из Парижа, тут же поняла, что ей необходимо увидеться с Чарли Кондоном. Услышанное от Наоми уменьшило ее страхи почти до приемлемого уровня. Она решила принять ее версию. Несомненно, крепкий ночной сон не только освежил, но и исцелил ее. И, умываясь, она осознала себя просто как еще одну женщину из многих тысяч, кто способен отличить преступление от мужественного поступка. Да, подумала она, я позавтракаю с сестрой.

Чарли Кондон, приехавший на метро и представший перед ними в плаще спортивного покроя, был страшно рад, когда Салли представила ему Наоми. Он до сих пор производил впечатление человека, которого не так-то легко сломать, и, как и Наоми, дошел до той стадии, когда возраст не так сильно меняет внешность.

— Помню, помню вас, — сказал он, — но в школе вы казались мне ужасно взрослой.

И снова завязался приятный светский разговор. Чарли поинтересовался, согласны ли они с Иэном — тот пока еще не прибыл, — составить им компанию и прогуляться по галереям. Первая остановка — Лувр, предложил он, а потом, уже после ланча, еще парочка. Гарантирую массу удовольствия.

Наоми объяснила, что им предстоит важная встреча, которую никак нельзя пропустить. Чарли пообещал в таком случае заказать места в одном ресторанчике, рекомендованном ему сослуживцем.

— Он всегда удачно заказывает, — заверила сестру Салли.

Чарли считал, что им с Салли необходимо отобедать в этом ресторане уже хотя бы потому, что офицер, порекомендовавший его, был смертельно ранен. Присев за столик в общежитии медсестер, Чарли достал вечное перо и написал название ресторана — «L’Arlesienne».

— Это недалеко, пешком добраться можно, — добавил он, подписав адрес.

И они с Салли вышли на улицу. По пути к Пале-Рояль и Лувру он предложил:

— Перед тем как отобедать, поглядим старых бунтарей. А после обеда — новых.

Он искренне надеялся, что трех часов вполне хватит на то, чтобы получить хотя бы общее впечатление от галерей. Первым делом фра Филиппо Липпи. Потом Тициан и Эль Греко — Тициан старше и ниспровергатель устоев. Войдя в галерею, Чарли представил живописцев, как своих приятелей, кому выпала возможность выставить напоказ свои искрометные игры со светом и цветом. Именно так он все и объяснял. Но прочитав какой-то трактат о том, что искусство — это манера выражения, и разругав в пух и прах эту точку зрения, заявил, что, последуй он этому принципу, он давно превратился бы в хромоногого. А вот свет. Трансформировать цвет в свет было и оставалось его основополагающим принципом.

Перешли к Веласкесу и Гойе. Оставался еще один из почитаемых авторов — Делакруа. Салли воздержалась от сообщения о том, что уже посетила зал с Делакруа. Интересно, а настанет ли когда-нибудь время, когда все эти его экскурсоводческие умствования набьют ей оскомину? С какой стати ей выслушивать их всю жизнь только ради того, чтобы удержать его при себе? Чарли не был ни педантом, ни педагогом. Он представлял собой тип энтузиаста. Глаза его светились. Если там и было тщеславие, то процент его был минимален. Большую часть составлял восторг.

Кондон привел Салли в зал, о существовании которого она и не подозревала, и там они обнаружили мир, заключенный в границы небольшого луга. Чарли с восторгом подчеркнул совершенно потрясающий пример того, как желтый тон заполняет гигантское полотно Делакруа под названием «Женщины Алжира». Потом глазам Салли предстало «Кораблекрушение „Дон Жуана“». Перед ним она задержалась. Видимо, изображенное на этом полотне можно было в какой-то степени считать утешением для переживших крушение «Архимеда». С одной стороны, трагедия «Архимеда» приравнивалась к разряду подобных, с другой — обретала вселенский размах. Делакруа устремил на нее с автопортрета полный уверенности и проницательности взгляд. Чарли вместе с Делакруа и остальными, как представлялось Салли, были соучастниками заговора по ее спасению, а заодно и других — не совсем искренних, случайных посетителей галереи.

От которых Салли не хуже крепостной стены заслонил огромной значимости обеденный перерыв.

Как раз в тот момент, когда напряжение Салли достигло пика, Наоми и Иэн снова сидели лицом к собравшимся «Друзьям» во главе с мистером Седжвиком и членами комитета. Встреча началась с коллективной безмолвной и самоуглубленной молитвы. Возможно, так было из-за того, что их с Иэном мироощущение сливалось столь стремительно или же все дело было в духовной интуиции самой Наоми, заставившей ее чувствовать себя совершенно непринужденно среди молчания «Друзей», которое разделял с ними и остававшийся в стороне от этой войны Бог? Другие конфессии начинали с изложения не подлежащих сомнению фактов, изначально содержавшихся в их ритуалах. А вот у «Друзей», похоже, эти самые не подлежащие сомнению факты отсутствовали, и верующие смиренно дожидались гласа свыше. Эти люди, казалось, не ждали нисхождения благодати, да и не надеялись на него. Это и привлекало Наоми. До сих пор ей не случалось сталкиваться с церковью, чьи каноны были бы столь подвижны.

Все было очень похоже на предыдущий визит. Первой выступила мадам Флерьё, она обращалась непосредственно к Богу, насколько понимала Наоми, призвавшая на помощь все свои скромные познания во французском, затем она предложила обсудить «этих двух молодых людей». Слово взял Седжвик — он тоже изъяснялся по-французски. Он говорил сидя, чуть подавшись вперед и глядя в пространство. Затем его задумчиво-мечтательный взор нашел сначала Наоми, потом переместился на Иэна.

— Прошу простить, что мы говорим по-французски, — сказал он ему. — Мадам Флерьё не хочет, чтобы вы расценили отсутствие каких бы то ни было вопросов с ее стороны как акт вашего осуждения. Она просто хочет знать более конкретно, освобождаются ли «Друзья» в Австралии от призыва в армию, и если да, то чем объясняется ваше обращение сюда?

Иэн хранил хладнокровие, хотя даже Наоми заметила негативный подтекст в выступлении мадам Флерьё, что наводило на мысль именно об осуждении.

Иэн сказал, что изложил свои религиозные взгляды призывной комиссии, но ему хотелось бы сейчас прояснить — дело в том, что его никто не призывал на службу. Воинская повинность не прописана в законах Австралии. Население дважды голосовало против закона о обязательной службе в армии. Таким образом, он надел военную форму исключительно по собственной воле. Далее Иэн напомнил присутствующим, что и он, и мисс Дьюренс уже представили необходимые пояснения по поводу того, способствует ли их работа спасению жизней или же подготавливает солдат к дальнейшей службе в армии и использованию в военных целях. Генералы целиком за последний вариант. Но все связанные с ранениями ужасы убеждают, что наша работа в гораздо большей степени способствует как раз первому варианту — спасать от смерти тех, кому уже никогда не быть солдатом.

Иэн подчеркнул, что никоим образом не пытается уйти ни от ответа на главный вопрос, ни от ответственности. Но ведь очень многие из «Друзей», будучи коммерсантами, вовлечены в процесс военных поставок. И в этой связи хотелось бы узнать мнение присутствующих, насколько они сами способствуют продолжению войны. Когда дело касается бизнеса, любой из «Друзей» приложит все усилия, чтобы сделки были предельно прозрачны, но отнюдь не всегда это поддается проверке. И разве помощь, оказываемая «Друзьями» в штатском всем несчастным и обездоленным в этом мире, не отмечена печатью все тех же сомнений в конечном результате? Сомнений в том, что поставками провианта или чем-то еще они прямо или косвенно способствуют подготовке потенциальных солдат к участию в боевых действиях?

Взволнованной Наоми показалось, что мадам Флерьё вообще нечего на это ответить. Все выглядело так, будто Иэн вознамерился изничтожить мадам Флерьё, каким бы жутким и неподходящим ни казался Наоми этот термин. Между тем Иэн еще не закончил излагать свою точку зрения.

— Не всегда наша работа совершенна, — продолжал он. — Неужели я из тщеславия стал санитаром? Что ж, такое возможно, ибо люди тщеславные всегда отрицают тщеславие. Но я стал санитаром в том числе по причине принадлежности к «Друзьям», то есть из побуждений, продиктованных моей верой. Что же касается мисс Дьюренс, как и я, перенесшей все мыслимые ужасы войны, она к числу «Друзей» не принадлежит, не принадлежала на момент начала этой войны и, вполне вероятно, никогда к ним принадлежать не будет. И в 1914 году на нее не распространялись ограничения, распространявшиеся на меня. Она действовала исключительно по велению совести. О чем тут еще спрашивать?

Она была потрясена его фразой «она к числу „Друзей“ не принадлежит». И еще потрясена тем, как он истолковал мотивы ее желания пойти в медсестры — если он сам стал санитаром из чисто религиозных побуждений, то ею двигал обычный эгоизм. Седжвик перевел мадам Флерьё сказанное Иэном с деликатного английского на куда более выразительный французский. Множество мужчин, подумала Наоми, ровесников Седжвика, причем англичан, драпанули из Парижа в самый разгар битвы на Марне. Уже довольно давно. Но он предпочел остаться здесь, с друзьями, хотя Париж оказался под угрозой.

Мадам Флерьё была явно неудовлетворена, это было видно невооруженным глазом. Но следует признать, что в ее глазах не было злобы или враждебности. Наоми казалось, что она все-таки задала бы вопрос про тщеславие. Но в конце концов все же одумалась и, судя по всему, совсем не хотела, чтобы ее приняли за гарпию, стремящуюся показаться святее Христа. А до этого оставалось совсем немного — чуть больше ненависти и железной твердости убеждений. Наоми охватило острейшее желание крикнуть Кирнану: «Да пусть эта мадам Флерьё катится к чертям! А нас с тобой обвенчает любой армейский капеллан!»

И снова Седжвик стал советоваться с членами комитета. Говорили по-французски. Договорились, что они соберутся в третий раз, но это уже будет чистая формальность: Наоми и Иэн просто изложат свои намерения, после чего Седжвик их обвенчает. Возможно, в тот же день.

Когда все уже собрались уходить, Седжвик задержал их у самых дверей и, похоже, стал дожидаться, когда паства разойдется.

— Надеюсь, вы понимаете, лейтенант Кирнан, что никто здесь не собирался и не собирается подвергать вас обструкции? Должен сказать, отвечали вы весьма достойно. Да, мы обязаны вести себя безупречно в безупречном мире, однако нынешний мир так далек от совершенства. Могу я пригласить вас на чашечку чая?

Он доставил их к многоквартирному дому. После оживленного обмена мнениями с консьержкой все трое, поднявшись чуть ли не на последний этаж, оказались в просторных апартаментах, откуда открывался изумительный вид на крыши Парижа, на остров Ситэ с собором Парижской Богоматери. Принеся им чай, Седжвик заметил, что Наоми что-то бледновата. Конечно, конечно, война есть война, но ведь после такой войны новой быть просто не может. Вот и американский президент уверяет, что эта война — последняя в истории человечества.

Напоминание о войне плюс жиденький чай подействовали на Наоми опьяняюще, и она улыбнулась Иэну, услышав оптимистичное заявление Седжвика, процитировавшего к тому же главу союзной державы.

Выбравшись из Лувра, Чарли и Салли направились на юг к покрытой угрожающе толстым льдом реке, потом решили зайти в кафе и посидеть у окна. Воздух обрел особую серебристость, позволявшую, как казалось Салли, говорить о чем угодно, сколько угодно и с кем угодно. Оба заказали чай — хотя и Чарли, и Салли подозревали, что французы только и умеют, что портить этот божественный напиток. Но Салли предложила воздержаться от вина, по крайней мере, до вечера. Оно замутнит наше восприятие, пояснила она. Чарли не возражал. В отличие от визита в Дёз-Эглиз, в Париже он не выпил ни капли спиртного. Подав чай, официант вежливо осведомился, что господа закажут на обед.

Салли была в волнении и отчаянии. И как только официант удалился, она перешла к делу:

— Чарли, тебе следует кое-что знать обо мне, пока наши отношения не зашли дальше. Просто выслушай меня и постарайся понять. Моя мать была больна. У нее был рак матки. Тебе не приходилось слышать о такой болезни, Чарли?

— Нет, вообще впервые слышу…

— Это ужасно.

— Да? — смущенно переспросил он.

После картинной галереи, где все для него было ясным и понятным, он на какое-то время оказался во власти рассеянности.

— Все очень и очень просто — мама сказала мне, что хочет умереть. Причем не один раз, а твердила без конца, что было совсем на нее непохоже. В конце концов она только это и говорила, молила Бога ниспослать ей смерть, молила о том, чтобы ей даровали смерть. И я стащила морфий, его хватило бы на смертельный укол. Но она умерла, понимаешь, умерла. Сама. Мне даже не пришлось воспользоваться морфием. Но как бы то ни было, ты сошелся с той, кто готова была убить собственную мать. Могу только добавить, что убить из милосердия. Нашлись бы люди, которые бы меня оправдали. Наоми со мной согласна. Вот так. А теперь скажи — как совместить это все с Делакруа? И как совместить это с твоим представлением обо мне? Но ты должен, ты обязан знать, кто я такая.

Чарли сидел нахмурившись.

— Что ты хочешь от меня услышать? — спросил он. — Хочешь, чтобы я возмутился, вскочил из-за стола и, хлопнув дверью, выбежал на улицу? Или застыл от ужаса? Этого ты хочешь? Отстегал тебя плетьми?

— Надеюсь, что нет.

— Боже мой, ты — способная на милосердный поступок дочь, — будто в раздумье пробормотал он.

— В общем, ты должен был это узнать. Потому что я не сомневаюсь, что ты не способен на то, что я собиралась сделать в те дни.

Чарли покачал головой. Потом задумчиво стал мять щеку, будто у него внезапно разболелся зуб.

— Боже мой! — как бы про себя произнес он. — Боже мой!

Салли не могла понять, к чему это было сказано.

— Салли, вот какое дело, позволь и мне рассказать тебе кое о чем, — вдруг бесцветным голосом начал он. Она увидела его зубы. Челюсти не были сомкнуты, и ей показалось, Чарли собирается кого-то укусить. Рот, во всяком случае, был открыт.

— Представь. Представь себе человека, который отправляется в ночной дозор. Идет себе и вдруг натыкается на другого человека, висящего на колючей проволоке — израненного, изнывающего от жажды, и некому впрыснуть ему морфий. И он кричит: «Я здесь! Помоги мне, приятель! Помоги!»

Мы пытались добраться до него еще вечером, когда не успело стемнеть, но тщетно. Несколько человек пытались. Кого-то ранило, кого-то и убило. А на неприятельской стороне решили дать этому парню повисеть. Когда рассвело, немцы на ломаном английском стали орать нам: мол, что же вы не забираете своего товарища? Что, пороху не хватает? А мы пытались! И что вышло?! У их пулеметчиков был прямо праздник. А тот, наш, что повис на проволоке, все кричит и кричит: «Ну, помогите же, помогите!» И что же выходит? Мы должны были оставить его висеть еще сутки? Двое? Трое? Сколько еще? Сколько еще можно было смотреть, как он мучается?

— Прости, — перебила Салли. — Это все, конечно, ужасно. Но все равно — этот солдат не твоя мать. Прости, но я должна была это сказать.

— Ты неправа! — непререкаемым тоном возразил Чарли.

Салли вдруг поразило, что он едва сдерживает слезы.

— Верно, он — не моя мать. Но такое все равно не забудешь. До гробовой доски будешь помнить. До глубокой старости. Как я могу в чем-то обвинять тебя после этого? После того, что я тогда пережил?

Она видела, что Чарли охватывает злость. И это странным образом восхищало ее. Очаровывало.

— Вполне может наступить момент, — продолжал он, — что это тебе придется меня разубеждать — мол, ничего такого в этом нет, и так далее. Это называется актом милосердия, но не убийством. Так что ради всех святых не кори себя за это.

— Я рассказала тебе потому, что смогу жить с этим только в том случае, если и ты сможешь. Просто убийца и тот, кто совершил убийство из милосердия, оцениваются по-разному. Но в любом случае убийство остается убийством. Хотя с этим можно жить. Я могу стать счастливой ради тебя. Я хочу этого.

Салли охватила настоящая экзальтация. Причем такая, что она почти не сомневалась, что может враз перемахнуть замерзшую Сену.

Чарли на мгновение прикрыл глаза. Потом снова открыл и сказал:

— Хорошо, ты рассказала мне. И я тебе тоже. На сегодня хватит. Не уверен, что мой рассказ так уж приятен для тебя и не будет отравлять нам жизнь в будущем. Но мне он жизнь не отравит.

— Мне тоже, — заверила его Салли. — Ничто ее не отравит, ни одна из наших с тобой историй.

С какой-то бесшабашной горечью Чарли сказал:

— Знал бы я, что ты затронешь эту тему, непременно заказал бы винца.

— Еще не поздно. Можешь заказать себе бренди.

И тут подали сэндвич с горячим сыром и ветчиной. Они оба набросились на еду, словно грешники, которым только что даровано искупление грехов. Они даже почти не говорили за едой, Чарли лишь изредка отрывал взгляд от тарелки и, качая головой, улыбался Салли.

— Коньяк, пожалуйста, — попросил он официанта.

Заказ был выполнен без промедлений. Чарли взял рюмку и опрокинул ее в себя, продолжая сжимать руку Салли. Снова покачал головой.

— До меня все не сразу доходит, — признался он. — Не следовало тебе рассказывать мне об этом, пока… М-да, пока…

И жестами попытался объяснить, что он имеет в виду под этим «пока».

— Вообще-то я очень рад. Вот о чем мне следовало говорить. А не о висящих на проволоке солдатах.

И одним глотком допил бренди. Улыбнулся.

— Так ты останешься со мной и после обеда? — спросил Чарли.

— Останусь. Причем все для меня теперь будет куда легче и проще, чем, скажем, утром. Не подумай, что я…

— Я понимаю. Тебе понравилось. Утром перед нами предстал тот мир, каким нам хотелось бы его видеть. А днем предстоит столкнуться с миром реальным. Таким, каков он есть и каким станет. Вот рассмотришь парочку работ этих новоиспеченных гениев, и пожалеешь, что не родилась француженкой или испанкой.

Когда они совершали головокружительный пробег по «Осеннему залу» и «Залу независимых художников», чьим девизом было: «Ни жюри, ни призов», Чарли несколько нервно предположил, что Кирнан за ужином выкажет себя человеком непьющим и вообще будет всячески демонстрировать свою благочестивость. Салли удалось его разубедить. Ужин в «L’Arlesienne» удался на славу — Иэн позволил себе выпить красного вина по столь важному случаю. Салли с Наоми непринужденно болтали, что заставило Салли начисто забыть, какой напряженной была их последняя встреча. Все досадное, отравляющее душу и жизнь, отодвинулось в этот день на второй план, уступив место светлому и безмятежному. Никто не заикался о делах — хотя Кирнан все же коснулся вопроса об организации работы на эвакопунктах. Кое-что, несомненно, можно и нужно улучшить, считал он. Складские помещения необходимо размещать в землянках, поскольку… ну, вы понимаете почему. В один склад угодила сброшенная с «голубка» бомба, и все. От санитаров осталось мокрое место. И если судить по состоянию некоторых складов, создается впечатление, что даже в это ужасное время кое-кто из начальства либо не дружит с головой, либо в сговоре с поставщиками. Ведь как наживаются на поставках шприцов и медикаментов, поражался лейтенант Кирнан. Ведь некоторые шприцы после первого же укола разваливаются в руках.

Как же все изменилось со времен «Архимеда» и Египта, подумала Наоми.

Под непривычным воздействием вина Салли вдруг показалось довольно комичным, что трое из тех, кто болтался по морю, после того как «Архимед» затонул, решили пригласить на ужин ее славного Чарли.

А Наоми тем временем стала рассказывать про Комитет Честности и невероятно подозрительную мадам Флерьё, потом живо описала присутствующим, кто такой «милый старина Седжвик». Салли уплетала печенку и свинину, как те женщины, которым в один прекрасный день уготовано узнать, что они невероятно располнели, — сказывалось хроническое недоедание на эвакопункте, да и тот неутолимый голод, который знаком всем, кто хоть на время избавился от постоянной угрозы смерти.

Шато-Бенктен, вотчину леди Тарлтон, перед Рождеством украсили и протопили армейскими обогревателями. Наоми вместе с другими медсестрами готовила рождественские пакеты для каждого раненого — обычный в подобных случаях незамысловатый набор — шоколадки, табак, песочное печенье, бумага для писем. В Булони она купила кружева для старшей сестры Митчи. Это Рождество так походило на те, о которых Наоми знала лишь понаслышке, когда счастье — вот оно, рядом, стоит только руку протянуть. Сестра писала ей теперь каждую неделю, а Иэн — уж раз в два дня как пить дать. Но даже присутствие во Франции американцев не гарантировало, что грядущий год станет последним годом войны.

Через два дня после Рождества старшая сестра Митчи получила телеграмму. Ее сын лежал в госпитале в Вимрё — отравление газами и воспаление легких. Леди Тарлтон совершенно случайно обнаружила ее в коридоре одетой и готовой к отъезду. Митчи никому и словом не обмолвилась, что уезжает.

Леди Тарлтон уже понимала, что нет средств уговорить Митчи не ехать. Поэтому, поправив ей воротник пальто и снабдив еще одним пледом, она вызвала Карлинга, чтобы тот подготовил машину для отъезда в Вимрё. Когда транспортный вопрос был решен, Митчи попросила Наоми ее сопровождать. Той с великим трудом удалось свести ее по лестнице и усадить в поджидавшее авто. Едва они расположились в шикарном салоне машины, где солидно пахло выдержанной кожей, как Митчи решила поделиться с Наоми своими планами — как только состояние сына улучшится, она добьется его перевода в Добровольческий госпиталь.

По дороге, идущей вдоль побережья, они добрались до Вимрё, и здание госпиталя нависло над ними уродливой громадой, вырисовывающейся на фоне грязно-серого неба. Территорию госпиталя усеивали пятна грязного подтаявшего снега — жалкое напоминание об ушедшем белоснежном Рождестве. Они ждали в машине, пока Карлинг наводил справки, потом миновали несколько обледеневших дорожек между бараками и палатками. День выдался ненастный, поэтому раненых на улицу не выводили и не выносили. Наконец, они добрались до отделения, где находились отравленные газом, а среди них и сын Митчи.

Стараясь не наступать на замерзшие лужи, Наоми ввела Митчи в отделение. Здесь по крайней мере хоть было тепло. Медсестры, стараясь подчеркнуть, что на дворе зима, украсили стены блестками. Они отыскали рядового Митчи, который лежал с содовыми примочками на глазах. Кожа у него была красноватого оттенка, и палатная сестра что-то сказала про отек легких и страшно высокой температуре, из-за которой у рядового Митчи начались галлюцинации, так что он иногда даже пытается встать с койки.

Когда Митчи уселась рядом с ним, ее сын даже не услышал, как скрипнул стул. У него было квадратное лицо, даже меньше, чем можно было ожидать, если сравнить с внушительных размеров головой. Мать дотронулась пальцем до его покрасневшей, в струпьях ожогов руки. Наоми вся эта сцена не нравилась. Подкатили баллон с кислородом, на лицо наложили маску, и его дыхание сразу стало шумным. Сестра сняла с глаз примочки, рассчитывая, что он теперь сможет увидеть своих посетителей и поговорить с ними. Но, похоже, отравленный газами сын Митчи вообще никого и ничего вокруг не воспринимал.

Появился молодой палатный врач, Митчи сказала, что она мать этого раненого. Врач с профессиональной отстраненностью изложил диагноз и перечислил процедуры — трахеотомия и прокачивание нагретых паров эфира через легкие. Пока они говорили, подошла еще одна медсестра, чтобы сменить примочки на глазах. В этот момент Митчи-младший дернулся и замотал головой. Как пояснил доктор, он с запозданием обратился за медицинской помощью из-за донимавших его легочных симптомов. Сочетание нескольких серьезных симптомов ничего доброго не сулило, но, как сказал палатный врач, он здоров, молод и непременно поправится. По сути, он использовал в беседе с Митчи тот же прием, каким она сама неоднократно пользовалась, чтобы успокоить волнующихся родителей раненых солдат. Наоми заметила, как она вслушивается в каждое слово врача, словно потом собиралась подвергнуть его монолог самому тщательному анализу и искала в нем какой-то скрытый смысл.

Когда палатный врач ушел, Митчи поговорила с палатной сестрой. Говоря с ней, Митчи изо всех сил старалась подавить приступ кашля. Она приложила ко рту смоченный в эвкалиптовом масле платок, следя за тем, чтобы кто-то не дай бог не заметил на нем следов крови и не выпроводил бы ее из отделения как носителя опасной инфекции.

С того дня Наоми почти постоянно ездила вместе с Митчи в Вимрё, иногда вместо Наоми ездила одна из медсестер из числа так называемых «английских розочек». Наоми была с Митчи и во время третьего по счету визита в Вимрё, когда температура у Митчи-младшего понизилась. Когда они приехали, он спал, но тут же проснулся, когда сестра подкатила кислород, чтобы наложить ему маску. Когда маску некоторое время спустя сняли, он едва слышно растрескавшимися губами пробормотал:

— О, моя старшая сестренка… Быть того не может…

— Может. Это я, — заверила его мать, чмокнув в покрытый пузырями ожогов лоб. — Но, как ты помнишь, я все-таки не твоя старшая сестренка.

Митчи-младший насупился, но спорить не стал.

— Сила привычки, — объяснил он. — А вообще мне уже лучше.

— Тебе совершенно наплевать на себя, вот что.

В голосе Митчи звучал укор.

— Это произошло случайно. Я спал, когда нас траванули газом. Сволочи!

И рассмеялся. Вернее, попытался рассмеяться, но вышел лишь хрип. На глазах выступили слезы, и Митчи-младший вынужден был их закрыть. Митчи-мать тоже рассмеялась, явно из солидарности с сыном, а потом и расплакалась. Но уже не из солидарности.

— Ты тоже не в лучшей форме, — заметил Митчи-младший.

— Обо мне не тревожься, — успокоила его мать. — Просто сейчас зима и холодно.

Но Митчи-младший уже погрузился в сон. Посидев еще немного, старшая сестра Митчи и Наоми ушли.

Когда они в следующий раз приехали в госпиталь в Вимрё, Митчи спросила Наоми, причем как бы извиняясь, что для ее собеседницы и подруги было довольно непривычно, не против ли она забежать в столовую попить чайку, а она тем временем побудет в отделении.

Наоми просидела часа полтора, читая «Панч», отвлекаясь только на то, чтобы ответить на вопросы медсестер-австралиек, они хотели все-все знать про Шато-Бенктен, о котором ходили самые разные слухи. Это правда, что там настоящий клуб офицеров и что в этом месте царят довольно-таки «вольные нравы»? Нет, нет, успокойся, мы не тебя конкретно имеем в виду, нет, ну в общем… Ну, сама понимаешь — ходят всякие разговоры…

К этому времени Наоми уже освоила науку общения со сплетницами и умела при случае ответить, как полагается, чего раньше, до того, как ее определили в вотчину леди Тарлтон, совсем не умела.

— Неплохо было бы, чтобы у нас и вправду был офицерский клуб, — ответила она. — Ну, а мы все до одной были бы шлюхами при этом клубе. Но, увы, это госпиталь. С обычными отделениями и палатами. И корячимся мы не меньше вашего. И спуску нам, как и вам, не дают. У нас тоже свои хирурги, и палатные врачи, и старшие сестры, словом — все, как положено. И санитары есть, и патологоанатомы. Так что все это ерунда, что о нас болтают. Не верьте. Ваш госпиталь оборудовал Медицинский корпус, а наш — леди Тарлтон. Исключительно в целях благотворительности.

— Так вот, значит, как! — воскликнула одна из местных медсестер. — Ну, слава богу, хоть все прояснилось.

После этого все принялись ругать провал закона о призыве в армию. Мол, если бы его не забаллотировали, на фронт можно было бы прислать большое новое пополнение. Наоми были знакомы доводы как в пользу этого закона, так и против. Можно ли было найти решение, которое удовлетворило бы обе стороны? В Великобритании и Канаде закон о призыве в армию существовал. И будь он принят у нас, это позволило бы повоевавшим солдатам дольше отдохнуть на родине, а если надо, то и подлечиться. Но в душе Наоми считала, что новых-то призовут, но это отнюдь не значит, что отпустят на отдых фронтовиков, уже вдоволь навоевавшихся.

Ей здорово помог Карлинг — он доложил, что старшая сестра Митчи уже в машине и можно ехать.

Наоми последовала за Карлингом. Под их тяжелыми ботинками похрустывал лед. Уже почти стемнело, сильный ветер раскачивал голые ветки деревьев, стоящих по периметру территории госпиталя. Митчи на заднем сиденье беспрерывно всхлипывала и судорожно дышала.

— У него началась страшная одышка, — сообщила она. — Это очень дурной признак. Все из-за этого проклятого горчичного газа — пневмонию-то вылечили. Приходил доктор — опять прогнали через легкие пары эфира. Ужасная картина. Бедный, бедный мальчик. Но все же дыхание улучшилось.

— Еще пару-тройку дней, — успокоила ее Наоми, — и он оклемается.

— Он просил, чтобы сообщили матери, что с ним все в порядке. Понимаешь? Матери! Не мне, а его матери! И все искал ее глазами.

Обняв Митчи, Наоми прижала ее к себе.

— Ничего, ничего. Выздоровеет, и все встанет на свои места. Он привыкнет.

Но старшая сестра Митчи долго не выдержала. Снова накатил приступ ужасающего кашля. Высвободившись из объятий Наоми, она отвернулась. Казалось, этот приступ ничем не укротить. Так всегда бывало с Митчи. В отчаянии она чуть не проглотила свой пропитанный эвкалиптовым маслом платок — надеясь, что пары масла хоть ненамного укротят муки.

Они уже почти добрались до Шато-Бенктен, мимо мелькали голые деревья с оледеневшими ветками, поля в пятнах снега. На спуске уже на подъезде к Шато-Бенктен Наоми вдруг почудилось, что с металлическим корпусом авто творится что-то не то, будто колеса отвалились, и они скользят по дороге на брюхе машины. И тут же их лимузин ткнулся носом в полосу живой изгороди по левую сторону от дороги, с отвратительным, душераздирающим лязгом завалился набок и, пробив низкие кусты, слетел с дороги. Заднее стекло разбилось, и вместо дороги перед ее глазами вдруг отчего-то возникло серое унылое небо. Наоми инстинктивно ухватилась за кожаную петлю, но уже в следующую секунду неведомая сила швырнула ее куда-то вперед и вниз. На лету она успела заметить, что и старшая сестра Митчи рывком подалась вперед. Наоми уткнулась лбом в протез Митчи, а в следующий миг она уже почувствовала прохладную и мягкую кожу сиденья. Прошло несколько томительно долгих секунд, прежде чем Наоми сориентировалась и поняла, что дверца машины почему-то находится на потолке. Больше всего хотелось добраться до этой казавшейся недосягаемой дверцы, а через нее — наружу, на воздух. Но, повернув голову, она увидела старшую сестру Митчи. Обе ее ноги — настоящую и искусственную. Пробив головой окошко, она вылетела на дорогу. Карлинг пробрался назад в пассажирский салон. Лицо его заливала кровь, но он, не обращая на это внимания, стремился на помощь женщинам.

Добравшись до лежащей с задравшейся юбкой Митчи, он попытался поднять ее за талию. Наоми помогла ему перевернуть ее на спину. Митчи была вся в крови. Но самое страшное — ее бровь вдавилась внутрь черепа.

— Выберетесь сами, мисс Дьюренс? — хрипло спросил Карлинг, ткнув пальцем вверх. — Надо бы дверцу открыть. Обопритесь на эту подушку и попытайтесь встать.

Это была та самая кожаная подушка, которая уберегла ее голову.

В единственном ботинке — второй исчез где-то в щелях кожаной обивки — Наоми с трудом распрямилась и, потянувшись к ручке дверцы, изо всех сил нажала на нее и толкнула дверцу. Дверца начала было открываться, но сила тяжести обрушила ее вниз.

— Нужно разбить окно, — посоветовала Наоми.

Шофер втащил Митчи в опрокинувшуюся набок машину. Митчи не двигалась, но этой проклятой войне надо было отдать должное — она породила такие неведомые доселе вещи, как реанимация. Наоми, пошарив под передним сиденьем, извлекла из углубления ручной стартер и несколькими ударами разбила окно. Их обдало градом осколков, но это было уже не так страшно. Затем, подтянувшись, она выбралась через разбитое окно наружу и кое-как встала на колени на боку лимузина.

Едва Наоми приняла более-менее удобное положение, как заметила приближающийся грузовик с провиантом, а за ним — карету «Скорой помощи» с очередной партией раненых. Они сбросили скорость и остановились. Шофер и санитары, выскочив, бросились к опрокинувшейся машине. Руки Наоми были в крови и с трудом ей повиновались. Двое санитаров помогли ей слезть и вытащили из машины Митчи. Наоми почему-то обратила внимание на исходивший от них запах пота и бриолина. Еще не успевший прийти в себя Карлинг все-таки сумел выбраться сам.

— Ох, этот чертов лед подвел! — сказал он шоферу грузовика. — Лучше бы вам развернуться, потом повернуть направо и ехать через лужайку. Так быстрее доберетесь до госпиталя.

Карлинг подошел к Наоми. Слезы на его лице мешались с кровью.

— Простите меня, простите, — проговорил он. — Это все лед. Черный такой, совсем слился с дорогой. Вот я его и не приметил. Поэтому нас и занесло.

— Сестра, да вы ранены, мисс! — воскликнул чей-то голос.

Наоми почувствовала въедающийся в раны холод. Увидела и лежащую у дороги Митчи, и спешащих к ней с носилками санитаров.

— Господи! — ахнул Карлинг. — Неужели я ее убил?

— Нет! — решительно оборвала его Наоми. — Вы ни в чем не виноваты.

Как же все-таки нелепо, что жизнь Митчи оборвалась столь неожиданно и трагично, когда она едва успела разрешить щекотливый вопрос своего материнства и даже толком не насладилась им.

* * *

В главном госпитале в Булони отыскался волынщик-австралиец. Он еще мальчишкой освоил в Мельбурне игру на этом инструменте. Волынщик играл на похоронах Митчи на кладбище булонского госпиталя. Гроб с телом старшей сестры Митчи было поручено нести шестерым военным, случайно оказавшимся под рукой, — они пришли навестить своих подружек, медсестер госпиталя. В основном это были офицеры, но разве Митчи это было уже не все равно?

А лежащий в другом госпитале у побережья, в Вимрё, Митчи-младший был все еще плох, и потому не мог присутствовать на похоронах той, которая объявила себя его матерью. За гробом Митчи под щемящие звуки волынки к вырытой в мерзлой земле могиле шла довольно большая колонна медсестер. В голове колонны шли майор Дарлингтон и леди Тарлтон, за ними — бригадный генерал из Медицинского корпуса, за генералом — Эйрдри и Наоми. Наоми пришлось взять костыли из-за растяжения связок. Каждый шаг по скованной морозом земле отдавался страшной болью в сломанных ребрах, когда она, спотыкаясь, брела с перевязанной головой вместе с другими участниками траурной процессии. Голову она поранила, выбираясь из недоброй памяти лимузина. Жизнь настолько хрупка, размышляла она, что ее следует принимать и ценить без всяких оговорок. Ну разве не парадокс, что старшей сестре Митчи выпало оказаться в числе спасенных после гибели «Архимеда», перенеся дикие муки, вновь вернуться к людям, обрести в лице леди Тарлтон друга и соратника, в конце концов признаться сыну, что именно она его мать, тем самым дав ему обрести настоящую мать, и тут же исчезнуть из этого мира?! И все от того, что ее череп крайне неудачно встретился с дорогой, тогда как ехавшая в том же авто Наоми всего лишь ткнулась головой в спасительную мягкость кожаной подушки… М-да, абсурду и парадоксу всегда найдется место. Разве можно сравнить этот трагический эпизод в двух шагах от дома — Добровольческого госпиталя в Шато-Бенктен — с муками, которые пришлось перенести Митчи раньше? Остается только славить Господа, причем как раз не за логичность абсурда, а за божественное отсутствие логики.

Пресвитерианский пастор произнес проповедь, почетный караул дал залп в воздух над землей, все еще занятой союзниками, волынщик на шотландский манер исполнил прощальный гимн над могилами павших героев. Все смотрели на медленно заполняющуюся землей могилу Митчи, пока гроб полностью не скрылся из виду. Всплакнули доктор Эйрдри и леди Тарлтон, всплакнула и Наоми, из последних сил терпевшая жгучую боль в боку. Леди Тарлтон ласково положила ей руку на плечо — вечером трагического дня ее рука в точности так же лежала на плече несчастного Карлинга. Она, майор Дарлингтон, Наоми и Эйрдри постояли еще немного, дожидаясь, пока насыплют могильный холм. К ним прошагал бригадный генерал и тут же принялся соболезновать Наоми.

— Я искренне, от всей души сочувствую вам в связи с потерей старшей медицинской сестры. Вы же понимаете, как нам тяжело теперь, после того как красные в России решили больше не участвовать в войне, а немец продолжает наседать. Теперь это уже ясно всем — фрицы готовят наступление. И одному Богу известно, где и когда они нанесут удар. Одно не вызывает сомнений — это произойдет нынешней весной.

И ушел.

— Что-то многовато лирики для бригадного генерала, — заметила леди Тарлтон.

Остальные молча усмехнулись. А потом, пристроившись к колонне покидающих кладбище военных, они не спеша пошли обратно.

Интересно, а кому именно придется несладко в случае прихода фрицев, мелькнула у Наоми мысль.

14. Австралийское информационное бюро людских потерь

Майор Брайт вкратце обрисовал Салли состояние Оноры. И сказал, что она снова приступила к работе. Отдых в Руане ей не понравился. По совету врача она сделала то, в чем все друзья безуспешно ее убеждали, то есть перестала писать в Бюро людских потерь.

В моменты откровенности в столовой для медсестер Лео делилась маленькими радостями от визитов Брайта в Руан. Казалось, он преисполнен детской уверенности, что по его виду никто ни о чем не догадывается. Фрейд уделяла много времени майору Брайту, и то, что Онора приходит в себя, вероятно, подталкивало ее попытаться его соблазнить. Фрейд снова начала часто употреблять такие слова, как «соблазнение». Словно, как в старые времена, ей хотелось бросить вызов более сдержанным в выражениях сестрам. Она называла живущих вместе любовниками, хотя остальные говорили «пара». Прилюдно ссорилась со своим американцем, капитаном Бойнтоном, что свидетельствовало о напряженных и сложных отношениях. Разумеется, она пыталась вернуть былую непосредственность и непринужденную простоту, которые были ей свойственны до изнасилования на Лемносе.

Но иногда Салли задавалась вопросом, а действительно ли то была простота? Ведь была в этом всем какая-то лихорадочность. Впрочем, она уважала Бойнтона за то, что, работая с Фрейд в операционной, он поощрял ее вырезать скальпелем и доставать пинцетом мелкие осколки шрапнели, хотя кое-кто расценил бы это как выход за рамки, но Фрейд была достаточно опытна. Он считал, что, когда война кончится, ей надо учиться на врача, хотя, продлись война еще лет пять, ей исполнится сорок.

* * *

Эвакуационный пункт не трогали с места до Нового, 1918 года, когда палаты уже были пусты и снег покрыл могильные холмы на оставленных теперь полях смерти. Грузовики набили хирургическим и медицинским оборудованием, даже рентгеновский аппарат, устройство чудодейственной эффективности, закутали в брезент и, подняв на лебедке, прикрепили в кузове грузовика. Женщины едва успели бросить прощальный взгляд на пустые бараки и палатки, на дорожки и деревянный тротуар, а оглядываться и не стоило, чтобы не поддаться чувствам, и забрались в старый французский автобус, который должен был доставить их в Бапом. На них были вязаные шлемы, пальто, пледы, все, что могло помочь сохранить тепло, поскольку температура в автобусе медленно приближалась к наружной. В какой-то момент двигатель заглох, но шоферу и санитарам каким-то образом удалось запустить его снова.

Несмотря на суету этой ночи, Салли уснула, они все научились засыпать с той же легкостью, что и солдаты, а проснувшись, увидела разрушенный город. Они находились в районе, черном от руин и замерзшей грязи, отбитом у немцев осенью прошлого года. Они вышли из автобуса и побрели по разгромленному Деньекуру. Людей в городе оставалось совсем немного. На их стук в двери кафе и забегаловок выходили в основном старики. И отрицательно качали головами — поесть нечего. Теплого питья тоже нет. Трубы замерзли.

Новый эвакуационный пункт, где стояли главным образом бараки и на удивление мало палаток, располагался на равнине и гораздо ближе к передовой, чем Дёз-Эглиз. Походная кухня уже дымила и обещала, как минимум, горячее питье. В первую же ночь прибыли машины «Скорой помощи». Практически одни британцы, отравленные газом. Нормальное течение жизни было нарушено лавиной всевозможных травм.

Тем временем Салли узнала радостную весть, что австралийцев либо перебросили в спокойный сектор в районе Мессин, либо отвели с передовой на отдых. Возможно, их собирались бросить в пекло, но сейчас они были в безопасности. Разумеется, она написала Чарли, сообщив ему, где она теперь, на случай, если он раздобудет велосипед и окажется поблизости.

В ответной записке он спрашивал, сможет ли она быть в Амьене 16 марта?

«Буду у главного входа на колокольню рядом с мэрией каждые полчаса, начиная с 9:00. Надеюсь, что она уцелеет, но даже если ее уничтожат обстрелом, люди смогут показать тебе, где она стояла. Очень надеюсь увидеть тебя…»

Уже не было времени написать ответ. Она подошла к храброй старшей сестре Болджер, некогда спасшей их от панического страха зачитыванием вслух их счетов из столовой. Та хмурилась, и не без причин. Никто не знал, когда ждать наступления и притока раненых.

— Встречаешься с женихом? — спросила старшая сестра.

Проще всего было бы ответить «да», это снимало почти все вопросы, и старшая сестра к слову «отпуск» могла бы добавить «по личным обстоятельствам». Но Салли не хотела говорить о том, что происходит между ней и Кондоном даже старшей сестре.

— У меня есть очень близкая подруга сестра Кэррадайн, — соврала Салли. — Она работает в госпитале в Амьене.

Это был хороший ход, почти правда. Если ее опустят в Амьен, она действительно навестит Элси Кэррадайн.

Ведь Амьен был забит теми, кого старшая сестра величала грубой солдатней, она даже позвонила, чтобы заказать Салли комнату в общежитии для медсестер в бывшем монастыре. Салли отправилась туда как обычно — на машине «Скорой помощи», перевозившей раненых из Деньекура в госпиталь Кэррадайн. Приехав поздно вечером пятнадцатого, она спросила, где находится колокольня. Пожилой француз-портье общежития-монастыря показал ей на карте. Это было примерно в миле от общежития, на другом берегу канала, вдоль которого тянулись старинные дома. Большая черная громада собора служила ей ориентиром, и она вышла наконец к стоящей посреди площади колокольне. Несколько соседних зданий, которым повезло меньше, оказались разрушены бомбардировками. Но описанная Чарли колокольня стояла неповрежденная во всей своей красе. Она зашла в кафе на краю площади, но каждые полчаса до восьми вечера бросала взгляд на дверь башни, на случай, если он приехал раньше. В конце концов к ней подошли солдаты и спросили, не ждет ли она кого-то. В их глазах горело такое неутоленное желание, что она смутилась. Город, как она уже поняла, принадлежал солдатам. Ей говорили, что он стал центром распространения венерических болезней среди австралийских солдат, находивших здесь мимолетное удовольствие, а затем простодушно делившихся адресочком в записке друзьям в окопах.

От колокольни она снова перешла канал, чтобы попасть туда, где живет Кэррадайн. Ей казалось, что в городе кроме солдат разных армий остались только старики и старухи, изможденные матери с оборванными детьми, владельцы кафе и пара-тройка священников. Она нашла рю Сен-Жермен, которая, как хвасталась Кэррадайн в письме, была рядом с ее госпиталем.

Салли поднялась по лестнице мимо кажущихся запертыми и заброшенными квартир и нашла нужную дверь на втором этаже. Постучав, она услышала голос Кэррадайн, пригасившую ее войти.

Элси вышла в гостиную в фартуке, надетом на лазурное платье медсестер-добровольцев «Красного Креста». На диване, к немалому удивлению Салли, сидел сонный лейтенант Кэррадайн, теперь оказавшийся уже майором. Он был в гимнастерке и армейском свитере и негероических пижамных штанах. Лицо его казалось даже еще худее, чем во время их последней встречи в Англии.

Салли и Кэррадайн поцеловались и обнялись, причем Кэррадайн сжала Салли сильнее, чем та ее. Затем Элси отступила на шаг и спросила своего хмурого мужа:

— Помнишь Салли Дьюренс, дорогой? Она приезжала к тебе в Садбери.

На его лице появилось недоуменное выражение. Он не помнил.

— Конечно, — сказал он. Он уже привык притворяться, будто помнит то, что ранение и последующий недуг у него отняли.

— Мы как раз собираемся есть. Я приготовила пастуший пирог, увы, с добавлением мясных консервов. Ты, должно быть, проголодалась в пути.

Салли призналась, что да.

— Такое чудесное совпадение, что вы оба здесь в одно и то же время.

Кэррадайн взяла мужа под руку.

— Давай-ка пойдем к столу. У нас отдельная столовая. Ты не заметила, Салли? В обычное время такую квартиру не найдешь.

В столовой Салли и майор Кэррадайн сели за стол. Пока Элси ходила вынимать пирог из духовки, майор бросил на Салли мимолетный взгляд, в котором не читалось ни интереса, ни узнавания.

— Трудно было найти эту квартиру? — спросила она.

— О, мы сняли ее у семьи нотариуса, — крикнула Элси из кухни. — Они уехали на юг, потому что все уверены, что немцы возьмут город.

— А ты?

— Ну, когда-то все думали, что они захватят Париж. Но нет. Эрик и остальные им не позволят.

Эрик хмыкнул.

Женщины заговорили о своей работе, а майор Кэррадайн уставился в свою тарелку, будто пытаясь выяснить, что там спрятано. Кэррадайн бросала на него быстрые взгляды, рассказывая о своей ортопедотравматологической палате, которая находилась в нескольких километрах отсюда.

— По крайней мере, не ждешь, что кто-то умрет, от переломов не умирают. А новые шины и вытяжки… гораздо лучше прежних. Но это, конечно, не самая тяжелая работа из тех, что мне приходилось делать. У тебя болит голова, дорогой?

Эрик слабым голосом проговорил:

— Почему, стоит мне на секунду замолчать, как сразу эта чертова головная боль?

— Ну не надо, — сказала она с вымученной улыбкой женщины, некогда надеявшейся, но теперь уже ни в чем не уверенной. — Я просто волнуюсь, что остынет твой ужин.

И он выпил полстакана вина.

— При простуде, — сказал он, — это не помешает. — Затем посмотрел в сторону и сказал, будто разочарованный самим собой: — Черт! Я снова это сделал. — Он встал, но не сложил неведомо как раздобытую женой выстиранную льняную салфетку и вышел из комнаты со словами: — Ну, извини, извини, Элси. Я снова это сделал. Виски в гостиной?

— Да, — отозвалась она. — Как обычно.

Кэррадайн пояснила:

— После виски ему действительно лучше. Можешь в это поверить? Они там все делают, выпив виски или рома. Как только прекратится это пьянство, мы поймем, что война идет к концу.

— Если тебе надо идти… — предложила Салли.

— Нет, не стоит сразу идти за ним. Он начинает злиться. Теперь я в курсе всех этих порядков. Но ты можешь поверить, что он прошел комиссию на фронт? Там он, должно быть, был другим человеком. Вопрос в том, пройдет ли он когда-нибудь еще хоть какую-нибудь комиссию?

Она положила локти на стол, сжала кулаки и опустила лоб на костяшки пальцев. Секунд десять погоревала, но не заплакала. Поднявшись, Салли положила руку на плечо Кэррадайн.

— Я послала самую длинную в своей жизни телеграмму его отцу, — сказала Кэррадайн. — Возымей она действие, он принудил бы его с помощью крепких санитаров. Но вы должны вернуть его домой, сказала я его отцу. Англия — не выход. Если оставить его там, он вскоре переправится через Ла-Манш, чтобы попасть в окопы. Я знаю, мистер Кэррадайн-старший поможет, знаешь, он приедет в Англию. С официальным визитом. Беда в том, что завтра Эрик возвращается в свой батальон. Неужели его полковник не видит, что что-то не так? Господи, ведь Эрик его адъютант.

— Возможно, там он кажется нормальным, — предположила Салли. — Там у всех характер портится.

— А его полковнику всего двадцать четыре. В мирное время для военного было бы удачей командовать батальоном лет в пятьдесят, когда есть опыт и жизненная мудрость. А теперь это дети, почти не знающие жизни. Слушай, пойду-ка посмотрю, как он там.

Кэррадайн встала. К еде она даже не притронулась. Ее худоба бросилась в глаза. Она долго не возвращалась.

— Спит, — с облегчением сказала она, наконец вернувшись. Теперь голос Кэррадайн звучал почти как встарь.

— Может быть, что-то давит на его мозг, — предположила Салли.

— Может быть. Температура у него нормальная. Энцефалита нет.

Теперь Кэррадайн охватило другое настроение, и она сказала, как говорили миллионы:

— Эта проклятая война! Наверняка она закончится в течение двух лет.

— Раньше, — солгала Салли.

Но Элси опять заговорила об Эрике:

— Месяц назад мы ездили в Париж. Был номер с видом на Тюильри. Все должно было быть прекрасно. Но там начались головные боли и приступы гнева. «Я не хочу идти в сад и смотреть на этих идиотских шлюх и их мосек!» Была сцена с английским офицером в баре… Небольшая укромная ниша в столовой была единственным местом, где он чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы поесть. Ах, если бы на референдуме был принят этот чертов закон о призыве в армию, мы написали еще кучу прошений. Ребят вроде Эрика было бы легче вызволить с передовой.

— Может быть, — осторожно проговорила Салли, — хотя не исключено, из-за того, что они призывники, он мог захотеть остаться с ними, чтобы поддержать или удержать в окопах.

Кэррадайн вспыхнула.

— Ты рассуждаешь, как все эти лейбористы. Они уверяют, что даже рядовые голосовали против, не хотели, дескать, запятнать свои батальоны присутствием призывников. Хорошо, пусть так, согласна, но их продолжают убивать, вот в чем дело. Некоторые батальоны сократились настолько, что теперь приходится из нескольких формировать один. Мне жаль, если в моих словах сквозит раздражение. Но я совсем потеряла голову. Пусть и не так сильно, как он.

Они посмотрели на дверь, ведущую в спальню.

— Послушай, — сказала Кэррадайн, — сегодняшний вечер получился невеселым. Но не уходи.

— Хорошо, — согласилась Салли. — Давай-ка выпьем вина.

* * *

Салли вспоминала референдум о призыве в армию с болезненным и неоднозначным чувством. Когда правительство впервые решилось поставить перед народом вопрос о призыве мужчин на войну во Франции и других смертельно опасных местах, Салли еще была в Руане. Медсестер собрали в столовой, и главная австралийская старшая сестра начала убеждать женщин проголосовать «за». Бригадный генерал, начальник всего госпитального городка, говорил с ними мягче и приводил более обоснованные аргументы в пользу призыва на военную службу. Он не сыпал обличениями — уклонисты, бездельники, трусы. Он сказал, вы, мол, сами прекрасно знаете всех этих раненых, которых мы тут выхаживаем и которых нам нередко приходится отправлять обратно в мясорубку раньше срока. Эти люди должны получить право на восстановление сил в течение более длительного времени, а при необходимости и на отпуск домой, чтобы повидаться с семьями. Но это невозможно, пока правительство не имеет полномочий призвать под ружье тех, кто до сих пор уклонялся от исполнения гражданского долга.

В столовой медсестры стали наперебой заявлять о своей готовности проголосовать за призыв. Слэтри же не сказала ничего, и Салли подумала, что она тоже разделяет ее неясное беспокойство. Слэтри была католичкой, да и фамилия у нее ирландская, а самые рьяные говорили:

— О, они все против!

В Руане день голосования выдался очень холодным, как раз такой, чтобы сквозь зубы процедить «Да». Даже накануне она не знала, как будет голосовать. Вполне возможно, что оставшиеся в безопасности дома потеряли в кровавой бойне братьев, и они вовсе не уклонисты, а просто разумные люди. Да, возможно, не смельчаки. Но неужели это достаточная причина, чтобы гнать их под пулеметы и облака яда? А ее голос давал ей возможность заставить кого-то неизвестного приехать сюда и оказаться убитым. Ее голос мог означать гибель конкретного человека. А она уже и без того насмотрелась на все эти смерти. Поэтому, взяв со стола, за которым сидели старшая сестра и капитан Феллоуз, свой бюллетень референдума и зайдя с ним в импровизированную кабинку для тайного голосования, завешенную грубыми шторами, обычно закрывавшими окна в столовой, она поняла, что не может поставить отметку в квадрате «Да», и со смутным ощущением стыда проголосовала против. Выйдя, она поняла, что даже со своим пока еще не любовником, а другом Чарли поговорить об этом не может. Ведь если он голосовал «за», ему будет нелегко понять ее выбор. В конце концов выяснилось, что противники призыва одержали победу, но перевес составил всего несколько десятков тысяч голосов. И кто-то в столовой, как спустя несколько месяцев в Амьене Кэррадайн, спросил:

— А что наши соотечественники дома? Что они думают?

И тут вдруг Слэтри, вспыхнув от гнева, сказала:

— Возможно, они думают, что уже достаточно похоронили своих сыновей.

Она вспомнила и конец 1917 года, еще в Дёз-Эглиз, до переезда, когда правительство снова поставило перед народом тот же вопрос о воинской повинности, чтобы он проголосовал еще раз. Опять были речи в столовой: майор Брайт и все остальные — «за», а Слэтри по-прежнему «против», хотя и не без сомнений, ведь тогда она еще верила, что Лайонел жив. Салли, как и в прошлый раз, проголосовала «против» — отчасти по тем же причинам, которые диктовал ей разум, отчасти сама не зная, почему. Ее терзал страх за Чарли, и потому она не могла объяснить свое решение даже себе самой. Скептицизм нашептывал ей, что новых призывников пригонят не для того, чтобы сменить таких, как Чарли, убрав их с линии фронта, а для того, чтобы еще сильнее ее расширить, перейти в наступление и понести еще большие потери. Но при этом она все равно смутно надеялась, что ее голос потонет в потоке согласных.

Множество усталых медсестер возбужденно ожидали новостей о подсчете голосов, они были уверены, что в прошлый раз использовались неверные доводы. Но люди проголосовали так же, как Салли. Число противников оказалось даже несколько больше прежнего. Все было решено. Из жителей Австралии никто, кроме добровольцев, не будет перемолот в этой великой мясорубке ненависти, грохотавшей в двенадцати километрах от того места, где сидели медсестры.

И сейчас, за столом у Кэррадайн на пороге весны 1918 года, Салли о всем этом промолчала, а Кэррадайн подлила им обеим еще вина и сменила гнев на милость.

— Мужество — сложный вопрос, — проговорила она. — Порой мне кажется, что мужество проявляют лишь те, кто бежит.

— Да, — сказала Салли. — Иногда мне тоже так кажется.

— Надеюсь, завтра утром, — прошептала Кэррадайн, — у нашей двери появятся деликатный офицер, несколько санитаров и военных полицейских, которые помогут отправить его для продолжения лечения. Но тогда Эрик накричит на меня. И будет меня ненавидеть.

Она пожала плечами.

Кэррадайн беспокоилась, как Салли будет возвращаться в общежитие по этому ненормальному городу, полному солдат. Но Салли спустилась по лестнице и с облегчением вышла на улицу, лихорадочно предвкушая свидание у колокольни.

15. Великий опыт

На следующее утро в 9 часов Чарли внезапно возник у двери колокольни. Она заметила его раньше, чем он ее. В расстегнутой шинели, в одной перчатке, он нервно курил. По одним его движениям она уже могла сказать, что он нервничает как из-за того, что она приедет, так и из-за того, что нет. Его кожа была обветрена как у ковбоя, лицо похудело, и черты еще более заострились. Но это бесспорно был все тот же Чарли, читавший ей лекции о свете и сомневающийся по поводу цвета.

Когда она подошла ближе и он ее увидел, он заметно расслабился и двинулся ей навстречу. Быстро протянул к ней руку и слегка приобнял. Ни ему, ни ей не хотелось, чтобы на них глазели снующие вокруг солдаты и офицеры. И обоим хотелось узнать, сколько у них времени. Когда ей надо вернуться в Деньекур? Когда нужно вернуться ему? В любом случае у них чуть больше полутора суток.

— Что покажешь мне сегодня? — спросила она.

— Хотел спросить тебя. Что бы ты хотела мне показать?

— Ну, — проговорила она, — если ты посмотришь вверх, увидишь великолепные свинцовые небеса.

— О, — сказал он, — за последнее время я уже видел их пару раз.

— Ну, это все, что я пока могу предложить. Я еще только учусь. И стану разговорчивее. Со временем.

Ей нравилась это выражение: «Со временем».

— Разве ты не заметила, — продолжал он, — что я всегда выбираю темы, хорошо мне известные, и старательно избегаю того, чего не знаю? Виноградарства, или, скажем, собирания марок, или принципов работы двигателя внутреннего сгорания. Я отнюдь не человек эпохи Возрождения. Я всего-навсего опираюсь на свои ограниченные силы.

— Мне этого достаточно.

Тут оба поняли, что солдаты со всей площади уставились на них — жадные до крох их страсти.

— Будет большое наступление противника, — пробормотал он, и половина солдат, которых мы здесь видим…

— Но только не ты.

— Конечно, не я. Меня послали сюда на разведку. На случай нашего выдвижения вперед, когда начнется наступление немцев. И должен признаться, что изучал этот собор, чтобы произвести на тебя впечатление. Но там будет чертовски холодно. Прежде всего давай найдем кафе.

Они пошли через площадь. Ей вдруг сделалось дурно — обдало жаром.

— Предстоящее наступление?..

— Не волнуйся, — сказал он. — Сейчас мы в резерве. В любом случае, здесь или там, по нам не ударят.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы для них слишком хороши, — просто, без намека на браваду сказал он. — Они не полезут на канадских или британских ветеранов, — продолжал он. — Они ударят по несчастным британским призывникам, восемнадцатилетним пацанам, которых бросили в окопы с несколькими хорошими старыми сержантами. Видишь ли, таков один из недостатков призыва, — солдаты плохо обучены. Дивизии сами себя не знают.

Было удивительно слышать от него подобные речи — точно от военного аналитика, в роли которого он никогда прежде не выступал.

Вероятность скорого наступления была далеко не единственной причиной ее смятения. Пересекая площадь, они ощущали взаимное притяжение своих тел. И она знала, что он испытывает то же самое, в противном случае притяжение не было бы взаимным. Они сидели в кафе расстроенные, чувствуя сбой в их абсолютном взаимопонимании, который надо было пережить. Он заказал бренди и выпил его залпом, кашель от коньяка остался далеко в прошлом. Ушел вместе с ангельским обликом. Она выпила светлую жидкость, которую французы именуют чаем. Он протянул через стол руку без перчатки и взял ее руку, она почувствовала, какая она холодная. И вновь пожатие руки не привлекало здесь внимание всевидящего ока, как в Маклее.

— Ты самый лучший товарищ, — сказал он. — Ты хочешь увидеть собор? Я имею в виду, ты сама хочешь? Не ради моей болтовни…

В соборах было что-то и головокружительное, и очищающее. Они были чем-то вроде готических автоклавов. Но она уже достаточно насмотрелась. Она хотела быть с ним, чтобы между ними не стояла архитектура.

— Чарли, это замечательное строение. Не знаю, что сказать.

— Слушай, — сказал он, — есть одна вещь, которую я хочу увидеть на случай, если его обратят в руины. Не могла бы ты встать? Это «Beau Dieu» — «Господь Всеблагой». Статуя над главным входом. Ты не против?..

«Или, — подумала она, — его увлеченность по-прежнему не знает границ. Или он нервничает, и „Господь Всеблагой“ лишь способ потянуть время?» И она ответила:

— Конечно, нет. Я бы тоже хотела посмотреть.

Они подошли к собору с башнями разной высоты и увидели улыбающегося каменного Христа, который пытался даровать прощение обнаженным грешникам, тянувшимся из чрева ада на внутренней арке этого великого каменного портала. Еще один Христос стоял, благословляя, между двумя дверями, воздев руку, тихо сострадая и сожалея. То был не Господь Всемогущий, а скорбящий за своих чад.

А затем они, разумеется, вошли внутрь. Но инстинкт, как будто аккумулировавший некое страстное желание, неотступно нашептывал ей, что вполне можно было ограничиться «Господом Всеблагим».

Их нынешняя экскурсия не напоминала утонченность осмотра Руанского собора. Однако отнюдь не по вине самого собора. Просто сейчас их мысли блуждали далеко отсюда. Они прошли вдоль заложенного мешками с песком нефа, замечая следы пожара на стенах в некоторых местах. Все витражи были убраны. Как и множество статуй из боковых приделов. Но алтарь был по-прежнему богато украшен. На некоторое время оба погрузились в его изучение. Но все это огромное хитроумное нагромождение камня, эти молитвенно сложенные руки, все эти своды, так долго сопротивлявшиеся силе тяготения, все это служило лишь предлогом отсрочить главную цель свидания.

В одной из боковых ниш, глубокой и темной, отгороженной дополнительной горкой мешков с песком, они так стремительно бросились друг к другу, что трудно было понять, кто был зачинщиком. Поцелуй был настолько глубоким и томным, насколько позволяло место. Губами она ощутила запах и сладкую крепость коньяка. Чувствуя, что оказалась в неведомом краю, где кончается явь обычного самоощущения, она, чуть помедлив, сказала:

— Я все думала, как долго мы будем добираться до этого места.

Он рассмеялся низким голосом совсем рядом с ее лицом.

— Значит, не я один думал о том, сколько потребуется времени, — проговорил он, — но, если хочешь знать, я подготовился… не знаю даже, как тебе об этом сказать. Есть одно местечко, к северу отсюда. Там всего несколько солдат… деревушка Айи-Сюр-Сомм. Там же, на западном берегу, небольшой довольно приличный отель. Я забронировал два номера и дал взятку шоферу, чтобы он нас туда отвез, как он думает, только ради обеда за городом. И мы действительно пообедаем. Потом сможем вернуться или остаться там.

Он потер на удивление гладкий подбородок. Ту же часть лица, промелькнуло у нее в голове, что отстрелили офицеру Констеблю. Ей следовало побороть все еще крепко сидящую в ней привычку Дьюренсов принимать все, сулящее чистую радость, с обязательной примесью грусти и страха.

— О, мы непременно останемся, — сказала она ему как женщина, знающая, что делает, женщина, о существовании которой в себе она никогда раньше и не подозревала.

— Ты говоришь непременно? — спросил он как-то недоверчиво.

— Да. И меня не беспокоит, потеряешь ли ты ко мне так называемое уважение.

— С чего это я потеряю к тебе уважение?

Лишь много позже такие слова стали банальностью, повторяемой миллионами, словно некий молитвенник или иной менее сакральный устав предписывал обмен не только обычными брачными обетами, но приемами соблазнения. Тем не менее для этих двоих в нише все это казалось новым. Салли всегда ужасно хотелось вести себя бесшабашно, казаться искушенной и тем вызывающей зависть. И момент настал, Чарли любил ее за это.

— Нужно зайти в кафе, — он сказал, словно мог осознать произошедшее только сидя. — Подожди, — сказал он. — Не сейчас.

Они нашли кафе и устроились за столом, стоящим в тени. На сей раз они пили кофе.

— Послушай, — сказал Чарли. Он смотрел на нее прямо, но даже на обветренном лице она не могла не заметить проступившего румянца смущения. — Нас ждет нечто роковое или восхитительное, — сказал он. — Я заказал два номера, но все это без толку. Мадам не обманешь. Здесь все не так, как у англичан, где достаточно приличным считаются смежные номера. Впрочем, это к делу не относится.

Ей подумалось, что она, может статься, волнуется даже сильнее его, но не знает, как ему сказать, чтобы он перестал об этом думать. И в то же время его нервозность нравилась ей и возбуждала ее.

— Не думал, что в итоге нам придется обсуждать подобные пошлости, — сказал он. — Все эти дешевые уловки. Все эти танцы с тенями. Прости меня.

Она тронула его за руку, словно просила: давай с этим покончим!

— Почему приходится все это планировать как какое-то преступление? — вздохнул он.

— Потому что теперь счастье сделалось преступлением, — ответила она.

Он благодарно рассмеялся, но покачал головой. Его замешательство так и не прошло.

— Но все гораздо хуже, чем я тебе сказал, — продолжал он. — Еще эта фальшивка, свидетельство о браке… Французские офицеры изготавливают их и продают нам… Приехав туда, я могу сказать, мадам, бронирование двух номеров было ошибкой… Мне с женой достаточно…

Она подняла руки вверх.

— Не нужно мне об этом рассказывать, — проговорила она. — Оставь это при себе.

— Но почему мир озабочен подобной формалистикой?

— Чтобы люди дважды подумали, — предположила она.

Но почему-то не думают дважды, собираясь оторвать молодым ребятам голову. Не думают дважды, прежде чем начать артиллерийский обстрел или газовую атаку. Все это можно проделать, не вылезая из кожи вон. Ни подложных документов, ни обмана и лжи.

— Чарли, это бессмысленное сотрясение воздуха.

Он восхищался ею. Ему не верилось в ее согласие. При этом она сама удивлялась собственному стремлению дойти до конца.

И если шофер, который во второй половине дня вез их вдоль берега в деревню Айи, и подозревал об их истинных намерениях, им это было все равно, и они радостно вышли перед загородным отелем, стоящим прямо в лесу, и дорога от него спускалась к реке. Салли уселась в кресло в маленькой гостиной, а Чарли погрузился в меню. Она не чувствовала абсолютно никакого смущения. Она чувствовала себя женщиной, которой владеют.

* * *

На окнах висели тяжелые шторы, а стены были оклеены обоями с густыми купами роз на темном фоне. Кровать оказалась провисшей, продавленной под тяжестью десятилетиями ложившихся на нее людей. Ее покрывали толстые пледы и туго набитые подушки. Салли сказала себе, что именно тут все и произойдет. Именно эта высокая кровать, на которую женщинам с ногами покороче приходилось забираться, лишь непристойно их задрав, а она могла свободно опуститься, и должна стать ареной. Она нервничала и за него, и за себя. Притом что с описаниями телодвижений, лежащих в основе предстоящего ритуала, она сталкивалась в текстах для среднего медицинского персонала. Физиология была ей известна. Она не была абсолютно невежественна, как какая-нибудь машинистка. Нисколько не смутилась, когда они официально подписывали недавно отпечатанное, но фальшивое свидетельство, которое Чарли выложил на стол как доказательство их брака. И сейчас волноваться продолжал именно он, думая, что не уверена она. Он все никак не мог избавиться от подозрительности. Словно не знал, что это испытание они должны пройти вместе.

Он снял шинель, портупею и китель и повесил их в большой и надежный платяной шкаф. Смущаясь, он отметил, что тут даже в это время года настоящая баня, и попросил разрешения приоткрыть окно. Что было непросто: рама покосилась и просела. Казалось, он был только рад заняться окном. Салли сняла жакет и тоже повесила в шкаф. Раздался осторожный стук в дверь, на пороге появилась круглолицая барышня, державшая поднос с бутылкой белого вина, виноградом, сырами и печеньем.

— Месье, — пробормотала она и, пройдя в комнату, опустила поднос на стол, у которого стояли два стула с очень мягкой обивкой. Потом, потупив взгляд, ушла, отрицательно помахав рукой в ответ на попытку Чарли предложить ей несколько поспешно вынутых из кармана франков. Он закрыл за ней дверь.

— Хочешь вина? — спросил он. Поднос дал ему еще один благовидный предлог потянуть время.

Она замерла в ожидании на середине комнаты. Она уже успела избавиться от своего серого плаща и жакета, что было разумно в жаркой комнате.

— Потом, — ответила она.

— Мне надеть… презерватив?

— Не надо, потому что ни у одной из нас больше нет цикла. В Руане был. Но на передовом пункте эвакуации раненых все снова прекратилось.

Поскольку Чарли мог погибнуть, меньше всего ей хотелось противиться зачатию.

Она поняла, что пришло время, когда условия должна диктовать уже она. Она подошла и погладила его лицо. За исключением медицинских манипуляций она всегда недооценивала прикосновения. Теперь ей открылось все их многообразие. Он отзывался, и вся боязнь пошлости мгновенно улетучилась. Его мудрое, суровое, настороженное лицо, то, каким его сделала война, было совсем рядом. Да, вначале, не ощутив еще откровенного приглашения ее губ, его губы оставались несмелыми. И тут она произнесла то, чего и сама от себя не ожидала. Не обычное, свойственное ей, а совершенно для себя новое. Она попросила его сунуть руку ей под блузку.

Он так и сделал. Постепенно в нем снова нарастали желание и уверенность.

— Прикоснись к моей груди, — продолжила она руководить. Это прикосновение точно конвульсией отдалось в животе и в низу спины, слабостью разлилось по верхней части бедер. «Вот зачем нужна кровать», — поняла она. Любовники отстранились друг от друга.

— Разденься, — приказала она ему. — За ширмой, если хочешь. А я, как медсестра, расстелю постель. Перины нам не нужны.

Она укрепляла в нем уверенность в себе.

— Раздеться, говоришь? — переспросил он. Казалось, ему требовались дополнительные указания относительно того, что это означает.

— Но ты же художник, ты знаешь все эти картины с любовными сценами. Что там изображено?

— Ну, нагота, разумеется, — проговорил он, словно додумавшийся наконец до правильного ответа школьник.

— И кроме того, все эти гимнастерки довольно грубые на ощупь, — добавила она с назидательной улыбкой. — Если, конечно, не сшиты на заказ. Но думаю, это не твой случай.

— Нет смысла шить их на заказ, — сказал он. — Одежда там просто горит.

— Я успела это заметить.

— А ты? — спросил он.

— Я пока останусь в сорочке, — сказала она со странной самоуверенностью. — Я, в отличие от тебя, не художница.

Он зашел за ширму. Она лежала на боку в огромном ковчеге кровати и перебирала в уме читанное в самых откровенных романах, ходивших среди медсестер: предписываемые этими книгами правила запрещали ей смотреть на него, когда он войдет, иначе мужчина может подумать, что его оценивают, — его достоинство, его орган, его пенис, его член, который, она была в этом уверена, он обязательно прикроет руками. Она повернулась к нему, едва он опустился на кровать и накрылся простыней. Его вновь смущала стремительность развития событий. Он лежал неподвижно, как бревно, или почти неподвижно. Она поняла, что ей, осведомленной о технических деталях по картинкам из учебников для медсестер, возможно, придется на него взобраться. Она притянула его за плечи. Его руки бойца обняли ее. Она почувствовала, как мозоли на его ладонях царапают ей спину. И ощутила его своими бедрами. В мгновение ока еще более мощное и обессиливающее пламя и мука пронзили ее тело. И она непроизвольно раздвинула ноги. Никогда в жизни она и заподозрить не могла об этом инстинктивном желании.

Потом, как ей и хотелось, он вошел в нее, и долгожданное неистовство между ними стало возможным. Она боялась этого проникновения с того момента, когда впервые узнала, как все происходит у людей. И вот свершилось. И посрамило все страхи, она ощутила дивную незначительность всего остального мира и всех остальных людей.

Тем не менее даже сейчас разум ее витал над постелью. И выжидал, как околачивавшиеся во времена оны у альковов царственных новобрачных придворные, коим следовало удостовериться, что плоть, чьему зову послушны поселяне и фермеры, взяла свое и у королевских особ. Дело в том, что для Салли это был не просто акт любви. Одновременно это был и опыт на будущее. И ее внутреннему свидетелю хотелось убедиться, что здесь имеет место еще нечто, некий обет сделаться единой плотью, пусть даже и не сегодня. Сегодня ведь могло вообще ничего не получиться. Но, может статься, когда-нибудь потом, со временем и после регулярных попыток. А вот его разум обрел цельность. Теперь он куда истовее загонял в нее свою плоть. Не было пределов нечестивой и сладостной простоте Чарли, с которой он без устали двигался внутри нее.

— Боже мой! — проговорил он.

— Да, — пробормотала Салли, но и в этот момент она была не только участницей, но и наблюдателем.

Она услышала его поразительный и беспомощный вой, ни на что более внятное, чем эти животные звуки, он был просто не способен, и тут же ощутила, как ее наполняет хлынувшая из него мощная струя, а затем услышала странный мальчишеский смех, будто бы ему удалось добиться чего-то невероятного. И он сразу превратился для нее в голого и сытого, удовлетворенного ею ребенка.

— О Боже, — проговорил он, — подумать только, ведь пуля могла лишить меня всего этого. Твоего великолепного тела. И всего того, что ты мне дала.

Она улыбнулась. Он прильнул к ее губам в бесстыдном и долгом поцелуе. Вся его прежняя напускная сдержанность улетучилась.

Она сказала ему с уверенностью пророка:

— С тобой там ничего не случится. Не теперь, когда я тебя нашла.

Но при этом страх ее не отпускал.

— Откуда ты можешь знать? — спросил он, уже почти поверив в это.

— Сама не знаю.

Он поцеловал ее.

— Ты стала оракулом, — сказал он.

Ее наблюдатель, зависший над кроватью внутренний эксперт, казалось, был искренне рад. Теперь у нее не оставалось ни отговорок, ни иного выхода, кроме как бросить интеллектуальные упражнения. Теперь ее наблюдатель мог отступить и предоставить участников избранному ими виду спорта. Тело к телу. Что при удалении арбитра было прекрасно.

Чарли встал и налил вина. Но ни он, ни она к нему даже не притронулись. Поскольку было необходимо повторить начатое.

* * *

Тридцать часов спустя она была в Деньекуре. Ее занимал вопрос, заметят ли в ней перемену. Но войдя в столовую медсестер, она обнаружила там иной отвлекающий фактор. Она увидела в кресле у печки вернувшуюся Слэтри, которая болтала с Леонорой, причем с таким видом, словно никуда и не уезжала.

— Ах, — проговорила Онора с чувством, заметив Салли и вставая. Она привлекла ее к себе. Салли пронзила острая нежность. — Не волнуйся, — прошептала Онора, — я знаю, что Лайонел умер. Я работала в палате черепных ранений в Руане, и они так долго умирают, эти несчастные парни. Большая удача или Промысел божий, называй как хочешь, но Лайонелу повезло.

О майоре Брайте она ни словом не обмолвилась.

Когда на следующее утро в шесть часов прибыл конвой, Салли с Онорой, как сработавшиеся напарницы, вместе трудились в реанимации.

Ранней весной обе огромные армии стягивали войска с такой решимостью, что не могли остановиться даже на ночь. На обледеневшей и опутанной колючей проволокой земле шли взаимные прощупывания. И были они кровавыми, эти прощупывания, куда больше пользы приносили разведчики, которые проливали меньше крови. Они брали пленных, ведь без них операция грозила провалом. Беспрерывной канонадой, наносившей урон плоти и барабанным перепонкам, свою лепту вносили и пушки.

По ночам, точно так же, как они когда-то хозяйничали в небе над Дёз-Эглиз, немецкие самолеты кружили и над Деньекуром и артиллерийским складом в пригороде. И Салли, и все остальные понимали, что в одну прекрасную ночь, случайно или намеренно, они разбомбят новый передовой пункт эвакуации раненых, который располагался у тупика временной узкоколейки, достаточно близко к объектам, которые они стремились уничтожить. От одного их рева душа уходила в пятки.

И все же как-то днем в свободное время майор Брайт со Слэтри отправились на прогулку в Деньекур по оттаивающим тропинкам. Брайт был человеком закрытым, ему вовсе не улыбалось прослыть ухажером. Потому он всеми силами напускал на себя серьезность врача, который вышел прогуляться с пациенткой. Он постепенно заставил Онору смириться со смертью возлюбленного и, похоже, слегка стыдился желания стать ему заменой. Вид этой гуляющей парочки поразил девушек, как ни странно, своей романтичностью, словно сценка из эпохи до бомбардировок.

16. Уклонист

От миссис Сорли, а Наоми все никак не могла заставить себя называть ее иначе, только по прежней фамилии, в Шато-Бенктен продолжали приходить роскошные посылки, которые вносили разнообразие в скудный рацион Австралийского добровольческого госпиталя. Судя по письму, полученному от нее прошлой осенью, миссис Сорли не находила себе места от тревожных мыслей. Ее сын Эрнест еще весной записался добровольцем и уже находился на борту одного из судов, идущих во Францию. По ее словам, теперь, когда люди узнали кое-что об истинном положении вещей, идти на фронт добровольцем вышло из моды. «Я позволила себе дать ему твой адрес. Он, в общем, парень неплохой. И если он заедет к тебе и у тебя будет время, я была бы очень признательна, если бы ты отнеслась к нему как к родственнику, хотя я абсолютно уверена, что так оно и будет. Должна сказать, что вы, Дьюренсы, — люди очень деликатные, и ему повезло, что у него есть такая сводная сестра, как ты».

И вот в первые дни весны Эрнест появился в Шато-Бенктен — долговязый, крепкий мальчишка, здорово напомнивший Наоми лейтенанта Маклина. Он сказал, что приехал из Булони, где ждет парома для отпуска в Лондоне. Он принимал участие в зимний кампании, но по солдатскому обыкновению не стал распространяться на эту тему. В самом деле, когда она вышла к нему, ей подумалось, что все пережитое, похоже, его закалило. В отличие от офицеров, он был без перчаток и даже без варежек, как санитары в шато. Прийти по холоду и дождю из города ему было нетрудно… Она повела его пить чай в столовую для медсестер.

— Извини, если я путаюсь под ногами, — сказал он.

В армейских ботинках он казался особенно неуклюжим. А когда она познакомила его с леди Тарлтон, он застеснялся и отвечал натянуто, точно застенчивый подросток.

— Мать пишет мне каждую неделю, — объяснил он Наоми. — «Ты повидался с сестрами?» Я ж и не против. Просто знаю, что ты занята…

И жестом, не требующим слов, указал на восток, где лежала громадная зона грязи и крови. Чай он пил жадно.

— Разве не смешно, что после войны мы будем сводными братом и сестрой? Мне кажется, для мамы это настоящая находка. Я всегда считал, что вы, сестры Дьюренс, девушки стильные. Ну, поскольку вы можете терпеть грубых Сорли…

— Ты был ранен? — спросила она.

— Слегка траванулся газом, — признался он. — Таким висящим в воздухе дерьмом, от которого все начинают хрипеть. Впрочем, отравился несильно, не пришлось даже обращаться в полковой эвакуационный пункт. Знаешь, поначалу это настоящий шок. Попадаешь в передряги, где, кажется, муха не уцелеет, не то что человек. Но потом как-то приноравливаешься. Мы отлично поработали во Фландрии. Показали им пару раз, где раки зимуют.

Когда ему пришло время возвращаться в лагерь, она договорилась о легковом автомобиле, который его подбросит. Не хотелось, чтобы он один пешком шел по холоду.

В ожидании машины они стояли на ступеньках. Она спросила:

— Ты не видел мою сестру?

— Нет, но если она на эвакуационном пункте… Удивительно, но пробыв здесь достаточно долго, кого только не встретишь. Подожду, пока фрицы закончат большое наступление, которое, говорят, уже нанесено на карты. Тогда и увижусь с ней.

А уже сев в автомобиль, он, подмигнув, сказал:

— Эй, да ты крутая… Дьюренсы не ровня Сорли.

— Так говорит твоя мать. Но она неправа.

Она смотрела вслед виляющему средь голых как скелеты деревьев автомобилю. Теперь у нее появился еще один, за которого придется волноваться.

* * *

На пункте эвакуации раненых в Денонкорте начали происходить странные вещи. Салли узнала о визитах военной полиции, которая приезжает и забирает санитаров. Не подряд, а выборочно. И, как объяснили ей другие медсестры, это никакой не арест. Их забирали в пехоту, даже если палаты оставались недоукомплектованными персоналом.

Эти события отозвались и в Шато-Бенктен. Наоми получила торопливо нацарапанную записку от Иэна Кирнана.

Увы, пишу это с милостивого разрешения старшины военной полиции. Я в старой тюрьме в Амьене. Она чем-то похожа на оперную декорацию. Поступил приказ собрать второстепенных лиц из военно-медицинской службы, дать им в руки оружие и отправить на фронт. На моем эвакуационном пункте я не считаюсь ключевой фигурой. Теперь я понимаю меру своей наивности, ведь я даже представить не мог, что такое возможно. Мадам Флерьё была права. Но, так или иначе, я отказался подчиниться приказу, и вот я здесь.

Дорогая Наоми, я знаю, что ты занята до поздней ночи. Но не могла бы ты написать письмо на имя заместителя начальника военной полиции Австралийского корпуса и рассказать ему все, что тебе известно о моих религиозных убеждениях.

Не могла бы ты также попросить мистера Седжвика, чтобы он, если возможно, написал и рассказал о наших встречах с Комитетом ясности? Знаю, для тебя это мучительно, но, любовь моя, я рад, что могу развеять твои страхи. В военной полиции мне все сочувствуют. Мне просто хочется, если это возможно, избежать тюрьмы в Великобритании, да и кто бы такое пожелал? В то же время мы вполне удовлетворены тем, что австралийское командование по-прежнему отказывается вводить смертную казнь за отказ взять в руки оружие по религиозным убеждениям. Мне страшно даже подумать о каком-нибудь несчастном британском или даже канадском квакере, который угодил в ту же ловушку и может быть казнен.

Она показала письмо леди Тарлтон.

— О Боже, — проговорила, прочтя его, леди Тарлтон. — Ты хочешь, чтобы и я написала?

— А вы сами хотите?

— Да. Ты должна сейчас ехать в Амьен и взять с собой письмо от меня. Как будто есть люди, которые притворяются квакерами.

Этот странный комплимент Наоми комментировать не стала. Леди Тарлтон быстро собрала всевозможные проездные документы, чтобы она могла выехать. Обе знали, что поездка будет далеко не увеселительной, ведь именно Амьен был главной проблемой британского фронта вдоль Соммы, и противник это тоже прекрасно понимал.

Когда после бесчисленных задержек в пути она приехала в Амьен и добралась до военной комендатуры у входа на вокзал, ей сказали, что тюрьма расположена в пяти километрах от города. И транспорта нет. Можно попытаться взять такси.

Она пошла в гостиницу и, обнаружив там ленивого портье, дала ему несколько франков, чтобы он отыскал такси. Водитель такси, по его словам, ожидал от нее не меньшей щедрости. Она устроилась на заднем сиденье, и машина повезла ее через каналы, потом по пригороду, и наконец они оказались в сельской местности. Тюрьма, бывшая крепость, окруженная облаками, высилась над суровой равниной и ее возделанными полями. Когда они подъехали к воротам, она попыталась уговорить таксиста подождать. Но, несмотря на все соблазны вознаграждения, он сделал вид, что не понимает, и уехал. Это была не проблема, пять миль до города можно пройти и пешком.

По холодному гравию она подошла к деревянной задней двери и заметила сбоку колокольчик, в который можно позвонить. Она собрала волю в кулак. Дверь открыл британский капрал. Она объяснила ему, зачем пришла, и он пропустил ее внутрь. Она оказалась на контрольно-пропускном пункте с напоминающими пещеры кабинетами. Сначала надо было зарегистрировать прибытие в журнале. Она заметила, что все это слегка напоминает гонения на христиан, как их живописуют в воскресной школе. Британский сержант, казалось, даже посочувствовал, что она связалась с уклонистом.

— Так значит, вы его невеста? — спросил сержант из-за дальнего стола в кабинете.

— Да, — сказала она.

— Хорошо, что вы пришли его навестить, — проговорил он.

Он сказал, что поговорит с капитаном, и поднял трубку телефона. Потом что-то тихо забормотал в аппарат:

— Тут молодая леди. Хочет повидаться с женихом, австралийским мыслителем. Армейская медсестра, фамилия… — Он поднял на нее вопросительный взгляд, но потом посмотрел в журнал регистрации. — Дьюренс, верно? Дьюренс, — повторил он. Заглянул в другой журнал регистрации на столе. — Старший лейтенант Иэн Кирнан, австралийский медицинский корпус. Да, сэр.

Он вышел из-за стола и проводил ее во двор, затем вдоль толстой стены, служившей оградой, потом провел через дверь. Они оказались в комнате, полностью изолированной и совершенно пустой, — если не считать стола из сосновых досок и двух хлипких на вид стульев. Здесь он ее оставил.

Наоми прождала минут пять, это место все больше и больше угнетало ее, подавляя царящей тут атмосферой наказания, тем более наказания непредвиденного. Это наказание уже практически свершилось. Потом за дверью послышался шум, и двое военных полицейских, вооруженные пистолетами, ввели Иэна. Внешне это был прежний Иэн, только одет был не по погоде, без пиджака. На нем не было подтяжек и ремня, и ему приходилось поддерживать брюки за пояс.

Охранники встали по обе стороны двери. Один торжественно сказал:

— Никаких прикосновений.

— И, пожалуйста, никаких громких протестов, — громко добавил другой.

Иэн улыбнулся. И сел за стол. Разумеется, ей хотелось дотронуться до него, но когда она взяла его за запястье, один из охранников произнес:

— Мисс…

— Если вы так любите войну, почему же сами не воюете? — спросила она охранника. Хотя прекрасно понимала, что спорить нет смысла.

— Пожалуйста, Наоми, — попросил Кирнан.

— Я уже слышал подобное, мисс, — сказал полицейский. — Почти от каждого уклониста.

Она поняла, что надо не обращать внимания ни на что, кроме Иэна.

— Неужели они такие дураки, чтобы посадить тебя после стольких лет верной службы? — сказала она.

— Да, теперь, когда я в тюрьме, у Комитета Честности есть все основания верить в мою искренность, — сказал он. — Кстати, леди Тарлтон написала, что задействует свои связи… Мне показали ее письмо, потому что ее титул произвел на них впечатление. Они явно собираются упирать на тот же аргумент, что и мадам Флерьё. Он послужил ей, послужит и им. Мол, если я отказываюсь брать в руки оружие по религиозным мотивам, мне вообще не следовало поступать на военно-медицинскую службу. Санитары считаются почти готовыми пехотинцами, и, поступая в армию, наивно надеяться, что им никогда не прикажут взять винтовки.

— Но главный врач пункта эвакуации раненых должен был знать о твоей религиозной принадлежности.

— Да, разумеется. Но среди французов и даже британцев были случаи неповиновения. Да и наши парни тоже виртуозы самоволок. Власти не могут не реагировать, и как видишь, они не всегда особенно разбираются.

Он повернул голову, и она увидела не замеченный раньше синяк, идущий от правого виска до челюсти. Он приложил палец к губам.

— Грубые методы, — пробормотал он. — Но это уже позади. Обряд посвящения.

Военные полицейские молчали.

— Формальное обвинение — мятеж, — сказал он ей. — Когда я предстану перед военным трибуналом, моя дорогая Наоми, могла ты бы выступить свидетелем в мою защиту? Если они узнают, что наша помолвка проходила в церкви «Друзей»…

— Да, — сказала она. — Ты должен потребовать, чтобы меня вызвали.

Один из военных полицейских сообщил, что время свидания истекло.

Она спросила:

— Неужели вы не можете дать ему свитер? Сейчас же холодно.

— У каждого заключенного в камере есть одеяло, — ответил полицейский.

Она стояла, пока Кирнана выводили. Когда она осталась одна в этом бездушном помещении, ее охватила смесь вожделения и дикого бунтарства. По-своему мир все-таки зол. Или прекрасен, но безумен. Молодых людей калечат ради непонятных целей, лечат и давят-калечат. И в этом сумасшедшем доме планетарного масштаба «Друзей» считают преступниками.

— Суд состоится в Амьене в марте, — сказал ей сержант, когда она выходила.

Утром накануне суда Наоми вновь покинула Шато-Бенктен, ее вызвали в качестве свидетельницы — причем это было дело рук власти, даже более могущественной, чем власть леди Тарлтон. Леди Тарлтон заявила о своей готовности явиться в суд и дать свидетельские показания по поводу Иэна. Но так как она не знала Иэна лично, ее не вызвали.

Но вот утомительное путешествие по железной дороге позади, Наоми добралась до амьенского вокзала, который находился совсем близко от собора, и по унылым, запруженным солдатами улицам пошла к общежитию медсестер. Там она не смогла заставить себя съесть тарелку убогого варева. В голове тревожно и неотвязно прокручивались аргументы в пользу оправдания Иэна. Клубок доводов сворачивался и разворачивался по собственной воле, почти без ее участия. И она чувствовала, что, если накал страстей возрастет еще хоть на пару градусов, она начнет обращаться с пламенными речами прямо к военнослужащим на улицах. Заснуть в таком состоянии было невозможно. Она знала, что большинство австралийцев судили во Фландрии, и перевод процесса в Амьен был развлечением, которое должно прийтись по душе офицерам военного трибунала. Что, как она надеялась, настроит их доброжелательнее.

Для суда реквизировали комнату в мэрии, и утром Наоми подошла к величественному зданию администрации Французской Республики с двумя крыльями, которые образовывали почти полукруглую площадь, при одном взгляде на это место становилось понятно, что снисхождение вряд ли возможно. Поднявшись по ступеням, она представилась английскому военному полицейскому за стойкой. Тот вписал ее имя в журнал и попросил подождать в коридоре. Сидя на скамейке, она увидела группу растрепанных британских солдат в наручниках, которых ожидал трибунал за нарушение дисциплины, пьянство и дезертирство.

Наконец, к ней подошел австралийский военный полицейский, который спросил, какая погода сопровождала ее в поездке, и повел ее дальше по коридору в безликий зал суда.

Она сразу увидела Иэна. Он стоял за деревянным барьером, отгораживающим часть комнаты. Вид у него был подтянутый. На нем был китель, а вот ремня не было. Должно быть, в этот день ему выдали подтяжки, потому что ему не приходилось унизительно поддерживать брюки. Два офицера сидели за столами в зале суда, а за столом, стоявшим на возвышении, — еще трое моложавого вида офицеров, по-видимому, это и были судьи. Она ожидала, что они окажутся постарше. Но старших отсеяли. Контраст между франтовством судей, тем, как на них сидела форма, и Иэном ее испугал. Она не могла оторвать от них взгляд, пока секретарь военного суда приводил ее к присяге, а потом попросил сесть. Они же тем временем продолжали писать случайные заметки и перешептываться друг с другом, вертясь на своих стульях.

Иэн бросил на нее спокойный взгляд и стал смотреть перед собой, словно заранее получил подобный приказ. Его адвокатом был молодой капитан с неким подобием усиков, отпущенных в надежде на то, что к нему будут относиться серьезнее. Военным прокурором был майор, казавшийся старше остальных, впрочем, и ему едва перевалило за сорок. Да разве эти люди, такие молодые, могут судить Иэна? Сложный вопрос. Может, за ними стоят какие-то невидимые начальники, которым они хотят угодить? И хотя стены в этой комнате были совсем голыми, ей явно недоставало создающих общую атмосферу сценических деталей, но члены суда могли бы сыграть в любой пьесе, где фигурировал военно-полевой суд, в любом театре. Казалось нелепостью, что свобода человека зависит от подобного ритуала, этого любительского спектакля, который разыгрывали три желторотых жреца и их приспешники.

Ей велели встать перед столом, за которым стоял Иэн. Когда ее приводили к присяге и так далее, она не могла на него смотреть. Прокурор попросил ее изложить служебные и личные причины для дачи показаний.

Знакома ли она с обвиняемым, когда впервые его встретила, как они познакомились и при каких обстоятельствах встретились снова? Все эти вопросы задавались механически и, казалось, без малейшего представления о том, насколько они важны. Отвечала она то сразу, то чуть помедлив.

Хотя вопросы сыпались как горох, она начала рассказывать историю их долгого знакомства, но прокурор не позволил ей остановиться на этом подробно, отсекая детали, которые она считала важными. Например, то, как Иэн повел себя после крушения «Архимеда». Как же донести до майора всю значимость этих обстоятельств? Как втолковать им, что для мировой гармонии необходим оправдательный приговор?

— Итак, — спросил он, — на сегодняшний день вы невеста обвиняемого?

Она сказала, что они были обручены по обряду Общества Друзей.

— Квакеров? — переспросил он.

— Так их называют, — сказала Наоми. А потом добавила — на случай, если это название послужит аргументом против Иэна[36]: — Когда я вместе с лейтенантом Кирнаном посетила Общество Друзей в Париже, я не увидела там ни одного человека, бьющегося в судорогах. Все было совсем наоборот. Все были спокойны.

— А вы сами тоже квакер?

— Нет. Но я ничего не имею против них.

— Тогда как вы предлагаете вести эту войну? С такими людьми, как лейтенант Кирнан? Если каждый хочет быть офицером медицинской службы снабжения или санитаром?

Один из судей вскользь заметил, что прокурор, пожалуй, слишком усердствует, и медицинская сестра Дьюренс не сидит на скамье подсудимых.

— Вы сами не выступаете за отказ от военной службы по религиозным соображениям, не так ли? — спросил у нее майор.

— Я нет, — согласилась она. — Но, заметьте, вопрос не обо мне.

— А будь у вас сын, и, в случае, скажем, новой войны вы бы позволили ему пойти на фронт?

— Я попыталась бы его удержать. Я видела так много увечий… Ни одна мать…

— Ладно, — подняв руку, проговорил майор и вернулся к своему столу. Он сел, и право задавать вопросы перешло к молодому капитану, адвокату Иэна. Она взглянула ему в глаза в поисках признаков решимости, способной спасти Иэна.

— Говорил ли когда-нибудь лейтенант Кирнан в вашем присутствии об отказе нести военную службу с оружием в руках?

Она с готовностью подтвердила, что говорил.

— Еще когда мы встретились в первый раз в 1915 году и едва успели подружиться, он много раз говорил, что хочет заботиться о больных и раненых, но его религия не позволяет ему брать в руки оружие.

— И вы, и лейтенант Кирнан выжили после того, как в судно «Архимед» ударила торпеда? Как повел себя лейтенант Кирнан в тот момент? Он проявил трусость?

— Я бы сказала, что он вел себя очень мужественно.

— В чем проявилось его мужество?

— Оставаясь в воде, он взял на себя руководство нашей группой. Поэтому так много людей с нашего плота выжили. Он сплачивал нас и призвал не опускать рук. Даже некоторые мужчины поддались отчаянию, но его вины в этом нет. Когда мы увидели корабль, он выпустил нашу сигнальную ракету.

К сожалению, это было все, что хотел узнать адвокат Иэна. Иэн посмотрел на нее с легкой улыбкой, когда ее выводили из зала суда. Но она не собиралась уходить молча. А повернулась и сказала:

— Господа, любой, кто когда-либо встречался с ним, скажет, что именно совесть не позволяет ему брать в руки оружие.

Молодой офицер, защищавший Иэна, подошел к ней и прошептал:

— Если вы подождете за дверью, я скажу вам, чем все закончилось.

Его участие приободрило ее. В полубреду она ждала на скамейке в коридоре. Ей пришло в голову, что в мирное время лавочники и крестьяне сидели тут в ожидании решения споров о межевании участков и о дренажных канавах. Перед ее глазами мелькали то картины оправдания Иэна, то невероятных по длительности сроков заключения. Но не было никаких сомнений, что она в любом случае разделит с ним то, что ему уготовано.

Она знала, что любые молитвы тщетны, в том числе и ее собственные призывы к божеству, очевидно, не способному оградить от артиллерийского снаряда сына молящей его о милосердии женщины. Она понимала, что лишь множит бессмысленность и глупость. И все же не могла себя остановить. Она заклинала, чтобы на судей снизошла мудрость, и они вернули Иэна на его эвакуационный пункт.

Из зала суда вышел молодой капитан, адвокат Иэна.

— Мне прискорбно вам об этом сообщать, — сказал он. — Пятнадцать лет.

Она не сразу поняла.

— Пятнадцать лет? — переспросила она. — Что это значит?

— К сожалению, таков приговор. Все согласны с тем, что это просто немыслимо. Но приговор будет приведен в исполнение. И, разумеется, это лучше, чем… другой исход. То, что вы говорили о его мужестве, когда ваш корабль затонул… это ему помогло.

И вот тут до нее дошло, что означает этот срок, ее окатило горячей волной. Она споткнулась. Он подхватил ее под руки.

— Успокойтесь, медсестра, — сказал он. — Председательствующий сказал, что вы можете поговорить с заключенным несколько минут. Будет лучше не терзать ни его, ни себя.

Два военных полицейских привели ее в небольшую комнату, где они могли попрощаться. Его руки уже были скованы наручниками. Полицейские остались и, казалось, больше всего стремились как можно раньше, еще до заката, а не в темноте, на ощупь, добраться до тюрьмы.

— Это просто смешно, — сказала она ему. — Иэн, что я могу сделать?

Он спросил:

— Ты поблагодаришь от меня леди Тарлтон? Она не так много могла сказать, поскольку едва была знакома со мной. И моего главврача, первое письмо я напишу ему. Ты все сделала замечательно, Наоми. Я всегда буду помнить тебя. Не могла бы ты написать мистеру Седжвику, что свадьба не состоится? Теперь тебе придется забыть обо мне.

Она подняла руку. И едва не взорвалась от гнева.

— Как я могу тебя забыть? — спросила она. — Мы с леди Тарлтон еще даже не начинали писать письма о помиловании и рассылать их во все инстанции.

До этого она и подумать не могла, что такой поворот событий превратит ее из обезумевшей от горя девушки в борца.

Он усмехнулся:

— Ты собираешься принудить этих шишек к помилованию?

— Да, — подтвердила она.

— Но, знаешь, ты вовсе не обязана.

— Что за чушь, — возразила она.

Он улыбнулся ей так просто, но, как ей показалось, в то же время так многозначительно, и маня к себе, и прощаясь. По опыту она знала, что мужчины мастера многозначительности, даже квакеры.

И ей показалось, что все кончено, и она не знала, что сказать. Прошло не менее десяти секунд.

— Ладно, — сказал полицейский, словно желая положить конец молчанию. — Свидание окончено.

И ее, сожалеющую о молчании, ставшем сигналом к окончанию свидания, вывели. Она нашла главный вход. Я не буду биться и плакать, пообещала она себе. Я буду действовать, я не оставлю их в покое ни на минуту. Только так жизнь могла оставаться сносной.

Охранник при входе сказал:

— Держитесь, мисс, над головой фрицы.

Только сейчас среди непрекращающейся артиллерийской канонады на линии фронта и рева зениток поблизости она расслышала гул бомбардировщиков. Помедлив секунду, она сунула голову в паз между двумя каменными карнизами и разрыдалась от ужасающего уродства мира, где небо перестало быть небом, а воздух воздухом.

17. Брошенные

Наоми сама не могла понять, откуда у нее взялись силы выйти на улицу, когда огонь зениток прекратился и сирены возвестили, что снаружи безопасно. Но пора было уходить. У ворот мэрии она заметила молодых, но каких-то встрепанных английских солдат с пустыми глазами, многих без винтовок, неверной походкой бредущих мимо. Форма на них была измята и залоснилась от грязи. Они топтались у полевой кухни, где раздавали чай. Эти совсем еще мальчишки пили чай и выклянчивали сигареты, Наоми смутно поняла, что эти парни с ввалившимися глазами с недавно прорванного фронта. Повсюду начали останавливаться военные грузовики, с которых спрыгивали солдаты с винтовками и занимали позиции на главных перекрестках, чтобы остановить волну бегущих и заставить их принять оборону.

Пожилой лейтенант с нашивками какого-то административного корпуса, глядя на это, покачал головой, повернулся и заметил Наоми.

— Ну, вот сейчас и до нас дело дошло, мисс, — сказал он. — Фронт прорван, добро пожаловать. — В его глазах промелькнуло отеческое участие. — Вам бы лучше убраться отсюда как можно быстрее. Поезда вроде еще ходят. Чем дальше отсюда на северо-запад вы доберетесь, тем лучше. Хотя неизвестно наверняка, куда именно направлен их удар.

Она поблагодарила его и пошла дальше. В изукрашенном здании железнодорожного вокзала в нескольких кварталах порядка было больше, и сходившие с булоньского поезда с ружьями и вещмешками солдаты казались достаточно крепкими, чтобы нанести удар или, по крайней мере, чтобы удержать линию фронта.

Она села на поезд, идущий к побережью, разделив купе со священником и французской парой средних лет. Осуждать мужчину за трусость им со священником было столь же бессмысленно, как и все, что она видела в тот день. Священник изучал какую-то конторскую книгу, а они с французской парой обменялась несколькими примитивными фразами на английском и французском, выясняя, кто куда едет. Те сказали, что едут то ли из Вимрё, то ли в Вимрё.

Пути сначала шли вдоль Соммы, а затем повернули на север, и у нее возникло отчетливое ощущение побега. Священник, закончив читать конторскую книгу, тоже вступил в разговор. Было впечатление, что он обрадовался, узнав, что Наоми из Австралии.

— Les Belles Australiennes! — твердил он. — Nous Australiennes![37]

Попутчиков, казалось, не тревожит угроза нападения на сердце Франции. Возможно, они были не в курсе происходящего. Священник полез в карман и протянул ей образок. Она взяла его, не снимая перчатки. Рассматривая образок, она чувствовала, что колеблется между догмами методистов и квакеров, верой и неверием. Но потом ей все это показалось неважным, и ее целеустремленность достигла такой степени, какую она прежде не могла себе даже представить.

* * *

По возвращении ее ждала удивительная новость: майор Дарлингтон совершенно неожиданно ушел, как сказали «английские розочки», даже толком не поговорив с леди Тарлтон. Ждали нового главврача. В то же время Эйрдри и болезненные, но, по-видимому, выносливые молодые палатные врачи работали не покладая рук. Медсестры знали, где была Наоми, подобная новость не могла не облететь госпиталь, от ужаса даже не решились спросить, какой вынесен приговор.

Все наблюдали за леди Тарлтон. После отъезда Дарлингтона она заперлась в своем кабинете. Всем хотелось, не без женского сочувствия, увидеть, какой она выйдет. Она вышла к чаю, как обычно, чтобы обойти палаты и поговорить с солдатами. Ее присутствие всегда действовало благотворно, когда она склонялась над каким-нибудь из раненых и справлялась о его здоровье с таким безупречным выговором, какого до того, как попадали сюда, большинство австралийцев никогда даже не слыхивали. Выздоравливающие офицеры ждали отправки на фронт, и ясно было как то, что их осколочные и пулевые ранения или контузии исцеляются, так и то, что все как один ею очарованы.

Но в тот вечер внимательный глаз мог заметить некоторую замедленность ее движений и расспросов, рассеянность. Взгляд, устремленный на пациента, мог на миг затуманиться, но затем она снова брала себя в руки.

— Зайди ко мне в кабинет, — глубоким контральто шепнула она Наоми, завершая обход.

Наоми в душе, хоть ей и было за это стыдно, радовалась, что они сестры по несчастью. Пока она шла следом за леди Тарлтон, все девушки из Красного Креста, завидуя ее близости с леди Тарлтон, провожали ее глазами. И они, и австралийские медсестры смотрели на них с любопытством, которое вызывают женщины, переживающие любовные потрясения. По дороге леди Тарлтон расспрашивала Наоми об Иэне. Наоми, еще не оправившаяся от переживаний, но все еще надеясь, что ей удастся добиться пересмотра дела, подробно все рассказала и добавила, что необходимо засыпать письмами генерала Бидвуда и генерала военно-медицинской службы Хауза.

Кабинет леди Тарлтон, казалось, выглядит как обычно. Кипы свежих документов на столе и вдоль стен свидетельствовали, что дел по-прежнему невпроворот. Леди Тарлтон указала Наоми на стул, а сама достала из книжного шкафа бутылку коньяка, которая не была вовсе спрятана, а стояла на самом видном месте, и налила в два стоящих на столе стакана.

— Мужчины очень странные создания, Наоми, — проговорила она. — А если они не такие, их сажают в тюрьму. — Она отхлебнула коньяку. — Мы поссорились. Поссорились и ничего более. Тем не менее он воспользовался ссорой в качестве предлога. И ушел. Не могу в это поверить. Ссора стала для него предлогом, поводом к войне, и он сбежал. — Она отхлебнула еще раз. — Ммм, — выдохнула она, проглотив. — Возможно, с этого момента моим любовником станет коньяк.

Наоми про себя подумала, что коньяк вряд ли может стать точкой приложения всей энергии женщины и исходящего от нее света.

— Твое горе с этим твоим квакером, — проговорила она. — Митчи с ее хирургом, и я с моим. Сплошные несчастья, сама знаешь. Просто удивительно, ведь мы так старались. Похоже, я окончательно достала кузена Дарлингтона в Булони, он один из шишек в военно-медицинской службе. Я помню этого человека, и меня здорово удивляло, что майор ему родня. Я имею в виду, майор действительно крайне одаренный человек. А в результате, насколько я понимаю, эта шишка поклялась отомстить Дарлингтону. — Она на секунду задумалась, глядя в пустоту. — Такова официальная версия, — продолжала она. — Но есть и реальная. И она куда печальнее. Но мы забыли о твоем несчастье.

— Нет, пожалуйста, продолжайте.

— Не сомневайся — мы только начинаем борьбу за твоего жениха.

— Но вы сказали «печальнее»?..

— Да. У мужчин при власти любая женщина, которая пытается с ними бороться, официально считается сумасшедшей. Мой муж числит меня сумасшедшей и фактически встал на сторону своих приятелей против меня из-за того, что переняла австралийский образ жизни, что у меня никогда нет полностью соответствующего платья, что в отличие от него я не терплю выбившихся наверх приматов. И вот пожалуйста, газеты объявили меня сумасшедшей. Есть несколько таких статей. А поскольку я безумно надоедала Медицинской службе сухопутных войск Великобритании, и в частности бедному кузену майора Дарлингтона, то, как видишь, страдает майор. Все говорят, что старина Дарлингтон связался с сумасшедшей. После таких надежд! Они в один голос твердят, что меня следует освидетельствовать в Австралии и держать в колониальной психушке! А с другой стороны, человек, помешанный на своих исследованиях, он хочет добиться признания своих ценнейших открытий в области сепсиса, короче, гениальный человек. А все, с кем он пытается об этом заговорить, думают не о его аргументах, а о его безумной любовнице. Вот в чем дело… поэтому он и ушел. Пришлось выбирать между мной и известностью.

Даже убитая горем, Наоми ощущала боль этой истории, но сомневалась, что сможет найти слова утешения.

— Конечно, — сказала леди Тарлтон, — тебе это все не очень интересно. Но я надеюсь, что, несмотря на это судилище, в ближайшее время тебе все-таки удастся стать счастливой. И ты вернешь своего квакера, если это именно то, что тебе нужно.

— Но вы тоже заслуживаете счастья, — возразила Наоми.

— Почему же именно я? — с улыбкой спросила леди Тарлтон.

— Потому что вы красивая, умная и у вас высокая душа.

Леди Тарлтон засмеялась.

— Так это как раз самый точный, до мельчайших подробностей, рецепт несчастья. Знаешь, а может, когда кончится война, я просто вернусь к своему прежнему ремеслу шляпницы. Это стало 6bf воплощением всех их кошмаров. А я это действительно люблю. Мне нравилось создавать эти штучки, которые женщины надевали на голову. Для меня хорошая шляпа куда интереснее, чем все, что висит в Королевской академии художеств.

Леди Тарлтон засмеялась и покачала головой, как будто оценивая, во что превратился, по ее мнению, мир в последнее время.

— Теперь к Дарлингтону начнут относиться серьезнее, — проговорила она. — С точки зрения борьбы с сепсисом это настоящий триумф. А это гораздо важнее адюльтера. Только вот до сих пор я это так не называла. Странно. Пока мы грешим, нам кажется, что это и есть добродетель.

Леди Тарлтон показалось это смешным. Наоми тоже улыбнулась, хотя в большей степени своему намерению спасти Кирнана, и отпила коньяк. Они сидели в тишине, как товарищи по несчастью, ведь их переживания случайно совпали.

* * *

Раненые враги, захваченные в плен и допрошенные, казались тихими, благодарными и явно настолько довольными кормежкой, что было ясно, что их пайки гораздо скуднее. Но теперь их собратья продвигались на запад. Британские батальоны появились в Деньекуре и, сделав привал на улицах деревни, двинулись по дороге мимо передового пункта эвакуации раненых, чтобы занять окопы на линии фронта. Оказавшиеся на улице медсестры и санитарки нестройно приветствовали их. В массе эти солдаты казались решительными, они находились на периферии воинственного потока, который двигался на восток навстречу вражескому. Возможно, это были просто символические жертвы, и главной похвалой, которой им суждено было удостоиться во всей этой истории, могли оказаться жидкие крики и аплодисменты усталых мужчин и женщин передового пункта эвакуации раненых в деревушке Деньекур.

Раненых из Деньекура как можно поспешнее эвакуировали. Никто не знал, что произойдет, но было ясно, им будет безопаснее в тыловых госпиталях. Отравленных газом увезли примерно за один день, а хирургические операции проводили лишь в самых экстренных случаях. Для транспортировки раненых использовали все имеющиеся транспортные средства, на возвращающиеся порожняком в тыл грузовики, доставившие боеприпасы, грузили легкораненых. В неразберихе приказов два восьмитонных грузовика набили носилками и одеялами, кислородными баллонами и упаковками перевязочных материалов и лекарственных препаратов, полностью подготовив к отправке в безопасное место.

На запад тянулись отставшие от своих частей остатки разбитых подразделений, между ними двигались семьи местных жителей на подводах или толкавшие тачки с добром и детьми. По дорогом на запад тащили упряжками даже пушки в поисках новых, расположенных в тылу позиций, откуда можно было бы обрушить огонь на наступающего врага.

Среди всей этой суматохи каким-то неведомым образом возник Чарли Кондон. Невероятно, но в этом жутком хаосе бегства и передислокации ему удалось найти Салли. После того как он отрапортовал майору Брайту, ему разрешили пройти к ней в палату.

— Иди, иди, — рассеянно разрешила старшая сестра, едва Чарли показался в дверях полупустой реанимации. Она понимала, что он заскочил на минутку. Салли вышла к нему. Позже она не могла вспомнить, о чем они говорили, но, несомненно, что-то банальное. Оба боялись выказать чувства перед старшей сестрой и другими медсестрами. Но на тропинке по пути в столовую, где в тот безумный час никого не оказалось, взялись за руки. Они уселись, тесно прижавшись друг к другу, на старый диван, располагающий к близости, но стоящий там, куда в любой момент могут войти. Она ощущала тяжесть его полуобращенного к ней торса. Сидеть бок о бок было мало. Их тела не могли полностью соприкоснуться друг с другом.

— Ты меня просто потряс, Чарли, — сказала она. — Не скажу, что не ждала. Но просто невероятно, что ты здесь.

— Нет, — сказал он, — это естественно. Помнишь, я был здесь в разведке. Теперь я с передовым отрядом из Фландрии.

Они снова обнялись. Их губы были настолько отзывчивы и столько ведали друг о друге, что ее вынесло на безмятежный горизонт ощущения их судьбы, а следовательно, защищенности. Казалось, самые естественные теперь позы — позы близости, те, глядя на которые под пирамидами, она считала себя неспособной и которые не вызывали у нее ни малейшего возбуждения.

— Не волнуйся, — пробормотал он. — Наши солдаты всегда были в окопах и истекали кровью. Сейчас наши враги тоже в окопах, мы прольем их кровь.

Его уверенность и жажда мести ее не шокировали. Ведь это враги.

— Говорят, нас собираются вернуть, — призналась она. — Может, в Корби, но кто его знает? Считается, что немцы могут взять Амьен. Как бы то ни было, я не хочу видеть, как тебя принесут на носилках. Но если такое случится и ты попытаешься приподняться и улыбнуться мне, я ужасно рассержусь.

— Салли, мне пора, — сказал он.

Высокая кровать в занавешенной комнате, очевидно, не собиралась распахнуть им объятия. Не ко времени, хотя их тела уверяли, что в самый раз. Какое-то время он постоял согнувшись, пока страсть слишком уж очевидно демонстрировала себя. А затем побежал к грузовику, ожидающему на дороге в Бапом. Его торопливость напугала ее. Ей не понравилась такая спешка. Она чувствовала себя какой-то обманутой стремительностью и рвением, с которыми он забрался в кабину и захлопнул дверь.

Вскоре после отъезда Чарли появились машины «Скорой помощи» с ранеными, приехавшие санитары рассказали, что полковые пункты медицинской помощи и перевязочные станции с лежащими в них бедолагами оставлены врагу. Заключенные, которых под конвоем вывели на работы по прокладке новой дорожки между палатами, теперь весело болтали друг с другом по-немецки — предвкушали скорое освобождение. На дорогу, по которой отступали войска и местное население, с неба сыпались бомбы, которые сбрасывали немецкие самолеты, низко летящие над землей. С ближайшего перекрестка две зенитки тявкали на них, точно беззубые сторожевые псы. Морфин оберегал самых тяжелых раненных от понимания происходящего. Но Салли видела, что на лицах многих других растут паника и смятение. Фронт, от которого их, как они считали, избавили раны, догонял, чтобы снова схватить.

В четыре часа, когда Слэтри, Салли и еще восемь молодых медсестер трудились в реанимации, пытаясь подготовить пациентов к транспортировке, вошел майор Брайт и объявил:

— Приказано уходить. Вы должны упаковать личные вещи. На сборы десять минут. Придется идти полмили до станции пешком. Помогать нести сумки некому, поэтому, наверно, какие-то вещи лучше оставить.

Салли была потрясена. Она сказала, что просто не может оставить раненых.

Онора заявила:

— Я останусь здесь. Уверена, немцы не такие варвары, как мы думаем.

Брайт, кажется, вот-вот потеряет терпение, разговаривая с женщиной, в которую, как поговаривали, он был влюблен.

— Я уже это предлагал, но мне отказали. Всем приказано уходить.

— Тогда вам придется меня нести, — сказала Слэтри. — По своей воле я не уйду.

— Господи, Слэтри, хватит разыгрывать драму. Обещаю, что, как только мы попадем на место, будут тысячи людей, которым понадобится твоя помощь. Но сейчас я могу сказать только, что мы должны уходить на запад.

Больше тридцати медсестер, несколько врачей и около шестидесяти санитаров собрали скудные вещмешки и двинулись по забитой людьми дороге. С вещами в руках они шли к местной железнодорожной станции. Там им выдали проездные документы до Амьена. Санитар повел их по грунтовке, которая уводила от основной, прямой как стрела, дороги Бапом-Альбер. Они вышли к железнодорожной станции у деревни, где персонал эвакуационного пункта столкнулся с множеством гражданских и устремившейся туда же пестрой толпой военных. Проселочная дорога, которую они предпочли, ничуть не помогла, эту небольшую станцию, построенную для нужд местных ферм, тоже осаждала огромная масса народа. Солдаты, чья форма была похожа на какую-то навозную коросту, сидели на подоконниках и ступеньках, тупо глядя на кишащую толчею. Охрана, которой удавалось пока сдерживать толпу у станционных ворот, пропустила медсестер к платформе, где показавшийся Салли удивительно знакомым офицер-железнодорожник давал указания толпе военных и гражданских, ожидавших по обе стороны путей.

Офицер, хромая, подошел к ним и сказал:

— Дамы, бросьте свой багаж здесь. Говорят, поезд прибудет через двадцать минут. Старшая сестра, вашим женщинам, возможно, придется пробиваться в вагоны.

Он взялся за висевший на шейном шнуре свисток и дунул в него, приказывая охранникам оттеснить толпу с путей. Однако последние рулады потонули в глубоком и мощном реве. Он отбросил свисток и крикнул медсестрам:

— Бегите через пути! В траншею на той стороне!

Вой бомбардировщиков вогнал их через пути в окопы.

Они держались вместе. Слэтри и Леонора рядом с Салли, краем глаза она заметила у траншеи Фрейд. Фрейд пригнулась, но почему-то не казалась испуганной. Салли бомбы внушали ужас, но Фрейд панике не поддавалась.

Рев над головой показался ей громче всего, что когда-либо прежде звучало во вселенной, это была сама война, сотрясающая вздыбившуюся стеной землю, точно при землетрясении.

Истощив запасы грома, готы наконец ушли. И тут стал слышен поднимающийся из окопов и разносящийся над землей глухой плач, и они, пристыженные, вылезли. Майор Брайт и врачи обходили местность, стараясь отыскать раненых в месиве убитых. Солдаты, просто мужчины и женщины лежали, словно рассыпанные стебли. Салли в результате осмотра пришлось убедиться, что женщина и ее двое маленьких детей, лежащие аккуратно, словно для погребения, убиты ударным действием взрывной волны. Главный сержант пересек пути и, не теряя бодрости, доложил капитану:

— С сожалением вынужден сообщить, что железнодорожную линию только что разрушили в нескольких сотнях ярдов к западу. Боюсь, вам придется оставить свой багаж в кассе, которую я запру, — добавил он. — Придется идти пешком.

Они доложились Брайту и просили осмотреть раненых. К несчастью, у них не было с собой никакого оборудования. Салли бессильно смотрела на истекающего кровью мальчика со значком Стаффордшире кого легкого пехотного полка.

Некоторые пытались перевязывать солдат, пострадавших от осколков, платками и другими попавшимися под руку тряпками. Брайт резко приказал им встать и оставить свои сумки в кассе на вокзале. Они пошли вдоль путей, некоторые с кладью, а кто-то с пустыми руками. Ничто не отличало их от разбитых частей и бегущих французов.

Они довольно быстро одолели первую милю, а затем на переезде железной дороги появилась колонна из пяти грузовиков, пробиравшихся по грязи, к счастью, немного подсохшей за несколько по-настоящему весенних дней.

— Всем медсестрам в кузов, — распорядился Брайт.

Пока они неловко, как уж умели, забирались наверх, начало темнеть. Но сейчас никто и не ждал от них атлетизма.

Многие сразу же уснули под тентами грузовиков и через некоторое время проснулись от оцепенения. Они вышли в холодную весеннюю ночь на перекрестке, где находилось два британских эвакуационных пункта раненых. Старшая сестра разделила их на две группы и отправила половину на пункт к северу от дороги к толпившимся там медсестрам, а половину — на юг.

Салли и остальные, кого отправили на южный пункт, ждали в столовой для медсестер, пока проворная британская старшая сестра отдавала распоряжения санитарам принести для них в женский барак соломенные тюфяки и одеяла. Не теряя времени, им удалось кое-как помыться и перекусить какао с хлебом. Потом они пошли в барак и заснули, устроившись на полу между кроватей британок.

Утром, выйдя на улицу, чтобы помочь в палатах, они увидели новый батальон, в образцовом порядке двигающийся по дороге на Альбер. Они уже настолько успели привыкнуть к повсеместной неразберихе, что вид сотен идущих поротно солдат показался им потрясающим зрелищем. Первый раз с тех незапамятных пор, когда они были в Египте, они видели солдат, марширующих с более серьезными, чем учебные, целями. Они безукоризненно вышагивали под музыку. Но понимали, музыка вот-вот оборвется. От них исходило ощущение сплоченности как всей массы в целом, так и каждой ее частички. Стоящие у бараков и палаток британские медсестры говорили:

— Это ваши австралийцы!

То, что это ее соплеменники и что они так спокойны, вызвало у душе Салли и остальных что-то похожее на торжество — казалось, все это должно как-то остановить отступление союзников. Весна 1916 года еще оставалась временем надежд. Они достали носовые платки и принялись махать, не подозревая, что теперь это уже сделалось обычным средством ведения войны и выполнения боевых задач. Они побежали вниз, к дороге, махая и восторженно аплодируя, словно эта колонна была не просто частичкой армии или, лучше сказать, камнем, брошенным в пасть урагана, а окончательным ответом войне.

Леонора закричала:

— Привет, ребята!

И кто-то из солдат воскликнул:

— Господи, да ведь это австралийские медсестры!

И солдаты заорали, что идут охотиться на динго. И так зададут фрицам, что те и носа не высунут из землянок. Именно для этого они и прибыли из Бельгии (в разведке маршрутов, возможно, какую-то роль сыграл Чарли). Энергия и свирепость, исходившие от них, привели девушек в настоящее помешательство. Вчера — боль от вида беженцев и бессилие. А сегодня такое противоядие. Пошли грузовики, затем еще один батальон, и австралийцы кричали:

— Хорош отступать, девчонки!

Они выглядели такими свежими, потому что только что вышли из вагонов и были полны энтузиазма. Но будь они даже помешанные и плюющие в лицо реальности, их одержимость в то утро была просто необходима.

Последние солдаты и пушки на конной тяге скрылись вдали. Безумие медсестер ослабло и сменилось разумностью. А вдруг они видели лишь растопку для печи? Они потянулись назад через луг, чтобы снова заняться делом в палатах.

В тот же день многих английских медсестер пробросили в Дуллан, но Салли и некоторые другие получили разрешение остаться. Однако машины «Скорой помощи» не доставляли раненых, приехали лишь забрать вчерашних. А на следующее утро, несмотря на вдохновляющие признаки наступления, которые они наблюдали накануне, им снова приказали уходить, уложив выстиранное и еще влажное белье в чемоданы и стыдясь своих немытых тел. Но по крайней мере на сей раз удалось эвакуировать всех пациентов — либо в тыл, либо на кладбище у обочины дороги, ведущей в город, расположенного точно так же, как в Дёз-Эглиз.

* * *

Их новый пункт в Корби стоял на том же перекрестке, что и британский передовой пункт эвакуации раненых. Пасха прошла незаметно — проглоченная оказанием срочной помощи. На молебне в память о произошедшей три года назад высадке в Галлиполи австралийский священник сказал, что в этом году Пасха имеет особое значение, учитывая спасение британской армии от уничтожения, благодаря героизму и самопожертвованию двух брошенных в пекло австралийских дивизий, шестидесяти с лишним тысяч лучших молодых людей христианского мира. Даже Салли сочла его восхваления австралийцев как спасителей каких-то низших существ, неуместными. Те же, кто ухаживал за выжившими после почти неразличимых сражений, вынесли еще более простой приговор. Салли услышала, как какая-то англичанка у нее за спиной, четко выговаривая все звуки, прошептала:

— Напыщенный старый дурак!

Одни пали, другие бежали, но среди тех, кто держался до последнего, безусловно, были именно австралийцы, движение которых они наблюдали, никто и не ставил этого под сомнение. Но до победы было далеко. Они знали, что немцы все еще могут сюда явиться, в бегство их пока не обратили. Они были всего в десяти милях от Амьена. Что красноречиво свидетельствовало о последних территориальных успехах противника. Кроме того, война — это не какой-нибудь футбол. Очки тут не начисляют. Даже победитель несет потери.

За обедом в столовой измученная отступлением Онора Слэтри сказала Салли, что в отличие от многих не верит слухам, что новый грипп, поражающий санитаров и медсестер и вынуждающий отправлять солдат в тыл, создан в лабораториях неприятеля.

— Это сделало бы им слишком много чести, — заявила она. — Все же, — добавила она, — женщине невозможно побороть любопытство…

Похоже, Слэтри простила майора Брайта за то, что тот не позволил ей остаться с ранеными в Дёз-Эглиз, где они могли попасть в плен. Слэтри призналась Салли, что они с Брайтом кое о чем «договорились». Да, он неверующий, но получше большинства верующих, и ее родителям просто придется смириться с тем, что он не похож на хлещущих пиво святош или полоумных добровольцев-трясунов из Красного Креста.

Фрейд, когда ей об этом сказали, отнеслась к этой новости со своей обычной отстраненной сдержанностью.

— И о чем же вы «договорились»? — поинтересовалась она как-то удивительно холодно.

— Мы договорились, — сказала Онора, решив не отвечать ей прямо, — что, когда наступит мир, я буду ждать, пока все выйдут из лагерей и госпиталей и, если Лайонел не найдется… Тогда посмотрим. Такова договоренность с майором.

Фрейд сказала:

— Боже ты мой! Какой терпеливый.

— А ты бы какого хотела? — спросила Слэтри. — Твой американец терпеливый?

— Порой, — ответила Фрейд. — Всякое бывает. Нелегко поддерживать отношения. В особенности с такой непростой женщиной, как я…

Салли все думала, оправится ли когда-нибудь Фрейд от Лемноса. Внешне она обычно казалась спокойной и, судя по всему, в операционной тоже. Но в иные дни ее настроение менялось от спокойствия до холодной недоверчивости так стремительно, что мало кто счел бы это нормальным. Да, она выздоровела. Ее хирург Бойнтон был терпеливым.

* * *

Для Австралийского добровольческого госпиталя показателем критического положения на фронте было количество доставлявшихся раненых. Госпиталь был рассчитан на двести пятьдесят человек, а сейчас здесь находились более трехсот. Пресловутый австралийский успех не обошелся без крови, за свой решительный марш, который в то исполненное романтикой утро наблюдали медсестры, уверенные в себе австралийцы заплатили тысячами жертв. В предоперационной палате Наоми под руководством врача занималась десятком с лишним пациентов с переломами лицевых и бедренных костей и даже серьезными ранами груди и ампутациями, где оставалась угроза гангрены или сепсиса, которых следовало готовить к операции. Новый молодой военный врач и Эйрдри работали в операционных вместе с одним из палатных врачей, который очень хотел получить хирургический опыт и не выказывал никакой щепетильности или озабоченности по этому поводу, как некогда Хукс.

В то беспокойное утро, когда положение на фронте наконец выровнялось, леди Тарлтон приехала за Наоми и обнаружила, что она руководит австралийскими медсестрами и «английскими розочками». Как всегда, леди Тарлтон вела себя совершенно открыто. С тех пор, как они в тот раз печально пили коньяк, она перестала лить слезы по майору Дарлингтону. Однако поскольку Митчи уже не было на свете, объединяющая их потеря позволяла им говорить друг с другом начистоту. Леди Тарлтон не впала в уныние, и ни одно из ее страстных увлечений не заглохло.

— Только что объявили фамилию командующего недавно сформированным огромным австралийским корпусом из пяти дивизий, — сказала она Наоми. — Этот генерал намерен посетить госпитали общего профиля в Булони по пути из Лондона на фронт. Я знаю его по Мельбурну, — добавила леди Тарлтон. — Он отнесется с пониманием, если я подниму вопрос о тюремном заключении лейтенанта Кирнана. Да, Наоми, мы должны идти до конца — вплоть до оскорбления наших хозяев в Булони.

После суда Иэна отправили через Ла-Манш, и он вместе с другими австралийскими правонарушителями и предполагаемыми дезертирами отбывал наказание в лондонской тюрьме Миллбанк. Миллбанк стоял на болотистом берегу Темзы. Для Наоми это название звучало как синоним пневмонии, а также злокозненности охранников, чьи характеры это место наверняка испортило. Поэтому решительность, исходящая от леди Тарлтон, служила ей утешением. Фразы вроде «вплоть до оскорбления наших хозяев» давали Наоми сладкое ощущение единения.

— Мы можем выкроить время?

— Назначьте сестру, которая будет отвечать за «английских розочек». И ты, и я не незаменимы, сама знаешь.

В утро генеральского визита леди Тарлтон появилась в вестибюле шато в палевом пальто до полу и своем лучшем вишневом платье и высоких, узких, плотно обхватывающих щиколотку, застегнутых на все пуговицы ботинках. Выглядела она превосходно, истинная сила воли, в ней не было и следа брошенной женщины. Наоми надела темную парадную форму. Они отправились в Булонь на поблекшем, помятом, плохо перекрашенном, но вполне рабочем чудо-автомобиле леди Тарлтон и приехали как раз вовремя, чтобы успеть пройти по усыпанным гравием дорожкам до могилы мужественной старшей сестры Митчи. Где сейчас ее сын? Им хотелось надеяться, что в Англии. Или где-нибудь на реке Сомме или Анкре бесконечно дает отпор врагу, как писали про австралийские дивизии.

Карлинг повез их по знакомой дороге, притормозив у ямы, где погибла Митчи, и на подъезде к огромному госпиталю общего профиля. На административном здании вывесили все флаги и праздничные украшения в гамме национального флага в честь прибытия австралийского командующего. Большая фигура кенгуру, выложенная белой галькой, украшала центр усыпанной гравием площади. Кроме этого большого белого сумчатого навстречу леди Тарлтон вышла старшая сестра госпиталя, причем ее вид ясно давал понять, что ей очень хочется каким-то образом помешать ее вторжению. Старшая сестра разрывалась между желанием продемонстрировать презрение к известному всем упорству леди Тарлтон поддержать ее ничтожный частный госпиталь и тем фактом, что та была представительницей британской знати и женой бывшего генерал-губернатора той самой Австралии, в честь которой они должны были сегодня выстроиться вокруг огромного кенгуру. Когда они подошли к почетному караулу у главного входа, леди Тарлтон шепнула Наоми:

— Он еврей, понимаешь, а его родители родом из Пруссии. Когда мы с мужем были в Мельбурне, он был инженером и занимал высокие посты в Гражданской гвардии[38] и совете университета. Его имя вылетело у меня из головы. Подожди секунду. — Она повернулась к стоящей рядом старшей сестре госпиталя, и спросила: — Старшая медсестра, будьте любезны, не могли бы вы напомнить, как зовут генерала?

— Генерал Джон Монаш, — холодно ответила та. — Миледи.

— Точно! — сказала леди Тарлтон Наоми так, чтобы слышала старшая. — Да. Теперь под его началом больше ста двадцати тысяч из лучших людей на земле! Ах, да, некоторые из них почти совсем неотесанны. Но это деревья, которые стоят. Ну что ж. Браво, генерал Монаш!

Автомобиль генерала въехал в ворота, и санитары с винтовками взяли на караул. Молодые медсестры радостно приветствовали командующего. Зазвучали слова, что командующий поведет армию спасения, освободит весь мир и отомстит за лишь недавно закончившееся позорное отступление. Подразумевалось, что солдаты Монаша, в первую очередь австралийцы, останутся невредимыми и спасут Европу. Именно этот человек в чрезвычайной ситуации отбросил немцев при Виллер-Бретоннё. Никакие девичьи вопли восторга не слишком пронзительны для него.

Из машины вышел человек средних лет, грузноватый, но моложавый и проворный в движениях. Он поздоровался с главным врачом и пошел вдоль шеренги медсестер во главе со старшей сестрой госпиталя. Вскоре он подошел к леди Тарлтон.

— Леди Тарлтон! — обрадовался он, обменявшись с ней рукопожатием. — Вы и ваш муж были так добры к нам с женой в Мельбурне. Я слышал о вашем австралийском госпитале. Боюсь, что он привлекает внимание критиков, как и я сам. Но я вас понимаю и должен сказать вам, что вы молодец! Да, молодец!

— Я могла бы добавить, — ответила на это леди Тарлтон, — что мои усилия, похоже, многих приводят в замешательство. Мой самый большой недостаток — это энтузиазм.

Генерал не замедлил с ответом:

— Будь это заболеванием, как бы мне хотелось, чтобы этим заразились и остальные. Я не возражал бы против масштабной эпидемии. Что касается замешательства, вы знаете, что я тоже часто привожу в замешательство. Обычный гражданский человек — и почему-то на военной службе. И… И еще. Я должен еще раз поблагодарить вас за приглашение в Дом правительства.

Она представила ему свою старшую сестру, как она называла Наоми. «Какое интересное и умное лицо, — подумала Наоми, — живой взгляд и цепкость ко всему вокруг, как и у нее. Ничего общего с придурковатой тупостью лорда Дадли».

— Если у вас есть минутка, — сказала Тарлтон, понизив голос, — я хочу попросить вас за жениха мисс Дьюренс. Офицер по снабжению медицинским имуществом, он был заключен в тюрьму за отказ взять в руки оружие. При этом он квакер и, поступая на службу, четко заявил о своем пацифизме. Уверена, вы более чем кто-либо другой не сможете остаться в стороне и наблюдать за преследованием человека по религиозным мотивам.

Взгляд генерала заметно изменился, и Наоми поняла, что он не слишком рад услышать подобное во время официального визита.

— Почему вы сказали «более чем кто-либо другой»… Вы намекаете на то, что я еврей? Если так…

— Нет-нет-нет. Я имела в виду, что вы — человек гражданский и придерживаетесь прогрессивных взглядов.

Наоми решила не думать о том, чтобы не поставить генерала в неловкое положение.

— Генерал Монаш, моего жениха посадили в тюрьму Миллбанк, потому что он член общества «Друзей» и состоял в медицинской службе с момента Дарданелльской операции. Он поступил на военную службу, чтобы спасать людей. Но взять в руки оружие ему не позволяют религиозные убеждения.

Генерал нахмурился.

— Вы понимаете, у нас нет возможности предоставлять солдатам выбор, — сказал он леди Тарлтон, обращаясь к ней, как посреднице Наоми. — Вы должны понимать, что наши французские и английские братья возмущены нашей снисходительностью по отношению к нашим солдатам, в то время как они очень суровы по отношению к своим. Вынужден сказать, леди Тарлтон, этот вопрос следует поднимать в другом месте.

Леди Тарлтон ответила:

— Видите ли, генерал, будь у меня возможность встретиться с вами в другом месте, я бы предпочла поднять его там, а не сейчас.

— Умоляю вас, генерал, — проговорила Наоми, понимая, что она и ее покровительница леди Тарлтон срывают мероприятие, но готовая на все, чтобы генерал запомнил Иэна. — Его зовут Иэн Кирнан, он хорошо нес службу, и он не трус, но убежденный квакер.

— Вы уже упоминали, что он квакер, — холодно напомнил генерал.

— Можем ли мы вам написать? — спросила Наоми. — Запомните ли вы нас?

— О, — сказал генерал, — можете не сомневаться, я вас запомню.

— В таком случае благодарю вас, — сказала Наоми. — От всей души благодарю вас, сэр.

— Да, спасибо, полковник… нет-нет, простите, генерал, — сказала леди Тарлтон с легкой улыбкой. — Когда мы встретились впервые, вы были…

— Да, — сказал генерал, — когда мы встретились в первый раз, леди Тарлтон, я был полковником Гражданской гвардии. Все меняется, и войны возносят нас на головокружительную высоту.

— Я рада вашему назначению, генерал, — проговорила леди Тарлтон.

— Спасибо. А сейчас прошу простить.

И он двинулся дальше вдоль шеренги медсестер.

Леди Тарлтон повернулась к Наоми.

— Думаю, все прошло очень, очень хорошо, — прошептала она. Хотя остаток шеренги был по меньшей мере озадачен, почему известный генерал так долго беседовал с чудачками из Австралийского добровольческого. На лице старшей сестры госпиталя застыла каменная безнадежность. Ведь день обещал быть благодатным, приятным и предсказуемым. Она твердо шествовала сбоку от генерала. Но понимала, что теперь возможность просить его о чем-то безнадежно испорчена.

18. Лихорадка

Однажды Салли почувствовала, что, кажется, заболевает гриппом. Поговаривали, что на некоторых передовых пунктах эвакуации раненых он вывел из строя, по крайней мере, временно, каждого третьего, а на некоторых — до половины персонала. Салли ощущала дрожь, скованность в суставах и боль в горле. Она стала мерить себе температуру и увидела, как та за несколько часов поднялась, а стремительность развития болезни была, пожалуй, одним из ее главных симптомов. Она сообщила о своем состоянии старшей сестре, и ее положили в палатку, где уже находились двенадцать заболевших медсестер, за которыми ухаживали другие медсестры в масках.

Одна из них сказала ей, как нелепо весной и летом болеть гриппом, когда нет настоящей зимы.

От высокой температуры у нее начался бред, в котором она оказалась в пронизывающей до костей ледяной воде, как после крушения «Архимеда». А рядом проплыла мать с незнакомой улыбкой на лице и сказала:

— Я могу научить вас забыть.

— Мама!

Позже ей рассказали, что она плакала.

— Дорогая, тебе снится мать? — спрашивали ее.

К спору с матерью примешивалась благодарность.

— Ты знала, что я решила совершить преступление, и умерла, чтобы его предотвратить.

А еще она встретила Чарли Кондона — он выкрасил траншею в желтый цвет и хотел, чтобы она восхитилась.

Придя в себя, она увидела Слэтри в маске. Та пришла ее навестить и рассказала, что фронт продвинулся на несколько миль обратно к Дёз-Эглиз, так что все их вещи снова погрузили на грузовики. Амьен и собор теперь в безопасности.

Врач сказал:

— Не думаю, что у вас грипп. Симптомы не совсем те. Да, быстрое начало, но вы подхватили нечто другое, пришедшее из окопов.

На всякий случай ее перевели из инфекционной палаты в отдельную комнату в терапевтическом отделении, но вскоре разрешили ходить. И хотя она, вероятно, была еще слаба, но несомненно выздоравливала. От Чарли пришла короткая открытка, где он писал, что в порядке, и долгожданная и переадресованная записка от Наоми, поразившая известием, что Иэн Кирнан в тюрьме в Англии. От срока его заключения у нее перехватило дыхание.

* * *

В Шато-Бенктен инфлюэнца началась, когда одна из медсестер Красного Креста рухнула без сознания. Лаборатория Дарлингтона уже не работала, и мазки из горла пришлось отправлять в и без того перегруженные лаборатории в Булони, так что природа инфекции ждала подтверждения. Медсестру положили в отдельное помещение, и к вечеру следующего дня она сгорела. Изможденная работой и очень худая, она, как подсказывал здравый смысл, была из тех, кто словно специально создан для инфлюэнцы, точно гаубицы, чтобы прежде всего забирать молодых.

Однако ее не посчитали за жертву гриппа, поскольку повсеместные медицинские отчеты указывали на широкое распространение инфекции, но низкий уровень смертности. Некоторые мужчины в палатах, здоровые и выздоравливающие, заразились. Теперь маски стали обязательными, если надо было покормить подхвативших вирус. Ересь майора Дарлингтона превратилась в ортодоксию, по крайней мере, на период эпидемии.

В первые дни этой страшной вспышки Наоми получила еще одно письмо, на сей раз из Мельбурна. На конверте стояло: «Кирнан и Вебстер, Импортеры и производители, промышленное оборудование».

Уважаемая медсестра Дьюренс,

Мой сын Иэн сообщил нам о вашей помолвке. Он восхищается Вами, и мы рады, что он встретил женщину, понимающую и разделяющую его высокие цели, несмотря на то, что он сейчас в тюрьме. Он имеет право на одно письмо в месяц, и сыновний долг заставил его написать первое письмо нам. Но он попросил, чтобы я в свою очередь написал Вам и передал, что он чувствует себя хорошо. Нам, как наверняка и Вам, больно было узнать, что тюрьма, в которой он находится, очень сырая, насколько мне известно, ее построили в середине прошлого века, когда представления о наказаниях были суровее нынешних. Я посетил местную тюрьму Пентридж, и мой визит обогатил меня дополнительным опытом, я исхожу из здешних условий в ней и хотел бы знать, насколько они соотносятся с положением Иэна. Наши главные надежды зиждутся на том, что его дух тверд, что он наделен духовной силой, понимает, что он не преступник, а также на созданную нами группу друзей, настоящих Друзей, для письменной кампании в его защиту. Мы написали нескольким министрам и, разумеется, премьер-министру. Но в ответ не получаем ничего, кроме формальных отписок государственных служащих с объяснением, что, поскольку население отвергло воинскую обязанность, австралийская армия должна иметь право распоряжаться военнослужащими, как сама сочтет нужным. Я надеюсь, что писавшие такие ответы не всегда будут придерживаться этой точки зрения, поэтому, когда война закончится, что однажды неизбежно произойдет, нехватка солдат перестанет быть проблемой, и аргумент в пользу наказания Иэна только потому, что австралийцы так проголосовали на референдуме, отпадет сам собой. А пока он пишет: «Я думаю, что мое наказание неизбежно в мире, каков он на сегодняшний день». Иэн настоял, чтобы я еще раз напомнил Вам, что он понимает, что Вы молодая женщина, а молодость должна заботиться только о молодости. Он в достаточной мере от мира сего, чтобы понимать, что Вы не должны ощущать себя вынужденной узницей, отбывающей срок параллельно с ним. Полагаю, Вы, скорее всего, уже писали ему, но, кажется, его правильный адрес теперь Кирнан, 27537, Военная тюрьма Миллбанк, Лондон. Мы очень гордимся заключенным 27537 Кирнаном, ибо известны примеры других молодых людей из общества «Друзей», начинавших как Иэн, но уступивших давлению.

Наоми еще не писала отцу об Иэне Кирнане, не говоря уже о помолвке с ним или о том, что его посадили в тюрьму Она не представляла, как объяснить странность всего случившегося так, чтобы это поняли в графстве Маклей.

Салли оставалась в Корби с британскими медсестрами, пока врач не решил, что она достаточно окрепла для непростого путешествия на восток, чтобы начать работу в Альбере, куда перевели ее пункт эвакуации раненых. Теперь ходячие, за которыми она ухаживала, говорили, что замечательные успехи достигаются не за несколько месяцев, иногда порой всего за один день или даже за несколько часов. Газеты, когда она успевала их читать, были полны фраз о срыве намерений гуннов, о том, что их войска обращены вспять, что их натиск удалось сдержать. Было ли все это правдой? Казалось, весной и в начале лета 1918 года поток раненых не уменьшился. Передовой пункт эвакуации раненых в Корби представлялся ей заводом, не способным выполнить все заказы, несмотря на трудолюбие работников.

Итак, теплым утром она уселась на пассажирское сиденье машины «Скорой помощи», чтобы отправиться в Векмон. Пункт находился у развилки дороги, главным образом это были палатки, все здесь только начиналось. После встречи со своими в столовой она узнала, что здесь очень многие страдают трехдневной лихорадкой, как это теперь называли. Или «испанкой». Чем испанцы заслужили подобную честь, Салли не знала. Пришлось создавать новое отделение для размещения заболевших гриппом солдат, а заодно и санитаров.

— Будьте осторожны, дамы, — сказал доктор Брайт, заглянув в столовую. — Хорошо питайтесь и отдыхайте.

Но Салли видела, что Онора, Фрейд, Лео и большая часть остальных — все измучены непрерывными дежурствами днем и ночью. Изредка удается выкроить шесть-семь часов сна.

Произошло это, наверно, дня три спустя. Лео, всегда самая ясная, крепкая и с отчетливее, чем у остальных девушек, прочерченной линией судьбы, рухнула в своей палате на пол, словно сраженная ударом. Это было проявление жестокой лихорадки, похожей на атаку на фронте и достигавшей цели всего за час. Напав из засады, она скосила несчастную в соответствии со своим безумным расписанием.

Это сочли очень плохим признаком, поскольку до этого врачи было решили, что волна гриппа пошла на убыль. Ее отнесли в палатку, отведенную для заболевших. За ночь стремительно развилась тяжелая пневмония. Кто-то назвал первый этап инфлюэнцы, которую, как по ошибке подумали, подхватила Салли, «трехдневной леди». Но эта леди умела бушевать и быстрее. Днем Онора и Фрейд по очереди навещали Леонору, разговаривая с ней через маску, меряя температуру и пульс, умывая лицо и обещая, что она скоро выздоровеет. Салли, которая, как считалось, проходила восстановительный этап, посоветовали туда не ходить. В любом случае выздоровление было вполне возможно для такой молодой и яркой девушки, как Лео, чья жизнь начиналась как в романе — намеченным браком, о котором было объявлено еще две весны назад, отложенным из-за тяжких событий, но история была задумана длинной, теперешним обстоятельствам отводилось в ней всего несколько страниц. Ее жизнь с самого детства и до влюбленности, которая со временем расцвела в благородный и мощный союз, именно такая жизнь была предначертана Лео. Это чувствовали все. Ей должно было стать лучше.

В моменты просветления Лео говорила, что чувствует боль в глазах и спине. Но на следующий день ее лицо страшно посинело, Онора и Фрейд с тревогой увидели пенящуюся кровь в ее ноздрях. Они торопливо меняли мокрые от мочи простыни, а она стонала и бредила. Ближе к вечеру майор Брайт сказал, что появились геморрагические симптомы, и кровь уже во рту. Она впала в кому, и через два часа, а известие о ее болезни еще даже не успело дойти до капитана Феллоуза, умерла.

К горю примешивалось удивление. Девушке с душой, начертанной не на песке, а на прочном камне, не удалось сохранить власть над землей. Эта девушка теперь навек связана с гибельной Соммой. В траурной процессии шли все медсестры, свободные от дежурства на передовом пункте эвакуации раненых, все санитары, провожая ее в последний путь, над могилой стоял отряд французских территориальных войск и пожилой трубач, все в касках и синих мундирах. Прибыл доктор Феллоуз. Он шатался, дышал перегаром и бормотал слова благодарности за соболезнования, которые были ему выражены у края могилы. Короткой была не только жизнь, но и церемония, поскольку медсестрам надо было возвращаться на пункт эвакуации раненых.

Эта внезапная, стремительно наступившая смерть Леоноры настолько выбила Салли из колеи, что она могла бормотать лишь какие-то банальности, вроде: «Бедная, бедная девушка. Такая красивая, такая умная и такая хорошая медсестра». То был очевидный пример, насколько вирусам и войне плевать на любой намеченный план. В мирное время положить конец жизни могло падение с лошади или упавшее дерево, столбняк и перитонит. Человек был бессилен, но оставалась вера, ведь вера спасала от страха, и хотелось думать, что эти жертвы — всего лишь второстепенные персонажи человеческой комедии, вроде расплывчатой фигуры раздавленного деревом мужа миссис Сорли. Но теперь грипп в сочетании с порохом и взрывчаткой, пулеметами и горчичным газом эти иллюзии развеял. И число считающих этот ужас делом рук врага уменьшалось. Захваченные в плен немцы тоже болели гриппом, доказывая тем самым, что тот косит всех без разбора.

Однажды вечером в столовой Онора спросила Салли:

— Как ты думаешь, это наказание нам всем за войну?

Большинство, в том числе сама Онора и Салли, с детства усвоили учение о свободной воле. Человек сам выбирает, что делать. Что бы он ни решил, Бог подпускает, но может и наказать.

Фрейд быстро спросила:

— Если он не вмешивается, чтобы не допустить, почему он вмешивается, только чтобы наказать?

В некоторых высказываниях Фрейд сквозило бунтарство. Изменилось слишком многое из усвоенного в детстве, что так хотелось бы вернуть.

После внезапной смерти Лео Салли стал преследовать ужас неминуемой гибели Чарли, как и других, но уже от рук врага. Ее всегда бросало от веры к отчаянию, но теперь эти приступы чередовались с чудовищной стремительностью. Высота его духа в чем-то помогала, а в чем-то мешала. А теперь грипп стал дополнительным источником беспокойства за него, от которого она уже не могла отвлечься, как обычно, — работой до полного изнеможения.

За завтраком майор Брайт провел общее собрание в столовой и зачитал письмо от генерала медицинской службы с похвалами за их «образцовую» работу на пункте. Оказалось, существовала формула коэффициента смертности, в зависимости от численности врачей, медсестер, санитаров на пункте. Уравнение проливало на них благодатный свет. Математика подчеркивала, что дело не в отдельных трепетных душах, а в цифрах. От этого стало еще хуже.

Настал июль, маки пробивались на каждом клочке земли и по опушкам леса, все ждали новостей о развитии событий на фронте, Салли воспринимала их как вести из дома, касающиеся ее лично. На удивление радостные улыбки раненых сопровождали рассказы о хитроумном плане сражения в деревне под названием Амель. Здесь австралийцы во главе с Монашем показали британцам и французам, как правильно использовать танки и самолеты, артиллерию и пехоту, сплавив все в единое целое. Она надеялась, что это правда.

Время гремело в ее голове, и она начала страдать мигренями, а перед глазами плавали желтые круги. Майор Брайт выписал ей кодеин. В день, когда на пункте почти не было раненых либо из-за какой-то административной ошибки, по которой командование решило, что он полон, либо из-за затишья на фронте, а в тот день артиллерии действительно долго не было слышно, майор Брайт решил поднять им настроение и устроил пикник на опушке леса в нескольких сотнях ярдов к востоку от пункта эвакуации.

Началось все тоскливо, в первую очередь потому, что не было Лео, отсутствие которой давило на всех. И все же хорошая погода, маки, мальвы и бабочки достаточно скоро их отвлекли. Медсестры, хирурги и палатные врачи расселись бок о бок на расстеленных свежих простынях, еще не бывших в употреблении в палатах, и принялись за отличную французскую снедь, дарованную им благодатным Амьеном, — сыр, хлеб, паштет. Когда голод был утолен, завели речь, кто чем займется после войны. Врачи заговорили о своих планах вернуться к практике в городах буша или в пригородах. Один сказал, что намерен остаться в Лондоне, чтобы изучать офтальмологию. Брайт признался, что надеется вернуться к хирургии в Австралии, где, по его словам, стандарты работы, как минимум, не хуже, чем по всей Европе или в Великобритании.

— Я говорю как есть, — заверил он. — А вовсе не из ура-патриотизма.

Американский приятель Фрейд Бойнтон не горел желанием возвращаться в Чикаго: когда он уходил на войну добровольцем в начале 1915 года, старшие хирурги госпиталя Раш настолько враждебно отнеслись к этой затее, что он сомневался, что ему снова удастся получить там место даже с опытом военно-полевой хирургии. Но есть и другие места, где можно попытаться найти работу, например Сан-Франциско, где его дядя был терапевтом и хирургом.

И тут ни с того ни с сего, причем даже не дожидаясь, пока выскажутся все врачи, лишь бы во всеуслышание заявить не столько о планах на будущее, сколько о готовности даже разорвать с Бойнтоном, только бы не плясать под его дудку, заговорила Фрейд.

— Ну, — сказала она, — если война когда-нибудь кончится, я, наверно, останусь в Европе. Вести из Германии о болезнях, вызванных блокадой, позволяют думать, что можно было бы отправиться туда.

Доктор Бойнтон уставился на простыню, на которой была разложена еда. Он понимал, как показалось Салли, что Фрейд в некотором смысле травмирована, и ее симпатия к нему непрочна. Уголки его рта скривились в полуулыбке, в которой смешались сожаление, недоумение и смущение.

— Мне надоело лицезреть Европу исключительно под таким углом, — добавила Фрейд. — Я думаю, что вообще не видела настоящей Европы.

Всех и в особенности майора Брайта удивила Онора, которая согласилась, что это неплохая мысль. Словно она расценила слова Фрейд не как ее действительное намерение, а лишь с точки зрения мирного туризма.

— Мне кажется, — добавила Онора, — что, когда все закончится, можно годок прожить во Франции на сбережения от работы здесь.

Взгляд майора Брайта помрачнел. Неужели Онора после всех пережитых сумасшедших месяцев не может понять, что имеет в виду Фрейд? Продолжать врачебную деятельность он сможет только в Австралии, как только здесь больше не будет раненых, ему работать не разрешат. Профессионализм не позволит ему в течение года любоваться Францией.

Неожиданно Фрейд встала.

— Спасибо, майор, — сказала она. — Извините меня, дамы и господа.

Они попытались снова начать разговор в нормальном тоне, но раздавалось лишь невнятное бормотание, пока Фрейд спускалась по склону к палаткам медсестер.

Бойнтон извинился и устремился за ней.

Салли не стала ничего говорить о своем будущем. Если его лишилась Лео, тем более его может не оказаться у нее. Привычка прятаться за недоговоренностью, обычно заставлявшая ее хранить молчание, помешала ей и сейчас. Молодой раненый, считавший, что враг разбит, мог унести ощущение общей победы с собой в могилу. Однако внутренне она не смогла не остаться безучастной. «Если даже это когда-нибудь закончится, — подумала она, — я в тот момент могу перестать дышать». Лишь шанс вместе с Чарли увидеть изысканную игру красок давал ей надежду на жизнь после войны.

Когда туман рассеялся, прибыли «форды» и «санбины» «Скорой помощи», набитые грязными и окровавленными молодыми немцами, с опустошенными и с застывшими взглядами. Ходячие вражеские раненые в серо-зеленой форме двигались с особой осторожностью и, точно осваивая медицинский этикет, скромно навещали друзей в реанимации, по указке медсестер держали пакеты плазмы и солевого раствора, глядели на землистые лица товарищей, чья боевая доблесть сошла на нет.

* * *

Письмо из Англии от капитана Констебля — раненого без лица — следовало за Салли по всей Пикардии и наконец догнало ее.

Мое лицо пока еще забинтовано — хирурги говорят, что это была последняя из восстановительных операций. Когда повязки снимут, появится окончательный вариант моего теперешнего лица. Естественно, мне не терпится узнать, какое оно, и увидеть, что все не так плохо. Старшая медсестра говорит, что сейчас от успеха моей операции зависит наша общая надежда. День, когда мне снимут повязки, это часть огромной схемы, которая существует в ее голове. Хотя все-таки сомневаюсь, что будущее моей физиономии это вопрос, сильно занимающий князей, премьер-министров и депутатов парламента.

Несмотря на жалобный тон моего письма, я все время думаю о мертвых мальчиках, со дня гибели которых прошло уже два или даже три года, и мне любопытно, каков будет результат. Как поживает моя знакомая мисс Слэтри? Надеюсь, что вы скажете мне, что все так же молода, свежа и дерзка.

Ну, хватит! Хватит, и я слышу, как Вы тоже это говорите, и Вы правы. Все, что пока скрыто повязками, я с радостью показал бы и Вам, и ей, ведь есть надежда, что Вы меня узнаете. Для других это может оказаться сложнее.

Констебль с иронией по отношению к своей страшной ране и целому ряду операций по восстановлению лица, которые он перенес, подбадривал ее и Слэтри, как они когда-то старались подбодрить его самого.

Неожиданно для себя из-за неуклонного роста показателей согласно по математической формуле, по которой в штабе оценивали работу передовых пунктов эвакуации раненых, Фрейд, Салли и еще несколько человек получили подписанные Брайтом приказы на отпуск. Без Чарли Париж был ей не слишком интересен. И Салли решила попробовать добраться до Амьена и еще дальше на север, в Булонь, и навестить Наоми в Австралийском добровольческом, а потом уже сесть на корабль, который отвезет ее в Англию. Ей очень хотелось повидать капитана Констебля и посмотреть какое-нибудь дурацкое шоу в Вест-Энде. Но до этого ей надо было поговорить с Наоми о Чарли и скоропостижной смерти Лео как признаке мировой дисгармонии.

До Амьена она добралась на грузовике за два часа, а поезд на Булонь отправился по расписанию, так как имел военное назначение. Она почти всю дорогу проспала на мягком бархате полупустого купе первого класса. Прибыв на Центральный вокзал, она остановилась в общежитии Красного Креста для медсестер, где узнала, что можно отправить посыльного на велосипеде в Шато-Бенктен. В ожидании вестей от Наоми она пошла в сторону порта и обнаружила наблюдательный пункт на древней стене, откуда можно было наблюдать всю панораму событий. Одни замаскированные военно-транспортные суда подвозили солдат, другие отчаливали с ранеными и отпускниками. Кабинки на пляже стояли пустыми, но из одной появился мужчина на одной ноге и запрыгал по мокрому песку, решив искупаться в море на исходе лета.

Она двинулась назад к общежитию по узким улочкам рабочих кварталов, где босые мальчишки играли в свои хулиганские игры, они отвлекались ненадолго от своих маленьких жестокостей, чтобы посмотреть ей вслед. Будущие пуалю[39], подумала она, которых пошлют сражаться за право на их убогое существование.

Когда она вернулась с прогулки, Наоми уже стояла на улице перед общежитием, осунувшаяся и озабоченная. Ее лицо преобразилось, когда она увидела Салли, сестры искренне обнялись, не испытывая друг к другу ни малейшей подозрительности или недовольства. Теперь от былого отчуждения не осталось и следа. Они отправились искать кафе. Салли видела, что, потеряв Митчи и Кирнана, Наоми изменилась, стала проще, более искренней и открытой. Когда-то Салли думала, что ее сложность поставит в тупик всю науку. Теперь на лице Наоми читалась искренняя радость встречи, счастье, не требующее анализа и извинений. И она показалась ей старше или, как минимум, лишенной возраста, и еще более похудевшей. Как и солдатам, ей тоже был нужен мир.

— У меня есть предложение, — сказала Наоми, когда они заказали кофе. — Сегодня прекрасный день, а госпиталь находится всего в пяти милях от моря. Ты не хочешь пройтись?

Салли устала, однако почувствовала приятное возбуждение при мысли о прогулке. Они пустились в путь, когда солнце стояло высоко и тучи насекомых поднимались над полями пшеницы и ячменя, которые сестры видели через прогалины в живой изгороди и открытые ворота ферм. Поля льна голубели, слепни жалили зады коров. Здесь земля была не такой плоской, как в районе боевых действий, живой изгороди приходилось карабкаться по самым настоящим склонам, покруче тех пологих холмов, что лежали далее на восток, где навеки упокоились десятки тысяч.

Салли показалось, что они вернулись в далекое детство, когда они вместе бродили по сельским дорогам. Она коротко рассказала о Чарли и подробнее об ужасной скоропостижной смерти Лео. Наоми рассказала о кампании за освобождение Кирнана, которую они ведут с леди Тарлтон. Многие знаменитости уже поставили свои подписи. Его сейчас перевели в военную тюрьму в Олдершоте, где заключенным не дают свиданий. Но Наоми все равно пыталась его добиться. Она терзалась, силясь представить себе, какова его жизнь. «Ну кому могло прийти в голову бросить его в тюрьму?» — воскликнула она, не ожидая ответа. Конечно, только тем, кто не захотел принимать в расчет его службу на «Архимеде», Лемносе или во Франции.

В любом случае леди Тарлтон заверила ее, сказала Наоми сестре, что после войны вполне можно будет привлечь гражданских юристов, которые сумеют добиться повторного рассмотрения дел, подобных делу Иэна, но уже без давления генералов. Леди Тарлтон сказала, что знает несколько таких адвокатов, которые в свое время представляли интересы суфражисток. Кто и из каких средств будет оплачивать их услуги, леди Тарлтон умолчала.

— Разумеется, я готова отдать все свои деньги, — продолжала Наоми, — да и отец Иэна, насколько мне известно, человек не бедный. И безусловно преданный сыну. А леди Тарлтон не болтает о том, чего не знает. Так что какие-то перспективы есть. Впрочем, все это мои бредни, извини, что так долго о своем да о своем. Расскажи, как Чарли. Что у вас с ним?

Салли была немногословна. Рассказать о том, что произошло в гостинице в Айи, она не могла. А все остальное было томительным и беспрерывным страхом за него. И не существовало такой инстанции на земле, куда она могла бы написать в защиту Чарли.

— Я никогда не считала, что Чарли принадлежит мне, — сказала она. — Во-первых, он солдат. Во-вторых, сам себе хозяин. Думаю, что и люблю его именно потому, что он такой независимый.

Наоми рассмеялась.

— Ну, вот, — сказала она, — наконец-то я узнаю Салли.

Салли смотрела перед собой, прикрывая ладонью глаза от солнца, как будто внимательно изучая, не грозит ли им что-то на дороге. Наоми взяла напряженную руку Салли.

— Слушай, — сказала она, словно стараясь отвлечь сестру. — Это случилось вот здесь, на этом повороте — лимузин вылетел на обочину и перевернулся. И бедная Митчи…

Они стояли в тенистом, приятном в летнюю жару местечке, откуда было видно, как дорога делает небольшую петлю, огибая обступившие шато деревья. Обе уставились на шоссе, будто трагедию можно было как-то переиграть и даже не допустить вовсе.

Наоми сказала:

— Я встречалась с сыном миссис Сорли. Он показался мне совсем мальчишкой, хотя и толковым. Впрочем, это еще один повод для беспокойства.

Про себя Салли подумала, что в любую минуту променяла бы жизнь сына миссис Сорли на безопасность Чарли. И тут же ее охватило чувство вины за то, что она готова пожертвовать другим человеком ради Чарли. Как будто и правда существует тот, с кем можно заключить подобную сделку.

— Встреча с Сорли-младшим была какой-то странной, — сказала Наоми. — Мы пытались изображать родню, и бедняга очень старался. В первую очередь он не поленился приехать сюда. Надеюсь, когда-нибудь мы сможем сесть и поговорить по душам.

Салли подхватила ее мысль и проговорила:

— Так уж сложилось, что нам, девицам Дьюренс, требуется время, чтобы сойтись с человеком. Хотя теперь, мне кажется, это стало попроще.

— Да. Нас прозвали молчуньями. Задавалами. Ты знала, что нас так называют?

— Ну уж не тебя, — возразила Салли.

— О, нет, — сказала Наоми. — Скорее уж меня, чем тебя. И никому и в голову не придет сказать «застенчивая». Наверно, люди считают, зачем говорить доброе слово, когда можно сказать злое. В целом ты гораздо общительнее меня. Мне кажется, ты гораздо быстрее сошлась с девушками вроде Лео, Фрейд и Слэтри.

— Ну, тогда ты совсем глупая, — сказала Салли, и они вместе посмеялись над своим недостатком.

Салли прожила в шато в комнате Наоми два дня, познакомилась с Эйрдри и «английскими розочками», военным хирургом и молодыми палатными врачами. Несколько раз она ходила с Наоми в палату, чтобы делать перевязки, орошать раны и убирать постели. Еще выводила раненых погулять по саду. Медсестры английского Красного Креста пришли в восторг, увидев, что армейская медсестра не брезгует черной работой, и одна из них сказала:

— Ну вы, австралийцы, даете!

Словно барышни Дьюренс были какими-то необыкновенными, наделенными свободным духом колонистками.

Когда они сидели в постели, Наоми рассказала ей историю майора Дарлингтона, который, согласно официально одобренной версии, предпочел респектабельность военного госпиталя предпочтению, которое оказывала ему леди Тарлтон перед другими хирургами.

— Она кажется твердой как скала, — проговорила Салли.

— Ее не сломать. Когда все это начиналось, я не ожидала, что она все время будет здесь. Я думала, она просто обустроит все, навроде того, как Бог сотворил мир, и вернется в Лондон к своей привычной жизни. Но она трудится вместе с нами. А еще ездит в Париж, чтобы открыть там клуб. Она всей душой отдается всему, за что берется. И она сама говорила мне, что сомневается, что после войны вернется к лорду Тарлтону, чтобы положить конец пересудам о ее любовных делах. И я тоже сомневаюсь. Не такой у нее характер.

Но вот пришло время садиться на паром, который должен был отвезти ее в Англию, Наоми проводила Салли в порт. Они поцеловались, словно дети, которые изображают разлуку на сцене. Это оказался старый французский колесный паром, по военному времени окрашенный в серый цвет, нечто среднее между диккенсовским пакетботом и допотопным линкором.

— Я узнаю на Хорсферри-роуд, можно ли мне получить свидание с Иэном, — пообещала Салли.

— Было бы здорово. Я боялась, что ты откажешься, но, пожалуйста, попытайся, вдруг получится.

Шеренга солдат расступилась, пропуская Салли, как отъезжающую, и Наоми, как провожающую, к трапу. Военный полицейский проверил и, признав подлинными, вернул документы, и она пошла вверх по трапу, обернулась на полдороге, чтобы увидеть залитое слезами лицо Наоми. Итак, сердечная связь, зародившаяся в отеле «Палм Корт» в Александрии, сохранялась и годы спустя. Думая об этой связи с сестрой, средь желтеющих по краям пурпурных облаков она увидела на западе предвестие долгих сумерек. И жизнь показалась Салли прекрасной и достойной того, чтобы жить. Даже сейчас. Восторг не отложишь до безупречного дня. Не тогда, когда у тебя есть возлюбленный и сестра.

* * *

Госпиталь города Эпсом в графстве Суррей был огромен, раскинувшись на участке, бывшем некогда частным садом богатой семьи. На территории располагался ряд бараков и площадка, где люди в госпитальной форме, мешковатой, точно пижамы с разного цвета лацканами, и фал и в крикет. В самой энергии игры и взмахах рук, ловящих и отбивающих невероятно высоко летящий мяч, было что-то, подсказавшее ей, что одноглазый капитан Констебль просто не может принимать участия в игре. Она пошла к главному корпусу, где знали о ее приезде, они с капитаном Констеблем списались заранее.

За ним послали волонтера, и он спустился по лестнице в военной форме, снова в своем солдатском обличье. Она увидела швы на челюсти, недооформленный нос, неестественный глянец и скованность верхней губы и щеки. Хотя она не знала, каким Констебль был раньше, эффект от операций был невелик и в то же время бесспорен. Мужество, с каким он переносил повреждения, нанесенные его лицу, заставляли ее ожидать большего. Хирургам удалось восстановить лицо. Все было правильно в смысле пропорций, но неподвижно и неспособно передавать разные выражения. Его лицо было обречено оставаться делом человеческих рук, а не быть созданным природой. За исключением левого глаза, оно было мертвым. Чтобы этого добиться, потребовалось два года, и это все, чего удалось достичь.

— Привет, сестричка, — радостно поздоровался Констебль. — Я тут подумал, может, я могу угостить вас чаем на главной улице? Это недалеко.

Салли согласилась. Держась за руки, они пошли по гравийной дорожке. Когда они вышли из ворот на зеленые улицы, он указал на великолепный ипподром вдалеке.

— Здесь одна суфражистка бросилась под копыта лошади короля, — сказал он. — Точно так же, как на протяжении уже четырех лет бросают под копыта мальчишек.

— Вам не стоило переодеваться ради меня, — сказала она. — Если это было именно ради меня.

— О, — откликнулся Констебль, — меня уже тошнит от этих проклятых пижам. Да и смотрится смешно с широкополой фетровой шляпой.

Салли заметила нашивку за ранение на левом рукаве кителя. И подумала, что это совсем не отражает всего, что ему пришлось пережить.

— Как бы то ни было, меня очень скоро отправят домой, — сказал он. — Так что все равно надо привести в порядок свою старую форму.

Ей было интересно, воздаст ли мэр его города почести так сильно пострадавшему молодому человеку, она вспомнила, что Наоми рассказывала об эпидемии самоубийств на корабле, на котором она возвращалась домой. Но нет, он слишком сильный человек, чтобы пойти на такое.

В кондитерской на главной улице они заказали чай и профитроли с кремом. Английские пирожные казались паршивыми по сравнению с французскими. Тем не менее этот славный комок теста и сахара пришелся как нельзя кстати. Официантку его внешность, казалось, не удивила. Наверно, она уже привыкла обслуживать таких клиентов.

— Знаете, — сказала Салли, когда принесли чай и ароматный пар защекотал ноздри, — если бы мне сказали вручить награду своему самому лучшему пациенту, я бы выбрала вас. Это правда. Это никакая не лесть. Просто очень сомневаюсь, что сама смогла бы вынести то, что довелось вам.

Констебль невесело усмехнулся и отхлебнул чая. Она не знала, есть ли в его губах нервные окончания, чтобы чувствовать температуру напитка.

— Я уже не такой хороший, как раньше, — сказал он. — Я стал гораздо жестче. Теперь все позади. Теперь мне придется жить с этим до конца дней. Я справился с ранением, но, сказать по правде, не знаю, как справлюсь с результатом лечения.

— У вас есть право быть жестким, если только не переусердствовать.

Но она поняла, что его гложут сомнения.

— Я решил остаться в городе, где жил раньше. В Нарромине. Буду работать с отцом, мы разводим овец и племенных баранов. Надеюсь, ко мне привыкнут в городке, где не так много людей, которых можно шокировать. В этом есть смысл. Как минимум для меня.

— Но вы могли бы куда-нибудь уехать, — сказала она. — Мне как-то не по душе, что вы намерены запереть себя в клетке.

— Нет, думаю, будет лучше попытаться начать жизнь заново дома. Просто хочется на какое-то время избавиться от жалости. И всяких медалей и речей. Старику придется постараться, чтобы ничего такого не было. Я так ему и сказал. Не хочу никаких торжественных встреч на перроне.

Возвращались они под нежным осенним небом цвета утиного яйца. В такую погоду, когда на небе над Северной Европой играют не меньше пятидесяти оттенков голубого и сотня желтого, оно кажется неподражаемо утонченным и величественным одновременно.

— Ну что ж, — сказал он, — похоже, война близится к концу. Все только об этом и говорят, и трудно в это не верить. Фронт фрицев прорван.

— Но они развернут еще один, — сказала Салли. — Раненых будет еще предостаточно.

Констебль задумался, а потом расхохотался.

— В чем дело? — удивилась она.

— Если мне предложат поделиться воспоминаниями о войне, придется ограничиться одной фразой. Оказался не в то время не в том месте.

Салли расслышала в его словах жалость к себе. Хотя она не думала, что он окончательно избавился от нее, ее это огорчило. И она сказала:

— Я приехала в Англию специально, чтобы встретиться с вами. Должна честно признаться: когда я думаю о герое, то думаю о вас. И знаете, мне было нелегко это произнести.

— Но вам ведь было еще и любопытно, правда? — возразил он. — Да, мы старые друзья. Но в каком-то смысле вы приехали как туристка — полюбоваться, как выглядит сейчас этот клоун! Я бы так же поступил на вашем месте.

— Когда вы говорите подобные вещи, вы пытаетесь манипулировать людьми, — предостерегла она. — У меня слишком много дел, чтобы совершать туристические вылазки, я постоянно тревожусь за любимого человека, который остается на фронте. А еще мне надо попытаться добиться свидания с женихом сестры, который отбывает наказание в тюрьме в Олдершот за неповиновение. Но, знаете, если жизнь покажется совсем невыносимой, напишите мне, я вам отвечу, а если удастся, то и приеду.

Вернувшись в госпиталь, они обменялись адресами. Салли дала адрес фермы отца: «Шервуд, Кемпси, Маклей-Вэлли, Новый Южный Уэльс», — и тут же поняла, что не может себе представить, что жила там или будет жить потом. Но если туда придет письмо, она его так или иначе получит.

Они попрощались в вестибюле, и она уже была в дверях, когда он сказал:

— Знаете, вы очень похудели. Вы гораздо худее, чем были в Руане. Нельзя так изнурять себя работой.

За воротами рос высокий кустарник. Салли бросилась туда и дико закричала, надрывно, будто ворона, а потом слезы хлынули у нее из глаз. Минут через десять она пришла в себя и поспешила на ранний вечерний поезд в Лондон.

На Хорсферри-роуд Салли зашла в офис начальника военной полиции. Клерк за столом отвел ее в кабинет, где сидел средних лет капитан, который внимательно, не изображая ни сочувствия, ни осуждения, выслушал ее просьбу о свидании с Кирнаном в Олдершоте. Когда она закончила, он положил на стол руки ладонями вверх.

— Бесполезно, — сказал он. — Олдершот — британская тюрьма, и там свои правила. Существует договоренность, что они не будут нас раздражать, стреляя по нашим ребятам.

Неудача ее страшно расстроила, но вечером она все же пошла с Фрейд и ее врачом-американцем на комедийную постановку в Вест-Энд. В антракте, когда капитан Бойнтон встал в очередь, чтобы купить им шампанское, Фрейд сказала:

— Он всегда был уверен, что мы будем жить в Чикаго. У меня даже хватило ума, чтобы, как и Брайт, попытаться объяснить ему, что условия для хирурга в Мельбурне ничуть не хуже. Но для него, похоже, это дыра дырой.

— Да ведь так оно и есть, — проговорила Салли. — Нравится тебе это или нет, но это так.

— Из-за этого мы можем разойтись. Или, вернее, из-за меня. Пусть никто не думает, что я буду держаться за первого попавшегося.

— Глупо из-за этого терять порядочного человека.

Интересно, что Фрейд, по своему обыкновению, сказала «держаться за первого попавшегося» там, где другие сказали бы: «выйти замуж». Но стоило Бойнтону появиться с шампанским, пропасть между ними, казалось, исчезла. Американец гораздо нагляднее выказывал свои чувства, чем это делал Феллоуз по отношению к Лео. На сцене тем временем оживленно болтали и искренне веселились.

— Как думаете, персонажи этой пьесы в курсе, что идет война? — спросил Бойнтон.

— В том-то и прелесть, — сказала Фрейд. — Они живут в мире, где нет никакой войны.

— Похоже на Америку, — сказал он. — Но персонажи? Они как будто вне истории.

Фрейд заметила, что людям периодически необходимо делать промывание, чтобы избавить их от истории.

— Драматургу это удалось, — сказал Бойнтон. — Ну прямо благодетель человечества какой-то. Дайте ему Пулицеровскую премию.

— Да пожалуйста, — сказала Фрейд.

Американец обнял ее за талию.

— Ну только послушай, что она говорит! — воскликнул он, обращаясь к Салли.

* * *

Через пять дней она вернулась в Векевиль. Так же, как капитан Констебль в Эпсоме, в Лондоне Салли бегло осмотрела достопримечательности, которые пропустила в прошлый приезд. Но все время думала о возвращении. Первым делом она отправилась искать Слэтри и нашла ее в дальнем углу газовой палаты — та, кашляя, наблюдала за тем, как две медсестры наносят на тела солдат противоожоговую мазь. Онора увидела ее и, стуча каблуками по дощатому полу, кинулась навстречу.

— Есть минутка выпить чайку? — шепнула Салли. Разговаривая с Онорой, она автоматически наклонилась и поправила кислородную маску на лице солдата. Сыпь, вызванная ипритом, требовала мази. Но кислород был еще важнее. Раненый хмуро посмотрел на нее.

— Лошади, — проговорил он.

Солдат на соседней койке, не так отчаянно хватавший воздух, сказал, что его товарищ прав.

Они начинают ржать и пронзительно кричать, когда с глухим стуком рвутся газовые снаряды.

Эта речь так утомила его, что Салли погладила его по плечу, как будто этот жест обладал неведомой целительной силой и мог заставить его больной организм работать как надо.

— Салли, — пробормотала Онора, — тебя хочет видеть майор Брайт.

Онора повела ее из палаты по дощатому настилу в кабинет Брайта возле операционных. Тот писал отчеты и письма. Он встал из-за стола, и именно по этому, а не по тому, как вела себя Слэтри, она поняла, что есть новости, и испугалась, что случилось самое страшное, после чего нет смысла жить дальше.

— Чарли, — вырвалось у нее.

Брайт поднял руку.

— Крепитесь. Он жив, но ранен. Он лежал в Франвильре, но его перевели в более крупный госпиталь в Этапль.

— Но я уже израсходовала свой отпуск, — пробормотала она. И поняла, что говорит, словно школьница.

— Это не имеет значения. Ты сможешь его увидеть. Я все уладил.

— Какое ранение?

Брайт опустил глаза.

— Боюсь, ничего больше сказать не могу. Просто не знаю. Уверен, что ничего страшного… По-видимому, он в неплохом состоянии, раз попросил их связаться с нами.

Так и не распаковав вещи, она, изнывая от неизвестности, снова нашла автобус, который привозил солдат из большого учебного лагеря в Этапле, расположенного в тылу, за Корби, и увозил отсюда ходячих раненых. Она ехала в передней части салона переполненного автобуса, ничего не видя перед собой, не вступая в разговоры, несмотря на упорные попытки стоявшего рядом с ней офицера. Она была готова и к легкому ранению Чарли, и к тому, чтобы оплакать его смерть. Они ехали по сельской местности, где после мартовских и апрельских сражений деревни лежали в руинах, а из населения остались в основном старики и голодные дети, но больше всего было солдат. Шофер остановился по требованию солдат с разрешениями на отпуск и после долгих препирательств впустил их. Тут-то Салли, которая заняла переднее сиденье, узнала, что торможение и рывки с места убийственно опасны не только для шофера, но и для нее.

До госпиталя, который находился рядом с лагерем под Этаплем, они добрались только к вечеру. В свете уходящего летнего дня, как и несколько лет назад в Руане, немецкие военнопленные строили новый барак с усердием людей, работающих по контракту. За госпиталем лежал необъятный лагерь, висела какая-то давящая атмосфера, ощущение, словно на волю вырвалось нечто отвратительное. Ей показалось, что на лицах охранников и свободных от служебных обязанностей санитаров, прогуливающихся по дорожкам госпиталя, лежит печать деградации.

Она доложила о цели своего приезда в караулке, и ее направили в административный корпус, чтобы справиться, где лежал Чарли. Пока искали записи в картотеке, надежда сначала росла, а затем угасла, оставив вместо себя пустоту. Позвали санитара ее проводить, и они долго куда-то шли по дорожкам. Она нашла палату, поднялась по ступенькам, представилась медсестре и спросила Чарли Кондона.

— О, — сказала молодая австралийская сестра, — я вас провожу.

— Он совсем плох? — спросила она.

— Вы дрожите, — ответила девушка. Казалось, она была твердо намерена держать Салли в неведении. Она повела Салли по проходу между кроватями. Не дойдя до Чарли, они столкнулись со старшей палатной сестрой. По особому выражению ее лица Салли подумалось, что самое худшее не грозит.

Сестра повела ее по проходу, и среди множества незнакомых лиц она с ужасом увидела Чарли. Он спал. На его лице было хмурое выражение.

— Осколочные ранения в бок и бедро, — сказала сестра. — И еще гангрена на руке. Его сейчас будут оперировать.

— На руке?

Не слишком ли мелодраматично даже для такой отвратительной войны, когда художник теряет руку? Подобное годится для сцены, но не для реальной жизни. И еще гангрена.

Медсестра померила ему пульс, другая нашла стул для Салли. Салли положила руку ему на лоб. Попытки измерять ему пульс разбудили Чарли. Он посмотрел в потолок, затем опустил голову и увидел ее.

— Салли, — с удивлением проговорил он. И спросил медсестру: — Это не галлюцинация?

— Нет, — ответила та. — Она здесь, все в порядке.

— Разве я не счастливчик? — воскликнул он с каким-то мальчишеским задором, который часто охватывал молодых солдат, получивших не угрожающие жизни ранения.

— Ранение, обеспечивающее возвращение на родину, — сказал он, — и левая рука. А все, что мне нужно, чтобы рисовать, — правая. Лучшее и вообразить трудно.

Его глаза были воспалены от гангрены.

— Я имею в виду, — сказал он, — что можно открывать тюбики с красками зубами.

Салли нагнулась и поцеловала его в губы. Сестра ни словом не возразила.

Она сказала:

— Хирург собирается проводить ампутацию ниже локтя, но это зависит от нервов и сухожилий и возможности получить хороший лоскут. И инфекции. В любом случае останется культя, которой можно будет помахать, точно?

— Точно, — пробормотал Чарли.

Она подождала, пока его увезут, ей принесли щедро сдобренное сахаром какао, которое в Дёз-Эглиз и других местах она сама давала раненым. Через полтора часа Чарли привезли — еще спящего под наркозом, пришел хирург, осмотрел его и виновато сообщил Салли, что пришлось отнять руку выше локтя, чтобы не рисковать дальнейшим развитием гангрены.

— При таком состоянии плечевой артерии и сухожилия с учетом сепсиса гарантия — ампутация выше локтя, — пояснил хирург.

Она посидела с ним вечером, ему регулярно давали морфин, как давала бы она сама, перевязывали и орошали рану, она хотела бы делать это сама, но ей не разрешили. Она чувствовала переполняющую ее благодарность. Тут делали все не менее оперативно и профессионально, чем могла бы сделать она. Случай был абсолютно стандартным, за исключением того, что это был Чарли. Медсестры нашли для нее кровать в своих бараках и наконец уговорили ее пойти поспать.

19. От сестры к сестре

Салли уехала из Этапля на следующий день, все уверяли ее, что Чарли пошел на поправку и уже обнаруживает верные признаки выздоровления. Температура снизилась. Хвастались, что успели вовремя остановить гангрену. И с ней непременно свяжутся, если в его состоянии произойдут какое-то изменения.

На обратном пути в машине «Скорой помощи» она почувствовала, что ее лихорадка возвращается, и не исподволь, а стремительно. Суставы мучительно болели, и к тому времени, когда «Скорая помощь» добралась до передового пункта эвакуации раненых, лихорадка уже бушевала вовсю.

— Но ведь бедняжка уже переболела, — услышала она, что сказала Онора доктору Брайту, лежа в той самой гриппозной палатке, где умерла Лео.

Онора и Брайт были в масках.

— К сожалению, — беспомощно проговорил доктор Брайт, — то был не грипп. — Салли видела над собой угрожающе недовольный взгляд Оноры. Из-за плеча Брайта на нее смотрела мать. Мать была без маски и знала, что дочь утонула вместе с «Архимедом», ей было любопытно, как это произошло. Салли хватило ума лишь на то, чтобы не ломать голову, почему она в конце концов всегда тонет вместе с «Архимедом».

— У тебя остался морфий, который я для тебя украла? — спросила она у матери. Ей хотелось, чтобы теперь мать его вернула, и он унес бы Салли далеко к свету и воздуху.

— Все истрачено на мужчин, — сказала ей мать. Миссис Дьюренс прижала руки к вискам, будто от отчаяния, что не может облегчить участь Салли.

Салли чувствовала, как стремительно развивалась болезнь. Она вся горела. Ее легкие кровоточили и таяли. Ей было страшно. Но, может, придет Чарли и нальет ей сладкого вина чистого воздуха.

— Она такая красивая, — сказала Слэтри Брайту. — Вот и Леонора тоже ушла. Инфлюэнца забирает самых красивых.

— Нет, — сказал Брайт. — Я не хочу в это верить.

Некоторое время Слэтри в маске стояла на коленях у постели Салли. Ее лицо раздулось, как воздушный шар. Но она молчала.

— Мои легкие истекают кровью, — пожаловалась Салли, борясь за отданный ей взаймы Чарли воздух и наслаждение дышащих легких. Добро, которое излучала бледная мать, было не в силах остановить ускользающую от нее удачу.

— Проклятие, — проговорил Брайт.

— Чарли познал мое тело, — сказала она. — Я отдалась ему.

Все обличья Салли — ребенок, больничная медсестра, туристка в Египте, медсестра плавучего и сухопутного госпиталей, — все сорвала лихорадка, точно листья с веток. Воровка, убийца, сестра, ненавидящая, тонущая, выплывающая, возлюбленная, нелюбимая, видящая свет, боящаяся темноты, перевязывающая и промывающая раны, дочь сбежавшая и дочь, оставшаяся навсегда. Что ты делаешь с другом, висящим на колючей проволоке, Чарли? Австралийское милосердие прячется в дуле винтовки. Где Чарли с его крылом, его укороченной рукой? Он заточен в госпитале. И не знает, что ему надо прийти ко мне и вернуть мне воздух.

Когда воздух так и не вернулся к ней, ужас сменился бредом — ее охватила жуткая ярость. Но ярость быстро схлынула, и она отпустила все поводья и почувствовала себя задохнувшейся в полном покое, восхитительном и непревзойденном, ничего подобного она никогда раньше не испытывала. Тому, кто захотел бы ощутить нечто больше этого покоя, потребовались бы иллюминаторы в гробу. Ах, легкость! И подняться в итоге оказалось нетрудно, и даже Чарли был просто частичкой общей массы людей, которых она оставляла.

* * *

Пока Салли сражалась с болезнью, Добровольческий госпиталь накрыла новая волна гриппа. Заразившиеся раненые, санитары и «английские розочки» лежали в специальном крыле. Наоми тоже почувствовала, что заразилась, но еще где-то шесть часов, с десяти утра до четырех дня, закрывала глаза на симптомы. И лишь когда она зашаталась в коридоре, не понимая уже, где стены, а где пол, пришло время признать, что она заболела. После того как она рассказала о своем состоянии Эйрдри, Наоми разрешили прилечь в ее комнате, как в одиночном изоляторе. Суставы выкручивало, ее вырвало прозрачным бульоном, которым ее накормила одна из австралийских медсестер в маске. Из-за затрудненного дыхания она ощутила, как между ней и всем остальным миром, даже самыми простыми предметами в комнате — чашкой, книгой, висящим на крюке за дверью пальто — встала адская непреодолимая стена.

Пришла английская медсестра, посмотрела на нее внимательными, но расширившимися до невероятных размеров глазами. За ней появились два санитара в масках, втащившие кровать, и еще двое с носилками, на которых лежала одна из «английских розочек». Девушка задыхалась и беспрестанно мотала головой, понапрасну расходуя силы. Обе могли быть жертвами поражавшего мембраны иприта. В какой-то момент Наоми показалось, что так это и есть.

Отделенная от самой себя в этой комнате, она поняла, что зашла коллега, стоит над ней, делая записи в графике температуры.

«Вы остались, — хотела она сказать. — Никакая военная власть вам не указ. Леди Тарлтон попросила вас, и вы остались. Из-за этого ко мне должно было вернуться дыхание?»

Наоми в своем безвоздушном пространстве над кроватью сошла на палубу «Архимеда», где в панике метались мужчины и женщины. Но с кислой тоской в животе она пошла искать Кирнана и мать, которые там были и которых там не было, которые и остались, и ушли. Она увидела скаковых лошадей, которые начали беспорядочно кружить на баке, когда тот стал подниматься к небу.

— Пристрелите же лошадей! — кричала медсестра.

— Ничего не поделаешь, — проговорила мать с грустной, с детства знакомой Наоми улыбкой.

Наоми охватил гнев, она всегда терпеть не могла, когда мать начинала причитать: «Ничего не поделаешь, такова судьба…»

— Можно что-то сделать, мама! — заспорила Наоми. — Ничего не поделаешь? Я ввела тебе смертельную дозу морфина, потому что ты так говорила. Салли украла его из шкафа на «Архимеде». Салли, воровка, припрятала его для меня в надежном месте. Я его нашла и запустила змею в твое сердце.

— Первым делом лошади, — сказала миссис Дьюренс, поджав губы с угрюмой практичностью фермерши. И пошла заниматься этими ржущими животными, не задающими вопросов, не предлагающими альтернатив своему жертвоприношению, ничем не угрожающие и благодарные за то, что их убивают.

Когда Наоми вернулась в комнату, там все еще были лошади, неистово мечущиеся в панике. Она успела посидеть за столом начальника тюрьмы, умоляя его выпустить Иэна, чтобы спасти лошадей. Тот был совсем тупой и не понимал, какая огромная потребность выросла у нее внутри, самая сильная боль за всю ее жизнь. Корабль развалился на куски, и она вместе с тупым начальником тюрьмы, вместе с мужчинами, женщинами и лошадьми упала в море, которое не чувствует ничего. Так она вернулась. Хрипя и хватая воздух.

20. 1918–22 годы

Поскольку лишь сами сестры Дьюренс, не ведая о судьбе друг друга, знали, чем отличается предначертанное им будущее, одна утонет, другая выплывет, одна зачахнет от лихорадки, другая выздоровеет, вполне объяснимо, что в газетах округа Маклей «Аргус» и «Кроникл» появились два сообщения разного содержания.

В «Аргусе»:

«Мистер Дьюренс из Шервуда получил горестную весть, что его дочь Наоми скончалась от инфлюэнцы, выполняя долг медсестры во Франции. „Аргус“ и все наши читатели выражают свои искренние соболезнования…»

В «Кроникл»:

«Мистер Дьюренс, уважаемый фермер из Шервуда, получил известие, что его дочь Салли (Сара) умерла от сердечной недостаточности, выполняя долг медсестры в рядах нашей доблестной армии во Франции. „Кроникл“ и наши читатели выражают свои соболезнования мистеру Дьюренсу…»

Несколько дней спустя миссис Дьюренс (ранее Сорли) отправилась в редакции газет. И сообщила, что имена перепутаны. Но это вызвало лишь еще больше путаницы.

«Аргус» напечатала заметку, в которой говорилось:

«„Аргус“ сожалеет об ошибке, вкравшейся ранее в опубликованное сообщение, что медсестра Наоми Дьюренс скончалась во Франции. Это была ее сестра Салли, к сожалению, скончавшаяся от гриппа. „Аргус“ приносит свои извинения семье Дьюренс и вновь выражает свои искренние…»

А «Кроникл» писала:

«„Кроникл“ сожалеет об ошибке, допущенной в сообщении о смерти от гриппа Салли (Сары) Дьюренс, которая служила медсестрой во Франции. В действительности скончалась ее сестра, Наоми, состоявшая на службе в нашей доблестной армии и работавшая медсестрой в Австралии, которую наша газета хотела бы видеть самостоятельным государством в составе империи. Тем не менее, поднимаясь над политикой, мы приносим мистеру Эрику Дьюренсу из Шервуда свои извинения и выражаем самые искренние…»

Таким образом, люди оказались сбиты с толку с самого начала. В нечасто, впрочем, возникавших разговорах о сестрах Дьюренс никто не знал наверняка, которая из них умерла от испанки. Знали, что какая-то из них вышла замуж за парня то ли из Сиднея, то ли из Мельбурна, тоже фронтовика. Одна из них была как-то связана с Кондонами, но Кондоны уехали из графства — адвокат присоединился к более обширной практике брата в Ориндже. Поэтому что-то узнать у них было невозможно.

Новая миссис Дьюренс тоже потеряла одного из сыновей. Эрнест по возвращении из Франции был уже далеко не прежний мальчик. Он часто выпивал с другими вернувшимися с войны солдатами в отеле «Федерал», а затем шел в буфет железнодорожной станции, где заводил пьяные разговоры со случайными пассажирами — ветеранами войны, которые обедали там во время получасовой стоянки. Эрнест исчез в конце 1920 года, ходили слухи, что это случилось в Квинсленде.

И все же какая же из сестер умерла и осталась лежать во французской земле? Так или иначе этот вопрос интересовал некоторое, впрочем, не слишком большое число людей. Мистера или миссис Дьюренс из деликатности не спрашивали.

* * *

Но с учетом минимальной разницы между альтернативными версиями, в которые сестры так уверовали после гибели «Архимеда», рискнем предположить, что в конце лета 1922-го состоятельный бизнесмен, по совместительству художник и издатель книг по изобразительному искусству Эдди Горовиц устроил в своей галерее выставку Чарли Кондона.

Когда Чарли и Салли вернулись из первой поездки в Париж, было непросто. Салли работала в Сиднейском госпитале, давая Чарли необходимую передышку перед возвращением на родину. В Париже тоже были свои трудности. Но волнение, связанное с началом карьеры в городе, ставшем всемирной столицей искусства, какое-то время их опьяняло. Однако казалось странным, что живущие там британские художники, американцы и несколько австралийцев обретались в своем собственном тесном мирке. Они часто собирались, чтобы поговорить по-английски или съездить на выходные на побережье Нормандии и Бретани, уклоняясь таким образом от вершин недавних европейских достижений. Американцев приводило в восхищение отсутствие у Чарли руки, хотя он не подкалывал рукав, а носил протез и перчатку, чтобы поменьше бросалось в глаза. Британцы относились к отсутствию конечности более естественно. Поэтому в 1921 году две картины Чарли выставили в Королевской Академии отнюдь не из сострадания. Это событие послужило минимальным признанием, необходимом художнику для продолжения работы, а его жене — для поддержания первоначальной веры. Также его пригласили для участия в выставке в «Челси Артс Клаб». И несмотря на то, что в тот момент Салли предложили место медсестры в английском санатории в Париже, Чарли настоял, что она не должна растрачивать приобретенный во Франции опыт на нудную работу.

Вечеринки в Париже тоже проходили непросто. Выпив, особенно дешевого, доступного всем пойла, Чарли становился раздражителен. Потом, когда они возвращались в свою однокомнатную квартиру, начинались ночные кошмары, мучиться от которых приходилось заодно и женам солдат всего мира.

Создавая картины французских лесов, морских побережий и пастбищ, скорее, чтобы набить руку, а не ради карьеры, Чарли начал обретать уверенность. Когда им с Салли стало понятно, что пришло время возвращаться домой, они знали, что сделать это будет нелегко. Английские художники, возвращаясь на родину, были уверены, что в любой момент могут приехать в Париж. Австралийцы же были уверены, что уезжают навсегда.

Но через несколько месяцев Чарли и Салли все-таки вернулись в Сидней, а Эдди Горовиц уже издал французские работы Чарли и теперь пытался опубликовать его пейзажи австралийского побережья. Типографии в Сиднее отличались от парижских. Но это необходимо было сделать. Когда наступило знойное австралийское лето, они сняли квартиру на берегу океана в Бронте. Как и предсказывал Чарли, свет в Бронте заставил побледнеть Вимрё и Булонь, но здесь не хватало воздуха. Воображению было тесно. А вот атмосфера тогдашней Франции была пропитана войной и уродством, но еще и мечтой о свете.

Когда Эдди Горовиц впервые увидел произведения Чарли, он представил его в Общество художников в Сиднее и в Австралийский институт акварели. Он пытался выбить для него полставки преподавателя рисунка в педагогическом колледже и нашел студию на Джордж-стрит — на паях с другими художниками. Единственное, чего не мог сделать Эдди, так это заставить своих партнеров и бизнесменов, приглашенных на выставку, купить работы Чарли и сделать ему имя.

Предстоящее открытие выставки произвело на Чарли такое сильное впечатление, что накануне он купил новый костюм.

К этому времени он уже успел понять, какое действие на него оказывает выпивка и, несмотря на связанное с открытием волнение, в тот вечер оставался абсолютно трезвым. Он попросил Эдди, чтобы ни в одной публикации о нем, насколько это вообще возможно, не упоминалось о его ранении. Ему не хотелось, чтобы к ней отнеслись как к аттракциону однорукого художника.

— Ты, тупой ублюдок, думаешь, мазать красками я начал, только потеряв левую руку? — орал он на одного американского художника на вечеринке в Париже, после чего его пришлось тащить домой.

Так что вернисаж в студии на верхнем этаже универмага «Дэвид Джонс» был наказанием и наградой одновременно. Немало мужчин и женщин подошли к Чарли с виски и джином в руках, чтобы поздравить и сообщить, что они приятно удивлены, но при этом с не вполне уместной веселостью признаться, что сегодня ничего покупать не собираются. В другом конце отец Салли и миссис Сорли беседовали с товарищами Чарли по студии.

Стоящий рядом с ними человек в хорошем костюме казался поглощенным созерцанием одной из картин и напомнил Салли Иэна Кирнана. Эта выставка ее пугала, и он притянул ее взгляд, потому что она искала хоть какого-нибудь отголоска теплоты и любви. Человек был не похож на друзей Эдди Горовица, заглянувших сюда, в угоду ему ради собственной коммерческой выгоды. Салли подошла к Чарли, который разговаривал с друзьями, и спросила:

— Видишь того человека? Кажется, похож на Иэна Кирнана?

Она не писала Кирнану уже как минимум полгода и не знала, сидит он в тюрьме или его уже отпустили.

Человек наклонился к картине, потом выпрямился, повернулся, увидел ее и широко улыбнулся. Это была улыбка узнавания, улыбка с «Архимеда». Он подошел к ним с Чарли.

Теперь и Чарли его заметил. Они пожали друг другу руки, Иэн поцеловал Салли в щеку и, отступив на шаг, сказал:

— Ты очень похожа на сестру…

— А я-то все голову ломаю, — сказала Салли. — Я имею в виду, я не знала, где ты…

— Нас всем скопом амнистировали, — сказал Кирнан. — Слава богу, в планы властей не входило держать нас в заточении бесконечно. Я вернулся к работе в семейном бизнесе, он еще у нас, хотя правительство пыталось его выкупить. Теперь я почтенный, уважаемый человек. Прошлое забыто.

— Женился? — спросила Салли, возможно, слишком поспешно.

— О нет, — сказал он.

Это удивительным образом ее успокоило.

Он сказал:

— Я должен поздравить вас, Чарли. Вот та река. — Он указал на картину, которую так внимательно изучал. — Это не Сомма?

— Изер, — сказал Чарли с улыбкой. — А вот смотрите, в следующей нише у меня австралийские реки, Кларенс, например.

— Изображение Изера изменой родине не является, — усмехнулся Иэн Кирнан. — Но если бы я вздумал приобрести пейзаж с Изером, боюсь, вы могли бы подумать, что это сделано по дружбе или из уважения к вашим ранам, а не из-за его отменного качества.

Человеку, который так ясно видит все страхи Чарли, приобрести картину было бы очень легко, и все трое об этом знали.

В тот вечер удалось продать три полотна. Эдди сказал, что замечательный результат для нынешней прагматичной эпохи. Иэн оставался с ними до конца и вышел вместе с ними, когда Эдди Горовиц потащил их всех — Чарли, Салли, ее отца и новую миссис Дьюренс — на ужин в отель «Австралия».

На улице под приятным южным ветерком теплой летней ночи Кирнан, понизив голос, сказал Салли:

— Я ее никогда не забуду. Мы были идеальной парой бродяг.

Он сжал ее руку, пожал руку Чарли и двинулся в сторону Элизабет-стрит.

Чарли поцеловал ее в ухо и сказал:

— Солнышко ты мое.

Солнышко было его любимым ласковым прозвищем Салли.

— Солнышко, мне кажется, все прошло очень хорошо.

* * *

Но реальность, данная нам в ощущениях и в своем конкретном виде единственно признаваемая, возможно, лишь тень истины. Так что именно Наоми заместила в том мире, который нам дано наблюдать, свою скончавшуюся от тяжелой болезни сестру. В этой реальности первая выставка Чарли Кондона проходила в галерее «Атеней» на Коллинз-стрит и была организована артдилером и меценатом Бернардом Фавенком. Бернард взял Чарли под свое щедрое покровительство с тех пор, как тот несколько месяцев назад вернулся в Австралию и поступил в Школу искусств Мельбурнской Национальной галереи. И хотя Чарли еще не создал внушительного количества австралийских работ и на большинстве его картин было запечатлено переменчивое небо северной Франции, тамошние реки и деревенские улицы, Бернард рассчитывал, что у состоятельных австралийских военных, особенно офицеров, может возникнуть желание украсить стены видом деревушки, где они сражались или стояли на отдыхе.

— Пейзажами Западного округа штата Виктория можно заняться и позже, — заявил Бернард Фавенк. На выставке были и кое-какие австралийские пейзажи, но Чарли был уверен, что если что и продастся, то не они.

Через два с половиной года после того, как Чарли потерял руку и узнал о смерти Салли, он сошелся в Париже с широколицей бельгийкой Эстель, тоже начинающей художницей.

Сейчас она с мрачным видом сидела в выставочном зале у высокого двустворчатого окна, что было ее обычным настроением, странным образом составлявшим немалую часть ее привлекательности для Чарли. Она пила шерри, не пьянея, что вполне могло свидетельствовать о том, что она волнуется за него. Неожиданно для него мельбурнское лето она перенесла почти стоически.

Они сильно нуждались, несмотря на то, что он иллюстрировал книгу и журнал, а она получила место в магазине одежды. Они снимали небольшой дом в Кобурге. Ожидая приезда гостей Бернарда, она нервничала, будто вся мерзость глухомани, куда ее затащил Чарли, вот-вот должна была окончательно проявиться.

К счастью, первым посетителем оказался художник — русский эмигрант Пиляков, почетный член Общества искусств Виктории. Чарли не замедлил познакомить его с Эстель, в Париже она всегда была без ума от эмигрантов, несмотря даже на то, что русский граф мог подавать напитки в отеле «Георг Пятый» или обслуживать модный обед в качестве официанта. Пиляков на время отвлек Эстель от размышлений о том, что она, с ее собственными художественными амбициями, здесь делает и купят ли эти варвары хотя бы одну работу Чарли.

При взгляде на нее его внезапно осенило, что когда-нибудь она его бросит ради типа Наподобие Пилякова, но, как ни странно, это не станет для него большой трагедией.

От грустных мыслей его отвлек приход художников. Измученные преподаванием или рисованием карикатур и книжных иллюстраций ради случайного заработка, они радовались даровому хересу. Их появление навело на мысль, а способна ли Австралия прокормить хоть одного художника, не то что целое племя. К Чарли подошли прекрасно одетые молодой человек и его жена, судя по лицам, из Восточной Европы, и восторженно высказались о его картинах. Он познакомил их с Эстель, и она была им необыкновенно благодарна.

В одно мгновение полупустая галерея оказалась забита до отказа. Теперь Бернард Фавенк метался по залу, взмокший от волнения.

— Ты видел Кастанов? Самые культурные люди в Мельбурне. Они евреи, видишь ли, и разбираются в подобных вещах. Как никто другой из частных лиц, они продуманно собирают коллекцию австралийского искусства. Я имею в виду настоящую коллекцию, а не случайные картины для украшения стен. И они купили оба твоих пейзажа Западного округа. Сынок, тебе повезло сразу снискать их расположение. Когда придешь домой, не забудь помолиться, чтобы Кастан прожил долго и у него не переводились деньги.

Произнося эти слова, он похлопывал Чарли по непокалеченной правой руке, пытаясь отстраниться от него, именно в тот момент Чарли, как он позже говорил искусствоведам, испытал острое волнующее прозрение, что станет австралийским художником.

Он вздрогнул, заметив что-то мучительно знакомое у дверей в другом конце студии. Это было тонкое лицо Наоми, версии потерянной Салли. В черно-белом платье и изящной черной шляпке-колоколе она до боли пронзила его расцветом своей красоты. Она нерешительно улыбнулась ему, словно боясь, что он ее не узнает. Внезапно нахлынувшая боль потери заставила комнату и все происходящее в ней отступить куда-то вдаль.

Тут он заметил, что рядом с ней в коричневом костюме стоит Кирнан, и на его лице нет тюремный бледности. Очевидно, этим летом оно уже видело солнце свободы. Он нерешительно подошел к ним. Наоми раскинула руки. Обнимая ее, он невольно ощутил то же самое, взращенное бушем крепкое тело, некогда, пусть и совсем недолго, знакомое ему по объятиям Салли. Он услышал, что она всхлипывает, и ему тоже захотелось расплакаться. Когда она отпустила его, он увидел слезы у нее на ресницах и улыбку. Он пожал руку Кирнану.

— А, — сказал он, — вы на свободе!

— Стараниями Наоми и леди Тарлтон, — сказал Иэн. — В любом случае после того, как наступил мир, стало уж совсем бессмысленно держать нас в заключении.

— Должен предупредить, — сказал Чарли Наоми. От одного взгляда на нее сердце вновь сжалось от чувства невосполнимой потери. — Надеюсь, это тебя не обидит. Я здесь с подругой.

— Ну, разумеется, у тебя есть девушка, — сказала Наоми.

— Я думаю, она понимает, было бы несправедливо… чтобы у меня никогда не было никого… Ну, ты понимаешь.

— Салли никогда не ценила себя, — сказала Наоми. — Да и я тоже.

Они стояли и смотрели друг на друга, понимая, что говорят об очень важных вещах.

— А еще, — сказал Чарли, — я запрещаю вам покупать мои полотна. Одно ваше присутствие здесь слишком большая честь для меня.

— Дорогой мой, — засмеялся Иэн Кирнан, — разве вы не знаете, что Наоми всегда делает то, что хочет?

Настало время познакомить их с Эстель. Обернувшись, он через всю комнату позвал ее. К Наоми, Кирнану и Чарли она подошла, сохраняя следы подозрительности на хорошо накрашенном лице. А эти трое ждали ее, без слов соглашаясь, что реальность не в состоянии ничем заменить Салли.

Примечания

1

«Хордерн» — точнее, «Энтони Хордерн и сыновья», — в свое время крупнейший универсальный магазин Сиднея. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Газета лейбористской партии Австралии, выходившая с 1890 по 1974 г.

3

Mai de mer — морская болезнь (фр.).

4

Портовый город на юго-западном побережье Шри-Ланка (остров Цейлон).

5

Город на северо-востоке Египта на берегу озера Тимсах, входящего в систему Суэцкого канала.

6

Драхма — единица аптекарского веса (равная 3,73 грамма) до введения метрической системы.

7

Геллеспонт — древнегреческое название пролива Дарданеллы.

8

Паписты — так протестанты называют католиков.

9

Четверть грана — 64,79891 мг.

10

Eusol — E (dinburgh) U (niversity) sol (ution) — «раствор Эдинбургского университета». Антисептический раствор, приготовленный из хлорной извести и борной кислоты, в 1910–1915 гг. использовавшийся при лечении ран.

11

Пригород Брисбейна.

12

Endurance — «выносливость», «упорство», «долготерпение» (англ.).

13

Thé dansant — вечерний чай или файв-о-клок с танцами (фр.).

14

Юкер — род карточной игры.

15

Строки католического гимна.

16

Аменорея — отсутствие менструаций в течение полугода и более (лат.).

17

Родз, Сесил Джон (Rhodes, Cecil John) (1853–1902) — английский колониальный деятель и финансист. С конца XIX века проживал в Южной Африке, где и умер.

18

«Ревущие сороковые» — области в океане между 40 и 50 градусами южной и 40 и 50 градусами северной широты, где дуют сильные западные ветры и часто бывает шторм.

19

Хомбург — мужская фетровая шляпа с узкими, немного загнутыми полями и продольной вмятиной на мягкой тулье, название происходит от Гамбурга, где впервые стали делать такие шляпы.

20

POW (prisoner of war) — военнопленный (англ.).

21

Метод лечения инфицированных ран постоянным орошением их раствором карбоната натрия и хлорида кальция, нейтрализованного борной кислотой.

22

Отравляющие вещества, вызывающие нарывы.

23

Австралийско-новозеландский армейский корпус.

24

Бушленд (от англ. bush — кустарник) — малонаселенная местность в Австралии.

25

Нед Келли — австралийский преступник, известный дерзкими ограблениями банков и убийствами полицейских. Был повешен за многочисленные преступления. Предания и баллады о подвигах Неда Келли, где он предстает как «благородный разбойник», появились еще при его жизни. Часть австралийцев считает его безжалостным убийцей, часть — символом сопротивления колониальным властям и воплощением национального характера.

26

Английский (фр.).

27

Мне нужен большой замок. Очень большой (фр.).

28

Сборный полукруглый ангар с каркасом из гофрированной стали, который создал британский горный инженер и изобретатель Питер Норман Ниссен в 1916 г. Вскоре изобретение было пущено в массовое производство, и до конца войны их было произведено порядка 100 тысяч. В 1939 г., когда началась Вторая мировая война, их производство возобновилось. Хотя изначальное назначение ангара было выполнять функции временного барака для солдат, такие сооружения часто использовали в качестве складов боеприпасов, почтовых отделений и даже церквей.

29

Имеется в виду чашка Петри.

30

Australian Voluntary Hospital — Австралийский добровольческий госпиталь, штат которого был укомплектован из числа добровольцев из Австралии. Действовал на Западном фронте в районе Кале во Франции с 1914-го по 1916 г.

31

Squatting букв.: — «припадание к земле» (англ.). Эвфемизм стихийного или незаконного заселения пустующих домов или территорий.

32

Sauce anglaise (фр.) — густой заварной крем для пирожных.

33

«Невеста равнин» — исторический роман, написанный баронессой Орчи в 1915 году. Посвящен Лайошу Кошуту — венгерскому президенту в период революции 1849 года.

34

«Ланцет» — первый медицинский журнал, издающийся в Англии с 1823 г.

35

Patois — патуа, местное наречие, говор, (фр.).

36

Название «квакеры», которое противники этого течения использовали как оскорбительное прозвище, впоследствии ставшее самоназванием, имеет несколько версий происхождения. Наиболее вероятна версия, согласно которой основатель церкви — Джордж Фокс — на заседании суда призвал судью «трепетать перед лицом Бога», за что тот назвал Фокса «трясуном». Другая версия гласит, что первые квакеры во время своих богослужений тряслись и содрогались при снисхождении на них Святого Духа. В соответствии с третьей версией, первые квакеры утверждали, что испытывают «духовный трепет» от постоянного ощущения присутствия живого Бога.

37

Прекрасные австралийцы! Наши австралийцы! (фр.).

38

Резервное формирование британских регулярных войск.

39

Пуалю (poilu) — «волосатый» (фр.). Прозвище французского солдата-фронтовика в Первую мировую войну.

Content

Томас Кенилли
ДОЧЕРИ МАРСА

Книга первая

1. Убийство миссис Дьюренс

2. Добровольцы

3. «Архимед»

4. Оазис

5. «Архимед»

6. Зарождение дружбы

7. И снова дела

8. Разговор сестер

9. Черный корабль

10. «Архимед» идет на дно

11. Горечь Лемноса

12. Лемносское надругательство

13. Сомнения по дороге домой

14. Австралия и австралийцы

15. Конец Лемноса

Книга вторая. Запад сражается

1. Редкие пирамиды

2. Запад сражающийся

3. Возвращение

4. Космополиты

5. Сошествие колесницы

6. Ипподром и шато

7. Обитатели Бенктена

8. Эвакуация раненых

9. На пике безумия

10. Безрассудства весны

11. Лето непоколебимых старших сестер

12. Сумасшедшие деньки

13. Неукротимая злоба

14. Австралийское информационное бюро людских потерь

15. Великий опыт

16. Уклонист

17. Брошенные

18. Лихорадка

19. От сестры к сестре

20. 1918–22 годы

Примечания