Сулейман Рагимов

САЧЛЫ

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

После долгого утомительного странствования по извилистой горной дороге, которую вернее было бы назвать ухабистой тропою, запыленный, обшарпанный автобус, несколько раз подряд чихнув мотором, остановился на площади маленького районного городка.

Дверца распахнулась, и пассажиры, кто с узлами, кто с чемоданами в руках, высыпали наружу.

Высокая, стройная голубоглазая девушка с двумя длинными шелковистыми косами вышла последней и в растерянности опустила новенький, блещущий лаком чемодан на камни.

Трое мужчин, направлявшихся привычной дорожкой в чайхану, с изумлением переглянулись, увидев приезжую, и, не сговариваясь, как по команде, быстрыми шагами пошли к автобусу.

Девушка окинула их настороженным взглядом и, заторопившись, спросила шофера:

— Где здесь здравотдел?

Тот и рта не успел открыть, как друзья в один голос воскликнули:

— Здравотдел?!

И незнакомка в смущении потупилась — до того восторженно пялили на нее глаза парни.

Худакерем Мешинов толкнул локтем в бок телефониста Аскера, наклонился и шепнул ему на ухо:

— Сачлы![1] — И добавил: — Как хороша!

Вскинув крылатые ресницы, Аскер тоже залюбовался красавицей:

— Клянусь твоей жизнью, она запала мне в сердце!

И, не дождавшись согласия, подхватил чемодан, шагнул:

— Пойдем, пойдем, баджи![2] Приезжая окончательно растерялась.

— Нет, нет, ради бога, не нужно! Чемодан такой тяжелый! Лучше позовите, пожалуйста, амбала.[3]

Аскер самонадеянно усмехнулся, заглянул ей в глаза:

— Тяжелый? Пушинка! Да я и вас в придачу унесу. Волей-неволей девушке пришлось пойти за ним. Ступала она по угловатым камням мостовой как-то неуверенно, чересчур осторожно.

Мешинов, разочарованно прищелкнув языком, обернулся к стоявшему неподалеку Алияру.

— Пожалуй, дорогой товарищ следователь, этот услужливый телефонист может надеяться на успех!

Раздраженно прикусив мундштук папироски, Алияр презрительно процедил:

— Еще чего? Где уж ему! Такая красотка бровью, не поведет на захудалого телефониста!

Председатель райисполкома Гашем Субханвердизаде, стоя у письменного стола, рассеянно перелистывал только что принесенные секретарем бумаги.

— Завтра, завтра, — сказал он, хмурясь. Секретарь замялся.

— Но, товарищ председатель, эти дела у нас уже давно валяются!..

Тусклые, как бы выцветшие глаза его смотрели жалобно, умоляюще; он и перечить начальнику опасался, и на разбросанные по столу бумаги посматривал с сожалением.

— Я что сказал?! Завтра! И Субханвердизаде пренебрежительно отмахнулся от секретаря, указал пальцем на дверь.

Тот, горестно вздыхая, собрал папки, ворох заявлений, просьб, циркуляров и на цыпочках удалился.

Плотно сплетя руки на груди, Субханвердизаде прошелся по просторному кабинету. Когда на глаза ему попадал яркий свет лампы, висевшей под крашенным зеленой краской потолком, Гашем болезненно щурился. Затем он подошел к массивному металлическому сейфу, стоявшему в углу, вынул связку забренчавших ключей; замок щелкнул, дверца со скрипом открылась. Из верхнего отделения Субханвердизаде достал две разбухшие папки, привычно взвесил их на руке.

— Тоже мне типчик!.. Сын контрреволюционного элемента! И сам подозрительный элемент!.. Как жизнь дива[4] заключена в синей склянке, так и твое благополучие припрятано в этих папках. Ты — мой! Со всеми потрохами в моих руках!

И, весьма довольный собою, тихонько присвистнул.

Бережно уложив папки обратно в сейф, Субханвердизаде захлопнул дверцу. Звякнул замок. Дернув — ручку и убедившись, что все в порядке, он так же аккуратно спрятал ключи и, насвистывая, взял телефонную трубку:

— Столовая! Порцию кебаба! Да, на квартиру! Говорил он твердо, внушительно, с басовыми раскатами… Надев серую шинель, нахлобучив на голову желтую коверкотовую фуражку, председатель вышел из кабинета.

Дойти до дома было ему минутным делом — пересек улицу, толкнул калитку. Вода, невидимая в темноте, журчала, струясь по узкому арыку. Пахло влажной землею с только что политых грядок. Окинув рассеянным взглядом огород — и садик, Субханвердизаде негромко позвал:

— Кеса! Кеса![5]

Никто не отозвался. Дом стоял одинокий, молчаливый. Пожав плечами, председатель вошел через террасу в комнату, разделся- швырнул шинель на диван, полистал стоя книги, разбросанные по письменному столу.

Вскоре осторожно постучали в дверь.

В комнату, почтительно согнувшись, вошел председатель райпотребсоюза Бесират Нейматуллаев. Улыбался он по обычному сладенько, показывая крупные прокуренные зубы.

— Товарищ Гашем, разрешите ей войти?.

— Кому? — Субханвердизаде неизвестно для чего сделал вид, что не понял Нейматуллаева.

— Ей, Матан, товарищ Гашем. Нашей официантке.

— А-а-а… Прошу пожаловать, Матан-ханум.

Матан была статной, пышнотелой, с густыми вьющимися каштановыми волосами; круглый, прикрытый салфеткой поднос, она прочно держала сильными руками.

При ее появлении на лице Субханвердизаде появилось суровое выражение.

Официантке было разрешено лишь донести поднос до обеденного стола в соседней комнате — расставлял судки, кастрюли со всевозможными яствами сам Нейматуллаев. Улыбка, полная преданности, так и порхала по его лицу. Две бутылки коньяку, вытащенные им из брючных карманов, были торжественно поставлены в самом центре стола.

— Не будет ли еще каких-либо приказаний? Я пошлю Матан, мигом слетает!

Субханвердизаде продолжал хмуриться.

— Это ты о чем, Бесират?

— Все, что только пожелает Гашем-гага[6], будет принесено незамедлительно! — И Нейматуллаев поклонился.

— А-а-а… Нет, спасибо. Сколько с меня? — Председатель зашарил по карманам.

— Помилуйте! — Бесират в смущении развел руками. — Валлах[7], да мы в вечном долгу перед таким эмиром![8] — Он подобострастно осклабился.

— Ладно, ладно, в таком случае завтра рассчитаюсь. Нейматуллаев сделал знак девушке, и оба они поспешно удалились, непрерывно оборачиваясь и отвешивая поклоны.

Высокие окна были изнутри закрыты ставнями. Сгустившееся в просторном доме молчание душило Субханвердизаде. Даже маятник стенных часов застыл в неподвижности. Тусклый свет лампы бросал слабые отблески на зеленоватые обои. Сегодня все раздражало Гашема. Заметив серый слой пыли на спинках стульев, он глубоко вздохнул, одну за другой расстегнул пуговицы гимнастерки, снял широкий кожаный пояс.

Даже аромат свежего сочного шашлыка, ударивший в нос, едва он приподнял крышку, не утешил его, как в былые вечера. Обмакнув кусочек дымящегося мяса, в наршараб[9], он положил его в рот, пососал, пожевал… Тоска не проходила — сердце будто в тиски зажало.

Из старенького потертого шкафа достал две рюмки, наполнил их коньяком янтарная капелька скатилась по стеклу, упала на скатерть.

— За твое здоровье, детка Сачлы! — сказал Субханвердизаде, сдвигая рюмки, чокаясь, и ему показалось, что длиннокосая голубоглазая девушка, от смущения не зная, куда глаза девать, приняла рюмку, пригубила. От стыда она опустила голову, а взволнованный Субханвердизаде продолжал растроганно:

— Я так счастлив, что ты здесь, со мною.

И опрокинул рюмку: тотчас горячая волна залила грудь, затуманила глаза.

Но предназначенная девушке рюмка со светло-желтым хмельным напитком оставалась нетронутой.

«Как бы вызвать ее сейчас сюда?» — подумал Субханвердизаде и бросил нетерпеливый взгляд на телефонную трубку, но не поднялся, а трясущейся рукою наклонил бутылку над своей рюмкой.

Он опорожнял рюмку за рюмкой, с жадностью разрывал мелкими выщербленными зубами куски шашлыка и бормотал со все возраставшей страстью:

— Смотри, Сачлы-джан, обижусь, крепко обижусь, если не выпьешь за нашу… дружбу, за любовь!

Обычно на людях Субханвердизаде вел себя осторожно, и не только случайные знакомые, но даже закадычные приятели единодушно клялись, что председатель райисполкома трезвенник. Свой авторитет он оберегал, как зеницу ока, и в гостях и на различных заседаниях не рисковал выступать с пространными речами, а отмалчивался. Если ж приходилось вставить словечко в беседу, то говорил он не спеша, рассудительно, степенно. К выступлениям на многолюдных собраниях Гашем готовился заранее, заучивал речь наизусть, и зачастую ему удавалось сорвать шумные рукоплескания.

В таких случаях редактор районной газеты, вдохновенно покачивая лохматой головою, шептал:

— Золотые словеса! Перлы и алмазы! Это выступление войдет в историю не только района, но и всей республики!

И записывал речь слово в слово, а через день она появлялась на видном месте в очередном номере.

Напивался Субханвердизаде дома, в полнейшем одиночестве, закрыв двери, задвинув засовы. И сегодня он был пьян: перед глазами плясали багровые круги, в висках постреливало… Лишь опорожнив вторую бутылку, он, размякнув, откинулся на спинку стула и тут-то заметил, что уготованная Сачлы рюмка с коньяком как стояла, так и стоит полной, да еще злорадно подмигивает ему хрустальным глазком.

— Эх, Сачлы-ханум! В честь же твоего приезда в наш маленький городок! — с укоризной сказал Гашем, еле ворочая языком. — Добро пожаловать в наше захолустье, покоящееся в объятиях гор!..

Пошатываясь, он добрался до шкафа, поставил налитую для Сачлы рюмку на верхнюю полку.

— Нет, нет, очаровательная, богоподобная ханум, это тебе, тебе, единственная, — лепетал Гашем, сладенько хихикая. — Если аллах сохранит меня, то ты войдешь в мой дом и своей белоснежной ручкой поднимешь эту рюмку!

Собравшись с силами, он дошел, цепляясь то за стулья, то за стены, до двери, отомкнул ее, очутился на террасе.

Была глухая ночь, огни в низеньких домиках погасли, опустели улицы, лишь короткие свистки сторожей сверлили тишину да изредка лаяли собаки.

В горах что-то потрескивало, гудело, — может, обрушилась в ущелье лавина, а может, крепчал скатившийся с вершины ветер. Сырая земля в саду пахла одуряюще, щекотала ноздри. Вершины темных деревьев раскачивались, шумели монотонно, навевали дремоту. Где-то на крыше гремел полуоторванный лист железа.

«Захворать, что ли? — подумал Гашем. — Захворать и вызвать ее сюда!.. Обязана прийти. По долгу службы».

Порыв холодного ветра заледенил его губы, толчками бьющееся сердце.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Треск и гул телефонного коммутатора со множеством красных, хаотически перекрещивающихся шнуров постепенно затих. Аскер уселся поудобнее в скрипучем, с продранной подушкой кресле, найденном им в сарае, зевнул с завыванием и решил от скуки позвонить приятелю — следователю районной прокуратуры Алияру, поднять его с мягкой постели: ишь счастливчик, нежится, поди, под теплым одеялом…

С минуту не отвечали, наконец в трубке заклокотало и послышался недовольный, хриплый от сна голос:

— Ну, чего там еще?

— Это я, я, — весело сказал Аскер, давясь от смеха. — Не узнаешь, что ли? Ну, конечно, я, Аскер, Тель-Аскер[10]. Кажись, выстрел попал в джейрана, — уважаемый товарищ следователь? «Раненый джейран, о прекрасный джейран…», — замурлыкал он модную песенку, не обращая внимания на сердитую воркотню Алияра. — Завтра опять иду на перевязку в больницу. Ну, ну… Клянусь твоей жизнью, я согласен пролежать целый год пластом на койке, лишь бы Сачлы ухаживала за мной! Э, смерти не боюсь, только бы видеть в последнюю минуту ее добрые глаза!

Но Алияру не захотелось в четыре часа утра слушать такую болтовню, и он швырнул трубку.

Подумав, Тель-Аскер понял, что насчет смерти он действительно хватил через край. Однако он не испытывал угрызений совести, вынул из кармана круглое зеркальце, аккуратно зачесал назад густые кудрявые волосы, послюнявив палец, пригладил серповидные темные брови. «Вот мужественный азербайджанский юноша!» — сказал он, с удовольствием рассматривая свое отражение в зеркале.

За деревянной перегородкой тут же в здании телефонной станции находилась комната Аскера. Там стояли сколоченный из сосновых досок топчан, стул, маленький столик, заляпанный чернильными пятнами. Стены и потолок были оклеены плакатами, лозунгами, цветными картинками — это было и красиво, и заменяло обои.

В свободные минуты Аскер мечтал о Сачлы.

«Моя любовь, прекрасноликая, расшевели свое жестокое сердечко! Ты скоро убедишься, что я глубоко уважаю и верно люблю тебя. Ты непременно откликнешься на зов моей любви!..»

Он вынул зеркальце, полюбовался собою.

«Ну, где она в этом городке найдет парня лучше меня?.. А если есть кто-то получше, то пусть мудрец укажет мне на него пальцем и скажет: вот он стройнее и краше Тель-Аскера!»

Такие мысли пришлись дежурному телефонисту по сердцу,~ он самодовольно усмехнулся и решил позвонить в больницу: авось Сачлы тоже на дежурстве.

— Позовите, пожалуйста, Сачлы-ханум!

— Какую это Сачлы? — не поняла сиделка.

— Простите, простите, — спохватился Аскер, — я хочу сказать: Рухсару-ханум.

— Вот так бы сразу и говорили… А то: Сачлы, Сачлы! Рухсара, в белом халате, в косынке, сидела в приемном покое у окна и читала роман Гюго «Человек, который смеется».

— Вас опять к телефону, — заглянула в дверь сиделка. Девушка вздохнула, с недовольным видом отложила книгу.

— Кто у аппарата? Слушаю, — строго сказала Сачлы.

— Это я…

Аскер вдруг с ужасом почувствовал, что говорит тоненьким, каким-то противно виноватым голоском.

— Кто — я? Да что вам нужно?

Набравшись смелости, Аскер выпалил:

— Это я, я! Не узнаете? Старший телефонист. Телефонист Аскер. Тель-Аскер, как все говорят. Я ваш чемодан нес от автобуса в здравотдел. Помните, ханум?

Ничего не ответив, Сачлы повесила трубку и с пылающими щеками вернулась в приемную, взяла книгу.

Басовитый гудок в коммутаторе требовательно позвал Аскера.

— ГПУ?.. Милицию?.. Сейчас, сейчас, товарищ начальник!

Оттянув прилипшую к вспотевшей спине рубашку, юноша задумался.

«А если подслушали мой разговор с Сачлы? Вот срам-то!.. Ну, ничего, успокоил он себя. — Я — молодой человек. И… И теперь-то я стану любить ее несравненно сильнее, чем еще час назад».

Молодой лес просыпался. Птицы неумолчно щебетали и гомонили в ветвях. Небо, казалось, затянули огромным алым шелковым платком. Водопад, низвергаясь с высокой скалы, наполнял рассветную тишину неистовым шумом; раздробленные ударом о камни, мельчайшие, почти невесомые капельки клубились у подножия, упадет сюда первый луч солнца и построит в брызгах крутой мостик разноцветной радуги.

Медленно идущий по извилистой, едва заметной со стороны тропинке Кеса, щуря до боли глаза, всматривался в холмы, вереницей тянувшиеся на противоположном берегу реки, поросшие чахлым лесом.

Там прокладывали шоссейную дорогу. Каждое утро с восходом солнца гремели взрывы, взметая скалы, расшвыривая гранитные глыбы; содрогались небо и земля… железобетонные мосты перекидывались через овраги, бездонные ущелья, во тьме которых грохотали стремительные потоки.

Дорогу строили сами жители, но Кесу, после того как он поступил на службу к Субханвердизаде то ли курьером, то ли дворником, освободили от строительных работ. И он теперь считал себя самым счастливым человеком на белом свете. Придя в деревню, Кеса кичился перед родственниками и знакомыми:

— Да сельсовет не смеет мне ткнуть: «И у тебя над глазами — брови!» Дескать, ты такой же, как прочие… О нет, нет! Все переменилось. А почему? Да потому, что я отныне — советский служащий, а не темный олух, как некоторые…

Кеса аккуратно, добросовестно собирал по деревням сплетни, новости, слухи и выкладывал их Субханвердизаде.

Только побывал он в каком-нибудь селении — глянь, нагрянула комиссия райисполкома. И ей уже все известно. Такие заранее осведомленные комиссии, состоявшие из «своих» людей, не возвращались в район с пустыми руками…

Случалось, наиболее важные дела, вскрытые Кесой, обсуждались на исполкоме, и Субханвердизаде произносил' пламенную речь, поражая собравшихся доскональным знанием положения на местах, даже в отдаленных горных селениях.

Кесу так и распирало от гордости. Он испытывал неизъяснимое удовольствие, верно служа Субханвердизаде, являясь его доверенным лицом.

Накануне его отыскал Аскер и, отведя в укромный уголок, обратился со смиренной просьбой:

— Мен олюм[11], почтенный Кеса, раздобудь мне две рамы сотового меду. Самого душистого! Самого сладкого!

— Что это значит, а? — Кеса с неприступным видом нахмурился.

— Две рамы сотового для двух покоривших меня девичьих кос — умолял Аскер. — Сам знаешь, ами-джан[12], мое слово крепкое… Я ведь не из тех, сам знаешь, кто пристает с просьбами к первому встречному!

Кеса благосклонно согласился.

— Хоть ты взбалмошный, хоть ты делибаш[13], но ты мой друг. Для такого моя шея тоньше волоска!.. Достану, обязательно достану.

И вечером отправился в свою родную деревню, славившуюся пчельниками по всей округе. Там он знатно попировал у родственника-чабана, купил меду, конечно, забыв расплатиться: «В следующий раз, не беспокойся, за Кесой не пропадет…», и теперь с узелком возвращался в город.

Странный, дивно прекрасный, совсем непохожий на далекий Баку мир окружал Рухсару, своеобразие его и волновало, и покоряло девушку.

Когда она ранним утром выходила во двор больницы, перед нею открывалась широкая панорама гор, уходящих непрерывной цепью куда-то далеко-далеко в туманную даль. Макушки покрытых синеватым снегом гор касались белопенных, будто вороха хлопка, облаков, и часто девушка не различала, где же облака, а где заснеженные горы… Отвесные скалы сияли белым камнем, словно зеркала. С шумом, с грохотом скатывались в долину ручьи, вода их, туго натянутая течением, серебрилась. Воздух был чист, прозрачен как хрусталь. Студеный ветерок, резкими порывами летевший с гор, приносил в долину благоухание приальпийских лугов.

А ниже зеленым поясом протянулись леса. Могучие вековые деревья стояли зелеными шатрами. Волны, гонимые ветром, пробегали по листве, словно в море, но эти волны были зелеными, а не синими. К деревьям сиротливо жались кусты можжевельника. Роса ослепительно блестела в изумрудной траве, в венчиках цветов.

Буйное, неправдоподобно щедрое, баснословное по пестроте и яркости красок цветение земли восхищало девушку, но едва она начинала думать о своей жизни, как лицо ее омрачалось.

С первого же дня приезда сюда в ее душу запала тревога. Беспрерывные ночные вызовы к телефону, бесцеремонные взгляды встречных во время прогулок по городку, письма с нежными признаниями приводили в смятение девушку.

Рухсара выросла в строгой, богобоязненной семье. Мать ее Нанагыз отличалась приверженностью к стародавним обычаям и не расставалась с чадрой. Когда с Рухсарой заговаривали даже знакомые, девушка вспыхивала, и щечки ее становились похожими на цветы горного мака. И в школе, и в медицинском техникуме, отвечая учителям, она так волновалась, что сердце бешено колотилось в груди. И теперь, повзрослев, казалось бы, став самостоятельной, Рухсара все еще была пугливой ланью, вздрагивала от малейшего шороха, боялась, чтобы о ней чего-нибудь дурного не сказали, плохого не подумали…

Постоянно она помнила прощальный наказ матери. На перроне бакинского вокзала, когда паровоз уже окутался белесыми клубами и вагоны вот-вот должны были тронуться, Нанагыз крепко прижала своей единственной рукою дочь к груди, а по ее морщинистому, доброму, такому родному лицу заструились слезы.

— Доченька, счастливого пути! Ты будешь одна, совсем одна… Береги себя, свою честь, не нарушай семейных обычаев и заветов. Если ты расстанешься со своими косами[14], то считай меня мертвой! — И Нанагыз судорожно зарыдала. — Ты — мой первенец, моя первая радость в жизни!

Наставления матери глубоко запали в душу Рухсары. И отныне, дабы не оскорбить материнской любви, следила за каждым своим словом, шагом, поступком. Старалась не уходить без срочной надобности из больницы, заботливо ухаживала за страждущими, а в свободные часы глотала роман за романом. Если нужно было сходить на базар, девушка одевалась скромно, проходила мимо людей, смущенно опустив ресницы, ни с кем не заговаривала, лишь почтительно кланялась старцам и старушкам.

Благодетелем своим Рухсара почитала доктора Баладжаева, заведующего райздравотделом. И несколько раз хотела поведать ему, что ее не на шутку перепугали назойливые приставания незнакомых мужчин, что чувствует она себя на чужбине одиноко, неуютно… Однако рвущиеся из души слова признания неизменно застревали в горле стыдливой девушки, и она день ото дня откладывала свое намерение и замыкалась в горестном молчании. А вдруг доктор неправильно истолкует ее слова и поползут сплетни, до мамы докатится недобрая весть? А Ризван? Не разобьется ли сердце его, подобно хрупкому стеклу, от обидных слухов о любимой? Уж лучше молчать, таиться. Таков закон жизни…

А доктор Баладжаев встретил Рухсару приветливо. Сразу же зачислил ее в штат, отвел ей небольшую комнатку в больничном здании. С какой бы просьбой ни обращалась к нему девушка, доктор вздымал обе руки вверх и торопливо ее обнадеживал: «Ничего, детка, все устроится!..» И действительно, все устраивал.

Рухсара краснела, благодарила.

Надо заметить, что Баладжаев совершенно напрасно именовался доктором, — он окончил всего лишь фельдшерские курсы. Но в отдаленном горном районе, куда его назначили, образованных опытных врачей еще в помине не было, и умный, обходительный, услужливый Баладжаев быстро прослыл «доктором», завоевал признание. Вел он себя скромно, был со всеми ласков. Крестьяне обязательно норовили попасть на прием только к Баладжаеву.

— Запишите меня к самому главному, лишь он исцелит мой недуг! — так говорили дежурной сестре приезжие.

А когда Баладжаева назначили заведующим райздравотделом, то авторитет его возвысился неимоверно.

— Да разве случайного человека могли бы назначить начальником всех лекарей? — рассуждали жители горных селений, где столетиями орудовали знахари. — Никогда!.. А если доктор наиглавнейший, то, значит, никто не сравнится с ним в медицинских познаниях!

Баладжаев не зазнался. А может, умело скрывал свое зазнайство? Но перед больными он неизменно распинался:

— Я не променяю свою рядовую врачебную практику ни на какие служебные посты в мире. И жду не дождусь, когда меня заменят в здравотделе. Лучшая награда в жизни — благодарность исцеленного!

Субханвердизаде относился к нему благосклонно.

Неугодных и непочтительных Баладжаев умело выживал из района. «Ничего не смыслит в медицине!», «Мещанин, не хочет ехать в аул — дескать, там бескультурье!» — нашептывал он Субханвердизаде.

Было Баладжаеву за сорок; шея толстая, усы желтые, лысая голова блестела, как бильярдный шар. На заседания в райком партии или райисполком он обязательно являлся в очках, хотя на зрение не жаловался и больных принимал без очков.

Очки ему нужны были для солидности.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Секретаря райкома партии Таира Демирова вызвали в Баку, Проведав об этом, Субханвердизаде порывисто схватил телефонную трубку, предварительно распорядившись, чтобы никого из посетителей не пускали в кабинет.

— Товарищ Демиров? — нежным голоском спросил он. — Да, да, уже слышал. Сегодня выезжаете? В таком случае скорее возвращайтесь! Без вас — трудно, очень трудно. Району нужен крепкий хозяин, и этот хозяин — вы, один вы, товарищ Таир! Нет, я не преувеличиваю. Ну, молчу, молчу… Дорога? Конечно, дорогой товарищ, строительство шоссе и без вас пойдет полным ходом. Понимаю, что в условиях бездорожья мы не справимся с бандитами, да и колхозы не вытянем! Для нашего горного района шоссе — путь к социализму! — бодро воскликнул председатель, а глаза его в этот момент оставались колючими, злыми. — Да, да, сведения? Сейчас пришлем. Конечно, я виноват в задержке, не оправдываюсь, но учтите, товарищ Таир, что аппарат засорен чуждыми элементами… Стоит чуточку недосмотреть, как начинается волокита. А кто же останется на вашем месте? — жилистая шея Субханвердизаде вытянулась, он насторожился.

— Мадат? Что ж, кандидатура во всех отношениях приемлемая, но молод, молод… Конечно, поможем, обязательно поможем! Обстановка-то слишком сложная: кулаки переоделись в рвань, обсыпали лица мукой, прикидываются бедняками. Но я слежу зорко, не беспокойтесь! Как, и товарищ Гиясэддинов тоже едет? Вероятно, из-за этих проклятых «лесных волков»? Да, да, пора усилить борьбу, уничтожить банду Зюльмата!.. Бандиты и кулаки стремятся сожрать плоды революции!.. Приду проводить, обязательно приду. Здоровье? Около тридцати девяти, температура приличная, — председатель захихикал. — Что поделаешь, товарищ Таир, большую часть жизни мы отдали революции, так не станем же сейчас жалеть остаточки! Бойцы революции умирают не в постелях, а на поле сражения!.. — кричал он в трубку, а сам тем временем чертил карандашом какие-то узоры на газете. Согласен, из Дагбашева прокурора не получится, полностью согласен!.. Да, да, приду.

Передохнув, Субханвердизаде вызвал секретаря исполкома Абиша, велел немедленно приготовить справку о ходе сельскохозяйственных работ по району.

— Да пошевеливайся! — гаркнул он. — Чего ползаешь, как дохлая кляча!

Абиша будто ветром вынесло из кабинета.

— Аскер, Аскер, соедини-ка с заведующим агитпропотделом райкома, — властно сказал Субханвердизаде, снова берясь за телефон. И через мгновение заговорил благодушным, ласковым тоном: — Здравствуй, здравствуй, дорогой товарищ Мадат Тап-тыгов! Ну, теперь и горюшка нет на свете… Ты остался нашим хозяином. Да, Таир едет в Баку, в Центральный Комитет партии. Спросил: кого оставить в райкоме? А я в ответ: Мадата, обязательно Мадата Таптыгова! Э, оставь, пожалуйста, оставь, что значит — молод? Местный кадр, окончил Коммунистический университет. Ну и мы, ясное дело, поможем. Под твоим руководством, товарищ Мадат, мы в короткий срок очистим район от сменивших папахи на приплюснутые рваные кепки! Как зеркало, район заблестит!..

После этого разговора Субханвердизаде пришлось вытирать носовым платком вспотевший лоб. «Фу, баня!» — прошептал он, но все же счел благоразумным позвонить еще и начальнику ГПУ Гиясэддинову.

Ему долго не отвечали, и Субханвердизаде с досадой подумал, что Мадата можно было поздравить и позднее: никуда не денется… Наконец послышался твердый голос:

— Кто?

— Салам, Алеша, — откашлявшись, прочистив горло, заворковал председатель. — Значит, отбываешь в стольный город Баку? Таир сказал, да, да, только что… Видимо, в смысле усиления борьбы с двуногими лесными волками? Э? Строительством дороги, конечно, я буду заниматься, шоссе у меня на первом плане, но, Алеша, ты новичок в наших горах, не сердись… Дай мне отпуск на два дня, натяну до колен пару джорабок, обуюсь в чарыки и… и сложу к твоим ногам головы всех бандитов Зюльмата! Клянусь, Алеша, шоссе к этому делу не имеет касательства. Автобус же доходит. Мало ли что, — крюк на сто километров, аварии! Все-таки доходит. Вот недавно медицинская сестра приехала, красавица, Сачлы! Не разбилась же… Как, не успел познакомиться? Напрасно! Сачлы, одним словом — Сачлы! — Внезапно Субханвердизаде переменил тон, сказал таинственным шепотом: — Слушай, Алеша, а как у тебя с деньгами? На расходы-то в столице хватит? Милый, да ты подлинный Тагиев![15] Знаю я твое жалованье, — кошкам на слезы… Джаным, сердце мое, если правительство установило фонд для помощи активу, то почему же тебе не взять оттуда тысчонку-другую? Кому же я буду помогать, как не бесстрашному борцу с бандитами и кулаками? Гм, некогда пустяками заниматься? Приду.

Раздраженно повесив трубку, Субханвердизаде задумался: «А не поставят ли они оба в Совнаркоме вопрос обо мне?» И похолодело сердце, но он превозмог мимолетную слабость, горделиво усмехнулся: «Им и невдомек, что я на своем веку ломал хребты не таким коням!..»

Поднявшись, возбужденно зашагал по кабинету.

«А нежный джейранчик все же попадет в мои руки!.. Заставлю чокнуться со мною рюмкой коньяку. А иначе что же возьмем мы из этого мира?»

Абиш быстро управился со сводкой, отнес ее на подпись председателю. Субханвердизаде подписал, даже не заглянув в бумагу, и отправил пакет в райком партии.

Но стол секретаря райисполкома по-прежнему был завален нераспечатанными письмами, жалобами, заявлениями. При взгляде на эти запылившиеся груды Абиш приходил в отчаяние. Что же делать, как поступить? Ведь не может же так продолжаться бесконечно…

Субханвердизаде не доверял своим заместителям, под разными предлогами то и дело отправлял их в командировки по горным деревням.

Не раз Абиш собирался пойти в райком партии, откровенно рассказать обо всем Таиру Демирову, но едва представлял себе гнев разъяренного Субханвердизаде, как кровь стыла в жилах, спирало дыхание… Он знал, что, если председатель хоть краем уха услышит о его поступке, Абишу несдобровать. Недаром же, ох недаром Субханвердизаде намекал, что в сейфе у него хранятся до поры до времени какие-то таинственные документы, от которых зависит судьба Абиша, — вынул, показал кому следует, и пиши пропало…

«Я — маленький человек», — утешал себя Абиш, пригорюнившись и неизвестно для чего перекладывая с места на место папки с делами.

В это время, шаркая глубокими калошами, в комнату вошел запыхавшийся Кеса, держа в вытянутой руке липкий грязный узелок.

— Как будто я опоздал?

— Ив самом деле опоздал, — хмуро улыбнулся Абиш. — Одиннадцать уже.

Утром, в девять, и к исходу дня, в пять часов, Кеса трезвонил в дребезжавший колокол, привезенный из старинной, забытой верующими церкви, оповещая этим сигналом служащих районных учреждений о начале и окончании работы.

Так распорядился, едва вступив в должность, Субханвердизаде. «Дисциплина, строжайшая дисциплина! — говорил он и многозначительно грозил пальцем каким-то разгильдяям и лентяям, якобы затаившимся среди служащих. — Не уследишь, и чуждые элементы развалят все дело!»

Кеса чрезвычайно гордился своей ответственной должностью, тем более что Субханвердизаде ухитрился каким-то чудом установить звонарю пятьдесят процентов надбавки к окладу.

— Отныне я петух районного масштаба, — с важностью заявлял Кеса, — извещаю о наступлении трудового дня! Обычно жители провожали его насмешками:

— Перекрестился в христианскую веру!

— Попом заделался!

— Что это за петух, у которого нет ни одной курицы!

«Завидуют, — объяснял такие наговоры Кеса. — Если кошка не дотянулась до мяса, то обязательно заворчит: „Протухло!..“ Мои враги готовы лопнуть от зависти, глядя, как я возвысился. Из деревенской грязи да прямо в князи!.. Для такой блистательной карьеры нужен ум, ум и еще раз ум!»

Шлепая калошами, Кеса спустился со второго этажа во двор, наполнил ведро водою и, вернувшись, попытался хоть с опозданием навести в комнате и коридоре чистоту. От натуги у него на шее выступили жилы, нижняя — верблюжья — губа отвисла, он тяжело дышал. Обрызгав водою пол, Кеса вынул из-за шкафа, обшарпанный веник. Когда в косых лучах падавшего через окно солнца заплясали, зарезвились разноцветные пылинки, Абиш с ужасом замахал руками и зашипел:

— Убирайся!

Кеса не заставил его повторяться, спрятал веник, унес ведро, а затем, вытерев мокрые руки о засаленные брюки, осведомился:

— А наш почтенный руководитель?

— Здесь, здесь…

Приложив ухо к замочной скважине, Кеса прислушался, тронул дверь, но она оказалась закрытой. Голос Субханвердизаде приглушенно гудел — он разговаривал по телефону, — но, к сожалению, ни одного слова нельзя было разобрать.

А Кеса любил время от времени наведываться в кабинет председателя, подбирал с пола упавшие бумажки и аккуратно укладывал их на столе, подливая чернила в массивную чернильницу, чинил тут же в стороне карандаши и бормотал как бы себе под нос:

— Да ты совсем утомился! Даже голова исполина не выдержит такой нагрузки. Э, если б все служащие так старались, то на тебя одного не приходилось бы столько работы. Клянусь, в районе болеют душой за дело двое: наверху — ты, внизу — я!.. А Демиров — это, конечно, между нами — только распоряжается, а сам пальцем не шевельнет.

Субханвердизаде обычно не отзывался, но и не прерывал льстеца.

На беду, сегодня дверь была закрыта.

Выйдя на балкон, Кеса предался горделивым размышлениям. Ему очень хотелось, чтобы председатель вдруг разбушевался, начал кричать, к примеру, на Абиша, — тогда Кеса осторожно вполз бы в кабинет и посоветовал Субханвердизаде не портить себе кровь, — пригодится еще для иных великих свершений… Но куда лучше поджарить на керосинке яичницу, поставить тарелку на стол и сказать, будто ничего не случилось, заботливым тоном:

— Подкрепись, на тебе ведь лица нет, переутомился!

Тут-то Субханвердизаде и оценит своего наипервейшего помощника…

Что и говорить, курьеры всех районных учреждений уже признали Кесу своим старейшиной. Постоянно с ним советуются. Он и только он учит, как писать заявления, выхлопотать премии, какие вопросы поднимать на заседаниях месткома. Близок день, когда они назовут Кесу аксакалом, хотя на его подбородке нельзя разглядеть даже куриного пуха…

Неожиданно щелкнул дверной замок, Субханвердизаде зычно позвал:

— Эй, кто там!

Не успел Абиш встать, как Кеса вихрем промчался с балкона через комнату секретаря и, отдуваясь, предстал перед ликом своего благодетеля.

— Где ты пропадаешь, общипанная лиса? — с гневом обрушился на него председатель.

Фуражка была надвинута на самые глаза Субханвердизаде, шинель, несмотря на жару, застегнута на все крючки.

Только что высоко взлетевший в неудержимых мечтаниях, Кеса почувствовал, что по его извилистому хребту заструился холодный пот… Как бы ни был сердит председатель, но все же он не должен столь оскорбительно говорить с верным оруженосцем. Тяжко слышать подобные слова из уст человека, которого Кеса денно и нощно прославляет на всех перекрестках, за каждой застольной беседой. Но и возражать Субханвердизаде не приходится…

— В какой преисподней ты околачивался? — со свирепой настойчивостью спросил председатель.

— Ходил в деревню за сотовым медом, — еле слышно прошептал Кеса. — Для тебя! Хотел тебя попотчевать!.. Вот, — и он покорно схватил с подоконника узелок. — В реку свалился, чуть не утонул. А все для тебя, почтеннейший! Ведь медицина теперь признает мед чудодейственным лекарством. У меня все сердце за тебя изболелось. Ишь как глаза ввалились!.. Наверно, трудился всю ночь, очей не сомкнул из-за работы. Ну, можно ли так перенапрягать силы, ай-ай!

На Субханвердизаде эти умасливания не произвели ни малейшего впечатления.

— Мед? Еще зурну притащишь? — топнув сапогом, крикнул он. — Недоставало, чтоб ты загремел на базаре, разбудив даже спящих: «Кормлю колхозным медом председателя исполкома…» Да еще выдумал притащить прямо сюда, в служебный кабинет. У меня минутки нет, чтобы расписаться в получении зарплаты, а он такие фокусы затеял! Смотри, придавлю мельничным жерновом! Растопчу, как лягушку!

Схватив дрожащего Кесу за плечо, Субханвердизаде втащил его в кабинет.

— Почему я последним в районе узнаю об отъезде Демиро-ва? — Кеса тоненько пискнул. — Еще вчера ты, шакал, сын шакала, должен был пронюхать об этом!.. Что-о-о, ищешь лестницу, чтобы взобраться мне на плечи?

Аксакал — старейшина, старец, окруженный почетом и уважением-буквально белобородый.

И, оттолкнув Кесу с такой силой, что тот стукнулся 6 стенку, Субханвердизаде вышел стремительными шагами из кабинета.

— Я в райком партии! — Приостановившись, не оглядываясь, он буркнул: — Мед отнеси на квартиру.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Увидев, что председатель уходит, Абиш с коротким стоном схватил со стола бумаги и полетел вдогонку.

— Товарищ Гашем, важнейшие срочные документы горой выросли, ради бога, подпишите!

— Хэ, Абиш-эфенди[16], отложи-ка, потерпи, — небрежно отмахнулся Субханвердизаде.

— Но, товарищ председатель, вы же сами вчера сказали, что хоть сегодня-то мы управимся со всеми делами! Боюсь, уедете куда-нибудь. Всего пять — десять минут!

— Послушай, заклинаю тебя, эфенди, дражайшим прахом твоего отца, уладь это без меня.

Чувствуя подвох в этих словах, секретарь отрицательно качнул головою:

— Вы же запретили мне принимать самостоятельные решения.

— И правильно сделал, что запретил. Если тебе подарили сукно на пальто, не заикайся о подкладке!.. — Субханвердизаде хмыкнул. — Или садись в мое кресло, а мне позволь думать о насущных нуждах района.

Абиш так и затрясся.

— А тут еще из райкома звонят… Не придумаю, каким прахом посыпать мне несчастную главу свою! — с усталым видом сказал он. — Ну, подпишите хотя бы самые срочные бумаги.

— Вижу, что кто-то науськивает тебя на мое достоинство, — подозрительно протянул Субханвердизаде, и остренькие его глаза так и укололи Абиша. — Ты… «элемент», смотри, худо будет!

Когда он ушел, секретарь в отчаянии положил голову на скрещенные руки.

Вернулся Субханвердизаде через полчаса и, отрывисто распорядившись: «Чаю!», прошмыгнул в свой кабинет, занялся таинственными переговорами по телефону с какими-то неизвестными лицами.

Абиш оживился: все-таки хоть какое-то подобие деятельности. Тель-Аскер поспешно соединил его с чайханой, и вскоре дородная Матан принесла жестяной чайник кипятку. Она захватила с собой и заварку в деревянном ящичке, дабы самой похлопотать, повертеться около Субханвердизаде, напомнить ему и кокетливым взглядом, и игривым жестом о блаженных временах… Почему председатель так неожиданно охладел к ней? Матан терзалась подозрениями.

В распахнутую дверь Субханвердизаде видел Матан, но к себе не позвал. И, закусывая губы от злости, красавица поплелась вниз по лестнице, громыхая пустым чайником.

Закутав полотенцем чайник, чтобы заварка как следует попрела, Абиш тщательно протер стакан, блюдце, выложил из банки на розетку кизилового варенья.

Субханвердизаде, сняв шинель и фуражку, курил, рассеянно поглядывал в окно.

— Кеса?

— Сию минуту! — Секретарь поставил стакан с чаем, сахарницу, варенье на круглый столик, накрытый скатеркой, и, выбежав в коридор, закричал: Кеса-а-а! К товарищу председателю!

Через несколько минут явился Кеса, в кабинет он вошел боязливо, бочком.

— Чем занимаешься, ах ты, вор!.. Где шлялся? Кеса обиженно надулся и не проронил ни слова.

— Ну, давай помиримся, поп, — продолжал председатель беспечным тоном. Проспал сегодня утренний трезвон, а? Под боком у какой-нибудь толстухи валялся! — И протянул ему свой стакан чаю.

— Я на тебя не обижаюсь, — с неохотой ответил Кеса. — Обижаюсь на свою судьбу, на злосчастье свое!

— Пей!

— Двери мечети открыты для всех, но собаке полагается быть стыдливой, уклончиво сказал Кеса. — Как я могу прикоснуться губами к твоему стакану?

— За какими надобностями поехал Таир в Баку? — быстро спросил Субханвердизаде, понизив голос.

— Пока ничего не узнал… — Кеса виновато завздыхал.

— Вон отсюда, сын жабы! — рявкнул председатель, вырвав из его рук стакан, расплескав чай по скатерти. — Дармоед!.. Обнаглел? Живо собью спесь! — Вонзив палец в кнопку звонка, Субханвердизаде держал ее так до тех пор, пока в кабинет не влетел трясущийся Абиш.

— Что прикажете?

— Пей! — И показал на чай.

От неожиданности тот захлопал глазами.

— Пей, сын чуждого элемента!

Одним духом секретарь осушил стакан.

Тем временем Кеса ускользнул из кабинета, проклиная день, когда поступил на службу в исполком.

— Слушай, ты в хороших отношениях с управделами райкома, — сказал Субханвердизаде, — надо выведать у него причину срочного отъезда Таира… Почему в Центральном Комитете вспомнили о нашем захолустье? Что гласит телеграмма? Или по телефону вызвали?

Говорил он безучастно, будто о пустяках шла речь, но Абиш понял, что поручение важное. Не хотелось, ох не хотелось ему браться за это дело, но едва Субханвердизаде повел бровью, как у секретаря улетучилось все мужество.

— Слушаю, — вяло промолвил Абиш. — Там посетители. Не дают мне покоя. Может, начнем впускать по одному?

— Гони всех в шею! — последовал непреклонный ответ.

Секретарь с беспомощным видом поднял глаза к потолку, но спорить с начальником опять-таки не решился.

Едва он сказал внизу посетителям, что приема сегодня не будет, как на крыльце, в коридоре, прихожей загудели возмущенные голоса.

— Сколько ж дней здесь томиться?

— Почему меня, бедняка, занесли в список жирных?

— Все терпение лопнуло!

— А богачи по-прежнему блаженствуют! — взвизгнула какая-то женщина.

Субханвердизаде распахнул дверь и оглушительно рявкнул:

— Что тут за кулацкое восстание? Не мешайте заниматься государственными делами! Товарищ секретарь исполкома, распорядитесь!

Но на этот раз ему не удалось усмирить недовольных. По лестнице загремели сапоги и, отталкивая женщин, стариков, вбежал на второй этаж, ворвался в кабинет широкоплечий мужчина в рваном заплатанном пиджаке.

— Смилуйся, хозяин! — заныл он. — Совсем жизни нет… В кулаки записали! Это я — то кулак? Семья двенадцать душ, мал мала меньше. Да ты меня, хозяин, знаешь! И Кеса-ага тоже обещал…

— Тш-шш, — зашипел Субханвердизаде, словно ему отдавили в толпе ногу. Немедленно прекратить!..

— Да я ж Курбан-киши; помнишь, у меня весною ночевал? — не унимался проситель.

— За-мол-чи! — раздельно отчеканил председатель и, покосившись на приоткрытую дверь, сказал потише: — Любое дело можно провернуть без крика. Не понимаешь, что ли? — И он кивнул за окно на видневшуюся в зелени тополей свежепокрашенную крышу одноэтажного домика райкома партии.

— Давай заявление и справку от сельсовета. Председатель написал в уголке заявления несколько слов.

— Покажешь в райфинотделе. Убирайся! Да скажи там, что даже кровавые слезы не разжалобят сегодня моего железного сердца. Пусть не ждут, — не до них. Налоговая политика по отношению к кулакам будет проводиться и впредь беспощадно!

Курбан-киши рассыпался в благодарностях.

Продолжительный звонок снова призвал Абиша к выполнению его нелегких обязанностей. Разбитый, измученный, он пошел в кабинет.

Субханвердизаде, приблизив к глазам какую-то бумагу, читал, шевеля губами:

— Бухгалтера!

— Слушаю.

Бухгалтера так бухгалтера… Абиша томила дума, что вече * ром придется унижаться перед управляющим делами райкома. Да и скажет ли хоть слово? Как будто не полагается доверенному лицу разглашать партийные тайны… Нет, пора, давно пора уносить отсюда ноги, исподволь искать какую-либо работку поспокойнее.

Главный бухгалтер, худощавый, долговязый, в сапогах с высокими, до блеска начищенными голенищами, держался с достоинством, вошел к председателю без доклада, лишь спросил, уже открыв дверь:

— Можно?

— Прошу, прошу, Мирза-эфенди, — засуетился Субханвердизаде. — Садитесь. Не хотите ли чайку?

— Нам некогда чаевничать-то, люди занятые, — пробасил Мирза; было заметно, что он не хотел отказываться от официальных взаимоотношений с председателем.

Тот растопырил пятерню и показал ее бухгалтеру:

— Требуется пять тысяч, Мирза. Всего-навсего!

— А можно спросить, из какого фонда и для каких надобностей?

— Из моего фонда. Из спецфонда, Мирза. Из незримого для посторонних фонда. — И Субханвердизаде хрипло закашлялся: видимо, это означало добродушный смешок.

Мирза с минуту думал.

— Завтра во второй половине дня.

— Не завтра, а сегодня. Через час! Во что бы то ни стало! — < В голосе председателя прозвучало раздражение.

— Банк уже закрыт для кассовых операций. Сегодня ничего сделать невозможно.

— Возьми у Найматуллаева из магазинной выручки, — настаивал Субханвердизаде.

— Незаконно.

— Кто издает законы, Мирза-эфенди, советская власть или главный бухгалтер?

Мирза невозмутимо пожал плечами.

— Законы для всех одинаковые. И для меня — скромного бухгалтера. И для тебя, товарищ исполком. В Москве пишут законы, в Баку. У нас своих законов нету.

Субханвердизаде не привык к таким разговорам, вспылил.

— Абиш, Абиш! — грозовые раскаты председательского баса не сулили ничего веселого. — Беги к Нейматуллаеву и возьми у него взаймы для исполкома пять тысяч. Всего-навсего. До завтра!

Абиш замялся, затоптался на месте, как стреноженный конь. И ослушаться Субханвердизаде он был не в силах, и в присутствии бухгалтера соглашаться на столь дерзновенный поступок тоже не мог.

— Магазинная выручка по закону поступает в банк, — напомнил Мирза твердо.

«Ну ладно, уедет Таир, я уж с тобою расправлюсь», — подумал Субханвердизаде.

И, рассмеявшись, крикнул:

— Вся выручка и пойдет в банк! За исключением пяти тысяч. Всего-навсего! Устремив на побледневшего Абиша повелительный взгляд, добавил: — Иди!

Секретарь вышел.

Тщеславие Субханвердизаде, как видно, было удовлетворено покорностью Абиша. Помолчав, он сказал:

— Деньги предназначены товарищам Демирову и Гиясздди-нову. Спецфонд, райисполкома создан для оказания помощи руководящим работникам.

— Все равно незаконно, — Мирза с досадой поморщился. — Советский закон меч: он сразит любого отступника!

— Значит, Мирза-эфенди, мы, большевики, идем против советских законов? вкрадчиво спросил Субханвердизаде. — Так… Запомним. Твой отец случайно не был бакинским кочи?[17] Не он ли избивал при царизме революционеров?

— Не занимайся демагогией, товарищ Гашем! — Бухгалтер с достоинством выпрямился. — Меня не запугаешь. Советский-то закон меня и защитит. А кто мой отец, Алеша Гиясэддинов знает.

— Эх, старая крыса! — Субханвердизаде зло усмехнулся. — Мне угрожать вздумал? Из-за пяти тысяч? Всего-навсего… Когда паршивой козе приходит срок подыхать, она трется о посох чабана. Не слышал такой пословицы?.. Значит, открыто идешь против райкома партии и VIIV?..

У Мирзы задрожали губы.

— Я верен законам рабоче-крестьянского государства, — упрямо сказал он. Не только пяти тысяч, но и пяти копеек незаконно не дам никому… Разрешите быть свободным?

— Иди, иди, да заблаговременно подбери тенистое местечко на кладбище! расхохотался Субханвердизаде. — Подожди, — остановил он направлявшегося к дверям Мирзу. — Все ведь шучу, характер у меня такой… шутливый! Проверить хотел степень твоей политической бдительности. Спасибо! Советские финансы находятся в надежных руках.

Но, едва дверь захлопнулась, Субханвердизаде заметался по кабинету, как волк в клетке.

— Заживо сдеру с тебя шкуру, законник! — поклялся он, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пегая кляча была привязана к телеграфному столбу. Седло на ней было потертое, порыжевшее от дождей и жгучего горного солнца; у тощего коврового хурджуна, притороченного к седлу, был тоже неприглядный вид.

На этом ветхом скакуне обычно отправлялся в объезд дальних аулов председатель Контрольной партийной комиссии — ее называли «КК» — Сейфулла Заманов.

Сейчас он стоял у открытого окна и разговаривал с инспектором, давал последние указания, а на дворе хлопотал Аскер: то подтягивал подпругу, то звенел уздечкой. Пышные кудри парня, на расчесывание и укладывание коих он тратил уйму времени и трудов, растрепались. Он непрерывно бросал выразительные взгляды на Заманова.

«Чего приперся сюда этот телефонист?» — подумал старик и, высунувшись из окна, попросил:

— Э, Тель-Аскер, оставь моего арабского иноходца в покое. Юноша оглянулся по сторонам и, убедившись, что на дворе и на улице свидетелей не было, негромко сказал:

— Как отцу родному…

— Ну, заходи, заходи, — не удивившись, пригласил Заманов: он привык к таким неожиданностям.

Пригнувшись, Аскер нырнул в темную прикожую, как в омут. Он давно собирался побеседовать по душам с Сейфуллой-киши, которого уважал и любил всемерно, да всегда беспечность мешала: то просидит весь свободный от смены день в чайхане с приятелями, то отправится на танцы…

— Как отцу родному, — повторил он, войдя в тесный кабинетик Заманова.

Тот жестом попросил инспектора уйти, бросил на подоконник мятую кепку.

— Говори.

— Этот злодей, сын злодея змею заколдует, заставит выползти из гнезда! запальчиво начал Аскер, от возбуждения не договаривая слова.

— Да ты о ком это?

— Как о ком? — удивился парень. — Конечно, о Субханвердизаде!

— Говори, говори! — И Заманов откинулся на спинку скрипучего стула, закрыл утомленные глаза; веки у него были припухшие, коричневые.

— Один солидный человек мне намекнул, что председатель освобождает кулаков от налогового обложения… Очень серьезный и близкий Субханвердизаде человек!

— Факты, выкладывай факты, — потребовал Заманов, не открывая глаз, но веки его задрожали.

Аскер растерялся. Намеки болтливого Кесы были до того ясны, что парень сразу поверил. Какие же еще факты нужны старику? Ведь Аскер пришел к нему с чистой душою, действительно как к родному отцу. Пусть сама «КК» и ведет следствие. У Аскера отец был бедняк, всю жизнь батрачил на деревенских богатеев. Как же можно их теперь освобождать от налогов? Тут что-то неладное…

— Со стороны многое кажется странным, — медленно произнес Заманов, постукивая карандашом по краю стола. И стол-то у него в кабинете был тоже старенький, колченогий, застеленный газетами. — В исполкоме, вероятно, есть точные цифры доходности того или иного крестьянского двора. Вероятно… повторил он осторожно. — Вот исполком и принимает решение. Весь исполком, а не один председатель. А что, Кеса разве похваляется, что его слова достаточно, чтобы снизить налоги?

— А, конечно, — унылым тоном сказал обескураженный Аскер; непокорные кудри его упали на лоб. — Впрямую-то не говорит, но так получается!

— Понятно, понятно. Вот что, сынок, — и Заманов положил на ладонь Аскера легонькую свою руку с взбухшими фиолетового цвета жилами. — Сплетнями мне заниматься недосуг. Важнее дела есть. А вот за то, что пришел ко мне, спасибо. Ценю! И впредь заходи без церемоний. А почему в колхоз «Красный Октябрь» телефонная линия все еще не доведена? — быстро спросил старик.

— Да буря все столбы поломала.

— Гм, буря! А не «двуногие волки»? Аскер вздрогнул.

— Вот ты об этом бы узнал, — продолжал Заманов уже серьезно, доверительно. — Это тебя, комсомольца телефониста, непосредственно касается. А налогами уж мы как-нибудь займемся! Хорошо? Сходишь в горы?

Боевое поручение преобразило юношу: глаза засверкали решимостью, все тело напряглось, будто перед прыжком.

— Сейфулла-киши, для тебя…

— Ну-ну… — растроганно улыбнулся Заманов. — Заходи почаще. Да в чайхане поменьше околачивайся! К добру это не приведет. Ведь сам понимаешь!..

«Славный парнишка, — подумал он, попрощавшись с Аскером, проводив его — до дверей. — Конечно, в голове-то у него еще ветерок, и на всевозможные благоглупости способен… Но возмужает, закалится. Поумнеет!»

Заманов давно ощущал какое-то неблагополучие в районе и пристально вглядывался в окружавших его людей, пытаясь угадать: кто же сеятель зла, кто заводит интриги, склоки, распускает сплетни? И откуда взялась эта теория, что в горном районе немыслимо уничтожить «двуногих волков»? Не горы же рожают бандитов. Но если действительно кулаки из дальних аулов ускользают от налогового обложения, а бедняки стонут и расплачиваются за кулаков последним достоянием, то живучесть бандитов вполне объяснима.

Закрыв шкаф с делами, спрятав ключ, старик прошел в кабинет секретаря райкома.

Таир Демиров готовился к отъезду, копался в каких-то бумагах; вид у него был недовольный, замученный.

— Н-да, неутешительные итоги, — сказал он, поздоровавшись с Замановым, протягивая ему сводку, с подписью, Субханвердизаде. — Отстаем по сельскому хозяйству, серьезно отстаем!.. Когда вертишься изо дня в день по заседаниям, то как-то этого не замечаешь. А вот принесли сводку…

Сейфулла промолчал.

— Только Наркомфин доволен: налоги поступают аккуратно, — горько усмехнулся Таир.

— Хотел бы я знать, кто платит эти налоги: кулаки или бедняки? — понизив голос, сказал Заманов.

Демиров с недоумением посмотрел на старика.

— Был у меня только что Тель-Аскер… — И Заманов рассказал секретарю райкома о беседе с телефонистом.

На осунувшемся лице Таира появилось мрачное выражение, он тяжело, прерывисто задышал.

— А тебе надо обязательно ехать?

— Вызов Центрального Комитета, — пожал плечами Демиров. — А вот ты-то зачем уезжаешь? Именно сейчас?

— Обещал. Люди ждут. Не могу же я обмануть, — объяснил Заманов.

— Ну, отложим разговор до моего возвращения, — предложил секретарь. Постараюсь прилететь на крыльях! Ничего за несколько дней не случится.

— Будем надеяться, — без особого воодушевления сказал Заманов. — Мой скакун уже оседлан. Еду! Они обнялись.

У инженера был щеголеватый вид: бархатный пиджачок с наружными карманами, шелковая кремового цвета рубашка, пестрый, тоже шелковый галстук, низкая серая папаха; он непрерывно поправлял тоненькие, в ниточку, усики, гладил ладонью клинообразную бородку.

Развернув на столе Демирова листы синей бумаги, он с изысканной вежливостью водил пальцем по чертежу.

— Обратите внимание, товарищ секретарь, высота-то какая! Дворец!.. У ханов не было таких хором. А это — квартира директора школы: три комнаты, веранда.

Таир слушал со скучающим видом.

— Сколько ж еще лет вы будете строить эту школу?

— К осени обязательно закончим! — горячо воскликнул инженер и для пущей убедительности поднял обе, руки вверх, будто давал клятву господу богу.

— Ну, а остальные две? — ворчливо спросил Демиров. Инженер брезгливо пожевал губами, замычал:

— Да видите ли, товарищ…

— Вижу, вижу, — остановил его Таир. — Два года возитесь со школой в районном центре. Потому такой и чистенький!. Не без удовольствия он заметил, что инженер покраснел, смутился. — А в горных селениях дети занимаются в сырых старых домишках. Без печей, без окон, с прогнившими полами!.. За двенадцать лет построено всего три школы. И, заметьте, в долине, не в горах. Это ли не преступление!

— Но ассигнования, уважаемый товарищ, ведь урезают же все кредиты.

— Бросьте, бросьте, — раздраженно сказал Демиров, — это зависит от нас и только от нас… Давали району огромные деньги. Их растранжирили неизвестно куда! И сейчас правительство поможет горцам, — была бы гарантия, что деньги истратят с умом., - Прошу учесть, что в горные аулы лист кровельного железа не провезешь. Не на руках же нести!

— А! Вот мы и подошли к самому серьезному вопросу. — сказал Таир с непонятной инженеру радостью. — Действительно, нашему району прежде всего нужны дороги. Без дорог мы горцев к социализму не приведем!

— Но я работаю в системе Наркомпроса, — поспешил оправдаться инженер.

Стройный, легкий в движениях, Таир быстро шагал по комнате.

— Это и плохо, крайне плохо! Нужен свой районный инженер-строитель. А вы не остались бы в районе года на два, на три? — бросил он вопросительный взгляд на окончательно смутившегося инженера.

«Мужик-то как будто смекалистый, энергичный, — подумал Демиров. — И честный! Вот что главное — честный».

— Это зависит от вышестоящих инстанций, — уклонился инженер от определенного ответа.

— Гм, было бы ваше согласие, а нарком-го разрешит. Какие сомнения! сказал Таир. — Поди, страшно расставаться с бакинской квартирой?

— Я подумаю, подумаю…

— Вот и отлично. — Демиров повеселел.

В кабинет вошел с переброшенным через руку мятым плащом Гиясэддинов, высокий, почти на голову выше Таира; лицо у него; было обветренное, кирпичного цвета, — загорел в горах; глаза — проницательные, с хитрецой.

— Пора, товарищ Демиров, пора, — сказал он укоризненно. — Собирались-то утром выехать.

— Да вот дела… — Таир показал на чертежи.

— Надо засветло перевалить горы, — продолжал Алеша, здороваясь с инженером. — Не приведи бог — туман. Придется заночевать где-нибудь.

— Ну что ж, заночуем…

— А «двуногие волки»? — вырвалось у инженера.

— Как-нибудь проскочим, — улыбнулся Гиясэддинов.

— Послушай, Алеша, а кто станет без нас заниматься здесь дорожным строительством? — укладывая бумаги в портфель, спросил секретарь.

— Как кто? Субханвердизаде. Демиров поморщился.

— Поехали! — И Таир резко тряхнул головою, словно пытался отогнать неприятные размышления. — Так вы подумайте над моим предложением, — напомнил он инженеру.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Заманов погонял скакуна, но тот не обращал на понукания всадника ни малейшего внимания, только щурился да отфыркивался, — путь дальний, торопиться нет надобности, овсом все равно ведь не попотчуют…

Вскоре Сейфулла бросил поводья. «Как-нибудь доберусь… Коняга, и верно, ленивая, но надежная: ночью не оступится с тропы».

Настроение у старика было отвратительное. Послала его сюда, в горный район, бакинская заводская ячейка с наказом бороться против бюрократизма, вымести метлой из учреждений всяческий мусор. А пришлось браться за винтовку, с тридцатого года врукопашную сходиться с бандитами, кулаками, заброшенными через границу диверсантами. Два годя прошло, а шайка Зюльмата по-прежнему бесчинствует в лесах, уходит от погони, скрывается в ущельях.

Таир Демиров всего полтора месяца в районе. И жалко его, и порой досада берет, что многого не замечает, а кое от чего и открещивается обеими руками.

Тем временем Субханвердизаде занесся, хозяином себя почуял. Скользкий человек, умный, дьявольски изворотливый!.. То и дело кляузничает в райкоме, что Контрольная комиссия, «КК», по каждой жалобе затевает дело якобы против исполкома. А что ж, Зама. нову не обращать внимания на жалобы? Жалоба — это горе советского труженика, беда его, слезы… Конечно, и кляузы попадаются, наветы, но нельзя же из-за них вообще отказаться от просителей…

Каждое заявление, письмо приходится процеживать сквозь дуршлаг, как говорится, чтобы отличить правду от кривды. И заниматься этим надлежит именно Заманову. Пусть Субханвердизаде всюду толкует: дескать, Сейфулла малограмотный. Старику начхать на такие сплетни!.. На партийных курсах в Бузовнах Заманов твердо усвоил ленинские заветы: опора на бедняков, прочный союз с середняками, беспощадная борьба против кулаков. Почему же председатель исполкома, когда Заманов освобождает середняка от непомерных налогов, буйствует: «Ты идешь на уступки кулаку?» Не сам ли Субханвердизаде обнимается с кулаками и подкулачниками, дабы сплотить вокруг себя единомышленников, возвыситься в глазах народа? Старик Заманов убежден, что председатель привык строить козни, выживать из района честных, принципиальных коммунистов, провожая их с музыкой — барабанной дробью на пустом ржавом ведре!

Пора бы райкому партии, самому Демирову собрать актив и сообща откровенно, душевно поговорить о деятельности исполкома. На людях-то все виднее… Как говорил Мирза Алекпер Сабир: давайте сбросим одежды, и пусть тот, у кого исподнее грязное, устыдится.

На партийном активе, пожалуй, туго придется и прихвостням Субханвердизаде — этим «элементам» вроде Дагбашева, Ба-ладжаева, Нейматуллаева.

Если вдуматься, то Сейфулле легче легкого уехать из района в Баку, вернуться на родной завод. Ни супруги, ни детей у Заманова нет, странствовать сподручно… Но старик Заманов верен партии и до скончания своего века станет бороться там, куда его пошлет партия.

С прокладкой горного шоссе тоже творится что-то неладное. Крепко держится Субханвердизаде за двухколесную арбу, за караванные тропы!.. Ну, старик Заманов вот сейчас потолкует с крестьянами, выспросит: нужна ли им горная дорога, с автобусами, грузовиками. Нужна, — значит, сам и поведет их на стройку!

Субханвердизаде, нетерпеливо потирая руки, глаз не спускал с наручных часов: каждая минута казалась нескончаемой, как вечность… Но стрелка словно прилипла к циферблату, и Гашем неистово метался по кабинету.

Наконец вернулся Абиш, усталый, запыхавшийся до того, что слова не смог вымолвить, взмокшие волосы рассыпались по лбу. Раздраженный томительным ожиданием Субханвердизаде строго погрозил ему пальцем:

— Где ты валандался? Торопишься под топор, как осенний петушок?!

— Нейматуллаев был по вызову у товарища Гиясэддинова, — отдуваясь, сказал Абиш. — Потому я задержался.

В груди Субханвердизаде похолодело, но он спросил с глубоко безразличным видом:

— У Алеши? Что это понадобилось ГПУ от председателя райпотребсоюза?

— Откуда мне знать! — Абиш пожал плечами.

— Ив самом деле, откуда тебе, слизняку, знать! — пренебрежительно ухмыльнулся Субханвердизаде. — Принес?

Вместо ответа Абиш высыпал на стол из газетного кулька ворох грязных, пропахших хлопковым маслом и бараньим жиром денег: десятирублевки, пятирублевки были перевязаны суровыми нитками, расползлись по красному сукну аккуратными пачечками.

— Фу, грязь! — скривился председатель. — И что за подлец Нейматуллаев, новенькими-то не мог. разжиться?

Абиш хотел сказать, что и за такие-то деньги надо бы благодарить, но из предосторожности промолчал.

Не отрывая жадного взгляда от денег, Субханвердизаде схватил телефонную трубку, но ни Таир, ни Гиясэддинов из служебных кабинетов не отозвались. Неужели опоздал?.. Гашёму не терпелось подружиться с новым секретарем райкома партии, с Алешей Гиясэддиновым, а затем убрать с дороги Сейфуллу Заманова. Что-то слишком пристально начал старик Заманов вглядываться в жизнь и деяния Субханвердизаде. Ничего хорошего это не предвещало. Но без согласия Демирова и Алеши, конечно, с Замановым не совладать: орешек крепкий, зубы сломаешь…

— Где Кеса? Немедленно отыскать! — распорядился Субханвердизаде.

Абиш выбежал из кабинета.

Через несколько минут появился самоотверженный оруженосец, робко моргая, уставился на председателя.

— Почему не отвечают Демиров и Алеша?

— Уехали.

— Как так уехали?

— А вот так и уехали, — с издевательским спокойствием ответил Кеса. — Сели в машину, заклубилась пыль столбом. Я на проводах был — удостоился рукопожатия…

— Убирайтесь! — махнул рукою Субханвердизаде на Абиша и курьера.

Те незамедлительно скрылись.

«Даже не попрощались, — горько улыбнулся Гашем, закуривая. — Что за люди!.. Ну, пригласили бы выпить, поговорить. Не иначе, „КК“ на меня клевещет, яму роет… Посмотрим, посмотрим, кто кого в пыль вдавит: амбал — ношу или ноша — амбала!»

Собрав со стола деньги, он бережно завернул их в газету, сунул пакет в карман шинели.

«Пошлю-ка им эти деньжата в Баку по телеграфу, — решил Субханвердизаде и сам подивился своей изобретательности. — Там-то они не откажутся… И у меня останется в руках докумен-тик — квитанции».

… Уже давно Кеса отбил в колокол положенные удары и этим дал знать служащим районных учреждений, что рабочий день закончился, уже пролегли поперек улиц лилово-синие вечерние тени; уже потянуло с гор холодком, а Субханзердизаде все сидел в кабинете, подперев кулаками подбородок.

На душе у него было скверно. Будто двуострый клинок занесли над его грудью Демиров и Алеша, — во всяком случае, так расценил их крепнувшую день ото дня дружбу Субханвердизаде, Его беспросветные размышления прервал Кеса: вытянув вдоль туловища длинные, до колен, руки, глядя куда-то в сторону, он буркнул:

— Колхозники-то не расходятся. Ждут! Справедливо сказано в народе: «Записался в кази, так не жалуйся, что голова болит»[18].

— А сколько времени?

— Восьмой час.

— Значит, занятия окончились?

— Если я подал сигнала, то, пожалуй, занятия в учреждениях окончились, согласился Кеса. — Я выполняю свои обязанности точно, по совести.

— Так чего тебе от меня надо? — рассердился Субханвердизаде. Скажи этим нахалам, этим попрошайкам, что сегодня у меня не было ни единой свободной минутки. Завтра приму, если, конечно, не заболею… Озноб так и трясет! — И Гашем нервно передернул лопатками. — Доведут меня до смерти эти бессовестные жалобщики!

Кеса не поверил ни одному его слову. Идти с пустыми руками к просителям ему не хотелось: ведь они давно его умаслили — то щедрыми обещаниями, то подарками.

— Поздно, разве теперь поймут? С утра томятся, ни крошки во рту не было, попытался он заступиться за собравшихся.

— Значит, мне придется найти нового курьера, умеющего объясняться с народом, — сказал, не поднимая на него глаз, Субханвердизаде.

Кеса поплелся вниз, в приемную, с таким видом, словно шел на плаху.

Тотчас его окружили со всех сторон, зажали, затолкали отчаявшиеся жалобщики.

— Целую неделю хожу, пороги обиваю!

— В Москву надо писать, товарищи, пусть присылают комиссию!

— Да мыслимо ли, чтобы при советской власти творились такие дела?

У дверей началась толкотня, но отважный Кеса, страшась расстаться с тепленьким местом, брыкался, словно испуганный мул, и вопил во все горло:

— Кулаки нападают на советское учреждение! Спасите-е-е!..

Тем временем Субханвердизаде выскользнул из кабинета, бросив на ходу Абишу: «Кажется, захворал, ухожу, присмотри тут за порядком!», и мигом скатился вниз по крутой лестнице, выскочил во двор, шмыгнул в калитку.

— Это ты, безволосый шайтан, во всем виноват!

— Уйди от двери, гнилой скопец!

Оскорбления хлестали неподкупного стража по лицу, словно пощечины.

Вот-вот началась бы потасовка, но появился бледный, с трясущимися тубами Абиш и громко, внятно сказал:

— Товарищ Субханвердизаде…

Просители притихли.

— …покинул вверенное ему учреждение!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ханум Баладжаева места себе не находила от рвущих душу мук ревности.

Обычно доктор в самую жаркую летнюю пору отправлял свою супругу и детей, недельки на две, на три, на прохладные эйлаги. Но в этом году еще пекло-то не наступило, еще студеными были ночи, а доктор Баладжаев настойчиво, изо дня в день, заводил разговоры о том, что пора семье бы отдохнуть в горном приволье. Ханум сперва не обращала внимания на эти советы, затем прикрикнула на мужа: «Сама знаю!», но призадумалась, а однажды бросила рассеянный взгляд на проходившую по больничному двору Сачлы и ахнула: так вот где кроется тайна-то… Разумеется, нахальная городская девица стала строить глазки доктору, обольщать и очаровывать, а тот, влюбчивый, как все пожилые мужчины, раскис, потерял голову и теперь спешит избавиться от богоданной супруги.

Но эти подозрения надо было проверить, и Ханум пригласила к себе в гости всезнающую Гюлейшу.

Было раннее утро, детвора еще наслаждалась сладким медовым сном, а Ханум, раскрасневшись, тяжело дыша, суетилась, потчевала Гюлейшу пирожками, вареньем, душистым чаем и свистящим шепотком допрашивала:

— Ай, девушка, Гюлейша-джан, заклинаю самим Хазрат Аббасом, разберись-ка в этой путанице!.. Ты дальновидней меня, все слышишь, все видишь. Я ж прикована к кухне, к детям, — шагу ступить некогда. С чего это мой на старости ерепенится, иноходью скачет? А?.. В кралечку, поди, втрескался, если норовит каждого лягнуть, как шалый жеребец?!

И, подсев к столу, облокотившись, поведала, что доктор изо дня в день твердит, что если незамедлительно не отвезти детей на дачу, то зимою их настигнут всевозможные болезни, с коими современная медицина справиться бессильна.

— А я ему, конечно, не перечу: уедем, хоть завтра уедем!.. Увезу сиротинок в самую глухую деревню и на лето, а захочешь — и на зиму, лишь бы тебе было здесь привольно!

Гюлейша поджала плоские губы.

— Что же все это значит, душенька? Раскинь умом!.. — прилипла к гостье Ханум.

Появление Сачлы пришлось Гюлейше явно не по сердцу. Грациозная голубоглазая девушка тотчас затмила в глазах всех юношей городка неуклюжую, похожую на квашню Гюлейшу. Кудрявый Аскер теперь сторонился ее, завидев Гюлейшу, переходил на другую сторону улицы. А ведь когда-то… Даже внимания не обращал на то, что Гюлейша старше его годами. И сам доктор Баладжаев почему-то не улыбался ей при встрече, как раньше.

— Разузнаю, все обязательно разузнаю, ай, Ханум-баджи! — запела польщенная откровенностью хозяйки Гюлейша. — Ох, эти мужчины!.. Мой бросил меня с двумя ребятишками на произвол судьбы, отправился гулять в свое удовольствие, резвиться, словно жеребенок весной. Да-а-а, стоит женщине чуть-чуть постареть, увянуть, как у мужчины леденеет сердце! Это уж завсегда так, не иначе.

— Верно, верно, душенька, справедливы твои слова, — подхватила Ханум Баладжаева, распалившись, будто Гюлейша масла в огонь плеснула. — Пока мой прозябал на незначительных должностях, так пятки мне лизал, а едва возвысился, отрастил себе брюшко — и сразу зазнался! После полуночи проснулся, петухом заливается! Юнец!.. Найти бы мудреца, который урезонил бы бесстыдника: «Ай, Беюк-киши[19], к лицу ли тебе увиваться за кралями? Ты отец семейства, у тебя дети…»

— Правду, правду молвишь, Ханум-баджи, — страстно воскликнула Гюлейша. Это я, несчастная, была круглой дурой, выпустила из рук поводья!.. А ухватила бы покрепче уздечку, так не вырвался бы, не ушел, и я бы нынче не возилась с его сопливыми щенками! Правильно ты решила сразу загнать беса в камыш прибрать мужа к рукам. Тут самое главное — не опоздать!..

Всласть почесав языки, насытившись беседой и обильными яствами, Ханум и Гюлейша порешили заключить тайный союз., сообща все выведывать и вынюхивать, глаз не спускать с доктора и ненавистной Сачлы. У Гюлейши были на это свои причины: ведь с помощью доктора Баладжаева она собиралась усвоить хотя бы азы медицинской науки, облачиться в белоснежный халат, павой разгуливать по больнице, и если не лечить больных, то уж во всяком случае запустить руки в кладовку. Но теперь корабль ее мечты затонул в морской пучине… Тут было с чего проникнуться лютой злобой к незваной горожанке!

И, обещав докторше свои бескорыстные услуги, направленные, как легко заметить, на укрепление семейного очага, Гюлейша удалилась.

Примчалась она к Ханум Баладжаевой уже на следующее утро, прислонилась к стене, будто ноги не держали раскормленную тушу, засунула руки в карманы халата и сообщила прерывающимся от волнения голосом:

— Кое-что разузнала. Ай, Ханум-баджи!.. Сердце-то тебе подсказало истину, одну святую истину.

— Чего ж ты узнала, ай, Гюлейша?

— Послушай, да твой блудливый муженек превратился в ее покорного раба! — И Гюлейша а ужасе сжала ладонями свои мясистые щеки. — Настоящий раб, валлах!

У Ханум задрожал пухлый подбородок.

— Сама видела?

— Что я — вся больница видит!.. Скажет ему Сачлы: «Умри!» — доктор тотчас помрет. Скажет: «Живи!» — и он воскреснет… Будто амбал, тащит в ее комнату из сарая и стол и кровать. Видела, своими очами видела; как собственноручно выискал ей отличный тюфяк, теплое, мягкое одеяло.

Хлебнув огневой вести, Ханум рухнула в кресло.

— Значит, готовит пуховое ложе? — простонала она.

— Значит, готовит! — кивнула Гюлейша. — Уже принес в комнату умывальник, картины по стенам развесил. Да он, миленькая моя, пеплом рассыпался у ее ног!.. «Что вам еще угодно, Рухсара-ханум? Присядьте, Рухсара-ханум!» Вот так и щебечет весь день.

Из широко раскрытого рта докторши вырвался протяжный вопль. Но тотчас она спохватилась, что дети в соседней комнате услышат, пошла, прикрыла плотно двери.

— А еще чего видела?

Гюлейша покровительственно усмехнулась.

— Дело-то не на глазах у всех людей делается, ай, наивная ты, Ханум!.. Но погоди, может, я тебя как-нибудь подтащу к замочной скважине — любуйся!

— Вот для чего он меня на дачу гонит спозаранку! — взвизгнула докторша. Да покарает аллах искусительницу!

— Аллах-то зачем тебе понадобился? Сама сражайся! — раздувала чадный костер Гюлейша.

— Зубами растерзаю, своими руками разорву на мелкие кусочки! — выкрикнула в бешенстве Ханум.: — Остригу наголо эту блудницу, посажу, на осла лицом к запакощенному хвосту!

— Послушай, миленькая, я то чем провинилась? — отступила к входным дверям Гюлейша, не на шутку перепугавшись разъяренной тигрицы.

— Вознагражу! Подарками засыплю! — умоляла Ханум, сползая с кресла. Поймай их на месте преступления, Гюлейша-джан! — Она сорвала с шеи ожерелье, швырнула в руки гостье. — Все, что накопилось в этом проклятом доме, тебе, только тебе отдам!.. Пусть воют с голоду его мерзопакостные детишки! Да я еще замуж выйду за лихого молодчика, ему, Беюк-киши, отомщу! — Докторша, как видно начала заговариваться.

— Ах, нет, нет, мне ничего не нужно, — отнекивалась Гюлейша, припрятывая тем временем поглубже в карман халата ожерелье. — Жалею твоих ни в чем не повинных детишек!.. Чтоб городская шлюха разрушила семью? Осиротила детей? Твое место нахально заняла? Ни-ко-гда!.. Но, миленькая, если разобраться, он с умыслом отсылает тебя так рано в эйлаги. Чтобы простор себе обеспечить, развязать руки!

— Хазрат Аббасом клянусь: гнездо разрушу, детей швырну в подворотню, подберу в горсть полу платья и помчусь прямо в Москву с жалобой! — Клятва была такой пространной, что Ханум замолчала на миг, отдышалась. — Посмотрим, как этот фельдшер тогда завертится! — собравшись с силами, продолжала она визжать. — Я его выведу на чистую воду! Ну, сделался солидным человеком, так блюди себя, не выкидывай фокусы, не возись с кралями, которые годятся тебе в дочери! Ах, ах, ах!.. Где ж сейчас этот дохтур, где?

— Где ему быть? — Гюлейша с хладнокровным видом пожала плечами. — Конечно, у Сачлы!

Гюлейшу Гюльмалиеву в прошлом году единогласным решением месткома выдвинули из чайханы на постоянную работу в больницу.

Доктор Баладжаев на всех собраниях и заседаниях слезно жаловался, что в районной больнице не хватает медицинского персонала. Вероятно, под влиянием его речей и появилось на белый свет это странное решение месткома:

«Ввиду того, что товарищ Гюлейша Гюльмалиева является местным кадром и проявляет пылкий интерес к медицинской науке, рекомендовать ее к выдвижению в больницу».

Доктор Баладжаев, прочитав решение месткома, решил, что Гюлейша станет работать в больнице сиделкой, нянечкой: ведь только что закончила, да и то с грехом пополам, курсы ликвидации безграмотности, а в голове- ветерок.

И, обнадежив членов месткома, что выдвиженке будет оказана посильная помощь, доктор удалился в служебный кабинет, где и занялся «изучением» иностранных медицинских книг.

Он постоянно жаловался знакомым, что медицинская литература на азербайджанском языке еще бедна, скудна, что труды русских ученых прибывают в горные районы со значительным опозданием. И посему волей-неволей приходится штудировать зарубежные издания, дабы быть в курсе новейших чудодейственных научных открытий.

Весь широкий письменный стол в его больничном кабинете был завален толстыми фолиантами, книгами. Стоило к ним прикоснуться, как пыль взвивалась столбом…

Если кто-то из посетителей стучался в дверь, то доктор говорил вялым, скучающим тоном:

— Войдите!

И еще плотнее припадал к раскрытой книге, показывая, что он всецело поглощен чтением.

Посетитель робко замирал на пороге.

— Садитесь, садитесь, — бурчал Баладжаев, снимал очки, протирал платком утомленные глаза.

Вошедший усаживался на кончике стула, с благоговейным видом взирал на книги, на доктора.

— Что это за учебники, ай, доктор? Как взглянешь, аж в глазах рябит!

— Медицина, — сухо отвечал Баладжаев, выбивая каблуком дробь по половице, чем и нагонял на пришельца еще пущий страх. — Медицинская наука! Если желаете ознакомиться — прошу.

— Да разве я пойму? Тут бездонное море-океан, а я плаваю-то мелко, у бережка! — смущенно хихикал посетитель. — На каком же языке написана сия мудрая книга?

— На американском, — не краснея заявлял Баладжаев.

— А эта? — И вошедший тыкал пальцем в рыхлый, покрытый пылью том.

— Эта на французском.

— Вон та?

— На немецком! — Доктор становился все важнее, все солиднее.

— А эта, в кожаном переплете?

— На латинском!

— О! О!.. — восклицал потрясенный посетитель. — И вы эти книги читаете в один присест?

На лице Баладжаева расцветала застенчивая улыбка.

— Что поделаешь, друг, — вздыхал он, — у меня нет иного выхода! Ты прав, медицина — это бездонный океан, и я, подобно водолазу, ныряю в пучину за крупицами, за кораллами знаний.

— Да, да, где уж нам, простым темным людям, проникнуть в тайны этого великого медицинского океана! — И посетитель окончательно терялся.

— Когда я буду посвободнее, то как-нибудь покажу тебе при помощи микроскопа всевозможных вредных тварей — микробов, возбудителей болезней, великодушно предлагал доктор. — И ты поймешь, что если бы я не повышал ежечасно уровня своих познаний, то эти зловредные инфузории сожрали бы тебя беднягу живьем в один миг!

После таких заверений посетитель спешил убежать, но всем родичам, всем знакомым, случайным собеседникам в чайхане рассказывал о глубочайшей образованности доктора Баладжаева и призывал возблагодарить аллаха за то, что тот, всемилостивый, направил в их горный городок Беюк-киши, светоча медицинской науки.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Супруга доктора Баладжаева, несмотря на свое массивное телосложение и солидный вес, была легка на подъем и понеслась в больницу, будто коршун, высмотревший с поднебесья добычу. Дышала она так шумно, что со стороны могло показаться — по двору больницы катится паровоз…

Сачлы только что сменилась с дежурства и сидела в своей комнатке у окна, читала роман. Книга волновала и увлекала ее, но часто, очень часто девушка со вздохом отрывалась от чтения и задумчиво глядела куда-то вдаль…

Разъяренная Ханум ворвалась без стука.

От неожиданности Рухсара вздрогнула, выронила книгу.

— Где же он? — пронзительно завела Ханум, и высокая грудь ее содрогнулась. — Если дохтур настоящий мужчина, то почему он прячется?

— Здравствуйте! — Девушка поднялась. — Это вы о чем, Ханум-хала? Не понимаю.

— Сейчас поймешь, — отрезала Ханум и с протяжным стоном нагнулась, заглянула под кровать. — Куда же он ушел, а? Где этот жеребчик, этот восемнадцатилетний шалун? Го-во-ри скорее, подлая!

Сачлы побледнела, всхлипнула.

А благоразумная Гюлейша, разумеется, в комнату не вошла, но притаилась в темном коридоре, дабы все слышать, а в скандал не ввязываться.

— Чего вы здесь ищете, Ханум? — жалобным голоском спросила девушка. — Да объясните вы мне толком!

— Сейчас объясню! — успокоила ее Ханум, тряся щеками.

Не прикидывайся наивной, не смотри на меня, будто на сошедшего с небес ангела!.. Если у тебя, кралечка, косы длинные, так не хочешь ли ты их обмотать вокруг шеи и задушить меня?..

Приехала в район — лечи больных, исцеляй недуги! А ты зачем сбиваешь с пути истины человека, который тебе в отцы годится? Ты для чего разрушаешь мой очаг, обрекаешь детей-сироток на нищету?

— Ханум-хала, — взмолилась Сачлы, — да вы о чем? Что я вам плохого сделала?

И так трогательно прозвучал ее нежный голос, что даже сердце черствой Гюлейши дрогнуло.

Но Ханум теснила испуганную девушку, словно взбешенная буйволица:

— А! Попридержи своего коня! Не то я на уздечку бубенцов понавешаю — весь мир услышит! До звезд эхом перезвон долетит! Я тебя втисну в игольное ушко!.. Есть ли у тебя в Баку старшие? Мать жива? Напишу — приезжай, старая, полюбоваться своей гуленой.

Девушка заметалась по комнатке, как бы ища спасения от этой всклокоченной ведьмы, и, закрыв лицо руками, рухнула на узкую железную койку, забилась в рыданиях.

— Шельма! Смотрите, люди добрые, глядите, честные женщины, какой ярочкой прикидывается! — взвыла Ханум. А в коридоре мстительно улыбалась Гюлейша.

Ранним росистым утром доктор, получивший накануне изрядную встрепку от супруги, выскользнул из постели, затаив дыхание, молниеносно оделся, то и дело с ужасом косясь на храпевшую Ханум, полетел сломя голову в кабинет.

Лишь там, трижды повернув ключ в скважине, он почувствовал себя в безопасности, облекся в белый халат, нахлобучил на голову тоже белый колпачок и, оседлав переносицу очками в светлой металлической оправе, погрузился в мрачные раздумья.

Жизнь представлялась ему теперь безотрадной.

Зимою из столицы в район прибил и молодые врачи, но Баладжаеву удалось двух направить в отдаленные аулы, на фельдшерские пункты, якобы в целях улучшения медицинского обслуживания деревни, а третьего сплавить на шестимесячные курсы повышения квалификаций.

Так что Баладжаеву опять удалось сохранить в своих руках единоличную власть и над больницей и над здравотделом, и он верил, что его авторитет незыблем.

Но ведь больных-то все-таки нужно принимать ежедневно.

Попробуй откажи в приеме хоть единому страдальцу, так тут такое начнется, поднимется настоящее столпотворение, темные тучи задернут небо, из окон брызнут мелкими осколками стекла, гром загремит, будто артиллерийская канонада, и блеск молний ослепит глаза!..

Баладжаев был тихого нрава, превыше всего ценил спокойствие, ну и высокий оклад, он не выносил дрязг, любил строгую тишину вверенного ему медицинского учреждения.

И вот лелеемый и бережно охраняемый столько лет авторитет Баладжаева, его честь, его медицинская слава, его зарплата, — все может рухнуть, рассыпаться, как мякина, от необузданного гнева и ярой ревности супруги.

Понятно, что доктор был в смятении…

В дверь осторожно, чуть слышно постучали. Так вкрадчиво стучалась только Гюлейша, она, словно ласковая кошечка, царапалась коготком.

Баладжаев с досадой скривился…….

А ведь было время, когда он, заслышав это царапанье, это постукивание, резво вскакивал с кресла, опускал плотную штору, отмыкал дверь и принимал в объятия дородную красавицу, даже не задумываясь, скольким мужчинам до него она дарила свою благосклонность.

— Ну, чего там? — заныл он, впуская в кабинет Гюлейшу, но штору на окне не опустил.

Та сделала вид, что не заметила сей роковой перемены в поведении доктора.

— Ай, Беюк-киши, не будь вчера меня, так Ханум-баджи опозорила бы и себя, и эту бедняжку Сачлы, и тебя, самое главное — тебя! — замурлыкала Гюлейша. Ну, какие у нее основания? Скажи!.. Мнительность все это, женские нервы! Не скрою, Сачлы сразу в тебя втюрилась. Еще бы, — мужчина бравый, бычок, ну вправду бычок в полном соку! Знаменитый доктор! Чего ж удивляться, что у девицы закружилась голова?

— Тшшш! Молчи-и-и! — зашипел Баладжаев, вертясь в кресле — Что было прошло… Как говорится в народе: и хата наша, и тайна наша!

— Ай, доктор, меня ли тебе опасаться? — Гюлейша обиженно поджала свои губки. — Каждое словечко твое словно камень, прошенный в глухой колодец.

— Ладно, ладно, потише!

Но Гюлейше захотелось еще громче стучать по дну пустого ведра, чтобы окончательно смирить перетрусившего Беюк-киши.

— Надо бы все-таки отправить девицу куда-нибудь подальше, — начала она строго. — В самую отдаленную деревню! Не приведи бог, повторится скандал… Вся вина обрушится на твою шею, миленький. До сих пор Сачлы нежилась на солнцепеке, только и знала, что расчесывала свои косы, — гляди, гляди, как бы они не превратились в ядовитых змей!..

Доктор в страхе зажмурился.

— Пусть в горах спустит жирок буржуйская дочка! — продолжала с требовательным видом Гюлейша. — А тем временем ты здесь зальешь водою пламя, рвущееся из уст Ханум. Иначе молва докатится до Баку, до наркома здравоохранения! И враг выскочит из засады, приставит кинжал к твой груди. Значит, посылай девицу в горы!

— Это не так легко, — пробормотал доктор, чувствуя, что язык его прилип к гортани. — Валлах, это не легко!..

— Легче легкого! — отмахнулась от его доводов Гадлей-ша. — Иначе Ханум-баджи станет посылать телеграмму за телеграммой в Москву. Разве ты не знаешь, какая она дура?

Беюк-киши кивнул: дескать, знаю…

— Ты бы хоть ее подучил на курсах ликвидации безграмотности, посоветовала неотвязная Гюлейша. — А Сачлы — в деревню! И все, вессалам!

— Дай ты мне хоть опомниться, ай, гыз[20], Гюлейша, взмолился доктор.

… Все скамейки в приемной у дверей, на крыльце были уже заняты больными. При беглом взгляде можно было заметить на их лицах печать неизгладимых страданий. Но если бы понаблюдать за ними более внимательно, то через минуту стало бы ясно, что собрались здесь спозаранку больные, привыкшие аккуратно, постоянно лечиться, находящие в самом курсе лечения неизъяснимое наслаждение. Все они отлично знали друг друга, еще на больничном дворе приветливо здоровались, спешили поделиться свеженькими городскими сплетнями. В разговоре они воздавали похвалы мышьяковым уколам, но решительно браковали все возможные пилюли. Из карманов они вытаскивали целые пачки старых рецептов. Всячески прославляя доктора Баладжаева, они под страшным секретом сообщали друг другу адреса знахарей.

Каждый из этих больных где-то служил или, во всяком случае, получал зарплату, а посему делал вид, что спешит в свое учреждение, и норовил протолкаться без очереди.

— Вот-вот и Кеса ударит в колокол!

— Ох-ох, столько работы, а вот приходится здесь торчать без малого весь день!

— Да-а, хуже этого нет — ходить по докторам! Едва в открытые окна донесся протяжный тугой звон сигнального колокола, как в приемной закипела ссора.

— Товарищ, сядьте на свое место!

— Это и есть мое место.

— Сын мой, твоя очередь у двери.

— Я — ответственный работник, без моей подписи не отправят телеграмму в Баку!

— Очень нужны там твои телеграммы…

— Потише, потише, знай, с кем разговариваешь, невежа! Мой муж…

— Ай, ногу отдавили!

Доктор Баладжаев в этот момент решил отправиться домой, проведать добродетельную супругу — не затевается ли там новый скандал? Но все пациенты, завидев любимого доктора, повскакали с мест, загородили ему путь.

— Ради бога, почтеннейший!

— Если бы не работа, то разве я стал бы приставать к вам, благодетель?

— Мы — люди служащие, подчиненные…

Приложив в знак повиновения руку к правому глазу, доктор вздохнул и вернулся в кабинет. Угнетало его и полнейшее неведение относительно сегодняшних намерений супруги, и то, что Сачлы передала через сиделку: больна, на утренний прием не выйдет… Взглянув с ненавистью на удовлетворенно улыбавшуюся Гюлейшу, доктор крикнул:

— Ну, чья очередь? Заходите!

В приемной забурлил водоворот, словно в перехваченной плотиной горной речке, — все толкались, спорили, ругались, норовили оттолкнуть друг друга от двери.

Первым все же ворвался потный, взъерошенный Тель-Аскер: кудри его вздыбились, подобно высокой папахе.

— На моей ответственности весь телефонный узел! — кричал он оставшимся позади пациентам.

— Ладно, ладно, говори, чем болен, — оборвал парня сердитый доктор.

Но Аскер остолбенел в растерянности; ведь он предполагал, что попадет на прием к желанной Сачлы. Только ради нее — ясноликой — он и притворился, что угнетен недугами.

Гюлейша попыталась прельстить юношу многообещающей улыбкой, но Аскер в. негодовании отвернулся, насупился.

— Что у тебя болит, Аскер Аскеров? — нетерпеливо спросил Баладжаев.

Парень с задумчивым видом начал обозревать потолок. «Господи, ну что я за несчастный такой, почему мне так не везет?» — подумал он.

— Да ты что, рехнулся? — И доктор перевел на Гюлейшу вопросительный взгляд.

А та сразу же смекнула, где кроется тайна, — выпрямилась, отвернулась к окошку.

Знаете, доктор, — залепетал юноша, — учащенно, тяжело задышав, — знаете… вовсе лишился аппетита. Язык пылает во рту, как раскаленный уголь! И все тело ломит!

— Высунь язык! — приказал доктор. — Ишь какой сладкоречивый язычок… Болтливый язычок, разносит по городу все сплетни!

— Кажется, я не дал оснований… — покраснел Аскер.

— Ладно, ладно!

Гюлейша подошла поближе, тоже с заинтересованным видом начала рассматривать язык Аскера.

— Малярия! — поставила она диагноз.

— Малярия, — согласился юноша и показал ей увесистый кулак: с Гюлейшой он не стеснялся.

Доктор только крякнул от такой наглости Гюлейши, но нехотя улыбнулся, написал рецепт.

— Три раза в день по столовой ложке до еды.

— Слушаюсь.

— А эти пилюли станешь глотать перед сном.

— Буду глотать перед сном! — уныло повторил парень.

— Если перестанешь сплетничать, то завтра забудешь о всех хворостях! отрывисто сказал доктор и рявкнул: — Эй, кто там следующий?!..

Он хотел после ухода Аскера задать нахальной Гюлейше приличный нагоняй: вздумала раньше доктора ставить диагноз, окончательно распустилась… Но хитрая красотка шмыгнула в приемную за Аскером, пропустив в кабинет очередного больного.

Догнав парня на крыльце, Гюлейша грубо схватила его за плечо и прошипела:

— Так ты, развратник, симулянт, хотел получить лекарство от Сачлы? Будто я не вижу… Как же, новый кадр! К ней потянуло!

— Ради бога, душечка…

— Ты бога благодари, что я не раскрыла твоей симуляции! — зло сверкая подведенными глазками, сказала Гюлейша. — За такое дело и к прокурору потащить можно!.. Скорее ты увидишь без зеркала собственные уши, чем ее коснешься!

— Эх, ничего ты не понимаешь, — вздохнул юноша.

— Я понимаю, что все вы, от старика до подростка, юбочники, вероломные развратники! И тебе-то я верила, тебя, подлеца, любила, — негромко простонала Гюлейша и как бы от нестерпимой сердечной боли закрыла ладонью лицо. — И как любила!.. Ах, ветреник! Ах, бесчестный обольститель!

— Слушай, ведь кругом люди, — прошептал Аскер.

— А что мне люди? — Гюлейша горько улыбнулась. — Пусть слышат, пусть видят мой позор, мое унижение…

— Послушай, милая, в магазине бакинские духи, нежный запах, — решил изменить тактику Аскер.

— А-а-а, так, дешевкой ты от меня не отделаешься… Гони отрез крепдешина! — потребовала Гюлейша. — Иначе выцарапаю глаза этой приезжей блуднице! Будет знать, как отбивать у меня любимого!

Аскер махнул рукою.

— И отрез, и духи, только, ради всевышнего, отпусти душу на покаяние!

И со всех ног пустился к воротам.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вечером доктора Баладжаева вызвали на дом к внезапно заболевшему Субханвердизаде.

Чертыхаясь: «Вот так денек, ни минуты покоя, да легче в могиле лежать, чем так маяться» — доктор поднялся по лестнице, постучал костяшкой пальца в дверь. Послышался слабый, будто детский голос: «Войдите». Повесив пальто на гвоздик, Баладжаев придал лицу тревожное выражение, вынул из чемодана медицинские инструменты.

Субханвердизаде лежал ничком на кровати и протяжно стонал. От доктора не скрылось, что особо старательно застонал больной после его прихода.

Ветви кипариса при дуновении ветра царапались о приоткрытую ставню. В комнате было душно.

— С чего это надумали болеть, Гашем-гага? — Доктор сочувственно зачмокал губами. — Таким выдающимся государственным деятелям, как вы, хворать не положено!..

— Ай, Беюк-киши, судьба так вероломна, я ужасно болен, — сказал с кислым видом Субханвердизаде.

По знаку доктора он обнажил покрытую седыми курчавыми волосами грудь и, широко открывая рот, задышал что есть силы. Доктор выслушал его и так и сяк, и помял, и постучал, а затем поставил градусник.

Отогнув одеяло и тюфяк, он опустился на пружинную сетку и принялся неотрывно следить за движениями секундной стрелки своих массивных золотых часов. Часы монотонно тикали. Стрелка ползла лениво, будто приклеилась к циферблату.

Субханвердизаде с удовольствием вспоминал одну из последних речей доктора на районном активе. Взойдя на трибуну, Баладжаев пылко воскликнул: «Много председателей я повидал на своем веку!.. Но впервые, именно, товарищи, впервые, я вижу, что председатель исполкома, достоуважаемый Субханвердизаде, так внимательно вникает во все условия медицинского обслуживания народа. Да-с! Он по отечёски заботится о нуждах здравоохранения. Вот почему в нашем окраинном горном районе здравоохранение поставлено образцово, значительно лучше, чем во многих нефтяных районах. В частных беседах со мною товарищ председатель Субханвердизаде чутко осведомляется: „А как обстоит дело, Беюк-киши, с местными кадрами?..“» Обычно в таких случаях Субханвердизаде делал вид, что не слышит, сидел с равнодушным каменным лицом или переговаривался с соседом. А на самом-то деле он упивался такими бессовестно хвалебными речами.

— Пора! — отрывисто сказал доктор и покашлял, как бы напоминая пациенту, что жизнь его в опасности.

Откинув зеленое одеяло, Субханвердизаде приподнялся, вынул термометр, протянул доктору.

— Н-да, небольшой жарок…

— Как так небольшой? — Голос Субханвердизаде прозвучал раздраженно. — Мой мозг вот-вот расплавится, словно в жаровне!

— Вероятно, термометр неисправный, — спохватился доктор. — Конечно, самый точный показатель — ощущение самого больного! Эти термометры совершенно ненадежны. Иногда показывают температуру на градус ниже. По внешнему виду можно судить, что у вас, Гашем-гага, под сорок.

— То-то же!.. — Субханвердизаде сморщился, словно капризный ребенок, у которого отняли любимую игрушку, зарылся головой в пуховой подушке. — Не термометр, а какая-то ерунда! Медицинская техника безнадежно устарела. И здесь все надо обновлять, революционизировать.

Доктор поспешил выразить свое полное согласие. Нахмурившись, председатель сказал что он разуверился в современной медицине и явно предпочитает народные средства: припарки, банки, горчичники.

— Вообще-то вы не правы, — французские источники говорят…

На лбу председателя прорезалась зловещая морщинка.

— Но, конечно, лучше прибегнуть к волшебным, в буквальном смысле слова волшебным средствам народной медицины, — плавно закончил Баладжаев. — Поставим баночки-припарочки! Пришлю сейчас Гюлейшу, — проворная, услужливая. И вас мгновенно же развеселит! Уж это так водится.

Размяв пальцами папироску, Субханвердизаде закурил, выпустил из ноздрей две струи синеватого дыма.

— А кого это тебе недавно прислали из Баку? Доктора, что ли? — небрежно спросил он и вовсе исчез в клубах дыма.

— А-а-а, это вы про Сачлы? Есть такая, есть новый кадр…

Окончила медицинский техникум, — тоже с небрежным видом, будто не догадываясь о помыслах председателя, сказал Баладжаев. — Но вы, Гашем-гага, как будто предпочитали до сих пор местные кадры?

Субханвердизаде не ответил.

— Пусть будет по-вашему! — вздохнул доктор.

Он чувствовал себя петухом, угодившим в кипящий казан и каким-то чудом выскочившим оттуда.

На крыльце он столкнулся с запыхавшимся Кесой — тот, согнувшись, нес тяжелые корзины.

— Как здоровье нашего горячо любимого товарища председателя?

— Плохо его здоровье! — буркнул доктор, не поднимая от стыда глаз. И подумал: «Этого хищника ядом трави — не отравишь! Брюхо-то луженое». Испугавшись, что подлый Кеса способен подслушать его затаенные мысли, Баладжаев ускорил шаги, так, клубочком, и скатился со ступенек.

Затаив дыхание, на цыпочках, Кеса бесшумно вошел в дом, остановился на пороге. Ему было и смешно, и страшно. Ни одному слову Субханвердизаде он до сих пор не верил, во всех его поступках и речах видел сплошное лицемерие. Но если доктор не ошибся и председатель уже приближается к вратам ада? Конечно, Кеса не мог представить, чтобы Субханвердизаде впустили в пресветлый рай!.. А помрет председатель — пришлют нового. Свято место пусто не бывает. А новая метла чисто метет. Грозя пальцем, новый предисполкома скажет Кесе: «Немедленно прекратить эти сигналы! Ты не поп, не молла, не пожарник, — так чего же беспокоишь весь город?» И выбросят Кесу на свалку, как грязное охвостье старого районного руководства…

Его пробрал страх, зубы застучали. Должность была во всех отношениях счастливая, выгодная. Не только рядовые просители, крестьяне, старики, но и высокопоставленные служащие районных учреждений порою хватались за полу Кесы, заискивали, лебезили:

— Мен олюм, когда у «самого» великолепное настроение, то, ради всевышнего, замолви и за меня словечко!

Ну, разумеется, и на подарки не скупились. А с кулаками, увиливающими от налогов, перекрашивающимися в бедняков, Кеса вовсе не церемонился, сам назначал размер мзды…

Искоса, не поворачивая головы, Субханвердизаде посмотрел на преданного слугу, хмыкнул, застонал.

Кеса так и метнулся к кровати, засуетился, запричитал:

— И что за напасти! Какой демон осмелился нагнать на тебя, Гашем-гага, эту гнилую лихорадку? О горе, великое горе! — Он закатил глаза.

— Еле-еле дышу, — пожаловался Субханвердизаде. — Кто-то кинжалом рвет и рубит мои внутренности. Словно отравили! А что ты думаешь, — классовые враги, недобитые кулаки подсыпали в пищу яд! Вот и умираю…

Кеса всхлипнул:

— О, почтенный благодетель!..

— Нужно сообщить туда, наверх, в Баку, что я погиб на боевом посту! простонал председатель.

Кеса воспринял слова, как предсмертное завещание.

«А почему на днях Субханвердизаде отказался от чая, преподнесенного ему Матан-ханум и Абишем? — вдруг вспомнил Кеса, и его сердце сжалось. — Дыма без огня не бывает!.. Значит, у Гашема уже возникли подозрения…»

Вытянув вперед руку, будто ослепнув, Кеса вышел из дома, остановился в сильнейшей задумчивости у забора. Во всем городе он мог бы пересчитать жителей по пальцам — не было ни одного искреннего закадычного друга Субханвердизаде… Злорадствовать еще начнут, ликовать, если скончается! Видно, лишь Кесе выпала доля стоять до последнего часа у смертного ложа.

«Если раскрою это злодеяние, то ведь меня и наградят!» — решил Кеса и поспешил в исполком.

Усталый и побледневший, Абиш еще корпел над какими-то бумагами.

Наклонившись к его уху, Кеса шепнул:

— Исключительно между нами, есть одно дельце, срочное, важное!

Абишу и без того мерещились всякие страхи. Выслушав пришельца, он вздрогнул, боязливо оглянулся.

— Да, да, серьезное дело! — подтвердил Кеса. — Нужно послать телеграмму в центр, вызвать комиссию и доктора. Секретарь заволновался:

— Зачем? Какой доктор?.. Разве Баладжаев не доктор? Кому нужен доктор?

Кеса понизил голос, испещренное морщинами лицо его зловеще скривилось.

— Я не доверяю Баладжаеву!..

— Но почему? Ведь он пользовался доверием.

— Вот теперь за это доверие товарищ исполком и станет расплачиваться своей кровью! Отравили! При смерти! — Кеса выразительно щелкнул языком.

По лицу секретаря внезапно пробежала злорадная улыбка, но Абиш тотчас спохватился, принял озабоченный вид.

— Да ты понимаешь, что говоришь? А?..

«Не обвинили бы меня!» — подумал с ужасом секретарь.

Трусливый Абиш боялся теперь не гибели, а, наоборот, воскрешения Субханвердизаде, — взлетит соколом с постели да и начнет терзать подозрениями… Секретарь потянулся было к телефону, но Кеса цепко перехватил его руку.

— Что ты задумал, мой дорогой?

— Надо немедленно сообщить в ГПУ.

— Нельзя. Не годится.

— Почему? Почему, Кеса? — Абиш окончательно растерялся.

— Наш Гашем — это, конечно, исключительно между нами — как будто не в ладах с Гиясэддиновым… Боюсь, что кровь Гашема останется неотомщенной!

— Так ведь Гиясэддинов-то в Баку!

— Его помощники не будут наступать на пятки своему-начальнику.

— А что же говорит сам Субханвердизаде?

— Он простонал: «Баку…» — Кеса еще раз оглянулся, хотя в комнате никого не было. — Простонал и затих… Исключительно между нами, он уже не в себе: видно, яд сковал его сердце, дотянулся до головы.

«Лишь бы в бреду не упомянул мое имя, да еще с добавлением „элемент“, подумал Абиш. — Он-то раскинет руки-ноги, провалится в преисподнюю, а мои ненаглядные детки останутся обездоленными!.. И ведь это я ему недавно подавал чай. При свидетелях! Зерна кардамона в чайник опустил. Тоже при свидетелях! И цвет чая изменился… Вот и получается, что во всем виноват „элемент“…»

— Нужно послать телеграмму в Баку! — повторил Кеса. Абиш достал из ящика стопку бумаги, придвинул чернильницу и вопросительно взглянул на Кесу.

— Чего же писать?

— Пиши, пусть пришлют комиссию и доктора. На самолете!.. Раз-два, и уже здесь. Пиши, что я один раскрыл это преступление… Пиши, что я распутаю до конца узелок, что все враги будут выведены мною на чистую воду!

— Ну, это, безусловно, лишнее! — осмелился возразить секретарь, однако Кеса на него прикрикнул:

— Пиши!.. Пиши, что внутренности Субханвердизаде переворачиваются, в животе жестокие рези. Нужно спешить, пока он в состоянии говорить. Пусть он своими устами отдаст в руки правосудия людей, отравивших его.

— Эта телеграмма будет стоить по меньшей мере пятьдесят рублей, — со вздохом сказал Абиш.

— А что ж тут такого? И двести тысяч не жалко, лишь бы спасти великого созидателя горного рая!

— У меня тридцать пять рублей, — сказал секретарь, желая поскорее избавиться от Кееы, и вытащил из кармана скомканные бумажки.

— У меня нет и тридцати пяти копеек, но такие послания нужно посылать за государственный счет! — Абиш пожал плечами.

— Иди к бухгалтеру, к Мирзе!

Кеса вышел из комнаты, а секретарь исполкома, сжав ладо нями виски, погрузился в беспросветно мрачные размышления. Стакан чая с кардамоном и гвоздикой подал Субханвердизаде все-таки именно он, Абиш…

«Может, председатель нарочно подослал Кесу, чтобы испытать меня? — спросил себя Абиш. — Может быть и такое: кто-то из посетителей подложил в коробочку со специями ядовитые шарики… А Матан? Неужели она в заговоре с врагами?.. Но достаточно Субханвердизаде перед смертью назвать меня „элементом“ и ткнуть в мою сторону пальцем, и я погиб. Погиб окончательно и безвозвратно!..»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

После долгих поисков Кесе удалось отыскать бухгалтера Мирзу в кабинете заведующего финотделом, уехавшего по делам в деревню. Отпустив служащих, запершись на ключ, Мирза спокойно работал, зная, что никто его не потревожит. Конечно, он не предполагал, что хитрый Кеса заглянет в окно с балкона… Узрев Мирзу за столом, погруженного в какие-то срочные подсчеты, Кеса удовлетворенно хмыкнул, вбежал в приемную и заколотил кулаками в дверь. Сперва бухгалтер решил отмолчаться, но когда в дверь забарабанили ногою, плюнул: «Мерзавцы, все-таки пронюхали!» — и сердито спросил:

— Пожар, что ли?

— Открой, это я, Кеса, яичный секретарь товарища Субханвердизаде!

— Никакой ты не личный секретарь, а нахал, сын нахала…

— Поторапливайся! — рявкнул Кеса.

Пришлось впустить…

— Что ты тут делаешь? — подозрительно спросил «личный секретарь». Ему показалось страннымчто бухгалтер вторгся в кабинет начальника… Секретари сельсоветов, например, днями жались в темном коридоре, но никогда не смели перешагнуть порог пустующего кабинета Субханвердизаде, хотя и знали, что председатель в командировке… И Кеса счел поступок бухгалтетра непочтительной дерзостью.

— Пожар? Где? — недовольно переспросил Мирза.

Кеса внимательно оглядел комнату, заглянул во всё углы.

— Кабинет — это кабинет, бухгалтер — это бухгалтер, а заведующий финансовым отделом — это заведующий финансовым отделом! — с угрозой сказал он. — Какие это у тебя секретные дела-делишки, что ты сюда спрятался?

— Ладно, ладно, не тяни, занят, мне некогда…

— Если занят, то слушай, — исключительно между нами, — мне нужно на государственное мероприятие двести пятьдесят рублей, — без околичностей заявил Кеса.

— Зачем?

— На телеграмму в центр.

— Какая же это телеграмма? — Мирза задумался. — Да у меня в этом месяце на почтово-телеграфные расходы не осталось уже ни копейки…

— Случилось ужасное преступление! — пылко воскликнул Кеса.

— Да где телеграмма-то?

— У Абища!

— Ну, пошли к нему.

Бухгалтер аккуратно собрал бумаги в портфель, закрыл кабинет. Работать, конечно, уже не удастся, но надо хоть от Кесы-то избавиться: прилип как смола…

Увидев бледного, со слипшимися от пота волосами, с трясущейся нижней губою Абиша, бухгалтер почему-то вздрогнул, хотя он открыто презирал трусливого секретаря.

— Что это с ним? — обратился Мирза к торжествующе усмехнувшемуся Кесе.

— Знает кошка, чье мясо съела! — загадочно сказал Кеса и, быстро нагнувшись, шепнул Абишу: — Угости стаканчиком чан ку! С твоим кардамоном и твоей гвоздикой! Пусть человек испепелится… У-у-у!

— Где телеграмма? — с тревогой спросил Мирза. — Да что с тобою? На тебе лица нет!.. Бьешься, как птичка в клетке, Может, позвать Баладжаева?

— Со мною… так… бывает, — сказал Абиш, стараясь не встречаться взглядом с Кесой. — Не надо Баладжаева…

— Верно, верно, с ним такое случается! — подхватил Кеса. — Припадки!.. У него это с детства, врожденное. Ему не хотелось посвящать в тайну бухгалтера.

— Да где ваша телеграмма?

— Ты гони деньги и не рассуждай!.. Вессалам! — прикрикнул Кеса. — Знать телеграмму тебе не положено. Не дорос еще до документов государственного значения!

Мирза усмехнулся.

— Запечатайте, а я сам отправлю. Это предложение Кесе понравилось.

— Немедленно запечатай, накапай горячего красного клея, — так он называл сургуч, — пришлепни сверху медной печатью!..

Абиш покорно выполнил его распоряжение.

Через минуту бухгалтер получил в руки запечатанный, украшенный пятью сургучными клеймами конверт.

Кеса упивался безудержными мечтами: «Прилетит самолет, и дело раскроется, и меня наградят, повысят в должность. Все станут на меня указывать пальцем: вот он, вот герой. Ашуги песни про меня споют!.. В газете статью про меня напечатают!»

Он проворно завертел головою, силясь рассмотреть в тучах самолет.

За этим странным занятием его и застали у водопроводной колонки телефонист Аскер и Худакерем Мещинов.

— Эй, приятель, шею не сверни! — крикнул Аскер. Спохватившись, Кеса приосанился, поманил телефониста себе.

— Исключительно между нами, — отводя его в сторону, к складу потребсоюза, сказал Кеса вполголоса. — Сейчас к нам прилетит эйриплан.

— Мен олюм! Какой аэроплан! Что ты говоришь? — воскликнул удивленный Тель-Аскер, получив от Кесы эту свеженькую новость.

— Да, эйриплан! — кивнул Кеса. — Но не вздумай взять телефоны в руки и растрезвонить об этом по всем линиям. Набери в рот водицы!.. Знаю я тебя готов на любом перекрестке вопить: «Сорока, а сорока, у меня есть орешек!..»

— Но для чего? По какому случаю? — допытывался Аскер. Кеса прикрыл рот ладонью.

— Тшшш! После, после… Иначе я пропаду вместе с отцом и всеми родичами!

Тель-Аскер обиделся. До сих пор между ним и Кесой никаких тайн не было и быть, казалось бы, не могло… Вместе они ошпаривали кипятком, ощипывали и жарили в масле кур и цыплят, щедро получаемых Кесой от благодарных просителей. И, лакомясь сочным мясом, оба взахлеб делились новостями: Кеса их ловко добывал в исполкоме, а Тель-Аскер в телефонной трубке.

Сколько раз Кеса благоразумно шлепал себя по губам и клялся: «Да буду собакой, если расскажу…» Однако достаточно было ему встретить Аскера, как все обещания забывались. Телефонист тоже не оставался перед ним в долгу.

Почему же ныне Кеса туго завязал мешок с тайнами?

— Мен олюм, да ты хоть намекни! — взмолился парень.

— Клянусь твоей жизнью, после, после!.. — И Кеса побежал, как ужаленный в летний зной оводом теленок.

Тотчас к Тель-Аскеру приблизился угнетенный любопытством Мешинов.

— Почему так затянулся твой разговор с безволосым? Мен олюм, о чем вы шептались?

— Да так… Пустяки! Кажется, Кеса вовсе выжил из ума!

— Ты сегодня положишь меня в могилу, — сказал, покраснев от гнева, Мешинов. — Ты же мужчина!.. Иначе я раз и навсегда отвернусь от тебя.

— Но только ни-ни, смотри не проговорись! — строгим тоном сказал Аскер и оглянулся: нет ли поблизости прохожих. — Кеса говорит, что сегодня к нам прилетит самолет.

У Мешинова широко раскрылись глаза.

— Как? Самолет? К нам самолет? Настоящий?

— Клянусь жизнью твоей, клянусь жизнью самого Худуша, злодей Кеса говорил именно так. Может, бредил?.. Мешинов долго чесал затылок.

— Кеса может знать достоверно.

— Вот я тоже думаю, что он может знать точно, — согласился Аскер.

Друзья запрокинули головы и впились глазами в вершины поднебесных гор, в стремительно летящие над ними косматые тучи.

Вернувшись от Субханвердизаде, Баладжаев глубоко задумался. Он уже раскаивался, что пустил вместе с председателем и своего коня на каменистую кручу… Н-да, Субханвердизаде был способен спустить Баладжаева вверх тормашками с той самой крутой лестницы, на какую сам же подталкивал. Как видно, надо лишь подобострастно поддакивать: «Слушаюсь… так точно… да, да», уподобиться верблюду, опустившемуся на колени с вытянутой шеей перед хозяином.

— И-ых, Баладжаеву, видно, суждено довольствоваться щедротами своей многопудовой супруги. Протянуть руку к молочному ягненку все равно не удастся.

И, упрекая себя, что взялся за гуж, который ему не дюж, Баладжаев вызвал в кабинет Рухсару и, пряча глаза, попросил ее ровно в десять часов вечера посетить председателя исполкома товарища Субханвердизаде и оказать ему на дому необходимую медицинскую помощь.

Ничего не подозревавшая девушка послушно собрала чемоданчик и пошла.

— Вернуться б тебе невредимой, ай, гызе — прошипела ей вслед, выглядывая из-за занавески своего окна, Гюлейша…

А Рухсара быстро шагала по пустым улицам. Она была взволнована, — ведь впервые ее направили к ответственному работнику района, к самому товарищу Субханвердизаде… Как бы не осрамиться, не оробеть! Нужно держаться солидно, но не заносчиво, оказать высокопоставленному пациенту уважение, но и самой не ударить лицом в грязь.

Городок притих, будто страшился непогоды, нависших тяже лых, как камни, туч. Исчезли во мгле снежные горы, дремучие леса. Только гул ниспадавших с высоких скал водопадов хле стал, словно бичом, темную ночь. Река, рассекавшая западную часть города, выла, клокотала, наполнившись после недавних ливней водами горных потоков.

Рухсара толкнула калитку и остановилась в нерешительности. Селевые грязевые потоки после грозы, сорвавшись с гор, подмыли фундамент электростанции, и городок как бы ослеп, погрузился в беспросветную темноту. На улицах не горели фонари, из окон домов не падали на тротуары, как обычно, широкие полосы золотистого света. Рухсара чувствовала как учащенно бьется ее сердце.

От грядок и клумб в саду поднимались сырые испарения. Рухсара почувствовала легкий озноб и застегнула на все пуговицы шевиотовый жакет. Ей показалось, что в саду, за деревья ми, стоит какой-то мужчина. Сторож? Девушка; боясь оглянуться, поднялась на балкон.

Волнение не покидало ее. Она не могла понять, почему именно ее в ночную пору доктор Баладжаев отправил в чужой дом. Но, конечно, возражать доктору, который все эти дни по-отечески заботился о ней, девушка не посмела…

А Субханвердизаде, услышав на крыльце стук каблучков, насторожился, подобрался всем телом, как барс, готовящийся к прыжку на грациозную горную козочку.

Как же начать облаву на нежную, наивную девицу? Малейшая оплошность может привести к непоправимой ошибке, и тогда порыв Гашема разобьется вдребезги, как стрела, ударившаяся о камень.

«А если у нее есть жених? Ах, ну и пускай! Ведь мы, ответственные деятели, — не истуканы, а тоже грешные люди, как прочие. Прав я или нет? Стоит ли волноваться столь опытному „охотнику“? Как говорится: „Минуло восемьдесят, девяносто, а там — сто лет… Глянь, а тебя и на свете нет“», — думал с блудливой улыбочкой Субханвердизаде.

Наступил срок исполнения данного обета. Рухсаре предстоит выпить уготованную ей рюмку коньяку. Услужливый доктор Баладжаев умело и хитро направил козочку к тому месту, где притаился в засаде охотник. Теперь только бы не осрамиться?.. Гашем постарался взять себя в руки, придвинул ближе стоявшую на столике у изголовья кровати лампу, прибавил в ней огонька, повернулся к двери и придал лицу своему кроткое выражение.

Рухсара трижды негромко постучала.

— Войдите, — простонал Субханвердизаде. Медленно открыв дверь, девушка застыла на пороге.

— Добро пожаловать, дочь моя Сачлы! — сказал председатель благостным тоном. — Добро пожаловать в наш дикий горный район! Добро пожаловать в наше скромное жилище!

Девушка покраснела. Ей было неприятно, что председатель исполкома назвал ее «Сачлы». Солидный человек!.. Ему-то не подобало бы повторять это прозвище. Ведь у нее настоящее имя есть — Рухсара. Но почему-то все — и телефонист Тель-Аскер, и зеленоглазая Гюлейша, и толстуха Ханум Баладжаева, и посетители больницы — упорно называют ее «Сачлы»… А теперь и сам председатель тоже!..

С трудом переводя дыхание, девушка шагнула в комнату, поискала глазами, куда бы положить чемоданчик.

— Поставьте сюда, Сачлы-ханум, если это вам удобно, — Субханвердизаде показал на стоявший у изголовья столик.

Перед кроватью был разостлан небольшой коврик, в углу комнаты стоял простой шкаф с одеждой. Над кроватью висел длинный узкий пестрый ковер, а на нем отливали синеватым блеском перекрещенные винтовка и маузер с деревянной кобурой-рукоятью. На случай же всякой неожиданности Субханвердизаде никогда не расставался с наганом: днем носил на поясе под гимнастеркой, на ночь прятал под подушку, предварительно проверив, осмотрев патроны, курок… Когда же председатель отправлялся в командировку в горы, то прицеплял наган к поясу поверх рубахи да еще перекидывал через плечо на ремешке маузер.

Заметив, что Рухсара сразу же обратила внимание на винтовку и маузер, он, облокотись на подушку, сказал благодушно:

— Видите?.. Какое грозное оружие? Если вам, медицинским работникам, для всяких операций требуются блестящие ланцеты, пинцеты, ножи, ножницы, иглы, то нам для кое-каких операций нужны пока что винтовки и револьверы! Обрадовавшись, что Рухсара заинтересованно его слушала, Субханверди-заде пылко продолжал: — С этой винтовкой я много раз поднимался на снеговые вершины и разил меткими пулями врагов! А из этого маузера я скосил столько негодяев, что и не пересчитать!.. Все это нужно было выполнить, чтобы вы, молодые, прекрасные, наслаждались спокойствием. Ха! Бандиты отрезали шелковистые косы таким, как ты, девушкам, которые отказались от чадры, носили коротенькие, до колен, юбки, учились в школах и техникумах! Но мы, солдаты революции, обезвредили этих двуногих шакалов. Да-а-а… Конечно, кое-кто из злодеев еще уцелел, скрывается в густых лесах, прячется в горах и долах. Но им тоже не убежать от нашей карающей руки.

Рухсара молчала.

— Не раз, не два мне говорили друзья: «Довольно тебе, Гашем, скитаться в горах и лесах, рискуя каждый миг жизнью! Перебирайся в Баку, ты не хуже, а лучше нас, стань во главе наркомата…» — заливался на все лады Суб. ханвердизаде. — А я непреклонно отвечал: «Нет, нет и нет! Большевик должен стремиться на самый трудный, самый опасный участок жизни, чтобы бороться, строить, созидать…» Ха! Когда я приехал сюда, Сачлы-ханум, то тут буквально ничего не было. Жалкий поселок. И весь этот город я воздвиг своими руками! Широким взмахом руки он показал за окно, на лежавший в ночи притихший город. Баню построил, провел и сюда и в аулы радио и телефон. В фундамент гостиницы, ну той, у базара, сам заложил первый камень. Дивные леса пропадали, гибли, — я сохранил их и сберег, да еще насадил на сотнях гектаров тысячи новых саженцев… И в этих тенистых рощах теперь ты можешь гулять, веселиться, водить хороводы с подругами, Сачлы-ханум! Я организую поиски в горах золота и серебра. Я нашел целебные источники и создам здесь курорт, даже не республиканского, а мирового значения. Я открыл в аулах школы, детские сады, ясли, библиотеки! — воскликнул Субханвердизаде. — Теперь очередь за развертыванием медицинских учреждений. Мы обязаны наладить в районе образцовую медицинскую помощь трудящимся кадрам. И вы, Сачлы-ханум, правильно поступили, что не убоялись трудностей и приехали в наш далекий район. Вам выпала завидная доля быть нашим медицинским кадром! — самозабвенно говорил председатель, он вообще любил слова «кадр», «кадры» и употреблял их к месту и не к месту.

Под его пристальным жарким взглядом Рухсара смущалась, влажное лицо ее блестело, как усыпанная росою свежая пунцовая роза…

— Так вот, я распорядился проложить в горах отличные дороги. Установится ясная погода, я посажу вас, Сачлы-ханум, и доктора Баладжаева в свою машину, и мы покатим в горы… Там вы залюбуетесь серебристыми реками, падающими с кручи громоподобными водопадами, синим сиянием ледников. Но винтовку я с собою возьму, дабы охранять вас от всяких бед!.. — рассмеялся Гашем. — А заметим в лесу козочку, вот такую же ловкую, упитанную, как вы, хе-хе, так и подстрелим ее мигом! Баллах, да вы стрелять-то умеете? Научу, я вас, ханум, всему научу!..

— Доктор сказал, что вам нужно поставить банки…

Увидев, что обольстить девушку красноречием не удалось, хитрец сразу же придал лицу своему жалобное выражение и закряхтел:

— Да, да, ханум, спина так и разламывается! Пожалуйста, не поленитесь, своими ручками поставьте-ка мне банки. Разлеживаться ведь мне нельзя — работа ждет, я, ханум, буквально горю на работе!..

И лег ничком, уткнувшись носом в подушку, не забыв при этом протяжно застонать.

Рухсара с трудом подавила в себе брезгливость, заставила себя поверить, что перед нею больной, который нуждается в ее помощи… Через минуту волосатая спина Субханвердизаде покрылась банками. Натянув на его плечи одеяло, Рухсара отошла от кровати.

Гашем услышал ее легкие шаги и сказал:

— Присядьте, Сачлы-ханум… Нравится ли вам наш город? Конечно, с Баку не сравнишь, но и в нем есть своя прелесть. А как с комнатой? Удобно устроились?.. Для медицинских кадров мы должны создать наилучшие бытовые условия. Чтобы вы чувствовали себя, как в родном доме! Смотрите, если доктор Баладжаев не заботится, то идите сразу же, днем или ночью, ко мне!

Девушка упорно молчала.

— А нравятся вам наши зеленошумные леса? Наши горы со снежными келагаями[21] на главе? — продолжал ласково, будто не замечая ее молчания, Субханвердизаде.

Перед Рухсарой возникли пленившие ее сердце высокие горы с уходящими в небо белопенными вершинами, и отвесные, полные мрака и прохлады ущелья, и парящие над бездной ширококрылые орлы.

— Наш Азербайджан так прекрасен! — вздохнула она.

Гашем оживился, воскликнул с жаром:

— Да, да, вы правы Сачлы-ханум, наша родина дивно красива! Едва я стану на ноги, окрепну, как мы поедем на охоту в горы. Но, конечно, в таком костюме, сестрица, ехать верхом на лихом скакуне неудобно… Мы справим вам синие шелковые шаровары, высокие красные сапожки. Мы нарядим и украсим вас, Дочь Азербайджана!.. И мы, сестрица, станем охотиться в теснинах на горных туров, на косуль, серн, джейранчиков… И разведем костер у хрустального родника. Шашлык зажарим. Да, да, нанижем сочные куски шашлыка на шампуры, накроем суфру и разольем по бокалам густое, алое, как кровь, семилетнее вино! Поднимем бокалы к солнцу, провозгласив тост в вашу честь, драгоценная Сачлы-ханум! Не так ли?.. А если пить вино еще не научились, то мы все равно заставим выпить, хе-хе, зажмем вам носик и насильно вольем в ваше соловьиное горлышко. Ну, так, как вы даете детям горькое противное лекарство!

Рухсару колотило от стыда, от унижения, но банки снимать было еще рано, значит, уйти нельзя.

— А вы знаете мое имя, Сачлы-ханум Алиева? — ворковал Субханвердизаде. Гашем! Голя…[22] Голя Субханвердизаде. Я никогда не бываю официальным, замкнутым. С молодыми кадрами я проще простого. Не так ли? И надеюсь, что вы, ханум, тоже станете относиться ко мне, к Голе, просто, без церемоний, по-родственному. Что?..

— Доктор Баладжаев велел мне поставить вам банки на спину и на грудь, сказала Рухсара ледяным тоном.

Субханвердизаде, едва она сняла банки, молниеносно повернулся, лег на спину поудобнее, — руками теперь можно действовать…

— Я искренне, всем сердцем уважаю освобожденных женщин Востока! — без передышки начал он очередное излияние, втихомолку играя шелковистыми, падающими на его плечи косами склонившейся, поглощенной делом Рухсары. — Когда я приезжаю в командировку в Баку, то обязательно иду в театр на «Севиль»… Да, я в восторге от этого замечательного спектакля, но все же, Сачлы-ханум, не могу согласиться с высмеиванием Балаша. Действительно, женщины Востока: — это женщины Востока, но ведь и мы, грешные, тоже — мужчины Востока! Хе-хе!.. Гашем остался довольным своим остроумием и раскатисто засмеялся. — Разве мы имеем право забывать, что мужчина — покровитель, глава и сень семейного гнезда? Разве коммунизм отрицает семью, дом? Нет, нет и еще раз нет!.. Значит, женщина обязана беречь своего покровителя, ухаживать за ним, лелеять и нежить.

Уловив, что Рухсара взглянула на часы и приготовилась снимать банки, Субханвердизаде вдруг вздрогнул всем жилистым телом и застонал.

— Снимите скорее вот эту, эту!.. Больно! Ай!.. Сжальтесь, прошу вас! — И, схватив девушку за обе руки, сильно, рывком притянул к себе, — Ханум! Ради бога…

Растерявшись, чувствуя, что сердце нырнуло куда-то в глубину, Рухсара вырвалась, быстро сняла все банки, сложила их в чемоданчик, туда же швырнула комок ваты, флакон со спиртом. Едва ли она сейчас сознавала, что делала, — все движения были привычно механическими, заученными еще в медицинской школе.

— Вы уходите, ханум? — воскликнул Субханвердизаде с неподдельной жалостью: добыча-то все-таки ускользнула…

— Да.

— Очень хорошо, очень хорошо!.. Вы превосходный медицинский кадр, ценный специалист. Я рад, что вы приехали в наш городок, что я познакомился с вами. Теперь мы избавились от услуг таких невежественных, грубых медицинских кадров, как знакомая вам Гюлейша… — И добавил: — Кстати, а какая у вас зарплата?

— По тарифу! — Рухсара пожала плечами.

— Понимаю отлично, что по тарифу, но я не этим интересуюсь, я хочу знать, сколько же приходится на руки?

— Триста.

— Всего триста! — Субханвердизаде всплеснул руками. — Этого очень мало… И наверно, приходится помогать семье?

— Да, конечно, приходится, — девушка не знала, радоваться ей или горевать от этих настойчивых вопросов. — Сестры-школьницы. Братишка. Мама.

— Разве ваша матушка не работает? — удивился Субханвердизаде.

— Да, не работает.

— Но почему, почему?.. Труд украшает человека. Энгельс писал, что труд, собственно, создал человека. Если есть какие-либо затруднения с работой, я незамедлительно напишу в Баку, чтобы вашу маму устроили на приличную работу.

Рухсара всхлипнула, зажав рот платком.

— Пять месяцев назад маме трамваем отрезало руку. Чадра в колесах запуталась!

— Бедняжка, бедняжка! — с трогательным видом произнес Субханвердизаде и опять попытался ухватить девушку за руки, притянуть к себе, но Рухсара отступила на шаг от кровати. — Но ведь можно же устроить детей в приют, а маму в дом инвалидов.

— Никогда не соглашусь на это! — Голос Рухсары зазвенел непреклонной решимостью.

— Та-ак! — Субханвердизаде покровительственно крякнул. — Я не ошибся в вас, Сачлы-ханум, у вас действительно чистая душа, любвеобильное сердце… Мы увеличим ваш оклад, э-э-э, вдвое, будете получать шестьсот рублей!

— Можно работать в две смены? — радостно спросила девушка и благодарно взглянула на него.

— Ну, зачем же! — мягко произнес Субханвердизаде, бросив из-под ресниц на осчастливленную девушку нежный взгляд. — Конечно, если… э-э-э… потребуются ночные визиты, ну вот как сегодня, то вы же не откажетесь?

— Еще бы! — вырвалось у Рухсары.

— Вот видите!..

«Он совсем не такой, каким показался мне сперва, — подумала растроганная девушка. — Он добрый, с открытым большим сердцем!.. Да, только такому человеку и можно доверить пост председателя!»

И, прошептав: «До свидания!», она вышла из комнаты.

«Будь ты не Сачлы, а Дашдемир[23], все равно станешь мягкой овечкой!». Субханвердизаде прищелкнул пальцами.

Ежась от студеного ветра, Рухсара быстро шагала, почти бежала по темной улице, и ее пугало, что каблуки слишком уж громко стучали по тротуару.

Но вот, слава богу, и больница.

У калитки ее поджидала продрогнувшая Гюлейша.

— Где же ты пропадала, девушка? — запела злорадным голоском она. — Я проглядела все глаза, тебя высматривая. И в больницу забежала, и в комнатку к тебе заглянула, — нигде нету, словно в просяную бусинку превратилась, в щель закатилась, валлах!..

У Рухсары от гнева вздрогнули ноздри, но она сдержалась, молча прошла мимо.

— А ты, девушка, зафорсила, задаваться стала! — фыркнула Гюлейша. Подумаешь, ей доверили ставить банки самому председателю!

С балкона послышался хриплый, будто отсыревший от затяжного дождя голос Баладжаевой.

— Ай, Гюлейша, кто это там? А-а?..

— Кому же быть, как не Сачлы!

— Откуда же ее несет в такую позднюю пору? — изумилась Ханум.

— От председателя исполкома.

— Тшшш! — ахнула Баладжаева. — Послушай, милая, быстро же она нашла дорогу в тот дом!.. — Перевесившись через перила, Ханум издевательски воскликнула: Браво, девушка, хвала тебе, молодчина!

Гюлейша насмешливо протянула:

— Она ставила председателю банки! Понимаешь… Ханум, ба-ан-ки-и!..

— Да продлит аллах жизнь человека, придумавшего эти банки! — расхохоталась Баладжаева, видя, что теперь беда ее миновала. — Ловко ж эта девчонка нашла дорогу к истине! Как говорится, застрели гуся, и котел твой переполнится. Чем миндальничать с бедняками, ставь банки самому старшему начальнику, садись ему на шею, — пускай верблюд носит тебя, а ты посмеивайся!..

Задыхаясь от слез, Рухсара пробежала мимо сплетниц, закрылась на ключ в своей темной комнатке и упала на койку.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Кеса чувствовал себя отвратительно: облизывая ложку снаружи, он не заметил, как давга пролилась ему на рубаху.

Еще недавно он с нетерпением всматривался в небо, надеясь, что вот-вот появится самолет с долгожданной комиссией, с врачами, а может, и с профессорами, и гнусное злодеяние раскроется, и его, Кесу, увенчают славой… Но, прильнув ухом к замочной скважине, он только что подслушал разговор вероломного Субханвердизаде с неприступной Сачлы, не ведающей своего счастья, и с ужасом сказал себе:

«Да это ж все притворство! Ах, лицемер, ах, обманщик! А я — то, я оказался дурнее дурака, глупее глупого… Значит, я, как шелкопряд, наматывал, наматывал на самого себя нить смертного савана! И-иых!..»

На цыпочках Кеса прошел по террасе в свою убогую комнату. При малейшем шуме и стуке он вздрагивал: аэроплан…

Пушистый откормленный кот, единственное украшение комнаты, мирно спал, вытянув лапы, на подушке хозяина.

— Хотел бы я быть на твоем месте, пятнистый! — с завистью сказал Кеса. После моей телеграммы прилетит аэроплан с комиссией, и я опозорюсь на весь свет!.. Что же делать? Отравить этого проклятого Гашема уже нет ни времени, ни случая… — Он с ожесточением почесался: вся кожа зудела. — Теперь скажут: Кеса сошел с ума, свяжут по рукам.

«Ну, зачем ты ввязался в это дело, сорочья ты голова? — упрекал себя Кеса, раскачиваясь, как плакальщица на поминках. — Ах, если бы довелось выйти сухим из воды, я, несомненно, прожил бы тысячу лет!»

Ему захотелось нестерпимо с кем-нибудь пооткровенничать, излить душу. Но к кому же идти? К телефонисту Аскеру? Опасно… А вдруг парень этой же ночью разнесет весть по всем проводам, разгласит тайну Кесы? Нет, от Тель-Аскера мало толку.

Внезапно Кесу осенило.

— Нашел! — прошептал он и проворно выбежал из комнаты.

Дойдя задворками до конюшен и складов на окраине городка, Кеса чутко прислушался, огляделся. Внизу, в овраге, гремел Ручей, а вокруг царила глубокая тишина. Приложив руку к громко стучавшему сердцу, Кеса открыл дверь амбара с ячменем. Собственно, ячменя-то здесь давно уже не было, потому склад и не запирали, не сторожили. На Кесу пахнуло сыростью и затхлостью. Найдя в углу пустой мешок, он принялся собирать По полу ячмень; ему обязательно нужно было хоть из-под земли Достать зерна… После упорных поисков в темноте Кеса насобирал около пуда засоренного, смешанного с пылью и мышиным Пометом ячменя. Не задерживаясь, он наполнил и взвалил на плечи мешок и, озираясь, как вор, вышел из амбара.

Колесо судьбы медленно ползет вверх, но зато стремительно катится под гору, — попробуй-ка останови!.. А еще говорят, что странник стопчет не одни чарыки, а до святого места еще далеко. Но и бездействовать тоже не приходится, хотя твоя судьба начертана незримыми письменами на твоем же лбу, но если ждать свершения этой самой судьбы, то придется ждать, когда прозвучит трубный глас Исрафила, когда придет судный день…

Нет, Кеса не согласен ждать трубы Исрафила. И отказываться от нынешней доходной должности ему тоже не улыбается. Прикажете пойти мостить дорогу в горах? Нет, Кеса добровольно не откажется от вкусного душистого плова!.. Но ведь утро? на аэроплане прибудет комиссия из Баку, дабы расследовав обстоятельства гибели Субханвердизаде, а покойник жив и здоров, расхаживает по комнате и даже не прочь порезвиться барышней. Какой же дуралей придумал эту комедию? Не Кеса ли?.. Ну-ка, позовите Кесу немедленно в надлежащее место.

Значит, нужно торопиться, как-то изворачиваться, дабы выбраться из западни!

И, взвалив мешок с ячменем на загривок, Кеса направил стопы свои к дому Мадата.

А уже светало, по небу легкокрыло пролетели алые стрелы, и в садах, в оврагах пробуждались птицы, пробовали свои голоса и вдруг начали щебетать так задорно, звонко, словно решили весь мир оповестить: «А Кеса тут… Кеса тут!»

Будто испугавшись птичьего гомона, Кеса ускорил шаги.

Еще весною супруга Мадата Афруз-баджи попросила Кесу построить у террасы дощатый курятник. Теперь этот курятник был полон самых разноцветных и разноголосых кур, — отборных Афруз-баджи оставляла на племя, а мелкоту резала в котел… Благоразумный Кеса, понимая, что ласковый теленок двух маток сосет, оказывал Афруз-баджи множество услуг и как будто заслужил ее благоволение. Во всяком случае, она от приношений не отказывалась, и Кеса не раз этим летом добывал для нее в аулах самых жирных кур, озимых горластых петушков.

Прислонив мешок с ячменем к стенке курятника, Кеса с облегчением перевел дух, вытер рукавом потный лоб.

«Ухвачусь за подол Афруз-баджи, а она пусть умаслит Мадата, — размышлял Кеса, заметно повеселев. — Сейчас Мадат сидит в кресле секретаря райкома товарища Демирова. Персона важная!.. Заручусь-ка его покровительством. Пригодится на худой конец. А прибудет комиссия, все стану начисто отрицать знать ничего не знаю, не ведаю, это проделки мстительного Абиша, „элемента“. Он втравил меня в эту мерзопакостную затею. А я, конечно, неграмотный, деревенщина… Да будь я грамотным, разве стал бы курьером? Сидел бы за письменным столом в кабинете, важный, как бек!.. Как это говорится: „Видал верблюда? Не то что верблюда — помета верблюжьего не видел!..“ Значит, я знаю на свете веревку от колокола — раз, метлу — это два, ведро для воды — три. И пусть раскалят сковородку и приложат к ней мой язык — на себя ничего не возьму!..»

Нагнувшись, Кеса открыл дверцу курятника, и разномастные куры с веселым кудахтаньем, звучно хлопая крыльями, высыпали во двор. Присев на корточки, Кеса рассыпал пред ними полные горсти ячменя. Отталкивая друг друга, куры бойко клевали зерно.

Афруз-баджи привыкла подниматься из-за своей стаи спозаранку. Вот и сейчас она, протирая опухшие глаза, в халате вышла на террасу и, увидев Кесу в окружении веселых, задорно кудахтающих кур, счастливо засмеялась.

— Ах; чтоб тебе не умереть бобылем, Кеса, ну, как это ты вспомнил о моих курочках?

Не-ет, кажется, дело Кесы не такое уж пропащее… Значит, правильно он поступил, что отправился ночью за ячменем, рискуя в любой миг получить пулю от зорких милиционеров. Если утопающий хватается за соломинку, то куда умнее вцепиться в полу халата Афруз-баджи. — Думал, что ты, ханум, устала, вот и решил: пускай поспит себе подольше, — подобострастно сказал Кеса, еще усерднее потчуя кур зерном. — Детишки ведь… Семья! И о муже надо заботиться. Должен же я чем-нибудь подсобить баджи в ее неусыпных хлопотах.

Спасибо, Кеса! — воскликнула Афруз-баджи и вынула из кармана халата деньги, протянула через перила. — До твоего церковного перезвона еще далеко, беги к мяснику, купи два кило самой свежей жирной баранины, без костей и довесков!..

Кеса только этого и дожидался. Через минуту, зажав бумажки потной ладонью, он быстро шагал вверх по извилистой улице к базару.

В лавке мясника висели в ряд еще теплые, даже не потрошенные бараньи туши: казалось, что от них шел парок, до того они были свежие, благоуханные.

— Жена секретаря райкома повелела, — высокомерно сказал Кеса, — отпустить два кило баранины, без костей, мякоть жирную, сочную.

— Позволь, — удивился продавец, — ведь партийный секретарь у нас Демиров, а у него нет жены.

— Не припечатали ли райкомство ко лбу Демирова? — ехидно сказал Кеса. Райком — это стол в кабинете. Кто за ним восседает, тот и райком!.. — И победоносно улыбнулся, будто изрек невиданную мудрость.

— А-а-а, ну, это другое дело, — уклончиво заметил мясник, не желая связываться со звонарем, и быстро отрезал от туши самый лакомый кусище, облитый розоватым жирком.

Кеса небрежно бросил деньги на прилавок.

— Что случилось? Вот так чудо!.. Деньги!

— Да, деньги. А ты, нечестивый, на что намекаешь?

Собственно, мясник и хотел сказать, что, покупая мясо Гашему Субханвердизаде, Кеса частенько забывал платить…

Афруз-баджи поджидала Кесу на терраске.

— А чуреки купил? — спросила она, принимая из его рук увесистый пакет.

— Что ж, могу сходить и за чуреками, согласился Кеса. — Время терпит.

Пекарь уже разложил на стойке только что вынутые из печи чуреки; пьянящий густой аромат их кружил голову.

— Эй, давай самый нежный, самый горячий чурек! — бесцеремонно приказал Кеса.

— Послушай, я же не торгую, — развел руками пекарь. — Меня Нейматуллаев немедленно уволит с работы. Кто заступится?

Кеса оторвал от чурека большой кусок, сунул в рот.

— Скажешь, Кеса велел, Кеса распорядился, — прожевывав, сказал он.

— А если все-таки уволит?

— Пока я жив, Нейматуллаев, будь он даже ветром, не пошевелит и волоска на твоей открытой макушке!

Как видно, благосклонность Афруз-баджи тотчас же отразилась на характере Кесы.

Но бойкая супруга Мадата не унималась, требовала все новых и новых услуг.

— Не видел, каймак[24] привезли? — так встретила она запыхавшегося посыльного.:

«Вот чертова баба!» — скривился Кеса, но отказаться не посмел, а баджи вручила ему миску да добавила строгим тоном, что каймак должен быть обязательно свежим, густым, так чтоб ложка стояла.

На этот раз Кесе не повезло, — долго он бродил по молочному ряду, где торговки уже развязали хурджуны, но сливок не нашел. Пришлось возвращаться с пустой чашкой.

Афруз-баджи надула пухлые губки.

— Ай, Кеса, ну что бы подождать! Пока шел назад, наверно, и подвезли. Не выпали б от этого изумруды, украшавшие твой кинжал! Ребенку же нужен каймак.

— Пожалуй, так оно и есть, достопочтенная баджи, — нахмурив реденькие брови, сказал Кеса и, понурившись, поплелся на базар.

Но удача уже изменила ему, — торговки сливками не появлялись… Делать нечего, Кеса, опечаленный, скучный, опять зашагал к дому Мадата.

— Ну, что за неприятность!.. — ахнула Афруз-баджи, сидя на ступеньках террасы, любуясь копошившимися у ее ног курами. — Купил бы ребенку хоть сотового меду!

С этим поручением Кеса управился за несколько минут, но дотошная Афруз-баджи внимательно осмотрела покупку и осталась недовольной.

— Что за гадость принес, ай, Кеса? Это же не мед, а лесная гниль, это козий помет!.. Немедленно же перемени да разбей голову той нахалке, которая всучила тебе такую несусветную дрянь!.

Пререкаться с женою Мадата, ставшего в районе сильным человеком, было не с руки. Никто ж не заставлял — сам принес мешок ячменя. Кеса упрекал себя за кротость, раскаивался, что связался с неугомонной женщиной, но все-таки отправился снова на базар.

— Возьми обратно… твой захримар![25] — отыскав торговку, сказал он заплетающимся языком: ночью-то глаз не удалось сомкнуть. И, стащив с головы выцветшую кепку, вытер крупные, как кукурузные зерна, капли пота.

Окинув возмущенным взглядом безбородого тощего человека, торговка беспощадно отрезала:

— Базар — это базар!

— Что это значит?

— А так!.. Куплено — куплено, продано-продано, ступай подобру-поздорову!.. С неба свалился? — Тетушка затряслась всеми тяжелыми телесами. — Или думаешь, молчать стану, терпеть твои издевки?.. Ишь как разошелся! — И, поднявшись со скамейки, провела перед самым носом Кесы внушительным кулаком. — Ты решил, что перед такой облезлой старой курицей я превращусь в цыпленка? Урод несчастный!..

Вокруг уже собрались плотным кольцом любопытные. Кто-то из сведущих соседей шепнул торговке:

— Послушай, это же курьер самого товарища Субханвердизаде!. Тетушка и ухом не повела.

— Мне-то что с того, что курьер!.. Не превратится же он в осленка дойной ослицы! Мой муженек, царство ему небесное, красным партизаном был. Да я сама снаряды возила на арбе Красной Армии!.. Курьер! Эка невидаль! Пусть только тронет, до центра дойду! Глотку перерву!.. Высосал весь мед и теперь говорит: «Бери обратно тухлую вощину!» Весь сельсовет дрожит, как осиновый лист, при моем крике!.. А-а-а! Плевать хотела и на Кесу, и на какого-то Заде! Слон верблюда потяжелее. Как же ты, болван, осмелился хаять мой душистый, как цветок розы мед?

Трижды плюнув, что означало высшую степень пренебрежения, Кеса молча повернулся и зашагал к телефонной станции. Нашла коса на камень. Языкастую кумушку не переспоришь, о полнейшем отчаянии Кеса постучал в комнатку Аскера. Тот долго не откликался, наконец заспанный, в нижней рубашке, открыл дверь.

— Исключительно между нами, — передразнивая Кесу, сказал Тель-Аскер, не обращая внимания на чашку с медом в руках вошедшего, — чем же закончилась эта твоя история с аэропланом и комиссией из центра?..

Кеса быстро присел на табуретку, почувствовал, что ноги его ослабли.

— Какой аэроплан? Чего ты чепуху мелешь?

— Исключительно между нами, не валяй дурака! — строго сказал телефонист. — Твой эйриплен[26] — грубая афера. И не стыдно тебе?

Кесе почудилось, что он из-под проливного дождя угодил в снежный, колючий, в кровь царапающий лицо буран.

— Да ты откуда узнал?

— А вот узнал!.. Теперь я, голубчик, не поверю ни одному твоему слову о вечной дружбе.

«Если колесо катится под гору, то его не остановит и сам аллах», вспомнил Кеса народную поговорку.

— Слушай, об этом мы завтра потолкуем, а сейчас дай мне, бога ради, три рубля! — обратился он со смиренной просьбой к приятелю.

— Клянусь, ни копейки! — И неунывающий Тель-Аскер вывернул карманы пиджака и брюк, висевших на стене. — У мена, представь, деньги почему-то не залеживаются!

— Что ж, тебя в чайхане кормят бесплатно? — ехидно спросил Кеса, размышляя, как выйти из положения…

— Представь, я приглашен в гости к безбожнику Худушу, — насвистывая, сказал парень, взбил гребешком перед осколком зеркала пушистый чуб, туго затянулся ремнем.

— Жаль мне эту уймищу кур и цыплят, каких ты сожрал, ненасытный шакал, вздохнул Кеса, прикидывая в уме так и сяк, каким же образом откупиться от Афруз-баджи за мед. — Чтоб эта курятина превратилась в гной и вытекла обратно из твоего носа!

— Но почему, ай, Кеса, ты шлешь проклятия, словно безутешная вдова? хладнокровно спросил телефонист. — Курятену, между прочим, ты жрал наперегонки со мною! Но это, конечно, исключительно между нами!.. А где же комиссия из центра? Где эйриплан?

«Назвался груздем, полезай в кузов», — сказал себе Кеса, понимая, что погиб окончательно и бесповоротно.

Ему все-таки удалось умаслить вздорную Афруз-баджи — вызвался сам перемыть грязные тарелки…

В соседней комнате Мадат, облокотившись на подушку, читал газеты.

Решительно засучив рукава, Кеса снял с керосинки кастрюлю с кипятком. Заглянув в угол, он убедился, что таз полон грязных тарелок.

«Сама судьба загнала меня сюда, — приходится покориться», — подумал он, со вздохом принимаясь за мытье. Когда вся посуда была протерта до блеска, Кеса на цыпочках вышел на террасу, поманил к себе хозяйку.

— Аведь у меня есть маленькое дельце…

— К добру бы!

— Проклятье злу, — понизив голое, сказал Кеса, придав своему морщинистому лицу страдальческое выражение.

— Проклятье злу, — охотно согласилась Афруз-баджи, вспоминая тарелку с медом. — У меня смиренная просьба к партийному секретарю.

— Ты же правая рука председателя Субханвердизаде! — разумно возразила хозяйка.

— Конечно, верблюд высок, но слон выше.

На широких щеках Афруз-баджи зацвели пунцовые розы. Значит, ее уважают, с нею считаются, значит, ее заступничество имеет солидный вес.

— Но что в силах сделать, ай, Кеса, мой Мадат? Он же второстепенная личность.

— Ну, не скажите, — Кеса знал, что лесть волшебный, ключик к сердцу надменной баджи. — Теперь району известно, что Мадат первая голова во всех партийных делах!

Афруз-баджи горделиво выпрямилась, выпятила мощную грудь, вскинула тяжелый подбородок. — «Ах, если бы Мадат навсегда остался первым секретарем! Вот было бы славно» — возмечтала она, красуясь перед раболепным Кесой.

— Рухнул мой дом! — прошептал тот, напомнив хозяйке, о своем присутствии.

А в душе Афруз-баджи уже шевельнулась неприязнь к Таиру Демирову, и она начала оттачивать, словно бритву на оселке, свои тайные замыслы.

— Ах, отстань! — капризно обронила она и ушла в комнату, чтобы поскорее угостить мужа вкусным завтраком.

«Если Мадат действительно станет наиглавнейшим в районе, то сколько же просителей столпится у моего порога? — прикинула в уме Афруз-баджи. — Конечно, я буду выслушивать жалобы и помогать этим Мадату, но ведь все просьбы невыполнимы. И благодеяния нужно вершить осмотрительно, с точным расчетом!.. Лишь тогда я и Мадат сможем управлять районом куда мудрее, чем Таир Демиров…»

И Афруз-баджи прочно запечатала свой алый ротик воском, не откликнулась на стоны оставшегося за дверью безбородого.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Шесть лет назад семья Мадата ютилась в маленькой комнатке деревянного домика, стоявшего в нагорной части городка, на самой окраине, у неистово шумевшей в овраге речки.

Мадат работал в батрачкоме, как тогда говдрили, и занимался преимущественно заключением трудовых договоров между кулаками и батраками.

Натянув до колен связанные женою шерстяные носки с красными узорами, обувшись в белые чарыки с загнутыми, как птичьи клювы, носами, он перекидывал через плечо сумку с бланками договоров, отправлялся пешком в аулы и пропадал в горах целыми неделями.

Ожидая супруга, Афруз-баджи места себе не находила, металась: «Отгрызут когда-нибудь злодеи кулаки голову моему ненаглядному!..» А идя поутру на базар, она с завистью глядела, как во двор райисполкома въезжали верхом на резвых скакунах начальники, различного достоинства, но все-таки начальники, таких пешком в горы не пошлешь, нет! И сердце Афруз переворачивалось, трещало от унизительных переживаний, как зерна кукурузы на раскаленной сковороде.

«Какая несправедливость! — возмущалась она. — Мой бедненький все пятки себе отобьет, считая версты на каменистых тропах, а эти, на-чаль-ни-ки, знай себе скачут на иноходцах. Мой был батраком с малых лет и остался батраком, не расстанется никак с прадедовскими чарыками. А эти, на-чаль-ни-ки, форсят в хромовых сапогах!»

И когда муж, измученный, возвращался из долгого путешествия в горах, то Афруз-баджи его не жалела, — наоборот, обрушивалась с попреками:

— Умным несут арбуз, а тебе ярпуз![27]

Сильнее всего ее угнетало, что в магазинах продавцы заискивали и лебезили перед женами ответственных работников, из-под прилавка доставали самые модные товары: «Баджи, как вы находите, подойдет? Прелестная ткань!..» Афруз-баджи тем временем стояла в сторонке и терзалась неслыханными мучениями.

— Ай, Мадат, когда же тебя выдвинут в начальники? — приставала она к мужу.

— Не всем же быть начальниками, — благодушно отвечал Мадат. — Если при нэпе существуют кулаки и батраки, то должен же я, коммунист, защищать интересы батраков.

— А что такое за штука — нэп?

— Новая экономическая политика.

— Ну, вот с этой эко-но-ми-ческой ты и сейчас сам батрак, как встарь!.. Неужели нельзя заботу об этих голодранцах переложить на плечи другого коммуниста?

— Чем же я лучше других, ай, Афруз-джан?

— Ты не лучше, конечно, а хуже! — зудела женушка, багровея от злости. Ступай в кооператив и сам увидишь, что твоего имени нету в святцах… Ни разу продавец не окликал меня: «Ай, баджи Таптыгова, примите этот дивный отрез на платье!» Куда бы я ни пошла, всюду суют под нос гнилой ситец. А ведь ты день и ночь скитаешься в горах, ты рваный и босый!.. А если кулаки подстрелят? Ай-хай!.. Скорее с неба посыпется каменный дождь, чем отпустят в кооперативе для твоей несчастной женушки приличный товар!..

У Мадата все еще сохранялось благодушное настроение.

— Эй, женушка батрака, сколько же у тебя платьев? — И тыкал пальцем в обитый полосами железа сундук. Жадность Афруз-баджи была острее сабли.

— Да ну, что за платья, лучше б их вовсе не было!.. И ты смеешь называть этот мешок из синей бязи платьем?

— Ну, предположим, что — мешок из бязи, а рядом?

— Ф-фы, цветастое, пестрое, как твое одеяло?

— Значит, два?

— Гнилой шелк, расползается, как паутина!

— Три, получается? Дальше…

— Марля, больничная марля на бинты и повязки! — сердито восклицала женушка.

— Значит, маркизет белый… Еще?.. — Ф-фы, остальные на меня не лезут!

— Растолстела, вот и не лезут!.. — Мадат горько усмехнулся. — А моя мать за всю жизнь не посетила ни одной свадьбы, как ни упрашивали соседи… Выходного платья не было! А когда шла на поминки, то надевала чужой туман[28]. У тебя, страдалица, сундук ломится от платьев, а все еще недовольна!

— Бый! — Афруз-баджи надулась. — Как можно равнять старуху с молодой, ай, Мадат?

— Да ведь и она когда-то была тоже молодой!.. Как родился на свет, помню свою незабвенную матушку босой, в лохмотьях, с непокрытой головою. — Мадат с трудом удерживал слезы. — Не-ет, я всю жизнь готов работать в комитете батраков, чтобы помогать бедноте, обуздывать алчных кулаков!

— Выходит, всю жизнь не скинешь самодельных, из буйволовой кожи, башмаков? — клокоча от ярости, вопрошала Афруз. — Всю жизнь будешь выбивать дорожным посохом зубы кулацким собакам?

— А это уж как придется… Во всяком случае, никогда не изменю партии, не искажу наказов советской власти!

Такие скандалы возникали в семье Мадата непрестанно. Афруз-баджи и наяву и во сне видела, что ее Мадат наконец-то стал руководителем района, самым наиглавнейшим. И тогда перед Афруз-баджи распахнутся настежь двери всех мануфактурных магазинов… На дом станут присылать отрезы, уламывать: «Иолдаш[29] Таптыгова, окажите честь, возьмите этот вязаный платок из крученого шелка!.. Иолдаш Таптыгова, не откажите в любезности, примите этот коверкот».

Проходили дни, недели, месяцы, а Афруз-баджи всячески старалась уломать Мадата, разжечь в его душе костер тщеславия и суетной корысти. Ей уже рисовался в мечтах уютный домик, и новенький серебристый самовар на столе, и никелированные кровати с шарами, и обязательно — трюмо во всю стену, и непременно — телефон.

В августе 1928 года Мадата направили на учебу в Закавказский коммунистический университет.

От радости он прыгал, как мальчишка, обнял жену и закружился с нею по комнате.

— Да ну тебя! — отбивалась недовольная Афруз. — Курсы по улучшению быта батраков!.. Опять в Бузовны, что ли?

В Бузовнах Мадат учился на краткосрочных профсоюзных курсах.

— Не в Бузовны, а в прекрасный город Тифлис!.. — И он громко затянул арию из оперы «Ашуг Гариб»: — «О мать моя, в город Тифлис, о сестра моя, в город Тифли-и-ис!..»

— В Тифлис-то раньше беки ездили пьянствовать! — заметила Афруз, еще не смекая, какие перемены в ее судьбе сулит этот отъезд.

— Да, раньше беки, а теперь батраки!

— Что ж, поезжай, поезжай, грузинские красавицы тебя там дожидаются! скрипучим голоском заметила жена.

— Как устроюсь, за тобою вернусь, — успокоил ее Мадат, делая вид, что держит в руках перламутровый саз и играет на нем, запел во все горло арию Гариба: — «Соберу-у-у семь мешков золота, привезу к себе мою-у-у Шахсенем!»[30]

Внезапно Афруз захныкала:

— Остался б лучше здесь, милый! Подумать страшно — Тифлис!.. Как-никак, а здесь возвращаешься из дальних странствий по аулам все же в свою каморку! Кончиком платка она смахнула со щек слезинки. — Выпало б нам счастье, так в районе же тебя бы выдвинули на ответственную работу! А что в Тифлисе? Какие там, в Тифлисе, книги-тетрадки? Не маленький, кажется, чтобы сидеть за партой!..

Однако Мадат не поддался на ее уговоры, выправил все документы, получил на дорогу деньги.

Надменное сердце Афруз-баджи утешилось, когда она узрела, что за ее мужем приехала райкомовская машина. Проворно вынесла она и положила на сиденье котомку, благословила Мадата в путь, а затем плеснула ему вслед из медной чашки чисто, водой — по народному обычаю, это пожелание счастливого возвращения.

На выскочивших из квартир соседок Афруз-баджи посматривала высокомерно: ее Мадат возвысился, — на станцию покатит в райкомовском автомобиле… Это кое-что да значит!.

А Мадат этим же вечером прибыл на железнодорожную станцию, осведомился у милиционера, когда отходит тифлисский поезд, и встал в шумную, крикливую очередь. Все толкались, горланили, суетились, и когда простодушный Мадат взглянул на лежавший только что у его ног узел с бельем и провизией, то убедился, что котомку украли… Вот те на — хлопоты Афруз-баджи пропали даром. Мадат сунул руку в карман пиджака: слава богу, и деньги и документы здесь…

Солнечным утром прибыли в Тифлис. На вокзале девушки-грузинки, действительно красивые, как и предсказывала Афруз-баджи, грациозные, стройные, встречали с цветами прибывших, и хотя ни одна из них не улыбнулась небритому, в смявшейся одежде Мадату, настроение его улучшилось: до чего светло, празднично… Да, жизнь хороша! Слышался звонкий веселый смех, восклицания, поцелуи: дивная грузинская речь очаровала Мадата гортанной полнозвучной певучестью. А за вокзалом гремела, плескалась Кура, быстрая, сжатая крутыми берегами, затопленными все еще зелеными, не почувствовавшими приближения осени садами. Дребезжавший, весь трясущийся на ходу старенький трамвай благополучно доставил Мадата к величественному зданию университета.

В канцелярии он вручил документы черноусому приветливому проректору в военного образца кителе: как видно, недавно демобилизовался из армии.

— Азербайджанец? А из какого далекого горного района!.. Батрак?.. Да, да… А какое образование?

— Умею читать-писать, — Мадат отвечал смущенно.

— А как с арифметикой?

— Ну, арифметику-то я изучил досконально, когда заключал договоры с кулаками!

Проректора эти слова привели в бурный восторг, он вскочил, обнял Мадата и воскликнул:

— Хорошая классовая школа! Такие, брат азербайджанец, нам здесь и требуются!

…«Принят здоров целую Мадат».

Получив телеграмму, Афруз мгновенно же собрала свои нехитрые пожитки и помчалась в Тифлис. Конечно, ее покоробило, что супруге студента Коммунистического университета не предложили райкомовского автомобиля, но лучше уж добраться до станции на попутной арбе, чем дожидаться, когда легковерному Мадату вскружат голову тифлисские красотки…

Однажды утром Мадат еще лежал на тощем тюфячке в просторной комнате общежития и проглядывал свежую газету, как кто-то из студентов крикнул, просунув голову в дверь:

— Эй, Мадат, тебя внизу спрашивают!

«Кто же это может быть? — удивился Мадат, от неожиданности вздрогнув. Видно, секретарь нашего райкома? Ведь он собирался на совещание приехать».

Он еще брюки не успел натянуть, а запыхавшаяся Афруз уже влетела в комнату, гремя подковами ботинок, и, даже не поцеловав вскочившего муженька, напустилась на него с попреками:

— Ай-хай, вероломный!.. Ему и дела нет до безутешной жены. Решил избавиться от меня? Забыл все клятвы и обещания мену, лелеять, на руках носить, пушинки сдувать?.. Уж нашел, видно здесь какую-нибудь разбитную бабешку?

Как он ее ни упрашивал вернуться домой, Афруз заупрямилась, как говорится, сунула обе ноги в один башмак… И немедленно отправилась к ректору, строго заявила, что не может оставить мужа в чужом городе.

Ректор вызвал в себе проректора, коменданта, завхоза, секретаря парткома, председателя месткома, — совещались свыше часа и пришли к выводу, что уломать Афруз-баджи решительно невозможно, придется поставить дощатую перегородку в одной из комнат общежития, устроить Мадату хоть и полутемный, но свой уголок.

Первая победа вскружила голову Афруз-баджи, и она знакомилась с Тифлисом проворно и властно, вовсе не так, как застенчивая Шахсенем. Подхватив Мадата под руку, она потащила его на гору Святого Давида и, взвизгнув, заглянула в бездонное ущелье, куда бросились, обнявшись, пришедший из Аравии шейх Санан и его возлюбленная грузинка Хумар. Словом, Афруз-баджи чувствовала себя в чужом городе уверенно…

Когда Мадат перешел на второй курс, узкую комнатку общежития огласил ликующий вопль первенца Мамиша.

Однако сразу же после родов Афруз-баджи принялась требовать, чтобы Мадат бросил учиться и возвратился в горы.

— Чего ты затеяла, ай, Афруз! — возмущался Мадат. — Сама же называла Тифлис самым красивым городом на свете.

— У каждой птицы свое гнездо, — возражала жена. — Тифлис прекрасен, а горный городок слаще!

— Но мне еще надо полтора года учиться.

— А кем ты станешь, получив диплом?

— Партийным пропагандистом. Инструктором райкома партии.

— Это что самая высшая должность в районе? — с кислой миной спросила Афруз.

— Ну, почему же самая высшая!.. Могут назначить и завотделом агитации и пропаганды.

— А… секретарем райкома?

— Если стану хорошо работать, докажу принципиальное, выдержку, завоюю авторитет, ну и…

Афруз-баджи так и впилась огненными очами в мужа.

— Значит, ты обязательно будешь секретарем райкома? Гм… Значит, не зря таскался по горным тропам в старых крючковатых чарыках, с сумкой на ремне? Гм…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Проводив мужа на работу, Афруз-баджи скрестила руки на высокой груди и удовлетворенно улыбнулась. Заветная цель, похоже, близка!.. Униженная просьба готового ради нее пролезть сквозь игольное ушко Кесы красноречиво свидетельствовала, что Мадат на вершине почета и славы… Не сегодня завтра весь район падет к стопам Афруз-баджи. Казалось бы, чего ей недоставало? Дом полная чаша, красивые здоровые детишки Мамиш и Гюлюш, и патефон, и, конечно, телефон… В шифоньере и на стене за простыней уйма платьев, халатов, юбок и блузок, — со счета собьешься…

Однако Афруз-баджи привычно плакалась приятельницам и соседкам:

— У людей платьев и костюмов горы поднебесные, а у меня наберется еле-еле низкая кучка. И все платья сшиты безобразно, — у того бок висит, у этого рукава обтянуты… и — ых, бедность!

Полюбовавшись идущим по улице мужем, высоким, стройным, в новом костюме, в туфлях со скрипом, с портфелем в руке, приметив, что прохожие учтиво здороваются с ним, Афруз-баджи снова погрузилась в сладостные думы.

Да, разумеется, Мадат теперь не тот беспечный юноша, за которого она выходила замуж. Батрак в красных джорабах, с хурджуном за плечами — это вчерашний день. А видному партийному деятелю в синем костюме, в зеркально начищенных башмаках не мешало бы для солидности брюшко отрастить, выпячивать грудь колесом, не отвечать на поклоны встречных… Только так, не иначе надлежало, по мнению Афруз-баджи, держаться теперь ее Мадату. Ведь он стал первым среди пятидесяти тысяч жителей района. Генерал не генерал, но что-то вроде генерала!..

Афруз-баджи вышла на терраску и остолбенела в сильнейшем негодовании — у перил торчал со смиренным видом Кеса, умильно поглядывая на свою повелительницу.

— Ты все еще здесь?

— Ах, почтенная благодетельница! — заныл Кеса, сгибаясь в три погибели, будто собирался нырнуть к ее ногам. — Замолви за меня словечко перед райкомом! Я ли тебе не слуга? Шепни райкому, чтобы он помогал неизменно дядюшке Кесе. Если длань райкома будет надо мною, то я и в свои преклонные годы переверну землю вокруг оси!.. Заклинаю тебя жизнью прекрасноликих Мамиша и Гюлюш, — не жалей слов для заступничества перед мужем.

«Все-таки безбородый — правая рука Субханвердизаде, — подумала упоенная похвалами Афруз-баджи. — Отталкивать его было бы неразумно!»

— И ты уверен, что райком меня послушает? Тот всплеснул руками, трясясь тощим телом.

— Хотел бы я посмотреть на того мужчину, какой тебя бы ослушался, добродетельная!..

Афруз-баджи сияла, как начищенный самовар.

— Да стану жертвенным даром детям твоим! — наседал Кеса, видя, что дело-то выгорает. — Да перейдут на меня все их недуги!.. Считай, что я умер, но сделай милость, не оставь труп мой без погребения!

— Ох, старик, метко ты стреляешь и ловко прячешь свой самопал, подозрительно протянула хозяйка и махнула в полнейшем изнеможении рукою. Ладно, приходи к обеду!

…Мадат, вернувшись поздно из райкома, долго обедал, не расставаясь по привычке с книгой, но если раньше жена сердилась, что он не оказывает внимания ее кулинарному искусству и пренебрегает самыми лакомыми кушаньями, то на сей раз Афруз-баджи промолчала.

А на терраске томился в ожидании Кеса, серый, словно пепел в давно погасшем очаге.

Наконец, подав супругу стакан крепко заваренного душистого чая, Афруз решила, что срок настал, и впустила в комнату раболепно согнувшегося Кесу.

— У него просьба к райкому партии, — объяснила хозяйка. — С утра молил и просил, чтобы я разрешила ему поговорить с тобою, ай, Мадат. Видно, горе стряслось у бедняги.

Мадат опустил книгу на скатерку и с любопытством посмотрел на вошедшего.

— Может, Кеса хочет бросить звонарство? Попом надоело быть? А колокол сдать в утильсырье?.. Вполне одобряю.

— Ай, товарищ Мадат, вам бы все смеяться, — пролепетал Кеса, — а надо мной действительно нависла смертельная опасность! Должен сказать, что я, представитель всей бедноты, всех неимущих района, своей киблой[31] всегда считал райком и спал лицом к кибле — к райкому! А почему? Да потому, что без райкома в горах скала на скале не удержится!

— В добрый час, Кеса, да в чем же твое горе? — нетерпеливо сдвинул брови Мадат.

— Проклятье злу!.. — выпалил Кеса. — Я ведь тоже не дохлый осел, являюсь членом месткома, активистом профсоюза и понимаю, что нельзя в наше время клеветать на честных советских людей!..

— Конечно, конечно… — Мадата уже начали раздражать эти таинственные намеки. — Да ты поближе к сути.

— Куда ближе, товарищ райком! — воскликнул Кеса. — Правда, я не коммунист, но веду себя по-большевистски и много крови испортил кулачеству. А почему? Да потому, что они неделями толкались у исполкома, хотели ворваться в советское учреждение, а я их не допускал к столу, накрытому кумачовым полотнищем. Зато перед бедняком, босым, нагим, распахивал широко двери, — проходи, дружище, в советскую канцелярию!.. Да, товарищ, мое сердце — советское сердце. Как часто я сам звонил по телефону в финотдел и просил: «Ради бога, не разводите волокиты, не гоняйте такого-то бедняка от стола к столу!..»

— Ну, ну, короче, короче, — мягко попросил Мадат.

— В вашем доме я пользовался милостью Афруз-баджи.

— Кеса вообще очень услужливый, уважительный, — похвалила, выглянув из соседней комнаты, хозяйка. — Хоть сто раз за день отправь на базар — не откажется, не надерзит.

Мадату не понравилось, что жена завела себе слугу…

— А как же иначе! — самозабвенно сказал Кеса. — Я не могу допустить, чтобы в доме райкома были какие-то нехватки… Ведь когда бы я ни заглянул к Афруз-баджи, мне предлагают чаю с куском честного хлеба. Это ж надо ценить!..

— Послушай, ты зачем ко мне пришел?

— А затем, что я видел тебя в чарыках и ныне радуюсь, видя тебя в кабинете секретаря райкома!.. И сердце мое шепчет, что ты надежда, ты светоч наших гор! Человек, вышедший из бедняцкого сословия, сам батрак, сам защитник батраков, конечно, будет нам — трудящимся — близок не как архалук и не как чуха[32], а как нательная рубаха!

— Ну, поехало! — сморщился Мадат. — И светоч, и надежда… Ты знаешь, кто у нас секретарь райкома? К чему ты все это болтаешь?

Кеса понял, что перелил меду через край чаши, наклонился и быстро шепнул в ухо Мадату:

— Секретарь исполкома — ненадежная личность! Обязан вас предупредить. Натворил таких безобразий…

— Абиш Алепеш-оглу? — удивился Мадат.

— Он самый! Отправил телеграмму в центр, что отравили товарища Субханвердизаде, дескать, уже находится при смерти, раны его гноятся, кровоточат…

— А зачем это нужно Абишу? — не понял Мадат.

— Запятнать райком! Устроить скандал на весь свет! Глядите, у нас безнаказанно травят руководящих деятелей…

— А Гашем-то знает об этой телеграмме?

— Что вы, что вы, что вы! — замахал обеими руками Кеса. — Да разве я ему скажу первому?.. Я к вам поспешил, чтобы предупредить о неприятности. Получается, как отбыли в Баку Демиров и начальник ГПУ, так в районе начались преступления. И кто же окажется виноватым?.. Мадат Таптыгов, конечно!

Мадат насторожился. Не вставая со стула, он потянулся к телефону.

— Тшшш!.. — Кеса уцепился за его руку. — Разве можно о секретном деле говорить по телефону? Или не помнишь: «Тетушка узнала — узнал весь свет»?

— И верно, уместнее бы тебе самому навестить Гашема, чем разглагольствовать в эту трубку, — заметила из-за перегородки Афруз-баджи.

На днях Субханвердизаде прислал ей в запечатанном конверте пятьсот рублей, написав в препроводительной записке, что это «государственное пособие Мадату». Теперь ей хотелось в знак признательности отправить мужа к председателю. О деньгах-то можно не упоминать… Во всяком случае, Мадату она ничего не сказала. Тем более что пятьсот рубликов уже разлетелись по магазинам, как сухие осенние листья под напором сильного ветра. Но визит, да еще к больному, был бы сам по себе красноречивым поступком.

— Сходи, сходи к несчастному Гашему, — повелительно повторила она.

Мадату показалось неприличным спорить с женой при Кесе, и он нехотя согласился.

Оконные ставни были плотно прикрыты изнутри, и лишь сквозь щели на пол падали узкие полоски сумеречного предвечернего света. Гашем лежал в шерстяной рубашке, натянув ватное одеяло до подбородка. После вчерашних банок, вовсе ему не нужных, он ослабел, но настроение у него было радужное. Из денег, врученных ему Нейматуллаевым, он незамедлительно послал с курьером пятьсот рублей жене Мадата, — пусть чувствует добрую душу председателя… Остальные равными долями распорядился перевести телеграфом в Баку Демирову и Алеше Гиясэддинову: там-то не откажутся, нет, — в магазинах столицы соблазнов уйма!

К вечеру Гашем проголодался, и его удивляло, куда это запропастился Кеса? Казалось бы, он должен стоять неотлучно у изголовья кровати, ловить даже по взгляду малейшее желание повелителя, на каждый стон больного отзываться тоже стоном, еще более трепетным, время от времени взывать, подняв очи к небу: «Да перейдут твои недуги на меня, недостойного!.. И что за напасть приключилась с тобою, хозяин?..» Да, Кеса обязан непрерывно подхалимничать, ластиться, льнуть к своему благодетелю, а Субханвердизаде имеет право, тоже непрерывно, бранить его, унижать, оскорблять… И помимо прочего, пора бы подкрепиться шашлыком. Конечно, можно позвонить по телефону в чайхану, но ведь этот ненавистный Тель-Аскер сразу же разнесет по городку, что председатель вовсе не болен, если лакомится шашлыком… Как же тогда заставить капризницу Сачлы снова посетить дом Субханвердизаде, да еще поздним вечером?.. Уловив краем уха, что в саду скрипнул песок под чьими-то башмаками, Гашем закашлял, застонал:

— Ох, у-ууу…

— Можно войти?

— Вой-ди-те… — Гашем лепетал, как мечущийся в жару ребенок. Приоткрыв глаза, он метнул взгляд на дверь и возликовал. — Проходите, товарищ Мадат, какая честь, руководитель района уделил минутку внимания занемогшему!..

Мадат, увидев торчащий из-под одеяла длинный нос Гашема, взволновался: как это нехорошо получилось, — председатель исполкома, друг по партии, по работе, уже несколько дней в постели, а он, Мадат, навестил больного только сегодня, да еще по строгому настоянию жены.

— Что с вами, товарищ Гашем?

— Э-э-э, наше дело такое, стариковское, — прикидываясь беспечным, сказал Субханвердизаде. — Лишь бы вы, молодые руководители района, здравствовали, трудились на благо народа, а наша мука, как говорится, уже просеяна и сито заброшено за облака!..

Положив руку ему на лоб, Мадат не удержал изумленного восклицания:

— Да у вас нет никакой температуры!..

Субханвердизаде приподнялся, надрывно закашлял.

— Банки, банки помогли, но зато неимоверная слабость… А ночью жар, нестерпимый жар, сорок один… Но это все пустяки! — Он передернул плечами. Меня угнетает не болезнь, а то, что ты-то, товарищ, остался фактически один в районе… Вот что страшно!

Мадат придвинул стул к кровати, сказал оживленно:

— Днем провел инструктивное совещание актива. С заготовками дело обстоит неважно. Придется буквально всех работников послать в аулы.

— Действуй, действуй, товарищ! На тебя вся надежда. Видишь, пока я не работник…

— Да, активисты уедут в горы, — кивнул Мадат. — На днях я тоже поеду.

— Действуй, — одобрил Гашем. — Водолаз может научиться нырять лишь в бурном море!.. Молодой кадр закаляется в борьбе!

«Едва ты отправишься в горы, так я зажму весь район в своем кулаке», злорадно подумал он, расточая похвалы энергичному Мадату.

— Положение, конечно, сложное!..

— Ничего нет сложного! — Субханвердизаде отмахнулся дрожащей якобы от слабости рукой. — С таким талантливым секретарем райкома можно дружно работать сто лет.

— Никакой я не секретарь. — Мадат покраснел от досады. — Демиров весьма образованный человек, знающий практику партийной работы. Опыт есть!.. Да нам повезло, что сюда прислали такого работника.

— Вполне с тобою согласен, — сказал Гашем серьезным тоном. — Товарищ Демиров и опытный, и образованный кадр, но каждому овощу свое время. Зеленое еще вчера яблочко налилось ныне соками, созрело, зарумянилось. Вот так же настало время смело выдвигать на руководящие посты местные кадры. До приезда Демирова я не раз ставил вопрос в центре о выдвижении тебя на партийную работу.

— Но я и так на партийной работе…

— Э, речь идет о верховном руководстве! — страстно продолжал Гашем. — Как я говорил? Я говорил: бывший батрак, сын народа, закален в огне классовой борьбы…

Мадат решительно возразил:

— Прошу вас, товарищ Гашем, прекратить эти ненужные ни вам, ни мне разговоры.

— Да ты еще не понял, о чем я говорю! — снисходительно улыбнулся председатель. — Не о Демирове же — о нашей «КК», о Заманове… Этот Заманов прикидывается и твоим и моим приятелем, а сам строчит левой рукой доносы. И на кого? На тебя, Мадат, на человека, который яснее месяца, чище солнца! возмущенно воскликнул Гашем, содрогаясь всем телом под одеялом.

Мадату захотелось поскорее уйти… В Заманове он видел кристально чистого большевика, неподкупного в своих суждениях, последовательного во всех деяниях. А вот к Субханвердизаде он относился подозрительно, легко замечал в его речах фальшивые нотки.

— Всему району известно, кем я был, кем стал, — уклончиво ответил Мадат и поднялся.

— Так ведь и я об этом же говорю! — ударил себя кулаком в грудь Гашем. Пусть сперва докажет свои обвинения… Эх, брат, я такой же наивный и простодушный, как ты! Интрига мне чужда и неприятна. Вижу ошибку, скажу без обиняков прямо в глаза, а там уж как хочешь — либо обижайся, либо не обижайся!.. Интриган льет воду на мельницу классового врага, истребляет молодые кадры! Но лишь бы аллах сохранил мне жизнь, а через несколько месяцев ты станешь первым секретарем райкома, и тогда все интриганы будут беспощадно разгромлены!

— Послушайте, мне стыдно… Оставьте, пожалуйста! Какой же я руководитель?

— Вот иди в народ и стыди сельских коммунистов, бедняков, — строго сказал Гашем. — Не я же это придумал, — народ жаждет видеть тебя, своего, местный кадр на посту первого секретаря!.. Джаным, разве я против Демирова? Всей душою… Но; мне трудно оспаривать желание актива, местных жителей, вкрадчиво мурлыкал Субханвердизаде. — Собственно, а чего политически порочного в стремлении людей видеть своего брата батрака, защитника батраков, в райкоме? Уста народу не зажмешь, товарищ, нет!

— Ну, я пошел! — Мадат торопливо пожелал Гашему выздоровления и выбежал из комнаты, забыв рассказать о телеграмме Абиша.

— Спасибо, что навестил! — крикнул Субханвердизаде, и злая гримаса скривила его лицо.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Вернувшись на другой день из райкома, Мадат с удивлением увидел, что вся терраска его дома заставлена новой мебелью; тут же валялись какие-то узелки, тюки. «Откуда это взялось?» — недоумевал Мадат.

— Ну, похвали свою женушку за покупки! — воскликнула Афруз-баджи, выбегая из столовой и ластясь к пятившемуся мужу. — Вчера купила, а сегодня привезли из кооператива. Конечно, бесплатно доставили в знак любезности!.. Ты попусту раздаешь деньги в долг приятелям, а я берегу каждую копейку и пускаю ее в доход семье. Гляди же, неблагодарный, вот новые туфли, вот занавески на окна, вот покрывала для кроватей, а это… дешевенькие отрезы мне на платья! Хе!

Мадат чувствовал, что его язык прилип к гортани.

— Это костюмчики Мамишу и Гюлюш, это шаль мне… Деточки, деточки, идите сюда, покажите папочке подарки, — приоткрыв дверь, нежно заворковала Афруз-баджи.

В соседней комнате послышался грохот, и на террасу выбежал кудрявый веселый мальчуган, таща за бечевку игрушечный грузовик. Колеса машины взвизгивали, скрипели, а фары были, как у настоящего автомобиля, и это, пожалуй, сильнее всего радовало Мамиша. За ним появилась тонконогая Гюлюш, сиявшая от счастья, к груди она прижимала огромную куклу в розовом шелковом платье.

— Посмотри, какую красавицу мне мама купила! — похвасталась девочка. — А ты вот ничего не покупаешь!..

— Видно, чужие дети тебе дороги, а собственные, из моего чрева, дешевы! тараторила Афруз-баджи, стараясь заговорить мужа, заставить его смириться. Смотришь, у людей самых рядовых полон дом игрушек, там и мишки, и зайчики, и обезьянки, и верблюды, и собаки… А наши бедняжки! — Она всхлипнула: — Да, наконец, скажи — твои это дети или приблудные? Ты кто — секретарь райкома, или батрак, или студент в Тифлисе? — повышая голос, спрашивала Афруз-баджи, так и впиваясь глазами в смущенного Мадата. — На то и советская власть, чтобы баловать детей!

— Откуда ты взяла деньги? — спросил Мадат хриплым, словно в горле что-то застряло, голосом.

— Исполком прислал! Государственное пособие секретарю райкома. Я не проливала крови, никого не грабила! — Она прижала к своим выпуклым бокам притихнувших детей. — Чем это я провинилась? Пособие от советской власти. Мадат взялся за голову.

— Эти деньги надо немедленно вернуть!

— Все деньги одинаковые, — фыркнула Афруз-баджи. — Хочешь, так возвращай из своего жалованья. А у меня осталось, — сна заглянула в сумочку, — осталось всего сорок шесть рублей!.. Потому-то у тебя кровать и без покрывала, что ты боишься денег… Жены ответственных работников на дню меняют по десять платьев, а мне стыдно показаться на улицу в своих обносках!.. Государство, что ли, обеднеет из-за этих грошей? Если установлено пособие, то, значит, так и полагается! Всякие бездельники, проходимцы, не моргнув глазом, глотают тысячи, а ты, батрак, сын батрака, получив пособие от советской власти, дрожишь как осиновый лист!

— Мне не полагается никакого пособия, да еще от исполкома, — стараясь подавить раздражение, сказал Мадат. — Я поговорю с Гашемом.

— Конечно, поговори! — разрешила жена, тряся жирным тяжелым подбородком. Да он тебя на смех поднимет! Ишь скандал закатил из-за таких пустяков!.. Ты, вижу, боишься собственной тени! Да если бы я тебя, дуралея, слушалась, то в нашем доме до сих пор были бы только хэсир и Мамеднасир![33] — взвизгнула Афруз, точь-в-точь как колеса игрушечного грузовика. — Тяну своего муженька вверх, в достойные люди, а он — полюбуйтесь! — мечтает вернуться вспять к стоптанным чарыкам, к хурджуну!..

А на кухне сидел втихомолку Кеса, со свистом хлебал темно-коричневый чай, любовался своим отражением в блестящем серебристом самоваре. Это под его непосредственным руководством были привезены на арбе покупки из магазина. И теперь хитрый Кеса считал, что Афруз-баджи его уже никогда не выдаст, не отречется от верного прислужника, а, наоборот, вознаградит его по заслугам.

Отказавшись от обеда, Мадат полетел сломя голову к Субханвердизаде. В пути он приготовил самые гневные, резкие слова, но едва вошел в полутемную комнату, увидел ничком распростертого на койке председателя, с впалыми серыми щеками, с унылым взором, как растерялся.

— Вы в мое отсутствие, — сказал он без предисловий, даже забыв поздороваться, — послали моей семье пятьсот рублей. Так поступать недопустимо!.. Это нетактично. Конечно, если б я знал, то вернул бы деньги немедленно. Однако жена уже истратила их, потому я внесу деньги с получки в кассу исполкома и обязательно возьму квитанцию… Иначе появится повод для излишних разговоров и нареканий!

— Возвращай, — вяло согласился Гашем, для чего-то поднося к глазам желтую, словно из воска вылепленную кисть руки. — Мне-то что!.. Если установлен фонд помощи активу, то я и помогаю активу. А кому я должен помогать? Кулакам? Мол-ле?.. Смешно, право!

— Мне такие деньги не нужны! — прерывающимся от волнения голосом продолжал Мадат, крепко держась за спинку стула. — Ни гроша! Как бы ни была падка на деньги моя Афруз, но жить мы будем на мою зарплату!

— Живи на зарплату. — Гашем не спорил. — Если Демиров берет себе тысячи, почему же Мадату не брать сотни? Не понимаю!.. И Демиров, и Гиясэддинов получили ж от меня пособие на поездку в Баку, — не стану уточнять, сколько тысяч, — однако им и этого показалось мало, затребовали по телефону дополнительную кругленькую сумму.

Мадат недоверчиво взглянул на него.

— Не веришь? — без обиды спросил Субханвердизаде. — Я бы на твоем месте тоже не поверил бы. На, взгляни на квитанции. Телеграфным переводом, непосредственно в Баку, в гостиницу. — Он выдвинул ящичек столика, стоявшего у изголовья кровати, порылся в груде бумажек, нашел и ткнул прямо под нос Мадату квитанцию. — Вот, учись!

Удар был настолько силен, что Мадат опустил глаза и безвольно прижался к спинке стула.

— Ох и заноза этот Гиясэддинов, этот татарчонок, любитель конины, продолжал спокойно Гашем. — Слушай, а что у тебя с ним произошло? Едва произнесешь твое имя, как он поджимает губы!

— Не понимаю, о чем ты говоришь!

— Вот я тоже не понимаю, — с еле приметной усмешкой сказал Субханвердизаде. — Не понимаю, почему тебя Алеша берет под подозрение… Батрак, сын батрака, студент Коммунистического университета! Да разве я поверю, что ты допускал в Тифлисе троцкистские высказывания?

— Я выступал в защиту троцкистов? — взорвался Мадат.

— Да вот так получается по агентурным сведениям, — невозмутимо продолжал Гашем. — И с мусаватистами тоже якшался… Ну, это понятно: где троцкисты, там и буржуазные националисты! — И он осторожно заглянул в глаза Мадату, прочел в них растерянность, душевную боль.

— Я заявление напишу!.. Как только Алеша вернется из Баку, пусть это дело разберет бюро райкома! — неистовствовал Мадат. — И Гиясэддинов ответит за клевету.

— Ну, какая там клевета, — поморщился председатель. — Алеша ведь тебя еще ни в чем не обвиняет. Ну, собирает материал!.. И пожалуй, тебе первым не надо подавать заявление, — подумав, посоветовал Гашем. — Ты ни о чем не знаешь, ты честно, самоотверженно работаешь, как и подобает большевику. А если Алеша попытается вести интригу, то мы, члены бюро райкома, и, конечно, прежде всего я, дадим отпор его мерзким инсинуациям!

— Нет, я потребую очной ставки! — запальчиво вскричал Мадат и в сильнейшем волнении зашагал по комнате. — При товарище Демирове!

Субханвердизаде опять помолчал, подумал и прежним бесстрастным тоном заметил:

— Не буди спящего пса!.. Алеша — упрямый, мстительный.

— Как он может говорить о том, чего не было? — прижимая к груди руки, спросил Мадат.

— Да он пока и не говорит, — терпеливо, словно утешая плачущего ребенка, сказал Гашем. — Я-то знаю, что ты честнейший и чистейший большевик! И тебя я предупредил для того, чтоб ты остерегался этого сына татарина… Не принимай так близко к сердцу! А если поднимешь крик, то кто-нибудь и скажет: «На воре шапка горит!»

— Напишу в Центральный Комитет партии!

— Неудобно перед Демировым, — возразил Гашем с неотвратимой логикой. Демиров обидится, скажет, что ты действуешь через его голову.

— Что же мне делать? — беспомощно простонал Мадат.

— А ничего не делай, работай, как и прежде, почаще бывай в аулах, крепи связь с народом. Ну, конечно, если Алеша собирает против тебя материал, то и ты не спи, собирай сведения против него, — натягивая одеяло на подбородок, бубнил Гашем. — В аулах много недовольных Алешей, его административными перегибами. Татарин!.. Вот и собирай исподволь заявления, жалобы… Как говорится: «Ругают — отругивайся, бьют — отбивайся!» А сложишь лапки, так мигом очутишься в утробе акулы!

— Что у нас в районе творится! — вырвалось у Мадата. И он сбивчиво, от волнения путая слова, рассказал о телеграмме Абиша.

В лице председателя не дрогнул ни один мускул.

— А я знаю об этом!

— Знаешь? — вскричал окончательно раздавленный этим градом новостей Мадат.

— Конечно!.. Хорош бы я был председатель исполкома, если б заткнул уши ватой, смежил глаза! — Улыбка Гашема была покровительственной. — Но ты ошибаешься, — Абиш, этот слизняк, сам ничего не придумал. Вижу и здесь руку Гиясэддинова. Да, да, и Демиров, и Алеша боятся твоего возвышения, — всем же ясно, что район жаждет видеть тебя в кабинете первого секретаря! — напористо, не давая Мадату рта открыть, как бы предвидя его возражения, продолжал он. — А получается очень стройно: едва район остался на попечении… троцкиста, классовые враги зашевелились.

— Но ведь тебя-то никто не отравлял!

— А как ты докажешь, что меня не отравили? — Субханвердизаде говорил почему-то весело. — Две недели валяюсь… Доктор Баладжаев, светило медицинской науки, прямо растерялся, не может поставить диагноза. Молодой медицинский кадр, гм… Сачлы тоже не видит причины заболевания. — Гашем почесал подбородок. — Значит, классовые враги по указанию, гм… троцкиста, друга мусаватистов…

— Никакой я не троцкист! — прорыдал Мадат; от ужаса глаза его расширились.

— Думаешь, я этого не знаю? И знаю, и верю тебе безраздельно! — твердо сказал Гашем. — Работай честно! Правда всегда одолеет кривду! Но вот что странно: когда ты произнес на активе пламенную речь, то Демиров, заложив руки в карманы брюк, расхаживал от стены к стене и ежился, как на сквозняке… Коммунисты тебе, брат, рукоплещут в восторге, а первый секретарь приуныл, будто собрался на поминки. Почему? Да потому, что твое вдохновение, ораторское искусство — для него нож острый! Ведь всем ведомо, как он шепелявит, мямлит, заикается на трибуне…

— Таир не завистлив! — упрямился Мадат, приходя в себя.

— Да ты сейчас не верь ни одному моему слову, — предложил Гашем, опять ныряя под одеяло. — Считай, что все это предположения… А сам гляди в оба! Не раскисай! У тебя — дети… Что это такое: сегодня — троцкист, завтра мусаватист? — вознегодовал он. — А вообще-то поезжай в горы, там ветерком тебя продует, и сразу забудешь обо всем!

— Да, так и сделаю, — кивнул Мадат.

«Теперь Абиш, этот вонючий „элемент“, в моих руках, — подумал Субханвердизаде. — Суну ему отравленный кинжал, велю — убей, и он убьет!..»

— Эй, Кеса-а-а! — протяжно крикнул Гашем, заслышав подозрительное поскрипывание двери. — Опять подслушивал? Собираешь материал для доносов?

Кеса на цыпочках вошел в комнату и, придав лицу набожное выражение, поклялся:

— Ни-ког-да! Смею ли я…

— Ладно, ладно, — Субханвердизаде сидел на кровати свесив ноги. — Где ты пропадал эти дни, осел, сын осла?

— Да я всегда тут! — Кеса помахал рукой, чтобы показать, где он находился.

— Что там натворил «элемент», сын «элемента»? Говори! — властно прикрикнул председатель.

Казалось, все окрестные горы рухнули на раболепно согнувшегося Кесу.

— Он написал… написал, что вас, всемилостивый начальник, отравили… И просил прислать на аэроплане комиссию.

Субханвердизаде схватил красную бархатную мутаку с золотыми тяжелыми костями и с размаху ударил ею Кесу.

— Подлец! Лиса! — с отвращением сказал он. — Почему же я не знал об этом?

— Ты, гага, болен… Тебя нельзя беспокоить… Сердце…

— Мое сердце выдержит и не такие напасти, — похвастался Гашем. — Беги и приведи сюда «элемента» и следователя Алияра!

Признавая справедливость народной пословицы: «Если один не помрет, то другой не воскреснет», Кеса вошел в райисполком не с парадного входа, а через заднюю дверь, со двора, и прокрался на балкон, опоясавший со всех сторон дом. В одном окне было разбито стекло, Кеса знал это давно и помалкивал, пригодится… Вот и пригодилось! Просунув тонкую руку в дыру, он поднял шпингалет, потянул к себе скрипнувшую раму. С замиранием сердца Кеса впрыгнул, как мячик, в темную комнату и приник глазом к замочной скважине в двери кабинета Субханвердизаде.

Странная картина открылась перед ним: потный, взъерошенный Абиш перебирал на столе какие-то разбухшие папки, листал их, бегло просматривал, то отбрасывал, вздрагивая, то снова изучал. Непрестанно он озирался, бросал боязливые взгляды и на дверь, и на прикрытое ставнями окошко. Затем он вытащил из кармана связку звякнувших ключей и прошел к стоявшему в углу сейфу.

«Да ты, бедняга, боишься, что тебя вот-вот арестуют», — догадался смекалистый Кеса.

— Так вот здесь и заключена моя жизнь, моя душа! — прошептал бескровными губами Абиш, но Кеса услышал эти слова, запомнил.

Принесенные из дому ключи не подходили; отчаявшись, Абиш швырнул их на ковер и обхватил сейф руками, будто встретился грудь с грудью с ненавистным врагом. Но увесистая металлическая махина и не пошатнулась.

«Перед нами явная попытка взломать кассу председателя исполкома, — сказал себе Кеса, и подлая душонка его наполнилась буйным ликованием. — А кому не известно, что там хранятся секретные бумаги!»

Тем временем потерявший голову от бессильной ярости Абиш выхватил из-за пазухи длинный ржавый ключ и вонзил его в скважину. Но как он ни бился, обливаясь потом, а повернуть ключ ему не удалось. Наконец, убедившись, что сейф, словно грозный утес, неподвижен и неприступен, несчастный попытался вытащить ключ обратно, чтобы замести следы. Дернул раз, другой, но замочная скважина будто спаялась с ключом, держала его цепко.

— Эй, Абиш! — прижав губы к щели, крикнул Кеса, ионяв, что более удобного момента не найти.

Багровое от напряжения лицо Абиша тотчас побелело, посерело, глаза полезли на лоб.

Кеса толкнул дверь, и она распахнулась: Абиш даже забыл закрыть ее на замок, — как видно, вовсе очумел…

— Ты пришел обезглавить мою семью? — всхлипнув, сказал Абиш.

— Да, Субханвердизаде зовет тебя «элемент», сын «элемента»! — с неистовым наслаждением проскрежетал Кеса и, оттолкнув трясущегося Абиша, взял телефонную трубку. — Кабинет следователя. Товарищ Алияр? Прошу немедленно к товарищу Субханвердизаде.

Трубка упала в гнездо, как топор палача на шею коленопреклоненного преступника.

Кеса не довел, а дотащил обмякнувшего, превратившегося в мешок с мякиной Абиша до дома председателя и втолкнул его к разъяренному Гашему, как в клетку с тигром.

— Ты посылал телеграмму о моем отравлении? — рявкнул Субханвердизаде, молниеносным прыжком слетев с кровати и наставив на Абиша указательный палец, как острие смертоносного кинжала.

Абиш молчал.

— Оглох? Говори-и-и!

— Телеграмма-то что! — торжествующе сказал Кеса, хихикая, подходя поближе к Субханвердизаде, как бы желая этим подчеркнуть свою близость с начальником. — Я его поймал на месте преступления: кассу взламывал.

Громовой голос Гашема наполнил комнатку, словно горный обвал теснину.

— Ты, ублюдок, ломал мой сейф? Отвечай!

— Ломал, ломал, — охотно подтвердил Кеса, извиваясь тщедушным телом. — И сейчас ключ торчит в скважине.

— Глаза выколю, злодей! Хотел похитить государственные секретные документы и передать их бандитам?

— Хотел, хотел, — с удовольствием подхватил Кеса.

— А где телеграмма? Кто ее отправил?

— Бухгалтер Мирза отправил, бухгалтер, — корчась от смеха, сказал Кеса. Денег не было на телеграмму, вот бухгалтер и понес на почту, квитанцию, конечно, получил. В таком важном деле нельзя без квитанции!

Понадобилась одна минута, чтобы Субханвердизаде выяснил по телефону, что никакой телеграммы-молнии из райисполкома в Баку за эти дни не посылалось.

— Где ж она?

Абиш был до того подавлен, что язык ему не повиновался.

— Беги за бухгалтером, — бросил Кесе председатель и снова налетел на превратившегося в заплеванный придорожный камень Абиша. — Эй-эгей, «элемент», почему залепил свою мерз-кУю пасть воском? Пока не поздно, покайся!

Абиш лишь невнятно мычал, словно онемел.

Бухгалтер Мирза был мудр и нетороплив в своих поступках. Получив пакет, он решил, что либо Абиш и Кеса окончательно рехнулись, либо и раньше были умалишенными. И потому без лишних размышлений спрятал пакет с пятью сургучными печатями в ящик своего письменного стола.

Председателя исполкома Мирза вовсе не боялся и вошел в его дом спокойно, поклонился:

— Салам-алейкум!

В комнате уже был следователь Алияр. Этот прыткий юноша, не в пример Мирзе, держался перед Субханвердизаде подобострастно.

— Где телеграмма? — свирепо выкатил на бухгалтера глаза Гашем, не снимая с плеча Абиша тяжелой, словно чугунной, руки.

— Это какая телеграмма? Пакет, что ли?.. Да вот! — И вынул из нагрудного кармана френча конверт.

Кеса был готов танцевать от счастья: беда миновала, и он целиком в выигрыше, не под конем, а на коне…

Вдруг Абиш, пьяно усмехнувшись, бросился к бухгалтеру, вырвал пакет и растерзал его в мельчайшие клочья.

— Арестуйте меня! — завывал он, раздирая бумагу. — «Элементу», сыну «элемента» место в тюрьме!..

— Фу, наконец-то ты сказал правду! — Субханвердизаде с облегчением перевел дыхание. — Действительно, твое место, негодяй, в темнице!.. Товарищ следователь, — обратился он зычно, словно находился на площади, к Алияру, приступите к исполнению своих обязанностей!

— Послушайте, — Мирза возмутился: пожалуй, он один из присутствующих не забыл о милосердии, — да его надо отправить сперва к врачу! Вы же его довели до исступления!

— Не твое дело! — огрызнулся Субханвердизаде, и в глазах его сверкнул такой огонек, что у Кесы кровь заледенела в жилах. — Заступаешься за агента бандитов? Может, станешь на суде отрицать, что он только что признался в своих преступлениях?

— Я заступаюсь, товарищ председатель, за больного, — с достоинством ответил Мирза. — И прошу на меня не кричать, я не пугливого десятка…

— Нет, ты забоишься! — Гашем задохнулся от бешенства при виде такого неповиновения.

Зато Кеса восхищался своим повелителем и чувствовал, что менять этого волка на слабовольного, мягкого характером Мадата еще не следует…

— Ну, я в ваших грязных делах не участвую, — отрезал Мирза. — Надеюсь, что следователь Алияров вспомнит о своем долге.

Выйдя в сад, он с возмущением потряс кулаками: «О бессовестный зверь! Ну, найдется и на тебя меткая пуля».

Конечно, это пожелание относилось не к затравленному Абишу, а к Субханвердизаде.

А в комнате тем временем Гашем, заговорщически подмигнув следователю, сказал, понизив голос:

— Похоже, что этот чертов бухгалтер передает кое-какие сведения в горы… шайкам разбойников!

Тотчас же Кеса заявил, что замечал, как по ночам Мирза отправляется куда-то за город, по направлению к лесу.

Председатель наградил его за это лжесвидетельство благодарным взглядом.

— Значит, ты и составь акт о взломе моего сейфа! Приосанившись, Кеса уверовал, что судьба к нему благосклонна.

— А ты начинай следствие, — велел Гашем Алияру. — Что касается ареста или взятия его на поруки, то я в дела прокуратуры, сам понимаешь, не вмешиваюсь. Закон!..

— Да, закон! — жалобным тоном повторил Алияр, а сам в тайне души почувствовал, что он угодил в сомнительную- историю, выпутаться из которой будет ох как нелегко.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Гашем в мечтах тешился с Рухсарой, оправдывая этим пословицу: «У медведя сто фокусов, и все сто из-за одной спелой груши». Сачлы все-таки согласилась, зажмурившись от страха, осушить до дна рюмку коньяка и захмелела. Но, может, ее опьянила мужественная красота Гашема?

И наконец-то Сачлы очутилась в его объятиях!..

В этот момент заскрипела дверь, но на пороге появилась не прелестная застенчивая девушка, а все тот же Кеса.

— Чего тебе? — рявкнул Гашем.

— «Молния». В собственные руки!

И, склонившись, Кеса подал хозяину бумажку.

— Ну, ведь все лее знают, что ты болен, тяжело болен! — захныкал он. — И все-таки утруждают именно тебя одного работой!.. Как это ужасно…

— Убирайся! — махнул рукою Субханвердизаде.

«Сбор средств государственному займу сорван план вашему району выполнен двадцать процентов примите меры…»

Послание во всех отношениях неприятное. Конечно, можно все грехи свалить на Мадата, но ведь все искусство Субханвердизаде до сих пор и заключалось в умении ослепить глаза начальству. — Значит, придется выкручиваться самому.

Босиком он добежал до телефона, рывком снял трубку.

— Сберкассу! Мешинова!

Однако Мешинова на месте не было.

— Выступает где-то по линии Общества безбожников, — осторожно подсказал за спиною Гашема Кеса. — Совершенно обнаглел и разложился!..

Субханвердизаде несколько раз подряд шумно дунул в трубку.

— Прокурора!

Но и прокурора, и следователя Алияра на работе тоже не оказалось.

— Да где же они?

— В больнице! — шепнул Кеса. — На приеме у ангелоликой Сачлы!.. Клянусь твоим здоровьем, приемная больницы забита людьми, иголке некуда упасть. Весь городок взбесился!.. Служащие утром бегут не в свои учреждения, а прямо в больницу.

Кеса увлекся и мог бы так разглагольствовать бесконечно, но взбешенный Субханвердизаде вытолкал его из комнаты.

Снова предался было думам, но вскоре пришел Мадат. Субханвердизаде предложил ему сесть еле слышным, слабым голосом. Они разговорились.

— К сожалению, у нас все делается в порядке единоначалия, — сказал Мадат. — Вот ты, товарищ, захворал, и фактически в исполкоме некому работать. Уехал Демиров, и я как будто уже не справляюсь с обилием всевозможных дел. Видно, опыта еще нету! — Он опустил голову.

Лежащий ничком на кровати Субханвердизаде пренебрежительно повел носом.

— Гм… Это опять интриги Демирова и татарчонка! Вот погляди, все свалят на тебя, ты, дескать, провалил мобилизацию денежных средств по району! Ну и, конечно, вспомнят те… тифлисские выступления.

— Да никаких выступлений не было! — прокричал хриплым голосом удрученный Мадат. — Вот привязались!

— Я и не говорю, что были выступления, — рассудительно заметил Субханвердизаде. — Если твой гага останется живым, то помни, он не даст тебе упасть! А на эту телеграмму не обращай внимания. Ты еще не привык, а на меня-то такие «молнии» сыпятся непрестанно. В других районах положение с реализацией займа еще хуже!

— Ну, знаешь, это не утешение.

— Выполнение бюджета я беру на себя, — самоотверженно заявил Гашем. — А ты отправляй-ка всех работников в горы, да и сам собирайся по знакомым тропам путешествовать где-нибудь подальше. Прояви себя в аулах, на деле, в колхозе.

Мадат покорно кивнул.

«Редко посаженная репа слаще густоветвистой», — с хитрецой сказал себе Субханвердизаде и продолжал:

— Без тебя я здесь вырву эти мерзопакостные интриги с корнем, со всеми отростками, сожгу на костре, чтоб весь мир увидел, как мы расправляемся с клеветниками! — Подумав, он добавил: — Райком комсомола в полном составе тоже гони в горы!..

Против воли Мадат усмехнулся: у Субханвердизаде — острый ум… Вот этого отрицать нельзя: умница.

— Значит, поезжай и не волнуйся! В обиду не дам.

Мадат ушел, немного приободрившись.

Проводив его недобрым взглядом, Гашем скривил плоские бесцветные губы: «Похоже, что Демиров хочет сделать тебя, братец, председателем исполкома… Ну, не бывать этому, не бывать!» И зычно протрубил:

— Эй-эгей, Кеса, тащи сюда Худакерема!

Уже проведавший о неприятной телеграмме, председатель районного отделения Общества безбожников Мешинов ступил в комнату робко, заранее придав лицу беспросветно унылое выражение.

Субханвердизаде распекал его за бездеятельность с такой яростью, так оглушительно, что подслушивающий за дверью Кеса беззвучно хихикал в кулак, решив, что теперь-то Гашем окончательно лишит Худакерема доверия.

— Немедленно усилить мобилизацию денежных ресурсов! Любой ценою заставить колхозников подписываться на заем! — отрывисто распоряжался председатель.

Однако далее события развивались совсем не так, как ожидал Кеса. Уже через минуту Субханвердизаде и Худакерем о чем-то шептались, и как ни напрягал слух безбородый на терраске, услышать ничего не удалось…

— Имей в виду, что Заманов собирает на тебя материал, говорит, что будь председатель Общества безбожников на своем месте, то фанатизм и суеверия не могли б так распространиться в нашем районе! — подзуживал Гашем собеседника. А если сберкасса в этом месяце провалит план финансовых накоплений, то твое дело — труба!.. Заманов только и твердит в райкоме, что исключительно по вине Худакерема в горах стало меньше руты[34].

— По анкетам в районе свыше трех тысяч безбожников! — сказал Мешинов.

— Э, кому нужны твои анкеты! — цыкнул на него Гашем. — Этот, Заманов в корне отрицает твою плодотворную деятельность. Он считает, что в борьбе с суеверием и религиозным фанатизмом нужно беспощадно применять силу. Дубинкой нужно орудовать!.. Уговорами не поможешь. И кроме того, у Заманова имеются против тебя материалы, — разжигал Субханвердизаде легко воспламеняющегося Худакерема.

— Ха, я чист, как горный снег! — отмахнулся Худакерем.

— Да, для меня, но не для Заманова… Этот интриган говорит, что партбилет Мешинова полон загадок!

— В партбилете красного партизана — загадки? — Худакерем то бледнел, то краснел.

— И партийный стаж будто поставил сам, и партизанское Удостоверение сам состряпал! — колол шилом извивающегося Мешинова Субханвердизаде. — Да ты не бойся, я не позволю, чтоб какие-то вороны ощипали нашего сокола!.. Заманов боится, что ты затмеваешь его своей революционной принципиальностью, вот и подвешивает на шею тебе бубенцы!

Худакерем взмахнул кулаками так, словно бросал вызов всему земному шару.

— Мы проливали кровь, создавали государство, установили диктатуру, а теперь всякие замановы-мамановы!.. Мы громили колчаков и Деникиных, а эти мне замановы нежились в объятиях своих толстых жен!

Субханвердизаде раскатился мелким ядовитым смешком.

— Что было, то прошло!.. Так уж получается, брат. Семеро с ложкой, а один с сошкой. И если мы, красные партизаны, не объединимся, не сохраним единства, то такие карьеристы, как Заманов, нас истребят одного за другим. Но вообще-то ты не тревожься, я заступлюсь, а теперь надо браться за распространение займа. Лозунг: в каждом колхозном доме — облигация!

— Кулаков бы надо заставить в первую очередь подписаться да внести деньги! — предложил Худакерем.

— Ну-у, много ли у нас кулаков-то? Это все выдумки Заманова: кулаки, кулаки… — брезгливо протянул Субханвердизаде. — Говорю: стучись в каждый деревенский дом, бери хозяина за шиворот, вытряхивай ему карманы!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Председатель райпотребсоюза Бесират Нейматуллаев в эти дни наблюдал за перевозкой товара со станции железной дороги в городок. Он всегда лично следил за разгрузкой и погрузкой, неотлучно сопровождал караван в пути, то ругался с возчиками, то угощал их водкой. Друзьям он объяснял так: «Свой глаз алмаз».

И действительно, ни на станции, ни в дороге, ни на базе обычно ничего не пропадало. Благодаря этому Нейматуллаев прослыл рачительным хозяином, «красным купцом».

— Да, да, товарищи, наш кооператив не знает ни усушки, не утруски! победно восклицал на совещаниях Бесират, а когда в зале раздавались дружные рукоплескания, скромно, но с достойным видом раскланивался.

Но внимание Нейматуллаева было поглощено не этими хлопотливыми, но несложными делами, а установлением дружеских отношений с ответственными работниками района.

Если прибывал на работу новый прокурор, или финансист, или инженер, прокладывавший в горах дорогу, то Нейматуллаев незамедлительно посещал приезжего на квартире, грустно озирал пустую комнатку, чемоданы и узлы, сваленные грудой на полу, и горько усмехался.

— Преклоняюсь перед энтузиазмом, товарищ! Ценю ваше бескорыстие! — говорил он, часто мигая, словно собираясь заплакать от умиления. — Но все-таки жить в таком сарае высокопоставленному государственному деятелю непристойно… Ведь к вам супруга скоро приедет с детишками! Нет, нет, я не допущу такого надругательства над лучшими кадрами района.

И если новоприбывший не отличался проницательностью, не чувствовал подвоха, не дорожил своим добрым именем, то уже к вечеру квартира его была чисто вымыта и выскоблена кооперативными уборщицами, заставлена добротной мебелью, шкафы были набиты посудой.

Да, Бесират был ловок, бдителен, умел вовремя закрыть брешь и с наличностью в кассе, и с товарами на базе, и пользовался неограниченным доверием, и благоденствовал, жил припеваючи, да еще кое-что откладывал на черный день.

Жена его Мелек Манзар-ханум усиленно скупала золотые монеты, золотые часы, золотые браслеты и пояса, и все эти сокровища умный Нейматуллаев хранил в сундуке, разумеется, не у себя дома, куда могли нагрянуть с обыском, а у свояченицы-ворожеи, живущей в неприметном домике, обнесенном высокой каменной оградой.

Вернувшись сегодня со станции, Бесират заглянул на минутку в правление, подписал кое-какие срочные бумаги, обошел магазины, амбары, склады, узнал о затянувшейся болезни Субханвердизаде, дал не очень-то скучавшей в его отсутствие Мелек Манзар-ханум указания о неотложных делах…

И, надежно спрятав под пальто отрез дивного шевиота, нахлобучив на глаза папаху, он отправился в гости, невзирая на разбушевавшуюся непогоду. На улице было грязно, скользко. Водосточные трубы выбрасывали ему под ноги пенистые потоки. Густой непроницаемый туман закутал горы. Лишь раскидистые дубы-великаны стояли, не теряя обычного достоинства: тугие капли дождя скатывались по их шатрам, не успевая проникнуть в листву.

Благоразумный Нейматуллаев решил сперва навестить Кесу, дабы выведать свеженькие новости, осведомиться о здравии хозяина: пришло ли долгожданное улучшение или таинственная болезнь все еще не отступает?

Забившись в свою каморку, Кеса под дремотное мурлыканье раскинувшегося на подушке кота упражнялся в умении подписываться, скреплять подписью циркуляры и документы того учреждения, которое ему предстояло в ближайшем будущем возглавить… Мастерство, художественность начальнической подписи, по мнению Кесы, являлось основой служебного авторитета ответственного работника.

То и дело слюнявя кончик коротенького обгрызенного карандаша, Кеса прилежно покрывал листы бумаги каракулями. «Мне нужно придумать подпись заколдованную, чтоб была прочнее любой круглой и даже гербовой печати, твердил себе Кеса. — Зачем начальнику грамота? Пусть бухгалтеры и никчемные секретари, такие, как бедняга Абиш, владеют грамотой, а мне нужна закорючистая подпись, чтобы в ней сам черт не разобрался!»

— Эй, Кеса, сын Кесы! — негромко окликнул его из-за двери Нейматуллаев, сдувая с отвисших усов ртутные капельки дож-Ля. — Отворяй!

Со вздохом оторвавшись от милого сердцу занятия, Кеса отомкнул дверь, впустил вымокшего, залепленного грязью кооператора.

— Калоши принес? — спросил он, не желая тратить время на приветствия.

— Будут тебе и калоши, — сказал Нейматуллаев, снимая и вешая на гвоздик пальто. — Как там-то? — И кивнул на перегородку, за которой в темноте и духоте страждал Гашем.

— Мне обыкновенные калоши не нужны, — деловым тоном заявил Кеса. — Мне нужны калоши открытые, для сапог!

— Да ты что, буржуй?

— От такого слышу! — отрезал Кеса, пачкая себе губы чернильным карандашом, и снова принялся пятнать бумагу извилистыми завитушками.

— Что за несчастье разразилось над нами, братец? — дрожащим голосом спросил Нейматуллаев, оглашая комнату горестными вздохами.

— Болен, болен я, Бесират! Горе мое велико! — тяжело дыша, сказал Субханвердизаде.

«Не приведи аллах, Гашем-гага помрет! Как же это отр-азит-ся на моей судьбе? — с лихорадочной быстротою думал Нейматуллаев. — Каково мне придется в руках Демирова и этого татарчонка? Кажись, они вдвоем начнут выдергивать мне усы волосок за волоском!.. Притом ни один из них не отведал приправленного шафраном плова — изделия моей Мелек Манзарханум!..»

Окутанный покрывалом скорби, Бесират положил на столик у изголовья кровати отрез великолепного шевиота — подарок страждущему, сложил руки на груди и завел проникновенно:

— Ай-ай-ай, мотор из металла и тот перегревается! Ком же это нужно, чтоб ты, братец, рубил топором свое же здоровье? Может, ты хочешь поужинать?

— Ничего мне уже не надо!

— Как можно!.. Да ведь моя Манзар лучше, слаще всех районе готовит не только плов и довгу, но и шорбу из цыпленка с алычой для кислинки!

Действительно, Мелек Манзар-ханум не раз приносила Гашему в фарфоровой миске превкусную шорбу и прочие лакомые яства, и кормила его с ложечки, как дитятю, и оправляла постель…

Но шорба Манзар-ханум была Гашемом уже сполна испробована, и теперь его тянуло к едва-едва распустившемуся бутон к благоуханной розе, — сорвать бы цветок, поднести к своему мясистому носу с раздутыми ноздрями, опьяниться ароматом Сачлы, о дивноликая!

Однако Нейматуллаев настойчиво навязывал братцу и шорбу и Манзар-ханум, полагая, что Гашем в конце концов не отвергнет дара, — «верблюд мечтает о дальнем луге, а пасется там, где ближе…».

Но, зевнув раза два подряд, Гашем-гага наотрез отказался и от шорбы, и от аппетитной ханум.

— Прокурор затевает дело, — как бы случайно обронил он.

— Что, или кошка отгрызла нам язык? Неужто мы бессловесные? — громовым голосом воскликнул Иейматуллаев, побледнев от возмущения.

— Дело не в языке, а в удобном поводе, — сказал Субханвердизаде, сильно закашлявшись. — Не забудь, братец: в чьих руках рукоять меча, тот и будет рубить в схватке!

— Это я понимаю, — с мрачным видом согласился кооператор. — Раскрыв пасти, как акулы, завистники хотят меня проглотить живьем!.. Да и взять ту же Афруз-баджи, супругу выскочки Мадата, — ведь она буквально на ножах с моей Манзар-ханум. Почему, дескать, жена кооператора меняет шелковые платья трижды на день? А могла бы догадаться, что ее Мадат только вчера начал работать, а я, как Фархад[35], столько лет дроблю ломом скалы в горах!.. Детей у нас нету, не благословил аллах! Куда же мне тратить свои законные премии, как не на украшение любимой женушки? Вот я сегодня привез тысяч на десять самых редких тканей, так неужто должен выложить их Аруз-баджи, а не обеспечить ими руководящие кадры?

На терраске раздались тяжелые твердые шаги.

Солидный житейский опыт заставил разговорившегося Нейматуллаева схватить отрез шевиота со столика.

— Куда спрятать, гага?

— Засунь поглубже под тюфяк, сын кяфира! — сердито прошипел Субханвердизаде. — Заморыш пустоголовый!.. Жаль, что Мелек Манзар со своей черной родинкой досталась такому слюнтяю в удел!

— Тоже скажешь, — подобострастно хихикнул кооператор.

Тем временем в комнате появился прокурор Дагбек Дагбашев. Он был заметно навеселе. Синие глаза его пылали, на щеках то вспыхивали, то исчезали багровые пятна. Бормоча под нос невнятные ругательства, он стянул забрызганную грязью шинель солдатского образца, бросил ее на стул.

— Уметайся! — шепнул Субханвердизаде.

— А как же дело? — И Нейматуллаев глазами показал на прокурора.

— Беру на себя.

— Значит, братец, я велю Мелек Манзар-ханум сейчас же приняться за стряпню, — ликующим голоском громко сказал кооператор, направляясь к выходу. Сварим для тебя шорбу с кислинкой. Плотно поужинаешь, пропотеешь, вот завтра и вскочишь с койки молодец молодцом!..

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Субханвердизаде беседовал с прокурором.

— Где шлялся?

— Гостил у той самой старухи, которая ночью летает в ступе с метлой по поднебесью! — без должной почтительности хохотнул Дагбашев. — Сказал ей: «Бабушка, заклинаю тебя своей судьбой, считай, что я, вытянув ноги, умираю у тебя на глазах!..»

При этих щекочущих любопытство намеках Субханвердизаде жадно чмокнул губами.

— Ну и что-нибудь выгорело?

— Ого, еще как!.. Рыдала, заклинала, что готова служить верно и беспорочно до скончания века, лишь бы я выпустил из тюрьмы ее единственного брата!

— И ты уже выпустил? — заинтересовался Гашем. — Как говорится: «Увидал молла голубцы и забыл про Коран».

— Зачем же мне торопиться? — с удивлением сказал Дагбек. — Сто дней уламывал и упрашивал эту упрямицу… Какой же кяфир, сын кяфира, откажется от красотки Дильбар, не насытившись ее прелестью?

— Измена! — вскричал Субханвердизаде сдавленным голосом. — Злостное использование служебного положения!..

— Хе! — Дагбашев был настроен далеко не уступчиво. — Всегда рамазан один раз в году[36]. Не только старших, но и младших тянет на сладенькое.

— Стыдись! — сурово оборвал его Гашем. — Пользуешься в низменных целях своим положением, а делаешь вид, что стоишь на страже закона! Однако Сейфулла Заманов кое о чем уже догадывается.

У Дагбашева характер был покруче, чем у Гашема.

— Нужны, братец, доказательства! Требуются хотя бы три свидетеля. Без полноценных свидетелей вся эта болтовня — пустой орех… И красотки Дильбар Заманов никогда не доищется. На сто ворон достаточно одного меткого камня из пращи!.. Многие толкуют о распутстве Мелек Манзар-ханум, но я лично ее не осуждаю, ибо не имею доказательств.

Субханвердизаде гневно свел брови.

— Если твои глаза, пьяница, еще способны видеть, то взгляни как-нибудь на разбухшие папки у Заманова, — пригрозил он.

Дагбек с деланным изумлением оглянулся.

— Где же Нейматуллаев? Исчез, как просо в жерновах мельницы! А мне, признаться, захотелось полакомиться шорбой с кислинкой.

— Вот тебя Заманов и Гиясэддинов и смелют, как просо, — с истинным наслаждением пообещал Гашем. — Они тебе, племяннику кулака, привяжут бубенец на шею.

— Я юрист, — бесстрашно возразил Дагбашев. — Стращай этой девяткой[37] других! Никто за предков, а тем более за дядюшек не в ответе.

— Тебе же поручили дело Нейматуллаева, расхитителем его прозвали, хищником, — не унимался Субханвердизаде.

— Закон подобных поступков не допустит! Твой дядя ку-у-улак!.. издевательски пропел он, явно передразнивая Гашема. — А Нейматуллаев кристально чистый кооператор, и я не позволю Мелек Манзар-ханум оросить нежные щечки слезами! Как раз Заманов намекал мне, что в исполкоме творятся безобразия.

— Это он говорил о трех тысячах пособия, какие я вручил тебе, дармоеду, осклабясь, заметил Субханвердизаде.

— Все ответственные кадры получают пособия. Не станет он привязываться к бедняку пролетарию.

Да, такого смельчака было трудно смутить…

— Ты чего разошелся? — гаркнул Гашем. — Окати-ка голову холодной водой, авось поумнеешь!

— Справедливы твои слова, братец, — безропотно согласился Дагбек, твердыми шагами прошел в соседнюю комнату, шумно заплескался там под рукомойником. Вернувшись, он взбил гребешком волосы, потемневшие от воды, носовым платком тщательно вытер лицо и руки.

— Так что же делать? — спросил он.

Обрадовавшись, что привычное чинопочитание восстановлено, Субханвердизаде распорядился:

— Арестуй директора маслозавода. Он — старинный друг Заманова, всегда обедают вместе. Проведи внезапную ревизию. Безусловно, обнаружится нехватка!.. Не может быть, чтоб директор не сдабривал маслицем кушанья, подносимые Заманову. Вот мы и бросим тень на принципиального и неподкупного Заманова, мечтательно заметил он.

— Не годится, — подумав, сказал Дагбек.

— Почему же не годится?

— Потому что это пустяки, и никого они не заденут, не запятнают. — И Дагбашев встал, давая этим понять, что беседа окончена.

— Подожди, — схватил его за полу френча Субханвердизаде. — Куда? Видел нашего «лесного друга»? У Зюльмата был?.. Как, его все еще кормит и ублажает твой дядюшка, почтенный Гаджи Аллахъяр?

— Ну, был. Ну, видел, — нехотя ответил Дагбашев.

— Когда? Где? В котором часу? — Теперь Гашем и Дагбашев словно поменялись ролями.

— Я ехал мимо скалы Ак, пробирался сквозь густой можжевельник… Милиционера Хосрова я оставил в деревне.

— Так, так, — понукал его Субханвердизаде.

— Кругом густой лес, тишина. В ушах звенит… Смотрю, из-за камня торчит дуло винтовки. Признаюсь, испугался, придержал коня… Но протянуть руку к нагану уже поздно. Подумал: в горах «лесных братьев» немало, — кто в суматохе отличит меня от Заманова? Всадят вот сейчас в ребра пулю и унесут мою старенькую серую шинель. Да еще кожу с меня сдерут, набьют ее навозом. Сижу в седле неподвижно, боюсь пошевелиться, вот-вот конец…

— Э, не мямли, ради аллаха, не мямли!

— А со всех сторон в лесу слышатся посвисты, и, конечно, не птичьи… Окружают меня, берут в тиски. Даже небо вдруг почернело от страха за мою судьбу. Но дуло винтовки неожиданно исчезло, из-за кустов вышел Зюльмат, снял меня с седла, обнял и, будто соль с моего лица слизывал, всего покрыл поцелуями. Не мешкая, я отдал ему все полученные от тебя, братец, «зернышки»… — нараспев, словно урок отвечал учителю, рассказывал Дагбашев.

При этих неосторожных словах Субханвердизаде скривился, бросил тревожный взгляд за дверь.

— Зюльмат сказал: «Клянусь хлебом-солью Гаджи Аллахъяра, моя жизнь принадлежит тому человеку». Ну, значит, тебе, братец! — простодушно добавил Дагбашев, хотя объяснений тут не требовалось.

— А как он себя чувствует? Каково настроение?

— Ах, он ужасно изменился, — паясничая, вздохнул Дагбашев. — Усы его пожелтели и отросли до того, что их можно вполне закладывать за уши. Глаза будто провалились в колодец и сверкают оттуда, из мрака, битым зеркальным стеклом! За каждую щеку можно легко впихнуть по куриному яйцу, — так исхудал… От шинели остались одни лохмотья, на ногах чарыки, брючишки тоже в клочьях…

— Дальше, дальше! — И Субханвердизаде в изнеможении закрыл глаза.

— А дальше он сказал, что скитания в горах довели его до полного отчаяния, что переходить то и дело Араке, захлебываясь в волнах, невозможно, что колхозы-совхозы укрепились и крестьяне от них уже не отстанут. И если ты, братец, к тому же проведешь в горах шоссе, то нашему «лесному другу» придется незамедлительно поднять обе руки вверх и сдаться на милость победителей.

— Да ведь татарин расстреляет и его и нас! — бешено взвыл Субханвердизаде.

— Ах, как правдивы твои слова, братец! — восхитился Даг-бек Дагбашев. — Но не исключена возможность, что Зюльмата-то амнистируют, а тебя поставят к стенке.

Субханвердизаде так привык пугать людей, что не допускал мысли, что и его можно одним небрежно брошенным словцом привести в смятение.

— На что же надеется этот длинноусый бродяга?

— А он считает, что у советской власти сердце великодушное. Упаду, дескать, в ноги Демирову, попрошу у партии прощения, может, и сжалится… Сказал еще, что в Иране те самые, ну, толстопузые, непрерывно его обманывают, облапошивают, так лучше уж умереть в родном гнезде, чем нищенствовать на чужбине.

— У-у-у, дурак, безмозглый слизняк! — прорычал Гашем в бессильной ярости.

— Ну, так я ему не мог сказать, — пожал плечами Дагбашев; улыбался он наивно, совсем по-детски. — Я лишь напомнил пословицу: «Разводишь пчел, не жалуйся на укусы, — тебе же доведется облизывать пальчики!»

— А он? — продолжал допрос Субханвердизаде, прикидываясь невозмутимым.

— А он сказал, что терпит все напасти исключительно из-за Гашема, что фотографию Гашема-гаги ему показывали в Иране люди, разговаривавшие на английском языке… И он, значит Зюльмат, поклялся во всем слушаться товарища председателя исполкома.

— Что у тебя за отвратительная манера выражаться! — вспылил Субханвердизаде.

— Каков есть, — мерзко хихикнул Дагбек Дагбашев. — Похоже, что наш «лесной друг» сварит в кипящем котле наши головы, сожрет, обглодает их, а голые сухие черепа наденет на свой дорожный посох и поднимет высоко к небу! — плавно закончил Дагбашев.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Серебристый самовар шумел, плевался крутыми струями пара, подбрасывал дребезжащую крышку. Отправившись на базар, Афруз-баджи забыла о нем, не прикрыла конфоркой трубу.

Не обращая внимания на возмущенно бурлящий самовар, Мамиш и Гюлюш, проснувшись, откинули одеяльца и, с удовольствием болтая в воздухе голыми ножками, мирно беседовали.

— Все-таки мой автомобиль куда лучше твоей куклы! — серьезным тоном заявил мальчик.

Гюлюш не согласилась с таким утверждением, схватила со стула голубоглазую, русоволосую, с неправдоподобно красивым, личиком куклу и осыпала ее жаркими поцелуями.

— Твоя машина ржавая, грязная! — обидчиво выкрикивала она. Моя дочка нарядная, красивая, ласковая!.. Брат презрительно шмыгнул носом.

— Поеду на своей машине по улице, всю тебя вместе с куклой запорошу пылью!

— У моей дочки глазки, а твоя машина слепая, — уколола его самолюбие сестра.

Подумав, Мамиш нашелся:

— Нет, у автомобиля фары!

— Ночью же они не светятся, — рассудительно возразила Гюлюш.

Такого неслыханного поругания парнишка не смог стерпеть и с воплем: «Машина железная, а твоя дура — стеклянная!» — спрыгнул с кровати, вырвал из рук оцепеневшей от неожиданности сестры куклу и со всего размаха ударил ее об пол.

Черепки брызнули во все стороны, а на кровать к Гюлюш упали фарфоровые, бессмысленно нежные, связанные, как теперь оказалось, проволокой глазки ее ненаглядной дочки.

Характером Гюлюш выдалась в Афруз-баджи, — не в отца.

Захлебнувшись рыданиями, она разъяренной кошкой слетела с кровати и вцепилась острыми ноготками в щеки брата.

— Му-уу, ма-ма-ааа! — завыл Мамиш, даже не пытаясь сопротивляться.

Сцепившись клубком, брат и сестра выкатились сперва на терраску, потом по ступенькам во двор, не переставая кусать, царапать и колошматить друг друга.

Хотя Афруз-баджи решительно браковала все товары, после препирательства, обмена взаимными «любезностями» с продавщицами, бешеной тяжбы из-за каждого гривенника ей удалось набить зембиль мясом, маслом, сыром, медом.

Кесе к этому времени уже начала изменять обычная выдержка.

— Может, хватит, ханум?

— Как это хватит? А рис?! — возмутилась Афруз-баджи и сорвала все накопившееся раздражение на пригорюнившемся безбородом.

К счастью, у молчаливого мужчины с повязанной тряпкой головою рис оказался и литым, зерно к зерну, и сходным по цене. Афруз-баджи приобрела сразу пуд, вырвав не без труда у торговца скидку на оптовую закупку, и велела ссыпать рис в захваченную из дома ситцевую торбу.

— Взвали на спину и неси попроворнее! И без того задержалась, дома детишки без присмотра.

… Рухсара стояла у края извилистой дороги, плотно прижавшись спиною к широкому, в морщинах растрескавшейся коры стволу густоветвистого дуба, поджидала, когда шофер автомашины сменит внезапно лопнувшую покрышку. Широко открытыми глазами девушка жадно вбирала в себя тихую прелесть горного утра. Ее пошатывало от усталости: позади была бессонная ночь в ауле, у постели мечущегося в сорокаградусном жару больного крестьянина, заклинавшего Сачлы:

— Баджи, не дай помереть!.. Четверо ведь, мал мала меньше… На ноги бы поставить! Сжалься, красавица.

А в сенях всхлипывали женщины: жена больного, родственницы, соседки; смотрели они на юную Рухсару и со страхом, и с суеверным обожанием, по малейшему ее слову кидались, отталкивая друг друга, подать то горячей воды, то чистое полотенце.

Наконец, когда рассвет алыми пальцами постучал в окно, больной облегченно вздохнул, вытянулся и с блаженной улыбкой на исхудалом лице уснул. Рухсара положила маленькую руку на лоб больного и закусила нижнюю губку, чтобы не вскрикнуть от счастья: температура спала, — значит, уколы подействовали… Сложив шприцы, ампулы, бинты в чемоданчик, она вышла в сени и, с трудом разжимая запекшиеся губы, сказала, что опасность миновала, что хозяин останется жив… Именно в этот момент все женщины, теснящиеся тут, зарыдали и попытались целовать ее руки. Пришлось на них прикрикнуть, напомнить, что больного, когда проснется, кормить можно лишь куриным бульоном, но не шашлыком, как уже посоветовала какая-то тетушка…

— А где же машина?

— Сейчас, сейчас! — И, ахая и охая от старания, женщины побежали будить шофера, который безмятежно проспал всю ночь в кабине старенького грузовика, одолженного на этот срочный рейс у дорожной конторы.

Парень и не подозревал, какие страдания вынесла этой ночью Рухсара, сколько раз она клялась бросить навеки медицинскую специальность, — упрекала себя, что не стала чертежницей или на худой конец кассиршей в магазине, и как под утро благородным удовлетворением наполнилась ее пока что робкая душа.

— Значит, поехали?

— Значит, поехали! — звонко сказала повеселевшая Рухсара и, пообещав пригорюнившимся было женщинам еще раз навестить больного, впорхнула в кабину.

А тем временем серо-пепельная дымка на востоке разорвалась, словно алмазом прорезали синее стекло, и жарко выплеснулась струя алого пламени, нежная и чистая в своей первозданной красе. Леса приветствовали появление благословенного светила нестройным, разноголосым, но ликующим пением птиц. Это был час торжества солнца, и Рухсаре показалось, что золотистый диск, вылетевший из глубин синего Каспия, сулит ей избавление от козней и коварных замыслов недоброжелателей.

Девушка то ли дремала, упиваясь сладкими сновидениями, то ли мечтала, с наслаждением подставляя побледневшее личико ласковому солнечному лучу, но не заметила, как грузовик остановился у ворот больницы.

— Теперь отдыхайте, ханум, — сердечно сказал шофер. — Измаялись вы, устали!.. Ну, буду отныне знать, какая вы замечательная докторица!..

Рухсара не успела возразить, что она никакая не «доктори-Ца», а машина уже рванулась и с болезненным рычанием, будто мотор тоже жаловался на переутомление, исчезла в клубах рыжей пыли.

Минуту спустя она упала на койку в своей узкой комнате и тут же уснула.

Ей казалось, что пролетело мгновение, когда жалобный мучительный стон разбудил ее, заставил уже привычно вскочить. Рухсара выглянула в окошко. Большая шумная толпа подходила к воротам. Кто-то плакал навзрыд, кто-то причитал, как кликуша, все суетились.

— Обварилась, обварилась! — испуганно кричали женщины.

Не причесавшись, Рухсара выбежала на крыльцо.

Базарные завсегдатаи, прохожие, продавцы и покупатели, мальчишки, возчики, стар и млад, плотным бурлящим кольцом окружили Кесу, несущего на вытянутых руках обваренную крутым кипятком из самовара Гюлюш.

Тотчас же Рухсаре рассказали, что Афруз-баджи задержалась на базаре, а Мамиш и Гюлюш подрались и, преследуемая братом, девочка опрометью влетела в комнату, толкнула с разбегу стол с вовсю разбушевавшимся самоваром… А где же доктор? Оказалось, что доктор Баладжаев вместе с Аскером, Алияром и Мешиновым отправились на рыбалку.

Бережно приняв от Кесы девочку, Рухсара внесла ее в приемный покой.

Гюлейша уже натянула халат и приготовилась осмотреть мучительно стонущую девочку, дабы перехватить от ненавистной Сачлы славу исцелительницы, но Рухсара остановила ее:

— Руки-то вымой!.. Не дай бог, занесешь инфекцию!

— Может, ты сама заразная, милочка! — прошипела вне себя от обиды Гюлейша. — Сверху ты — куколка, а внутри — гнилая!..

Однако на выручку Рухсаре теперь уже бросилась Афруз-баджи:

— Вытворяй свои фокусы в другом месте!

Пришлось Гюлейше признать свое поражение и поспешно удалиться: пререкаться с супругой Мадата, конечно, было бы рискованно…

Зато на балконе докторской квартиры она пожаловалась приятельнице:

— Ах, белая змея, вносящая в каждый дом несчастье!.. Кралечка! Медицинский кадр!..

А «медицинский кадр», еще по-настоящему и не отдохнувший, призвал на помощь вездесущего Кесу:

— Давай-ка чистую простыню! Торопись, ами-джан!

Увидев в руках Рухсары ножницы, Афруз-баджи сказала себе, что это меч палача, взвизгнула и лишилась чувств. Но на нее никто не обращал внимания… Рухсара проворно и умело срезала лоскутки ошпаренной кожи на ногах девочки, мазала раны мазью, говорила Кесе, что нашатырный спирт в шкафу на третьей полочке, в зеленом пузырьке, нужно вынуть пробку и сунуть под нос Афруз-баджи… Эта простота обращения и заставила раболепного по нраву Кесу проникнуться к Рухсаре истинным уважением.

Когда Афруз-баджи очнулась, операция была закончена; бережно целуя бледные, без кровинки, щечки Гюлюш, Рухсара умилялась:

— Как она похожа на мою младшую сестренку! Вылитая Ситара!

— Сестрица, ради аллаха, она будет жить? — взмолилась мать, сползая со стула, как будто хотела броситься перед Рухсарой на колени.

— Вылечим, ханум, вылечим!.. И шрамов не останется! — бодро сказала Рухсара.

— Какие могут быть сомнения? — авторитетно подхватил Кеса, предвкушавший уже открывшуюся перед ним возможность похвастаться, что он и только один он помогал Рухсаре в этой невероятно сложной и трудной операции.

— Вместо того, чтоб вытирать слезинки с лица моей бедной Гюлюш, я, дура, стала для тебя обузой! — каялась Афруз-баджи. — Чтоб этот базар пропадом пропал! Пошли тебе аллах, красавица, хорошего богатого мужа! — рассыпалась в пожеланиях Афруз-баджи, невольно любуясь девушкой.

Зарумянившаяся от волнения Рухсара и точно была сейчас очаровательна: на коралловых ее губах сияла добрая улыбка, глаза лучились светом молодости, волнистые, непричесанные, но от этого еще более пышные волосы струились по плечам, так и сверкая синью… Но самым дивным было в ней целомудрие, и даже грубая сердцем Афруз-баджи поняла это и благодарно склонила голову…

Прикрытая простыней, Гюлюш забылась успокоительным сном.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Субханвердизаде вторично перечитывал заявление Рухсары. Ему доставляло удовольствие воображать, как нежные розовые пальчики девушки держали перо и набрасывали строки обращения к нему, к всевластному и милосердному председателю исполкома. Взбудораженный пьянящими чувствами, Субханвердизаде крепко сжал мясистыми пальцами красный карандаш.

«Зав. райздравотделом товарищу Беюк-киши Баладжаеву.

Принимая во внимание высокую медицинскую квалификацию гражданки, то, что она является для района ценным молодым кадром, а также принимая во внимание, что на ее иждивении находятся мать-инвалидка и малолетние сестры и братья, следует удовлетворить ее просьбу о предоставлении ей надлежащей работы в соответствии со штатным расписанием и установленной тарифной сеткой. Повышение оклада по вашему усмотрению».

Своей резолюцией Субханвердизаде остался весьма доволен. С одной стороны, он строго предписывал доктору повысить зарплату Рухсары до шестисот рублей, с другой — лишь высказывал пожелание, целиком полагаясь на мудрость Баладжаева.

Поднеся к глазам заявление Рухсары, он удовлетворенно хмыкнул.

— Ну, разумеется, милочка, твоя просьба не останется без последствий… Но и мою просьбу ты обязана, клянусь аллахом, удовлетворить щедро и незамедлительно!

В этот момент сильно постучали в дверь.

Рухсара, благовоспитанная застенчивая Сачлы, конечно, так не могла бы ломиться, и Гашем гаркнул:

— Войдите!

С пакетом в руке вошел сумрачный Кеса; нижняя губа его подметала пол, верхняя слизывала паутину с потолка.

— Что там у тебя, ай, безбородый?

— Да вот шел мимо почты, сказали, что вам срочный пакет из Баку!.. промямлил Кеса.

Выхватив у него конверт, Гашем бросил взгляд на обратный адрес и в бешенстве скривился: письмо-то от Лейлы…

— Что за дурацкие шутки среди ночи! До утра не мог подождать? Всюду суешь свой носище!

— Мне-то что!.. Велели, я и принес.

— «Велели, велели», — передразнил его Субханвердизаде. — Сказал бы, что председатель серьезно болен! Или тебе зурна нужна? Балбес, сын балбеса! Погоди, встану со смертного одра и подвяжу тебе хвост!..

«Аллах раскрыл передо мною двери рая, а, как видно, придется пасти свиней!» — подумал Кеса.

— Убирайся и никого ко мне не пропускай! Чего хлопаешь глазами, как баран при блеске ножа?

— А доктора?

— И доктора не пускай! — взбивая в чашечке мыльную пену, распорядился Субханвердизаде.

— А… эту самую?

— «Эту самую», конечно, пропусти, — пряча глаза, сказал Гашем.

Убедившись, что Кеса выкатился в сад, он рывком разорвал конверт.

«Гашем!

Теперь не время говорить о твоем поступке. Навязываться, вешаться на твою шею я не намерена. Как видишь, не умерла, имею хоть и черствый, но собственный кусок хлеба. Но все-таки тебе надо было бы помнить о трех малолетних детях. Если б тебя не было в живых, то я отдала бы несчастных в детдом, а сама поступила бы на фабрику. Хотя уж скоро два года, как ты не пишешь и не шлешь денег, но я то ведь знаю, что ты жив здоров. Да, из-за тебя я плету косы из черных и белых волос. Из-за тебя мой стройный стан согнулся, а очи мои потускнели. Но речь идет не обо мне, а о твоих детях. Пришлось продать все, что покупали старьевщики. Теперь в квартире хоть шаром покати. Если я не получу от тебя денег, то отведу детей в детдом, где всем людям объявлю, что их отец Гашем Субханвердизаде окочурился в горах…»

Задохнувшись от гнева, Гашем смял в кулаке письмо. Острее всего уязвило это злое слово: «окочурился».

«Окочурился». Это грубое выражение жены обрушилось на Гашема, как дубинка чабана на взбесившегося пса. Ну, предположим, что Гашем Субханвердизаде действительно «окочурил-ся», значит, с покойника взятки гладки, и пусть седая, в черном платье Лейла с тремя маленькими девочками оставит его окончательно в покое. Если семейная жизнь состояла из сплошных скандалов, стычек, попреков, слез, то, конечно, любой уважающий себя мужчина сбежит без оглядки! Это не жизнь, а нищенское прозябание! Отказаться от нежности милой девушки с длинными косами — значит уподобиться волу в ярме, а Гашем родился не каменным, он жаждет упиваться всеми дарами жизни.

Выбитый из колеи, Субханвердизаде действовал бритвой, как неумелый косарь тупой косою, и вскоре его мрачное лицо украсилось шрамами и царапинами. Схватив со столика ножницы, он принялся подстригать и подправлять усы, но и тут дело не пошло на лад — усы топорщились, как старая сапожная щетка… Обвинив во всех неудачах Лейлу, он осыпал ее неистовой бранью.

Стоявший у крыльца Кеса услышал чьи-то легкие шаги и, оглянувшись, заметил идущую от калитки Рухсару.

Доктор Баладжаев преднамеренно заставил девушку принимать вечером больных в поликлинике и только сейчас, в самую темень, послал ставить банки председателю исполкома.

— Салам, ами-джан! — ласково поздоровалась Рухсара.

— Салам, салам, дочка, — хмуро ответил Кеса. — А как чувствует себя маленькая Гюлюш?

— Поправится! Теперь уж ясно, что поправится.

Заслышав мелодичный голосок Сачлы на терраске, Гашем проворно нырнул под одеяло, не забыв в последний раз побрызгать одеколоном себе лицо и руки, а заодно и подушку, и коврик перед кроватью.

— Войдите, войдите! — нараспев протянул он, словно задыхался то ли от непереносимых страданий, то ли от духоты. А когда Рухсара подошла поближе, Гашем посочувствовал: — Измучились вы со мною, бедняжка!.. Причиняю вам такую уйму беспокойств. Но, конечно, — он сделал строгое лицо, — конечно, если б не ваша заботливость, я давно уже умер бы. Есть в народе мудрая пословица: «Отпусти рыбу в море — она не узнает о твоем благодеянии, но аллах запомнит!..» Не так ли, Рухсара-ханум?

Рухсара, так и не присев на предложенный ей стул, опустила в душевном смятении голову. Эти ежевечерние, загадочные, словно что-то сулящие ей речи и угнетали, и волновали девушку. Она не понимала, и это было вполне естественным, чего же добивается председатель, куда он клонит?

А Субханвердизаде наслаждался собственным красноречием:

— Значит, добро вознаграждай тоже добром! На внимание отвечай признательностью! «Молочная каша вкусна, если ты ею попотчевал сегодня друга. А завтра он угостит тебя!..» В личной жизни я, ханум, таков, это мой характер, моя суть! Живу одиноко, не имею на свете ни одного близкого существа, а сердце мое скорбит, ведь ему тоже требуется уважение, верность, любовь… За всю свою жизнь я не только не причинил никому зла, но даже за зло платил людям добром, да, да! В этом-то и состоит, ханум, благородство. Вот как умно сказано о великодушии человека в этой книге… — Он вытащил из-под подушки книгу в надтреснутом переплете, но Рухсара не потянулась за нею, как ждал Гашем.

Она терялась в догадках, для чего именно ее вызывает к себе так поздно председатель исполкома — лицо в районе известное и весьма уважаемое, — каков же потаенный смысл его словоизлияний? Девушка замечала, что некоторые речи Субханверди-заде — набор бессвязных пышно-звонких слов, но как-то стеснялась утвердиться в этой своей догадке.

А Субханвердизаде увлекся и продолжал со все возрастающим нажимом:

— Капитализм страшен тем, что там людям платят злом за добрые деяния… Вот батраки прилежно трудятся в усадьбах беков, рабочие — на заводах, нефтепромыслах, принося прибыли хозяевам. А ответно они получают от буржуев, от беков лишь одно зло — нищенскую зарплату, унижения и издевательства! Не так ли? Потому-то я противник всяческой эксплуатации человека человеком. — Взяв с подоконника заявление Рухсары, перекрещенное его собственной резолюцией, Гашем сказал великодушно: — Полагаю, что теперь вам повысят зарплату до шестисот рублей. Не подумайте, что это гонорар за визит, кажется, так говорится у врачей. Это — жертвенный дар к стопам девушки-врача.

— Благодарю вас, — сказала Рухсара дрогнувшим голосом. — Я буду стараться, чтобы оправдать такую награду. Вообще-то, товарищ Субханвердизаде, мне и сейчас на жизнь хватало, но ведь я вам рассказывала: мама больная, сестры. Им тяжело без моей помощи!

Тем временем Гашем вытащил из-под тюфяка отрез синего шевиота, ловко, как многоопытный приказчик, встряхнул, чтобы с шелестящим шорохом ярко окрашенная материя ручьем пролилась перед Рухсарой и — по его расчетам — окончательно ослепила девушку.

— С юности я стал решительным противником частной собственности, беспечно смеясь, сказал Гашем. — Если наша великая цель — построение нового общества, то не мне ли уже сейчас выпала честь претворять в жизнь благородные новые принципы? Не так ли?.. И посему я думаю, что такой замечательный шевиот должен по праву украсить красивую девушку, такую, как вы, сестра Сачлы, а не болтаться мешком на моем тощем теле, хе-хе!.. Пешкеш[38], прошу вас, примите, — изящным жестом он протянул отрез Рухсаре.

Та не нашлась что ответить и быстро отдернула руку.

— А вот эта толика денег на портниху, — продолжал Субханвердизаде, вытаскивая из-под подушки конверт: в нем хранились до поры до времени остатки пяти тысяч, принесенных некогда Бесиратом Нейматуллаевым. — Но положите подарок в чемоданчик — благоразумно заметил он, — чтобы собака не учуяла и не залаяла!..

Рухсара окончательно растерялась, не сознавала, как ей вести себя: то ли благодарить, то ли рассердиться.

— Охвостья буржуазии разлагаются, как падаль, и отравляют чистый горный воздух тлетворным запахом! — безумолчно стрекотал Гашем. — И посему кое-что нужно держать в секрете, сестрица Сачлы… Таковы уж законы жизни. И муж, даже самый любящий, вынужден хранить в тайне от жены некоторые свои деяния… и дражайшая его супруга тоже не распускает языка, отмалчивается, хоронится! А ведь еще существует и государственная тайна. Так и получается, что тайна основа основ, фундамент общества. И тот, кто умеет беречь тайну, — ангел, тот, кто трезвонит на перекрестке о великом или малом, — шайтан. Вероятно, вы еще не убедились в этом на собственном опыте, детка?

У Рухсары закружилась голова, и, чтобы хоть чем-то заняться, она потянулась к своему чемоданчику, сказала деловым тоном:

— Доктор Баладжаев говорил, что вам и сегодня нужно поставить банки!

— Ах, ханум, я и без того причинил вам столько хлопот! — с виноватым видом пролепетал Субханвердизаде. — Безгранично признателен вам, сестрица Сачлы!.. Я так хотел бы помочь вам, но, на беду, человеческое сердце тоньше и нежнее папиросной бумаги! Умоляю вас, дочка, закажите себе костюм «чарльстон». Вам, сестрица, нужно иметь много новых, самых модных костюмов и платьев, ибо мы… мы в райкоме и райисполкоме советовались и пришли к выводу, вполне разумному и обоснованному, что именно вы должны возглавить райздравотдел. Ах, как обрадуются этому трудящиеся района!.. И в самом деле, кто такой Баладжаев? Неповоротливый буйвол!.. Нет, я не отрицаю, что он обладает солидными знаниями, опытом, но ведь, как говорится, «умирать на груди красавицы тоже счастье…».

— Если банки ставить не нужно, то, может быть…

— Безусловно нужно! — отрезал Субханвердизаде, сразу же прикинувшись немощным. — Но только запомните навсегда, ханум, что и материал, и деньги на портниху — это государственное вспомоществование. Вы ж видели, что даже заявление ваше я пустил тю официальной линии, по журналу входящих и исходящих документов исполкома! Учтите, что я строжайше соблюдаю все священные советские законы.

Эти серьезные слова не помешали ему бросить жадный взгляд на прикрытые салфеткой на подоконнике бутылку коньяку, рюмки, блюдо с жареными цыплятами.

— Я к вашим услугам! — И, повернувшись вверх спиною, он продекламировал: «Я — несчастный страдалец, кровоточат мои раны!..»

Когда Рухсара через несколько минут закончила свое дело, сняла банки, спрятала их в чемоданчик, Гашем решил действовать напролом. И, ловко схватив с подоконника рюмку, наполнил ее янтарным напитком, предложил девушке:

— Отведайте, сестра, хлеба-соли в моем доме! В доме вашего братца! Гаги!.. Умоляю, выпейте хоть капельку!

И, крепко сжав ее нежную мягкую руку, он вложил в ее персты рюмку.

Рухсара волей-неволей должна была удержать ее, чтобы не пролить. С молниеносной быстротою в ее затуманившейся голове проносились мысли: а может быть, так принято в доме председателя исполкома?.. Но разве мама благословила бы ее на столь легкомысленный поступок? И вдруг об этой рюмке проведают Гюлейша и Беюк-ханум Баладжаева?

А очумевший Гашем уже совал в ее ладонь ножку цыпленка, уговаривая:

— Закуси-ка этим сочным кусочком!

— Я ничего не хочу! — жалобно воскликнула Рухсара, и слезы брызнули из ее очей, но в этот момент отвердевшие, Как бы железные пальцы Субханвердизаде разорвали ее шелковую блузку.

— Ма-ма-ааа! — вырвался протяжный стон из груди девушки. За дверью, на терраске кто-то громко закашлял.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Худощавый, изможденного вида счетовод Валиахад Джума-заде с удовольствием потер руки и плавно опустился на придвинутый к зашарпанному канцелярскому столу стул. Любовным прикосновением ладони он прытко завертел костяшками счетов, — их треск и стук казались ему сладчайшей музыкой… Наконец, убедившись, что счеты в полной исправности, хотя в этом вообще-то не приходилось сомневаться, он плотно зажал рукою кс-стяшки, остановил, а затем вынул из ящика стола ведомости;; сосредоточенно погрузился в работу. Валиахад любил порядок, аккуратность, тишину. Если он не успел накануне оформить какие-то ордера, кассовые документы, то мучился и успокаивался лишь тогда, когда в ведомости была выведена последняя цифра.

Валиахад был робкого нрава и пуще всего на свете опасался ревизии. Когда он устраивался на работу в то или иное учреждение, то всегда осведомлялся у начальника — давно ли была ревизия?.. Если на горизонте еще не маячил грозный образ государственного ревизора, то Валиахад честно и прилежно трудился, но едва начинали поговаривать, что вот-вот нагрянет комиссия, как он увольнялся по собственному желанию, сдавал в полном порядке все дела и спокойно отсыпался неделю дома. Украдкой он воздевал руки к небу и благодарил аллаха за благополучное исчезновение от ревизии. Совершив в укромном месте дестемаз омовение, он приступал к намазу, неуклюжий, точно верблюд, опускался на колени и отбивал земные поклоны, приговаривая: «Великий небесный покровитель, спаси меня от ревизии!..» Между прочим, членская книжка Общества безбожников с размашистой подписью Мешинова и исправив уплаченными взносами всегда, даже во время намаза, лежала в его кармане.

Всласть намолившись, Валиахад Джумазаде неспешными шагами обходил все без исключения районные учреждения и поступал на службу туда, где ревизия только что закончилась.

Невольно возникает предположение, что счетовод был хитрым, изворотливым жуликом, усиленно воровал государственное достояние, допускал в делах подчистки и приписки, составлял фальшивые документы.

Но самое-то удивительнее было то, что Валиахад за всю жизнь не злоупотребил ни единой копейкой, не присвоил ломаного гроша. С детских лет в его ушах звучало отцовское поучение: «Береженого бог бережет», «Скромная твоя долюшка, да не знает боли головушка». И, помня этот наистрожайший завет ныне покойного родителя, счетовод ограничивался установленным ему окладом. Семью он оставил в деревне, — там жизнь дешевле…

В райздравотдел Валиахад попал лишь после того, как получил от доктора Баладжаева заверение, что ревизоры сюда никогда не заглядывают.

— Очень спокойное место, ами-оглу, — заверил его Балад-жаев.

— Почему? А?

— К нам особое доверие.

— С чьей стороны?

— Со стороны самого товарища Субханвердизаде!. И действительно, Валиахад трудился в здравотделе без всяких неприятностей и недоразумений, наслаждаясь тишиною… Правда, в минувшем тридцатом году он пережил немалые страхи из-за выселения кулаков. Конечно, к кулацкому сословию он не имел никакого касательства, но уж таков был человек — страшился малейшего шороха, боялся, что ему вот-вот скажут: «Здесь дымно, встань и выйди-ка в сени!»

Однако никто не тронул счетовода, и он опять погрузился в скучное успокоение, старался вовсю, следил, чтобы денежные Документы были оформлены в надлежащем виде, придирчиво изучал каждый отчет о расходовании казенных денег, а затем тщательно подшивал их к делу.

И все-таки ангел смерти Азраил с обнаженным мечом вступил в контору в образе Худакерема Мешинова.

— Старый волк! — гневно вскричал Мешинов, вплотную подойдя к счетоводу. Дали б мне волю, так я в тридцатом году разделался бы с тобою, кулацким агентом!

У Худакерема была неистребимая привычка орать, бушевать, изгонять на людей страх. В назначении его председателем ревизионной комиссии он усмотрел особое доверие к нему Субханвердизаде и решил поразить весь район бдительностью и принципиальностью.

Счетовод вздрогнул, еще не понимая, что же произошло.

Приоткрыв дверь, Худакерем поманил ревизора Сарварова и распорядился отрывистым тоном:

— Приступайте к выполнению своих обязанностей, товарищ! Хоть и с опозданием, а мы накрыли этого зловредного типчика. Теперь он уже не вырвется из наших рук!

Сарваров вошел в комнату бочком, не сводя глаз с крикуна Худакерема, и представился:

— Ревизия!

— Добро пожаловать, братцы! — вырвалось у потрясенного неожиданностью Валнахада.

— К добру или не к добру, это мы еще посмотрим, — угрожающе заметил Мешинов, поддергивая высокие голенища своих сапог. — Мы прибыли произвести ревизию… со всеми вытекающими последствиями!

Бедняга Валиахад сразу пожелтел, и круглое лицо его превратилось в надтреснутую айву. Да, Азраил уже занес обоюдоострый меч над его склоненной шеей!.. В угнетенном состоянии духа он сложил грудой на столе ведомости, папки с подшитыми ордерами, приходными и расходными квитанциями и прочими документами. Затем он открыл стоявший неподалеку шкаф, плотно набитый папками с делами.

«Ревизия!..» — зудело и звенело в его ушах, словно туда заползла уховертка.

Собственно, Худакерем еще не подозревал счетовода в различных махинациях, не имел оснований считать его кулаком или подкулачником, а попросту не мог расстаться с привычной ему и приятной его гордыне воинственностью. Вот почему и сейчас, заглянув в шкаф, он загремел:

— Посмотри, этот матерый кулацкий волк превратил советские деньги в груду ненужных бумажонок!.. Испепелил народную казну!

«И в береженое око вонзается колючка», — вспомнил счетовод пословицу и, заикаясь, объяснил:

— Весь архив был в ужасном состоянии, в подвале валялся, в старых разбитых ящиках!.. Не ведая сна и отдыха, я привел документацию в порядок по годам, подшил по номерам, как и положено.!

«Молодец!» — подумал Сарваров и, отведя грозного Худакерема в сторону, прошептал:

— Клянусь аллахом, страх одолел этого несчастного от твоего крика! Пока не вмешивайся, а я уломаю этого червяка, как надо. Иначе вся ревизия, все наши труды и старания окажутся ни к чему. «И собаку упустим, и веревку потеряем!..»

Мешинов глубоко засунул руки в карманы кожана и, возмущенно посапывая, отошел, дабы наблюдать за ходом ревизии, — так полководец с холма следит за течением победоносной битвы.

— Значит, вы собрали здесь и рассортировали документы за прошлые годы? спросил Сарваров.

— За прошлые годы, — кивнул счетовод. — Что нашел, то и подшил: Как мне понять, что тут творилось до меня?

— Может быть, наиважнейшие документы затерялись?

— Может, и затерялись. Мне-то что!.. Отвечаю лишь за себя. Кроме того, доктор Баладжаев меня заверил…

Но тут глаза Худакерема блеснули до того зловеще, что счетовод прикусил язык, смекнув, что проговорился.

— Советские законы писаны и для докторов, и для счетоводов, — веско заметил Мешинов и приосанился, словно вымолвил какую-то неслыханную мудрость.

— Так я и сохранил архив, чтобы было видно, как здесь соблюдались советские законы, — сказал Валиахад.

— Давай сюда документацию за последние два года, — приказал Сарваров.

Он еще не понимал, для чего назначена ревизия, почему комиссию возглавляет горластый Худакерем, и решил держаться осторожно.

— Вот это дела тридцатого года, это — тридцать первого, это — первой половины текущего тридцать второго, — объяснял он, громоздя на столе папки высокой горою.

Сарваров запер шкаф, продел бечевку в привинченные к дверцам кольца и, залив кончики сургучом, пришлепнул их.

Заглянув в бумаги, Сарваров написал на клочке газеты:

— Четыре тысячи семьсот сорок восемь листов… Так?

— Именно так, я не раз пересчитывал и нумеровал.

В этот момент в компакту торопливо вошел завхоз больницы Али-Иса. Он с утра почуял, что началась ревизия, и решил, что выгоднее явиться самому, чем дожидаться вызова.

— Привет, привет, привет! Добро пожаловать! — раскланялся он и прохаживавшемуся с независимым видом из угла в угол Мешинову, и долговязому ревизору, и на всякий случай Валиахаду…

На него не обратили внимания.

— Мы забираем все эти материалы с собою, — сказал Худакерем, — чтобы рассмотреть их основательно. До копеечки!.. Дотянувшись до Сарварова, завхоз шепнул ему на ухо:

— Уносить документы из учреждения не положено!

— Таково личное распоряжение товарища Субханвердизаде, — пожал плечами ревизор. — Он намерен сам заняться ревизией!

— Конечно, перед лицом такого человека моя шея превращается в волос, любезно улыбнулся Али-Иса. — Я же не возражал, а спрашивал.

«Значит, доктору Баладжаеву пришел каюк? — спросил он себя. — Кончилась его песенка!..»

Но Худакерему не понравилось, что ревизор сослался на приказ председателя исполкома. Ему казалось, что достаточно слова его самого, Мешинова. И не для чего непомерно возвеличивать Субханвердизаде!.. Сейчас речь идет о законности.

— Больше всего на свете я люблю правду, прямоту! — сказал он завхозу и всем присутствующим. — Видимо, потому, что мать родила меня на прямой ровной крыше… Ну ка, выкладывай документы.

— Документы в больнице в наистрожайшем порядке, я закупал больным мясо, цыплят, молоко, мацони, масло, картофель, — зачастил Али-Иса. Незамедлительно принесу!

Сарваров тем временем пересчитал денежные квитанции, спрятал их в портфель и выдал Валиахаду расписку на восемнадцать тысяч рублей.

— Вы бы, товарищ Худакерем, нашли управу на бухгалтера Мирзу, — закинул удочку Али-Иса. — Я ведь свою зарплату на продукты больным истратил!.. Эти больные невероятно прожорливые, готовы проглотить не только восемнадцать тысяч, но и меня живьем. А бухгалтер Мирза требует на каждый килограмм официального счета.

— Ты хочешь сказать, что Мирза сознательно ухудшает питание больницы? Ноздри Худакерема раздулись.

— Так получается, — увильнул от точного ответа Али-Иса. — Видимо, он не понимает, что я работаю в больнице исключительно из милосердия… Привезли больного — я его принимаю, снабжаю, кормлю. Умер злодей, сын злодея, — я с плачем провожаю его на кладбище. Баллах, мне бы лучше за кусок черствого хлеба дворничать у такого справедливого, прямого, как меч, человека… — Он выразительно посмотрел на Мешинова.

Ревизор Сарваров, убедившись, что разговор грозит затянуться бесконечно, нетерпеливо обратился к Валиахаду:

— Не найдется ли мешка, куда сложить эти бумаги?

— Найдем, найдем! — в один голос воскликнули счетовод и завхоз.

После ареста Абиша жена его, милая, скромная Карабирчек, целыми днями сидела дома, баюкала малютку сына, печально напевала ему колыбельную, а слезы непереставаемо струились по ее побледневшим щекам.

Тесная помрачневшая комната казалась ей теперь темницей. Вдоль стены стояла железная кровать, — ее купил Абиш. К ней была придвинута люлька, — и ее купил муж. Даже пару оцинкованных ведер из кооператива принес сам Абиш. И пузатый медный самовар он тоже приобрел по случаю и так трогательно заверял жену:

— Погоди, голубка, со следующей получки я куплю серебристый нарядный самовар, а через месяц — стенное зеркало, а к зиме — красивый коврик.

А сейчас Карабирчек поняла, что может быть счастливой и с медным самоваром, и без коврика над кроватью…

Жалея ее, Абиш ночами брал на руки расплакавшегося сына и укачивал, баюкал, бесшумно расхаживая в одних шерстяных носках по комнатке, тихо напевая песенку.

— Спи, спи, малыш! — ласково шептал Абиш, и светлая улыбка озаряла его утомленное лицо.

В голове у Карабирчек не укладывалось, что муж, ненаглядный, горячо любимый, изменил советской власти, пытался взломать несгораемую кассу в кабинете председателя.

Нужно все-таки что-то предпринять, нельзя же сидеть безвылазно дома и ждать чуда! И, убаюкав младенца, опустив его в колыбель, Карабирчек накинула на голову черный келагай… Губки спящего ребенка были недовольно поджаты, словно он жаловался, что у матери исчезло молоко и она кормила его теперь жиденькой кашицей на воде… Глубоко вздыхая, Карабирчек прикрыла келагаем подбородок и рот и вышла, попросив соседку присмотреть за малюткой…

На деревянной крутой лестнице она вплотную столкнулась с Гашемом Субханвердизаде. На нем была серая шинель, фуражка нахлобучена на холодные, как льдинки, глаза.

— Я спутница жизни Абиша, — сказала с замиранием сердца Карабирчек: в разговоре с посторонними не принято именовать себя женою. Ей показалось необходимым пояснить: — Вашего бывшего секретаря Абиша!..

Гашем давно поджидал, что к нему придет с униженными мольбами та ладная, крепкая, румяная и свеженькая женщина, на какую он заглядывался еще в прошлом месяце. Сейчас он разочарованно передернул плечами: перед ним стояла поблекшая, с ввалившимися шершавыми щеками, с покрасневшими от бесконечных слез очами Карабирчек.

«Не стоит возиться», — безжалостно подумал Субханвердизаде и спросил металлически звякнувшим голосом:

— Так что же вам угодно?

— Я пришла узнать, в чем же вина Абиша? — боязливо глядя на него, сказала Карабирчек.

Субханвердизаде не выспался, настроение у него было прескверное.

— Спроси у прокурора, ему положено охранять советские законы! — И без того кислое выражение лица Субханвердизаде сменилось гримасой злости.

— Разве есть такие законы, чтобы бросать в тюрьму невинного?

— А разве есть законы, разрешающие взламывать стальную кассу?

— Да он же больной, у него голова не в порядке, ночами, Баллах, сам с собою разговаривал! Он места себе не находил последнее время, страшился чего-то…

— Страшился кары за свои злодеяния, ай, женщина! — раздраженно крикнул Гашем. — Он же «элемент», сын «элемента», вы, может быть, об этом и не подозревали, но нам-то все известно досконально!.. Пустите, мне нужно идти на работу. И вообще эти разговоры излишни. Несомненно одно, сын злодея, кяфир Абиш ниспроверг в бездну, в неизбывную беду и тебя, и ребенка. Теперь слово принадлежит закону.

И, жалея, что на крыльце в саду его дома не было в этот момент слушателей, грубо оттолкнул болезненно застонавшую Карабирчек и с деловым видом направился в исполком.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Выйдя с завхозом из здания райздравотдела, Сарваров искоса оглядел улицу не подслушивают ли прохожие — и возмущенно зашипел:

— Эти документы превратить бы в расплавленный свинец да залить им твою глотку!

— Послушай, за что? — изумился Али-Иса.

— Аферист, пройдоха в потертой папахе! Клянусь, если не отдашь половину того, что числится в квитанциях, выдам тебя на растерзание прокурору!

Без лишних слов Али-Иса похлопал себя по карману:

— Столько не наберется, всего-навсего две тысячи… Сарваров метнул на него подозрительный взгляд.

— В прошлом году ты, гадина, надул меня, но я стерпел, вот сегодня пощады уже не будет.

— Клянусь твоей жизнью!

— Э, поклянись своей… Я выдам тебя Худикерему, а с ним как известно, шутки плохи!

Али-Иса пригорюнился: весь район знал, что Мешинов действительно кристально чист душою, и предлагать ему взятку было бы наивно…

— Мен олюм, почему, ты кладешь хлеб на свои колени, а не в торбу? развязно спросил он ревизора. Топтать сапожищами хлеб-соль как-то неприлично!.. Шариат не позволяет. Может, я тебе еще пригожусь?

— Две и еще две, — решительно потребовал Сарваров. — Сколько лет я тебя щадил!

— Так ведь столько лет ты получал от меня мзду, — безбоязненно возразил Али-Иса.

Приятели еще раз внимательно посмотрели по сторонам и вошли в чайхану, темным коридорчиком проскользнули в горницу для особо почетных гостей.

Появившись впервые после продолжительной болезни не службе, Гашем сразу же кинулся к сейфу, отпер дверцу, выхватил хищным движением дело Абиша Алепеш-оглу. Ему нужно было удостовериться, что не попал впросак, что есть незыблемые основания привлечь секретаря к судебной ответственности за контрреволюционные деяния.

В эту минуту без стука в кабинет ввалился Сарваров с тяжелым мешком за спиною. Шумно отдуваясь, он спросил:

— Куда ж сложить эту ношу?

— Да вот хоть сюда! — Субханвердизаде показал в угол комнаты. — Как, удалось захватить всю документацию?

— Пока еще неизвестно, но мы старались, старались…

— Ну-ка, давай сюда ведомости на зарплату.

— За какой год? Я изъял ведомости за тридцатый, за тридцать первый, за половину нынешнего, тридцать второго. — И, развязав мешок, ревизор вынул несколько папок.

Председатель начал перелистывать страницу за страницей.

— А этот глухарь — весьма дельный счетовод, аккуратно ведет делопроизводство, — признал он, проглядывая вереницы цифр, нанесенных бисерным почерком Валиахада. — Он что же, правая рука доктора Баладжаева?

— Да кто их знает! — Сарваров не собирался сразу открывать карты. Бывает, что и в тихом омуте черти водятся.

Субханвердизаде кивнул то ли в знак согласия, то ли отпуская ревизора и углубился в ведомости.

Минуту спустя Сарваров на цыпочках удалился…

Не оборачиваясь на телефонные звонки, рявкая на лезущих в кабинет посетителей, Гашем с полчаса сосредоточенно работал, выписывал себе в блокнот какие-то заинтересовавшие его цифры.

Вдруг перед его столом вырос седоусый, с коричневыми от загара щеками почтальон.

— Тебе чего? — свел брови Субханвердизаде и уже указал повелительным жестом на дверь, но старик сунул ему под нос извещение и молча вышел.

«Ввиду отказа адресатов получить означенные деньги перевод возвращается по месту отправления».

Гашем дважды прочел эти строки и на мгновение запутался, уже не разбирал, где он находится — под землей или на земле… Оказалось, что испытанные не раз приемчики не помогли, что вышла осечка, что наладить сердечные отношения с первым секретарем райкома и начальником ГПУ не удалось. Пожалуй, он вызвал в них подозрение, ему явно не доверяли! Захлопнув с треском папку, Гашем задумался. «Огонь тушат водой… Солнце расплавляет лед. Стекло режут алмазом… А врага заставляет умолкнуть навсегда лишь сырая могила! Да, да, рано или поздно, а мы столкнемся лицом к лицу…»

И он крепко сжал руку в кулак, будто ухватился за рукоять кинжала.

Помещение сберкассы, выходившее окнами на застекленный балкон, было в этот день до предела набито посетителями. Гремели костяшки счетов, надрывно звенел телефон: один сдавал Деньги, вслух пересчитывая замусоленные бумажки, другой проверял облигации и прятал в карман полученный выигрыш, третий заглянул сюда из любопытства, но тоже толкался, громко разговаривал. Словом, «ухо не слышало того, что произносили соб-^твенные уста».

— Пошли аллах всего хорошего советской власти, — радовались выигравшие по очередному займу. — Стоимость облигации да еще выигрыш, вот и получилась уйма денег!..

— Клянусь твоей жизнью, тот злодей, сын злодея, который только что стоял рядом, выиграл ровно три тысячи! — негодовал какой-то завистник. — Смотри, он пулей вылетел отсюда!

— Да, этот счастливчик ловко разделался с нуждою!

— А мне вот совсем не везет, — жаловался кто-то заунывным тоном, — прихожу сюда, прихожу, выкладываю на стол все облигации, и ни на одну не выпало даже копейки! А девушка-кассир еще успокаивает: «Значит, твой номер удостоится в следующем тираже». Вот до сих пор и удостаиваюсь.

— Знаешь, я покупал все займы без исключения, когда просил сельсовет, сказал крестьянин в красных джорабах на кривых ногах. Голова его была повязана платком, из-под папахи рожками торчали углы. — Вчера жена стала разбирать сундук, вытащила ворох облигаций и пристала: проверь да проверь в городе… Я отнекивался, но разве с женщиной сговоришься? Проснулся сегодня с петухами и пустился в путь… Так волновался, что все время держал руку у сердца… Пришел, проверил — бац, пятьсот рубликов чистого выигрыша!

За широким столом у окна сидел Худакерем Мешинов. Время от времени он сердито кричал:

— Эй, послушайте, не галдите на все учреждение! Здесь же государственная сберкасса, а не базар, где вы приторговываетесь к телушке и болтаете, что придет на ум!

На минуту посетители утихали, а затем опять начинали переговариваться, сперва вполголоса, затем все громче и громче, и наконец комната наполнялась протяжным гулом, словно мельница — грохотом жернова.

Видя такое неуважение к вверенному ему учреждению, Худакерем еще пуще распалялся:

— Эй-эгей, послушайте, да вы откуда пришли?

— Из деревни! — ответил скрытый толпою какой-то смельчак. — Небось когда выпускаете займы, то умасливаете народ, а как дело дошло до расчета, не разрешаете радоваться!

— Радуйся всласть! — Худакерем обиделся. — Ведь и я радуюсь твоему выигрышу!.. Только, ради бога, не галдите!

У кассы, не обращая внимания на Мешинова, мужчина в остроконечной папахе настойчиво уговаривал кассиршу — девушку с кокетливо взбитыми кудряшками:

— Я — Аллахгулиев, Маммедгули Аллахгулиев, хорошенько же посмотри список, вот мои облигации, красавица!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Когда доктора Баладжаева вызвали к чудодейственно выздоровевшему председателю, тот наивно решил, что речь пойдет о каких-либо незначительных служебных делах, и не очень торопился. Однако при входе в кабинет он был встречен таким грозным взглядом Гашема, что сразу же перетрусил.

— Садись!.. Бери счеты, — приказал Субханвердизаде. — Прикинь восемьсот… И еще девятьсот пятьдесят… Так-та-а-ак! — заглядывая то в ведомость, то в собственную записную книжку, мерно диктовал Гашем ничего не понимавшему доктору. — Накинь еще шестьсот сорок восемь!.. И еще семьсот восемьдесят четыре…

Костяшки с треском перекатывались по проволоке, а Субханвердизаде все еще перечислял цифры, и казалось, что так будет продолжаться бесконечно.

— Сколько получилось? — наконец спросил он.

— Три тысячи сто восемьдесят два рубля.

— Правильно! Считать ты умеешь, — похвалил Субханвердизаде, и нельзя было понять, издевается он или говорит серьезно… — Теперь объясни, расхититель государственной казны, как это ты ухитрился схапать за месяц три тысячи сто восемьдесят два рубля?

Доктор заглянул в усыпанную красными птичками ведомость, и в глазах, его зарябило. Он снял очки, протер их платком, снова взгромоздил на переносицу. Увидев собственноручные расписки, Баладжаев пожал плечами:

— Да, подпись всюду моя. Но я не понимаю, чего ты хочешь, Гашем-гага?

— Нет, не гага, а товарищ председатель, — наставительно поправил его Субханвердизаде. — И вот объясни товарищу председателю исполкома, как надо понимать эту зловонную путаницу?

Теперь настала очередь молчать растерянному Баладжаеву.

— Ты доктор? Так?

— Во всяком случае, все здесь меня называют доктором, — захотел увернуться Баладжаев.

— Значит, ты имеешь диплом об окончании медицинского факультета? — кротким тоном, не предвещавшим ничего хорошего, допытывался Субханвердизаде.

— Нет, я фельдшер.

— Ах, фельдшер!.. Значит, фельдшер? Расскажи мне, товарищ фельдшер, почему в ведомости на получение зарплаты написано: «главврач», «врач-терапевт», «глазной врач»? И, оказывается, к тому же ты еще и судебный врач, и санитарный врач!..

— Но, Гашем-гага… Но, товарищ Субханвердизаде… — Баладжаев запнулся.

В ответ Субханвердизаде выпустил ему в лицо густую струю табачного дыма.

— Я же выполнял эти обязанности, товарищ председатель, — извивался Баладжаев. — И, кроме того, вы согласились…

— Разве исполком выдал тебе диплом об окончании медицинского факультета?

Баладжаев попытался хихикнуть, словно развеселился от остроты собеседника.

— Мне никто не выдавал, здесь диплома, но все-таки…

— Все-таки ты перебрал из советской казны уйму тысяч! — остановил его Субханвердизаде. — А ведь я еще не заглядывал сюда, — и он ткнул сапогом в мешок с документами. — Видимо, там притаилось немало гадюк, готовых выползти и обвиться вокруг твоей жирной шеи? А?..

У Баладжаева мелко-мелко затряслась нижняя губа.

— Товарищ исполком, ты же сам возлагал на меня эти обязанности, одну за другой! Разве осмелился бы я… Никогда не пошел бы на такую низость.

— Укравший копейку похитит и миллион! — безоговорочно сказал Субханвердизаде. — Как говорится, сверху мил, а внутри гнил!.. Но мы обязаны привлекать к суровой ответственности расхитителей государственного и народного достояния, и мы эту священную обязанность выполним!

Неожиданно он протянул Баладжаеву открытую коробку папирос. Тот сперва было отшатнулся, затем быстро ухватил желтыми пальцами папироску, жадно закурил.

— Слушай, Гашем, чего ты от меня добиваешься? — решив, что наступило перемирие, взмолился Баладжаев.

— Хочу, чтобы не нарушались советские законы! Хочу, чтобы в районе работали ценные высококвалифицированные медицинские кадры! — раздельно, словно речь произносил на митинге, сказал председатель.

— Кадры, э… — Баладжаев задумался, и вдруг перед его за туманенным взором возник образ нежной голубоглазой Рухсары, — она походила на скромную фиалку, стыдливо прячущуюся в траве. — Неужели?..

— Вот именно! — кивнул, будто подслушал его думы, Субханвердизаде.

— Но что я могу с нею сделать? — застонал Баладжаев, закрывая руками побледневшее лицо.

— А этого я уж не знаю, товарищ доктор, — усмехнулся Га шем. — Решайте сами, товарищ заведующий здравотделом! Раскиньте умом, товарищ санитарный врач!

— Но, Гашем-гага…

— Убирайся! — лениво зевнул Субханвердизаде.

Дагбашев привык не стесняться у председателя исполкома и так толкнул ногою дверь, что она, широко распахнувшись ударилась ручкой о стену.

— Салам! — приветствовал он Субханвердизаде и небрежным жестом бросил фуражку в кресло.

— Салам! — ответил Гашем с раздражением.

Прокурору хватило беглого взгляда, чтобы убедиться, что его высокопоставленный друг не в духе… Бесцеремонно заглянув на стол, Дагбашев заметил почтовое уведомление о возвращении денег из Баку и, скривившись, свистнул.

— Н-да, от тысяч отказываются!.. Чудеса, прямо-таки чудеса. Что делается с людьми!

Субханвердизаде не испытывал ни малейшего желания поддерживать в таком залихватском тоне беседу. Возвращение денег, посланных Таиру и Алеше в знак дружбы и доброжелательства, он ощущал как две звонких пощечины, до сих пор горевшие на его лице.

— Знаешь, гага, ты отдай-ка мне эти тысячи, и мы пропьем их за твое здоровье, — развязно предложил Дагбашев.

Субханвердизаде не отозвался на шутку приятеля. Удар был нанесен точно в цель.

Прикидываясь, что не замечает, как он удручен, Дагбашев снял телефонную трубку.

— Аскер? Это я, Аскер, я — прокурор. Соедини, пожалуйста, с начальником почты… Здорово, Мамед! Как себя чувствуешь, братец? Отлично, да? Душевно радуюсь за тебя… Мамед, я говорю из кабинета Гашема-гаги. Да, да, встал, поправился, вышел на работу к великой радости моей, и твоей, и всего нашего района!..

Субханвердизаде слушал и не понимал, почему он не вышвырнет из кабинета этого наглеца.

— Так слушай, там поступили из Баку деньги… Да, да, по обратному адресу! Знаешь? Так вот, Мамедка, пришли-ка их сейчас же сюда! Завтра? Почему завтра? Сдали в банк наличностью? Э!..

Наконец Субханвердизаде надоела эта праздная болтовня, он вырвал из рук Дагбашева трубку, с треском опустил ее на рычажок.

— Прекрати эти-фокусы! — сквозь зубы проскрежетал он. — Лучше возьми-ка эти бумаги и скажи: есть тут повод для судебного разбирательства?

Дагбашеву вовсе не улыбалось заниматься сейчас выполнением прокурорских обязанностей, — ему выпить хотелось коньячку… Но пришлось подчиниться. Листая страницы финансовых отчетов по больнице, он сразу наметанным взглядом обнаружил, что нет ни одной задоринки, за которую можно бы зацепиться, ни единого формального повода для придирки. Завхоз Али-Иса держал ухо востро: в каждой расписке были точно указаны имена продавцов и отчетливо выступала печать сельсовета, завершившего торговую сделку. На оборотной стороне такого Документа стояла обязательно подпись кладовщика, получавшего означенные продукты и даже проверившего килограммы на контрольных весах в больнице. В полном порядке находились и специальные ведомости, указывающие, что продукты по норме были отпущены в столовую. Словом, рука стража закона не могла Уцепиться ни за одну из этих бумажек.

— А для чего, гага, тебе все это понадобилось? — с недоумением спросил Дагбашев.

— Ну, это уж мое дело, — оборвал его Субханвердизаде.

— Так я тебе скажу, что легче сфотографировать в пасмурный вечер тень булавки, чем возбудить против этого хитрюги Али-Исы дело! — заявил с грустным видом Дагбашев. Вдруг на его лице блеснула торжествующая улыбка. — Э, догадался, догадался! — воскликнул он, снова приходя в отличное настроение, и взял телефонную трубку. — Аскер? Дай мне Худакерема. Здравствуй, Худуш! Как себя чувствуешь? Замечательно? Рад за тебя, Худуш. Слушай, братец, сверху нам прислали деньги, но они пока на почте… Принеси-ка в кабинет Гашема-гаги две тысячи, а завтра Мамед поутру отдаст их тебе. Буду ждать тебя, Худуш, ровно через десять минут. Что? Незаконно? Мен олюм, полюбуйтесь-ка этим законником! — расхохотался Дагбашев. — Да если я закрою глаза на сидящего в небесах аллаха, так обнаружу в твоих стальных сейфах беззакония куда более тяжкие!.. Стоит мне, Дагбеку Дагбашеву, протянуть руку, и твои беззакония будут молниеносно обнаружены… Значит, делай, что я велю, и приходи сюда с деньгами!..

А Субханвердизаде все еще находился в глубоком смятении и с отсутствующим видом наблюдал за развеселившимся Дагбашевым.

— Право, этого партизана никак нельзя призвать к порядку! — посетовал прокурор, — Но я все-таки доберусь до него!..

Окончательно потерявшего голову в шуме и суете Мешинова позвали к телефону. С солидным видом он взял трубку, дунул в нее сперва, затем приложил к уху.

— Да, алло-ооо… Это я, конечно, я, Худакерем! Дагбек? Приветствую, слушаю… Что? Да тут почесаться времени нету, — словно пчелы в улье, жужжат и жужжат люди, Каждую минуту тысяча входит в сберкассу, тысяча выходит из сберкассы… А я ведь два дела, две работы выполняю: и финансы и Безбожное общество. Возьмешься за одно дело — другое в загоне! Сегодня, как назло, крестьяне, будто на паломничество, стекаются сюда, к столу займов. От их крика, клянусь, у меня в глазах потемнело!.. Что? Что ты говоришь? Зачем, Дагбек, ты меня не пугай! Еще мать не родила такого человека, который бы меня — красного партизана — напугал! Да, да… Добром, по-милому, по-хорошему сможешь получить полмира, а вот так, угрозами, ни одной полушки! — В сердцах он отшвырнул трубку и задумался…

Все-таки что же теперь ему делать? Нести требуемые Дагбеком деньги или наотрез отказать? Ведь это явное беззаконие, — у Дагбашева нет в сберкассе личного вклада, а капиталы, хранимые в сейфе, принадлежат тем самым вкладчикам, держателям облигаций, которые с утра подняли здесь шум-гам!.. Всегда Худакерем клялся, что ни один злодей близко не посмеет подойти к сберкассе. На чем покоится авторитет Мешинова? На его безукоризненной честности. И потому он спокойно глядит в глаза своим служащим, посетителям, жителям района. Ни разу в жизни Худакерем не присвоил чужой копейки, беспощадно боролся со взяточничеством, лихоимством, стяжательством. Может ли он теперь своими руками взять из кассы две тысячи рублей?.. Взяв со стола колокольчик, он неистово затряс им.

— А ну-ка потише! Отцы мои, Деды мои, братья мои, — перерыв! Пе-ре-рыв! Прошу покинуть помещение!

И, проводив на улицу и во двор всех посетителей, он прочно замкнул двери.

Минуту спустя его снова позвали к телефону. Краснея от досады, Мешинов сказал себе: «У лисы совесть чище, чем у этого проходимца!» И крикнул в трубку:

— Приду!

Служащие тем временем разошлись по домам обедать, в комнате остались только бухгалтер и Худакерем.

Кусая губы от злости, начальник поманил к себе бухгалтера.

— Послушай, друг, принеси-ка мне поскорее две тысячи! — свистящим шепотом приказал он.

— С какого счета?

— С моего личного! — Мешинов насупился, тяжело задышал.

— Не понимаю вас, товарищ! — Бухгалтер пожал плечами.

— Завтра утром, в момент открытия кассы деньги будут возвращены.

— Кем? — Алиашраф Алиашраф-оглу слыл работником пунктуальным.

— Мною, тобою, чертом! — не сдержался Худакерем, то распахивая, то запахивая гремящее кожаное пальто.

— Подобные операции незаконны, это вы сами знаете! — вздохнул старик, опустив голову. — А я так гордился вами!.. Но я деньги дам, а запишу их за собою. В крайнем случае сам завтра внесу, из собственных. Пишите расписку.

Вонзая перо в рыхлую бумагу, Худакерем кое-как набросал расписку и подал ее Алиашрафу. Он был недоволен собою и понимал, что самое лучшее — обратить все дело в шутку, пока не поздно…

— Мы занесем эту выплату в кассовую книгу? — спросил бухгалтер.

— Конечно, занесите, — согласился Мешинов.

Взяв две перехваченные суровыми нитками пачки, он сунул их в карман пальто и, сказав чрезмерно деловым, а потому и неестественным тоном: «Вернусь через полчаса!», выбежал из комнаты.

«Собака, собачий сын!» — проклинал он Дагбека на пути в исполком, и ему хотелось вернуться, но он, упрекая себя за нерешительность, не вернулся…

В кабинете было накурено, Субханвердизаде и прокурор о чем-то таинственно шептались.

При виде мрачного Худакерема Дагбашев вскочил, ликующе воскликнул:

— Я же говорил, что доблестный партизан оправдает наше доверие!

— Ох, болячкой бы тебе вышло это доверие, — радушно пожелал Мешинов. — Вся твоя зарплата уходит исключительно на удовольствия и пирушки. Как в народе говорят, что ветром принесло, то ветром и унесло!..

Прокурор беспечно ухмыльнулся.

Субханвердизаде приподнялся со стула, приветливо встретил Мешинова и рукопожатием и улыбкой.

— Ну, где Дагбашеву знать тебе цену! Откуда Дагбеку проведать, кто такой Худакерем? А вот мы вместе сражались в Реште, Энзели. Я-то лучше лучшего знаю мужественного Худакерема! Когда он в атаке на Ченгеле рявкнул «Урр-рра!», то у английских солдат полопались барабанные перепонки, и они обратились в паническое бегство. А что теперь? — Субханвердизаде сочувственно почмокал губами. — Засунули такого храбреца между двумя железными кассами. И не повернуться ему ни туда, ни сюда!.. Нет, вы посмотрите, до чего дошло! — с пылом вскричал он. — Такому, без роду без племени, как Сейфулла Заманов, поручено решать судьбы членов партии. Недопустимо! Эх, да что там говорить! пытливо разглядывая поминутно менявшегося в лице Мешинова, возглашал Субханвердизаде. — Теперь каждый, кому не лень, вынув из кармана длиннющую бумажку, произносит пламенные речи и знать не желает такого крупного революционера! Смотришь, желторотый птенец, едва вылупившийся из яйца, под видом критики и самокритики берет под обстрел красного партизана и смешивает его с грязью!.. Подумать только, у нашего Худакерема нет даже кабинета, сидит в общей комнате, эх… А ведь этому заслуженному революционеру цены нет, а вот какой-то Заманов плюет на него.

— Ну, а что же прикажешь делать? — сухо спросил Мешинов.

— А то, что надо бороться за свои права, — наставительно разъяснил Гашем. — Грянет война, и мы с тобою, брат, готовы: вещевые мешки за спиной, шашка на боку, винтовка в руках, резвый конь под нами!.. А пока гроза не разразилась, не грех позаботиться и о личном, гм… благополучии… Кровь-то ведь твоя бурлит. — И незаметно для Мешинова подмигнул Дагбашеву.

— Моя кровь и в могиле не остынет, — буркнул Худакерем. — Мы очистили советскую землю от острых колючек, от шипов и терний капитализма. Теперь у меня одно-единственное желание — избавить народ от религиозного фанатизма! Надо на всем Востоке осуществить революцию против суеверия и религиозного дурмана. Мы здесь ликвидировали кулаков как класс, — значит, пора приниматься за фанатиков! — высоко вздергивая густые брови, самозабвенно сказал Мешииов. Ровно год я днем и ночью думаю над этим вопросом, и для меня теперь ясно одного вовлечения людей в Общество безбожников мало, нужно сделать что-то еще! Но я же старый кавалерист, конник, им, пожалуй, и останусь… Опять же, я не шибко грамотный, — честно признался Мешинов.

— Почему же Заманов вешает на тебя бубенцы? — встревоженно спросил Субханвердизаде. — Говорит, что без бубенчика Худакерем никакой не конник!..

— А!.. — Мешинов несколько раз подряд подскочил на стуле — Вернется он из гор, так посмотрим, кто кавалерист, кто демагог, чья душа полна самоотвержения!

Неожиданно пронзительно затрещал телефонный звонок.

— Ну, видно, это тебя в сберкассе хватились! — засмеялся Субханвердизаде, снимая трубку, послушал и кивнул: — Конечно, тебя… Бухгалтер просит срочно прибыть.

— Э, я ж обещал через полчаса! — виновато крякнул Худакерем и, стуча полами кожаного пальто, быстро вышел.

— Постой, а деньги? — завопили в один голос председатель исполкома и прокурор.

Однако Худакерема и след простыл.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

При содействии услужливого Нейматуллаева дружки все-таки раздобыли к вечеру денег и напились в доме Субханвердизаде вдрызг. Худакерема Мешинова они единодушно решили лишить доверия за неслыханное коварство и при первом же удобном случае вышвырнуть из сберкассы, а заодно и из Общества безбожников.

Время близилось уже к полуночи, когда в разгоряченной коньяком голове Субханвердизаде родилась дьявольская догадка, что прокурора надо привязать к себе не пеньковой веревкой, а стальным канатом.

Достав из кармана почтовое извещение, он предложил небрежным тоном, словно речь шла об очередной рюмке:

— Господин прокурор, извольте здесь расписаться в получении означенных денег…

— К чему тебе моя подпись, Гашем-гага? — с удивлением захлопал глазами захмелевший Дагбашев.

— Как это к чему? Вот это мне нравится! — возмутился Субханвердизаде. Это ж не магазин твоего отца, а государственное учреждение.

— Ну и пусть государственное учреждение, — хихикнул Дагбашев. — Разве мы чужие нашему государству?

— Сейфулла Заманов, во всяком случае, считает, что — чужие! — горько засмеялся Субханвердизаде.

— Пускай болтает на здоровье… Собака лает, а ветер носит! Жернова вертятся, а крылья мельницы трещат. Так было, так и будет вечно.

— Говорят, у Дагбашева была собственная мельница…

— Подумаешь, у семи братьев была одна мельница! Это все равно, что нынешний колхоз, — возразил прокурор.

— Вот и распишись здесь от имени всего вашего колхоза, — разрешил Субханвердизаде, ткнув пальцем в извещение.

— Непременно нужна эта проклятая подпись, Гашем-гага?

— Непременно. Документ без подписи — все равно что замок без ключа.

— Пож-ж-жалуйста! — беспечно сказал Дагбашев и, чтобы отвязаться раз и навсегда, написал: «Пособие получил в размере…»

— Это ж какое пособие? — подозрительно спросил Гашем.

— Не зарплата же… Пособие по бедности!

Наблюдая, как Субханвердизаде аккуратно сложил извещение с его подписью и спрятал в бумажник, Дагбашев протрезвел. «В случае скандала сдеру еще с Нейматуллаева и верну, — решил он. — Напрасно ты, балбес, надеешься, что я подписал сам себе смертный приговор».

— Что же мы будем делать с Баладжаевым? — продолжал Гашем. — Проглотил ровным- счетом двадцать девять тысяч рублей государственных денег… А ты? Где ты был в это время, товарищ прокурор? На глазах у всех жулики расхищают народную казну, а ты получаешь «пособия по бедности» и хлещешь коньяк!..

Дагбашев промолчал.

— Ну, а как обстоит дело Абиша?

— Скверно.

— Это в каком же смысле, а, Дагбек?

— Царапает стены.

— Пусть царапает, — есть же свидетели, что он взломал кассу!

— Какое это имеет значение, если арестант сошел с ума? — лениво промолвил Дагбашев. — А если он рехнулся, то, значит, его нужно поместить в больницу, создать медицинскую комиссию. А приедет из Баку комиссия, установит, что Абиш — невменяем. Вот и придется выпустить его из тюрьмы, прекратить дело! — Он говорил с таким видом, словно ему вконец надоело беседовать с Субханвердизаде.

— Кассу-то в моем кабинете он ломал!

— Потому и ломал, что сумасшедший. — Дагбашев оставался невозмутимым. Вообще я тебе советую, гага, забыть и об Абише, и о Баладжаеве… Ничего не выйдет!

Могучим напряжением воли Субханвердизаде сдержался — не закричал.

— Хор-р-рошо, об этом мы столкуемся завтра… А как бы выставить из района… эту?..

— «Эту»? — с нажимом спросил Дагбашев, злорадно смеясь. — Молодой медицинский кадр? Вот сам и занимайся ее изгнанием, — великодушно добавил он.

— Но это обязанность прокурора! — запальчиво сказал Субханвердизаде, отодвигая стул в тень, чтобы прокурор не заглядывал в его блудливые глаза. Предположим, эта… эта больна, оазносит среди молодежи венерические заболевания… Если бы следователь Алияр установил бы при помощи Гюлейши наблюдение, то, видимо, можно было бы собрать обличающий материал!'Юридическая наука, если не ошибаюсь, учит, что нельзя дожидаться свершения преступления, а надо предотвращать всяческие преступления. Что-с?

_ Как-то я обедал в чайхане с инструктором «КК» Балдыргановым, — задумчиво сказал Дагбек. — Знаешь Балдырганова? Чистейшей души человек!.. И он мне сказал, что «эта», Сач-лы, за считанные недели завоевала любовь и признательность людей. Она не выдает себя за доктора, как твой грязный холуй Баладжаев, но именно она спасла от верной смерти крестьянина в ауле, она и только она исцелила ошпаренную кипятком дочку Мадата.

— Ну, предположим, что это так, — нехотя согласился Субханвердизаде.

— И еще Балдырганов сказал, что в больнице ходят самые разнообразные слухи! Очень странные иногда… Дескать, для чего девушка с пушистыми косами ходит на квартиру к Гашему, * и обязательно тогда, когда уже стемнеет?

Субханвердизаде деланно засмеялся.

— Днем ей приходится лечить крестьян, приходящих из окрестных деревень. Чего тут странного?

— Конечно, ничего странного нету, но почему-то Заманов, уезжая в горы, сказал Балдырганову, что наш председатель исполкома любит охотиться за девицами.

— Разве я матерый волк?

— Нет, ты кроткий ягненок, — успокоил его Дагбашев. — Поэтому Заманов и велел Балдырганову быть начеку и в случае скандала немедленно телеграфировать наверх.

Субханвердизаде порывисто вскинул голову.

— Баллах, куда же все-таки хотят телеграфировать эти интриганы?

— В Москву.

«Капля сливается с каплей, и возникает полноводное озеро, — подумал Субханвердизаде. — Похоже, что Заманов в конце концов утопит меня в этом озере…»

Он тяжело поднялся, прошагал, покачиваясь, к дверям, выглянул на террасу, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. Ему было ясно, что Дагбашев близок к покаянию, вот-вот сбежит и предаст…

— А ты не знаешь, эти подрывные элементы Замановы уже написали в Москву или собираются?

— Откуда мне знать!

— Заткнуть рот Заманову сырой землей, — вынес не подлежащий обжалованию приговор Субханвердизаде и подтвердил его ударом кулака по столу. Подумав с минуту, он добавил: — О тебе в Москву напишут в первую очередь.

Дагбашев отступил на шаг, словно увидел в кустах змею.

— Зачем Заманову писать обо мне в столь высокие инстанции?

— В нашем районе беззакония переходят всяческие границы, и Заманов знает об этом.

— Значит, я выпущу из тюрьмы Абиша и не стану затевать дела против Баладжаева, — заявил Дагбек.

— Едва ли это поможет, — охладил его надежды Субханвер-дизаде. — Грехов столько набралось, что тебя обязательно положат на обе лопатки, и ты, несчастный, в расцвете молодости будешь отдан на волю рока!

— Где же твоя преданность, дружба? — спросил Дагбашев, хотя давно уже знал, что искать эти сокровища в душе Гашема-гаги было бы наивным.

Субханвердизаде сосредоточенно смотрел вдаль.

— Где же сейчас Заманов? — понизив голос, поинтересовался он. — Где он, этот амшара, сын амшары?

— Должно быть, в Чайарасы.. — «Лесной друг» придет сюда?

— Обещался утром заглянуть, — отвернувшись, сказал Дагбашев. — А может, и ночевал в городе.

— Надо ж знать, где ночует Заманов.

— Видимо, в доме «ударника» Ярмамеда. В деревне Чайарасы.

— Вот ты и дай этот адрес Зюльмату!

После этих слов Дагбашев замахал обеими руками:

— Признаюсь, Гашем-гага, не по мне такие дела! Ведь это расстрелом пахнет. Не хочу, нет, нет!

Свирепый Субханвердизаде сильно встряхнул за плечо попятившегося Дагбека:

— Хочешь избегнуть расстрела, так выполняй приказ! Не бойся, у меня припасено десять тысяч рублей, разделим их пополам. Осенью Зюльмат уйдет на тот берег Аракса, а ты уедешь в отпуск и знатно попируешь с веселыми бабешками… Хе-хе! Вообще-то каждого из нас поджидает смерть, — с философским безразличием сказал Субханвердизаде. — Земля, словно голодный волк, глотает всех без разбору, обрекая наши тела на съедение могильным червям. Эх!..

Дагбашев трясущейся рукою выхватил из кармана оставшиеся деньги.

— Я не предполагал, что может так кончиться. Гашем-гага, ради бога, возьми обратно!

— А кто снабжал бандита патронами? А?..

— Я, я снабжал, но ведь убийство Заманова… Гашем, умоляю, — отпусти душу мою, пока не пролилась кровь!

— Ты выполнишь мое поручение, — раздельно, твердо сказал Субханвердизаде. — Допустим — последнее… Но сейчас отказываться уже поздно!

Дагбашев опустил голову, — да, поздно…

Вернувшись от председателя, Баладжаев аккуратно разделся, повесил одежду на вешалку и улегся в кровать.

— Что с тобой? Да перейдут на меня твои недуги! — восклицала перепуганная жена, но он не отвечал, непрерывно стонал, поминутно облизывал запекшиеся губы.

Забыв все обиды, жгучую ревность, Ханум вертелась около кровати, то прикладывала руку к его лбу, то пыталась поставить термометр.

Баладжаев слег неспроста, стонал он не от боли, а от душевных переживаний. Откуда взять двадцать девять тысяч, чтобы вернуть их в кассу и заткнуть этим пасть Субханвердизаде? С невероятной жадностью он захватил множество врачебных должностей и загребал обеими руками зарплату, но ничего не откладывал про черный день, сорил деньгами направо-налево. Беюк-киши преуспевал, ему до сих пор везло, и он, конечно, жил широко — зимою закатывал приятелям баснословные пиры, на которых засиживались допоздна, упивались всласть; поздней весною и летом устраивал пикники на берегу горного ручья, сам свежевал баранов, сам жарил шашлыки, и каждый кусок сочного душистого шашлыка сопровождал тостом в честь незабвенного и любимого Гашема-гаги… А ныне этот самый «любимый» гага отвернулся, грозит судебной расправой, будто никогда и не знался с Баладжаевым. О, конечно, доктор понимал подспудные причины такого коварства!.. Сачлы дала отпор распутнику, а может, и пощечину влепила. Но опозорить и уволить из больницы такую безупречно чистую девушку, прилежную, умную, имеющую специальное медицинское образование, не так-то просто. Значит, нужно сперва ударить по ее начальнику, припугнуть Баладжаева!

После напряженных раздумий Баладжаев пришел к мудрому выводу, что выгоднее всего прикинуться больным и переждать грозу в постели.

Стонал он с утра до ночи так жалобно, так заунывно, что на улице было слышно, а супруге его уже казалось, что Беюк-киши тает день ото дня, словно ледяная глыба под лучами знойного летнего солнца. Ханум насильно разжимала сомкнутые губы Баладжаева и вливала чайной ложечкой куриный бульон в его пересохшее горло. Страх охватывал ее при мысли, что дети осиротеют, а она останется вдовой. В бессилии она ломала руки, взывала к милосердию аллаха.

— Убирайся ко всем свиньям с этим бульоном, — огрызался Беюк-киши и поворачивался к жене спиною, пристально смотрел на шитый шелками хорасанский ковер.

Наконец он велел жене немедленно привести к нему Гюлейшу.

Ханум охотно отправилась на розыски, забыв, что еще так недавно считала ее развратницей, сплетницей и чуть ли не воровкой…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Тель-Аскер сидел перед ящиком коммутатора на выцветшем стуле с протертой спинкой. Когда выпадали клапаны, он брал трубку, отвечал, с привычной ловкостью орудовал телефонными шнурами с металлическими наконечниками.

Позади него стояла пылавшая страстью Гюлейша.

С самого утра она так и кружилась, так и увивалась вокруг юноши. Вскочив с постели в самом отличном настроении, Гюлейша умылась, — на этот раз действительно умылась, а не побрызгалась в тазу, как обычно, — натянула на толстые ноги чулки телесного цвета, надела пеструю юбку, красную узорчатую кашемировую кофту, обулась в красные туфельки на низких каблучках… Долго она прихорашивалась перед зеркалом, насурьмила брови, щеки накрасила так густо, что они превратились в тугие румяные яблоки. И прикрыла кудрявую голову белым шелковым келагаем.

За последнюю неделю Гюлейша повеселела, — в ее светильник подлили масла… Судьба нахальной, мерзкой Сачлы была решена! Вот почему она решила заставить улыбнуться ей ответно в зеркало своего женского счастья и отправилась на телефонную станцию к Тель-Аскеру.

Поболтав с ним о том о сем, посетовав на свою незавидную долю, обругав мужа, который скрылся в неизвестном направлении, оставив ее, Гюлейшу, в слезах, с малыми детьми, она подошла к парню сзади, навалилась на него высокой пышной грудью…

— Слушай, не мешай работать, — попросил юноша сдавленным голосом.

Ему совсем не улыбалось, что посторонние могут застать его в любую минуту с этой толстухой.

— Буду, буду мешать! — жеманно взвизгнула Гюлейша. — Береги свое счастье, дурень!.. Поди, о кралечке мечтаешь, о Сачлы? Видела ее нагишом, в чем мать родила, — клянусь аллахом, плоска, суха, как эта доска. И все покашливает: «Кхе, кхе», словно паршивая коза, у которой першит в глотке.

— Я тебя побью, — ровным тоном обещал Аскер, — если не перестанешь говорить гадости о девушке целомудренной, как лилия!.. И вообще, входить посторонним в служебное помещение запрещено. Учти!

— Вероломный! — простонала Гюлейша. — Ради тебя я отказала Нейматуллаеву, а уж как он приставал, обещал прогнать бесплодную — яловую — Мелек Манзар-ханум… Лучше б шальная пуля пронзила мое сердце и я не видела б тебя, изменника!

— Уходи, уходи подобру-поздорову, — попросил парень, не переставая работать.

— А ты знаешь, что твоя Сачлы зачастила на квартиру Гашема Субханвердизаде? — злорадно шепнула Гюлейша. — Как ягненок на солончаки, вприпрыжку бежит каждый вечер к председателю.

Тель-Аскер удивлялся своей невозмутимости. Видимо, он так сильно полюбил Сачлы, так крепко поверил в ее чистую душу, что никакие сплетни не могли смутить его.

— Мен олюм, уходи, иначе прольется кровь!

В этот момент в окно сильно постучали.

Отогнув занавеску, Гюлейша выглянула и сердито плюнула: на крыльце стояла растрепанная, с зембилем в руке Баладжаева.

— Жена доктора! Пускать?

— Нет, ты уж сама выйди к ней на крыльцо, — грубо буркнул Аскер и даже не простился, не попросил заглянуть вечерком…

— Ай, гыз, я обошла весь свет в поисках тебя, — заныла Ханум Баладжаева. А оказывается, ты любезничаешь с этим кудрявым телефонистом!

Гюлейша молчала, в бессильной ярости кусая губы.

— Послушай, ай, гыз, у нашего доктора в ожидании тебя потемнело в глазах. Пойдем скорее, доктор кличет тебя, да и я тоже спешу.

«А чтоб тебе пусто было, жирная индейка!» — подумала Гюлейша.

Она заглянула в комнату, наградила Аскера многообещающей улыбкой и выпорхнула на крыльцо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Завхоз Али-Иса вдруг открыл, что его жизненный удел — быть садоводом. После ревизии, проведенной с таким блеском Худакеремом Мешиновым, Али-Иса изрядно порастряс кошелек и понял, что ему надо прослыть общественником. Потому он засучил рукава и с жаром принялся за работу, дабы выставить себя в выгодном свете, показать всему городу, что он и только он- первейший друг цветов, деревьев. Хотя в больнице был садовник, Али-Иса собственноручно поливал и арычным способом, и из лейки клумбы и плодовые деревья. Ему хотелось, чтобы жители городка, показывая приезжим густоветвистые деревья вдоль улиц, бульваров, цветы в палисадниках, говорили бы с благодарностью: «Не будь Али-Исы, все бы засохло!..» Словом, Али-Иса, возжаждал попасть в Джэннет-мэкан.[39]

Но, серьезно занявшись цветоводством и садоводством, Али-Иса сразу же налетел на неприятность. Дело в том, что перед квартирой доктора Баладжаева летом стоял очаг, а когда Ханум принималась за стряпню, то поднимался такой дым, что заволакивало черной пеленой весь сад.

— Что ни говорите, а приготовленное на керосинке кушанье отдает нефтью, говорила обычно Ханум Баладжаева, давая этим понять всем, и особенно завхозу, что она здесь является полновластной хозяйкой.

Вот и сегодня, вернувшись с Гюлейшой, докторша удобно расположилась у очага, вытащила из сумки продукты, начала стряпать и довгу и шорбу.

Если раньше Али-Иса терпел, отмалчивался, то теперь решил огрызнуться, по его наблюдениям, авторитет доктора Баладжаева сильно пошатнулся.

— Послушайте, уважаемая, до каких пор вы будете безбожно окуривать чадом и копотью деревья в саду и губить зеленые насаждения? — грубо спросил завхоз. Нельзя так поступать, джаным, совесть надо иметь!..

Ханум была поражена такой отвагой Али-Исы: ведь это он сам весною выбрал место для очага, сам ставил черную закопченную трубу! Что же произошло?

— Что с тобой, ай, Али-Иса?

— Пора понять, повторяю — пора понять!.. — распетушился щупленький завхоз. — Каждый год вы безнаказанно портите деревья, а ведь на зеленые насаждения рабоче-крестьянская власть тратит уйму денег!.. Сад — казенное имущество!

Гюлейша заступилась за докторшу:

— Послушай, или кровь застлала тебе очи, ай, киши? Но Али-Иса прекрасно знал, когда нужно отступать, а когда наступать.

— Пусть весь свет перевернется, а портить зеленые насаждения не позволю! Сотни раз вам говорил по-хорошему, а ныне заявляю громогласно, при всем честном народе! — закричал он, топнув ногой.

Забыв о стряпне, докторша побежала в дом.

— Ты слышишь, слышишь? — подступая к изголовью, спросила она стонущего доктора. — Али-Иса вовсе зазнался!.. Хватается за нашу печь, кричит на всю улицу, что, мол, нельзя дымом портить зеленые насаждения, они принадлежат государству… Я позову его, нахала, сюда, — укажи ему стойло!

— Не зови! — вяло попросил Баладжаев.

— Но, киши, ведь он на глазах всего города распоряжается моим очагом! Будто настоящий хозяин!

— Ломай очаг, никому он не нужен, — разрешил доктор. Ханум в полном возмущении хлопнула руками по своим крутым бедрам, пронзительно закричала:

— Вот тебе и глава семейства!.. Вот тебе и главный врач! Заведующий здравотделом!

Баладжаев устало закрыл глаза, ничего не ответил.

Взглянув на его измученное, с заострившимся носом лицо, Ханум выбежала из комнаты, — она еще не собиралась сдаваться на милость победителя.

А у очага хитрый Али-Иса решил перетянуть на свою сторону Гюлейшу.

— Почему ты молчишь? Почему миришься со своеволием Баладжаевых? Разве для этого тебя прислала сюда советская власть?

Гюлейша призадумалась, ей вспомнились слова Субханвер-дизаде о том, что необходимо выдвигать местные кадры. Вот она, Гюлейша, и является местным кадром.

— Будь эти деревья их собственностью, так они, конечно, поступали бы по-иному, — заметила она вполголоса.

В эту минуту на крыльце появилась заплаканная Ханум.

— Ох, этот Али-Иса, он буквально влюблен в деревья, готов отдать за них в любое время душу! — тотчас обронила Гюлейша, чтобы и докторша не была в претензии.

— Послушай, ай, гыз, скажи ему, чтобы занялся своим делом, — обратилась Ханум к Гюлейше.

Окинув злорадным взором толпившихся за забором слушателей, Али-Иса громко обрушился на Ханум:

— Разве советская власть прислала сюда местный кадр вашей домработницей? У нее своя специальность, свои медицинские обязанности! Она — советская гражданка! — плавно сказал он. — А если я еще раз допущу, чтобы ваша печка губила зеленые насаждения, то не буду сыном своего отца, ныне покойного Алибабы, а стану сыном пса, скулящего под забором!.. Запомните это, Ханум-баджи!

В комнате, у кровати немощного Баладжаева, увертливая Гюлейша завела новую песню:

— Нет, ради самого аллаха, полюбуйтесь, как зазнался этот пройдоха Али-Иса!.. Тут рядом тяжело страдает такой большой человек, как доктор, а он бесстыдно и нахально поднимает под окнами шум и гам!

Полные сердечного сочувствия слова Гюлейши словно пробудили Баладжаева от забытья: он открыл глаза.

— Ах, доктор, ах, да будет далека от вас всякая беда! — еще жалостливее воскликнула Гюлейша. — Не обращайте внимания на завхоза. Пусть провалится в преисподнюю со всеми родственниками!

Баладжаев тяжело вздохнул.

— Принеси из моего кабинета книгу приказов, ну, желтенькую, да ты знаешь!..

— Конечно, знаю.

Гюлейша вернулась через несколько минут, подала доктору Нигу. Из соседней комнаты выглянула сгоравшая от любопытства Ханум, но Баладжаев строго цыкнул на нее — уходи, дескать, не твое дело…

Он перелистал книгу, перечел им же в свое время написанные громоподобные приказы:

«… Глазного врача Ивана Сергеевича Маркова от работы освободить, о недостойном его поведении сообщить в Народный комиссариат здравоохранения.

… Ввиду отказа врача Гидаята Гасанзаде открыть в горном ауле хирургический кабинет и явного нежелания тем самым обслуживать трудящихся, освободить Гасанзаде Гидаята от работы, о недостойном его поведении довести до сведения Народного комиссариата здравоохранения.

… За полный развал работы и за систематический отказ выезжать в горные аулы для оказания медицинской помощи трудящимся врача-гинеколога Мелек-ханум Багбанлы отстранить от занимаемой должности, о недостойном ее поведении сообщить Народному комиссариату здравоохранения».

Ужас объял трусливую душонку Баладжаева. Неужто придется отвечать за эти увольнения? Конечно, все приказы были сочинены под диктовку Субханвердизаде, но ведь этот людоед отопрется, обязательно отопрется.

— Гюлейша, — слабеньким голоском сказал Баладжаев, — я не могу сейчас выполнять обязанности заведующего здравотделом. Нужно кому-то поручить…

— Местному кадру! — быстро нашлась Гюлейша, догадавшись наконец-то, почему так разительно переменился нрав Али-Исы. — Как заповедал братец Гашем.

«Вот пусть братец и расхлебывает с тобою кашу»! — скривился от внутреннего удовлетворения Баладжаев и начертал:

«Приказ № 118

Я, док… фельдшер, Беюк-киши Баладжаев, по причине тяжелого заболевания возлагаю обязанности заведующего райздравотделом на товарища Гюлейшу Гюльмалиеву.

Зав. райздравотделом фельдшер Беюк Баладжаев».

Слово «док…» было тотчас же густо зачеркнуто.

— Прочти, Гюлейша, — попросил Баладжаев и протянул ей раскрытую книгу.

Едва Гюлейша уразумела смысл приказа, как буквы завертелись каруселью перед ее сияющими глазами. Прижав книгу к высоко вздымающейся груди, она пролепетала:

— Ай, доктор!.. Ох, доктор! Ну, зачем? Да не надо, ай, доктор!.. А какие будут ваши распоряжения? Баладжаев поманил ее подойти ближе.

— Как ты думаешь, братца Гашема заразила Сачлы? — спросил он, корчась от отвращения к самому себе.

— Сачлы! — не задумываясь, подтвердила Гюлейша.

— Уходи! — Беюк-киши отвернулся к стене.

Однако Гюлейша не обиделась. Вихрем она пролетела двор, ворвалась в кабинет и там, закрывшись на ключ, трижды вслух перечла приказ. Сердце ее взыграло. Распахнув окно, она позвала завхоза.

Растопырив перемазанные мокрой землей и глиной руки, Али-Иса не спеша, вразвалку подошел к окну.

— Чего тебе?

— Ты с кем так разговариваешь, наглец? — насупилась Гюлейша. — Знай, что ты разговариваешь с заведующим райздравотделом! — И сунула ему под нос книгу приказов.

Завхоз прочитал, шевеля губами, приказ и обомлел.

— Быий-ай, Гюлейша! Мен олюм, ай, Гюлейша-джан!.. — И крепко пожал ее мягонькую ручку.

— А может, этот дохтур и вовсе не встанет с постели, а? — наклонившись, шепнул он в заалевшее ухо Гюлейши. — Поздравляю, милая, поздравляю!

Опьяненная счастьем, Гюлейша хихикнула:

— Знаешь, доктора-то заразила дурной болезнью…

— Какой болезнью?

— А вот той самой!.. Кто ж, по-твоему?

— Откуда мне знать, товарищ заведующая!

— Сачлы! Понимаешь, Сачлы его заразила! — И Гюлейша смахнула с ресниц злую слезинку. Али-Иса хлопнул себя по коленям:

— Фу-ты ну-ты, Беюк-киши!..

Увидев, с какой поспешностью Али-Иса выбежал с больничного двора, Гюлейша поняла, что свеженькая сплетня пташкой полетит по городу, но не воспротивилась этому.

Ей нужно было безотлагательно приступить к исполнению обязанностей заведующего райздравотделом. Прежде всего она решила переставить письменный стол. Разве разумный человек поставит свой стол у самого окна? Стол должен стоять у стены, а на стене нужно повесить хорасанский ковер.

Диван тоже придется передвинуть, может быть к дверям, и усаживать там посетителей. Тогда посетители вынуждены будут издали почтительно взирать на заведующего здравотделом и относиться к нему, конечно, с должным уважением, рассказывая о своих горестях, излагая смиренные просьбы.

Кресло было потрепанное, засаленное. Нет, она сегодня же велит завхозу достать такое же кресло, какое находится в кабинете председателя исполкома товарища Субханвердизаде. Словом, Гюлейша твердо решила все изменить и переделать на свой образец.

На минутку Гюлейша задумалась о своем личном будущем, вот уж свыше года она вынашивала мечту выйти замуж за телефониста Аскера. Парень хоть куда: и работящий, и красивый.

Кудрявчик!.. Тель-Аскер то тешил и забавлял ее, то отдалялся, повергая Гюлейшу в пучину горя. А тут, как на грех, Аскер влюбился в Сачлы и этим вызвал бешеную ревность Гюлейши. Но теперь дело приняло совсем другой оборот. К лицу ли заведующей райздравотделом выходить замуж за какого-то лохматого парня? Пословица гласит: «Выбирай себе пару по стати, иначе дни твои пройдут во вздохах и сожалениях». Конечно, не так уж плохо для спокойствия и благополучия Гюлейши провести дни своей жизни с таким красавцем, как Аскер! Но сейчас она не знала, как взглянут на этот брак ответственные работники, и прежде всего сам Гашем Субханвердизаде. «Жена телефониста Тель-Аскера…» Пожалуй, это звучит пренебрежительно. Но ведь можно и Аскера выдвинуть на какую-нибудь ответственную должность. Местный кадр!.. Гюлейша решительно сняла трубку.

— Аскер, Аскер, послушай, это я, Гюлейша… Если будут звонить из аулов в здравотдел, то соединяй со мною.

— А где Баладжаев? Что с ним случилось?

— Был да сплыл! Руковожу теперь здравотделом я! — сказала Гюлейша официальным тоном.

— Разрешите навестить вас, товарищ заведующая здравотделом! — хихикнул Аскер.

— Не поверил? — Гюлейша рассердилась: — Смотри не забывайся, Тель-Аскер! Ты всего-навсего телефонист, — значит, сиди у телефонного аппарата. А иначе, клянусь самим Хазрат Аббасом, я научу тебя приличным манерам.

— Товарищ Гюльмалиева, желаю успехов на фронте медицинского обслуживания трудящихся! — издевательски крикнул Аскер.

— Грубиян! — Гюлейша бросила трубку. «Впрочем, чего ожидать от неотесанного телефониста? Видно, я была слепа… Пошел он к черту со своими бараньими кудрями! Сачлы? Гм, теперь я ему открою глаза на эту тихоню!»

Али-Иса первым делом забежал в больницу и собрал санитарок.

— Новости, новости, эй, девушки! Потрясающие новости!

— Что за новости, Али-Иса? Говори скорей, не томи душу! — защебетали санитарки, обступая завхоза.

— А вот такие новости, что заведовать здравотделом назначена наша красавица Гюлейша! И пусть я отправлюсь в ад, если это не так.

Девушки переглянулись.

— Это Гюлейша — заведующая, милые мои?

— Да ведь она с трудом выводит свою подпись!

— А уж до чего нравственная! В некоторых семейных домах ее на порог не пускают!

Али-Иса напустился на смутьянок.

— Вы что, не верите в способности советской женщины-общественницы? Напрасно, напрасно!.. Предупреждаю вас об ответственности. Вот так-то!

— А станет она, о подчиненных заботиться? Премии будет выдавать?

— Обязательно! Женщина всегда поможет женщине.

— Она прежде всего о себе позаботится.

— Тшшш!

— Ну, знаете, перепелке лафа, пока просо в поле!

— Поживем — увидим!

Через минуту весть о назначении Гюлейши долетела до Рухсары. Девушка осталась безучастной… Она чувствовала себя птицей с подбитыми крыльями. Ей хотелось куда-то спрятаться в укромное гнездышко, чтобы никого не видеть, ничего не слышать и проливать в одиночестве горючие слезы. Она всерьез подумывала о бегстве в Баку, хотя и представить себе не могла, как предстанет перед матерью, чем объяснит свое возвращение? Рухсара как бы погрузилась в беспросветный глубокий мрак. Ей уже не нравилась работа, все валилось из рук. И на людей она теперь смотрела отсутствующими глазами, в которых застыла душевная боль.

Однако нужно было принимать больных. И, тяжело вздохнув, девушка пошла в поликлинику.

А в кабинете Баладжаева Гюлейша упивалась поздравлениями сиделок, нянечек, сторожей, стряпух.

— Спасибо, спасибо, товарищи, — скромно опустив глазки, отвечала пунцовая от счастья Гюлейша. — Конечно, теперь начнутся новые порядки. Мы поднимем медицину на новую высоту!.. Мы обеспечим медикаментами каждого трудящегося района. А те, у кого сверху мило, а внутри гнило, не приведи господи, будут изгнаны из рядов медицинских кадров!

— Это ты на кого намекаешь? — спросила в упор молчавшая доселе Матан.

— Я ни на кого не намекаю, а говорю открыто, что женщина, сознающая свои недостатки, закрутила б свою голову паласом, а эта расхаживает, потряхивая густыми, как конский хвост, косами! — брезгливо сморщившись, заявила Гюлейша.

— О ком это идет речь? — не поняла Матан.

— Да о той, о той, чьи шелковистые косы, словно гадюки, душат мужчин!..

— Как ты можешь так говорить? — вспыхнула Матан. — Ведь Рухсара сущий ангел в белоснежном одеянии!

— Ангел?.. Позволила бегать за собою стольким бугаям! Вот они теперь и плачутся из-за дурной болезни…

— Ложь! Наглая ложь! — горячо вскричала Матан и, потрясая кулаками, двинулась на Гюлейшу.

От ненависти Гюлейша чуть не задохнулась.

— Ах, вон как! Смотри, ты у меня дождешься! Уволю! — И она угрожающе подняла палец.

— Ну и увольняй! — крикнула Матан, привыкшая говорить правду в лицо. — А пятнать чистую, ни в чем не повинную девушку не позволим! В центр пожалуемся… Аллах тебя покарает, языкастую!

Гюлейша уже не могла остановиться.

— Али-Иса, немедленно подай мне книгу приказов! — гаркнула она в окно, заметив идущего по двору завхоза.

Матан глубоко ненавидела таких выскочек, как Гюлейша, и спросила с вызовом:

— У Баладжаева медицинское образование, а ты кто?..

— Местный кадр! Джиннов сгоняют в камыши, а я выгоню из больницы нарушителей дисциплины! — любуясь своей непреклонностью, сказала Гюлейша.

В комнате воцарилось тягостное молчание.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Неожиданно у Гюлюш поднялась температура: девочка металась в бреду, никого не узнавала, заливалась слезами.

— Мамочка, негодный Мамиш сломал мою дочку! Уберите самовар! Шумит, шумит, кипит, ай-ай, боюсь! Ма-ма-ааа!

Афруз поняла, что господь бог наказывает ее за пагубное пристрастие к путешествиям на базар.

Два дня назад Мадат звонил по телефону из дальнего горного аула, спросил о здоровье детишек.

«Пока все идет хорошо, девочка поправляется», — успокоила мужа Афруз.

Вот тебе и поправляется!..

Конечно, Афруз-баджи пыталась хоть как-то оправдать себя и думала, что в каждом несчастье таится частица счастья… Предположим, на Гюлюш опрокинулась бы горящая керосинка, и платье девочки вспыхнуло бы, и она сгорела б заживо! Вот это было бы непоправимое горе… Значит, нужно радоваться, благодарить аллаха, что Гюлюш не сгорела, а обварилась. «Не будь ночного мрака, кто бы с нетерпением дожидался утренней зари?» — вспоминала Афруз мудрое поучение старцев.

Однако от этих размышлений девочке не становилось легче, и Афруз подошла к телефону.

— Больница? Здравотдел? Ну, все равно… Кто говорит? Гюлейша? Пусть к нам в дом придет поскорее Рухсара, — девочке опять плохо… Что-оо? Нет, тебя мне не надо, миленькая, пришли немедленно чудесную исцелительницу Сачлы. Что-оо? Оставь эти разговорчики при себе, помни, что имеешь дело с супругой секретаря райкома! Никто твоих угроз не страшится, миленькая. Да, да, хочу, чтобы моего ребенка лечила добродетельная Сачлы!

Напрасно разъяренная Гюлейша пыталась втолковать, что ставшая притчей во языцех Рухсара не может посещать почтенное семейство Афруз-баджи и Мадата Таптыгова.

— Если что случится, то я — здравотдел — перед товарищем Мадатом в ответе! Не могу разрешить этой гулене посетить дом секретаря райкома!

— Не твоя забота, миленькая! — повысила голос Афруз-баджи. — Мне нужна Сачлы и только Сачлы, и ты пришлешь мне домой Сачлы!

И, повесив трубку, она осыпала поцелуями пухлые ручки Гюлюш, заботливо укутала ее одеялом, приговаривая:

— Лучше б лопнули мои глаза, чем видеть твою боль, кровинка родная моя!..

Не прошло и получаса, как на веранде послышались легкие шаги Рухсары, и неповоротливая Афруз-баджи выбежала ей навстречу, раскрыла объятия.

— Да будет благословен твой приход, сестрица! В добрый час! Скорее посмотри мою бедную крошку! У тебя ангельские чудодейственные ручки!..

Рухсара была тронута этой искренней встречей. И хотя она понимала, что через день-два, когда девочка поправится, Афруз-баджи может снова задрать нос, все-таки нуждавшаяся в сочувствии, в поддержке Рухсара была благодарна ей.

Кое-где ошпаренные места у Гюлюш загноились, — Рухсара промыла кожу, не обращая внимания на крики и вопли девочки, срезала ножницами лоскутки отставшей кожицы, дала ей жаропонижающее лекарство.

И нежно поцеловала Гюлюш в горячий лоб.

Именно этот поцелуй подействовал на мать с особенной силой.

— Доктор, она будет жить?! — воскликнула Афруз-баджи, ломая руки, сотрясая пышными телесами.

— Да ничего нет опасного, — заверила ее Рухсара. — Не бойся, баджи, не бойся! Скоро жар спадет, и она уснет до утра. Ожоги затягиваются, и следов не останется, баджи, вырастет ваша дочка писаной красавицей!

— Спасибо, сестрица Сачлы, спасибо! Милая, как я люблю тебя!.. Какое это счастье, что ты приехала в наш район!

Вот тут-то Рухсаре бы не таиться, а излить душу Афруз-баджи, попросить о заступничестве, рассказать о коварстве Субханвердизаде… Но наивная девушка сочла неприличным прибавлять к материнскому горю еще и свои горести и беды.

Своим молчанием Рухсара обрекла себя на дальнейшие страдания.

Она собрала инструменты и лекарства в чемоданчик и стала прощаться, решительно отказавшись от чаепития, однако в эту минуту в дверях показалась Карабирчек с младенцем в руках.

— Афруз-баджи, ты дома?. Можно к тебе? — робко спросила она.

Хозяйка мигом приосанилась, выпятила могучую грудь.

А что случилось? В чем дело?

Карабирчек без приглашения опустилась на стул и, видимо не замечая Рухсару, сказала сквозь слезы:

— Баджи, ты добра и милостива! Помоги… Ведь братец Мадат теперь сидит в кабинете секретаря райкома. Как же так произошло, что он отбыл в горные аулы, бросив на произвол все дела? Я не поверю, чтобы при нем держали в тюрьме моего неповинного Абиша!.. Куда ж мне теперь идти? Кому поведать о своем горе? Демиров — в Баку! Субханвердизаде и разговаривать не хочет, да он и заточил моего мужа в подземелье!.. Как же на это взглянет аллах с небес? Да и советская власть не велит мучить больных! Если Абиш заболел, то его надо сперва вылечить, а уж потом отдавать под суд за эту самую железную кассу…

— Ну, что я могу сделать без Мадата? Посуди! — Афруз-баджи говорила вполне разумно. — Потерпи уж несколько дней до его возвращения. А приедет, я помогу тебе, бедняжке, с ним встретиться.

— Баджи, ты добрая, ты очень добрая! — вдруг вырвалось у Рухсары. И, пожав руку ничего не понявшей Афруз, девушка выбежала на веранду.

— Что это с нею? — удивленно пожала плечами Афруз-баджи и вопросительно взглянула на Карабирчек.

— А разве вы не слышали, сестрица? — осторожно сказала гостья. — Нынче мне говорил завхоз Али-Иса…

Выслушав ее, Афруз-баджи взорвалась, как бомба.

— Думай, что говоришь, ай, гыз!.. А если пришла сюда клеветать, то убирайся к чертам свинячьим! И не стану хлопотать за твоего мужа!.. Сачлы спасла мою дочку!

— Баллах-биллях, ай, баджи! — обомлела, затряслась от испуга Карабирчек. Да так говорят все, кому не лень! Я ж ей не желаю зла. Я боюсь за твою дочку, если она действительно заразная.

Афруз-баджи с честью вынесла столь тяжелое испытание.

— Ай, гыз, она — ангел, ангел во плоти! Твоего мужа оклеветали, вот и ее, бедняжку, решили злодеи сгубить!.. Да разве ты не слышала, как она в ауле подняла на ноги мужчину, над которым уже распростер крыло ангел смерти? Никому не дам в обиду Сачлы!

— Простите меня, баджи! — умоляла Карабирчек.

— Это ты у нее проси прощения! — И повелительным жестом Афруз-баджи показала на улицу вслед ушедшей Рухсаре.

— Пойду, пойду, — согласилась Карабирчек, — лишь не отлучай меня от твоей благости!.. Признаться, все эти сплетни совсем не похожи на правду. Может, это о другой неблаговидной кралечке говорили? Ведь и так могло быть… Я спрошу у Гюлейши, она — своя, местная, она не скроет.

— Нашла у кого искать правду! — фыркнула Афруз-баджи. — Гюлейша-то наипервейшая сплетница и болтушка! А уж о ее целомудрии и говорить не приходится, — подстилка из гнилой соломы!.. Ты лучше расскажи: ломал твой муж кассу или не ломал?

Афруз считала себя во многих отношениях дальновиднее и мудрее мужа и хотела до возвращения Мадата досконально узнать, в чем же суть этой истории.

Карабирчек вздохнула:

_ Никто этого не знает, ломал или не ломал. Аллах захотел нас покарать, грешных, — вот и покарал. Абиш уже ничего не помнит, умом тронулся в заточении, лепечет чепуху, как малый ребенок. Может, он и не думал ломать кассу? Может, Кеса нарочно очернил беднягу Абиша?.. Мой Абиш любил советскую власть сильнее, чем собственного ребенка. Он всегда твердил, что советская власть его возвысила из чистильщиков сапог до ответственной должности. Ну, зачем же ему изменять советской власти, зачем?

Афруз-баджи кивнула, — действительно, зачем?

— Отец Абиша в жизни не видывал бухарского каракуля, кроил и шил папахи мужикам из вонючей овчины и с трудом зарабатывал на хлеб насущный, продолжала, воодушевляясь, Карабирчек. — А почему же Гашем Субханвердизаде заклеймил Абиша — «элемент», сын «элемента»? Не поверите, баджи, Абиш ночами бредил во сне: «Я не „элемент“. Я честный!» Вот как запугали, затравили беднягу. Может, я буржуйка? Так нет, я бежала от дашнаков, нищенствовала по деревням, я — круглая сирота, советская власть послала меня на фабрику, выдала паек…

Расстроенная Карабирчек не могла остановиться, а лежавший на ее руках младенец, широко раскрыв-окаймленные крылатыми черными ресницами глазки, слушал, будто понимал.

Афруз-баджи, шлепая чувяками, прошла в соседнюю комнату, нагнулась над кроваткой, — дочка спокойно уснула, дышала легко, ровно…

— Ведь ты сама мать, ты поймешь мое горе… — Карабирчек даже не заметила, что хозяйки нету в столовой.

Взяв телефонную трубку, Афруз-баджи крикнула:

— Аскер? Найди-ка мне товарища Мадата! Да, немедленно и срочно! Ищи по всем аулам!

Конечно, Аскеру пришлось выказать усердие, и он несколько минут подряд трезвонил по всем сельсоветам, но выяснилось, что Мадат из одного аула только что уехал, а в соседнюю деревню еще не прибыл.

— Делать нечего, сестрица, — сокрушенно сказала Афруз-баджи, — придется ждать, когда сам вернется.

В огороде Кесы царило запустенье. Огурцы начали желтеть. Подсолнухи уныло склонили свои папахи из золотистого каракуля. Грядки с перцом, помидорами покрылись коростой спекшейся земли. Если весною заботливо ухоженный огород напоминал сад роз — Гюлистан, то теперь он имел несчастный, заброшенный вид… хозяин сюда не заглядывал неделями, бросил все на произвол судьбы…

Перескочивший через изгородь Тель-Аскер с изумлением оглядывался, протирал глаза, старался понять, что же произошло, почему Кеса оставил свое любимое детище, еще Аскеру нужно было поскорее повидать Кесу, чтобы выведать у него всю правду о ночных посещениях Рухсарой председателя исполкома. Сачлы медицинский работник: нужно идти со срочным визитом, — значит, нужно, Тель-Аскер понимал это… Но неужто этот матерый волк Гашем хочет закогтить Сачлы? Ах, проклятый Субханвердизаде, ах, облезлый кабан с притупившимися клыками!.. Погоди, настанет день, когда я отбарабаню тебе «отходную» по днищу опрокинутого ведра, а потом уж смогу жить спокойно тысячу лет!.. Да за такую девушку, как Сачлы, и жизнь отдать не жалко. Ради Сачлы я сделаюсь Меджнуном и стану скитаться в горах, бродить в пустыне, слагая гимны в ее честь!

Солнце поднялось высоко и стояло теперь над головой Тель-Аскера. Кеса так и не появлялся. Аскер в последний раз заглянул в окошко его комнаты, для чего-то потрогал висевший на дверях замок и, подхватив на руки кота, вышел на улицу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Деревня Дашкесанлы раскинулась у подножия покрытой лесом высокой горы. Прямо к околице подступают густые заросли орешника и кизила. Делянки, засеянные уже колосящейся сейчас пшеницей и ячменем, расположены ниже аула. А выше, на горных пологих склонах, на полянах и вырубках в эту знойную пору сверкали косы косарей, поднимались крутыми папахами стога сена. Ручей, бегущий с гор, падал с яростным плеском с отвесной скалы у самой деревни. Под водопадом работали колхозники, рыли глубокий арык, выстилали его на расстоянии пятнадцати — двадцати метров желобом из выдолбленных половинок ствола дуба. А еще чуть-чуть пониже строили мельницу. Как видно, именно для нее и изготовил жернова старый каменотес…

На солнечной стороне деревни тоже кипела стройка, — здесь возводили конюшню. Кто таскал кирпичи, кто подносил глину и раствор, кто просеивал песок, кто клал стену; мужчины и женщины весело переговаривались, смеялись, задорными восклицаниями подбадривали друг друга. А вдруг наступала проникновенная тишина, потому что молодой плотник, ставивший над конюшней стропила, начинал звонкоголосую песню, и песня, расправив крылья, летела над домами, над лесом, чаруя и восхищая людей, и работавшие, не в силах сдержать своего восторга, подпевали: «Ай, джан, ай, джан!..» И с удвоенным рвением продолжали работу.

Тель-Аскеру было приятно видеть, с каким воодушевлением, как дружно и слаженно трудились люди.

А на окраине, за пасекой приютилась в овраге покосившаяся хижина. Двор ее зарос непроходимым бурьяном. Стены избушки были выщерблены, будто тронуты оспой. Пожелтевший камыш, небрежно накиданный на плоскую крышу, напоминал рваную попону на спине клячи… Единственное оконце хижины заросло паутиной, и солнечные лучи не могли заглянуть внутрь. В небольшом полуразвалившемся очаге тлели сучья и щепки. А рядом на выцветшем пыльном паласе ничком лежал Кеса. Все, чем теперь жила деревня, казалось, не имело к нему никакого отношения… Кеса решил покинуть районный центр, он навсегда отказался от своей радужной мечты о высокой ответственной должности! За последние дни он окончательно убедился, что напрасно возлагал надежды на Субханвердизаде. Ни в чем Гашем-гага ему не поможет! И кроме того, черствого, обычно безжалостного к людям Кесу до слез возмутило грубое приставание Гашема к кроткой Сачлы…

Вернувшись в Дашкесанлы, Кеса залег на грязном паласе и напряженно раздумывал, рассказать ли кому-нибудь о том, как Субханвердизаде хищным волком набросился на девушку. Но кому сказать? Кто поверит? Пожалуй, только Мадат… Мечты Кесы о высоком посте улетучились, смешались с туманами, окутавшими вершины снежных гор. «К черту, к дьяволу тебя, братец!» — открещивался теперь удрученный Кеса. Если он не станет директором обувной фабрики, на худой конец заведующим сапожной артелью, то зачем ему впутываться в эту мерзкую историю?

Кеса сказал себе: «Стараться, так мигом продерешь чарыки! Зачем подвергать себя новым треволнениям?»

Он приник ухом к земле: послушаем, чьи копыта загремят в отдалении?

У родника, заливавшегося искрометной песенкой на песчаном склоне у околицы, столпились женщины, с жаром судачили о разных разностях, пылко обменивались нехитрыми деревенскими новостями.

Внезапно они на миг притихли — увидели на дороге запыхавшегося, усталого Тель-Аскера.

— Послушай, кто это к нам идет? Кудрявый парень!

— Ив самом деле, какой кудрявчик! — затараторили женщины.

— Да ты уже влюбилась в его кудри, ай, Дильбар?

— Как тебе не стыдно, Шахпери, перестань!.. — смутилась розовощекая молодуха.

— Подумаешь! Будто у нас в ауле своих парней мало!

— А все-таки таких кудрявых нету.

Тель-Аскера донимала смертельная жажда, и он, поприветствовав красоток, попросил, облизав запекшиеся губы:

— Баджи, ради бога, кружку воды!

Ему без слов протянули кружку сладкой, словно на меду настоянной, родниковой воды, такой жгуче-холодной, что заломило зубы. Парень залпом осушил ее, поблагодарил.

— Баджи, скажи, где здесь живет Кеса?

Женщины и девушки возмущенно переглянулись, поджали с неприступным видом губы.

Дородная женщина скрестила руки на пышной груди, окинув парня с ног до головы подозрительным взглядом.

— У нас в ауле живет Шатыр-оглу Кеса, внук Сайбали, а есть еще Кеса, брат Гадима, Гуламали! Юноша сказал с отчаянием:

— Мне нужен курьер Кеса. Афлатун[40], колокольным звоном сзывающий руководящих деятелей района в учреждения.

— Значит, тебе нужен дворник, шайтан, доносчик, смутьян? — с отвращением спросила Дильбар.

«Ну, попал в передрягу», — подумал Аскер и промолчал.

Однако парень-то был действительно кудрявый, статный, пригожий, и молодухи сжалились над пришельцем.

— Видишь вон ту развалину?

— Ничего не вижу. Бурьян!..

— Вот в этом бурьяне и стоит златом и бирюзой увенчанный дворец твоего Кесы! — заливаясь смехом, сказала Дильбар. — Иди прямо в бурьян и найдешь своего приятеля, если, конечно, не заблудишься!..

Заглянув в хижину, Аскер увидел распростертого ничком на паласе Кесу, слабого, беспомощного, как цыпленок, забившийся в кусты от ястреба.

— Это я, я, Тель, разве не узнаешь? Что с тобою, дорогой Кеса?

Хозяин не откликался.

— Да вода-то у тебя есть, горло так и горит!..

Кряхтя, Кеса повернулся на бок и молча показал в угол.

Гость с трудом нашел под скамейкой глиняный кувшин с отбитыми ручками. Он поднес кувшин к губам, но затхлый тяжелый запах ударил Аскеру в нос.

— Ну, это, брат, ни на что не похоже! — рассердился юноша. — Что с тобою? Почему ты вдруг тайно скрылся?

Кеса часто-часто замигал мокрыми ресницами, но и на этот раз не ответил.

— Говорят, твой хозяин переходит в райком, — соврал Аскер, решив хоть этим расшевелить падкого на сплетни Кесу. — Значит, произойдут большие перемены.

Обычно Кеса жадно перехватывал любую, только что сорвавшуюся с языка Аскера новость. Теперь он угрюмо сопел, не пошевелился…

— Говорят, что супруг Мелек Манзар, кооператор Бесират Нейматуллаев, переходит на место Гашема! Кеса и бровью не повел.

— А Дагбашев заменит Алешу Гиясэддинова!.. — Аскер истощил свое воображение.

— А мне-то что! — вдруг собравшись с силами, сказал Кеса и оттолкнул склонившегося к нему юношу.

— Как это — тебе что! — Аскер был поражен. — Если такие перемены, то, значит, перед тобою открывается широкое поприще. Все и вся придет в движение! Не будешь неподвижным камнем, и сбудутся предначертания… Забыл, что ли, поговорку: «Ребенок не заплачет — мать титьку не даст»? Видимо, Гашем-гага теперь выдвинет тебя на приличную должность. А если действительно Худакерема переведут на место Заманова, в «КК», то тебе по праву принадлежит пост заведующего сберкассой.

Гость, сам того не, желая, разбередил кровоточащую рану Кесы.

— Не впутывай ты меня в эти дела, аи, Аскер! — заорал во все горло Кеса. Прошу, не впутывай!.. — И горькая тоска омрачила его морщинистое лицо.

Тель-Аскер обиделся:

— Из-за тебя проделал такой долгий путь, а ты в собственном доме принимаешь меня как чужака! Да разве так положено встречать гостя? Я уж не говорю о дружбе… Казалось бы, ты вскочишь, поставишь на очаг казан, сваришь плов с цыплятками! Это что же, ответ на хлеб-соль, какие ты вкушал в моем холостяцком доме?

— Нет у меня дома, — твердо сказал Кеса. — Нет цыплят для плова. Нет друзей. Юноше стало страшно.

— Мен олюм, говоря между нами, да что же произошло? Ты обидчивый какой-то, готов слезы лить по любому пустяку.

— Не трогай меня, Аскер, — Кеса всхлипнул. — Ведь я тоже человек!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Усталый Годжа-оглу вернулся с участка, но обедать домой не пошел: надо было еще привести в порядок записи трудодней за последние дни.

Председатель был широкоплечий, плотный, с коротко подстриженными седеющими усами, с глубокими морщинами на лбу. Сидел он за письменным столом в неуклюжей позе человека, которому привычнее идти за плугом, запрягать коней, с косой шагать по горному лугу, чем держать в пальцах карандаш.

А дел было много, и все неотложные, — строили мельницу, конюшню, заложили фундамент школы, сенокос был в разгаре, надвигались полевые работы, — всюду нужно было поспеть, за всем уследить… И если самому председателю не заниматься трудоднями, то, как говорится, «заработки взбесятся и сожрут основной капитал».

Годже-оглу хотелось заглядывать и в завтрашний день, не только заниматься повседневными хлопотами. Хоть и зародилась колхозная жизнь в тяготах, в мучениях, лилась кровь и так много было принесено жертв, но теперь ясно, что артельное хозяйство развивается плодотворно. Да, быки пали суровой зимою двадцать девятого года; да, дождливая холодная весна тридцатого года нанесла ущерб урожаю, и все-таки колхоз богател, строился, оплачивал трудодни все щедрее, весомее… Конечно, с некоторыми середняками дело не ладится, и, вероятно, зря их прозвали в районе «жирными крестьянами», чуть ли не записали в кулаки. Годжа-оглу считал, что крепкие мужики-труженики, не нанимавшие батраков, пойдут в колхоз, если разговаривать с ними умело. Но у исполкома в этом вопросе были свои соображения, и спорить с ними Годжа-оглу пока не осмеливался.

Ошибки, конечно, в колхозе были, ошибки зачастую существенные, но как говаривал наш Годжа-киши: «Дома не варили, у соседей взаймы не просили, откуда ж возьмутся знания?» Действительно, перенимать опыт-то не у кого…

Размышления председателя прервал высокий, тонкоусый, одетый в толстовку счетовод.

— Исполком приехал!

— Какой исполком? — Годжа-оглу не понял.

Он подошел к окну и увидел, что спешившиеся милиционеры уводят лошадей под навес, а ревизор Сарваров отвязывает от седла ковровый хурджун.

— Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Годжа-оглу, — сказал ласковым тоном появившийся в дверях Субханвердизаде и пожал обеими руками руку председателю. — Говорят, гора не идет к Мухаммеду, так Мухаммед пойдет к горе… — Он сипло рассмеялся. — Никуда не годится, джаным!.. Забился в горную расщелину и глаз не кажешь… А у исполкома наметились кое-какие планы относительно тебя, председатель! — Гашем сыпал словами без передышки, не дожидаясь ни согласия, ни возражения собеседника. — Хотим перебросить тебя, братец, в район, в коммунхоз… Сейчас там убийственное положение! Пока ком-мунхоз сдвинется с места, мертвый воскреснет, хе-хе! Ежегодно срываются все проекты благоустройства. Нет, клянусь честью, грешно такого энергичного хозяйственника держать в горном захолустье! Мы переведем тебя, братец, в районный коммунхоз, начальником. Кто здесь, среди гор и лесов, сможет оценить твою созидательную работу? Да ты хоть звезды с неба хватай, никто не поймет, не оценит. Другое дело — район, город, там ты будешь на виду, даже из Баку заметят!

Сперва Годжа-оглу удивился, потом пришел в себя и, указав за окно, на поля и луга, сказал:

— Какой же коммунхоз сравнится с этим делом, товарищ Гашем?

— Ну, братец, ты это брось, пожалуйста, брось! — поморщился Субханвердизаде. — Тебе надлежит непременно стать одним из руководящих работников района, членом президиума исполнительного комитета! Оставь, мен олюм, оставь эту ложную простоту! Ну, чего ты прилип к этим скалам? Кем ты намерен стать завтра, послезавтра, в конце концов?

Годжа-оглу с недоумением пожал плечами:

— Я об этом, никогда и не думал. Некогда мне думать. Работать надо! Я так соображаю, что горы, что долина, что аул, что город — разница-то небольшая! Не место красит человека, а человек место. Погляди-ка… — Он подвел Субханвердизаде поближе к окну, обратил его внимание на рассыпавшуюся по горному лугу, за лесом овечью отару; овцы казались отсюда маленькими, как комочки хлопка. — Старший чабан нашего колхоза ведет стадо, Джумшуд-баба, восьмидесятилетний почтенный старец!.. Звуки его свирели как бы говорят мне, председателю: дадим ежегодно от овцематки двух ягнят!.. — И Годжа раскатился счастливым смехом.

Субханвердизаде нахмурился:

— Значит, быть простым чабаном в горах достойнее, чем руководить учреждением районного масштаба? Может, ты скажешь, что этот чабан приносит больше пользы, чем я, руководитель всего района? А?

Не так-то легко было смутить Годжу-оглу.

— Зачем такие противопоставления?.. Чабан — чабан, кстати, неграмотный; Субханвердизаде — председатель исполкома. У каждого из нас свое место в жизни. Надо честно работать, и народ скажет спасибо!..

— Ну, в район ты все же переберешься, — с фальшивой настойчивостью сказал Гашем. — В коммунхоз, а затем в райком; партии. Такие кадры нам нужны: бакинский рабочий, принципиальный большевик, волевой организатор!

— Именно потому, что я бакинский рабочий и, видимо, неплохой большевик, отсюда я не уйду! — сухо сказал Годжа- оглу: ему давно уже не нравился, чем-то раздражал Субханвердизаде… — Я же своему заводскому коллективу дал слово создать в горах крепкий мощный колхоз!.. Не могу же я обмануть своих товарищей. И кроме того, вот сенокос, там уборка урожая. Электростанцию решили построить, чтоб зажечь «лампочку Ильича» в захолустном Дашкесанлы!.. Баню надо строить, автомобильную дорогу проводить. Планы-то какие! Голова закружится от размаха!..

— Оказывается, в нашем Годже-оглу сильная поэтическая, Жилка, — ехидно заметил Субханвердизаде вошедшему в эту минуту Сарварову. — Говорят, он складывает песни, стихотворения, играет на сазе!..

— Да, играю и на сазе, и на тутэке[41], — кивнул Годжа. — Научился в молодости, когда был чабаном. А учителем моим был все тот же Джумшуд-баба.

— Ашуг! Сладкозвучный ашуг!.. С концертами выступает наш ашуг Годжа! расхохотался Субханвердизаде.

— Устраиваем и концерты, и музыкальные вечера, праздники, — без улыбки подтвердил председатель колхоза. — В горах любят и ценят хорошую музыку, чудесные народные песни… И я беру саз, выступаю на таких праздниках!

— Это ты умеешь, — протянул Гашем и кивнул Сарварову: прикрой, мол, дверь на веранду. А едва дверь захлопнулась, побарабанил пальцами по краю стола. Поступили материалы, что ты, ашуг, очаровал своим сазом кулацкие элементы… Конюшню-то и мельницу строят преимущественно кулаки!.. Ну, эти постройки неизбежно рухнут!

— Какие кулацкие элементы? — Годжа-оглу вспыхнул. — Назови-ка их имена, имена их отцов!.. И вообще я скажу, товарищ Гашем, что мы больно уж легко всех в кулаки зачисляем.

— Ты мне зубы не заговаривай, — с ленивой угрозой сказал Субханвердизаде. — Середняков мы не обижаем, а с кулацкими элементами будем бороться беспощадно!.. Ты с кулаками спелся на музыкальных-то праздниках!

— Понимаю, понимаю, — горько усмехнулся Годжа-оглу, — эти материалы вы, конечно, получили от вашего Кесы? Субханвердизаде отрицательно качнул головою:

— Кеса — что!.. Не Кеса, а Заманов говорил об этом на бюро райкома. За-ма-нов, «КК»!.. Конечно, я первым возразил: недопустимо так облыжно говорить о председателе лучшего колхоза района. Изучить надо положение на месте.

— Интересно, что же ответил Заманов?

— А Заманов ответил, что Годжа-оглу еще в Баку проповедовал правые взгляды. Настаивал на уступках кулачеству. Заигрывал с правыми оппортунистами.

— Да мы же десять лет вместе в Баку работали! Не мог он так говорить! закричал, теряя самообладание, Годжа. Прищурившись, Субханвердизаде сказал кротким тоном:

— Ну, видно, плохи дела у Заманова, если он на друга наговаривает такое!.. Он хочет, чтобы в Баку сказали, что Заманов — единственный принципиальный большевик во всем нашем районе. Вот он, интриган, чего добивается! — И покосился на Сарварова.

Тот угодливо подтвердил, что Заманов — известный интриган.

— Если дело касается меня и товарища Заманова, то мы объяснимся, найдем общий язык, — угрюмо сказал Годжа.

Сарваров весь день пристрастно проверял отчетность правления колхоза, придирался к каждой мелочи. Стараясь угодить Гашему, он не оставил без внимания ни одной цифры, сличал подписи на бланках, делал с таинственным видом какие-то выписки себе в блокнот.

— Хм, квитанция-то подозрительная, — ворчал ревизор, не теряя надежды вскрыть хоть малую оплошность, а затем, как случалось не раз, раздуть из уголька высокий костер. — А кто, спрашивается, санкционировал эти вот расходы?

В канцелярию заглянул Годжа-оглу, послушал-послушал и резко сказал:

— Как ворон, копаешься в этих бумажках!

— Что-о-о? — грозно возопил Сарваров и прытко побежал в соседнюю комнату, где Субханвердизаде столь же пристально читал протоколы заседаний правления. Слышали, слышали?.. Только подозрительные личности недовольны ревизией! Товарищ Гашем, обратите ваш благосклонный взгляд на этого хмурого председателя, — заранее хочет очернить ревизора!

Субханвердизаде понял, что пора изменить тактику.

— Да ты не бойся, братец, не бойся, — нараспев, с ласковой улыбкой сказал он. — Нам для докладной записки в центр нужны кое-какие факты. Прежде всего положительного характера, конечно!..

— Так бы сразу и сказали, — буркнул Годжа-оглу.

— Ну, значит, не догадались, прости, братец, прости!.. По чести говоря, единственный передовой колхоз района — твой. Твой! Об этом убедительно говорят все материалы! — он похлопал ладонью по папке с протоколами.

Тем временем растерявшийся Сарваров вернул счетоводу ведомости и бухгалтерские книги и с обескураженным видом присел в сторонке на новеньком дубовом табурете.

— Мы, ответственные районные работники, не знаем сна, потеряли покой, дни и ночи проводим в аулах, — горячо восклицал Субханвердизаде, в такт своим словам рассекая воздух крепко сжатым кулаком. — И что же мы находим в колхозах?.. Глядишь, полдень, а эти злодеи, дети злодеев еще не вышли в поле. Почему? Оказывается, сегодня хоронят старуху, Пери-гары. Видите ли, сознательные колхозники не смеют нарушить адата! В другом колхозе играет зурна… В чем тут дело? Почему? А у них сегодня — торжество обрезания… В третьем ауле затеяли бой быков, — у какого быка лоб крепче, тот и будет племенным производителем! Э, да что там говорить! — Гашем скорбно завздыхал. Эти колхозные непорядки окончательно состарили меня… Но скажи, пожалуйста, разве один распустившийся цветочек приносит в гору весну? Так и один хороший колхоз, предположим твой, еще не знаменует перемен к лучшему во всем районе. Будь ты, Годжа-оглу, даже семи пядей во лбу, а с такими разгильдяями не справишься. Правильно я говорю?

Почему-то Годжи-оглу повеселел. Не спеша он закурил, выпустил дым из ноздрей.

— В юности я пас овец. Был у нас один такой странный человечище, по имени Намаз. Смотришь, средь бела дня посредине луга, положив дубинку на плечи, знай себе пляшет вовсю… «Послушай, Намаз, что ты делаешь?» — «На свадьбе танцую!..» Или, бросив папаху в кусты, ползет по траве и мычит, как бык. «Послушай, Намаз, что сие значит?» — «У меня схватка с быками!..» А иной раз лежит весь день в тени, как бревно. «В чем дело, Намаз?» — «Э, ночью я обошел весь свет и отбил все йоги!» Прошли годы, после гражданской войны я завернул в Дашкесанлы, узнал, что Намаз чудит по-прежнему, и решил взять его с собою в Баку. И что ж вы думаете? Намаз исправно работал на промыслах и стал совсем другим человеком… Вот и получается, что есть глаза — кривые, а есть глаза прямые. Одни глаза видят весь мир вверх дном, а другие очи видят, что дерево корнями уходит в землю — не в небеса, что правда — всегда правда, а кривда неизменно кривда.

Забавная побасенка Годжи-оглу взбесила Субханвердизале. Но выгоднее было сделать вид, что тайный смысл этой истории его, Гашема, не касается. И с непроницаемым лицом Субханвердизаде сказал:

— Ты бы, братец, покормил нас чем бог послал! А?.. Едкие твои словеса мне что-то не по нутру. Ха-ха! — И добродушно рассмеялся.

— Да я уж распорядился об обеде, — ответил тоже мирным тоном председатель. — Сейчас позовут!..

Решив сгладить неприятное впечатление от стычки, Гашем спросил с подчеркнутой заботой:

— Ну, как самочувствие отца?

— Работает. Жернова обтесывает для колхозной мельницы, Старик верен своему ремеслу!

— Молодец! Орел! — одобрительно крякнул Гашем. — А вы решили с электростанцией?

— Боюсь, что денег не хватит.

— Так я тебе помогу! — тотчас же воскликнул Субханвердизаде и повелительно обратился к Сарварову: — Запиши там пятьдесят тысяч! Из моего фонда!..

Тот покорно выхватил из кармана блокнот, записал, отлично зная, что в специальном фонде исполкома остались гроши, что добрый Гашем-гага сорил деньгами напропалую, снабжая пособиями, чаще всего незаконными, своих приятелей.

Но это не мешало Субханвердизаде, выезжая в аулы, давать направо-налево заманчивые посулы: «Мы перекинем мост через это ущелье!», «О деньгах на школу не беспокойтесь!..», «К осени в каждом доме вспыхнет яркая электрическая лампочка!..»

А если через месяц-другой назойливые председатели колхозов врывались в кабинет председателя исполкома и напоминали, ему об обещаниях, то Субханвердизаде выкручивался.

— Баку срезал все кредиты, братцы!.. Правительство перебросило ассигнования в хлопкосеющие районы!.. Что поделаешь, братцы, у центра свои соображения!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Председатель райисполкома и председатель колхоза вышли на улицу, зашагали, взяв друг друга под руку, по обочине пыльной дороги, и со стороны могло показаться, что они — закадычные друзья, водой не разольешь…

— О Заманове не беспокойся, я все улажу, — благостным голоском сказал Субханвердизаде, ибо считал свою коварную игру еще не законченной, — а ты мне растолкуй, как намерен строить новую деревню? Ведь эти клетушки пора на свалку!

И с отвращением кивнул на сложенные из самана или известняка, крытые камышом домики с узенькими оконцами. У избушек был неприглядный вид, словно они сознавали свое убожество…

Годжа-оглу еще не успел рта раскрыть, как петушком семенящий сзади Сарваров с упоением поддакнул:

— Вы изволили сказать сущую правду, гага!

— Нужно разрушить старую азербайджанскую деревню, беспощадно сровнять с землею! — властно продолжал Субханвердизаде, крепко прижимая руку Годжи-оглу к своему боку. — Пусть поскорее возникнет новая, социалистическая деревня, о которой мы так страстно мечтаем!.. Широкие улицы! — Он растопырил руки, чтобы показать, какой ширины будут улицы. — Ровные шоссе. Автомобили летят по ним, обгоняя ветер!.. Но, конечно, крестьянам придется года на два потуже затянуть ремни, отказывать себе ив питании, и в одежде. Да-с, пусть потерпят! — говорил Субханвердизаде. — Твой колхоз, братец Годжа, вполне способен уже сейчас взяться за такие грандиозные свершения, повести за собою весь наш район!

«Пустобрех ты! — подумал Годжа-оглу, закусив губу, — чтоб не вырвалось бранное слово. — Болтун из болтунов!..»

— Конечно, будет очень трудно, но без трудностей ни одно серьезное дело не решается, — продолжал, прочистив кашлем горло, Гашем. — Будут и потери, и досадные затруднения, порою и неудачи, но самое главное — двигаться вперед, по законам марксистской диалектики перестраивать жизнь!

— Ради советской власти колхозники, разумеется, пойдут на жертвы, — сказал Годжа-оглу. — И себя как-то ограничат! Но ведь двигаться надо осмотрительно, с точным расчетом. Фундамент надо сперва заложить, а потом уж браться за крышу. Поспешишь — людей насмешишь!.. Вот мы поставили мельницу — колхозники ее видят, они радуются делу рук своих/Конюшня? И конюшню тоже можно, так сказать, осязать, представить, что уже осенью в ней будем держать лошадей. А отвлеченные мечтания мужику непонятны, чужды; сомневаюсь, что они его увлекут.

— Тсс! — зашипел Субханвердизаде, будто ему наступили на ногу. — Тсс! Темпы, темпы и еще раз темпы!.. Вот наша позиция. «Постепенно» — это из арсенала правых уклонистов. Проповедуя малые дела: конюшня, баня, мельница вы тащите нас в оппортунистическое болото!

— Да, да, товарищ Гашем постоянно напоминает нам об этой опасности! — с удовольствием заметил Сарваров. — Только подумать, какое счастье, что мы работаем под руководством такого боевого марксиста, как Субханвердизаде!

Субханвердизаде казалось, что он уже застращал председателя колхоза и теперь Годжа-оглу не вырвется из-под его влияния. Авось да удастся превратить бакинца Годжу во второго Дагбека Дагбашева. А может, при случае и заменить им Дагбека? Что-то прокурор последние дни артачится, не держит узды, норовит вот-вот сбросить всадника в канаву!.. Но у Гашема шпоры — острые, а в руке плетка.

— Конечно, мне ты можешь откровенно рассказывать о своих политических сомнениях, — понизив голос, доверительно шепнул Субханвердизаде, — но советую при посторонних не упоминать это «постепенно». Услышат и… — Он показал на искательно улыбнувшегося Сарварова: — Этого молодца не бойся. Наш! Целиком наш!.. Но ведь любой недоброжелатель может передать твои неосторожные высказывания Алеше Гиясэддинову, а тот выложит «дело» перед Таиром Демировым, вот и наплетут на тебя… И отправят старого большевика в ссылку. В Сибирь! А там, братец, холодно, очень холодно.

— Совершенно верно, — поддержал его Сарваров. — Цени это отеческое предупреждение Гашема-гаги. А вдруг и я где-либо за чаркой проговорюсь? Дойдет до Гиясэддинова! И клянусь собственной жизнью, клянусь Хазрат Аббасом, на твою голову вывалят уймищу лжи и наговоров!..

Годжа-оглу возразил:

— Мои дела всем видны! И жизнь моя, бакинского пролетария, тоже ясна. Пусть придираются!.. Кто хочет смастерить тебе одеяние из клеветы, того уже не остановишь. Пусть же станет чертом, дьяволом, наушником, доносчиком, придется ответить за эти мерзости сторицей!

Так они и не сговорились. Председатель колхоза был достойным сыном старого каменотеса Годжи. В Баку он прошел огненную закалку и теперь совершенно не боялся умевшего с непревзойденным искусством менять тысячу шкур и тысячу личин Гашема. И с этого разговора Годжа стал еще более настороженно присматриваться к изворотливому Субханвердизаде.

Обед в доме Годжи-оглу прошел мирно. Чихиртма из курятины была вкусна, чай душист и ароматен.

Разрешив Сарварову поспать после трудов праведных и неправедных, Субханвердизаде отправился в дом Кесы.

Оставив на дворе милиционера, с которым он не расставался ни на миг во время разъездов по аулам, Гашем, пригнувшись, вошел в полутемную хижину.

Увидев грозного повелителя, Кеса слабо пискнул и прижался к постели, как заметивший ястреба воробей.

Однако сидевший у изголовья Тель-Аскер не смутился, ответил на приветствие пришельца спокойно.

— Послушай, почему ты тут прохлаждаешься? — Злые глаза Гашема, казалось, пронзили парня насквозь. — Бросил телефонную станцию на произвол судьбы, разгуливаешь себе по Дашкесанлы!.. Да знаешь ли ты, что такое дисциплина?.. Или уподобился безумному Назару, которому законы не писаны? Дескать, я комсомолец и мне все дозволено!..

— У меня есть сменщик, — ответил Аскер.

— Да разве можно так формально относиться к телефонной связи? — возмутился председатель исполкома. — Связь — нервы такого сложного организма, как весь наш район!.. А если сейчас объявлена мобилизация? Что ж, из-за лени и тупости старшего телефониста мы проиграем дело мировой революции?

— Осторожнее выбирайте выражения, товарищ председатель, — невозмутимо сказал Тель-Аскер. — И по советским законам я имею право на отдых, на выходной день.

— Нет, ты, молокосос, не имеешь права на отдых! — гневно заявил Субханвердизаде. — Ты еще ничего не сделал для мировой революции, для социализма!.. А как собрание, так выскакиваешь на трибуну: «Критика! Самокритика!..»

— Конечно, я никогда не откажусь от права на критику, — Аскер дернул плечами. — А работать — работаю честно. Станция на отличном счету. Ни одной аварии за год! Ну — молодой… Пока молодой, а стану старым, как и вы!

Гашема так и затрясло.

— Ты бы вот у кого поучился смирению и вежливости! — Он ткнул пальцем на скорчившегося немощным комочком Кесу. — Да перейдут все болезни и недуги его на твое сердце, мальчишка!.. Он ценит хлеб-соль, он благодарен за попечение старшим товарищам. А ты, сопляк, превратился в подлипалу, виляешь хвостом, как собачонка!

Парень побледнел от обиды.

— Перед кем это я вилял хвостом? Извольте ответить, товарищ Субханвердизаде.

— Тебе лучше знать! — Он хотел сказать: «перед Замановым», но счел преждевременным открывать карты. — Во всяком случае, я не видел тебя в моем стане!

— А я и не намерен стать вашим агентом! — упрямо вскинул голову Аскер. Доносчиком!

— Значит, все мои помощники — агенты и доносчики?

— Значит, доносчики! — Тель-Аскер принял вызов, не уклонился от поединка, хотя Кеса то и дело дергал его за штанину.

— Ах, так!.. Объясни же, что ты делаешь в Дашкесанлы? Какой масти щенка потерял?

— Пришел справиться о здоровье Кесы.

— Рассказывай! Пришел выведать у курьера государственного учреждения свежие сплетни. Не ты ли, кстати, переправляешь их «лесным братьям»?

— Нет у меня теперь новостей, — вдруг подал голос Кеса, ворочаясь на паласе. — Да, не отрицаю, раньше были, а теперь нету и не будет никогда!.. Не понимаю, на что вы намекаете.

Субханвердизаде нагнулся, похлопал Кесу по худому плечу и ласково сказал:

— Не волнуйся, друг, вредно тебе волноваться!.. Я захватил для тебя чай, сахар, мясо. Сейчас принесут! — И крикнул в открытую дверь милиционеру: Принеси хурджун! Живее!..

Затем он вытащил из бумажника три сторублевки и небрежно бросил их на палас.

— Это тебе, дружок, на лечение. Государственное пособие! Поправляйся поскорее. Ты нужен райисполкому!

Тель-Аскера до того бесило это ханжество Субханвердизаде, что парень, боясь, что наскандалит, встал и ушел.

— Деньги на саван у меня хранятся в узелке, — сказал тем временем Кеса угрюмым тоном.

На Гашема его открытая неприязнь не подействовала. После той ночи, когда рыдающая от стыда Сачлы выбежала в разорванной кофточке из его комнаты, Гашем всерьез перетрусил и решил любой ценою принудить Кесу к молчанию.

— Поправляйся и возвращайся на службу! — нежно сказал он, подсаживаясь ближе к звонарю. — Глаза мои день и ночь ищут тебя, брат!.. Мне так недостает тебя, верный друг.

— Не могу, не могу, не могу! — выпалил тот плаксиво. — И не жди! Ищи себе нового привратника.

«„Ужаленный змеею боится валяющейся в пыли веревки“, — Субханвердизаде теперь уверовал в мудрость этой пословицы. — Привратник? Это, значит, Кеса напомнил, как впустил в комнату Гашема Рухсару с чемоданчиком? Так-с, учтем…»

— А откуда у тебя появились деньги, Кеса? — вкрадчиво спросил Субханвердизаде. — Может, недруги мои наградил. тебя? А за что?.. За клевету на твоего благодетеля? Да?.. И ты им уже многое наболтал, собачий сын? Говори! — рявкнул Гашем и поправил на поясе кобуру пистолета.

— Нет, никому не говорил и не скажу. И про Сачлы не скажу, — заверил его Кеса; маленькое его личико молочным пятном белело в сумраке избушки.

Гашем молчал.

— Язык мой окостенел, уши мои глухи, а очи мои слепы, — ' добавил Кеса для пущей убедительности.

— А если придется отвечать шаху?

— И шах не услышит ни слова.

— Ты неподкупный, ты надежный друг! Где я найду еще такого же бескорыстного и стойкого оруженосца? Молю аллаха, чтобы мне довелось завтра увидеть тебя в силе и здравии.

— Спасибо, Гашем-гага.

— Значит, я тебе положил на палас три сотни, — требовательно напомнил Субханвердизаде. — Скажи, а зачем сюда, на край света, явился этот дерзкий, этот нахальный щенок?

— Навестил меня, умирающего. Клянусь!

— И ты ему словом не обмолвился о том вечере, когда… когда мне ставили банки?

— Клянусь богом, нет.

— Наверняка, Кеса?

— Баллах, наверняка. Призываю в свидетели всевышнего на небесах! дрожащим голосом сказал звонарь.

— Не сомневаюсь в твоей чести, Кеса! — торжественно изрек Субханвердизаде и с облегчением перевел дух. — Да, собственно, ничего тогда и не случилось, небрежно добавил он. — Эту плаксивую дуру мои враги научили устроить провокацию. Но ничего, ничегошеньки не получилось: я отпустил ее с миром!.. Да зачем она мне? Сопливая дрянь!.. Но, конечно, мы с тобою, Кеса, обязаны защитить ее — молодой медицинский кадр — от интриг завистников и злодеев. Пусть враги выходят со мною на единоборство, но я не допущу, чтобы бедное юное существо сделалось жертвой их козней. Я сделал девице мудрое внушение, отеческое, проводил до калитки и сказал: «Иди, дочь моя, и плюнь в глаза тем, кто подослал тебя сюда, кто учил тебя фокусам!» И она в знак благодарности поцеловала мне руку, как отцу, как наставнику… Ведь тебя не было в тот час на веранде, Кеса?

— Не было, не было…

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Нанагыз не получала писем от Рухсары и пребывала в отчаянии. Вечерами, уложив малых детей, Нанагыз садилась у стола и часами не спускала заплаканных глаз с портрета Рухсары. И ей казалось, что дочь безмолвно жалуется на какие-то беды, случившиеся с нею. А трудно ли обидеть девушку, беззащитную, как выпавший из гнезда птенец? Мать бессчетное количество раз целовала портрет, как бы желая этим успокоить любимую дочку, надежду и опору семьи. Крупные слезы сбегали по морщинистым щекам Нанагыз. «Радость очей моих!» шептала она.

Мать тушила лампу, ложилась, но долго ворочалась с боку на бок, и сон бежал от нее, и в темноте летучим светящимся облаком перед нею возникала Рухсара, льющая слезы, обиженная, Поруганная.

Наконец под самое утро она засыпала, и учащенное дыхание ее мешалось в тесной комнатке с мерным посапыванием Ситары, Мехпары и самого меньшего Аслана.

Однажды Нанагыз приснился удивительный сон. Открылась бесшумно дверь, и умерший шесть лет назад муж ее Халил ступил в комнату, словно вернулся с промысла. От его брезентовой куртки несло удушливым запахом мазута. Утомленные глаза его ввалились.

— Раздевайся, — сказала Нанагыз и налила в рукомойник воду, принесла мыло и повесила на гвоздик чистое полотенце. Но Халил не сбросил куртку.

— Где Рухсара? — спросил он обеспокоенно.

Пока Нанагыз собиралась ответить, муж молча повернулся и ушел, но не в дверь, а как бы сквозь стену.

Нанагыз хотела бежать за ним, но столкнулась в дверях со смеющейся дочерью. «Ну, с твоими скучными наставлениями покончено, мама!» — дерзко воскликнула дочь, и Нанагыз онемела от ужаса: Рухсара отрезала свои шелковистые косы, а это были не просто косы, а символ целомудрия и скромности…

— Дочь моя! — прорыдала Нанагыз. — Ты же опозорила не только себя, но и престарелую мать свою, и род свой!..

А Рухсара заносчиво смеялась, и танцевала, и прищелкивала пальцами, и надменно сверкала очами, а когда Нанагыз вскочила с постели и простерла к ней трясущиеся худые руки, дочь словно превратилась в туманное облако и исчезла.

Сон был загадочный, странный и изрядно перепугал Нанагыз. «Наверно, с девочкой стряслась какая-нибудь беда!» — убивалась мать заливаясь слезами.

Над Каспием занималась тихая заря. Гасли одна за другой кротко мерцающие звезды, а в раскинувшемся по холмам городе ответно угасали уличные фонари. Ночная мгла медленно рассеивалась. Город постепенно просыпался. Зазвенели пронзительные трамвайные звонки, басовито загудели, завыли гудки промыслов, фабрик, заводов.

И для Нанагыз начался новый тяжелый трудовой день, — ведь она работала, не щадя сил и здоровья, от рассвета до самой полуночи, чтобы прокормить детей.

По морю скользили багровые пятна, и скоро весь Каспий запылал, словно бурнокипящий котел. А черные высокие нефтяные вышки Баилова, Сураханов, Балаханов стояли горделиво, будто дубы в осеннем, сбросившем листву лесу… Если ж оглянуться назад, к городу, то сразу бросятся в глаза многоэтажные строящиеся здания, похожие издали на величественные дворцы. Улицы уже полны прохожих, — все радостно возбуждены, все торопятся на работу…

А сердце одинокой матери тоскливо сжималось. Она и клумбы с алыми и ярко-синими цветами полила, и прибралась на кухне, и приготовила детишкам завтрак, а избавиться от гнетущей печали не смогла. Работа всегда приносила ей усталость и успокоение, а сейчас думы безутешной матери упорно возвращались к тревожному сну… Ведь вот уже больше года, как покойный муж не навещал ее во сне. Почему же нынче Халил пришел и спросил ее о Рухсаре и взгляд его был безнадежно мрачным?.. Страх овладел Нанагыз, она места себе не находила, металась по тесному дворику и ломала руки.

Наконец она решила посоветоваться с мудрым соседом, Гуламом-муаллимом. Учитель еще сладко спал на веранде, за белым пологом.

Нанагыз поздоровалась, разговорилась с его женой, приветливой Пери-баджи.

— Тяжко мне, сестрица, худо! От дочери никаких вестей: ни горьких, ни счастливых… Уж лучше бы написала открыто, если приключилась беда! Все не так страшно! Вот пришла к Гуламу-гардашу, может, он узнает что-либо о Рухсаре? Ай, Пери-баджи, ради создателя, растолкуй, что значит ее молчание? Ведь я потеряла покой, выплакала все глаза. А у меня на руках — сироты. Что ж предпринять теперь? Куда пойти?

Услышав женскую беседу, прерываемую всхлипыванием Нанагыз, хозяин спросил из-за занавески:

— Здравствуй, соседка! Да что там стряслось, баджи?

— Доброе утро, Гулам-гардаш! — И Нанагыз поспешила поделиться с ним горем. — Словно в воду канула моя ненаглядная девочка, Гулам-муаллим…

— Но ведь она и училась, ай, баджи, для того, чтобы поехать на работу в деревню, — заметил хозяин.

— Да разве я против этого? Пусть исполняет свой долг. Уж это как положено! Я ее благословила… Меня пугает, почему от нее нет писем. Может, вы, муаллим, знаете кого-нибудь из тех мест и спросите о Рухсаре? Здорова ли? Почему отреклась от старой матери?.. По правде сказать, сосед, моя Рухсара- сущий ребенок! Девочка, ну девочка!.. Только-только из материнских объятий ступила в жизнь!

Гулам-муаллим был знаком с Таиром Демировым и недавно встретил его в Баку. В разговоре Таир упомянул, что остановился в «Новой Европе», и пригласил к себе приятеля вечерком.

— Да ведь я встречал партийного секретаря того самого района, где служит Рухсара, — сказал учитель.

— Какого секретаря, да перейдут на меня твои недуги?! Где встречал? изумилась Нанагыз.

— Секретаря райкома партии. Таиром его зовут. Таир Демиров! — ответил Гулам.

— Значит, этот Таир самый старший в горах? Гулам-муаллим почесал затылок.

— Ну, если не самый старший, то один из начальников! — подумав, сказал он. — А может, и главный… Во всяком случае, о Рухсаре он осведомлен. Надо пойти в «Новую Европу».

— Куда? Куда? — не поняла Нанагыз.

— В гостиницу, где он остановился.

— А это… удобно? — заколебалась Нанагыз.

— Вполне удобно и благопристойно!

— Да как же она найдет эту «Европу»? — подала голос жена учителя.

Гулам-гардаш написал на клочке бумаги крупными буквами: «Новая Европа», «Таир Демиров».

— Вот покажешь в городе любому милиционеру или прохожему, они покажут, как попасть в гостиницу, — он протянул записку Нанагыз.

— Да сохранит аллах твоего единственного сына, ай, братец! — горячо поблагодарила Нанагыз.

Пока мать была у соседей, детишки встали, умылись и самостоятельно, некогда Нанагыз было опекать их, — накрыли стоявший в тени развесистого инжирового дерева выгоревший под палящими солнечными лучами столик старенькой, но белоснежной скатеркой, принесли в тарелках сыр, хлеб, обрызганные, с капельками воды, кисти винограда. Утром солнце не проникало сквозь густую листву, — было прохладно, привольно.

В это время во дворике появился седоусый почтальон с молодцеватой солдатской выправкой, показал письмо.

— От Рухсары! — взвизгнули Ситара и Мехпара и наперегонки бросились к почтальону.

— А мама где? — спросил старик, вручая им послание.

— Не знаем! Проснулись, а ее уже нету.

Вздохнув над сиротской долей, почтальон ушел, аккуратно прикрыв калитку.

Когда радостно возбужденная Нанагыз вернулась домой, то увидела, что девочки и так и сяк вертят конверт, рассматривают его со всех сторон, но вскрыть не решаются.

— Мама, мама, письмо!.. Письмо Нанагыз Алиевой!..

— Читайте, девочки, — попросила мать и поскорее села на скамейку в ожидании любых новостей — и хороших, и скверных.

Мехпара осторожно раскрыла конверт, а Ситара заглянула в конец письма, на подпись.

— Это от Ризвана-гардаша!

— Ну и слава богу, что от Ризвана, ну, читайте скорее! Читать вслух стала Ситара: она была старшеклассницей. «Здравствуй, тетя! Скоро приеду в отпуск. Я очень беспокоюсь. Писем от Вас за последние недели нет. Посылаю Вам по почте сто пятьдесят рублей. Сообщите мне о получении де нег. Я давно уже не имею писем от Рухсары. Не заболела ли она? А может, адрес ее изменился? На всякий случай посылаю: Вам письмо для Рухсары, пожалуйста, перешлите! Напишите, где она работает, как себя чувствует?..»

— А вот и еще письмо, — сказала Мехпара, показав матери узенький конвертик. — Что-то в нем твердое. Карточка Ризвана, наверно!

Нанагыз очень хотелось посмотреть фотографию Ризвана, — она относилась к нему с доверием и любовью. Но это своеволие обидело бы Рухсару, и мать скрепя сердце воздержалась, лишь потрогала письмо.

— Девочки, немедленно садитесь, пишите сестре письмо, — велела она.

Мехпара принесла чернильницу, бумагу, перо, Ситара с важным видом дело-то поручено какое ответственное! — приготовилась писать под диктовку Нанагыз.

«Как бы размолвка не случилась между Ризваном и Рухсарой», — с тревогой подумала Нанагыз и, откашлявшись, начала прерывающимся от волнения голосом:

— Пиши, доченька, так… «Ты каждую ночь мне снишься, любимая Рухсара! И то плачешь, то смеешься! Я вижу таинственные сны, беспокоюсь о тебе, не знаю, как ты живешь, как работаешь… Твою маленькую карточку я увеличила, поставила портрет на стол и не спускаю с него глаз! Как только соберу деньги, приеду к тебе, дочь моя дорогая!..»

Мать погладила по голове жмущегося к ней Аслана, подумала и добавила:

— Пиши… «Если б не малые дети, никогда бы, не пустила тебя одну в деревню!»

— Еще чего писать? — спросила деловым тоном Ситара, от усердия высунув кончик язычка.

— Пиши… «Мы все потеряли покой. Знай, что нам ничего не нужно, кроме маленькой весточки от тебя!»

Аслан приподнялся на цыпочки и, пыхтя, потребовал:

— Напиши: приезжай, Рухсара, скорее домой!

Высушив мелким, чисто просеянным песком написанные синими чернилами строки, Ситара уже хотела запечатать конверт, как вдруг мать остановила ее.

— Пиши… «А если тронешь косы свои, то я отрекаюсь от тебя и не считаю себя твоей матерью!»

Ситара начертала и это суровое предостережение.

Улица ослепила и оглушила Нанагыз блеском только что политого из змеевидных шлангов асфальта, гулом и звоном стремительно проносившихся трамваев, лязгом копыт лошадей, грохотом телег. Под высокими широковетвистыми деревьями гуляли красивые женщины в нарядных светлых платьях и развязные мужчины в цветных, с короткими рукавами рубашках; они беспечно шутили, смеялись, и не было им никакого дела до удрученной переживаниями матери. Остановившись у столба с часами, Нанагыз вынула из кармана бумажку с адресом Демирова, позвала стоявшего поблизости милиционера:

— Ай, сынок, да благословит тебя всевышний здоровьем, посмотри-ка, что тут написал Гулам-муаллим?

Милиционер внимательно прочитал записку и сказал, что надо ехать трамваем.

— Нет, нет, вагон меня еще куда-нибудь завезет, — испугалась Нанагыз, пешком пойду. Спокойнее! — Дело ваше, — пожал плечами милиционер. — Тогда спускайтесь к морю мимо памятника поэту Сабиру, там и спросите, где «Новая Европа». Поняли?

Нанагыз не совсем поняла такой ответ, но боязливо кивнула, подобрала рукою подол шуршащего платья и засеменила по круто бегущей к набережной улице.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

У гостиницы «Новая Европа» по сравнению с соседними зданиями был нарядный вид: она самовлюбленно сияла зеркальными стеклами широких окон, гордилась высотою, мраморной отделкой подъезда, ковровыми дорожками на лестнице, звуками веселой музыки, вылетавшей из ресторана… Чистильщики, старательно орудуя щетками, доводили ботинки и сапоги постояльцев до слепящего блеска. Швейцар в форменной ливрее с золотыми галунами стоял у дверей, как капитан на корабельном мостике. Служащие с солидной осанкой проходили по вестибюлю с какими-то бумагами в руках. Портье принимал от нетерпеливо переминавшихся в очереди командированных паспорта и деньги. Словом, здесь кипела такая чуждая Нанагыз, такая непонятная ей жизнь, что тетушка вовсе растерялась.

У высокого, во всю стену, трюмо стояла в окружении кудрявых черноволосых девочек статная женщина со следами былой красоты на исхудалом лице, — это была Лейла, жена Субханвер-дизаде. Узнав от знакомых о приезде в Баку Таира Демирова, она решила встретиться с ним, рассказать о коварстве Гашема, попросить совета…

«Вы работаете вместе, в одном районе, — так собиралась сказать она Демирову. — Гашем — член партии, вы — секретарь райкома партии… Я хочу, чтобы вы спросили у него самого, подобает ли человеку, называющему себя коммунистом, бросать на произвол судьбы детей?»

Девочки томились от скуки, не понимали, зачем их сюда привели: Назира, прильнув к материнским коленям, хныкала, просилась на руки, старшие ее сестры Тэнзила и Наила то утешали ее, то бранили.

В этот момент в гостинице появилась Нанагыз с бумажкой в руке. Заметив Лейлу, она протянула ей записку.

— Баджи, да благословит аллах счастьем твоих детей, туда ли я пришла, куда мне надо?

— Да, Таир Демиров остановился здесь, — сказала Лейла с доброй улыбкой. Я тоже его дожидаюсь. У меня к нему дело.

— А когда он придет?

— Да он здесь, наверху, но не могу же я пойти к мужчине.

Лейла опасалась грязной клеветы, к которой мог прибегнуть, чтобы расправиться с нею, Субханвердизаде: вот услышит, что была в номере у Демирова, и распустит слух, что она посещает мужчин в гостинице… От такого изверга всего можно ждать!

— Какой же он мужчина? Он — партийный секретарь! — наивно сказала Нанагыз. — И ты же, баджи, с девочками!.. Ну, как хочешь, а я пойду к нему.

Стоя, Таир Демиров медленными глотками, как густое вино, тянул остывший темно-коричневый чай. Настроение у него было отвратительное. С первого же дня работы в районе он столкнулся с рядом странных, нетерпимых явлений, о которых не мог ранее предполагать. И вот проходили дни, недели, а планы Демирова не осуществлялись. Он хотел добиться хозяйственного укрепления горных колхозов, навести порядок в кооперативе, он понимал, что нужно строить в горах дорогу, бездорожье на руку лишь бандитам, деревенским кулакам. И вот оказалось, что мечтать об этом, произносить речи об этом несравненно легче, чем проложить хоть километр пути, чем построить хоть один мост через ущелье. И он с горечью замечал, что время уходит на какие-то пустяки, на мелкую суету.

«Лопнула покрышка грузовика, и потому товар в горные селения доставить невозможно», — гласило заявление Нейматуллаева. А через несколько дней выяснилось, что и везти-то в отдаленную горную деревню уже нечего, — все товары проданы в районном центре. Пожалуй, из-под полы уступлены приятелям… Приходило письмо, что директор совхоза пристает к дояркам. Даловались, что в сберкассе путают номера облигаций.

На стол секретаря райкома ложились записки: «Товарищ Демиров, протоколы двух заседаний бюро не утверждены и не посланы в Баку», «Товарищ Демиров, прокурор Дагбашев взял себе хромовой кожи из кооператива на три пары сапог», «Товарищ секретарь, в стенгазете колхозной парторганизации допущены грубейшие политические ошибки».

И непрерывные телефонные звонки из районных учреждений, из деревень, из Баку, бесконечные посетители с просьбами то серьезными, то не стоящими внимания.

Лишь в Баку, как бы со стороны, Демиров окинул все это пытливым взглядом, и встревожился, и понял, что при такой «текучке» ничего не добьешься. А кроме того, завязался клубок с Гашемом Субханвердизаде, и Демиров еще не разобрался, куда катится и кого опутывает этот колючий, словно еж, клубок.

«Кто же мешает работать? — напряженно думал Демиров, расхаживая по комнате. — Лесная банда Зюльмата или притаившиеся по углам кулацкие агенты? Или кто-то еще, более хитрый, умный, тщательно замаскированный?..»

И все-таки сильнее всего Демирова заботило отсутствие в районе дорог. Теперь он добился составления проекта строительства основной магистрали, уже представлял, как шоссе прорежет горные складки, как крылато перелетят через бездонные ущелья мосты. Без дороги раскинутые в горах аулы останутся в первобытном состоянии, в каком находились и десятки лет назад, свет культуры их не коснется, люди не вырвутся из-под власти молл и кулачья. Он решил не возвращаться в район, пока не добьется Денег и материальных фондов на постройку шоссе.

— Да, дорога нужна нам, как воздух, как вода! — твердо сказал Демиров.

В это время дверь номера скрипнула, открылась, и вошли, Алеша Гиясэддинов, а впереди него женщина в черной чадре.

— Кто это? — нахмурился Демиров.

— Да вот тетушка спрашивает секретаря райкома, — объяснял Алеша. — Я и привел ее к тебе.

— Чем могу быть полезным? Пожалуйста, тетушка, проходите, садитесь.

Нанагыз опустилась на диван в белом чехле.

Вежливость Демирова подействовала на нее ободряюще. По правив чадру, она сказала;

— Товарищ секретарь райкома, материнское сердце словно птица в клетке… Баллах, мне снятся плохие сны, боюсь, что дочка моя в беде. Сердца несчастных матерей, как видно, созданы исключительно для безмерных страданий! Малые дети — малые горести, большие дети — большие горести. Ведь и у вас, брат мой, есть мать, — значит, вы понимаете меня!

Как раз Демиров еще ничего не понимал, но прерывать Нанагыз не решался, внимательно слушал, обмениваясь то и дело с Алешей удивленным взглядом.

— Мне было тринадцать лет, когда сыграли мою свадьбу, — продолжала, вытирая слезы, Нанагыз. — В Карабахе это было. И мать моя столько плакала на свадьбе, что голос ее до сих пор звучит в моих ушах. Теперь-то я понимаю, почему она плакала!

— Сердце ваше, тетушка, мягче шелка, — заметил Алеша.

— Женщина с жестким сердцем не может быть матерью, — сказала Нанагыз. Через пять месяцев после смерти мужа у меня родился сын… Я — калека и единственной рукою кормлю трех сирот. Как ни трудно, а не позволю им протянуть руку за милостыней! Вот она, моя врагиня, — тетушка показала на чадру, запуталась в колесах, бросила меня под вагон, и я очутилась в больнице.

— То-то вы и не расстаетесь со своей врагиней! — хмыкнул неприязненно Риясэддинов.

Демиров с укоризной покачал головою.

— Что делать, сынок, — виновато вздохнула тетушка. — Конечно, ты прав, но не могу же я, вдова, на старости лет сорвать с себя покрывало чести!.. Привыкла к этой паутине, шагу без нее ступить не могу!.. Это как в деревне мужчина не смеет никуда выйти без посоха, вот так же и я не смею скинуть чадру.

— То — посох, палка! — протянул Алеша, все еще не догадываясь, что же привело сюда эту говорливую и, по-видимому, действительно несчастную женщину.

Увидев в руке ее конверт, он спросил:

— Да где ваша дочка-то? В нашем районе? Это вы ей, что ли, письмо принесли? Как зовут вашу дочь?

Нанагыз не могла ответить сразу на все вопросы.

— Рухсара, — проговорила она тихо.

— Гм… А где работает?

— Откуда мне знать, где она работает, — с искренним изумлением сказала Нанагыз. — Училась она здесь в медицинской школе.

— Понятно, понятно… Вы вот говорите, что ваш муж умер. А где он работал?

— В Балаханах, на буровой. Халил Алиев.

— А-а-а… Да я его знал! — вдруг сказал Алеша и по-новому, с живейшим сочувствием посмотрел на тетушку. — Халил Алиев? Знал, знал… Когда я только что приехал из Казани, от голода бежал… На работу трудно было устроиться. Да что трудно — невозможно!.. По три дня у конторы в очереди безработных стоял. Там-то я и разговорился с вашем мужем, да, да, с Халилом Алиевым, сердечный мужчина, видный, с пышными усами…

Нанагыз мечтательно улыбнулась.

— Вот он и пригласил меня, голодного паренька, в гости. И вы, тетушка, кормили меня в тот вечер кюфтабозбашем. До сих пор помню вкус, аромат! растроганно воскликнул Алеша. — Я уплетал за обе щеки. Вы, наверно, тетушка, осудили меня за жадность.

— Сын мой, как ты мог сказать такое? — Нанагыз обиделась. — Твое здоровье — мое здоровье, здоровье моих детей!

— Спасибо, тетушка, спасибо, — сказал дрогнувшим голосом Алеша. — Да, хорошим, добрым человеком был Халил Алиев. Мы вместе работали на одном промысле в Балаханах. Потом-то я учиться пошел. Значит, Рухсара дочь Халила Алиева? Я буду считать ее своей сестрою.

Нанагыз успокоенно перевела дыхание.

— Да ты ее, сынок, встречал?

— Я, тетушка, всех знаю, всех встречал, со всеми разговаривал, — шутливо засмеялся Гиясэддинов. — У меня должность такая… Дочь ваша здорова, работает в нашей районной больнице. А вот почему она вам не пишет — не знаю, а узнаю поругаю ее за то, что о матери забыла. Сразу же устыдится!

Демиров с интересом вслушивался в их беседу, хотя и порядком досадовал, что его оторвали от работы.

— Значит, передать письмо Рухсаре? Передадим, — заверил просиявшую Нанагыз Алеша. — И она вам тотчас же ответит, и я напишу вам о жизни сестренки.

Нанагыз рассыпалась в благодарностях:

— Аллах да возблагодарит тебя, сынок, за доброту. Теперь я вернусь домой с успокоенным сердцем, и ночные кошмары не станут терзать меня! — Она встала и после минутного колеба-ния добавила: — Вот что, сынок, Рухсара — совсем молоденькая, наивная, ну девочка, это надо понять, девочка… Чтоб не вышло каких там разговоров, сплетен! Ты уж присмотри, пожалуйста. Поручаю ее в небесах аллаху, а на земле тебе, сынок, и вашему партийному секретарю! Тетушка поклонилась вскочившему со Стула и смущенно потупившемуся Демирову.

Они проводил ее до лестницы, заверили, что поручение будет выполнено, пожелали здоровья и всяческого благополучия.

Тут-то тетушка вспомнила о Лейле и сказала Демирову, что его дожидается в вестибюле молодая женщина с тремя детьми.

— Я приглашу ее в номер, — сказал Алеша. Демиров согласился.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Лампа под красным шелковым абажуром бросала золотисто-багровый круг света на стол, углы комнаты тонули во мраке. Субханвердизаде и Дагбашев играли в нарды, но, как видно, игра мало занимала их: на лицах друзей было написано беспокойство.

Стоявший неподалеку Нейматуллаев старался вовсю угодить и председателю, и прокурору: то ловко подавал темный душистый чай, налитый из серебристого «оборчатого» самовара, то хвалил Гашема за удачный ход, взвизгивая от удовольствия, как проказливый мальчик, то наполнял коньяком рюмки… Сам Нейматуллаев считался по праву первым нардистом в районе, «Гои, голубчики, гоп, родненькие! Так, так…» — приговаривал он при каждом ударе. Нейматуллаев обычно проводил за нардами несколько часов ежедневно. Газет он никогда не брал в руки, книг не выносил, — засыпал, едва открывал страницу. Он довольствовался ходячими новостями, сплетнями, слухами.

Ведомости и таблицы, подносимые бухгалтером, Нейматуллаев бегло просматривал, порой придирался к какой-то цифре, велел переделать, а затем ставил внизу одному ему понятную закорючку. Но в районе он слыл опытным кооператором. На жизнь не жаловался. Он гордился красавицей женою, он обращался с кооперативными товарами, как с отцовским добром, он заискивал перед теми, кто занимал и в Баку, и в районе руководящие посты, кто распределял фонды, кто проводил ревизии.

Однако что не меняется на белом свете!.. Даже падишахи лишаются золотых венцов, украшенных драгоценными каменьями тронов и повергаются во прах, затаптываются в пыль ногами своих же верноподданных. Так и Бесират Нейматуллаев за последнее время все чаще жаловался, что у него' покалывает селезенку. Ему казалось, что Алеша Гиясэддинов пристально следит за каждым его шагом, внимательно оценивает поступки и его самого, Бесирата, и сдобной супруги Мелек Манзар-ханум.

— Товарищ Алеша, вы отлично знаете, что у каждого ответственного деятеля есть враги, — говорил Нейматуллаев при встрече с Гиясэддиновым. — Тем более много врагов у честных кооператоров! Почему именно у честных? А потому, что честные «красные купцы» выбрасывают весь товар на прилавок, а не раздают из-под полы приятелям!.. Как говорит моя богоданная супруга Мелек Манзар-ханум, стоит мне, Бесирату, не улыбнуться жене какого-либо ответственного работника, как обрушиваются на мою голову всевозможные поклепы, возводятся самые фантастические небылицы. Как говорит Мелек Манзар-ханум, и дашь плохо, и не дашь — тоже плохо. Кто получил — тот обижается, почему мало получил! Кто не получил — в ярости: почему, дескать, его обошли? Вот и не знаешь, каким пеплом посыпать свою многострадальную голову. Так что вы, товарищ Алеша, если хотите изучить положение в кооперативе, то знакомьтесь не поверхностно, а вникайте поглубже!

Стоя перед Алешей Гиясэддиновым, Бесират каждую минуту чувствовал, что умирает и воскресает вновь, а тот лишь беспечно усмехался и желал «красному купцу» перевыполнения плана.

Но, может, это была хитрая маскировка?

И Нейматуллаев еще пуще прежнего распинался:

— Моя супруга Мелек Манзар-ханум неизменно меня успокаивает: верю всем сердцем в справедливость Алеши, его учреждение — храм правды и чести… И если ты, Бесират, не найдешь защиты в этом храме, — то уж и во всем мире не найдешь, даже обувшись в железные чарыки и взяв в руку железный посох!

Однако Алеша не придавал никакого значения столь частым упоминаниям о доброжелательной и мудрой Мелек…

«Что же получается? — сокрушался Нейматуллаев. — Моя Мелек Манзар-ханум способна расплавить нежным взглядом и камень, и сталь, а вот с Алешей у нее ничего не получается!»

И действительно, с Алешей Ничего не получалось.

Вернувшись домой, Нейматуллаев обычно ничком валился на диван и жаловался:

— Алеша-то хороший, да работает в плохом учреждении! Ах, злодей!.. Ну, как бы догадаться, что он думает, как бы проникнуть ему в душу? Клянусь твоей жизнью, Мелек, он что-то задумал против меня.

Прихорашиваясь перед трюмо, жена лениво отвечала:

— Сколько раз я твердила тебе, что с такой должности надо уходить самому вовремя!.. Не дожидаться, когда выгонят, а уходить по собственному желанию. И сердито добавляла: — Не могу же я из года в год служить тебе щитом!..

Ничего отрадного не ждал Нейматуллаев и от Демирова. Единственным своим заступником и покровителем он считал, и вполне обоснованно, Гашема Субханвердизаде.

«Вся надежда только на этого названого братца моей Мелек, — размышлял и прикидывал Бесират. — Я готов подавать ему чай, и мне не грех взять метелку, чисто-начисто подмести его квартиру…»

И все-таки тревога одолевала «красного купца», чудилось ему, что Алеша уже пронюхал — о, этот татарчонок, сын татарина! — о домике в нагорной части города, где спрятана шкатулка Мелек Манзар-ханум с завернутыми в вату червонцами.

Пока Бесират предавался то мрачным, то радужным размышлениям о своей участи, Субханвердизаде одержал блистательную победу над прокурором и, с удовольствием крякнув, властно крикнул:

— Чаю-у-у!

Вздрогнув, Нейматуллаев бросился со всех ног выполнять распоряжение своего покровителя. Ополоснув стаканы, он наполнил их ароматным чаем, положил в вазочку варенье.

Однако Субханвердизаде залпом выпил чай, не распознав вкуса, на варенье и внимания не обратил и, нервно потирая руки зашагал по комнате. «Что случилось с Алешей и Демировым? думал он. — Почему они задержались в Баку? А может, напали на мой след?.. Конечно, Алеша так или иначе, а ведет там разговоры о ликвидации банды Зюльмата. А если мне не дожидаться приезда этого татарчонка и самому уничтожить Зюльмата? А?!..»

— Эй, мастер — золотые руки! — гаркнул он, поежившись, словно с гор пахнуло студеным ветром. — Пора бы нам полакомиться свежим сочным шашлыком! Как ты считаешь?

В знак повиновения Нейматуллаев приложил руку к глазам.

— Дело хорошее и вполне своевременное… Но, может, мы пойдем ко мне, в уютный уголок Мелек Манзар-ханум? Там бы и шашлык приготовили, и коньячку бы выпили.

— Нет, — твердо возразил Субханвердизаде. — Сейчас не до этого. Иди и стряпай.

— Не ради меня, но ради Мелек, — прибегнул к крайнему средству Нейматуллаев.

— Невозможно! — отрезал Гашем.

Бесират был вынужден покинуть друзей. «Чего это с ним стряслось? удивился он, выходя на веранду. — Неужели и это колесо покатилось под гору?»

А Субханвердизаде плотно прикрыл за ним дверь. Вернувшись к столу, он неодобрительно осмотрел белое, как листок папиросной бумаги, лицо Дагбашева, негромко свистнул.

— Ну и молодец! Вот так молодец!

— Слушай, Гашем, сердце пошаливает, — жалобно сказал Дагбашев. — Боюсь, что придется ехать в Кисловодск… Субханвердизаде не поверил ни одному его слову.

— Ты мужчина или хмельная распутная девка?

— Эх, Гашем!..

— Ну, что Гашем? — насмешливо скривил сухие серые губы Субханвердизаде.

— А то, Гашем, что шила в мешке не утаишь! — плаксивым тоном сказал прокурор. — Ведь Заманов известный бакинский коммунист, кадровый рабочий-нефтяник. Кровь его дождичком не смоешь, нет! Никогда и ни при каких обстоятельствах смерть Заманова не останется без возмездия. А у этого проклятого татарина уши такие — слышит, как трава растет!

Рассмеявшись, Субханвердизаде взял Дагбашева за дрожащий подбородок.

— Ребенок! Малый ребенок! Сопливый маменькин сынок!

— Кем бы я ни был, Гашем, а сердце чует, что надвигаются страшные события. Я совершенно спать не могу. Я превращаюсь в безумца, вроде твоего «элемента». Ах, если б я поломал ноги тогда в горах и никогда не встречался бы с Зюльматом!

— У тебя женоподобное лицо, — неожиданно заметил Субханвердизаде. Конечно, люди с таким лицом не обладают мужеством. Я не удивлен… Все повадки у тебя, как у нейматуллаевской Мелек.

Но и эта издевка на Дагбашева уже не действовала.

— Если аллах хочет наказать человека, то он прежде всего лишает его разума. Зачем мне надо было соглашаться на такое кровавое злодеяние? Зачем я, дурак, умалишенный, сам себе подписал смертный приговор? Ну зачем?

— Да ты не бойся! Мы так уберем Заманова с дороги, что следов не останется. Пусть со всего света соберут самых хитрых сыщиков, никого и ничего не найдут!.. Что поделаешь, друг, жизнь сурова! — завздыхал он. — Раз начал игру, веди ее до конца. Иначе тебя проглотят живьем.

— Да ты меня уж давно проглотил, — пошутил прокурор.

— Живые или мертвые, а мы заодно! — Субханвердизаде подошел ближе, положил руку на его узкое плечо. — А если отобьешься от стаи, то я отдам тебя на растерзание Зюльмату. Он разрубит твое грешное тело на мелкие кусочки и разбросает их так умело в горах, что никто не узнает, живым или мертвым родила мать на божий свет пьянчужку Дагбека!.. О тебе пойдут по району слухи, что, взяв крупную взятку, ты бежал на Северный Кавказ, к чеченцам. Объявят розыск. Обыщут все горы, все ущелья, а тем временем твои останки сгниют в лисьей норе!..

На веранде загремели тяжелые шаги.

Дагбашев вскочил и закружился по комнате, размахивая руками: ему показалось, что это пожаловали чекисты арестовать его… Вот захлопнулась дверь каземата, звякнул замок, пискнула крыса в грязном углу. О-о-о, страшно!..

— На ваше счастье, было готовое мясо и раскаленные угли, — с умильной улыбкой сказал Нейматуллаев, вплывая в двери. — Кто любит потешить утробу сочным шашлыком, тому сам аллах посылает жирную баранину. Замечательное мясо, замечательное, прямо-таки кишмиш!.. А гранатовый сок приготовила сестрица Мелек.

И Нейматуллаев грохнул на стол полный поднос, прикрытый салфеткой. Он чувствовал себя увереннее, смелее. Отложил в сторону нарды. Достал из кармана две бутылки коньяку.

— Начнем! — воскликнул он. — Пусть вино зальет наши жизненные огорчения и хлопоты. Чего вы ждете, други? Уже за полночь, всюду темно, настало время пиров и любви…

Подняв рюмку, Субханвердизаде в лад ему сказал так же весело:

— За здоровье Дагбашева! За нашего молодца Дагбека! За здоровье той самой девицы, чей стан — кипарис, кудри — амбра, груди — сливки с малиной!

Сердце Дагбашева обливалось кровью от оскорбления.

— За упокой души прокурора! — горько сказал он и, положив голову на край стола, на остро пахнущую пролитым коньяком скатерть, повторил с отчаянием: За упокой души Дагбека!..

Дагбашев то ли уснул, то ли забылся на диване, а Субханвердизаде и Нейматуллаев уписывали за обе щеки шашлык, опрокидывали рюмку за рюмкой.

«Сын труса, трус! — твердил про себя Гашем. — Не миновать тебе руки Зюльмата!»

Внезапно требовательно зазвонил телефон.

Пошатываясь, Субханвердизаде подошел к нему, снял трубку.

— Да? Да, да, это я. Откуда? Из Чайарасы? Заманов?.. Что, что? Умер? Застрелили? Где? В доме Ярмамеда?

Нейматуллаев мигом протрезвел, стряхнул со лба тяжелые капли холодного пота.

— Что случилось, Гашем-гага? — кинулся он к другу. Локтем Субханвердизаде отстранил его и, закусив губу, крикнул в трубку, чтобы его немедленно соединили с ГПУ.

— Балаханов? Нет его? Куда уехал? В нижние селения? По вызову? Вот что, товарищ дежурный, произошло большое несчастье, чайарасинский Ярмамед застрелил в своем доме нашего доблестного Заманова!.. Это открытая кулацкая диверсия! Вы, товарищи чекисты, поставлены охранять жизнь ответственных работников коммунистов, а что получается? Гибнут от руки классовых врагов лучшие люди партии, кристально чистые большевики!.. Ну, с вами поговорим особо. И Алеша тоже ответит, почему он в Баку именно в те дни, когда кулаки начали открытый террор против партийцев. Между прочим, винтовки-то выдал кулаку, сыну кулака, убийце Ярмамеду, именно Алеша!..

Бесират сжал ладонями стынущие виски, бормоча: «Ох, что теперь начнется, что начнется!»

Тем временем Субханвердизаде действовал с присущей ему напористостью и наглостью.

— Начальника милиции Хангельдиева!.. Это Хангельдиев? В твоем районе совершено убийство, а он, видите ли, валяется под боком своей толстой жены… Ишь начальничек! Не слышал? Так слушай, кандидат в арестанты, — угробили Заманова. Вот тебе и «ах»! Седлать всех коней! Да, я тоже еду. Без тебя знаю, что мне делать!

Швырнув трубку, он устало опустился в кресло и простонал, глядя в упор на съежившегося Нейматуллаева:

— Ах, Заманов, Заманов! Он был истинным коммунистом! Ума не приложу, как мы станем отвечать за его смерть перед бакинским пролетариатом.

— Да вы же болели последнее время, Гашем-гага!

— Ай-хай, лучше б мне помереть, а Заманову остаться живым в строю бойцов! — раскачиваясь из стороны в сторону, яростно прокричал Субханвердизаде. — Но этого выдающегося деятеля революции погубила политическая слепота нашего политуправления и в первую очередь Алеши Гиясэддинова! Что?..

Нейматуллаев согласно кивал головой.

— Пусть Таир Демиров ответит партии; зачем он, как иголка — нитку, потащил с собой в Баку Алешу? И это в момент невиданного обострения классовой борьбы! Они оба покинули поле битвы. В сущности, дезертировали!.. Да, да, товарищи, давайте называть факты своими именами… Демиров запутал, как моток ниток, политическое состояние района. Конечно, будь в эти дни на этом месте прежний начальник ГПУ Мамедалиев, то преступление не совершилось бы! Но татарин, сын татарина!.. Джаным, если едешь резвиться в Баку — поезжай, но не тяни за собою хвост. Одно меня удивляет: почему пуля кулака-убийцы миновала предисполкома, самого стойкого и самого принципиального врага кулачества?

Нейматуллаев не знал, рукоплескать ли ему этой блестящей речи или воздержаться…

Вдруг Субханвердизаде перенес прицельный огонь в его сторону.

— А ты чего тут торчишь, бездельник, кутила? Во-о-он! Да по сравнению с преждевременно погибшим Замановым вы все выеденного ореха не стоите! Если б вы все были стойкими; мужественными, то враги не подняли б руку на представителя героического бакинского пролетариата!

— Гашем-гага… — пролепетал Нейматуллаев.

— А вот никакой не гага! Работать нужно, товарищи, а не лакать коньяк, не обжираться шашлыками!

Через минуту «красный купец» вылетел на улицу и быстро зашагал к дому, бормоча в усы различные ругательства.

Выйдя на веранду, Субханвердизаде посмотрел через забор: не привел ли милиционер оседланных коней? Было еще темно, завеса густого непроницаемого мрака скрывала горы, по пустой улице шныряли тощие злые коты.

И в этот миг Гашему почудилось, что по саду идет Сейфулла Заманов, в плоской старенькой кепке, синей рубахе, запыленных сапогах, вот он ближе, ближе… Субханвердизаде не мог оторвать взгляда от Заманова. Он говорил себе: «Это — тень! Мираж! Туман это!..» — но как ни старался, не мог отогнать страшный призрак. А Заманов шел, рассекая ночную темноту, и громко, на весь городок, на весь район, на всю республику с гневом и презрением говорил: «Убийца! Предатель! Подлый замаскированный враг!» Колени Гашема подогнулись, он взвизгнул и вбежал в комнату, захлопнул дверь, трижды повернув ключ.

Метнувшись к дивану, он остервенело стал трясти все еще не пришедшего в себя Дагбашева.

— Мертвец, сын мертвеца! — заорал Субханвердизаде во все горло, уже не страшась, что кто-то его услышит. — Вставай! Надо действовать! Принимайся за следствие, трус!..

— А разве уже?.. — Очнувшемуся Дагбашеву показалось, что к его груди приставили кинжал.

— Да, уже!

— А Гиясэддинов? Балаханов? Ты же их знаешь, гага… Дело-то политическое!

Субханвердизаде сильно, рывком встряхнул его.

— Татарчонок без тебя запутается в горах!.. Да подымись ты, жалкий слизняк! Если нам придется туго, то мы разделаемся и с Алешей и с Балахановым!

У ворот раздались отчетливо прозвучавшие в предутренней тишине голоса:

— Товарищ Гашем, мы готовы!..

— А где запасной ящик с патронами?

— Да ведь у тебя лошадь-то расковалась!

— Иду-у-у! — крикнул Субханвердизаде, снимая со стены винтовку и револьвер, силком заставил Дагбашева натянуть шинель, потушить лампу.

Гашему подвели каурого жеребца.

«Откроешь тайну — сам пропадешь, — думал Дагбашев, с трудом влезая в седло. — Обратишься с тайной в бегство — тоже пропадешь!».

Кавалькада помчалась в горы.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

«Дело» Рухсары выбило Алияра из колеи.

Не раз и не два он перечитывал заявление:

«Сообщаем, что секретарь исполкома Абиш по ночам тайно гулял с Рухсарой, она же Сачлы… Да будет вам известно, что во время любовной игры Абиш порвал шелковую кофточку Рухсары. Мы видели эту кофточку своими глазами, но никуда пока не сообщали…»

Вместо подписей стояли какие-то кривые, косые закорючки, — следователь имел все основания сомневаться в их достоверности.

В папке хранилось еще письмо:

«Мы, работники райздравотдела, возмущены поведением Рухсары, пятнающей своим поведением наше чистое имя советского медицинского коллектива! Мы, работники райздравотдела, требуем, чтобы сия недостойная особа была изгнана из рядов медицинских кадров района!..»

— Ох-те-те, перебраться бы в другой район, подальше от греха! — подумал Алияр, сцепив на затылке пальцы.

Наконец по наистрожайшему указанию Дагбашева он вызвал к себе на допрос Рухсару.

Когда в комнату с опущенной головою вошла Рухсара, Алияр сказал, указав изысканным жестом на табуретку;

— Прошу!

Щеки девушки пылали жгучим стыдом, она не понимала, в чем провинилась, для чего ее вызвали в прокуратуру…

— Предупреждаю вас заранее, Рухсара Алиева, что если в ходе следствия не будете давать правдивых, чистосердечных показаний, то мы вас привлечем к ответственности по соответствующей статье, — грозным тоном заявил Алияр, а тайно подумал: «Какая красавица! Боже, какая она милая, кроткая!..» — Лишь откровенное признание облегчит вашу участь! — добавил он и глухо кашлянул.

— Зачем вы меня вызвали? — Рухсара побледнела.

Алияр на это ничего не ответил, лишь повел горбатым носом из стороны в сторону.

Первые минуты он заполнял анкету: имя, фамилия, возраст и прочее, а затем заставил Рухсару собственноручной подписью заверить правильность всех этих сведений.

Считая себя мастером следственного дела, Алияр предпочитал, как он выражался, «оглушить» подследственного самым коварным и самым страшным для того вопросом.

И на этот раз он поступил так же.

— Скажите, Рухсара-ханум, сохранилась ли ваша шелковая кофточка, разорванная во время недостойного поведения с одним лицом?.. Отвечайте немедленно, и только правду! — строго прикрикнул он. — Если солжете, то усугубите свое преступление.

К горлу Рухсары подступил ком.

— Какая кофточка? Что это за «одно лицо»? — жалобным тоном спросила девушка.

— Вы отвечайте, а не спрашивайте! — гаркнул Алияр, багровея от усердия. Предупреждаю вторично: искреннее признание послужит вам же на пользу!

Перед глазами потрясенной Рухсары предстал отвратительный облик охваченного страстью Субханвердизаде.

— Какая кофточка?..

— А вот та кофточка, шелковая, какую порвал при любовной игре Абиш!..

— Что вы хотите от меня? Я не знаю никакого Абиша!

— Ах, вы не встречали Абиша, — с издевательской вежливостью сказал следователь, — А кофточку-то кто же вам порвал в ту ночь? Говорите!.. Притворством и явной, ничем не прикрашенной ложью вам не удастся обелить себя перед лицом правосудия! Ознакомьтесь с материалами, — и он придвинул к Рухсаре кипу заявлений и писем.

У бедняжки буквы плыли перед глазами, плясали как бы в волнах бушующего моря, и она, конечно, ничего не поняла, а отшвырнула бумаги и зарыдала.

Но у следователя был в запасе еще один сильно действующий прием, совершенно, кстати сказать, незаконный.

Алияр поднялся и взмахом руки отдернул занавеску, и отшатнувшаяся от неожиданности Рухсара увидела перед собою торжествующе ухмылявшихся Гюлейшу и завхоза Али-Ису.

— О чем я спрашивал эту гражданку? — раздельно обратился к ним следователь, победно встряхивая головою.

— Вы спрашивали ее, была ли порвана ночью на ней шелковая белая кофточка, — в один голос сказали Гюлейша и завхоз.

— А она?..

— Она категорически отрицала, но я сама видела эту кофточку, уже заштопанную, в ее чемодане! — сказала Гюлейша.

Такой низости и подлости Рухсара не ожидала даже от Гюлейши. Значит, к ее комнате подобрали ключ, в ее вещах рылись.

— Товарищ следователь, мы — советские люди, у нас есть свои убеждения, начал взволнованно Али-Иса, — мы обязаны бороться за свои убеждения, а не плести паутину из обмана, лжи, притворства…

— Ну, ну, — нетерпеливо подтолкнул его Алияр.

— Да вся ж больница видела ее порванную кофточку! — не опуская глаз, брякнул завхоз.

— А вы что скажете, товарищ заведующая райздравотделом? — Алияр перевел взгляд на улыбавшуюся Гюлейшу.

— Скажу, что эта приезжая кралечка опозорила весь коллектив медицинских работников района! — визгливо сказала Гюлейша, — Мне ведь от нее ничего не надо, меня ее грязь не коснется, я женщина-общественница…

— Значит, вы подписываете акт, что кофточка была порвана? — Алияру захотелось поскорее кончить это представление и убежать в. чайхану.

— Подписываем! — вскричали Гюлейша и завхоз.

Следователь подсунул им заранее составленный, написанный под диктовку Дагбашева акт и показал, где ставить подписи… «Правда — правдой, а кривда кривдой», как сказал поэт Сабир! — добавила болтливая Гюлейша, берясь за перо.

Деловой завхоз Али-Иса расписался молча.

— Товарищи свидетели, вы свободны! — сказал Алияр.

С порога Гюлейша бросила на понурившуюся Рухсару взгляд, сиявший хищным удовлетворением.

Худенькие лопатки девушки, проступавшие из-под старенького, застиранного платья, вздрагивали.

Проводив свидетелей, Алияр закурил душистую папиросу, затянулся жгучим душистым дымком и негромко позвал:

— Хосров!

Тотчас же в комнату заглянул дежурный милиционер.

— Хосров, мы сейчас пойдем производить обыск в комнате гражданки Рухсары Алиевой!.. Обыск все выяснит: была ли порвана шелковая кофточка или не была задумчиво сказал Алияр, как бы думая вслух. — Обыск — дело законное, на основании ордера прокурора, при участии понятых!

— Нет, нет, не ходите! — умоляюще сказала Рухсара, в отчаянии протягивая к следователю руки. — Да, кофточка порвана, но я не знаю никакого Абиша!

Алияр раскатился ехидным смешком.

— Оставим на время вопрос об Абише в стороне!.. Вы, гражданка Алиева, безусловно, виновны в лживых показаниях, вы хотели направить следствие на неверный путь, вы пытались обмануть представителя государственной прокуратуры… Вас следовало бы арестовать, но я отдам вас на поруки, если кто, конечно, согласится поручиться за столь лживое, коварное существо! добавил он, кривляясь.

Вдруг стоявший у дверей милиционер Хосров сказал:

— Готов взять баджи на поруки! Алияр разгневанно посмотрел на него.

— Занимаемая тобою должность не дает тебе такого права, к сожалению, сердито сказал он, видя, что Хосров нисколько его не боится. — Вы обязаны преступников привлекать к наказанию, а не выпускать их на свободу!

Хосров недавно демобилизовался из Красной Армии и снова поступил в милицию, где работал прежде.

— У меня есть гражданские права, — решительно возразил он. — А кто преступник, еще надо доказать! Весь город любит Рухсару-ханум, верит ей, люди толкаются, чуть не дерутся, чтобы попасть на прием к ней, а не к этой жирной распутнице Гюлейше! И, по мне, следует наказать того, кто порвал кофту, а не того, кто защищал свою честь.

— Прошу осторожно выбирать выражения! — окрысился Алияр, чувствуя, что следствие дает перекос в нежелательную сторону. — Абиш получил свое! Но если бы эта не давала повода… Как говорится: если телка не мигнет, бык веревку не порвет. Меня возьмет на поруки Афруз-баджи, — сказала Рухсара.

— Кто-о-о? — Глаза Алияра округлились от изумления, лысина покраснела. Супруга товарища Мадата?

— Да.

— Не думаю! Сомневаюсь! Никогда не поверю!

— А вы проверьте, — смело предложил Хосров.

— Тебя не спрашивают! — рявкнул Алияр, откинувшись на спинку стула. Товарищ милиционер, вы свободны… И, рывком схватив телефонную трубку, попросил соединить его с квартирой Мадата Таптыгова. — Афруз-баджи? Привет, привет; привет, это я, следователь Алияр… Как ваше здоровье, баджи? Как здоровье вашей очаровательной дочурки? Рад, очень рад! Вот какое дело, Афруз-баджи, известная вам Рухсара, она же Сачлы, привлекается нами к судебной ответственности за кое-какие безнравственные делишки. Что? Клевета?.. Никакая это не клевета, баджи, ее вина полностью доказана. Ах, вы не верите? Это я участник преступления? Ну, знаете, баджи, если бы не мое уважение к товарищу Мадату… Что? Вы сами поедете в Баку и разоблачите наши жульнические махинации?

Рухсара чувствовала себя так, будто висит над бездонной пропастью на тонюсенькой, с волосок, нитке…

— Вы мне приказываете немедленно выпустить Рухсару на свободу? — в полнейшей растерянности бормотал Алияр, а лысина его алела все жарче. Позвольте, но это превышение власти!..

Сомневаюсь, что товарищ Мадат одобрит ваше поведение. Ах, вам наплевать на это? Вы разорвете на куски любого, кто осмелится обижать Сачлы? Хор-ро-шо, мы учтем это, учтем…_ И осторожно повесил трубку, словно боялся, что она превратится в гранату и в любой момент взорвется.

— Обвиняемая, вы можете идти домой! — великодушно провозгласил Алияр. Завтра мы оформим поручительство почтенной Афруз-баджи… Идите и никогда в жизни не лгите! Лишь правдой, лишь откровенностью вы смоете грехи со своей души! — Он был уверен, что имеет право преподавать Рухсаре правила добронравия. — Да помните, что у нас надлежит женщине вести себя добропорядочно, не как в большом городе, где никто тебя в лицо-то не упомнит.

… Через полчаса у входа в чайхану Алияр столкнулся с Тель-Аскером. Лицо телефониста было темное, словно опаленное пламенем костра.

— Мне Али-Иса рассказал все! — Аскер выделил ударением слово «все». — Ты знаешь, кто изорвал кофточку?

— Нет, не знаю, — буркнул следователь, пряча глаза.

— Зато я теперь знаю… Субханвердизаде! Мне об этом сказал Кеса, в котором наконец-то пробудилась совесть. И если вы, аферисты, не оставите бедняжку Сачлы в покое, то я поеду в Баку, в Центральный Комитет партии.

«Афруз-баджи собирается в Баку, Тель-Аскер тоже хочет лететь… Пора переводиться в другой район», — подумал Алияр.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Тоненькая свеча догорала, узкий лепесток золотистого огня то вздрагивал, трепетал, то опадал. Окрашенные в зеленый цвет стены комнаты тускло, угрюмо поблескивали. За дверью в длинном, обычно гулком коридоре царила гнетущая, способная довести человека до исступления тишина. И ночь, темная, глухая, тоже погрузилась в глубокое мертвенное молчание. Пронзительный горный ветер, насыщенный стужей снеговых вершин, заунывно посвистывал в ветвях кипарисов.

Шелковистые волосы Рухсары растрепались, в беспорядке падали на ее бледное, без кровинки, лицо. От зеленых стен на щеки девушки ложились тоже зеленые, мутно-грязные тени. Всегда ясные, кроткие глаза Рухсары сейчас распухли, покраснели. Она неотрывно смотрела на свой же стоявший на комоде портрет, словно прощалась навеки сама с собою. На портрете была изображена веселая, с доброй улыбкой девушка, и Рухсара глядела на нее теперь как бы со стороны, издалека.

Слова следователя, словно коршуны, терзали ее душу, и душа кровоточила. Рухсара знала, что она чиста, что ее оклеветали злодеи, но девушка не находила в себе сил защищаться, — стыд мешал… Ей легче было б умереть, чем поведать кому-либо о покушениях на ее честь Субханвердизаде. Тоскливым взглядом Рухсара искала Ризвана, безмолвно взывала о помощи, но жених был далеко-далеко…

Долго просидела девушка неподвижно, будто оледенев, выплакала все слезы и вдруг поднялась, взяла в углу бутылку из-под керосина.

В полутемном коридоре ей встретилась Гюлейша, будто поджидала или сторожила, и Рухсара опрометью метнулась обратно в комнату, закрылась на ключ. Но вот прошелестели как-то злорадно шаги, и девушка снова выглянула. Ее тюремщица ушла. Рухсара быстро перебежала двор больницы; ее пошатывало, словно после тяжелой болезни. В амбаре, к счастью, еще сидел Али-Иса, щелкал костяшками счетов, приводил в порядок ведомости. Завхозу что-то не нравились эти вызовы к следователю, очные ставки, он предпочитал спокойную размеренную жизнь, когда и поживиться можно казенным достоянием, и никого не задевать. Али-Иса чуял, что Сачлы невиновна, и справедливо решил: «Надо быть начеку, за лжесвидетельство-то не похвалят. А тут еще какая-нибудь случайная ревизия!..» Он даже временно отказался от приписок и подчисток в счетах и, подобно Алияру, мечтал о переходе на другую работу.

— Чего тебе? — грубо спросил он Рухсару, не отрывая глаз от ведомости.

— Керосин весь вышел.

— Вообще-то нужна резолюция заведующего здравотделом, — начал брюзжать завхоз, но спохватился и сказал мирным тоном: — Да ладно, где у тебя бутылка?

Он спустился в подвал и налил керосину, забрызгавшись. Конечно, на любой сиделке и даже на Гюлейше он сорвал бы злость за эти керосиновые пятна на пиджаке, а Рухсаре и слова не сказал — бутылку обернул бумагой.

— Эх, дева, дева, уезжала бы ты домой! — вздохнул Али-Иса. — Не прижилась, уезжай подобру-поздорову.

— Спасибо! — слабым голоском сказала Рухсара.

Теперь лампа, залитая до краев керосином, горела ярко, и в комнате повеселело. Рухсара сидела у стола и то ли дремала, то ли заново переживала страшные события нынешнего дня: Затем она взяла из альбома семейную фотографию. Нанагыз, карапуз Аслан, курносые сестренки Ситара и Мехпара и она, Рухсара, только что окончившая медшколу, сияли словно одной умиротворенной улыбкой, соединявшей прочными узами их судьбы. Это была семья. Родное гнездо. И вот вылетела, когда наступил жизненный срок, старшая птаха из гнезда, и сразу же ее закогтил коршун. Почему же так случилось?.. Слезы хлынули из очей Рухсары, она уткнулась лицом в подушки и забилась в рыданиях. Ей нужно было поскорее вернуться в свое гнездо, пока еще не перебиты крылья, и она знала, что не осмелится предстать перед матерью такой, запятнанной клеветою.

Минуту спустя Рухсара поднялась, заглянула в зеркало и в ужасе отпрянула: на нее из серебристой глубины смотрела иссиня-зеленая — краше в гроб кладут девушке с потухшим взором.

Да, пора принять окончательное и бесповоротное решение. Рухсара протянула руки к своим шелковистым косам, из-за которых ее прозвали Сачлы, которые причинили ей столько страданий. Измученная, затравленная девушка на миг поверила, что во всем повинны эти дивные, с густым блеском косы.

Рухсару ослепил гнев на свои же косы, и она, ничего не сознавая, ни о чем не думая, порывисто схватила с комода ножницы, угрюмо поблескивающие, словно узкий кинжал. Она крепко накрепко зажмурилась, будто перед прыжком с утеса в бурное море, и поднесла ножницы к косам.

Как она лелеяла их, как берегла. А теперь косы безжизненно лежали на полу у ее ног, и она попятилась, боясь прикоснуться к ним, и губы ее, уже не румяные, а зеленые, прошептали:

— Нет, я не Сачлы! Я — Сачсыз! Я — Кечал![42]

А Нанагыз с упреком смотрела на нее с фотографии и сквозь слезы пеняла:

«Что ты наделала, неразумная? Так-то ты выполнила материнский мой наказ! Нарушила родительское благословение! Опозорила навсегда и себя, девушку, и меня, старуху!»

«Мама, мне так тяжело, так плохо! — захотела если не оправдать, то объяснить свой поступок Рухсара. — Эти злосчастные косы принесли мне одни беды. Мама, не было-бы этих змеевидных кос, так не стояла бы я сегодня перед следователем, трепеща от унижения! Ах, косы, рассталась бы я с вами раньше, не стала б жертвой бесчестного Субханвердизаде!..»

Рухсара подняла косы и поцеловала их запекшимися губами, и шелк волос прильнул к ее рту в последнем похоронном обряде.

«Мама, ты умоляла меня беречь косы, — защищалась Рухсара, — говорила, что в косах таится девичья добродетель… А как бороться за свою честь, ты меня не научила!»

Она, откинув крышку чемодана, сунула отрезанные, почему-то отяжелевшие косы вглубь, положила рядом с кофточкой, растерзанной грубой рукою Субханвердизаде.

И вдруг с лихорадочной быстротою, словно время было на исходе, Рухсара достала бумагу, придвинула чернильницу, сжала пальчиками перо.

«Мама! Милая моя, родная!.. Ты перетерпела много невзгод, тебе с таким трудом далось мое образование. Ты возлагала на меня, и прежде всего на меня, все свои надежды. Слезы вдовы — одинокие слезы. Ты мечтала, что я осушу эти твои материнские слезы, сделаю так, что очи твои всегда станут сиять радостью.

Провожая меня в горы, ты наказывала мне любить свое дело, болеть за него душою. Ты окрылила меня материнским благословением, и я полетела сюда, в горные теснины, где на вершинах и знойным летом не тают снега, А сейчас, Нанагыз, смотри, что получилось!.. Не прошло и месяца, а я оклеветана. И я не знаю, что же мне делать, как поступить? Никому я не смею открыть свою душу, поделиться горем. Стыд сковал мой язык, запечатал уста. Все свои огорчения я молча ношу в сердце, а ведь оно не способно вместить невместимое. Со всех сторон на меня устремлены грязные взгляды. Из каждой подворотни слышу шипенье сплетниц. И весь мир представляется мне мрачной, черной пещерой. Теперь меня вызвали к следователю и твердят, что я нехорошая женщина, а я не ведаю, что ответить, как защищать свою честь, свое доброе имя, твою, наконец, гордость, мама!.. Ты учила меня целомудрию, но не стойкости. Ты внушала мне, что нужно быть скромной, и я стала робкой. Ты говорила, что надо быть молчаливой, а я сделалась замкнутой, нелюдимой…»

Рухсара отбросила перо в сторону, смахнула со стола незаконченное письмо. Нет, ни делиться своим горем с матерью, ни упрекать ее она не способна… Она толкнула оконную раму, и в комнату вплыла широкой струею ночная прохлада. А вот умереть легче, проще. Достаточно плеснуть на себя, на платье керосином из бутылки, поднести спичку, и все мучения оборвутся разом!.. Рухсара поставила на подоконник бутылку и прошла к комоду, чтобы взять спичечный коробок.

В это время кто-то, притаившийся в кустах у окна, протянул руку, взял бутылку и бесшумно скрылся, в темноте: хрустнул песок под ногами, зашелестела сухая трава…

… Рухсару. это таинственное исчезновение бутылки и не удивило, и не обрадовало. Она не ждала заступничества неведомого, друга, а жизнь ей опостылела. Стоя у окна, она смотрела на высокое небо с мерцающими золотыми ресницами звезд. В бездонном небосводе было загадочное и все-таки желанное ее сердцу величие. Звезды были далеко и как бы близко, они сливались со слезами, текущими по ее впалым щекам. Звезды что-то шептали ей ласковое, доброе.

Она вообразила, что Ризван сейчас тоже не спит, стоит на палубе плывущего в ночном море парохода и думает о ней, любит ее…

Вспомнив о матери, Рухсара вдруг подумала, что Нанагыз после смерти мужа было куда пострашнее смотреть в грядущее: ведь за ее подол держались четверо сирот.

Как видно, ответственность за их судьбы влила мужество в исстрадавшуюся душу матери.

Превратиться в бурно пылающий факел действительно не страшно, сгореть, улететь в небеса, к звездам искоркой и угаснуть там, но расстаться с калекой матерью, с братом, с сестрами, требующими ее попечения и заботы, и страшно, и позорно. Жизненный жребий Рухсары непереносимо тяжек, но ее матери было еще хуже, и она не сломилась, не взроптала на свою долю, а продолжала в поте лица нести ношу по ухабистой дороге.

Что бы ни случилось завтра с Рухсарой, но умереть от своей руки она не в силах, нет!..

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Таир Демиров задумчиво смотрел на письмо, полученное от Нанагыз для Рухсары. Его мучило раскаяние, что он не удосужился до сих пор узнать, как же устроилась на новом месте в чужом городке девушка? Да, все та же проклятая «текучка» заедает!

Здесь, в Баку, вечерами выпадали свободные часы, и он долго беседовал с Гиясэддиновым о положении в районе и не скрывал от Алеши, что недоволен собою, своим стилем работы. Хлопотни много, разговоров еще больше, а результаты пока плачевные.

В 1930 году в пору всеобщей коллективизации, в горный район прибежали, на конях примчались кулаки из равнинных сел и деревень и быстро подружились с местными уцелевшими богатеями и подкулачниками. Скрывались «лесные братья» в пещерах, в глухих ущельях, в дремучих непроходимых лесах. Они создавали мелкие банды, убивали активистов, поджигали колхозные конюшни и скотные фермы, они похищали овец из колхозных стад. Во всех отрядах было несколько сотен головорезов. Сперва у них было свое, припрятанное еще со времен гражданской войны оружие, а затем появились карабины с иностранным клеймом, привезенные с того берега. Мятеж вспыхнул одновременно во многих аулах и слился в один смрадный костер, бандиты захватили на время даже районный центр, прервали связь с Баку.

С пеной у рта заправилы контрреволюционного мятежа вопили на площадях, на сельских сходках:

— Сегодня большевики согнали в одно стадо ваш скот, коров, овец, а завтра — уже получено распоряжение из Москвы! — сгонят в одно стадо ваших жен, дочерей, сестер и невест! И будут жены — общие, колхозные, и невесты — общие, колхозные! И станут все, мужчины, женщины, спать под одним одеялом, а ширина его пятьдесят аршин!

Кровь стыла в жилах слушателей: и верить не хочется, и не верить боязно.

Моллы в белых высоких чалмах, сеиды, подпоясанные зелеными кушаками, неистовствовали, грозно вещали, приподнимаясь на цыпочки и плюясь:

— Правоверные! Гибнет исламская вера, богохульники топчут Коран грязными сапогами. Отдав аллаху душу без благословения священнослужителей, мусульмане отправятся прямой дорогой в ад!.. А живые испытают тысячу и одно бедствие и позавидуют покойникам и возопят в муках, но уже будет поздно, ибо сами виноваты — от бога отреклись, пошли в большевистские колхозы!..

Атаманы мятежников приказывали:

— Если слуги аллаха не имеют револьверов и винтовок, то берите в руки топоры, секачи, вилы! Идите к нам под знамена священной войны — джахада! А кто в бою падет смертью храбрых, тот станет шехидом и попадет в светлый рай! А оставшиеся живых будут казн — победителями!!

Проникшие в советские учреждения сынки беков, помещиков, торговцев, из предосторожности отсекшие от имени отцов и начало и конец[43], поддерживали связи с мятежниками, всячески; вредили, облагали середняков непомерными налогами, крали секретные документы и продавали их агентам на тот берег, распространяли проповеди молл и сеидов.

Советская власть занесла над контрреволюционным охвостьем карающую десницу и приказала частям Красной Армии ударить по мятежникам.

Вся кулацко-бекская армия была уничтожена, обращена во прах. Лишь в камышах Куры и Аракса, лишь в потаенных пещерах схоронился кое-кто из двуногих хищников.

Борьба была беспощадной, и немало коммунистов, комсомольцев, колхозных вожаков встретили смерть на поле брани; имена их всегда будут священными для советского народа; героические образы их — слава Азербайджана.

Два года миновало с той поры, но остатки банд, разрозненные кучки «лесных братьев» все еще прятались по глухим углам, огрызались в бессильной ярости подлыми выстрелами в спины учителей, председателей колхозов, районных работников, похищали комсомолок, утаскивали их в темные чащи, обесчещивали и затем зверски убивали.

Неуловимой оставалась банда Зюльмата. И он, и Кемюроглу с волчьей стаей оруженосцев молниеносно переносились как бы на крыльях из одного конца района в другой, совершали вылазки с поджогом, с убийствами и исчезали бесследно. Неоднократно против них высылали вооруженные отряды красноармейцев, милиции, но «лесные братья» не принимали открытой схватки, забивались в лисьи норы и молча хоронились там, зализывая раны.

Алеша Гиясэддинов был убежден, что кто-то из районного центра своевременно предупреждал бандитов о готовившемся карательном походе, и они, не теряя ни минуты на сборы, ускользали из вот-вот готового сомкнуться кольца.

Кто же был осведомителем?..

— Главная опасность, Алеша, состоит даже не в отдельных террористических актах, как бы они ни были горестны, а в том, что банда Зюльмата держит в постоянном страхе жителей горных аулов, — сказал Демиров. — А банду мы не ликвидируем, пока не уничтожим бездорожья — самого надежного союзника «лесных братьев».

Гиясэддинов согласился с ним.

— Признаться, сейчас душа у меня не на месте. Боюсь, что, во время нашего отсутствия случится какое-нибудь несчастье, дорога — это твое дело, это дело райисполкома, Субханвердизаде. А ведь я то отвечаю непосредственно за порядок и спокойствие в районе, наконец, за безопасность людей.

— Знаешь, Алеша, — гневно сказал Демиров и, охваченный сильнейшим волнением, зашагал по номеру, — если это так, то необходимо требовать помощи от республиканского ГПУ! У тебя никаких своих кадров нету, чтобы справиться с Зюльматом. На милицию, на прокуратуру надежды плохи! Твоя агентура даже не может обнаружить представителя банды в районном центре. Гм… А почему представителя? Может, руководителя всей банды? Вдохновителя ее?.. Какими же путями Зюльмат узнает о ваших замыслах?

Алеша виновато потупился; конечно, он сознавал свою ответственность.

— Да ищем, ловим, следим… трудно это, ох трудно!

— Не было б трудно, так без меня и без тебя бы обошлись, — разумно возразил Демиров.

— Образовался какой-то заколдованный круг, в который мы не можем проникнуть, — сказал Алеша. — Даже такой испытанный работник, как Гачаг, ничего не разнюхал.

— Но почему, почему? — настойчиво спрашивал Демиров. — А если твой Гачаг: — изменник? От нас получает задешево, а Зюльмату продает дорого?

— Мы же его испытывали и проверяли.

— Но в чем же тайна?

— Пожалуй, в том, что Зюльмат сам держит связь с агентом банды в районе, медленно произнес, тщательно выбирая слова, Алеша. — Никто из «лесных братьев» не знает этого притаившегося в каком-то районном учреждении лазутчика! Даже сын Зюльмата, Хейбар, не посвящен отцом в эту тайну.

— Выходит, банда Зюльмата втройне опасна, товарищ Гиясэддинов, возмутился Демиров, переходя на официальный тон. — Если он связан с предателем, находящимся в наших рядах, то, значит, он действует безошибочно!.. Он имеет возможность точно прицелиться в нашего человека!

Алеша опустил голову.

— Зюльмат получает с того берега и деньги и оружие.

— Чтобы догадаться об этом, не надо работать в ГПУ! — насмешливо заметил секретарь райкома.

Гиясэддинов потемнел от обиды, но промолчал. И в самом деле, как он мог оправдаться!..

— Больше всего я боюсь, что в какой-либо перестрелке Зюльмата случайно убьют и тайна будет унесена в могилу. И предатель в нашей среде уцелеет!

— И тогда начнется прежняя канитель, — горько усмехнулся Демиров. — Он найдет в горах новую шайку «лесных братьев», и опять загремят выстрелы, снова польется кровь!

Алеша пожал плечами.

— А сколько раз я тебя предупреждал, что без охраны нельзя выезжать в горные аулы?

— Ну, а я ездил и буду ездить и без конвоя милиционеров и без оружия! запальчиво воскликнул Демиров. — Хорош секретарь райкома партии, въезжающий в аул в сопровождении десятка милиционеров!.. Нет, пусть крестьяне видят, что я безраздельно доверяю им, и, если понадобится, пусть они же и берегут меня!

Гиясэддинов взглянул на часы и быстро поднялся.

— Через полчаса совещание в ГПУ республики. Получаем оружие, патроны, гранаты. На днях прибудет в район отряд пулеметчиков. Как видишь, я не бездействую.

— Да я тебя и не подозревал в лени. — Таир взял со стола какую-то докладную, углубился в чтение.

В дверь постучали, вошел мужчина в плоской кепке, с невыразительным лицом — такого в толпе и не приметишь.

— Машина подана, товарищ Гиясэддинов!

— Иду, иду!..

Оставшись один в номере, Демиров задумался: «Кто же предатель?.. Ведь он сидит рядом со мною на заседаниях, он улыбается мне, он здоровается за руку со мною!..»

Таир рано осиротел. После смерти отца его, Демира-киши, богатые родственники хотели взять к себе мальчика, _решив сделать из него то ли приказчика, то ли дворника. Но мать Таира, Марьям, настояла, переругавшись с родственниками, чтобы мальчик не бросал сельской школы. А едва Таир подрос, мать отвезла его в Баку, к брату своему, работавшему на нефтяных промыслах в Балаханах.

Вспоминая о взволновавшей его встрече с Нанагыз, Демиров снова видел, как дождливым весенним днем мать вела его по грязной дороге в город.

У дяди Поладджана серебряными нитями сверкала бородка, а глаза глядели на мир с присущим кадровым нефтяникам молодым задором. Встретил он семью и племянника радушно, хотя сам ютился с семьею в тесной клетушке барака и перебивался с черствого хлеба на воду.

Через несколько дней после приезда Марьям робко спросила брата — нельзя ли устроить мальчика в школу?

— Что ж, попытаемся, — сказал Поладджан. — У меня есть приятель Мирза-муаллим, вот его и попросим проэкзаменовать Таира. Если сельская школа дала ему хоть какие-то зачатки знаний, то, видимо, можно будет продолжить учебу и здесь… Рад за тебя, сестра, что ты хочешь открыть сыну дверь в светлый мир науки!

— Сама неграмотная, сама слепая, — вздохнула Марьям-ханум. — Вот и жажду, чтобы сын-то стал зрячим.

— Ну, конечно, придется уже и учиться, и работать, — честно предупредил дядя. — Капиталов у меня нет, чтобы племянника содержать.

— Я нефтяником хочу быть, — воскликнул мальчик.

— Вот и молодчина, — улыбнулся в бороду Поладджан.

И однажды они втроем направились в школу, расположенную на окраине поселка Балаханы. Их встретил учитель, серьезный, с пытливыми, чуть-чуть грустными глазами.

— Господин Мирза-муаллим, — снимая папаху и кланяясь, сказал дядя. — Как бы вот этого парня определить в ученье? Сирота! А мальчик любознательный, прилежный. И опять же ваш земляк!

— Ширванец? — Учитель насупился. — Но я же отрекся от земляков-ширванцев! И даже сказал в стихотворении: «Призываю в свидетели аллаха!..»[44] Пусть аллах и свидетельствует, что между мною и ширванцами нет ничего общего.

У Марьям-ханум содрогнулось сердце: видимо, учитель теперь не примет Таира.

Но Поладджан усмехнулся:

— Разные бывают ширванцы, муаллим, — есть религиозные фанатики, изуверы, травившие тебя, преследовавшие поэта, а есть и бедняки, свободолюбивые, честные. Этот мальчик из бедного гнезда!

— Мы из Дэдегюнеша, господин Мирза, — смущаясь, сказала Марьям.

— А! — Учитель на миг прикрыл усталые глаза. — Значит, этот мальчик хочет учиться? Но ведь у меня нет никаких административных прав, я могу лишь походатайствовать перед дирекцией о приеме мальчика. Ведь он к тому же не сын нефтяника!

— Я сам буду нефтяником! — упрямо крикнул Таир. Это желание его пришлось учителю по душе. Мирза улыбнулся растроганно.

— Он мой племянник, — внушительно заметил Поладджан. — А я давний рабочий. Помните, как вы говорили: «Что ты втерся в общество, объясни, не скрывай, рабочий!..» Так вот, я и хочу если не сам, так через племянника втереться в просвещенное общество, муаллим!

Учитель был счастлив встретиться со своим читателем.

— А давно вы в Балаханах?

— Да бритва не касалась еще моих щек, когда я встал в очередь перед воротами промысла.

— Ого! А как живется здесь? Достаточно ли зарабатываете?

— Сказать по правде, господин Мирза, живем впроголодь, — откровенно сказал Поладджан, но голос его прозвучал твердо, не жалобно.

— Видно, жизнь рабочих всюду и везде тяжела, Поладджан, — горько вздохнул учитель.

— Да, пока тяжела, — многозначительно сказал дядя.

— Но перемены близятся! Рассвет не за горами!

— Ах, господин учитель, — торопливо сказала Марьям-ханум, кутаясь в старенькую чадру, как и надлежало по обычаю, — мы бессовестно сели Поладджану-киши на шею, но мы будем работать, будем, уж вы нам верьте! И я стану трудиться, ведь мне не привыкать, и сын тоже пойдет на промысел.

— А я в этом не сомневался, — просто сказал Мирза-муал-лим — Вижу, что вы люди трудолюбивые, надеетесь лишь на руки свои. Ну что ж, приятель, — весело обратился он к Таиру, то впадавшему в отчаяние, то предававшемуся светлым мечтаниям, — решено… Беру тебя в школу!

Марьям-ханум попыталась поцеловать руку благодетеля, но учитель на этот раз рассердился по-настоящему, сверкнул глазами, покраснел и ушел в здание школы.

На следующее утро Таир пришел сюда с учебниками и тетрадками.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Проводив тетушку Нанагыз в вестибюль, Алеша Гиясэддинов поискал глазами женщину с тремя девочками, дожидавшуюся Демирова, но портье сказал ему, что они ушли куда-то в столовую по соседству — проголодались… Сперва девочки хныкали, дергая мать за подол платья, потом заплакали.

— Если она вернется, то немедленно проведите ее в номер к товарищу Демирову, — попросил Алеша.

Ровно в восемь вечера портье постучал в дверь, ввел в комнату высокую седую женщину с худым, обезображенным горестями лицом и трех девочек, жавшихся к материнским коленям.

— Как вы сами просили…

— Благодарю вас, товарищ! — Демиров указал женщине на диван. — Прошу, баджи. Это вы весь день дожидались меня? Напрасно, напрасно!.. Нужно было сразу же подняться сюда.

— Мне нужно видеть секретаря райкома партии Таира Демирова, — стараясь овладеть собою, сказала Лейла.

— Да, я вас слушаю, баджи.

Лейла вывела девочек на балкон, усадила там в соломенные кресла, велела не шуметь, не баловаться, затем проверила, плотно ли закрыл двери в номер ушедший портье, и лишь после этого сказала, запинаясь:

— Меня зовут Лейла.

— Я вас слушаю, Лейла-баджи, — так же серьезно сказал Таир.

— Я жена Гашема Субханвердизаде.

Рука Демирова, лежавшая на столе, вздрогнула, дернулась, словно от электрической искры, он с трудом подавил готовый вот-вот сорваться с уст крик изумления.

— Я вас слушаю, Лейла-баджи, — ровным тоном повторил Демиров. — Если разрешите, я закурю…

Голос Лейлы зазвучал бесстрастно, и со стороны могло показаться, что она рассказывала Демирову не о себе, не о своем горе, а о какой-то другой женщине.

— Я не хочу пока обращаться ни в Центральный Комитет партии, ни в Совет Народных Комиссаров, чтобы не позорить Гашема.

— Что ж, может быть, это и правильно, — заметил Таир, еще не понимавший, о чем пойдет речь, но уже почувствовавший сердцем, что он видит перед собою несчастную. — Однако учтите, баджи, что вклиниться между мужем и женою хуже, чем пролезть между ногтем и мякотью пальца. Так пословица-то учит.

Лейла кивнула без улыбки.

— Я все продумала, я выплакала все слезы. Потому, товарищ Таир, я еще способна говорить более или менее спокойно с вами, с секретарем райкома… Чувство достоинства, гордости останавливало меня, и я терпела. Запомните, вы первый, кому я открываю сердце, полное скорби!

— Но Гашем часто приезжает в Баку по служебным делам, — заметил Демиров. Разве вы не встречались с ним?

— Он скрывается от меня, от детей! — воскликнула Лейла. — Здесь он подружился с каким-то человеком по имени Вели и живет у него.

Демиров насторожился: «А знает Алеша этого самого Вели? Нужно справиться».

— Разными могут быть отношения мужа с женою, — сказал Таир. — Простите, баджи… Но как можно забыть своих единокровных детей?

— Что значат для Гашема его дети! — с горечью усмехнулась Лейла.

— Но деньги-то присылает?

— Раньше присылал, хотя и неаккуратно, а теперь вовсе перестал.

— Почему? — Демиров чувствовал, что его вопрос прозвучал наивно.

— А вы у него спросите, — сказала Лейла.

— Обязательно спрошу, — пообещал Таир. — Мы заставим его приехать сюда за вами, за детьми и взять вас к себе. В горы надо отвезти девочек, чтобы отдохнули. Да и у вас, баджи, утомленный вид.

— Разве я думаю о себе!.. — Слезы брызнули из глаз Лейлы, она порывисто схватила девочек и, не поблагодарив Демирова за внимание, вышла с ними из номера.

Таир в этот момент заметил, что он курил третью папиросу подряд.

Главное дорожно-транспортное управление — Азглавдор-транс — помещалось в двухэтажном ветхом особняке в верхней части города.

Наследство ему досталось неприглядное: не только в горах, но и в низинных районах, по существу, никаких дорог не было. Старые грунтовые дороги, с ухабами, с шаткими мостиками, пригодные для арбы, фаэтона, столь старательно ломали грузовые автомашины, автобусы, что начальник, инженер Султанзаде, впадал в уныние.

Когда он выезжал в командировку, то видел одну и ту же картину: в клубах густой рыжей пыли медленно тянутся арбы, запряженные волами; пронзительно визжат колеса, словно десятки точильщиков ножей запустили на полный мах свои точила. Попадались и караваны лошадей, мулов, осликов с притороченными к седлам вьюками, хурджунами, — так перевозили товары. Погонщики караванов и: возчики на перекрестках затевали перепалки, в пыли висела свирепая брань. Весенние и осенние ливни превращали дороги в узкие канавы, наполненные жидкой грязью, взболтанной тысячами копыт, сотнями колес.

А республика год от года получала все больше автомобилей, уже прибывали партии советских грузовиков, но бездорожье цеплялось за их колеса, глушило моторы, ломало рессоры, и когда Султанзаде подписывал аварийные акты, то чувствовал, что не миновать ему визита к прокурору.

Уже были выпущены первые советские тракторы. Их с нетерпением ждали колхозники, хлопкоробы, механизаторы. А тракторы так прочно увязали в липкой, как клей, грязи, что приходилось их вытаскивать упряжками волов, буйволов под градом насмешек и улюлюканье возчиков и погонщиков.

С издевательским сочувствием они обращались к инженеру:

— Ай-хай, балам, ну скажи на милость, да разве эти машины годятся для наших мест? Ни-ког-да!.. Пустой перевод народных денег.

Малейшая авария превращалась сплетниками и болтунами в ужасную катастрофу.

— Да-а-а, братец, этот афтанабел обогнал меня, обдав пылью, задушив чадом и дымом! А я спокойно погонял быков и надеялся на милосердие всевышнего. На повороте, ну ты знаешь, на том самом, злодей, сын злодея, этот афтанабел уже валялся в канаве. Сколько людей покалечило!.. Мои волосы от страха поднялись дыбом!.. Вот тогда я и понял: арба, конь, вол — детища аллаха, эта машина измышление шайтана. И в самом деле, к чему такая спешка? Зачем торопиться? Завтра тоже день настанет. Поезжай потихонечку да полегонечку в дедовской арбе, и ни один камушек не выпадет из рукояти и ножен твоего кинжала!

Конечно, Султанзаде понимал, что эти разговоры — явление временное, скоротечное. Его расстраивало то, что на строительство дорог, мостов, на возведение подпорных стен, дамб, насыпей, виадуков требовалась уйма денег, цемента, железа, а республика была еще небогата, фонды беспощадно урезались. Вот и получилось — планы обширные, а силенок-то маловато!

Когда инженер приезжал в горы и встречался с Таиром Демировым, они оба сетовали, что бездорожье мешает району убыстрить темпы колхозного, да и культурного строительства, идти вперед семимильными шагами, а ведь народ-то жаждет жить по-новому. И в то же время они знали, подсчитали, что строительство шоссейной дороги по кручам и откосам, через ущелья и провалы обойдется весьма дорого, потребует, — от правительства многомиллионных затрат. Но ведь речь-то шла о будущем целого района с населением в пятьдесят шестьдесят тысяч!..

В перерыве между заседаниями Демиров созвонился с Султанзаде: они договорились о встрече.

И, поджидая секретаря райкома, инженер с досадой почесывал затылок, кряхтел. Он чувствовал, что Демиров подступит с ножом к горлу, потребует и денег, и цемента, и взрывчатки. А что ему ответить?

Султанзаде размышлял, как же пойдет у него разговор с Таиром? Он вызвал к себе главного инженера Аллахкулибекова, чтобы узнать его мнение о проекте горной дороги.

— Зачем толочь воду в ступе? — удивился тот. — И в прошлом году говорил, и теперь повторяю: дело это преждевременное… В глазах Демирова я прослыл плохим человеком давно, — значит, и останусь плохим, но буду стоять за правду!.. Километр горной дороги обходится в десять — двенадцать раз дороже, чем километр шоссе в долинах. Факт? Да, факт. Так скажи, начальник, имеем мы право транжирить и без того скудные ассигнования и фонды? Вот через пятилетку республика разбогатеет — тогда начнем прокладывать дороги.

Слова главного инженера были по-своему разумными: действительно, куда выгоднее козырнуть в отчете сотнями километров новых проложенных дорог в Мугани, чем отчитываться в миллионах, истраченных на какой-то отрезок шоссе в горах.

Но ведь Демиров-то работал, боролся в горах, и он болел за свой район, стремился к его процветанию.

В этот момент в кабинет начальника вошел загорелый Таир со свернутыми в трубку чертежами под мышкой.

При виде его Аллахкулибеков смутился и тотчас же ушел.

— Видишь, с какими чинушами приходится работать, — пожаловался Султанзаде, вставая и здороваясь с секретарем райкома.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Он подружился с Таиром еще в суровые годы гражданской войны, когда Султанзаде и другу его Буниатзаде пришлось прятаться от мусаватистов в домике дядюшки Поладджана, выходившем дверью прямо в нефтяные ямы, в густой, словно лес, мир нефтяных вышек Балаханов. Юноша, почти подросток, Таир бесстрашно поддерживал связь Султанзаде и Буниатзаде с подпольным большевистским комитетом, распространял среди рабочих листовки, таскал в мешке за спиною оружие, прикрытое сверху картошкой.

Поладджан погиб в тридцатом году, в камышах Куры, весенним паводком разлившейся по низине, в схватке с бандитами. Ни Султанзаде, ни Таир до сих пор не ведали, что пулю в сердце дядюшки Поладджана вогнал Зюльмат.

А вот Субханвердизаде знал об этом. И волк, обезумевший от человеческой крови, Зюльмат тоже не забыл, что секретарь райкома Демиров приходится племянником Поладджану, и лелеял надежду еще встретиться с ним лицом к лицу.

Марьям-ханум умерла тоже в тридцатом году, когда Таир учился в Москве.

Эти давние, полные доверия и любви, отношения и помогали, и мешали Султанзаде при деловых встречах с Демировым. Прослыть в его глазах бюрократом ему не хотелось.

— Сейчас подойдут мои работники, — сказал Султанзаде Демирову.

— Да я не тороплюсь, — успокоил тот его. — Все дела в Центральном Комитете и наркоматах закончены. Пора домой!.. Лишь на твоем поле моя соха застряла в крепких корнях.

— Что это значит? — поморщился начальник.

— А то, что соха ровно идет по ухоженному полю, а как попала на вырубку, так сразу и зацепилась за корни!.. Вот и твоя канцелярия — такая же вырубка, где пни не выкорчевывают.

— Значит, ты по-прежнему настаиваешь, что дорогу надо вести с двух направлений одновременно? — сухо спросил Султанзаде.

— А зачем мне менять свою позицию? — удивился Демиров.

— Да ты вчера с Аллахкулибековым встречался?

— Встреча убедила меня в одном: твой главный инженер не знает, как живут горцы в условиях полного бездорожья, как страшатся шоссе «лесные братья» Зюльмата, — сказал Демиров ядовито. — Но ты-то знаешь, ты бывал в нашем районе!

— Мои возможности ограниченны.

— А помощь народа? Вот чего ты не учитываешь со своим другом Аллахкулибековым! Математика математикой, инженерия инженерией, но еще есть неодолимая сила народа!

— «Свой друг»!.. — Султанзаде засопел. — Да разве мы едины?

— А вот сейчас я увижу, в чем твое отличие от Аллахкулибекова, — пригрозил Демиров.

— Хорошо ж ты начинаешь разговор, тактично! — фыркнул начальник.

— Как могу…

В кабинет вошли Аллахкулибеков и автор проекта горных дорог «Чай-йол» и «Даг-йол» Шахин Ахвердизаде, тонкоусый стройный инженер лет двадцати семи.

Главный инженер молча опустился в кресло, закинул ногу на ногу, закурил, видно, хотел показать Демирову свое полнейшее пренебрежение. Было Аллахкулибекову за пятьдесят, он уже погрузнел и неохотно отправлялся в дальние командировки… С Демировым он давно был на ножах и всерьез не принимал ни «Чай-йола», ни «Даг-йола».

Через минуту подошли еще инженеры, экономисты.

— У нас имеются два проекта строительства горных дорог, не так ли? сказал начальник, постучав карандашом по стакану и этим призывая собравшихся к вниманию.

— Собственно, можно говорить об одном проекте, — вяло заметил главный инженер. — Суть-то у них одна: сто пятьдесят километров шоссе в горах. Сто пятьдесят километров!..

— Разрешите, — Ахвердизаде вспыхнул, поднялся.

— Да что «разрешите»? — продолжал развязным тоном главный инженер. — Оба проекта, недоработанные, экономически не обоснованные, типичные курсовые работы студента. Нет, я против ничего не имею, то есть против студенческой практики. Приветствую! — насмешливо поправился Аллахкулибеков. — Но ведь мы, товарищи, работаем в государственном учреждении.

— Может быть, мы сначала обсудим, что сможем сделать для района в ближайшие годы? — сказал Султанзаде. — Тем более что действительно над обоими проектами еще надо поработать.

— Нет, давайте начнем с проектов, — неуступчиво сказал Демиров. — Недочеты и даже ошибки в них имеются, не спорю, но ведь так бывает со всеми проектами. Принципиально надо решить вопрос: строим или не строим дорогу? А потом уж договоримся, по какому проекту, в какие сроки.

Он знал, что ему надо держаться сдержанно, иначе возникнут раздоры, поднимется мелочная перепалка и все дело закончится общими словами.

— Нельзя в одной руке удержать два арбуза, — заметил, начальник. — Эдак ты и вовсе останешься без нашей помощи!

— Товарищ секретарь, мы призваны заниматься дорогами общереспубликанского значения. — высокомерно заявил Аллахкулибеков. — А ваша предполагаемая дорога — местного значения.

— Именно она-то и имеет республиканский характер! — резко сказал Демиров. — Будет дорога, и удельный вес горных районов сразу же возрастет в пятилетке.

Взгляды главного инженера и Демирова скрестились, как обнаженные клинки…

— Я не возражаю, — Султанзаде повел плечами, давая понять Таиру, что его несговорчивость принесет плохие результаты.

В это время Аллахкулибеков быстро соображал, как бы окончательно записать в протоколе заседания, что горная дорога всего лишь районного, чуть ли не сельсоветского значения. А если это так, то и пусть ею занимается райисполком.

Шахин Ахвердизаде приколол кнопками к прислоненной к стене доске профилированный проект дороги «Чай-йол» и рассказал собравшимся о своем замысле. Он не скрыл, что река во время ливней несет могучие потоки, а следовательно, придется дополнительно укреплять быки моста и строить заградительную дамбу. Нужно будет перекинуть через ущелья и овраги одиннадцать больших и малых мостов, проложить около тридцати железобетонных водостоков.

— Какова ж стоимость этой дороги? — не выдержал Аллахкулибеков.

Его вопрос был самый опасный и для автора проекта и для Демирова; собственно, потому он его и задал.

— Пятьдесят миллионов.

По кабинету прошел гул; присутствующие специалисты возмущенно перешептывались, качали головой, хмыкали. К таким огромным затратам здесь еще не привыкли…

— А сколько ж селений охватит дорога? — спросил кто-то из сидевших сзади Демирова инженеров.

— Двадцать.

— А сколько всего деревень в районе?

— Около сорока.

— Значит, полрайона?

— Так получается, — сказал Ахвердизаде упавшим голосом: он видел, что эти цифры произвели на собравшихся скверное впечатление.

Аллахкулибеков почувствовал под ногами крепкую почву.

— Раз и навсегда надо похоронить этот фантастический проект, автору выразить благодарность за смелость! — сказал он раздраженно. — Конечно, в третьей пятилетке положение изменится, денег прибавится, — вот тогда и обсудим проект заново!

— Есть же еще проект, — не выдержал Демиров.

— Не пойму, зачем спорить о сделке, которая никогда не состоится, ответил ему главный инженер. — А вы, Шахин[45], — обратился он к побледневшему Ахвердизаде, — только что вылупившийся из яйца соколенок! Не вам учить нас, стариков!

— Он ввел секретаря райкома в заблуждение, — хихикнул полнощекий инженер, единомышленник Аллахкулибекова.

— Шахин заломил папаху набекрень и гонится за дешевой славой! — поддержал сосед.

— Предлагаю взять оба проекта за основу, серьезно над ними поработать и входить с предложениями в Совнарком, — сказал экономист Мамедов. — Конечно, имея в виду план пятилетки.

— Ну, долгая песня! — вспылил Демиров. — Да мы же обещали вам, что крестьяне станут работать на стройке бесплатно, в порядке субботников. Целыми аулами пойдут! Значит, расходы на рабочую силу сократятся. И камень, гравий, щебенку бесплатно заготовят они же.

— Это гроши!.. — небрежно взмахнул рукой Аллахкулибеков. — Вам, партийному работнику, уместно было бы посоветовать молодому специалисту Ахвердизаде, вчера пришедшему к нам со студенческой скамьи, не сеять бурю в сплоченном коллективе дорожных специалистов.

— Тише, тише! — сказал Султанзаде. — Просите слова для выступлений.

— И не сбивайте репликами с толку молодого специалиста, у которого светлое большое будущее, — с гневом сказал старик с висячими сиво-рыжими от курения усами.

Ахвердизаде так расстроился, что мог расплакаться в любой момент, словно ребенок. Эх, остаться бы в деревне чабаном, играть на тутэке и не знать никаких огорчений… Черт его понес в строительный институт! А как сладко было мечтать бессонными ночами, склонясь над проектом, что побегут в горах по ровному, словно стол, шоссе автомобили, автобусы, поползут тракторы, и канут в прошлое средневековые торговые караваны осликов с хурджунами, и врачи, учителя не будут уже страшиться забиваться в глухие темные аулы, где пока царят невежество, суеверия, религиозный фанатизм. Но Аллахкулибеков постарался тяжелым молотом перебить неокрепшие крылья соколенку!

— А где же второй проект? — спросил Демиров.

— Ну, выкладывайте ваш «Даг-йол», — предложил нехотя Султанзаде.

По словам Шахина, второй проект не столь смело углублялся в горы, как «Чай-йол», но зато соединял тридцать деревень. Однако и этот путь пролегал через высокую гору, на которой зимою бушевали метели, а осенью и весною гремели ливни. Обойти же гору было невозможно.

— Кто хочет высказаться? — спросил Султанзаде. Решительно поднялся Аллахкулибеков.

— Оба проекта надо свернуть в трубку и спрятать в угол, — сказал он не терпящим возражения тоном. — Может быть, через несколько лет наука принесет нам какие-то новые способы строительства дорог, допускаю… Может быть, иной специалист, более талантливый и опытный, составит другой проект, несравненно дешевле и практичнее. И так может случиться. А сейчас тратить миллионы на горную тропку, не имеющую республиканского значения, мы не вправе! Так и занесем в протокол — не имеем права. Все это никчемное прожектерство! А нам, товарищи, надо работать, работать и работать! — воскликнул он пылко.

— Искру правды высекают скрестившиеся мечи! — сказал Демиров хладнокровно и тоже встал.

— Одну минутку, — вежливо остановил его главный инженер. — Я же совсем забыл… Мы получили письмо председателя вашего исполкома товарища Субханвердизаде. Он соглашается, что в этой пятилетке дорогу строить немыслимо…

«Предатель! — внутренне простонал Демиров. — Вонзил кинжал мне в спину… Без ведома райкома прислал сюда такую бумагу».

— Где же это письмо? — встрепенулся Султанзаде.

— У Шахина, конечно, — Аллахкулибеков сделал простодушное лицо. — Если не потерялось.

Ужаленный этим подозрением, Шахин пулей вылетел из кабинета.

Присутствующие занялись чаепитием.

Пока все молчали, Султанзаде думал, опустив голову, что Таир Демиров прав: району нужна безотлагательно дорога. Но ведь и он, Султанзаде, тоже страстно желает, чтобы во все концы республики пролегли широкие, благоустроенные, сияющие зернистым блеском асфальта шоссе, чтобы товары, книги, машины, двигатели электростанций можно было бесхлопотно привезти в любое захолустье. Да, Таир с замечательной настойчивостью, добивается своей цели, но у Султанзаде есть своя позиция, свои взгляды, отказаться от которых нельзя. Да, Таир жаждет победы над бездорожьем, он понимает, что иначе нельзя овладеть щедрыми богатствами азербайджанской земли. А в горах наверняка есть и золото, и руда, и цветные металлы. Как же помочь ему?

Наконец вошел Шахин и протянул начальнику бумагу с таким удрученным видом, словно вручал ему на подпись собственный смертный приговор.

Бегло просмотрев письмо, Султанзаде с непроницаемым выражением лица передал его Демирову.

«От имени исполкома и лично от себя могу открыто сказать, что проект горной дороги „Чай-йол“ в данных условиях невыполним. Первые же селевые потоки снесут вниз дорожное полотно, разрушат мосты и виадуки. Лавины забаррикадируют путь, и расчистить эти завалы в условиях суровой зимы или проливных дождей будет невозможно. Значит, дорога будет непрерывно строиться и непрерывно разрушаться. Через два-три года она вовсе исчезнет. Дорога по проекту „Даг-йол“ тоже обречена. Весною, как у нас говорят, когда, „держась за дождевые струи, можно, будто по канату, взобраться на небо“, ее смоют потоки. Дубы, вырванные из почвы и несущиеся с сумасшедшей скоростью в селевых потоках, разобьют мосты. В интересах государства я считаю, что оба проекта, плоды кабинетного творчества, должны быть забракованы…»

Демиров смял бумагу. Он проиграл эту игру. Козырь, выложенный так неожиданно Субханвердизаде, был всемогущим.

— Это преступление — послать без ведома бюро райкома партии такой ответственный документ! — сказал с излишней горячностью Демиров.

Тотчас Аллахкулибеков воспользовался его промахом.

— Видимо, в районе создались нездоровые взаимоотношения между райкомом и исполкомом, — ядовито заметил он.

— Это их личные дела, — вынужден был согласиться со своим главным инженером Султанзаде.

— Конечно, это наши личные дела, то есть районные, — с горечью сказал Демиров. — Но ведь ты-то не только начальник управления, но и коммунист, член Центрального Комитета!

— Что ты этим хочешь сказать?

— А то, что ты был, слава богу, в нашем районе и видел, как люди жаждут взяться за стройку. Десятки тысяч тружеников выйдут с топорами, лопатами, кирками!.. Что ж после этого стоит письмо Субханвердизаде?

— Да мы обязаны считаться с органом советской власти — повысил голос Султанзаде.

— «Обязаны, обязаны»!.. Но прошу занести в протокол, что райком партии отвергает доводы Субханвердизаде как политически и экономически несостоятельные.

— Предлагаю закончить обсуждение, — сказал Мамедов. Его поддержали многие из присутствующих.

— Дорога имеет, повторяю, республиканское значение! — Демиров не хотел сдаваться. — Нельзя бесконечно отрывать окраину от промышленного центра Азербайджана!.. А сколько мы дадим мяса, шерсти, масла и даже зерна народу, будь у нас широкая магистраль!

— Подождите, сколько же стоит второй проект? — спохватился старик с сиво-рыжими усами.

— Тридцать два миллиона, — быстро ответил Шахин.

— Да мы берем на себя в порядке добровольного участия трудящихся восемьдесят процентов всех расходов!

— Ну, знаете… — Старик внушительно зашевелил усищами. — Это уже имеет здравый смысл!

— У нас в горах зарыты золотые клады? — теряя выдержку, сказал Султанзаде.

— Именно!.. Этот клад называется творческой силой советского народа! отчеканил Демиров, — Но и настоящее золото есть, вы не ошиблись. Сохранились до сих пор золотоплавильные печи времен халифата… И странно, что вы, товарищ Султанзаде, не верите, что в районе рвутся к труду тысячи Фархадов!

— Там, где нужен железобетон, Фархад бессилен, — скривился Аллахкулибеков.

— Советский Фархад овладеет и железобетоном!

— Когда еще это будет, — главный инженер прикрыл ладонью растянутый в томительном зевке рот. — Настоятельно предлагаю одобрить оба проекта в качестве предварительных набросков и поручить консультантам рассмотреть их.

— Так мы сами возьмемся за стройку, — сказал Демиров. — . А Шахин согласен переехать в район дорожным инженером.

— Да, я согласен! — решительно заявил Шахин, и мускулы его напряглись, ибо это не легко — расстаться со столицей, с друзьями, уехать в горную глушь.

— Я согласен отпустить к вам Шахина, — с готовностью сказал Султанзаде, подумав, что дело как будто закончилось благополучно. — Да, мы всегда поможем вам технической экспертизой, и кое-какие фонды выделим.

На том и порешили.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Зная, что Алеша вернется поздно, Демиров, усталый после заседания, чувствуя, что в висках покалывает, пошел пешком по набережной. С моря резво летел свежий ветерок, навевал прохладу, как бы смывал с души Демирова всю горечь. Беспечная нарядная толпа окружала его, девушки и юноши смеялись, обменивались шутками, мурлыкали модные песенки, — что им до волнений и огорчений секретаря райкома! А Демиров любовался ими, молодыми, красивыми, но милее ему были скромно одетые девушки горных селений, чем эти щеголихи, сильные, хоть и грубоватые, юноши-горцы, чем эти изнеженные кавалеры… Он хотел забыть хоть на время прогулки свои повседневные заботы, но все-таки упорно возвращался думами к подлому поступку Субханвердизаде. «Да кто ты? Свой? Чужак?» — спрашивал Таир, и кулаки его в гневе сжимались, и теснилось в груди дыхание.

А жалоба брошенной Лейлы, милые личики забытых отцом девочек? О, какое грязное преступление!.. «На словах ты пламенный революционер, а в жизни человек без совести и чести!» упрекал он Субханвердизаде и давал себе слово немедленно после возвращения в район созвать пленум райкома партии и до конца выяснить, кем же является подлинный Гашем- большевиком или случайно проникнувшим в партию карьеристом? И почему между Аллахкулибековым и Субханвердизаде установилось такое единодушие? Создается впечатление, что письмо Гашем написал под диктовку главного инженера. Знакомы ли они? Встречались ли? Тут много таинственного, и, пожалуй, Алеше надо заняться этой странной дружбой. Чем дольше думал Таир о Гашеме, тем закономернее многие поступки председателя исполкома слагались звеньями единой цепи, и еще неизвестно, не на том ли берегу был прочно привязан конец ее. Теперь Демиров раскаивался, что не придал значения разговору с Замановым перед отъездом, а ведь Сейфулла с горечью и гневом, рассказал, что Субханвердизаде освобождает от налогов явных кулаков и, наоборот, записывает в «жирные мужики» самых до подлинных середняков…

Аллахкулибеков после заседания быстро проскочил в свой служебный кабинет и закрылся там на ключ. Ему вовсе не хотелось отпускать Шахина в район, — бог весть, что он, молодой, настойчивый, там натворит при поддержке Демирова.

«Клянусь, наш Султан не умеет держаться, как подобает начальнику, ругался Аллахкулибеков. — Вместо того, чтобы сразу зарезать оба проекта, он тянул, тянул и вот дождался, что победителем-то вышел Демиров. Со стороны поглядишь, так подумаешь, что нарком — Демиров, а наш Султан — его подчиненный…»

Главного инженера бесило, что Таир уже отыскал в горах и Целебные источники, и золотоплавильные печи времен халифата, и выходы меди, цинка. «Старается, как будто это его личные владения! А Шахин, конечно, талантлив и расправит в горах свои соколиные крылья. Ну ничего, мы еще успеем тебя, соколенок, превратить в куцего воробья. Как только ты приступишь к стройке „Даг-йола“, мы тоже начнем действовать. Гашем Субханвердизаде подстроит тебе там такую западню, что твой звонкий голосок живо замрет в могиле. Навеки!.. Нет, хватит сидеть сложа руки, надо переходить в атаку. Иначе из Аллахкулибека превратишься в Худакулибека![46] Уж если говорить о правах на сокровища гор, то они явно принадлежат старинному бекскому роду Аллахкулибековых, а не этому безродному голодранцу Демирову, выступавшему, видите ли, уполномоченным советского народа…» Бешеная ненависть клокотала в груди главного инженера. Ему осточертело притворяться, расточать заискивающие улыбочки, голосовать «за», когда рука сама поднималась «против», скрепя сердце утверждать проекты дорог, мостов, хотя, будь его воля, он бы взорвал их в одночасье!

«В собачье время тебе довелось жить, Аллахкулибек, — сказал он сквозь зубы. — А раньше-то, раньше… И поместья, и капитал в нефтяных акциях, в банке! Шахин собирается вместе с Демировым ночевать у костров в горах, работать в бурю, в непогоду. Ложись, ложись у костра, соколенок, — в кромешной темноте мы спалим твои крылышки в жарком пламени!»

Спрятав документы в сейф, Аллахкулибеков вышел из кабинета, быстро спустился по лестнице и смешался с толпою.

Однако пошел он не к дому, а в противоположную сторону, туда, где его ждали пришельцы с того берега, за которыми гонялся уже несколько месяцев Алеша Гиясэддинов.

Таир видел упоительный, счастливо прекрасный сон…

Тысячи и тысячи крестьян с лопатами, кирками, ломами, топорами идут стройными рядами, по-военному, в горы. Призывные бодрые звуки зурны, барабанов горячат кровь, учащают дыхание людей, заставляют сердца биться сильнее, разжигают в очах священный пламень борьбы. Вот Шахин АхвердизаДе на коне ведет в ущелье колонну строителей, он похож на полководца, сбылась его мечта, он начал строить дорогу!.. Всесокрушающий взрыв потряс и небо, и землю, исполинские гранитные глыбы взлетели вверх, брызнули осколки, пыль поднялась недоступной глазу завесой, и люди ахнули, закричали, заплясали от радости, там, где извечно высилась неприступная гора, пролегла глубокая выемка.

А вот и сам Таир Демиров летит на сером в яблоках коне; привстав на стременах, он с восторгом видит поле битвы, он верит, что народ вырвется из гранитного плена, сокрушит, казалось бы, всемогущих горных исполинов, которые обрекали его столетиями на прозябание, нищету, бескультурье, и пробьет широкие врата в жизнь страны, и одинокий горный ручеек вольется в безбрежное море…

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ризван, взяв отпуск, приехал в Баку — повидать Рухсару и договориться о свадьбе.

Нанагыз встретила своего будущего зятя у ворот, взяла из его рук перевязанный посредине ремнем чемодан, обняла дорогого гостя, прильнула к его груди:

— Сыночек!

Приезд Ризвана принес много радости обитателям дома. Ситара, Мехпара и Аслан были в восторге от подарков. Нанагыз же не могла налюбоваться женихом своей дочери. Высокий, стройный, с зачесанными назад густыми черными волосами, веселым взглядом, полный обаяния, в этот раз он особенно понравился Нанагыз. Она мысленно ставила их рядом, Ризвана и Рухсару, мечтала: «У меня будут красивые внуки».

Она и сама давно уже думала о свадьбе дочери:

«Хоть и говорят: пока девушка — ты королевушка, однако девичество таит в себе немало бед и опасностей. Чем сидеть дома, уж лучше выйти замуж. Оба молоды, похожи друг на друга, как родные брат и сестра».

Нанагыз, как могла, старалась угодить гостю. Думала:

«Рухсаре не придется краснеть из-за меня. Хуже нет, когда девушка чувствует свою зависимость перед женихом. Только бы они были счастливы! Мне же от них ничего не нужно».

Вечером заботливая Нанагыз постелила постель Ризвану во дворе, под инжировым деревом. Почти всю ночь она не сомкнула глаз. Утром рано накинула на ветви дерева свою чадру: «Чтобы солнце не потревожило спящего Ризвана». Отправила девочек за покупками на базар. Личико маленького Аслана прикрыла марлей.

Ризван спал, мерно дыша; грудь его была открыта. Нанагыз смотрела на него, и в душе ее пробуждалось нежное материнское чувство. Что, кроме счастья, может желать мать своему ребенку? смотрела на него, и в душе ее пробуждалось нежное материнское же любовь всегда неизменна. Счастье матери неотделимо от счастья ребенка. Счастье Рухсары — это и ее счастье, Нанагыз. А счастье Рухсары теперь зависит от Ризвана. Оттого-то он так и дорог. Нанагыз. В народе говорят: «Теща любит зятя больше сына».

Нанагыз готовила завтрак, прибирала в доме, но все мысли ее были прикованы к Ризвану.

Хлопнула калитка, во двор вошел почтальон.

— Кто здесь Нанагыз-ханум? Вам письмо!

«Хоть бы от Рухсары!» — подумала Нанагыз.

Взволнованная, обрадованная, подошла к почтальону, взяла дрожащими руками письмо и заспешила к инжировому дереву, приговаривая:

— Конечно, от Рухсары… От кого же еще может быть?!

Ризван проснулся, поднял голову:

— Что это?

— Письмо, сынок.

— От кого?

— Наверное, от Рухсары.

Нанагыз протянула письмо Ризвану. Он ловко распечатал конверт, извлек из него листок, исписанный зелеными чернилами, начал читать про себя:

«Тетушка Нанагыз!

Я не хотела беспокоить тебя, но, узнав, что ты любящая мать, посчитала своим долгом открыть тебе правду. Приехав в наш район, твоя дочь Рухсара вытворяет всякие фокусы, пошла по дурному пути, потеряла девичий стыд. Ко всему этому она остригла свои косы. Кроме того…»

Ризван, не выдержав, швырнул листок на землю. Нанагыз нагнулась, подняла письмо. От нее не укрылось, что Ризван мгновенно изменился в лице.

— В чем дело? Может, тебя вызывают обратно, на твой пароход, а, сынок? Ризван молчал. Нанагыз встревожилась не на шутку:

— Скажи, сыночек, что случилось?

В ответ она услышала подобие стона.

— Что с тобой, детка?

Ризван, закрыв глаза, рукой отстранил от себя Нанагыз:

— Ничего! — Затем вскочил с постели и закричал, как безумец: — Ничего!.. Ничего!.. Ничего!..

Из глаз его брызнули слезы.

Нанагыз впервые видела Ризвана в таком состоянии. Не сказав ни слова, она сняла с дерева чадру, накинула на голову. Направилась к воротам.

Нанагыз с полным тревоги сердцем обошла базар, разыскала дочерей. Не дав им завершить покупки, велела идти домой. И сама тоже пошла. У ворот дома остановилась, достала из-под платка злополучное письмо, протянула дочери:

— Прочти мне, Ситара, только тихонько… Мехпара, а ты иди домой да корзинку прихвати.

Ситара начала медленно читать письмо. Нанагыз была потрясена. Подняв к лицу руку, ногтями оцарапала до крови правую щеку. Прохрипела:

— Да разверзнется твоя могила, Халил! Оставил меня одну, ушел, и вот что теперь получается!..

Выхватив из рук Ситары письмо, вошла во двор, затем в дом.

На Ризвана будто не обратила внимания. Подошла к большому увеличенному портрету Рухсары, долго смотрела на две длинные косы, лежавшие на груди дочери. Пальцы Нанагыз разжались, письмо упало на стол.

— Не верю! Моя дочь не ослушается матери… Не верю!.. Не могу поверить!..

Подавшись вперед, приблизила лицо к портрету. Протянула руку, погладила его.

— Моя дочь никогда не отрежет своих волос!.. Она мне обещала… Рухсара любит свою мать…

Нанагыз приблизилась к Ризвану, долго смотрела ему в глаза. Наконец спросила:

— Ты называл меня матерью?

— Называл…

— Я называла тебя сыном?

— Называли.

— Так слушай меня, сынок… — Нанагыз ударила себя рукой по груди. — Моя дочь пила молоко вот из этой груди, поэтому будь спокоен… Кроме того, сынок, не забывай: на свете немало людей, которые способны оклеветать невинного…

Ризван потупил глаза.

— А если все это правда, что тогда?

— Нет! Такого не может быть. Вскормленное моим молоком дитя не способно на дурные поступки. Конечно, у молодых головы горячие… Однако ты, сынок, возьми себя в руки, слышишь?

Ризван невесело покачал головой:

— Легко сказать — возьми себя в руки. А как это сделать?!

— Слушай меня. Я немедленно еду к ней, найду ее, будь она хоть на другом конце света. Если увижу, что Рухсара действительно отрезала косы, значит, все, что написано в этом письме, правда. Понял?

Нанагыз не могла успокоиться:

— Моя дочь не такая, как некоторые… Она не посмеет обрезать своих кос без моего разрешения!

— Ну, а вдруг… — Нанагыз жестом руки прервала Ризвана:

— Тогда она мне не дочь! Слышишь?! Она мне не дочь! Нанагыз повернулась и направилась в дом. — Повторяю, если она отрезала свои косы, значит, все, что написали в письме, правда!.. Я говорила ей: «Если про тебя скажут плохое или ты отрежешь свои волосы, считай меня мертвой!» Может, она захотела моей смерти?.. Неужели она отрезала волосы, которые я восемнадцать лет холила, расчесывала, целовала?! Не верю!.. Радость моя, детка, Рухсара! Ведь ты не способна на такое!..

Нанагыз быстро собралась в дорогу. Необходимые вещи положила в простенький чемоданчик, расцеловала детей, дала необходимые наставления Ситаре и Мехпаре, оставила деньги на хозяйство, объяснила им:

— Уезжаю к вашей сестре.

Едва калитка захлопнулась за ней, Ризван вошел в дом, быстро переоделся, надел темную шелковую косоворотку, подпоясался веревочным пояском с черными кистями, прихватил синий выцветший плащ и вышел на улицу вслед за Нанагыз.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вечерело, когда на маленькой площади райцентра, у базара, остановился для короткой передышки автобус, курсировавший по маршруту Евлах — Горне. Из него вышли Ризван и Нанагыз. Вид у обоих был сумрачный, словно они в ссоре. Однако к центру городка пошли рядышком.

Навстречу им попался высокий, статный молодой человек в милицейской форме. Это был Хосров, Увидев незнакомых людей, задержал шаг.

Ризван обратился к нему:

— Извините, товарищ, не подскажете, где у вас здравотдел? Мы не здешние…

Хосров сразу насторожился, им овладело недоброе предчувствие. Он приблизился:

— А кто вам нужен? Здравствуйте, товарищи… Кто вам нужен из здравотдела?

Любопытство Хосрова не понравилось Ризвану.

— Нам нужно это учреждение. Мы спрашиваем вас, товарищ, о здравотделе. Где он находится? Если знаете, скажите нам. Нас интересует районный здравотдел. Ясно вам?

Хосров растерялся.

— Ну зачем же так грубо, товарищ? — сказал он мягко. — Спрос — не грех. Не обижайтесь. Идите, за мной, покажу…

Вскоре они остановились у больших распахнутых ворот. Хосров показал пальцем:

— Смотрите, вот он — здравотдел. Тут все: и здравотдел, и наша больница…

Ризван и Нанагыз вошли во двор. Пройдя немного, остановились, посмотрели по сторонам. Гюлейша Гюльмалиева увидела их из окна, спустилась во двор:

— Вам кто нужен, товарищ? Кого ищете? Ризван не ответил, отвел глаза в сторону, Нанагыз подошла к Гюлейше, представилась:

— Я мать Рухсары.

Гюлейша покосилась на Ризвана:

— А кто этот парень?

— Извините… Он мой сын…

— Значит, брат Рухсары?

— Нет.

— Кто же он все-таки?

Гюлейша недружелюбно смотрела на приезжих. «Кажется, выстрел мой попал в цель, — подумала она. — Письмо сделало свое дело». Нанагыз негромко сказала:

— Это Ризван, жених Рухсары.

— Жених!.. — Гюлейша сделала изумленные глаза. — У Рухсары есть жених?! Вы правду говорите?.. У этой девушки есть жених?! А мы думали… — Она не договорила.

Нанагыз смутилась, опустила голову, пробормотала:

— Не то чтобы жених… Но так про них говорили…

Гюлейша подошла ближе к Ризвану. Ей хотелось встретиться с ним глазами. Ризван же от стыда готов был провалиться сквозь землю.

— Здравствуйте, красавец! — Женщина развязно протянула Ризвану руку. Удивляюсь, как это вы вспомнили про свою невесту! — Она отвела лицо в сторону, буркнула: — Какое легкомыслие… — Опять взглянула на Ризвана: — Словом, вы приехали в гости к Рухсаре? Это замечательно! Однако ей немного нездоровится… — Гюлейша обернулась в сторону дома, закричала: — Эй, Рухсара!.. Слышишь, Рухсара?!. Ай, гыз!..

Никто не отозвался на ее зов.

Гюлейша задорно-игриво посмотрела на Ризвана, пояснила:

— На свое имя она не откликается. Попробуем по-другому… — Она закричала что было силы: — Сачлы!.. Эй, Сачлы!.. Эй, девушка!.. Эй, Сачлы!.. — Гюлейша, прищурившись, насмешливо уставилась в лицо Ризвана: — Правда, от кос ее осталось одно лишь воспоминание!.. Но прозвище у нее прежнее — Сачлы!.. Эй, Сачлы!..

Нанагыз показалось, что сердце ее вот-вот выскочит из груди.

Во двор вышла Рухсара, в темной трикотажной кофточке, голова ее была повязана белой косынкой. Увидев мать и Ризвана, опешила.

«Приехали! Зачем?! Зачем они здесь?! Как стыдно!»

Она стояла посреди двора, растерянная, с лицом белым как мел.

Гюлейша сказала ей:

— Иди, иди! Ай, гыз, иди же, твои приехали!.. — Женщина сделала жест в сторону Рухсары: — Вот она — Рухсара, пожалуйста!.. Наша Сачлы!..

Нанагыз, пошатываясь, сделала несколько шагов в сторону дочери. Поставила чемодан на землю. Протянула руку к затылку дочери, провела ладонью по спине, сверху вниз. И вдруг рухнула на землю, к ногам дочери. Рухсара нагнулась, подняла мать, повела в свою комнату.

Ночь опустилась на горы. В маленькой комнатушке Рухсары неярко горела керосиновая лампа. Нанагыз сидела на кровати, Ризван — у маленького столика, Рухсара — в углу. В комнате царило гробовое молчание. Незаметно промелькнула ночь. Когда за окном стало совсем светло, Ризван поднялся и вышел во двор. Прошел в конец двора, долго безучастно смотрел на цепи гор, окрашенные багрянцем. Он не заметил, когда Рухсара подошла к нему.

Девушка долго стояла перед ним молча, глядя себе под ноги, наконец подняла голову.

— Я чувствовала, что вы приедете, — промолвила она. — Вчера ждала, с самого утра…

Как ей хотелось кинуться Ризвану на грудь, прижаться. Ведь это он, ее родной Ризван!

— Мне нужно так много сказать тебе!.. Только ты сможешь понять меня… Когда я была одна…

Молодой человек оборвал ее:

— А мне тебе нечего говорить, мне все ясно!.. И каждому все ясно!.. Что тут объяснять?!

Рухсара коснулась ладонью плеча Ризвана:

— Я такая несчастная, Ризван!

— Не от веселой ли жизни?

Он насмешливо пожал плечами, закусив верхнюю губу. Он старался не смотреть в ее лицо.

— Я так несчастна, Ризван, — повторила Рухсара. — Мне так тяжело…

На глаза ее навернулись слезы.

— Кто же в этом виноват? — спросил молодой человек холодно, не оборачиваясь к ней.

— Не знаю…

— А кто же знает?..

— Мне очень плохо, Ризван.

Лицо Ризвана, бледно-желтое от бессонной ночи, искривилось злой гримасой.

— Вы — неверная! — бросил он. — Очевидно, вы из тех, кто кидается из одних объятий в другие!..

Рухсара быстро повернулась и ушла в дом. Нанагыз спала, сидя на кровати, откинувшись к стене и завернувшись в свою чадру. Рухсара снова села в угол и замерла.

Через некоторое время в комнату вошел Ризван, взял свой плащ, подошел к кровати, тронул Нанагыз за плечо:

— Я уезжаю!.. Я не желаю здесь больше оставаться!..

Нанагыз торопливо поднялась с кровати, чадра соскользнула на ее плечи, обнажив совершенно седую голову.

— Да, поедем, сын мой, — сказала она. — Не стоит здесь оставаться. — Она глубоко вздохнула, посмотрела на Рухсару: — Такова, видно, судьба…

Рухсара подняла голову, в глазах стояли слезы, показала рукой на дверь:

— Уезжайте, уезжайте! — Зарыдала, приговаривая: — Уезжайте!.. Уезжайте!.. Никто мне не нужен!..

Нанагыз тоже заплакала, обняла дочь:

— Доченька, милая… Рухсара!.. Родная моя!.. Давай уедем… Собирай свои вещи!.. Прошу тебя, уедем отсюда!.. Пожалуйста!..

Женщина начала торопливо укладывать вещи дочери. Выглянула за дверь, увидела Ризвана, стоящего на пороге, с плащом через руку, сказала:

— Ты прав, сынок. Мы должны поскорее уехать отсюда. Все вместе! Уважь меня в последний раз, сынок… Возьми вещи Рухсары… Помоги нам, все-таки ты мужчина, а мы — женщины…

Ризван вошел в комнату, некоторое время молчал, затем угрюмо сказал, не глядя на Рухсару:

— Я тоже за то, чтобы вы уехали отсюда. Я помогу вам.

Он поднял узел с вещами.

Рухсара кинулась, вырвала узел из его рук.

— Я никуда не поеду!

Нанагыз опять взмолилась:

— Поедем, доченька! Поедем с нами!..

— Я ни с кем не поеду! Я ни с кем не поеду!.. — твердила девушка сквозь слезы.

— Одумайся, доченька, уедем!

Нанагыз долго уговаривала Рухсару, упрашивала:

— Не упрямься, доченька, послушайся свою мать. Будешь работать в другом месте…

— Нет и нет, мама! — Рухсара уже не плакала. — Говорю вам, я никуда не поеду!.. Раз так получилось, я останусь здесь… Я не хочу бежать отсюда…

— Доченька, никто не говорит тебе: беги! Мало ли других мест?! Будешь работать в другом месте.

— А почему не здесь?

Ризван, потеряв терпение, вышел из комнаты. Нанагыз крикнула вслед ему:

— Ризван, Ризван!..

Он даже не обернулся. Поднялся вверх по улице, быстро пошел к базару. Неожиданно увидел знакомое лицо: это был милиционер Хосров. Ризван подошел к нему:

— Товарищ, я должен уехать!.. Понимаете? Мне надо во что бы то ни стало уехать!.. Помогите, посоветуйте… Вы же местный, да еще работник милиции…

Хосров внимательно и серьезно посмотрел на него:

— Что ж, правильно делаете. Только, жаль, вы немного опоздали, машина только что ушла.

— Какая досада! — воскликнул Ризван. — Но я должен немедленно уехать!.. У меня срочное дело в Баку!.. Поймите!.. На чем угодно! Лишь бы уехать!..

У склада, где хранилось масло, стоял фургон, запряженный тройкой лошадей. Вот фургон тронулся, он был сильно перегружен, и колеса его неимоверно скрипели.

— Может, эта голосистая арба прихватит меня? — спросил Ризван Хосрова с надеждой. — Куда она едет? Помогите!

Когда фургон поравнялся с ними, Хосров поднял руку. Длинноусый возница, сидевший на овчинном тулупе, натянул вожжи.

— Тпр-р-р, стойте!.. — воскликнул он. — Куда разбежались?! Вот лошади!.. Не остановишь!..

Судя по унылому виду тощих кляч, они были рады-радешеньки этой остановке.

— Послушай, братишка, — сказал Хосров, — прихвати с собой этого человека! Сделай доброе дело. Возница замахал рукой:

— О чем ты говоришь?! Или не видишь, я везу государственное масло?.. Повозка перегружена, лошади не потянут. Да ты посмотри, как я нагружен!.. Ты что, хочешь, чтоб мои дети остались сиротами?! Ведь лошадь тоже живое существо или нет?! Разве не видите, что они не тянут?! Лошадям надо давать ячмень, тогда они повезут… Однако не будем говорить про ячмень… Вы знаете, почем сейчас отруби?

Однако повозку остановил. Ризван с помощью Хосрова забрался на бочки с маслом. Поблагодарил Хосрова. Для Хосрова этот неожиданный отъезд «родственника» Сачлы был весьма приятен.

Возница несколько раз стегнул кнутом лошадей. Однако вскоре он опять остановил их, покосился недружелюбно на Ризвана:

— Ведь в этих бочках масло!.. На них нельзя прыгать… — ворчал он. Неужели люди не понимают этого?..

Ризван сунул руку в карман:

— Сколько я вам должен, дорогой?

Аробщик спрыгнул на землю, достал из-под своего тулупа небольшую попону, свернутую вчетверо, опять забрался на повозку. Ризван протянул ему десять десятирублевых бумажек:

— Вот, это вам…

Аробщик небрежно взял деньги, сунул их в карман, вздохнул:

— Спасибо, племянничек, да наградит тебя аллах. Значит, на ячмень у нас деньги есть…

Он попросил Ризвана сойти с фургона, разостлал поверх бочек попону, пригласил:

— Вот теперь садись, теперь тебе будет мягко, племянничек! — И похвастался: — Куда там машина!.. Неделю тому назад вон с той горы сорвался грузовик, сейчас сам увидишь… До сих пор там валяются его обломки… Машина — вещь ненадежная. То колесо ломается, то дифер… А вот мой фургон — одно удовольствие! Захочет твоя душа ты сойдешь, увидишь родник — напьешься, увидел речку — купайся… Едешь себе и любуешься горами, холмами. А фургона не будет — не будет тебе ни счастья, ни удачи. Недавно говорили, будто там, наверху, в правительстве, есть такая мысль — раз и навсегда упразднить все эти машины, ибо от них больше убытка, чем прибыли. Да разве годятся эти машины под груз?! Особенно в наших горах. В больших городах, таких, как Баку, Шеки, Москва, там машины нужны. Вот еще про Америку рассказывают… Рассказывают, там арбами пользуются вовсю. Вначале, говорят, и там хотели упразднить арбу. Да аробщики взбунтовались, не позволим, говорят! Видят наверху, дело приняло серьезный оборот, снова разрешили арбу. Говорят: «Мы тоже сторонники арбы!» Во как!..

Болтая таким образом, аробщик вновь забрался на свой овчинный полушубок, с которым не расставался ни летом, ни зимой: так, на всякий случай. Глянул по сторонам, тряхнул вожжами, взмахнул кнутом:

— Но-о-о!.. Но-о-о!.. А ну, лошгдушки!.. А ну, резвые!.. Давай, давай!.. Шевели ногами!..

Шоссе поворачивало вправо. Отсюда хорошо был виден весь городок. Не знал Ризван, что в этот момент Рухсара стоит во дворе больницы, не спуская глаз с удаляющегося фургона. Вот начался подъем, сейчас будет поворот — и фургон скроется с ее глаз. И вот скрылся — уехал Ризван!

Рухсара достала из карманчика своей темной блузки мокрый от слез платок, прижала к глазам.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Окруженное дубовым лесом, селение Чайарасы приютилось на плоской вершине крутобокой горы. Плывущие в небе облака срезали на ходу головы великанов деревьев.

Внизу, по ущелью, протекала бурная река, берущая начало высоко в горах, у самых ледников. По пути она вбирала в себя воды многих родников и речушек, набирала силу, скорость, меняла нрав, становилась злой, свирепой и все глубже и глубже вгрызалась в землю.

В реке обитали выдры. В лесах было немало черных медведей, волков и других хищных зверей. В непролазной чаще вили гнезда большие белые коршуны.

Из земли било множество минеральных источников.

В окрестных лесах водились дикие пчелы. В период их роения сельчане ходили по лесу и, найдя дупло с сотами, пудами уносили домой душистый дикий мед.

Выше, в горах, где не было лесов, простирались необъятные пастбища, на которых большую часть года паслись стада овец, коровы и буйволы жителей Чайарасы.

Поля для посевов находились рядом с деревней, на отвоеванных у леса, с помощью огня и корчевания, участках.

Из поколения в поколение чайарасинцы жили в землянках и глинобитных хижинах. Лишь в последние годы здесь начали строить одноэтажные каменные дома с балконами на деревянных подпорках. Глухая деревня стала менять свой облик.

Через деревню провели арык, берущий начало из мощного родникового источника в горе, повыше деревни. Благодаря воде стало возможным выращивать фруктовые деревья, овощи в огородах.

Дом Ярмамеда, одноэтажный, в два окна, находился в нижней части деревни, среди скал. Рядом с домом стояло несколько ульев. Прежде Ярмамед жил в отцовской землянке. Этот дом он построил совсем недавно. Балкон еще не был покрыт. От дома вниз вела тропка, которая упиралась в скалу, уходящую вертикально вверх. Ночью, стоя здесь, можно было слышать голоса хищных зверей.

Эти дикие, глухие места издавна служили приютом для тех, кому нужно было укрыться от людских глаз и властей. Здесь конокрады прятали украденных у кочевников-скотоводов лошадей.

Несколько лет назад в этих лесах скрывались те, кто не хотел идти в колхозы. Тут они считали себя в полной безопасности.

Сам Ярмамед, когда в районе начали создавать первые колхозные артели, испугался и скрылся в лес на несколько дней.

Ярмамед был человек могучего телосложения, высокий, статный, широкоплечий, подвижный, с густыми усами. Круглый год носил черную остроконечную папаху, пиджак из домотканого сукна и, такие же штаны, заправленные в длинные, до самых колен, шерстяные носки. Обувал удобные чарыки из сыромятной кожи, с острыми носами. Этот крупнотелый человек легко, как горный козел, ходил по крутым горным тропам, без промаха стрелял в парящих высоко в небе орлов, не боялся вступать в единоборство с медведями. У него было обыкновение одаривать медвежьей шкурой пришедших к нему в дом наиболее уважаемых гостей. Была у Ярмамеда лошадь под седлом, резвая, выносливая, хорошо приученная к горным дорогам, — под стать хозяину.

Когда Ярмамеду стукнуло двадцать пять лет, шесть лет назад, он женился на дочери односельчанина Чиловхана-киши. Единственная дочь в семье (кроме нее у Чиловхана было еще семь сыновей), Гейчек росла своенравной и избалованной. У нее было круглое, широкоскулое лицо, густые брови, яркие, румяные щеки, красивые крепкие руки.

Гейчек недавно исполнилось двадцать пять лет. Она была бесплодной, и, возможно, это помогло ей сохранить девичью живость и своеобразие характера.

Когда Ярмамед, не желая вступать в колхоз, скрылся из деревни, Гейчек ходила к нему на свидание в лес, приносила ему еду, отварную баранину, хлеб. Шла ночью, ничего не боясь, словно съела, как говорится, волчье сердце. Притаившись между скал, ждала мужа, прислушивалась к ночным звукам. В последний момент неожиданно выскакивала из засады, желая попугать Ярмамеда. Тот вскидывал ружье, а она весело заливалась:

— Ты чуть не убил меня!..

ЯрмамеД страстно обнимал жену, говорил:

— Вторую пулю пустил бы в себя.

Со временем их любовь не угасала. Напротив, все больше крепла. Жили они в достатке.

Ярмамед сам был неплохим хозяином, да к тому же родные жены постоянно помогали им, не скупились на подарки и прочую житейскую помощь. «Наш зять никогда ни в чем не будет нуждаться!» — говорили они.

Тесть, Чиловхан-киши, молол для них зерно. Зимой присматривал за их коровами. Летом, когда жители селения Чайарасы поднимались в горы на эйлаги, теща заготавливала для молодых на зиму масло и сыр. Ежегодно близкие Гейчек одаривали чем-нибудь своего зятя. Родители и братья Гейчек старались угадать каждое желание своей любимицы, баловали ее, не позволяли ее ресничке упасть на землю, как говорится. Видя все это, Ярмамед проникался к жене еще большей любовью и уважением.

Был он большим хлебосолом. Приходу гостей радовался так, словно этот день был для него самым большим праздником. И гордился своей славой гостеприимного хозяина, это было ему очень приятно.

Год тому назад, зимним ненастным днем, к ним в деревню приехал председатель районной Контрольной комиссии Сейфулла Заманов. Закончил все свои дела только к вечеру, прильнул лицом к окну сельсовета, увидел: на дворе идет густой снег. Сказал:

— Если бы нашлась комната, мы бы остались переночевать. Вон какая непогода! Словно кто отруби сверху сыплет.

Сидевший возле окна Ярмамед поднялся, улыбнулся приветливо Заманову:

— У нас для гостя всегда есть место! Пойдем ко мне, дорогой товарищ.

Находившиеся в сельсовете крестьяне одобрительно загудели.

Заманов, внимательно посмотрев на Ярмамеда, шепотом спросил стоявшего рядом с ним комсомольца, бывшего батрака:

— Он не кулак?

Тот ответил неопределенно, тоже шепотом;

— Живет неплохо…

— Батраков не держит?

— Нет.

— Родственников кулаков нет у него?

— Как будто нет.

— Права голоса не лишен?

— Нет, не лишен.

— Значит, не вражеский элемент?

— Нет.

Перешептывание Заманова и бывшего батрака не понравилось Ярмамеду, он рассмеялся, взял Заманова под руку:

— Ты меня не бойся, не смотри, что у меня такой рост и плечи широкие. Это все от здоровья… Сам знаешь, горы и леса порождают крепких людей, богатырей. Мы здесь вырастаем такими без всяких лекарств и врачей.

Так Заманов оказался гостем Ярмамеда.

Гейчек приветливо встретила гостя. Ярмамед позабавил его, рассказав несколько любопытных преданий отцов. Затем заговорил об охоте. Заманов с интересом слушал его. Тем временем Гейчек угощала гостя. Обычно Заманов плохо сходился с людьми, но к этой супружеской паре почувствовал необычайное расположение. Наутро он уехал.

Спустя три дня Заманов узнал, что Ярмамед ушел из деревни в лес. Заманов огорчился, да и встревожиться было от чего: Субханвердизаде мог обвинить его, главу районной контрольной комиссии, в связи с бандитом. Сейфулла тотчас поставил в известность о случившемся Гиясэддинова. После этого тайком съездил в Чайарасы, поговорил с Гейчек.

— Передай мужу, — сказал Сейфулла, — пусть выдаст властям нехороших людей, у которых он скрывается. А сам пусть возвращается домой. Мы не тронем его, я отвечаю за его голову. Пусть верит, мы ведь разделили с ним хлеб-соль.

Старания Заманова не пропали даром. Ярмамед помог властям задержать пятерых опасных бандитов. Сам же вернулся в деревню.

С того дня начала крепнуть его дружба с Замановым. Обычно, инспектируя окрестные деревни, Сейфулла, приезжая в Чайарасы, останавливался ночевать у Ярмамеда.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Еще не начало светать, когда вдруг по деревне разлетелась страшная весть: «Убили Заманова! Застрелили!» Жители Чайарасы всполошились. Говорили разное:

— Ярмамед и Заманов забыли хлеб-соль, которые ели вместе. Заманов позарился на жену Ярмамеда, а тот не стерпел этого…

— Да нет же, Ярмамед и Заманов были как братья. Тут совсем другая причина…

— Во всем, как всегда, виновата женщина! Кто же еще?..

— Женщина, только женщина!.. Женщина способна натворить такое, что даже шайтану не под силу!

Медленно светало. Жители деревни, мужчины и женщины, сходились к дому Ярмамеда. Заглядывали в окно, у которого на кровати, истекая кровью, лежал Заманов. Его рана продолжала обильно кровоточить, хоть и была туго перевязана.

Ярмамед и Гейчек, растерянные, бледные, находились на грани отчаяния. И было от чего. Сейфулла Заманов ранен в их доме! В их доме стреляли в гостя! Позор!..

«Лучше бы меня убили!» — сокрушался Ярмамед.

Гейчек слушала перешептывание женщин, ей было мучительно стыдно. Люди не спускали с нее глаз, следя за каждым ее движением. Многие думали: «Наверное, Гейчек давно была близка с Замановым… Видать, в эту ночь муж не спал, когда Заманов прилез к ней, вот ей и пришлось, спасая свою честь, поднять крик: мол, гость пристает ко мне… Но если так, почему они не добили его второй пулей?.. Добили бы, а труп спрятали в лесу. — Очевидно, Ярмамед растерялся от вида крови… Теперь, наверное, попытается свалить вину на кого-нибудь другого, скажет, что стрелял не он…»

Каждый в толпе высказывал свое мнение.

Послали за фельдшером, но он еще не пришел. Фельдшерский пункт находился на краю деревни, в другом конце, на горе. Из представителей властей здесь был только председатель сельсовета. Порядком напуганный случившимся, он ждал людей из района и поэтому не разрешал прикасаться ни к чему в комнате.

— Эй, что вы делаете?! Что делаете? — то и дело восклицал он. Следователь должен увидеть все так, как было. Иначе во всем обвинят нас. Осиротят наших детей!.. Пусть каждый стоит на своем месте, и раненого не трогайте!.. Вы что, дети?! Сам прокурор Дагбашев рассказывал в своем докладе, как надо поступать в подобных случаях!.. Он преподал нам юридический урок… Имейте в виду: кто прикоснется к раненому, тот, значит, и причастен к убийству!..

В тот момент, когда председатель сельсовета пугал сельчан, Заманов мучился и стонал на постели. Один только Ярмамед, не обращая внимания на угрозы председателя сельсовета, старался по возможности облегчить его страдания.

Особенно переживали случившееся родные Гейчек. Тот факт, что Заманов, гость, был убит ночью в доме их зятя, порождал в их сердцах определенное подозрение: «Наверно, это и вправду дело рук Ярмамеда…»

Около полудня в верхней части деревни в облаке пыли показалась группа всадников на взмыленных лошадях. Толпившиеся во дворе Ярмамеда люди высыпали за ворота. Раздались голоса:

— Приехали!.. Приехали!..

Впереди всех скакал председатель райисполкома Гашем Субханвердизаде, затем прокурор Дагбашев и начальник милиции Хангельдиев, а за ними — с десяток вооруженных винтовками всадников. Субханвердизаде погонял свою лошадь плетью, от крупа лошади шел пар. Он торопился к месту происшествия. У прокурора Дагбашева вид был подавленный, он неловко сидел в седле, уцепившись обеими руками за луку.

Позади всех, сбоку, по склону холма ехал одинокий всадник. Это был старик фельдшер. Штанины его брюк были засучены до колен. Он изо всех сил колотил ногами по бокам своего коня, однако это мало помогало. Изнуренная лошадь бежала неохотно: фельдшер только что вернулся из дальнего села, куда его с вечера вызвали к больной.

Председатель сельсовета вышел во двор и начал покрикивать на сельчан:

— Эй, вы, отойдите в сторону!.. Вон туда!.. Вон туда!.. Еще дальше!.. Живо, живо!..

Люди во дворе продолжали перешептываться:

— Сейчас начнется дело… Они нам покажут… Нам такого не простят… Вот беда!..

— При чем здесь мы?! Виноваты во всем хозяева дома… Кто бы мог подумать, что Ярмамед способен поднять руку на гостя?..

— Еще неизвестно, кто убил!.. Один аллах ведает… Мне кажется, Ярмамед ни при чем…

— В чьем доме убили, тот и убийца… Не по селу же искать того, кто стрелял… Все знают: у Ярмамеда есть винтовка…

— Да что вы болтаете… Гейчек на подлость не способна… Чистая женщина… Все бы такие были…

— Ну и дурак же ты!

— Почему это я дурак?

— Потому что тот, кто верит женщинам, дурак!

Едва Субханвердизаде въехал во двор, к нему бросился председатель сельсовета, схватил лошадь под уздцы. Гашем спрыгнул с коня и быстро вошел в дом.

— Заманов, Заманов!.. Братец Сейфулла!.. — воскликнул он жалостливо с порога и кинулся к кровати.

Раненый громко застонал.

Вслед за Субханвердизаде в комнату вошли Дагбашев и Хангельдиев. Немного погодя вошел и Ярмамед. Хангельдиев поставил у дверей милиционера и приказал ему никого не впускать в комнату.

Ярмамед, пройдя мимо Субханвердизаде, встал у изголовья раненого. Сказал дрожащим голосом:

— Выстрелили отсюда, из окна… Подлый убийца!.. Выстрелил в спину, когда бедняга спал. Пуля прошла насквозь и вышла из груди… Несчастный!..

Субханвердизаде, обернувшись, глянул краем глаза на бледного, растерянного прокурора, перевел взгляд на Хангельдиева, к поясу которого были пристегнуты три сумки с патронами. Многозначительно кивнул ему головой: мол, будь начеку, затем пристально посмотрел на Ярмамеда:

— Ну, ну, хозяин, продолжай, рассказывай, мы послушаем. Как же это случилось?..

— Вечером мы поужинали, уважаемый товарищ, чаю напились, легли спать, начал Ярмамед. — Было уже далеко за полночь, когда я проснулся от выстрела. Вскочил с постели, схватил винтовку, выбежал во двор, но там уже никого не было. Негодяй успел скрыться, словно в птицу превратился… Я выстрелил дважды наугад, обшарил все вокруг дома, только напрасно… Я вернулся в дом. Товарищ Сейфулла упал с постели на пол и бился, метался… Моя жена Гейчек держала его, чтобы он ударами не разбил себе голову…

Субханвердизаде, почти не слушая Ярмамеда, обвел глазами комнату, бросил зло:

— Дальше!.. Дальше!..

— Прибежали соседи, мы перевязали рану. Если буду жив, найду этого негодля, который стрелял!.. Не скрыться ему от меня, пусть хоть это будет сам крылатый дьявол!.. Сейфулла был мне как брат!.. Мой долг отомстить за него!..

— Дальше! — потребовал Субханвердизаде.

— Что дальше?.. Жаль, что эта пуля не пронзила моей груди!.. Мне было бы гораздо легче, чем сейчас!..

Субханвердизаде уничтожающим взглядом посмотрел на Ярмамеда, сел на кровать раненого, поднял его голову:

— Не бойся, не бойся, дорогой Сейфулла!.. Здесь все свои… Это мы — твои товарищи… Это я — Гашем…

Заманов приоткрыл веки, посмотрел на Субханвердизаде мутным взором и снова закрыл глаза.

— Замечательный большевик, замечательный товарищ!.. — Субханвердизаде обернулся к Дагбашеву, сердито добавил: — Ну, чего стоишь, чего ждешь?! Сейчас не до слез! Враг сделал свое вражье дело, и мы не имеем права плакать!.. Надо найти врага! Надо отомстить врагу! Надо покарать врага!

Дагбашев окончательно пал духом. Подошел к раненому.

— Товарищ Заманов, — выдавил он из себя. Губы его задрожали, он схватился рукой за сердце и тоже опустился на край кровати, рядом с Субханвердизаде.

— Что с тобой, дорогой? — спросил тот ехидно. — Тоже мне — сын гор!.. Джигит!..

— С сердцем плохо, Гашем… Субханвердизаде заскрипел зубами:

— Вот это прокурор! Полюбуйтесь на него! Вместо того чтобы найти классового врага, он дрожит от страха, превратился в осиротевшего ягненка!

Дагбашев был близок к обмороку от страха. Ему вспомнилась ночь, когда он на окраине города встретился с Зюльматом. Глаза бандита были полны злобы и горели, а он, Дагбашев, колебля своим дыханием листы кустов, в которых они стояли, шептал: «Гашем говорит, Заманов не должен жить… Пусть Сейфулла умрет…»

— Товарищ Дагбашев, прокурор, ты что тянешь? Начинай следствие! — приказал Субханвердизаде.

— Послушай, Гашем, какое следствие?..

Субханвердизаде обернулся к Хангельдиеву:

— У нашего прокурора большой опыт работы… Действительно, какое тут может быть следствие?

Хангельдиев покачал головой:

— А все-таки нужно провести следствие, уважаемый товарищ Дагбашев, сказал он. — Я, как начальник милиции, свидетельствую, что у нас подобного еще не бывало…

Субханвердизаде оборвал его:

— Дело абсолютно ясное, к чему тут следствие? Мне кажется, товарищ начальник, прокурору виднее.

Неожиданно Дагбашев вскочил с постели раненого, тяжело опустился на стоящий рядом стул, закрыл лицо руками:

— Ах, Гашем, Гашем!..

Сердце Субханвердизаде обмерло. Он испугался, что Дагбашев сейчас покается, расскажет всю правду. Встал, положил руку на лоб прокурора, начал слегка массировать его, другой рукой незаметно сжал горло Дагбашева, нагнулся к его уху, зашептал:

— Опомнись… Опомнись, болван… Думаешь, выиграешь?.. Думаешь, выиграешь?.. Сукин сын… — Он поднял голову, взглянул на Хангельдиева, громко сказал: — Враги пытаются перестрелять нас по одному отравленными пулями, хотят уничтожить нас всех!.. Можно ли ждать, можно ли бездействовать?! Сейчас не время скорбеть, не время проливать слезы!.. — Он вдруг бросился к Ярмамеду, схватил его за ворот рубахи, пронзительно закричал с издевкой в голосе: — Так откуда, говоришь, стреляли?

— Оттуда, из окна, — ответил Ярмамед как ни в чем не бывало и отвел руку Субханвердизаде.

— Кто стрелял оттуда?!

— Враг!.. Мой враг!.. Мой наипервейший кровник!.. Я ведь все рассказал вам!..

Субханвердизаде презрительно усмехнулся:

— Говори, ты стрелял, кулак?.. Лучше сознавайся!.. Мы все знаем, нам все известно!..

— Мне не в чем сознаваться…

Субханвердизаде с минуту пристально смотрел в глаза Ярмамеда:

— А если это ты?! Ведь ты настоящий бандит!.. Посмотрите на него, товарищи!.. Разве он не похож на бандита?! Громила!.. Бандит!.. Убийца!..

— Я?!

— Да, ты!..

Ярмамед бросился к своей винтовке, которая стояла в углу. Закричал:

— Я — бандит?! Я — бандит?! Я — убийца?! Да я сейчас!.. Эту винтовку мне дали в ГПУ!..

Гашем Субханвердизаде моментально выхватил из кобуры наган, картинно вскинул руку, прицелился в голову Ярмамеда, приказал:

— Стой, бандит, ни с места!.. Не шевелись!.. Ах ты, убийца, прирожденный бандит!.. Ах ты, классовый враг!.. Не шевелись! Или…

Хангельдиев тоже выхватил револьвер, приставил к виску Ярмамеда, сказал:

— Ты, вражина, не шевелись, говорят тебе!.. Руки вверх!.. Подними руки!..

— Заманов был моим гостем! — воскликнул Ярмамед. — Или вы не знаете нашего обычая?!

Люди во дворе зашумели. Гейчек начала царапать ногтями свое лицо, завопила:

— Люди!.. Они хотят свалить эту кровь на Ярмамеда!.. Спаси нас аллах! Это клевета!.. Это клевета!..

Кто-то в толпе захихикал. Раздались голоса:

— Эта яловая кобылица за одну ночь принесла в жертву дьяволу двух мужчин.

— И это еще не все… Из-за нее прольется еще много крови! Она дьявольское отродье!

— Уже есть — двое из сорока. А тридцать восемь еще впереди! Она — не женщина!.. Она — кровь!..

Тем временем Хангельдиев обыскал Ярмамеда, приказал своим милиционерам:

— Уведите арестованного.

Ярмамед начал буйствовать. Пять человек едва справились с ним. Связали ему руки.

Субханвердизаде распорядился:

— Возьмите его винтовку. Вон стоит, в углу… Вещественное доказательство…

Заманов простонал:

— Отпустите его… Отпустите его… Он ни в чем не виноват… Он не враг… Враг другой… отпустите Ярмамеда…

Субханвердизаде, стараясь заглушить его голос, приказал Дагбашеву:

— Это надо оформить!.. Тебе все-таки придется провести следствие. — Он сделал шаг к постели Заманова, нагнулся, произнес ласково: — Дорогой Сейфулла, дружище. Успокойся, мы схватили преступника… Ты слышишь, дорогой товарищ?..

— Он ни в чем не виноват… — Заманов начал бредить: — Товарищ Демиров!.. Пусть партия разберется!.. Субханвердизаде громко твердил:

— Не беспокойся, не беспокойся, дорогой!.. Мы схватили преступника!.. — Он посмотрел на Хангельдиева, добавил: — Ты слышишь, товарищ начальник? Он благодарит нас, говорит, что мы правильно отгадали, кто преступник…

Люди в комнате посторонились, дали дорогу фельдшеру. Субханвердизаде, подойдя к старику, кивнул на Дагбашева:

— Сначала оживите мне вот этого молодца, джигита, сына гор… Ему плохо… Кровь увидел… Есть у вас что-нибудь успокаивающее, скажем, бром?

— Есть и бром, — ответил фельдшер, порылся в сумке, достал оттуда пузырек с темной жидкостью, протянул Субханвер-дизаде: — Вот, пусть выпьет одну столовую ложку.

Старик, подойдя к раненому, откинул одеяло. Все увидели, что кровь, просочившись сквозь тюфяк, капает на пол. Рыжебородый фельдшер, недовольно ворча, принялся срезать ножницами тряпки, которыми была перевязана грудь Заманова, и кидать их на пол. В лице Заманова не было ни кровинки. Он лежал с закрытыми глазами, несвязно бормотал:

— Товарищи… Он же не преступник… Товарищ Демиров… Пусть партия разберется!..

Субханвердизаде, обшарив полки, нашел наконец ложку, наполнил ее бромом, вылил в рот Дагбашева.

— Пей, красавец, — приговаривал он, — пей, джигит, дитя гор!.. Пей да поскорей приходи в себя. Может, тогда ты начнешь следствие… — Нагнувшись к уху Дагбашева, зашептал: — Ты же знаешь, что надо делать… Забыл?.. Все произошло из-за женщины… Ясно тебе?.. Будь он сам пророк, он не смог бы устоять перед такой аппетитной бабенкой… Ты понял? — Схватил Дагбашева за плечи, встряхнул: — Эх, милый, подвело тебя сердце, однако делать нечего!.. Прокурор обязан быть острым, как меч.

— Гашем, но ведь…

— Ты должен самолично провести следствие, слышишь, ты, баба!.. Иначе это сделают другие…

Субханвердизаде нашел ручку, бумагу, чернила, разложил их на столе, который стоял рядом с очагом, затем поднял Дагбашева со стула, подтолкнул к столу. Дагбашев сел и дрожащей рукой начал писать акт. Немного погодя Субханвердизаде подошел к нему, заглянул через плечо, долго читал написанное, потом похлопал его по груди:

— Ну вот, джигит, дитя гор, так-то… Вот, милочек, и порядок! Пусть твой акт подпишут Хангельдиев, фельдшер и председатель сельсовета. А теперь набросай протокол предварительного следствия. Напиши, что при аресте Ярмамеда Заманов пришел в себя и сказал, что мы молодцы, не ошиблись, правильно определили и задержали преступника. Ты понял меня?.. Кулак, враг советской власти, прибегнул к террору. Понятно?.. Он один из врагов колхозного строя. Понял, товарищ прокурор?..

Субханвердизаде вернулся к фельдшеру и начал помогать ему. Глядя на рану Заманова, спросил:

— Я надеюсь, он поправится?..

Старик наморщил лоб:

— Ничем не могу порадовать вас… Большая потеря крови-Ничего не обещаю. Тут нужен хирург…

Никто в комнате не заметил, как Субханвердизаде тайком усмехнулся. Он ликовал в душе.

Вдвоем они забинтовали спину и грудь Заманова широким бинтом. После этого Субханвердизаде отозвал Дагбашева и Хангельдиева в угол, сказал им:

— Мне кажется, жену Ярмамеда тоже надо задержать. Как вы считаете?.. Если главный шайтан будет пойман, дело раскроется. Все случилось из-за женщины.

Дагбашев пробормотал:

— Не надо этого делать, Гашем… К чему все это?.. Разве женщина виновата?..

Субханвердизаде подмигнул начальнику милиции, наклонился к его уху, шепнул:

— Ты видишь?.. Даже нас не стесняется… Клюет на взятку. Каков, а?

Хангельдиев ничего не понял:

— Кто клюет на взятку?

— Как кто?.. Он, этот плут! Почему, ты думаешь, он не хочет арестовать жену Ярмамеда? Хочет вытянуть из нее деньжонок. Минимум — десять тысяч. А может, и все двадцать… У этой бандитской пары деньжата есть, жирные овечки!

Хангельдиев отвел глаза в сторону:

— Нет, дело не в этом… Дело серьезное… Поэтому действовать надо очень осторожно.

— Правильно говоришь, дело очень серьезное. Вот я и предлагаю тебе, товарищ начальник, получше следить за ходом этого дела, чтобы оно не хромало. Разумеется, следствие должен вести Дагбашев, но не как-нибудь, а при нас — при тебе, при мне. Говорят, одна голова хорошо, а две — лучше. Если мы не раскроем этого преступления, нам придется головами отвечать перед вышестоящими инстанциями! Партия надеется на нас! Вот о чем я тебе толкую!

Хангельдиев задумался, наконец сказал:

— Верно, это большое политическое событие. Мне кажется, это дело должно вести ГПУ.

Субханвердизаде покачал головой, усмехнулся:

— Между нами говоря, о каком политическом событии ты толкуешь, товарищ начальник? Все случилось из-за этой чертовой бабы. Аппетитная яловая телочка! Между нами говоря, от такой не отказался бы даже сам пророк Мухаммед!

— Да, и все-таки… — попробовал возразить Хангельдиев.

— И все-таки, — перебил его Субханвердизаде, — на террор это не похоже, дорогой мой. Конечно, мы придадим этому делу характер антиколхозного движения… Но, между нами говоря, тут все ясно: мужик полез к бабе, а муж схватил винтовку и — шлеп его в грудь!.. Этим он опозорил весь район, опозорил нас, подвел нас! Я считаю, мы должны придать делу иную окраску, ясно вам? Происшествию надо придать характер классовой борьбы.

Хангельдиев несогласно покачал головой:

— Боюсь, вокруг этого дела будет много шума. Лучше бы нам подождать Балахана, представителя ГПУ. Надо его разыскать, пусть это дело ведет районный политотдел. А то придется нам всем потом отвечать… Не получилось бы так, что покойника оставят в стороне, а оплакивать будут живых.

Субханвердизаде недовольно нахмурился, спросил:

— Скажите мне, а чей он человек, этот Ярмамед? Я спрашиваю вас, чей он человек?

— Ярмамед — ударник ГПУ! — сказал Хангельдиев.

— Кто дал ему эту винтовку?

— Товарищ Гиясэддинов.

— Для чего? В кого стрелять?

— В бандита Зюльмата…

— А он в кого выстрелил?

— Он обманул нас, предатель…

— Но предатель попался. Кто должен отвечать за него?..

Хангельдиев ничего не сказал, только развел руками. Субханвердизаде погрозил ему пальцем:

— А-а, начальник, понял?! Ну и молодец, молодец!.. Вот мы и добрались до сути дела. Ты молчишь, однако я понимаю тебя… Скажи мне, кто хочет, чтобы его разоблачили?.. Ты понимаешь, о чем я говорю? О ком!..

Хангельдиев, понимая, куда клонит Субханвердизаде, вздохнул и покачал головой:

— Не думаю, чтобы это было так. Дело в том, что волк, как говорится, всегда в лес смотрит… Здесь, товарищ Гашем, вовсе не то, что ты имеешь в виду.

Субханвердизаде сверкнул глазами и похлопал по плечу Хангельдиева:

— Браво, молодец, сто раз браво! Вот ты и подошел к самому главному. Нужна была бдительность. Надо знать, кому даешь винтовку, кого вооружаешь, кого против кого направляешь. А разве можно вот так — закрыть глаза и отдать государственную винтовку волку, который только вчера вышел из леса?.. Так нельзя. А я предупреждал неоднократно. Я сказал Алеше Гиясэддинову… Я настаивал, требовал, говорил, что такому человеку нельзя доверить винтовку. Я советовал запрятать этого бандита куда следует. Говорил: смотрите, вам за это придется расплачиваться! Но разве меня послушали? Верно сказал ты, сколько волка ни корми — он все в лес смотрит. Зверь останется зверем: медведь медведем, лиса — лисой. Как может тот, кто вчера стрелял нам в спину, стать сегодня нашим другом?! Не послушали меня, махнули рукой на мои слова — и вот результат!.. А я говорил, говорил!.. Нет же, оставили бандита на свободе, дали ему винтовку, говорят: мы хотим руками этого бандита поймать другого бандита Зюльмата! Ты, говорят они мне, ничего не смыслишь в политике. А я говорю: скорей земной шар перевернется вверх тормашками, чем бандит Ярмамед будет стрелять в бандита Зюльмата! И я оказался прав. Разве нет?.. Ясно теперь тебе, товарищ начальник? Понял? Смекнул?

Хангельдиев пожал плечами:

— Мне кажется… Не знаю, что и сказать…

Субханвердизаде схватил руку Хангельдиева:

— Ты большевик?

— Что за вопрос?!

— Я спрашиваю тебя, ты большевик?! Если большевик, тогда слушай меня, дорогой, и верь. Слушай и верь! Я знаю жизнь, у меня большой партийный опыт… Увидишь, как трибунал возьмет за штаны твоих друзей из-за этого бандита Ярмамеда. Увидишь, что будет с Алешей Гиясэддиновым, увидишь, чем он кончит!.. Он свое получит, этот татарин, потомок Хан-Батыя!.. Если бы он был честным большевиком, он бы давно прислушался к нашим словам. Разве можно было держать на свободе такого зверя?! Вон что вышло!.. Если даже, как говорится, я умруты будешь жить и увидишь конец всей этой истории. Дорогой мой, если не хочешь оказаться перед трибуналом, послушайся меня. Ты ведь знаешь, со мной считаются… Там, наверху!

Субханвердизаде поднял вверх указательный палец. Хангельдиев нехотя кивнул:

— Это я знаю, не ребенок…

Субханвердизаде потер пальцами небритый подбородок, глянул исподлобья:

— Вот именно, меня знают! А раз так, слушайся меня, начальник. Не забывай, ты выдвиженец, милицейский кадр, тебе доверено оружие, думай, думай.

— По закону, мой долг выполнять все, что мне прикажет прокурор товарищ Дагбашев.

— О, правильно! Так и надо!.. По закону!.. Ты слышишь, по закону!.. Твой долг — выполнять законные требования прокурора. Законные требования, ты слышишь?! — Субханвердизаде подошел к Дагбашеву, который стоял, прислонившись к стене, сказал тихо: — Смотри, трусишка, я все свалю на тебя. У тебя кишки вылезут, я раздавлю тебя, уничтожу…

— Что тебе надо от меня, Гашем?

— Ты должен делать то, что я тебе говорю. — Громко сказал: — Надо арестовать и жену Ярмамеда. Мы должны по-настоящему взяться за это дело. Необходимо распутать его до конца. Рука, поднявшаяся на революционера, представителя бакинского пролетариата, должна быть отсечена!..

Дагбашев был сломлен. Понял: Гашему Субханвердизаде сопротивляться бесполезно, это может кончиться его гибелью. Он приказал Хангельдиеву:

— Товарищ начальник, арестуйте женщину.

Субханвердизаде добавил:

— И тестя…

Дагбашев кивнул:

— И тестя, — Подумав немного, повторил: — Да, да, и тестя это необходимо для дела.

Субханвердизаде, обернувшись, подмигнул Хангельдиеву:

— Видишь, начальник, в конце концов товарищ прокурор пришел к тому же выводу, что и мы. Мы думали, он лишился чувств, а он, оказывается, размышлял все это время.

Хангельдиев заявил официальным тоном:

— Мне нужно письменное распоряжение!

Субханвердизаде усадил Дагбашева за стол:

— Верно… Человек дело говорит. Пиши официальное предписание, пусть начальник милиции исполняет.

Дагбашев взял перо и начал писать. Руки его тряслись. Закончив, протянул бумагу Хангельдиеву:

— Товарищ начальник, выполняйте распоряжение!.. — Он приосанился, посмотрел в глаза Субханвердизаде. — Я считаю, необходимо арестовать всех преступников и подозреваемых. Те, кто стрелял в председателя Контрольной комиссии, и те, кто стоит за ними, будут расстреляны! — Он подошел к кровати, на которой лежал раненый, сказал с пафосом: — Не бойся, Сейфулла, за тебя одного я поставлю к стенке десятерых!

Дагбашев лицедействовал, уж он-то хорошо знал, кто стрелял в Заманова. И он сам был одним из участников преступления.

«Отступать некуда, — решил Дагбашев. — Теперь надо идти только вперед, напролом!»

Выйдя во двор, громко распорядился:

— Отведите в сторону всех арестованных!

Через несколько минут к Ярмамеду, стоявшему у большой круглой скалы, рядом с домом, подвели, подталкивая, его жену, тестя и тещу. Сельчане недоуменно таращили на них глаза.

Субханвердизаде был немало удивлен внезапной переменой в Дагбашеве.

«Трус, трус, а вон какой, оказывается… — думал он. — Да, человек странное существо. Его не сразу поймешь…»

Субханвердизаде вышел во двор, почтительно поздоровался с сельчанами, начал расспрашивать, как им живется, выразил сочувствие по поводу того, что это неприятное происшествие случилось в их деревне.

— Имейте в виду, — разглагольствовал он, — мы все одна семья. Нехорошо получилось… Я очень уважаю вашу деревню. Вышла большая неприятность, и мне очень жалко вас. Из-за пули одного негодяя вся деревня опозорена.

Из толпы вышел старик, поднял руку, сказал:

— Аллах свидетель, начальник, никогда еще в нашей деревне не стреляли в гостя. Такого никогда не было и не будет!

Субханвердизаде покосился в сторону круглой скалы, у которой стояли арестованные, спросил насмешливо;

— А как же понимать то, что случилось этой ночью?! — Он пожал плечами. Ночные дела бывают довольно странные и необычные. Да, ночью происходят таинственные вещи… Под покровом тьмы творятся всякие недобрые дела…

Старик прошамкал:

— Мы ничего не говорим, товарищ начальник… Советская власть все знает лучше нас… Она и темную ночь может сделать такой же светлой, как этот день…

К Субханвердизаде подошла девяностолетняя старуха, тетка Гейчек.

— Товарищ советская власть, — сказала она и простерла пуку в сторону арестованных, — простите этих стариков, уважьте меня, старуху. Они ни в чем не виноваты, куда им до таких дел!..

Субханвердизаде обвел глазами толпу:

— А вы что скажете, люди?!

Один из стариков ответил ему:

— Мы все просим о том же, начальник. Мы не пожалеем своих жизней ради советской власти. Мы никогда не будем стрелять в ее человека. Эта пуля поразила каждого из нас в самое сердце. До советской власти, начальник, мой сын работал в Баку рабочим. Его убили во время забастовки. Бедный Сейфулла Заманов сам рассказал мне об этом. Когда я смотрел на Сейфуллу, мне казалось, я вижу моего дорогого Наджафа… Можем ли мы стрелять в своих родных детей?.. Хотел бы я знать, какой подлец сделал это?! Он опозорил нас перед советской властью. Как говорится, в семье не без урода, лес не без шакала. Это дело рук подлого шакала! Невинная кровь не останется не отомщенной. Злодей будет пойман. Я верю, что советская власть найдет подлого убийцу. Советская власть справедливая власть, народная власть!..

Субханвердизаде закивал головой:

— Верно говоришь, старик, верно. Советская власть справедлива. Народ — это советская власть. А советская власть — это народ!

Субханвердизаде вошел в дом. Через минуту вызвал к себе Дагбашева, затем Хангельдиева. А еще через пять минут по его распоряжению родители Гейчек были освобождены…

Оставшиеся у круглой скалы, охраняемые двумя милиционерами Ярмамед и Гейчек от стыда и позора готовы были провалиться сквозь землю.

У раненого прекратилось кровотечение, но он почти все время находился без сознания, везти его в таком состоянии в районный центр было нельзя. В сумерках, когда Заманов перестал метаться и бредить, его на самодельных носилках перенесли в местный фельдшерский пункт, что находился на отшибе, в верхней части деревни.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мадат и инструктор райкома Меджид поторапливали коней, спешили поскорей добраться до селения Эзгилл. Они должны были провести там собрание и склонить эзгиллийцев к вступлению в колхоз. Солнце уже сползало с зенита, а до селения было еще далеко, около десяти километров.

Неожиданно Меджид остановил коня и, указав плеткой на крутую скалу, сказал:

— Обрати внимание, Мадат… В тридцатом году вон там, на той скале, шел жаркий бой.

— Ничего удивительного, — ответил Мадат. — В то время в этих горах повсюду было жарко.

— А вон видишь ту гору — с раздвоенной вершиной?.. — спросил Меджид. Вон, смотри, снегом покрыта… Там застрелили двух бандитов.

— Кто застрелил?

Меджид смущенно улыбнулся:

— Откровенно говоря, я тоже участвовал в этой перестрелке. Наши ребята дали залп, один я замешкался, отстал — очень уж старательно целился, хотел попасть. После залпа один из бандитов упал, а другой побежал. Когда я выстрелил, он тоже упал. Ребята говорили, это я убил его. А там кто его знает?.. Может, еще кто-нибудь выстрелил из наших.

— А что стало с остальными бандитами? — поинтересовался Мадат. — Ушли?..

Меджид протянул вперед руку.

— Смотри, пятерых мы схватили вон за теми камнями. Помню, я пополз по снегу в обход. Отрезал сволочам путь к отступлению. Поднялся, крикнул им: бросай оружие!.. Бандиты испугались и сдались. Я на винтовке поднял папаху вверх, помахал нашим, через минуту ребята подоспели. Да, наш отряд был что надо! Он сделал свое дело.

— Кто командовал вашим отрядом?

— Кто командовал? — переспросил инструктор, усмехнулся: — А что?.. Почему это тебя интересует?

— Да так… — Мадат вдруг сделался серьезным, добавил после продолжительной паузы: — Командир — это душа отряда. Знал я одного хорошего командира… Он был для нас и отцом, и братом, и товарищем! — Помолчав еще немного, сказал: — Убили его потом… В бою убили, когда мы в атаку поднялись…

Так они ехали, коротая дорогу нескончаемой беседой. У каждого было что рассказать. Дорога шла то в гору, то вниз. На пути попадалось много камней. Лошади порядком устали, едва тащились. Наконец, миновав крутой поворот, они увидели селение Эзгилли. Оно состояло всего из пятнадцати домов, которые рассыпались по горе, далеко один от другого.

«Странная деревня, — подумал Мадат. — Вроде бы и нет никакой деревни: редкий лесок, а в нем какие-то серые холмики. Совсем не похоже на людское селение…»

Он обернулся к Меджиду:

— Подумай, где нам лучше остановиться. Хорошо, если бы дом был в центре. А то в этой оригинальной деревне мы и людей не увидим. Как считаешь?..

— Я думаю, надо остановиться у нашего Тарыверди, — сказал Меджид; помолчав немного, добавил: — Он коммунист, к тому же единственный во всей деревне.

Миновав два двора, они приблизились к стоявшему на холме небольшому домику, въехали во двор. Меджид, соскочив с коня, позвал:

— Эй, хозяин!.. Тарыверди!.. Где ты?!

С деревянной тахты, стоявшей на веранде, поднялась всклокоченная голова, за ней — ее владелец. Он недоуменно таращил на гостей глаза, сразу не признав, кто они.

Из дома выскочила молодая женщина, глазастая, белолицая, пошла навстречу гостям, приветливо улыбаясь:

— А, добро пожаловать, братец Меджид! Это была жена Тарыверди, Новраста.

— Здравствуй, здравствуй, сестрица Новраста! — заулыбался в ответ инструктор. — Как дела, как живете?

Тарыверди не спеша сошел с веранды, направился к Меджиду.

— Вы посмотрите на него! На дворе божий день, солнце ярко светит, а он спать завалился, медведь! — полушутя-полусерьезно поддел хозяина Меджид, показал на лошадь Мадата: — Помоги, пожалуйста, гостю!

Тарыверди взял из рук Мадата поводья, увел обеих лошадей в конец двора, привязал к дереву. Затем принес им охапку свежескошенной травы, на которую лошади с жадностью набросились.

Меджид расседлал лошадей, принес на веранду свою бурку и хурджун. Затем обратился к хозяину:

— Ну, товарищ Тарыверди, что хорошего в Эзгилли? Рассказывай, а мы послушаем!

— Спасибо, живем понемногу.

— Чем занимаетесь? Что делаете?

— Молимся за тебя, о твоем благополучии, товарищ Меджид.

Инструктор начал представлять Мадату хозяина дома:.

— Тарыверди — наш коммунист, единственный во всей деревне. Так сказать, коммунист-одиночка. Я уже говорил тебе о нем…

Мадат поднял глаза на фуражку, которая красовалась на голове Тарыверди, поинтересовался:

— У вас и комсомольцы есть?

— Комсомольцев у нас четверо, товарищ Мадат… Коммунистов, кроме меня, нет…

Новраста сделала мужу знак рукой, приглашая его войти в комнату. Но тот не понял ее. Новраста хотела посоветоваться с мужем, как ей принять гостей. Самовар у них был очень маленький и худой, в топку проникала вода, и он долго не закипал. Можно было одолжить хороший самовар у соседей. Тарыверди же, как только увидел инструктора райкома, порядком струсил. Меджид всякий раз при встрече устраивал ему экзамен на предмет политической грамотности, сердился не на шутку, бранил его:

— Ах ты несчастный!.. Нет, не верю, что из тебя член партии получится… Ты для нас только лишний груз. Балласт!.. Балласт!.. Ты стоишь на одном месте… Взрослый человек, сколько раз тебе говорилось, чтобы ты рос, прогрессировал, развивался!.. Стань человеком, ликвидируй свою политическую неграмотность! Общество идет вперед, а ты плетешься в хвосте. Ну, возьми себя в руки, подтянись!.. Стань активным членом общества. Завтра будем организовывать в деревне колхоз — нам понадобится человек. Подойдут выборы, возможно, мы выдвинем тебя в председатели сельсовета. В моем списке семьдесят восемь коммунистов, ты — один из них. Или будь в авангарде, или же прочь из наших рядов! Нам не нужен пассивный балласт!

В этом году Меджид уже трижды виделся с Тарыверди, и всякий раз бедняге доставалось на орехи. В конце концов инструктор заставил Тарыверди купить учебник родного языка для малограмотных, наказал его жене, которая в свое время окончила четыре класса:

— Ликвидировать его неграмотность.

Тарыверди измарал более двух десятков тетрадей. Он держал их наготове, чтобы при удобном случае показать суровому райкомовскому инструктору. Кроме того, в одной из отдаленных деревень он купил более десятка книг, рекомендованных ему Меджидом. Сейчас все они, ни разу не раскрытые, стояли на полке в комнате. Как-то Новраста спросила его:

— Зачем тебе эти книги, ай, Тарыверди? Только лишняя пыль в доме… Ты ведь еще азбуку не осилил! На это Тарыверди ответил:

— Пусть книги всегда будут у меня над головой, может быть, тогда инструктор Меджид отвяжется от меня!..

Тарыверди махнул рукой в сторону жены, которая стояла у порога и сердито смотрела на него.

— Делай сама что хочешь, — сказал он. — Отвяжись от меня! Мне сейчас предстоит экзамен.

Однако у Меджида и в мыслях не было экзаменовать Тарыверди в присутствии заведующего отделом агитации и пропаганды райкома партии. Не хотел срамить его.

И тем не менее это не спасло Тарыверди. Мадат, желая ближе познакомиться с этим единственным в деревне коммунистом, подозвал его к себе, спросил:

— Итак, товарищ Тарыверди, вы говорите, у вас в деревне есть еще четверо комсомольцев?

— Да, четыре человека…

— Хорошо, а теперь скажите мне, как вы, коммунист, осуществляете руководство своим комсомолом? Вы поняли мой вопрос?..

Сбитый с толку Тарыверди растерянно, жалобно посмотрел на Меджида. Тот насупился:

— Ну, чего уставился на меня? Человек спрашивает тебя — отвечай!

— Я, дорогой товарищ, хожу на все их собрания… — промямлил Тарыверди. Учу их, даю наставления… Говорю им: будьте хорошими, живите хорошо…

— Понятно, товарищ Тарыверди, а как вы осуществляете помощь сельсовету?

Тарыверди тем временем немного оправился от испуга, вскинул глаза на Меджида, как бы говоря: «Видишь, пока я не подвел тебя!» Инструктор скривил губы и кивнул на Мадата:

— Вразумительно отвечай на вопрос человека!

— Значит, вы занимаетесь делами сельсовета, так? — допытывался Мадат. Меня интересует, товарищ Тарыверди, как вы конкретно помогаете сельсовету?

— Честное слово, товарищ, я делаю все, что в моих силах! — выпалил Тарыверди. — Из кожи лезу вон! Клянусь вам своей совестью, чтоб мне провалиться на этом месте, я из сил выбиваюсь!.. Я им во всем помогаю. Приходит мясо, приходит масло, приходит шерсть — я помогаю, сил не жалею!.. Заберусь бот на этот холм, смотри!.. — Он махнул рукой куда-то в сторону. Заберусь туда и кричу: «Эй, люди, на собрание!..» Собираю людей в одно место и объясняю им, говорю: кто сдаст заготовку вовремя — тот друг советской власти, а кто не сдаст — пусть пеняет на себя! Учу их: отдал заготовку — ступай себе домой!

Меджид недовольно покачал головой:

— Сколько раз я говорил тебе, Тарыверди, что это — дело уполномоченного Совета. Ты же — коммунист, должен вести разъяснительную работу среди людей. Ведь я тебя однажды учил, как надо выступать перед людьми. Забыл?!

— Когда это было, товарищ Меджид? Я делаю все, что вы мне говорите, а про это не помню. Когда это было? Нет, вы не учили меня… Когда это было?..

Мадат, подняв руку, прервал их спор, спросил:

— Что вы думаете по поводу колхоза, товарищ Тарыверди? Смотрите, повсюду создаются колхозы. Есть уже такие, которые существуют три-четыре года. Неохваченными остались только окраины, отдаленные уголки, такие, как ваш. Что, если и в вашей деревне, в Эзгилли, организовать колхоз?! Что вы думаете об этом?

— Я считаю, после того как колхозы будут созданы повсюду, он образуется и тут, у нас… Иначе для чего тогда я здесь живу?!

— Хорошо, а что вы лично, товарищ Тарыверди, делаете здесь для этого? Как стараетесь?

— Да так и стараемся. По правде говоря, дорогой товарищ Мадат, мы еще в прошлом году ходили и всем объясняли…

— Что вы объясняли? Что вы говорили людям? Расскажите, пожалуйста, поподробнее.

— Мы объясняли людям, что главное в жизни — это колхоз. Колхоз — это начало и конец всей нашей жизни. Однако есть люди, которые уперлись, сунули, как говорится, обе ноги в один чарык!

— Хорошо, товарищ Тарыверди, меня интересует, что говорят люди конкретно, когда вы начинаете агитировать их за колхоз? Что у них в душе?.. Это вам известно?..

— Чтобы все объяснить вам покороче, скажу так… Говорю им — они соглашаются, говорят: вступим весной, когда начнется пахота… Пахота наступает — прихожу к ним, спрашиваю: ну как? Отвечают: погоди немного, вступим в косовицу. А в косовицу говорят: вступим осенью, после жатвы. Так и откладывают — все на завтра да на завтра…

Мадат извлек из кармана свернутый вчетверо лист бумаги, развернул его, пробежал глазами.

— Вот здесь написано — читаю: «В прошлом году товарищ Тарыверди зарезал на мясо одного быка, а второго продал в этом году…» Что вы скажете на это, товарищ Тарыверди? Было такое?

Лицо Тарыверди сделалось пунцовым.

— Это наговор, клевета!.. — воскликнул он. — Завистники!.. Не верьте, дорогой товарищ!..

Мадат сунул бумагу под самый нос Тарыверди:

— Почему же они завидуют тебе?

Тарыверди с мольбой во взоре посмотрел на Меджида, как бы ища у него поддержки:

— Вот он знает, дорогой товарищ, я ушел из этой деревни в другую деревню и там вступил & партию, билет получил, вот люди и завидуют мне!..

У инструктора Меджида мгновенно испортилось настроение. Он начал нападать на Тарыверди:

— Это что за история с быками, товарищ член партии? Ты вправду зарезал? А я ничего не знаю.

— Вражеские наговоры!.. — божился Тарыверди. — Клянусь вам!.. Бык был стар, ни одного зуба во рту не осталось, все повыпадали… Он больше ни на что не годился, только на убой… Клянусь аллахом!..

Мадат спросил строго:

— А где второй бык?

Тарыверди обернулся к двери, кивнул на жену, которая разжигала самовар, сказал смущенно:

— Откровенно говоря, дорогой товарищ, извините меня, конечно… Новраста была совсем раздета… А ведь два раза в неделю нас зовут. в гости. Вот я взял и продал быка, чтобы прикрыть, как говорится, наш позор, чтобы люди не говорили: кандидат партии, а за женой смотрит плохо! Если бы люди не были завистливыми, они бы написали правду…

— Партийный билет должен находиться в чистых, достойных пуках! — горячо сказал Мадат. — Ясно?

— Правильно! — согласился Тарыверди. — Но ведь жизнь есть жизнь, а в этих горах чего только не случается…

— Нет, коммунист — везде коммунист. Ты на горы не сваливай. Горы ни при чем!.. Ясно?..

Тарыверди, красный как свекла, снял папаху, утер рукавом потный лоб, пробормотал:

— Извините меня, дорогой товарищ Мадат, на этот раз… Я больше не ошибусь… Клянусь вам!..

«Вот так история!.. — думал сконфуженный Меджид. — Теперь в райкоме скажут: „Где, товарищ инструктор, была ваша большевистская бдительность?“ Что я отвечу?.. Темный, безграмотный тип, двух слов связать не может, а вот взял да проел двух быков, и никто ничего не знал… И ему, этому чурбану, еще досталась в жены эта голубоглазая красотка!.. Вот повезло болвану!.. Но я то, я — то хорош!.. Как я пропустил такого в партию?! И ведь теперь спросят с меня!..»

Мадат внимательно посмотрел на Меджида, словно читал его тайные мысли, усмехнулся:

— Такие-то дела, товарищ инструктор райкома!.. В горах вы в одиночку справились с пятью бандитами, а здесь, в деревне, член партии Тарыверди съедает живьем двух быков, и вы ничего не знаете!..

— Вы правы, товарищ Мадат. Этот Тарыверди опозорил меня. — Меджид потупил глаза. — Конечно, я виноват перед вами… Но ведь и Тарыверди тоже…

Он не договорил, осекся.

Хозяин дома сокрушенно покачал головой:

— Нет, товарищ Меджид, вы тут ни при чем! Я один во всем виноват. Оступился…

Мадат поднял глаза на Тарыверди, спросил:

— Где вас принимали в партию? И кто?

— Честное слово, дорогой товарищ, я не чужой человек в партии, — торопливо заговорил Тарыверди. — Меня хорошо знает партийная ячейка соседнего села. В один из дней вызвали, дали вот эту книжечку. Ах, как я был рад! У меня будто выросли крылья! Мне казалось, еще немного — и я смогу улететь туда, в небо, к звездам!

— Ну, а как же случилось, товарищ Тарыверди, что вы потом упали на дно мрачного ущелья? Инструктор Меджид покачал головой:

— Отлично сказано! Он настоящий балласт!

— Никакой я вам не балласт, товарищ инструктор райкома, — обиженно сказал Тарыверди. — Я — батрак. А за партию я готов на смерть! Умру на посту!..

— «На смерть, на смерть»!.. — передразнил его Меджид. — А почему ты тогда быков своих загубил?!

— Ошибка получилась, товарищ Меджид, — покаялся Тарыверди. — Но ведь говорят: раб не без вины, хозяин не без милости.

Мадат насупился:

— Ты, я вижу, мастер красиво говорить. Раб!.. Хозяин!.. Не знаю, что и сказать про твое сознание… Отсталый ты человек, Тарыверди. Разве у нас есть еще хозяева, рабы?! Скажи мне, откуда у тебя были быки?

— Взял ссуду в банке и купил двух быков.

— Выходит, советская власть идет навстречу, дает тебе — а ты проглатываешь?!

Инструктор Меджид решительно взмахнул рукой:

— Товарищ завотделом, я считаю, этого Тарыверди надо выгнать из рядов партии к чертовой матери!

— Это же позор! — простонал Тарыверди. — Ведь у меня есть враги и есть друзья… Уж лучше смерть, чем такой позор!.. Лучше заройте меня живьем в могилу!

— Не обращайте внимания на его слова, товарищ Мадат, — вставил Меджид. Этот Тарыверди истинный двурушник!

Тарыверди казалось, что наступил конец света. «Что делать?! Что делать?!» — думал он в отчаянии. Новраста была занята по хозяйству. Она и не подозревала, о чем говорят мужчины. Тарыверди не спускал глаз с жены, думая найти сочувствие хотя бы в ней.

Меджид повторил:

— Гнать надо таких из партии!

— Нет, не согласен с вами, товарищ Меджид, — возразил Мадат. — Гнать — это крайняя мера. Долг инструктора — воспитывать людей! Я сам из батраков, когда-то тоже был вот таким же темным, несознательным…

Меджид замахал руками:

— С кем вы равняете себя, товарищ Мадат! Можно ли сравнивать вашу голову с его головой?!

Мадат усмехнулся:

— А почему бы и нет? Из Тарыверди может получиться неплохой коммунист. Мы подучим его, подготовим, отправим на курсы. Как ты на это смотришь, Тарыверди?

Хозяин дома развел руки, замотал головой:

— Мне нельзя… Кто дома-то останется?

— Ничего!.. — усмехнулся Мадат. — Что случится с твоим домом? Не развалится небось!

— В доме должен быть хозяин, — угрюмо пробубнил Тарыверди. — На курсы мне нельзя…

Новраста, кончив заниматься самоваром, подошла к ним. Взглянула на залитое потом лицо мужа и звонко рассмеялась:

— Что это вы, товарищи, навалились вдвоем на одного?

— Мы записываем твоего молодца на шестимесячные курсы, которые скоро откроются в районе. Он там и грамотой овладеет, и политическое сознание обретет, — объяснил Мадат.

— Я согласна, пусть едет, — сказала Новраста, передернув плечами. — Вам виднее!.. Я согласна.

Тарыверди зло глянул на жену, заворчал:

— Не обращайте внимания на ее слова, товарищи… Она женщина, что с нее взять?.. В доме обязательно должен быть мужчина.

— Ничего, ничего, поезжай! — пропела Новраста и опять залилась смехом. Раз говорят — езжай.

Меджид сказал неуверенно:

— Поедет — станет человеком.

— Пусть едет хоть сегодня, — серьезно ответила Новраста. — Прямо сейчас, сию минуту, я согласна. Хочу, чтобы мой Тарыверди стал одним из первых в районе.

В сердце Тарыверди закралось сомнение: «Она хочет от меня избавиться!»

Мадат и Меджид, оставив в покое Тарыверди, заговорили между собой о предстоящем собрании сельчан, о необходимости как можно скорей организовать в Эзгилли колхоз.

Вдруг они услышали конский топот. Обернулись и сразу узнали всадника: это был Хосров.

Въехав во двор, Хосров соскочил на землю, поздоровался и протянул Мадату пакет. Конь Хосрова был в мыле, тяжело дышал, с губ его на землю падала белая пена. Меджид, увидев, что Хосров сменил милицейскую форму на форму уполномоченного политуправления, спросил:

— Как это понимать, Хосров? Вы перешли на новую работу? Чекист? Когда успели?..

— Да уже несколько дней как работаю. Оформлять меня начали давно, заполнил анкету, отдал товарищу Гиясэддинову… И вот в Баку утвердили…

— Растут люди, — заметил Мадат. — Молодец, Хосров, рад за тебя! Из Тарыверди, я думаю, тоже выйдет человек. Выдвигать людей из низов, из народа наша святая обязанность. Увидите, замечательных работников мы вырастим!

Хосров показал глазами на пакет:

— Очень серьезное дело, товарищ Мадат.

Мадат, отойдя в сторону, вскрыл пакет. Извлек из него листок бумаги, развернул — и лицо его сделалось белым как полотно.

Он читал адресованные ему строки:

«Товарищ Мадат! В районе произошло трагическое событие. Я только что вернулся из поездки по селам и узнал: ночью в деревне Чайарасы стреляли в Заманова. Срочно выезжаю…»

Письмо было подписано старшим уполномоченным политотдела района Балаханом.

Мадат некоторое время размышлял, затем спрятал письмо, обернулся к Тарыверди, махнул рукой:

— Хозяин, коня! Поскорей!..

Известие потрясло его. Ведь он сейчас в районе вместо Демирова. Несет ответственность за весь район!

«Нехорошо, нехорошо получилось, — думал он. — Уехал в отдаленные деревни и оставил без присмотра весь район… И вот жизнь преподносит горькие уроки…»

Мадат молча сел на коня. Посмотрел на Меджида: лицо того выражало полную растерянность.

— А как же я, товарищ Мадат? — спросил инструктор. — Мне тоже ехать?

Мадат распорядился:

— Вы останетесь здесь и проведете собрание. Ясно? Надо создать в Эзгилли колхоз, это очень важно.

Он протянул руку Меджиду. Тронул коня, выехал из ворот. Хосров последовал за ним. Через минуту их уже не было видно в деревне.

Меджид призадумался: «Странный он, этот Мадат. Легче летом в зной достать лед, чем выведать у него что-нибудь. Узнал про быков Тарыверди — молчит, сразу ничего не сказал мне. Получил пакет — помрачнел, опять я ничего не знаю. Как с таким человеком держать себя?..» Он приказал Тарыверди:

— Вечером собери людей. Пусть придут к твоему тестю Намазгулу-киши. У него дом большой. Если будут спрашивать, в чем дело, отвечай: дело очень важное. Понял?

— Понял. Будет исполнено, товарищ Меджид.

— И еще… — сказал инструктор. — Возьми моего Серого и попаси где-нибудь на лужайке. Прямо сейчас, не теряя времени… Кроме того, к вечеру накоси пару мешков свежей травы, чтобы ночью Серый не голодал.

— Все сделаю, как ты сказал, товарищ Меджид!

Через минуту Тарыверди уже вел его жеребца, резвого мышастого трехлетка карабахской породы, к воротам. Крикнул Новрасте:

— Ай, гыз, пошли, поможешь мне! Новраста отмахнулась:

— Ты что — ребенок?! Сам не управишься? Мне некогда, я занята по дому.

Тарыверди насупился, сказал твердо:

— Ребенок я или взрослый, но ты дома не останешься!.. Идем!.. Живей, живей, ай, гыз!

Новраста, не желая ругаться с мужем при госте, направилась к воротам. Тарыверди прихватил с собой веревку, серп и вышел со двора, держа коня в поводу. Новраста покорно следовала за ним.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Тарыверди было три года, когда мать его Махтабан, обездоленная вдова, пошла в услужение в дом богатого сельчанина Намазгулу-киши. Спустя семь лет мать внезапно умерла, Тарыверди же так и остался жить в доме Намазгулу-киши. Он был шустрый, расторопный мальчуган, помогал хозяину по дому, смотрел за скотиной, летом пас его овец. Рано, лет тринадцати, начал заглядываться на хозяйскую дочку Новрасту. Он привык считать дом Намазгулу-киши своим и не помышлял никуда уходить от него.

Так прошло еще несколько лет.

От Намазгулу-киши не укрылись игривые отношения его юной дочери и подросшего батрака. Постепенно в нем укрепилась мысль:

«По нынешним временам выгоднее иметь зятем бедного батрака, чем человека богатого. Если Тарыверди станет мужем Новрасты, я всегда в трудную минуту, не дай, конечно, аллах, смогу сказать: „Я труженик, вот мои мозолистые, жилистые руки, а зять мой — бывший батрак!..“».

Приняв в душе твердое решение породниться с бедняком, он однажды завел разговор с женой:

— Послушай, Нурджахан, пора нам выдавать дочь замуж. Самое время. Знаешь, если кипящее молоко вовремя не снять с очага, оно убежит. Я подумал: лучшего зятя, чем Тарыверди, нам не сыскать. Он для нас и нукер, и ключ к двери сердца новой власти.

Нурджахан всплеснула руками:

— Что ты говоришь, Намазгулу?! На нас аллах разгневается, если мы отдадим нашу беляночку Новрасту этому бездомному бедняку. Опомнись!

— Сам аллах за это, жена. Аллах хочет, чтобы дочь Намазгулу, сына Аллахгулу, вышла замуж за Тарыверди, сына батрака-косаря Мами и вдовы-беднячки Махтабан. Это его воля, он послал нам зятя. Мы должны смириться, не перечить божьей воле.

— Позор!.. Как можно привить нашу кость к кости бездомной собаки?! Опомнись, киши, опомнись!..

— Время трудное, жена. Кто сейчас думает о костях?! Сейчас каждый должен думать о своей голове. У человека главное — жизнь. Сейчас это наша забота… Соображай, жена!

— Выходит, мы теперь должны жить в тени этого Тарыверди?! Выходит, теперь мы должны прятаться у него под крылом?! Да разве может гора укрыться в тени куриного яйца?! Не понимаю тебя, Намазгулу, где ты ищешь тень?! Если бы это был хоть кто-нибудь из начальников, которые наверху. Тогда еще куда ни шло…

— Тарыверди — лучше, — настаивал на своем Намазгулу. — Нам нужен щит… Ты понимаешь, что такое щит, жена?

— Понимаю, все понимаю. Хочешь принести в жертву себе, своему благополучию родную дочь.

Намазгулу решительно хлопнул ладонями о колени:

— Иначе не будет, жена! Другого выхода у нас нет. Я все обдумал, все взвесил. И я пришел к выводу, что этой жертвы требует время. Такова наша судьба, против нее идти нельзя.

И Новраста стала женой Тарыверди. Намазгулу-киши помог зятю починить, привести в порядок убогую хижину, оставшуюся ему от отца, батрака Мами. Молодые стали жить отдельно.

Тесть поучал зятя:

— Ты, милочек, должен жить в лачуге своего родителя. Пусть твоим самоваром будет вот этот измятый, видавший тяготы кочевой жизни самоваришко. Ничего… Пусть твоим одеялом будет вот этот старенький грубый палас. Ничего… Раз ты батрак, кричи так, чтобы тебя за пять верст было слышно: «Я — батрак!.. Я бедняк Тарыверди, сын бедняка Мами!..»

— Я тоже так считаю, дядя Намазгулу. Я с вами согласен. Мудрые слова! поддакивал зять.

— Вот и молодец, сынок. Кроме того, ты должен быть всегда на виду, всюду совать свой нос. Первым делом вступи в эту самую… партию. Кто в нее вступает — становится человеком. Ты тоже вступи, стань человеком. Я тебя заверяю: если у тебя есть голова на плечах, через три — пять лет ты станешь видным начальником. Сейчас время батраков и бедняков! — Говоря это, Намазгулу-киши вздыхал: — Ничего не поделаешь… Жизнь — это горная дорога: то спуск, то подъем. В нашей жизни человек как на колесах. Один едет в гору, другой — с горы. Ясно тебе, понимаешь, сынок?

— Понимаю, все понимаю.

— Понимаешь, да не сразу — с запозданием, — сокрушался тесть. — Зелен ты пока еще, зелен… Созревать тебе поскорей надо, Тарыверди.

Тяжелые тумаки Намазгулу-киши сделали в свое время свое дело: Тарыверди приучился к повиновению.

— Всегда, везде и во всем будь сообразительным, — наставлял тесть зятя. Понял, сынок?

— Понял, понял. Чего тут не понять? Все ясно. Сообразительным надо быть…

— Нет, ничего ты не понимаешь, — вздохнул Намазгулу-киши. — Учись, дорогой, учись!.. Учись у жизни. Пойми наше время. Не будь простаком, очнись!.. Тебе говорят: грамота, — учись. Говорят: книги — читай. Говорят собрание, — иди, не пропускай. Понял, сынок? Вот так надо жить. Теперь ты наш сын. Была у нас одна-единственная дочь, которую мы берегли как зеницу ока. Отдали ее тебе. Остался у нас один малый сынок — Оруджгулу. Считай, он тоже твой, в твоей тени теперь будет жить. Не скоро он будет нашим кормильцем. Говорят, пока жеребенок станет крепким конем, хозяин его ноги протянет. Верно я говорю, сынок?

Можно ли было не поддакивать такому мудрому ласковому тестю? И Тарыверди поддакивал:

— Верно, дядя Намазгулу, верно. Все правильно говорите, согласен с вами. Мудрые слова!

— Вот так-то, сынок… Запомни, непросто жить на этом свете. Ты сам видишь, как я тружусь, работаю, как лезу вон из кожи. А разве враги не называют меня кулаком?.. Недавно пошел к Гаджи, он приходится дядей прокурору Дагбашеву, брат его отца… Говорю ему: «Помоги, Гаджи, болтают про меня всякое, хотят моей погибели!..» Смотрю: Гаджи и сам какой-то жалкий, испуганный. Однако Гаджи есть Гаджи, у него есть защита, есть на кого опереться. Спрашиваю: «Что с тобой, Гаджи?» Говорит: «Болен я, даже на улицу не выхожу погреться на солнышке, худо мне…» А я ему: «Все на свете меняется, не вечно снег идет, не вечно мерзнут ноги…» Сказал он мне: «Поговорю с племянником, ни о чем не беспокойся…» Он ведь дядя прокурора, большого человека. Конечно, я ходил к нему не с пустыми руками.

— Разумеется, — вставил Тарыверди. — С пустыми руками к Гаджи идти бесполезно. Я его знаю.

— Видишь каков он — этот Гаджи. И какого имеет племянника! Прокурор — не шутка. Хоть сам нездоров, но голова в порядке, хорошо варит. Словом, помни: сейчас твое время. Не будь простофилей. Не зевай! Встряхнись!.. Двигайся, действуй!

— Понимаю, понимаю! Я все понимаю! — твердил Тарыверди. — Мудрые слова, дядя Намазгулу.

— Понимать, может, и понимаешь, — вздыхал тесть, — да толку что? Не ловок ты, странный. Удивляюсь тебе.

Неизвестно, что Тарыверди понимал, что не понимал, но жену свою, Новрасту, он, ему казалось, понимает хорошо. Ее он ни на минуту не выпускал из поля своего зрения. Любил. До безумия. И ревновал.

Вот и сегодня, едва увидел гостей, его забрали сомнения: «Чего это к нам опять приехал инструктор Меджид? Может, Новраста его притягивает?!» Когда же Меджид поручил ему пойти попасти Серого, его подозрения еще больше усилились.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Когда муж и жена вернулись домой, Меджид начал заигрывать с Новрастой:

— Ай, гыз, согласен подарить тебе моего Серого. Ты правильно сделала, что села на него. К чему утомлять ножки ходьбой?.. Эй, Тарыверди, хочешь, я подарю Серого моей сестре Новрасте?

Тарыверди нахмурился:

— У отца твоей сестры только свиней да птичьего молока нет в доме, буркнул он угрюмо. — Зачем ей твоя лошадь?

— Эх, Тарыверди, ничего ты не понимаешь! — весело продолжал гость. Подарок отца — это одно, а подарок брата — совсем другое.

Новраста заулыбалась:

— Большое спасибо тебе, братец Меджид! Да хранит тебя всегда аллах! Хороший ты человек.

Меджид подошел, помог женщине слезть с лошади. Затем провел ладонью по крупу Серого, обернулся к хозяину дома:

— Эй, Тарыверди!.. Что с конем? По-моему, на нем скакал сам дьявол. Почему Серый такой взмыленный? Он едва стоит на ногах.

— В чем дело, товарищ Меджид? Что там еще? — недовольно отозвался Тарыверди. — Опять я виноват! Мы как будто ни у кого не одалживали денег, а с нас долг требуют.

— Дорогой мой, посмотри сам: Серый весь мокрый — хоть выжимай его. Скажи правду, Тарыверди, куда ты скакал на нем?

— Куда я мог скакать? О чем ты говоришь? Подумай сам, ведь я был не один, с женой. Мог ли я бросить ее одну в лесу?..

— Может, все-таки удрал от Новрасты? Скажи правду. Чувствую, ты обманываешь меня.

— Нет. Вместе ушли, вместе пришли. Я Новрасту одну не брошу. Лес — это лес.

— Новраста, сестрица, так ли это было? — спросил Меджид. — Признайся. Где ты, Новраста?! Ай, гыз!

Женщина была за домом и не отозвалась. Меджид, сокрушаясь, продолжал ходить вокруг коня.

— Нет, Тарыверди, ты не проведешь меня! — сердился он. — Посмотри, на кого похож мой Серый. Даже голову не держит, вот-вот упадет. Сознайся, ты скакал на нем и загнал.

— Ай, товарищ Меджид, клянусь аллахом, меня даже мой хозяин Намазгулу не притеснял так, как притесняешь ты. Что тебе надо от меня, дорогой? Я сделал добро тебе и твоей лошади, попас ее, а ты недоволен. Странные люди!.. Удивляюсь, что ты ко мне привязался? Сразу, как приехал, начал! То не так, это не так. Теперь вот лошадь!..

Меджид решил не ссориться с Тарыверди и умолк. Навалил перед Серым гору травы, привязал поводья к изгороди.

Новраста зажгла маленькую керосиновую лампу, повесила ее над тахтой на веранде.

— Что будешь кушать, братец Меджид? — спросила она, с деланным смущением отводя глаза в сторону. — Что твоя душа хочет?

— Гыз, почему Серый в таком виде? — поинтересовался Меджид. — Скажи мне правду.

— Разве ты, братец, не хотел подарить мне Серого? — ответила вопросом на вопрос хитрая женщина.

— Но что с ним?

— Это знаем я и он, твой конек…

— Серый — твой, дарю его тебе. Но кто скакал на нем? Прошу тебя, сестрица, скажи, умоляю!

— Я скакала.

Лицо Меджида расплылось в широкой улыбке, он хлопнул в ладоши, воскликнул:

— Сто таких коней, как Серый, не жалко принести в жертву моей милой сестренке Новрасте!. — Затем обернулся к хозяину: — Все, Тарыверди, не будем больше ссориться. Ну, не хмурься, не хмурься… Ты почему такой сердитый?

Сидевший на тахте Тарыверди отвел глаза в сторону и промолчал. Он был мрачнее тучи.

Новраста налила воды в самовар, разожгла его. Затем поймала в сарайчике молодую курицу, принесла на веранду. Меджид, чувствуя себя в этом доме свободно, как хозяин, сам зарезал птицу.

— Приготовь чихиртму, гыз, — попросил он. — Но Тарыверди не получит ни кусочка! Вернусь с собрания — мы с тобой вдвоем попробуем эту курочку.

Новраста поставила казан на очаг и начала проворно ощипывать курицу.

— Тарыверди, ступай в деревню, собери людей, скажи — собрание будет, распорядился Меджид, Тарыверди отмахнулся:

— Я один не пойду. Меня никто слушать не станет. Вдвоем пошли, товарищ Меджид.

Меджид мысленно обругал строптивого мужика. Но делать было нечего. Они вдвоем вышли со двора.

Тарыверди сразу же начал горланить:

— Эй, люди!.. Эй, ребята!.. На собрание!.. Все к дому дяди Намазгулу!.. На собрание!.. Эй, на собрание!.. Из домов послышались голоса:

— В чем дело, дорогой?..

— Ты что орешь, Тарыверди, людей пугаешь?! Что случилось?.. Куда ты зовешь нас?..

Тарыверди не переставал кричать:

— Э-э-эй!.. На собрание!.. На собрание!.. Из района приехал инструктор!.. Все на собрание!.. Ему отвечали:

— Я давно уплатил налог!.. Какое может быть еще собрание?.. Что там еще надо от меня?! Тарыверди объяснял:

— Ничего от тебя не надо!.. Ничего от тебя не требуют!.. Только приди на собрание!..

— Зачем же мне идти, если собрание — дело добровольное? — упорствовал крестьянин.

— Добровольное, — значит, людей слушать не надо?! — кричал Тарыверди. Эх, темный народ!..

Он проворно залез на плоскую крышу невысокого дома, вновь заголосил:

— Люди, на собрание!.. Эй, тетка Гюльэтэр, и ты иди на собрание!.. Все, все — к дому Намазгулу-киши!..

Старая Гюльэтэр недоумевала:

— Какое может быть собрание в темноте?!

— Не бойся, там будет лампа, — успокаивал ее Тарыверди. — Специально для тебя зажгут.

— «Лампа, лампа»… — ворчала старая женщина. — А как я пойду в темноте к дому Намазгулу-киши?! Еще ноги сломаю.

— Ничего, одни ноги сломаешь — другие вырастут! — смехом отвечал Тарыверди.

Затем он взобрался на крышу другого дома, позвал:

— Эй, дядя Гумбатали, на собрание!

— А что случилось, сынок?

— Приходи — узнаешь!

— Ох, беда! Встанет твой комсомол и будет говорить три часа. Уснем!

— А ты перехитри его — сам возьми слово и говори четыре часа!.. И не заснешь!..

— Да кто же нам позволит болтать столько времени, дорогой?! Да и где нам найти столько слов?! Клянусь аллахом, сколько я ни стараюсь — не могу найти ни одного словечка для собрания! Ничего не приходит в голову. О чем говорить?.. И так, без слов, все ясно, каждый о каждом все знает!.. Вот говорили вы — курсы для грамотности. Ничего из этих курсов не получилось. Живем-то как? Сегодня здесь, завтра — там! Мы ведь кочевники… Стал и учитель кочевать с нами, а что вышло?.. Ничего!.. Кто учится играть на зурне в шестьдесят — заиграет лишь на том свете!.. Верно ведь, сынок?.. Так дайте нам спокойно умереть, не мучайте!..

— Никто вас не мучает, дядя Гумбатали, живите себе!.. Сегодня будем говорить не о малограмотных. Успокойся, старик!.. Речь будет о другом.

— О чем же?.. Или секрет?..

Наконец Тарыверди удалось уговорить старика Гумбатали пойти на собрание. После этого он взобрался на следующую крышу и затеял с хозяином дома словесную перепалку. Немного погодя обернулся, окликнул инструктора:

— Эй, товарищ Меджид!.. Где ты?!

Ответа не последовало. Тарыверди спрыгнул с крыши и побежал домой. Новраста была одна, потрошила курицу.

— В чем дело? — спросила она. — Ты почему так запыхался, а, Тарыверди?

Он помедлил с ответом, сказал:

— Да ничего… Хочу воды напиться…

Налил из большого кувшина воды в чашку, поднес к губам и, не сделав ни глотка, поставил чашку на место.

— Ай, гыз, умираю с голоду. Ты почему так долго возишься? Поторопись. Умираю с голоду!..

— С голоду или от жажды? — поддела мужа Новраста, смекнувшая, что он попросту сторожит ее от Меджида.

— Послушай, жена, — сказал Тарыверди, — глупо отправлять такую жирную курицу в желудок этого инструктора. Он — обжора!.. Нам надо и самим покушать. Разложишь еду на три тарелки. А потроха оставь до утра. Когда он уберется, я изжарю их на шампуре. Шевелись побыстрее, жена, заклинаю тебя именем твоего брата Оруджгулу!..

Новраста сказала безразличным тоном:

— Утром придется зарезать еще одну курицу. Надо же проводить гостя. Как ты считаешь?

— Ни за что! Я вижу, ты готова зарезать целого верблюда для своего названого братца, будь он неладен!

Издали донесся голос инструктора Меджида:

— Эй, Тарыверди!.. Товарищ Тарыверди!.. Где ты?! Где же люди?! Куда ты исчез?!

Тарыверди побежал к воротам. Спустя пять минут его голос уже слышался в другом конце деревни:

— Ай, товарищ Меджид, люди с трудом собираются. Говорят, отложим собрание на завтра.

Намазгулу-киши крикнул с веранды своего дома:

— У меня все готово, товарищ инструктор, я жду!.. Только ведь есть поговорка: утро вечера мудренее. Имейте это в виду, дорогие мои.

Меджид отозвался:

— Нечего говорить прибаутками. Дело серьезное — собрание. Пусть сельчане собираются.

Намазгулу-киши в накинутой на плечи бурке вышел из ворот дома навстречу гостю:

— Здравствуй, здравствуй, дорогой товарищ Меджид! Добро пожаловать в нашу деревню! Садам, салам!..

— Приветствую тебя, старик, — небрежно ответил инструктор. — Как поживаешь? Как дела?..

— Клянусь аллахом, я на тебя в обиде! — сказал Намазгулу-киши. — Честное слово, обижен!..

— Не понимаю, за что?

— Как за что?.. Твой дом здесь, а ты остановился где-то на стороне. Слава аллаху, я пока еще не умер!

— Какая разница?.. Ты, Тарыверди — одна семья. Ты не вправе обижаться, старик.

— Верно, Новраста — это я, моя кровь. Однако гость Тарыверди — это гость Тарыверди, а не мой. Понял, сынок?

— Да наградит тебя аллах, старик! Не обижайся… — Меджид обернулся к Тарыверди. — Ну, где люди? Где наше собрание, Тарыверди?

— Собираю понемногу, организую.

Намазгулу-киши поинтересовался здоровьем, самочувствием гостя, затем спросил:

— О чем будет собрание, товарищ Меджид, если это не секрет? К добру ли?..

— Только к добру, старик. К дьяволу все недоброе! Будем обсуждать очень важное и нужное дело.

— Очень хорошо, очень хорошо, дорогой товарищ инструктор. А в чем все-таки дело?

— Хотим провести небольшое собраньице.

— О чем?

— О том, о чем будем говорить на нем.

Инструктор Меджид не хотел открываться Намазгулу-киши. Опасался, что старик начнет исподтишка мешать им, собрание не даст ожидаемых в райцентре результатов и поручение Мада-та не будет выполнено.

— У нас народ несознательный, товарищ инструктор райкома, — сказал вкрадчиво Намазгулу-киши. — Наши люди всегда на всех идут войной! Даже на собрании не могут взять себя в руки, угомониться… Сто раз я говорил, учил: не воюйте, не бранитесь, не ругайтесь, — нет, не понимают, все делают по-своему. Всякий раз отколют какой-нибудь номер… Начнешь их вразумлять: милые, дорогие, родные, послушайте старших, мы ведь имеем опыт, пожили на свете, знаем людей… Нет, не понимают… Смотришь, переругаются, перессорятся и разойдутся.

— Собрание нужно не мне, а вам, — объяснил Меджид. — Для вашей же пользы. Сами увидите — только соберитесь.

— Да разве наши понимают? Темнота!.. Глупый народ наши деревенские, товарищ Меджид, — уклончиво отвечал Намазгулу-киши.

— Я сделаю так, что ругани на собрании не будет, — пообещал Меджид. — Да и кто посмеет шуметь в вашем доме, а, Намазгулу-киши?!

— Может, и не будут шуметь, — согласился хитрый старик. — Постараемся не допустить войны. Только иногда они все равно воюют. Темный народ!

Он притворно вздохнул.

Меджид начал закуривать, сказал дипломатично:

— Люди всегда есть люди. Говорят: оставь покойника одного в комнате — и тот встанет и разорвет саван.

Однако бывалый Намазгулу-киши был не меньшим дипломатом. Решив показать свои острые рожки, отпарировал:

— Какие они покойники, эй?! Наши эзгиллийцы вполне живые люди! Еще какие живые!..

Старик чувствовал, что на собрании речь пойдет об организации колхоза, которого он до смерти боялся, и хотел заранее сбить спесь с этого самоуверенного представителя райкома.

— В этом году мы опять переселимся, товарищ Меджид, — сообщил он как бы между прочим.

— Куда?

— Куда всегда — вниз, на равнину, к теплу. Сам знаешь, товарищ инструктор…

— Напрасно… Зачем вам это?

— Чтобы жить, чтобы не умереть, товарищ Меджид. Или ты хочешь, чтобы мы здесь, в этих горах, где кончается царство аллаха, превратились в лед? Мы кочевники и всегда кочевали. То соберемся вот так, как сейчас, в одно место, то снимемся — и а дорогу, на равнину, туда, где есть хлеб и тепло.

— Нет, в этом году кочевать не будете, — отрезал Меджид. — Какой смысл? Травы, сена у вас много, хлеба, я видел, отличные… Лучше ваших мест нет на свете, старик.

Меджид ладонью выбил окурок из мундштука и сразу же начал вставлять в него новую папиросу.

Старик возразил:

— Ошибаешься, товарищ Меджид, зерна в этом году у нас не будет. Увидишь, колосья опять окажутся пустые… Это — горы, они всегда обманывают человека. Если мы зимой останемся в Эзгилли — все подохнем. Загнемся!

— Не загнетесь. Настоящий мужчина никогда не загнется! Настоящий мужчина не боится трудностей!

Меджид подошел вплотную к старику. Тот твердил, как попугай:

— Загнемся, загнемся… Уверяю тебя, товарищ инструктор райкома, все загнемся.

— А я говорю, не загнетесь!.. Иди, готовь место для собрания! — Меджид крепенько хлопнул по плечу Намазгулу-киши, желая продемонстрировать ему свою силу.

Старик направился к дому.

«Старый хитрый шакал! — думал Меджид. — Спрятался под кувшином с медом, под чашками с маслом и сыром. У, кулак! Тигр! Таишься по камышам, по лесам не схватить тебя за хвост… Погоди, буду жив — я выведу тебя на чистую воду, разоблачу! Не увидишь ты скоро Эзгилли как своих ушей! Ясно, это ты подбил дурака Тарыверди продать быков. Погоди же!..»

Вдруг он услышал рядом сладкий голосок Новрасты:

— О чем это вы разговаривали с моим отцом, ай, братец Меджид? Может, скажешь мне?..

Меджид сунул в рот мундштук, затянулся несколько раз, промямлил:

— Отец твой, он…

— Намазгулу-киши — мой отец, ты знаешь?

— Знаю, знаю…

— То-то!.. А знаешь, братец Меджид, как он уважает тебя?! О-о-о!.. Так уважает!..

— Знаю, еще бы… — покривил душой Меджид. — Твой отец уважительный человек, все это знают.

— Смотри, если с ним что будет — обижусь на тебя, братец Меджид. Хорошо?

Меджид ощутил на своей щеке теплое дыхание Новрасты, враз растаял:

— О чем ты толкуешь, сестрица?.. Да будут все наши дела жертвой твоих голубых глазок!

Из темноты, совсем близко, донесся голос запыхавшегося Тарыверди:

— Фу, кое-как объяснил им, втолковал… — говорил он на ходу. — Вот товарищ Меджид приказывает: ликвидируй неграмотность! Легко сказать… Попробуй ликвидируй!.. Какая грамотность может быть с этим бестолковым народом! Один бьет по гвоздю, другой — по подкове.

Новраста быстро отошла от Меджида к деревьям и растворилась в темноте ночи.

— Кто это был с вами, товарищ Меджид? — спросил подозрительно Тарыверди, вглядываясь во тьму, туда, куда только что ушла женщина.

— Никто, тебе показалось, — соврал инструктор.

— Странно, а я подумал… — Он не докончил, сказал про другое: — Да, собрание… Если оно состоится, будет очень хорошо.

— Почему же оно может не состояться? Что случилось, Тарыверди? Ну, говори, не тяни.

— У многих внезапно заболели желудки.

— Что, желудки?.. Какая ерунда! Тогда зови вашего фельдшера, пусть лечит, даст больным лекарство.

— Да разве фельдшер здесь поможет! Даже я не могу справиться с ними. Я знаю их болезни лучше фельдшера. Дядя Намазгулу говорит, что многие начнут задирать хвосты, бузить.

— Когда это он сказал?

— Только что. Я заглянул к нему. Он разостлал на веранде паласы, ковры. Говорит, надо действовать умно. Только, говорит, боюсь, вдруг что случится в моем доме — не хочу отвечать.

— А ты для чего здесь? Где комсомольцы?

— Двое поднялись на эйлаг, один ушел вниз, на равнину. Остается один Лятиф. Он говорить не может, робкий очень.

— Робким не место в комсомоле! — отрубил Меджид. — Робких надо гнать из комсомола!

— Я тоже так считаю, — согласился Тарызерди. — Но его все-таки приняли в комсомол.

Меджид начал не на шутку беспокоиться: «Это Эзгилли хуже той дыры Агачгаинлы. Если у меня и в этот раз здесь ничего не выйдет с колхозом — я опозорен перед районным активом. Деревня, как упрямая ослица, уперлась, стоит на одном месте, не хочет идти в колхоз. А виной всему тесть этого батрака, матерый волчище, кулак!..»

— Ай, братец Меджид!.. — пропела с веранды Новраста. — Пожалуй в дом, перекуси! Хоть немного поешь, ты ведь голоден. Тарыверди отозвался из темноты на голос жены:

— Сейчас, сейчас придем, подожди!

Подумал: «Вот действительно, как в поговорке: бедная коза о жизни своей печется, а мясник — о мясе ее… У меня от страха поджилки трясутся — сошло бы все хорошо, не было бы скандала, а она заладила: иди перекуси!..»

Новраста была настойчива, все звала:

— Иди же, ай, братец Меджид! Перекусить надо. Ведь ты был целый день в дороге — изголодался.

— Идем, идем, ай, гыз! Отвяжись! — рявкнул Тарыверди. — Чего пристала как смола.

Меджид, сложив руки рупором у рта, прокричал:

— Эй, люди, быстрее!.. Торопитесь!.. Все на собрание!.. Живей!.. Ждем вас, ждем!..

Крестьяне постепенно сходились к дому Намазгулу-киши. Победили человеческая натура и любопытство.

«Ага, Мамед идет, — думал Ахмед, — пойду и я…» А Мамед вышел из дому, увидев, что идет Самед: «Интересно, о чем они будут там говорить?.. Надо тоже пойти…»

Дом Намазгулу-киши, с длинной просторной верандой, стоял посреди огромного двора, в одном конце которого рос исполинский дуб, в другом — развесистая береза. Вдоль изгороди росли яблоневые, грушевые деревья, алыча, мушмула. Ни на одном из них плоды еще не созрели. Да это и не нужно было хозяевам: в лесах вокруг деревни было много фруктовых деревьев. Тридцать лет назад на месте этого двора тоже был лес. Намазгулу-киши, строя дом, выкорчевал деревья, оставив несколько от каждой породы: так, для себя, для красоты. Во многих дворах вообще не росло ни одного дерева, когда-то все были срублены. «Зачем нам деревья? — рассуждали люди. — Только солнце будут заслонять!» — В окрестных лесах тени было достаточно, она не была здесь в цене.

Двор и веранда Намазгулу-киши заполнились сельчанами. Дети, подростки залезли на деревья. Взрослые сердились на них, но ребята не обращали внимания на их окрики и воркотню; маленький народ прятался в ветвях деревьев, рассаживался на толстых сучьях, поглядывал вниз, ждал, что будет дальше. Крестьяне переговаривались:

— Школы-то нет… А то бы учились, были бы заняты, при деле, и польза была бы от учения… Всем было бы хорошо… А то живут, как дикие голуби…

— Какая у нас может быть школа? Мы ведь кочуем, вечно в бегах.

— Ей, этой школе, бедняжке, никогда не собрать нас вместе, в одну кучу. Только соберемся, только начнут говорить о создании школы, глядь — нас уже и след простыл: кочуем…

— Выходит, кочевать не надо?

— А что, разве умрем, если будем жить на одном месте, осядем? Смотрите сами: за последние два года мы не кочевали на равнину — и хлеб у нас свой появился, лучше стали жить… Да и правительству своему немного помогаем, кладем, как говорится, свой камень на его весы.

— Но неужели это правительство, огромное, как гора, не проживет, если не возьмет налога с крошечной деревеньки Эзгилли?!

— Не забывай, дорогой, озеро из капель образуется. Ты не дашь, я не дам кто же тогда даст правительству?

— Если мы все удерем из списка, кто же будет кормить правительство?! Да и куда удирать?

— Будто других не останется, если ты удерешь из списка? Людей на свете много…

— Хорошо, а зачем нас позвали?

— Приехал инструктор Меджид. Опять, наверное, будет рассказывать, что происходит в мире.

— Не думаю. Сдается мне, о колхозе пойдет речь. Если бы о мировых событиях — это было бы ничего…

— Да брось ты! Какой может быть колхоз в Эзгилли?! Не верю я, не верю…

— Если о колхозе пойдет речь, тогда зачем мы приперлись сюда?! Выходит, сами, своими же ногами идем им в пасть.

— Пришли — это еще ничего не значит.

— А что, колхоз — разве плохо?

— Соберут нас всех вместе и уложат в одну постель, под одно одеяло. Каково?!

— Вместе — это хорошо. Один, говорят, в поле не воин… А разговоры про общую постель — болтовня, враки.

— Ничего у них не получится. Какой колхоз, какое одеяло, если у нас здесь всего две пары домишек?!

— А я что говорил?! Я что говорил?! Говорил, не надо оседать, мы кочевники, и деды наши были кочевниками. Нет, говорят, мы устали от кочевой жизни, надо осесть, жить круглый год на одном месте… Вот, пожалуйста!.. Теперь этот колхоз схватил нас за шиворот. Прощай, вольная жизнь!

Намазгулу-киши возвысил голос:

— Эй, ребята, перестаньте шуметь! Вы что раньше времени беситесь?! Вижу, каждый из вас готов грызться с кем придется. Разве что-нибудь произошло? Колхоз, говорите? Ну и что, если будет колхоз? Разве беда?! Разве светопреставление?! Куда это годится, на что похоже? Весь свет становится колхозом, а ты, не узнав, что и как, вскакиваешь средь бела дня и даешь деру подальше от колхоза. Хорошо это?! К чему скандалить и драться. Зачем поднимать заваруху?.. Успокойтесь, ребята! Потерпите, посмотрим, что нам скажут…

Его перебили:

— Перестань клеветать на нас, ай, дядя Намазгулу! Мы просто разговариваем между собой.

— Что значит — клеветать?! — вскипел хозяин дома. — Говорю, сначала подумайте хорошенько — потом уж болтайте. Послушайте вначале, что вам скажут. Нехорошо заранее скандалить. А если уж скандалить, шуметь — так не зря, из-за дела. Всему свое время. Зачем же скандалить заранее?.. Ты еще не знаешь, что варится в котле, — а уже кричишь — где ложка…

Меджид, отойдя в сторонку, в тень, наблюдал за происходящим, внимательно прислушивался к репликам и возгласам сельчан. Он думал, как ему повести разговор, чтобы не испугать эзгиллийцев. Важно было правильно понять настроение этих людей, его оттенки. Именно поэтому он не спешил начинать собрание.

Во двор, тяжело дыша, кашляя и сплевывая, вошел Худаверен-киши. Он жил внизу, на отшибе, и ему пришлось подниматься в гору. Спросил:

— Эй, ребята, где этот инструктор?

Со всех сторон посыпалось:

— А что случилось?

— Зачем тебе инструктор?

— В чем дело?

Кто-то из мальчишек, сидевших на деревьях, крикнул смешком:

— Старик к халве спешит — к себе на поминки!

Рядом с малолетним шутником на ветке случайно оказался внук Худаверена-киши. Он что было силы дал локтем в бок острослову:

— Пусть халву ест твой дед! Слышишь, твой дед?!

Взрослые зашумели на ребятишек:

— Эй, чертовы цыплята, слазьте с деревьев, кому говорят!.. Бегите домой спать!..

Ребята на ветках засвистели, загудели, защелкали, зачирикали по-птичьи.

Взрослые кричали:

— Слазьте, слазьте!..

— Не хулиганьте!..

— С такими сам аллах не справится!.. Сверху неслись возгласы:

— Откройте школу!..

— Хотим учиться в школе!..

— Школу!.. Школу!.. — Хотим школу!.. Им отвечали снизу:

— Школа — не орехи, в карман не насыплете! Ребята орали:

— Сами знаем!.. Орехи у нас есть!.. Вы нам школу давайте!.. Школу!.. Школу!.. Хотим школу!..

Среди ребят началась словесная перепалка:

— А я не хочу школу!

— Дурак! А я вот выучусь — стану ученым-мирзой! Я- за школу!.. Да здравствует школа!..

— Сам дурак! Ученый-моченый…

— А ты навеки останешься чабаном!

— Ну и чем плохо?! Я буду чабаном и буду всю жизнь есть каймак, а ты станешь ученым-мирзой — и попадешь в тюрьму! Что, съел?

Однако подавляющее большинство было за школу, ребята кричали:

— Нет, нет, хотим школу!.. Хотим школу, хотим школу!.. Откройте нам школу!..

Как Меджид ни прятался в тени, от всевидящих глаз мальчишек ему не удалось укрыться.

— Ты слышишь, товарищ инструктор, мы хотим школу?! Дай нам школу!.. Открой школу!..

— Слышу, слышу! — отозвался Меджид и вышел на середину двора. — Откроем вам школу. Сельчане тотчас окружили его:

— Здравствуй, товарищ инструктор!

— Добро пожаловать, ай, товарищ!

Меджид тепло поздоровался:

— Да будет мой приезд к счастью каждого из вас! — Поднял голову вверх, к деревьям, спросил: — Эй, ребята, вы от кого требуете школу?!

Детвора закричала на разные голоса:

— От правительства, товарищ!..

— От правительства!.. От правительства!.. Меджид поднял руку, выжидая, когда наступит тишина, пообещал торжественно:

— Говорю от имени правительства, школа вам дается сегодня же, только надо, чтобы вы не кочевали! Звонкий детский голосок выкрикнул:

— А вы дайте нам передвижную школу! Мы будем кочевать — и школа с нами!

Эти слова были встречены хохотом и одобрительными репликами как детворы, так и взрослых:

— Верно, верно, дайте нам передвижную школу — на быках! Передвижную!..

— Какие вы кочевники?! — парировал Меджид. — Вы даже вовсе не кочевники! Кочевники кочуют все вместе, не разбредаются, как вы, в разные стороны. Какая тут может быть школа? Эдак на вас школ не напасешься.

Кто-то сказал:

— Верно, товарищ! Мы никак не можем договориться сами между собой. Только ссоримся.

— А почему? Из-за чего?

— Да вот некоторые, у кого громче голос, затевают бучу, ну и остальные за ними.

Расталкивая людей, к Меджиду подошел Намазгулу-киши, хмурый, озабоченный:

— Ты видишь, товарищ инструктор, какие в Эзгилли дети? Ни стыда у них нет, ни совести! Забрались на деревья и так разговаривают с тобой!.. Стыд!.. Что же взять с их родителей? Вот какой у нас народ в Эзгилли!..

Меджид улыбнулся:

— Нет, мне нравятся эзгиллийцы. Отличный народ. Боевой, горячий. Настоящие мужчины!..

Толпа одобрительно, радостно загудела, довольная похвалой «высокого» гостя.

Тарыверди, задрав голову вверх, спросил:

— Эй, ребята, все наши собрались?

С деревьев ответили хором:

— Все!.. Все здесь!.. Начинайте!..

— Сначала про школу!..

Инструктор Меджид поднялся на веранду. Сельчане последовали за ним, начали рассаживаться на паласах. Меджид отодвинул в сторону керосиновую лампу, стоявшую на деревянной тахте, чтобы не слепила глаз, дождался тишины, спросил:

— Кто здесь комсомольцы? Пусть выйдут!..

С паласа поднялся низкорослый, щупленький, бледнолицый юноша.

— Ты здоров?.. Как себя чувствуешь? — спросил Меджид. — Говорили, ты болеешь.

Юноша вежливо поклонился:

— Не беспокойтесь, я здоров. Болел немного, но сейчас уже поправляюсь.

— Принеси бумагу, чернила и ручку, — попросил Меджид. Юноша молча удалился. Не прошло и пяти минут, вернулся, неся в руках все, что у него требовали.

— Где ты учишься? — поинтересовался Меджид.

— В техникуме.

— В каком?

— В педагогическом.

— Вот, значит, и из Эзгилли выходят люди! — с пафосом сказал Меджид. Когда же ты окончишь и спустишь с деревьев этих ребят?

— Я только перешел на второй курс… — ответил юноша.

— Тебя звать Лятиф?

— Да.

— Знаю…

Намзгулу-киши подмигнул Тарыверди. Тот быстро подошел к тахте, встал рядом с инструктором. Меджид скользнул взглядом по лицам людей, спросил:

— Ну, так все собрались? Ему ответили:

— Все, товарищ!..

— Начинайте, начинайте!..

Ребята на деревьях опять зашумели:

— Начинайте со школы!..

— Эй, воробьи, помолчите! — прикрикнул на них Намазгулу-киши. — Не чирикайте!

Меджид бросил суровый взгляд на хозяина дома. Новраста, стоявшая у столба веранды, привалясь к нему плечом, улыбнулась. В свете лампы ярко блеснула полоска ее зубов.

— Отчего это братец Меджид нападает сегодня на моего бедного отца? пропела она сладкозвучно. Черные усы Меджида шевельнулись:

— Товарищи, нашему собранию нужен председатель! Какие будут предложения?

Намазгулу-киши поднял руку:

— Председатель есть! — Он обвел глазами ряды сидевших на веранде мужчин, глянул в сторону, где возле Новрасты, прикрыв рты яшмаками, кучкой сидели женщины, повторил: Председатель у нас уже есть!

— Кто же он, дядя Намазгулу?

— Наш товарищ Меджид! Всегда — товарищ Меджид!.. Кто у нас еще есть? Кто нам может его заменить? Кто согласен, пусть поднимет руку.

Намазгулу-киши зааплодировал, никто не стал возражать.

Меджид покачал головой:

— Я не могу быть председателем. Выберите другого. А за доверие спасибо!

Намазгулу-киши опять поднял руку, сказал твердо:

— Мы не желаем другого! Хотим товарища Меджида. Так или нет, эй, люди?..

Ребятишки на деревьях закричали:

— Так!.. Так!..

Волей-неволей Меджиду пришлось приступить к обязанностям председателя собрания.

— Хорошо, — сказал он, — теперь нам нужен секретарь собрания. Давайте выбирать. Кто-то предложил:

— Пусть секретарем будет товарищ Семинария! Эта должность как раз для него.

— Это еще кто? — удивился Меджид. Он думал, что всех знает по имени в этой деревне. Ему объяснили:

— Семинария — прозвище Лятифа, нашего комсомольца. Он ведь ученик техникума.

Другие закричали:

— Нет, секретарь — Тарыверди! Тарыверди!..

— Нет, Лятиф!

— Тарыверди!

— Лятиф!.. Семинария!.. Семинария!..

— Товарищи, позвольте поставить вопрос на голосование! — громко предложил Меджид.

— Эй, люди, не беситесь! — прикрикнул на сельчан хозяин дома. — Не воюйте!..

— Дядя Намазгулу, сиди спокойно! — одернул его Меджид и невольно бросил взгляд в сторону Новрасты.

— Да разве тут усидишь спокойно?.. — ворчал хозяин дома. — Или ты не видишь, что делается, эй, товарищ Меджид?! Уже сейчас не слышно, кто что говорит… Эй, там, на деревьях!.. Эй, детвора!.. Тихо!.. Эй, люди!.. Эй, женщины!.. Эй, дети!.. Успокойтесь, замолчите!.. Ради аллаха, ради пророка Мухаммеда, ради святого имама Али, помолчите!.. Эй, дорогие, хоть бы сейчас не скандалили, здесь!..

Меджид вперил в Намазгулу-киши гневный взгляд. Тот ответил ему точно таким же ненавистным взглядом. От Новрасты не укрылось это.

— Братец Меджид, пусть будет так, как ты хочешь! — сказала она певуче. Ты здесь и гость, и хозяин!..

Тарыверди окрысился на жену:

— Эй, не лезь, ай, гыз, не болтай лишнего! Сиди спокойно и молчи! А не то…

Ребятишки на деревьях решили выдвинуть свою кандидатуру, закричали дружно:

— Новрасту!.. Новрасту!.. Она умеет читать и писать!.. Новраста секретарь!.. Хотим Новрасту!..

Старый Худаверен-киши, сидевший впереди, недовольно передернул плечами, поморщился:

— Не впутывайте женщин! У нас здесь серьезное дело!.. Что они понимают в мужских делах?! Не впутывайте женщин!..

С деревьев последовало другое предложение:

— Секретарь — Лятиф!.. Секретарь — учитель Лятиф!.. Семинария-Лятиф!.. Семинария-Лятиф!..

— Лятиф молодец!.. Он нас учит!..

Меджид поставил вопрос на голосование:

— Кто за то, чтобы секретарем собрания был Тарыверди, пусть поднимет руку! То есть Тарыверди будет у нас за писаря.

— Я не согласен, товарищ!

— Почему, дядя Худаверен?

— Потому что Тарыверди не в ладах с правдой.

На веранде раздался смех:

— Да он и писать не умеет!

— Писать — совсем другое дело, — сказал старик Худаверен. — Я говорю не об этом… Меджид повторил:

— Хорошо… Кто хочет, чтобы Тарыверди был секретарем собрания, а Лятиф помогал бы ему, пусть поднимет руку.

Сельчане медленно, с осторожностью подняли руки. Опустили.

— Кто против?

Поднялось несколько рук. Меджид подсчитал:

— Пять. Значит, вы против?

— Да, — сказал один, — не хотим Тарыверди.

Намазгулу-киши заерзал на месте, заворчал:

— Не нравится им батрак… Не нравится им, что говорит советская власть…

Меджид поинтересовался:

— А почему вы не хотите его, товарищи?

— Потому что Тарыверди продал, проел своих быков, чтобы колхозу не достались. Вот он какой — ваш батрак!

Меджид невольно потупил голову. Ему почудилось, будто перед ним стоит Мадат и пристально, с укоризной смотрит в его глаза.

Намазгулу-киши не выдержал, вскочил на ноги. Рот его был перекошен. Глаза гневно сверкали:

— Разве мы говорим про колхоз?! Может, человек будет говорить совсем не об этом, о другом, про события в мире! Чего спешите, как воришки, высыпать свое просо в кусты?!

— Нет, товарищи, — сказал Меджид, поднимая руку. — Разговор пойдет именно про колхоз. Дело как раз в колхозе! А ты, Намазгулу-киши, не мешай, сиди спокойно! — И сделал жест рукой, словно ударил его по голове. — Молчи!

Старик вскипел:

— Почему это я должен молчать, товарищ инструктор?! Я еще не покойник, живой человек!

— Покойник или не покойник — только не мешай! Сиди тихо, не шуми! отрубил Меджид.

— Нет, вы посмотрите, как этот Меджид нападает сегодня на моего отца! снова раздался голосок Новрасты.

Меджид обернулся в сторону, где сидели женщины, сказал, изменив интонацию, помягче:

— Вы тоже там не шумите… — Выждав с полминуты, заговорил совсем другим голосом, ровно, спокойно: — Скажите, кто я?.. Я, товарищи, — один из вас, такой же простой человек, как и вы. А вы — точно такие же люди, как и мы, живущие там, в районе. Вы — жители этих гор, — он сделал рукой широки жест, а я живу на их склоне, пониже. Вы пьете воду из реки у ее истоков, а мы — из той же реки, только ниже по течению. Так это или нет?.. Равны мы с вами или нет?.. Братья мы или нет?..

Сельчане закивали головами, загалдели:

— Братья!.. Братья!..

— Как хорошо сказал!..

— Молодец!..

— Верно, не чужие мы! Все мы, как говорится, одна кромка одно куска ситца!

— И горести, и радости у нас одни!.. Мы — один народ, братья!

— Эй, эй, не бузите! — опять выкрикнул с места хозяин дома, еще не пришедший в себя после оскорбительных слез Меджида.

— Не бойся, Намазгулу-киши, они бузить не будут! — оборвал его инструктор. — Лучше бы ты сам не бузил. Сиди смирно! Да, товарищи… Мы — все равны. Мы один народ. Наши покойные отцы говорили: «С народом жить — надо дружить!» Тек это или нет, эй, люди?! Разумеется, так. А то, если народ пойдет на восток, к солнцу, а ты — на запад, куда солнце садится, — это нехорошо… Почему? Да потому, что впереди тебя ждет тьма, ты собьешься с пути, заблудишься и погибнешь во мраке ночи. Идти надо туда, куда идет весь народ. Живя здесь, в Эзгилли, ты должен, как говорится, вместе со всем народом кричать: «Аллах велик! Аллах велик!» Главное в жизни состоит в том, чтобы ты, делая одно общее дело с народом, поступал не самовольно, а помогал народу!.. Что мы видим?.. Мы видим, что наши братья, эзгиллийцы, не идут в ногу со всем народом… Так или нет, братья?

Все молчали. Даже ребятишки на деревьях замерли. Меджид, выждав немного, продолжал:

— Я спрашиваю, так или нет, дорогие?.. Почему молчите?.. Конечно, так!.. Несколько лет тому назад народы России, Казахстана, Узбекистана, Армении сказали — быть колхозам!.. И организовали колхозы!.. В Азербайджане тоже… Народ сказал: будем колхозом, — и стал колхозом!.. Однако мы видим, что наши братья эзгиллийцы не идут в ногу со всеми… Как же это так, дорогие?.. Не хотите же вы уподобиться бывшим бакинским бандитам-кочи?! — Последнюю фразу Меджид произнес сердито, однако тотчас рассмеялся: — Ну, говорите же, так или нет?!

— Нет, товарищ инструктор Меджид, не так! — отозвался Худаверен-киши. Совсем не так. Кто-то еще добавил:

— Мы не бакинские и не шекинские кочи. Мы — бедные, несчастные эзгиллийцы.

Меджид насмешливо покачал головой:

— Знаю, какие вы бедные… Все у вас есть — и скот, и масло, и шерсть, и хлеб, и сыр!..

— Нет у нас хлеба! Мы кочуем с гор в долину, из долины — в горы, таем как свечи!..

— А зачем кочуете, зачем таете?

— Ради куска хлеба, товарищ инструктор, чтобы прокормиться, чтобы не умереть с голоду!.. Меджид рубанул рукой воздух:

— Нет, братцы, нет!.. Не ради куска хлеба вы кочуете — привычка!.. Все кочевники стали уже колхозом, зимой колхозные отары пасутся внизу, на равнине, их караулят специально выделенные для этого сторожа-пастухи… А ваш хлеб, братья, товарищи, здесь — на лесных полянах, на полях, отвоеванных у леса!.. Днем я смотрел, у вас в горах родятся такие замечательные хлеба!.. Брось сито — на землю не упадет, останется лежать на колосьях. Мой вам дружеский совет: не кочуйте, не бегайте туда-сюда, не уподобляйтесь цыганам! Живите на одном месте! Кончайте бродяжничать! Разве это жизнь — мотаетесь со всей домашней утварью и скарбом с гор в долину, с долины в горы? Наспех собираете хлеб, кое-как обмолачиваете, ссыпаете зерно в земляные ямы — скорей! скорей! Затем грузитесь на волов, на ослов и — в дорогу! Все здесь, все с вами — и прялки, и щенки, и старухи, все-все!.. В чем дело, куда люди собрались?! Я кочую!.. Зачем кочуешь, дорогой? Что с тобой? Ты ^голоден, томим жаждой?.. Чего тебе не хватает?.. Да ведь твой край, милок, — золото!.. Воды сколько хочешь, земля плодородная, жирная как масло! Сажай — ешь, жни — ешь… Дров зимой сколько угодно, кругом леса, топи печку да грей бока!.. Или тебе приятнее распускать сопли от кизячного дыма на равнине?! — Меджид умолк.

— Нет, дорогой, если нам не кочевать — мы погибнем, — сказал старик Велимамед.

— Ни у одного из вас даже кровь из носа не пойдет! — горячо воскликнул Меджид. — Верь мне, дядюшка Велимамед!.. Вы должны осесть, должны постоянно жить на одном месте, старик! Главное — дружно, крепко, двумя руками, ухватиться за хозяйство, пахать, сеять, жать!.. Понял, дядюшка Велимамед? Да, да, главное — это поднять хозяйство! А хозяйство нельзя поднять, если у вас не будет колхоза. Значит, главное сейчас для вас — колхоз! Для этого мы и собрались сегодня здесь. Я прошу вас всех: станьте с сегодняшнего дня колхозом! Перестаньте бродяжничать, как цыгане! Не будете кочевать — станете людьми! И тогда у вас будет все — школа, клуб, библиотека, все-все!.. Так или нет?.. — Меджид умолк, прислонился спиной к столбу веранды, утер рукой потный лоб, затем спросил: — Кто хочет сказать, товарищи?

Все молчали.

— Вам все ясно?

Люди продолжали молчать.

— Я думаю, ясно… Еще раз повторяю, вы должны раз и навсегда покончить с кочевым образом жизни, осесть! Вопрос с колхозом ясен?

Молчание.

— Я спрашиваю, вопрос с колхозом ясен?.. Тишина.

— Так ясен или нет?! Что вы молчите, как воды в рот набрали?! — Меджид ткнул пальцем в сидевшего перед ним деда Имамверена: — Дядя Имамверен, я тебя спрашиваю! Ты — аксакал, говори!

Тот помялся, покачал головой, сказал:

— Конечно, товарищ Меджид, после того как весь мир станет колхозом, и мы, как говорится, не будем рыжими… Намазгулу-киши перебил старика:

— Эй, эй, человек говорит не о колхозе! Он призывает вас осесть на одном месте, говорит — не бродяжничайте!

— Нет, Намазгулу, дело ясное… — прошамкал Имамверен. — Речь идет именно о колхозе. Об этом говорит человек. Кто-то в конце веранды выкрикнул:

— Верно, верно, дядя! Человек говорит о колхозе! Дед Имамверен простодушно улыбнулся инструктору:

— Клянусь аллахом, товарищ Меджид, ты здесь говорил, как наш родной сын… И мы считаем тебя своим… Я это вот к чему. Будем говорить откровенно…

— Конечно, откровенно! — обрадовался Меджид. — Откровенность всегда хороша, дядя Имамверен! Откровенность — это солнечный день, неискренность темная ночь!

— Ай, молодец! Правильно сказал, сынок!.. Так вот, откровенно говоря, мне надо немного подумать, и тогда я отвечу тебе.

Правдивое слово — самое хорошее слово. Главное в слове — правда!

Меджид недовольно покачал головой:

— Сколько лет ты уже думаешь — и все не можешь додумать до конца, дядя Имамверен!..

— Кто ждал год — подождет и месяц, — серьезно ответил Имамверен. — Я прошу отсрочки — две недели, Меджид.

Инструктор подумал: «За эти две недели он постарается смыться из деревни, хитрец!..» Обратился к другому старику:

— А ты что скажешь, дядя? Твое слово! Тот пожал плечами:

— Что мне сказать тебе, ай, Меджид?! Пусть другие говорят, а я послушаю. Почему я хочу послушать?.. Да потому, что я уже давно в колхозе состою. У меня семья — тридцать шесть человек. Ну, разве это не колхоз?.. Скажи…

Меджид улыбнулся:

— Разумеется, колхоз. Только надо твой семейный колхоз объединить с тем колхозом, который мы хотим организовать!

— Объединяйте! Давайте объединим!

— А ты-то что сам думаешь про наш колхоз? Скажи. Каково будет твое слово?

— Мое слово — желаю тебе здоровья!

— А по существу дела?

— По существу дела — клянусь аллахом — я уже колхоз, я его сторонник!.. Ты спроси у малосемейных… Вот сидит Даг-Салман, их двое — он и жена… Сидит не шелохнется, будто свинцовая гора, и молчит, только глаза таращит.

Неожиданно Даг-Салман поднял руку, сказал:

— Я — колхоз!

Сидевший рядом с ним дядя Аллахъяр поддержал его;

— Я тоже колхоз!

Раздались голоса:

— Дураки!..

— И отцы их дураки!..

— И деды их дураки!..

— Отщепенцы!..

— Сто раз отщепенцы!..

Дядя Аллахъяр и Даг-Салман вышли на середину, пожали друг другу руки. Даг-Салман обратился к Меджиду:

— Записывай нас в свой колхоз!

Меджид едва поверил своим ушам, сказал:

— Сами напишите заявления, товарищи, сами запишитесь, Добровольно! Колхоз — дело добровольное.

Дядя Аллахъяр обернулся к Тарыверди, сказал сердито:

— Эй, Тарыверди, записывай! Кто-то съязвил:

— Да разве он грамотный, умеет писать?! Хи-хи-хи!..

— Сами выбрали такого секретаря! — добавил другой.

Дядя Аллахъяр продолжал настаивать:

— Ничего, Тарыверди, запиши как-нибудь… Ничего, если труба кривая, лишь бы дым прямо шел. Записывай!

Меджид, не помня себя от радости, сжал плечо Лятифа. Тот занес имена обоих в список.

Ребятишки во дворе на деревьях будто проснулись, зашумели:

— Два — есть!..

Остальные сельчане безмолвствовали, потупив головы. Одна из женщин, сидевшая возле Новрасты, подала голос:

— А как коровы?.. Мы не отдадим коров!.. Как можно оставить без молока наших детей?!

Меджид уже начал побаиваться, что дело сорвется. Воскликнул:

. — Ай, тетушка!.. Милая!.. О ферме пока речь не идет! Ферма — дело будущего!..

Женщины заговорили все разом. Сделалось шумно.

— Не хотим!

— А мы хотим! Не позорьте нас перед властями!

— Довольно! Накочевались! Мальчишки на деревьях кричали:

— Школу! Хотим школу!

Громче всех кричал Намазгулу-киши:

— Успокойтесь!.. Успокойтесь!.. Дети!.. Взрослые!.. Женщины!.. Милые, не бузите!.. Не воюйте!..

Меджид, не выдержав, подскочил к старику, схватил его за шиворот, выкрикнул:

— Нет, это я виноват, что ты еще жив!

Новраста бросилась к ним:

— Эй, братец Меджид, скажи, что тебе все-таки надо от этого бедного старика?!

— Разве ты сама не видишь, ай, гыз?! Или ты слепая?! Он хочет сорвать мне собрание!

— Да что ты, братец Меджид!.. — ворковала Новраста. — Пошли его на смерть — он пойдет. Он старый, пожалей его…

— Ради меня он и шагу не сделает! Как говорится, горбатого могила исправит!..

В этот момент со стороны леса, издалека, донеслись выстрелы. Ближе, ближе. В горах начался бой.

Все, кто были на веранде, повскакивали с мест:

— В чем дело?..

— Что там происходит?..

— Отряд Зюльмата!..

— Наверное, сражается с милицией!..

— Очевидно, их подстерегли в засаде!..

— Окружают!..

Намазгулу-киши, вырвавшись из рук Меджида, бросился вон с веранды, замер у изгороди. Он пристально вглядывался во тьму, сердце его взволнованно билось.

Рано утром Намазгулу-киши отправил в отряд Зюльмата осла, груженного чуреками. Осла сопровождал его девятилетний сын Оруджгулу. Мальчик должен был давно вернуться домой. Вот уже ночь, а его все нет. Оттого, возможно, Намазгулу-киши и вел себя на собрании не так, как надо, слишком горячился. Сейчас он был не на шутку встревожен и растерян. Намазгулу-киши боялся, что его сын попал в руки милиционеров. Тогда все раскроется! Раскроется его связь с бандитами. Если Оруджгулу схвачен, ему остается только одно — бежать из деревни, примкнуть к шайке Зюльмата.

Тарыверди тоже был перепуган не на шутку. Он знал, куда в утренних сумерках погнал осла сын тестя.

«Что делать?.. Что теперь делать?! — терзаясь, думал Намазгулу-киши. Неужели Оруджгулу попался?.. Тогда погиб мой дом! Проклятье всем! Будь проклят и Зюльмат, и этот райкомовский инструктор!..»

А перестрелка в горах разгоралась. Эхо усиливало звуки выстрелов. Казалось, вокруг деревни сражаются две многочисленные армии.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Было далеко за полночь. В фельдшерском пункте, где в глубоком забытьи лежал Заманов, остался только старый фельдшер.

Гашем Субханвердизаде и Дагбашев находились в соседней, смежной комнате, выходящей единственным окном в сад. Это была комната для гостей.

Субханвердизаде сидел, облокотясь на стол, подперев подбородок ладонями. Глаза его были закрыты. Он дремал. На столе, сбоку, горела лампа.

Дагбашев лежал в углу на красном шерстяном одеяле. Он даже не потрудился снять сапоги. Веки его тоже были смежены, но он не спал. Им владели дурные предчувствия.

Неожиданно кто-то тихо постучал снаружи в окно. Субханвердизаде открыл глаза, покосился на окошко. Никого. За окном была только тьма.

«Мерещится», — подумал он. Перевел взгляд на Дагбашева, желая узнать, спит ли тот.

В этот момент опять раздался стук в окно, тихо, едва слышно. Субханвердизаде обернулся и увидел прильнувшее к стеклу заросшее лицо Зюльмата. Субханвердизаде встал из-за стола, посмотрел на дверь, удостоверился, что она на запоре. Стук в окно повторился, но теперь звук прозвучал совсем иначе — резко, четко, хотя и не очень громко. Субханвердизаде взглянул. Зюльмат маузером делал ему знак: подойди! Взгляд Зюльмата пристальный, наглый, настороженный.

Субханвердизаде приблизился и услышал:

— Открой!

Он быстро распахнул окно. С минуту они молча смотрели друг другу в глаза, затем Зюльмат произнес сиплым шепотом:

— Гашем, надо спешить, у нас мало времени… Я пришел поговорить с тобой… Догадываешься, о чем?..

Субханвердизаде молча сделал Зюльмату знак рукой отойти в сторону. Тот продолжал стоять. Субханвердизаде прошел в угол, склонился над Дагбашевым, сказал тихо:

— Выйди, покарауль… Смотри, чтобы никто не подошел к двери комнаты. Живо!

Дагбашев быстро поднялся и, опасливо косясь на окно, за которым, подняв маузер, держа его у груди, стоял бандит, гроза района, вышел.

Зюльмат направил дуло маузера в сторону двери, недобро ухмыльнулся:

— Имей в виду, Гашем, дом окружен моими людьми. Если что… — Он выразительно помахал маузером. Субханвердизаде положил руку на грудь:

— Не думай так… О чем ты говоришь?.. Я — это я… Откуда у тебя эти необоснованные подозрения?..

Зюльмат не дал ему договорить:

— Короче говоря, Гашем, я выполнил твое задание. Все, о чем просишь меня ты, я выполняю…

Субханвердизаде сердито засопел:

— Он еще не перестал дышать… Кто может поручиться, что он не оживет?..

Брови Зюльмата взлетели вверх:

— Вот как?! Я думал, уже не дышит…

— Дышит. Но, кроме Заманова, должны перестать дышать еще несколько человек… Это еще не все!.

Воцарилось молчание.

— Мы голодаем, Гашем, — сказал наконец Зюльмат. — Мы давно подохли бы с голоду, если бы не Намазгулу-киши из Эзгилли, тесть батрака Тарыверди. Выручает нас.

— Разве другие деревни не в твоих руках? Я думал, у тебя везде есть люди.

Зюльмат покачал головой:

— У нас мало друзей. Нам трудно, Гашем. Говорю, мы голодаем. Пора убираться за Аракс, в Иран…

Субханвердизаде твердо сказал — как приказал:

— Нет, еще рано. Рано! Ясно?

— Нам нужны желтенькие… Там, за Араксом, у кого нет желтеньких — тот от голода блюет кровью. Мне нужно золото. Ты это знаешь, Гашем…

— Разве твои господа на той стороне не дают тебе золота? Зачем тебе столько?

Синие, как у мертвеца, губы Зюльмата искривились горькой улыбкой, шевельнулись кончики рыжих отвислых усов:

— Может, ты сам ждешь от нас золотишка? А, Гашем?.. Скажи честно. Ждешь?

Субханвердизаде, раздвинув губы, показал бандиту свои испорченные, почерневшие зубы:

— Вот видишь?.. Крошатся, падают… Думал, с вашей помощью вставлю себе другие.

— Пустые мечты, пустые мечты. Если не найдешь нам золото, уйдем за Араке, имей это в виду. Из-за тебя, Гашем, мы лишились покоя. Нам уже негде укрываться. Ты натравил на нас ГПУ. Нам не дают опомниться, преследуют по пятам. Нам надо уматывать отсюда на ту сторону! Они не простят нам пулю, пущенную в Заманова.

— Не бойся. Мы придали делу иной оборот, все свалили на Ярмамеда. Не бойся.

— Видел, он под стражей. Понял. Но нам от этого не легче. Надо сматываться. Кроме того, я ничего не знаю о другом моем отряде. Он был в районе деревни Эзгилли. Ребята должны были получить хлеб от старика. Нас выслеживают. Татарин Гиясэд-динов пустил, по нашему следу своих ищеек. Мы должны уходить отсюда, уходить как можно скорее.

Субханвердизаде достал из карманов галифе и протянул Зюльмату три толстые пачки денег:

— Вот это вам на повседневные расходы. Старайтесь поменьше грабить. Это не в ваших интересах. Не озлобляйте крестьян. Напротив, вы должны опираться на них. А уж если что делаете, делайте скрытно, тайком. Ясно? Повторяю, Заманов еще дышит, но тут дело такое: будто из-за женщины. Ты понял?.. Однако бдительности не теряйте.

Зюльмат, пряча деньги за пазуху, проворчал:

— Из этого, как говорится, и юбки для голубки не сошьешь… Ты должен достать нам желтенькие, Гашем!..

Субханвердизаде задумался, наконец сказал:

— Хорошо. Получишь желтенькие. Но… ты должен сделать еще несколько дел.

— Ничего больше не стану делать.

Субханвердизаде пристально посмотрел на Зюльмата, сказал твердо:

— Сделаешь. Ты должен сделать все, что я скажу тебе. Почему?.. Сам отлично знаешь — почему.

Снова губы Зюльмата искривились равнодушной ухмылкой. Он выдержал взгляд Субханвердизаде. Процедил сквозь зубы:

— Ничего я не знаю. Отсчитаешь золотые — тогда посмотрим. За заказ тоже надо платить…

— Спасибо, Зюльмат. Так-то ты доверяешь мне? Разве я обманул тебя, подвел хоть раз?.. Ты помешался на золоте.

— Да, помешался. Золото сделает все. О зиме, говорят, надо думать заранее. Пока лето — неплохо позаботиться о теплой бурке… Говорю тебе, на той стороне мы блюем от голода кровью. Хозяева наши сами протягивают к нам свои руки, в глаза, в рот заглядывают: что вы нам принесли оттуда?.. Нам нужно золото, Гашем! Скоро мы улепетнем из этих мест. Иначе они перекроют все дороги, окружат нас и доберутся до наших глоток. Тогда и твоей глотке придется худо!.. Нам что?.. Нам терять нечего — мы бандиты, а вот ты!.. Ты!.. Ха-ха-ха!.. Ты ведь у них…

Субханвердизаде поморщился:

— Хорошо, хорошо, перестань кривляться. Все тебе будет! Но ты еще должен задержаться здесь. Может, у этого Намазгулу-киши, который кормит тебя, дает хлеб, есть и золотишко?

Глаза Зюльмата грозно сверкнули:

— Что?!

Субханвердизаде положил руку на его плечо, крепко сжал, рассмеялся:

— Я пошутил, Зюльмат… Слушай! Вы пока останетесь здесь… Надо оторвать головы еще двоим… Оторвать!.. Оторвать!.. Слышишь?!

— Гашем, хватит.

— Ты слушай меня. Слушай меня! Это надо сделать обязательно. Подожжешь несколько кооперативных лавок, несколько колхозных стогов. Словом, надо поднять кутерьму — тогда они вылезут, поедут успокаивать народ. Я дам тебе знать, где их встретить. И ты сделаешь свое дело. Надо покончить с обоими — и с Демировым, и с Гиясэддиновым. Шлепнешь обоих, ясно?.. Обоих!

В словах Субханвердизаде было столько злобы, что даже Зюльмат содрогнулся.

Субханвердизаде скрежетал зубами:

— Есть еще дело… В райцентре живет одна девушка, длинноволосая — Сачлы. Ее надо выкрасть из дома, где она живет, при больнице. Украсть, как волк крадет ягненка. Ясно?.. Понял?.. Она — нежная, аппетитная. Развлечешься затем проглотишь вместе с головой и ножками, будто и не было ее на свете!

В воспаленных от бессонницы глазах Зюльмата засветилось подобие улыбки:

— У меня некоторые ребята от нужды готовы с деревьями миловаться, но в наших адатах такого нет.

— При чем здесь адаты? Хорошо, сам не хочешь попробовать ее — отдай кому-нибудь из своих ребят, пусть поразвлечется, затем — на коня ее и за Аракс. Ясно?..

— Она знает какую-нибудь тайну, да?

— Вот именно. Она владеет тайной. На той стороне эта Сачлы пригодится вам. Вы поладите с ней, она будет собирать сведения для вас. Хороша, чертовка! Красива. А красота — лучшее средство, чтобы поймать человека в сети.

Зюльмат покачал головой:

— Нет, не желаю умирать столь бесчестным и грязным. Я могу поднять руку на мужчину, но с женщиной, девушкой не годится так поступать… Верно, я на дурном пути, и нет мне дороги назад, но и у меня есть свои правила, которых я не нарушаю.

Скрипнула дверь. В ней появилась голова Дагбашева.

— Фельдшер идет, — предупредил он громким шепотом. Зюльмат отпрянул от окна назад, и ночь в одно мгновение поглотила его.

Старый фельдшер, войдя в комнату, заговорил сокрушенно:

— Скажу вам откровенно, товарищ председатель, будь у такого раненого хоть сто жизней, все равно ни за одну поручиться нельзя. Плох он… И все-таки я настаиваю: нужен специалист, хирург. Как говорят, дело мастера боится. Пока он дышит, надо его доставить в ближайшую районную больницу, пусть его посмотрит хирург. У нас в медицине считают: пока жизнь не угасла в человеке, его следует лечить. Ибо человеческий организм — сложная машина, составные части ее настолько таинственны, что — смотришь: человек должен был обязательно умереть, а он вдруг взял да поправился, ожил! А порой бывает наоборот: абсолютно здоровый организм — и вдруг, на тебе, сдал в два счета!.. Конечно, у меня есть опыт, столько раненых прошло через мои руки во время первой мировой войны — и все-таки я только фельдшер…

Субханвердизаде опустился на стул, устроился поудобнее, вытянул ноги, спросил:

— Скажите, папаша, почему вы считаете, что его дела так уж плохи? То есть почему вы не поручились бы за жизнь Заманова, будь она у него не одна — будь у него сто жизней?..

— Это мое мнение, дорогой товарищ. Мне кажется, судя по выходному отверстию, пуля задела околосердечную сумку… Субханвердизаде перебил старика:

— Как же вы это узнали без операции? А еще прибедняетесь: «Я фельдшер, я только фельдшер!..» Разве можно так паниковать? Этим вы лишаете раненого надежды на выздоровление. Можно ли так пугать нашего дорогого товарища? Какое сердце выдержит подобное?

Старый фельдшер задрожал от страха. Обернулся в сторону Дагбашева, забормотал:

— Я ведь только высказал свое мнение. Я требую, чтобы раненого доставили в больницу. Ему нужен хирург!

Субханвердизаде, протянув руку, взял фельдшера за локоть, сказал совсем другим тоном, мягко, бодро:

— Не падай духом, фельдшер. Ты в этой глуши, можно сказать, академик. Бери нож, сам делай операцию.

— Я?! Операцию?! Ни за что на свете! Я не умею оперировать. А если бы даже и мог, все равно не стал бы, так как у меня нет инструментов. Это очень сложная операция.

— Говорят тебе, бери нож, тащи ножницы, иголку с ниткой режь, шей, и никаких разговоров! Попытайся. Уверен в хорошем исходе. Мы тебе за это объявим благодарность решением президиума райисполкома, а кроме благодарности дадим еще три тысячи рублей. И наградим: получишь золотые часы, именные. Ты ведь, фельдшер, столько денег не заработаешь и за три года. Кроме того, если хочешь, пошлем тебя на два месяца путешествовать в какой-нибудь большой город. Наберись смелости, действуй решительно, режь! Ты понял?! Не упускай такого случая, режь! Ясно тебе?

Старый фельдшер замахал руками:

— Нет, ни за что! Ни за что!.. Боже, упаси меня от такого!.. Оперировать умирающего человека обыкновенным ножом?! Ни за что!.. Я никогда не пойду на это, никогда! Никогда!

Старик забегал по комнате, вне себя от волнения.

Субханвердизаде шепнул на ухо Дагбашеву:

— Он один там сейчас… — Сощурился, добавил: — Вот бы ты и пошел… А то старик не спускает с него глаз. Я как-нибудь заговорю его здесь.

Дагбашев шепотом же ответил ему:

— Гашем, вспомни, как ты плакал… Вспомни, как ты утирал слезы платком…

— Да, плакал, — признался Субханвердизаде и ткнул пальцем в циферблат часов на руке: — Смотри, сейчас ночь, скоро утро, а плакал я в десять часов вечера. Всему свое время. Ну, живенько, делай то, что я говорю тебе! Мертвец это камень, а у камня нет языка. Камень — вечно немой.

Дагбашев затряс головой:

— Нет, рука не поднимется… Ведь он при смерти… Не могу, Гашем… Уволь… Он сам…

— А вдруг Сейфулла не умрет? Если не умрет, то умрешь ты. Имей это в виду…

К ним приблизился фельдшер, который все это время ходил по комнате, возбужденно бормоча себе что-то под нос. Утер платком потный лоб, опять повторил:

— Я настаиваю, надо вызвать специалиста! — И он вышел из комнаты.

Субханвердизаде презрительно посмотрел на Дагбашева и сплюнул в его сторону.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Мадат и Хосров добрались до родника под разлапистым карагачем на краю деревни. Утренняя свежесть давала себя знать — оба поеживались в седлах.

Жизнь в деревне только начиналась. Скот плелся на пастбище. Арбы, запряженные быками, ехали на поля, где крестьяне накануне жали и вязали в снопы ячмень.

Не доезжая до околицы, Хосров повернул коня на тропинку, которая вилась по склону горы меж кустов.

— Товарищ Мадат, поедем здесь, тут короче, выедем прямо к фельдшерскому домику.

— Да, давай спрямим, — согласился Мадат. — Кроме того, если поедем через деревню, начнутся лишние разговоры: кто да что?

Спустя пять минут они были у цели. Въехали в маленький дворик, спешились. Хосров взял лошадей под уздцы. Мадат кинулся к дому.

На узенькой веранде его встретил старый фельдшер с поднятой рукой:

— Ради бога, тише! — Показав на дверь комнаты, где находился Субханвердизаде, добавил: — Идите туда… Раненый всю ночь мучился, бредил, только к утру забылся.

— Я бы очень хотел видеть его… — В голосе Мадата прозвучала почти мольба. — Ведь я несу ответственность за случившееся. Сейчас я в ответе за весь район.

— Нельзя, нельзя! — твердо возразил фельдшер, кладя руку на грудь. Раненого беспокоить не положено. Потрудитесь пройти вот в эту комнату. — Видя, что Мадат продолжает стоять, немного повысил голос: — Повторяю, сейчас я вас не пропущу к раненому, это исключено. Пройдите туда, отдохните немного с дороги. — Он взял Мадата под руку, довел до двери, распахнул ее: — Прошу вас, товарищ, проходите.

Мадат вошел.

Субханвердизаде, сидя на стуле у окна, натягивал сапоги. Голова его была всклокочена, пряди волос прилипли к потному лбу. Он был без пояса. К гимнастерке пристал куриный пух. В глазах Субханвердизаде было столько злобы и ненависти, словно перед ним стоял его смертельный враг.

— Какая неприятность!.. Какое несчастье!.. — сказал Мадат. — Как это случилось?

— По-видимому, все, что говорил о вас товарищ Гиясэддинов, — резко начал Субханвердизаде, — не было лишено оснований. Кажется, он был прав… Субханвердизаде с трудом натянул на левую ногу сапог, вздохнул: — Ну, что же мне делать с тобой, а? Стоило мне, дураку, прихворнуть, слечь на пять дней, как все разбежались, будто глупые цыплята от наседки… Товарищ Демиров вообще смотался из района, а ты бросил свой штаб на произвол судьбы и отправился по деревням, как мальчишка, как юнец. Покрасоваться захотел?! Думал, пусть посмотрят, пусть полюбуются на нового руководителя, вождя района: вот я каков — ха-ха-ха!.. Смотрите, люди, как меня судьба вознесла! Хо-хо-хо!.. Ну, а чем все кончилось? Поминками?.. Рад, что халву будешь есть, поминая усопшего?.. Ну что ж, покушаешь, покушаешь… Наешься всласть!

Мадат был сбит с толку тоном Субханвердизаде. Спросил недоуменно:

— Что вы хотите этим сказать? Странно слышать от вас такое… В чем вы обвиняете меня?..

— Что я хочу сказать, спрашиваешь?!.. Меня интересует, зачем ты удрал из райцентра? Или от тебя барашек убегал?! Соус из курицы убегал от тебя?! Петушок молоденький улетал от Тебя в небо?! Какая жадность!.. Какое чревоугодие!.. Деньги мы Тебе дали. Еще надо было?.. Дали бы еще… А теперь посмотри, что случилось!.. Благодаря твоему мудрому руководству в районе произошло такое политическое событие. Позор!.. И неизвестно, что еще случится завтра. Я уверен, продолжение будет. И кто знает, вокруг чьей шеи это продолжение обовьется веревкой?.. Наверное, твои мусаватисты поймали в свои сети твоего дружка Ярмамеда и завербовали. И вот он вырвал из наших рядов большевика, борца!.. Вчера вечером я плакал, как ребенок. Кончилось тем, что он, раненый, даже начал успокаивать меня, несчастного… Затем обхватил мою шею руками и тоже разрыдался.

Мадат почувствовал, как сердце его учащенно забилось, взмокли ладони. «Странный тип!.. Лицемер!..»

— Мне помнится, у вас с товарищем Замановым были не очень хорошие отношения, — заметил он.

Субханвердизаде ударил кулаком по столу:

— Ложь! Что вы знаете о наших отношениях с Сейфуллой?! Вы видели только внешнюю сторону. У нас были разногласия по некоторым вопросам, мы спорили с ним! Но где?.. Когда?.. Только при решении спорных вопросов… В том-то и заключается особенность большевиков, что мы в принципиально важных вопросах не пойдем на уступки даже родному брату. Однако, товарищ Мадат, ни один из нас не обладает мусаватистским сердцем. Не то что некоторые… Да, да, это вы объективным образом подкармливаете изменников. Вы подпеваете им! Вы дирижируете этими господами, которые рядятся под бедняков, и вы это делаете очень мастерски! — Субханвердизаде сделал паузу, не спуская глаз с побледневшего лица Мадата, затем продолжал: — События этих дней подтверждают правильность всего того, о чем Демиров и Гиясэддинов говорили, о чем они предупреждали. Разумеется, эта банда, эти кровопийцы не могли не нанести нам этой раны. И вы ловко владеете своей дирижерской палочкой! — Субханвердизаде бросился к Мадату, схватил его за борта пиджака, начал трясти: — Но мы найдем! Я будил вас — вы не желали просыпаться. Я пытался вернуть вас с полдороги, но предатель всегда останется предателем! Кровный враг другом не станет. В маску рядитесь?.. Слышал!.. Я — батрак, я — инструктор комитета батраков! Я — Мадат, бывший нукер!.. Знаем мы этих выскочек, пришедших на готовое. Они лишь предаются сладким речам. — Субханвердизаде скрипнул зубами, застонал: — Ох, что же мне делать?! Что мне делать?! Я бы собственноручно пристрелил таких!.. Засорили, погубили, осквернили наш хлеб!.. Вы, гражданин Мадат! Вы, вы!.. Субханвердизаде что было силы ударил кулаком по груди Мадата, выкрикнул: — Ох, продажный! Ох, почему я сразу Гиясэддинову не поверил!..

Субханвердизаде делал все, чтобы вывести Мадата из равновесия. И это ему наконец удалось. Мадат потерял контроль над собой, выхватил из кобуры, браунинг, воскликнул, едва сдерживая слезы:

— Это ты — враг! Двурушник!

Субханвердизаде поймал его руку в воздухе:

— Второй террористический акт?! Да?! Еще одно покушение?! Да?! Открытое нападение?! — Изловчившись, он овладел оружием Мадата. — Ты хотел убить меня!.. Преступник!..

Мадат сразу же примолк, сник, потупил голову.

Субханвердизаде несколько раз подбросил браунинг на ладони.

— Смотри, сейчас я позову свидетелей и заведу на тебя дело. Но мне жалко тебя… Ничего не могу поделать с собой… Все-таки ты — сын Азербайджана. Субханвердизаде положил руку на плечо Мадата. — На, возьми свою игрушку. Говорю: жалко мне тебя.

В этот момент в комнату вошел начальник милиции Хангельдиев.

— Что здесь происходит? — удивился он. — Чей это браунинг? — Узнал Мадата, поприветствовал: — Здравствуйте, товарищ Мадат!

Субханвердизаде улыбнулся как ни в чем не бывало:

— Да вот, смотрю, чем вооружен наш товарищ Мадат. Браунинг — это не оружие, скажу я вам. Когда-то их любили носить в своих сумочках гимназистки… И я сказал товарищу Мадату: бдительность прежде всего! Выезжаешь в горы, а у тебя с собой какой-то дамский пистолетик. Ты ведь политический руководитель. Мы все несем за тебя ответственность. Помни, ты политический вождь, вышедший из низов!

Хангельдиев взял браунинг из рук Субханвердизаде, повертел его во все стороны, возвратил Мадату:

— Согласен, это не оружие, товарищ агитпроп! — Скосил глаза на свой маузер в деревянной кобуре: — Вот маузер — это вещь. А такими пугачами, как твой, некогда запугивали дамочек на пирушках. Сам видел, когда работал сторожем в Баку на нефтепромыслах.

Субханвердизаде кивнул головой:

— Правильно говоришь, верно. Помнишь свадьбу богача Сараблы в Сабунчах? Ну и свадьба была… Видел, как все женщины полезли под стол от страха?!

Мадат не стал слушать, что было дальше на свадьбе, вышел во двор, сказал сумрачно Хосрову:

— Дай мне твою бурку, пойду в сад, прилягу. Голова раскалывается. И мутит что-то…

Подавленный, он ушел в сад за домом и, завернувшись в бурку с головой, лег под яблоней. На душе у него кошки скребли.

Субханвердизаде, наблюдая за ним из окна, думал: «Вот ты и в руках у, меня, товарищ агитпроп!.. Направил на меня дуло браунинга, а что вышло?.. Вышло то, что ты своей рукой всадил в свое сердце пулю и, как подстреленный гусь, шлепнулся к моим ногам. Теперь ты мой!»

Когда в комнату вошел Дагбашев, а Хангельдиев спустился в деревню проверить, как охраняются арестованные, Субханвердизаде начал объяснять Дагбашеву, как ему вести дальше дело.

— Итак, помни, — говорил он, — все произошло из-за красотки Гейчек! Заманов добивался ее, приставал к ней… Иначе зачем он так часто приезжал в Чайарасы?.. Дороги-то, здесь какие!.. И зачем, спрашивается, этот Сейфулла останавливался в доме человека, который только вчера вышел из лесу?.. Зачем он дружил с ним?.. Вопрос ясен: Заманова убил бандит, которого своевременно не разоружили. А чья это обязанность, чье дело — изъять или выдать винтовку?.. Это дело их, ГПУ!.. А раз так, все нити следствия должны быть сосредоточены в наших руках. Этот Гиясэддинов должен предстать перед военным трибуналом за то, что не разоружил бандита, который только для видимости расстался со своей шайкой, а сам только и думал, как бы нанести удар в спину советской власти. Я, вернувшись в район, тотчас подниму этот вопрос перед центром. Кому подчиняется ГПУ? Совнаркому! А кому должно подчиняться районное отделение ГПУ? Мне!.. Раз так, я имею полное право лично поднять этот вопрос и сам же решить его. Увидишь, я подведу этого Гиясэддинова под трибунал. После этих событий и Демирову придется собирать свои манатки и улепетывать из района. А не захочет — мы заставим его сделать это! Кто прежде всего отвечает за район?.. Разумеется, Демиров. Именно поэтому надо использовать покушение на Заманова. Твоя нерешительность, моя мягкость — это смерть для нас. Там, где льется кровь, слезам не место! — Субханвердизаде приблизился к окну, кивнул в сторону сада. — Гляди! Видишь того, кто спит под деревом, завернувшись в бурку?.. Это Мадат, бывший батрак, инструктор комитета батраков… Мало-помалу мы обкатаем его и приручим. Станет кроткой овечкой! Нам очень важно держать в руках т. кого человека. Ибо и наверху и внизу, везде его считают святым имамом. Этот имам может сделать для нас буквально все. Приобретение, приручение такого имама — большое событие для нас! Мы можем превратить его в пулю, которая поразит сердце Демирова и Гиясэддинова. Мир держится на умелых и сметливых! Выигрывает тот, кто действует. Проигрывает тот, кто спит.

Дагбашев тоже глянул в окно:

— А почему он спит там? Ведь он замещает секретаря. Эх, горе-заместитель!..

— Не спит он — думает, размышляет, прикидывает, по какому пути пойти… Смотри, как закутался в бурку, делает вид, будто спит. Эх, оборванец!.. Меня не проведешь…

— Какой прок от такого?! — скривился Дагбашев. — Он робок, трус… Даже на воду дует — как бы не обжечься!

— Нам именно такой и нужен. На воду дует, говоришь? Пусть дует. Он не то, что твой Нейматуллаев! Тот по горло в грязи — буйвол! Стоит ему шевельнуться от него на сто верст несет нечистотами. Слушай меня, мы должны постепенно отдалять от себя таких, как этот Нейматуллаев. А таких святых имамов, как этот Мадат, надо приближать к себе. Ты понял меня?..

— А вдруг Заманов не умрет? — с тревогой спросил Дагбашев.

Субханвердизаде постучал легонько пальцем по лбу Дагбашева.

— Почему это он не умрет? Думаешь, мы зря отдали его в руки этого коновала?! Должен умереть!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Толпа сельчан, собравшаяся у фельдшерского пункта, загудела. Люди увидели группу всадников, которые скакали со стороны деревни. Начали строить предположения:

— Кто такие? Откуда?..

— Кажется, ГПУ!.. Видишь, мчатся вихрем…

— Говорят, они были в соседнем районе. Преследовали бандитов… Зюльмат хитрый, не сидит на одном месте.

— Интересно, придет в этом году конец Зюльмату? Ловко действует. То в одном районе пограбит, то в другом. Его здесь ищут, а он там. Там начнут искать, а он уже назад перебрался. Если с Зюльматом не покончат в этом году, он совсем сбесится. Другие грабители тоже распоясались, действуют под маркой Зюльмата. Воруют коров, овец, коз…

— Да, воров в районе развелось. Верно говорят: лиса прибежит, вспорет брюхо козе, а все волка проклинают.

— Глядите, глядите вон сам Гепену!

— Да не Гепену — ГПУ! Разве это имя?..

— А вот Годжа-оглу! Великан человек…

— Смотрите, а это безбожник Мешинов Худакерем!

Впереди всех скакал Годжа-оглу, богатырского сложения, с винтовкой за плечами. Гимнастерка на его мощных плечах взмокла от пота. Он, как только услышал о ранении Заманова, вскочил на коня и помчался в райцентр. По дороге ему встретился отряд Балахана. Годжа-оглу присоединился к нему.

В пути они разговорились.

— Я более десяти лет работал на одном нефтепромысле с Сейфуллой, рассказывал Годжа-оглу. — Спали с ним в одном бараке, ели из одной миски. И хозяевам показывали один общий кулак. Сейфулла умел сплачивать рабочих, был хорошим организатором, чутким товарищем. Я не хочу верить тому, что болтают… Не мог Сейфулла полезть к женщине в доме, где его приняли.

Смуглый чернобровый Балахан скупо отвечал:

— Посмотрим… Посмотрим…

— Не верю!.. Не верю!.. — твердил Годжа-оглу. — Ведь Сейфулла двадцатипятитысячник. Настоящий большевик…

— На месте разберемся, побереги свои нервы, — успокаивал его Балахан.

Годжа-оглу скрипел зубами:

— Не успокоюсь, пока не задушу его убийцу вот этими руками!

Когда они подскакали к фельдшерскому пункту, из дома вышел Субханвердизаде, поспешил навстречу Балахану:

— Наконец-то!.. Я так ждал тебя!.. Все глаза проглядел. — Когда Балахан спрыгнул с коня, отвел его в сторону. — Ах, как хорошо, что ты уже здесь!.. Слушай, дорогой, ты — наш, с тобой можно говорить откровенно. Скажи, разве можно было оставлять бандиту винтовку?! А ведь я столько раз говорил! Кто послушал меня?! — Он зашептал на ухо Балахану: — Дело серьезное. Ты должен все расследовать. Только будь осторожнее, так как Гиясэддинов… — Субханвердизаде умолк, глянул по сторонам и отвел Балахана еще подальше от его людей. — Я говорю, будь поосторожнее. Дело очень неприятное, чреватое всякими последствиями. Боюсь, свалят, как говорится, с больной головы на здоровую… Пойми, могут сказать, что оружие Ярмамеду дал ты, Балахан. Ты ведь знаешь, у каждой палки есть два конца. Любое дело можно представить и так и эдак… Да, будь очень осторожен. На этого татарина положится нельзя, он может все свалить на тебя одного.

Балахан поморщился:

— Не надо учить нас, товарищ Субханвгрдизаде. Мы сами хорошо знаем свое дело. Пойдемте лучше к Заманову.

— Погоди. Я преклоняюсь перед нашими органами. Но осторожность украшает джигита, так ведь говорят? Я не хочу, чтобы мой друг оказался запятнанным. Ведь ты сейчас вместо татарина. Смотри!..

— Мне нечего опасаться.

Балахану хотелось поскорей отделаться от Субханвердизаде. Но тот прилип к нему, как репейник, — не отдерешь.

— Осторожность!.. Прежде всего осторожность!.. Покушение на Заманова дело нешуточное. Кто знает, как все обернется? В жизни все большие беды начинаются с малого. Например, упала спичка на солому — и всю скирду спалила.

Балахан рассмеялся:

— Какая солома?.. Какая скирда?.. Перестань говорить ерунду! Что мы дети?! Мы в своих делах разберемся без посторонней помощи.

— Ты не смейся! Надо срочно принимать меры, не то этот смех обернется тебе слезами. Ты же наш парень, у тебя есть отец, мать, жена, дети, братья, сестры… Откуда у тебя такая беспечность?! Почему этот казанский татарин должен принести тебя в жертву себе?! Спихнет в колодец, а сам наверху будет кейфовать да посмеиваться.

Балахан, теряя терпение, сердито уставился на Субханвердизаде:

— Что ты болтаешь?! За кого ты принимаешь нас?! Мне твои шутки не по душе. Я чекист.

— Вот-вот, потому-то я и люблю тебя как родного брата. Именно поэтому я и предупреждаю тебя: будь осторожен, решая вопрос с винтовкой Ярмамеда. Пойми, ведь я тоже человек немаленький, и у меня есть ответственный пост. Значит, я кое-что знаю. Понятно тебе?..

К ним подошел великан Годжа-оглу. Он был мрачнее тучи. Спросил:

— Ну, вы идете, товарищ Балахан?.. Я управился с лошадьми, дал им травы… Пошли к Сейфулле.

Субханвердизаде посмотрел долгим взглядом на Годжу-оглу, поманил пальцем и, когда тот приблизился к нему, сказал с таинственным видом:

— Подойди, дорогой, подойди поближе… Ты ведь еще до революции знал беднягу Сейфуллу. Как же это ты не вразумил его?.. А теперь вот нам приходится страдать, расхлебывать кашу… — Он по привычке глянул вправо, влево, понизил голос: — Между нами говоря… Это ведь глушь… Здесь живут наивные люди — как дети… Скажем, хочет человек воды напиться, взял из рук чьей-нибудь жены чашку с водой, а муж уже думает: почему это жена так старательно вытирала чашку и почему это он одним махом опорожнил ее? Про Ярмамеда я уже не говорю дикарь!..

Годжа-оглу, пропустив мимо ушей слова Субханвердизаде, повернулся к Балахану:

— Так ты идешь? — И направился один к дому фельдшера. Субханвердизаде кивнул на Годжу-оглу:

— Обрати внимание, Балахан… Разве это друг?.. В гражданскую войну я похоронил одного родного брата и двух двоюродных ни одной слезинки не уронил из глаз. Но вчера вечером я рыдал, как ребенок… Правда, скажу тебе откровенно, лично я хотел бы умереть в бою — почетной, геройской смертью… Не так!.. Не из-за какой-то деревенской бабы, горянки. Между нами говоря, мы должны как-то объяснить это местным жителям, придать этому делу определенную окраску. Надо прямо-таки ребром поставить вопрос о женской эмансипации. Скажем, что было совершено покушение на бывшего пролетария, представителя рабочего класса, и тому подобное…

Балахан, ничего не ответив, пошел вслед за Годжой-оглу. Субханвердизаде поспешил за ними. Старый фельдшер встретил их на веранде, предупредил:

— Только, пожалуйста, потише… Осторожненько… Раненый все время бредит… Потише, товарищи…

Они вошли. Годжа-оглу склонился над Замановым:

— Ничего, Сейфулла, дорогой дружище, все будет хорошо… Мы вылечим тебя… Ты слышишь меня, Сейфулла? Кажется, Заманов узнал друга, забормотал:

— Да, да… Подумаешь… Всего один… один… из двадцати пяти… тысяч… Только… найдите убийцу… убийцу, чтобы не скрылся…

Субханвердизаде сжал локоть Балахана:

— Ты посмотри, посмотри, какое сердце!.. Сердце настоящего большевика!.. Вот это человек!..

Балахан, пройдя к ногам раненого, вынул из кармана записную книжку, начал писать что-то. Субханвердизаде не спускал настороженных глаз с его быстро движущейся руки.

Заманов говорил:

— Вспомни… мы звали тебя, Годжа… Помнишь?.. Свистки, гудки… После того… нам смерть не страшна… Только… Годжа… эта предательская пуля… Обидно…

— Кто стрелял в тебя, Сейфулла? — спросил Годжа-оглу. По щекам его текли слезы.

— Не знаю…

— За что?

Заманов перевел взгляд на Балахана, чуть шевельнул головой:

— Пусть… они… найдут… пусть… никто…

Его бормотание сделалось невнятным.

В глазах старого фельдшера застыл испуг. Он понял — началась агония. Вот губы Заманова перестали двигаться, взгляд застыл. Фельдшер склонился над ним, затем поднял голову и сдавленно произнес:

— Он умер…

Субханвердизаде достал из кармана платок и отошел в угол комнаты. Плечи его судорожно задергались.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Покрытая пылью «эмка» выехала в райцентр. И вскоре весь городок уже знал: вернулся Демиров!

Гиясэддинов, приехавший вместе с ним, направился сразу к себе в отдел. Демиров же, сопровождаемый Субханвердизаде и другими ответственными работниками, пошел к себе домой. Он делал попытки избавиться от окружения, призывал товарищей вернуться к своим делам, но тщетно. Каждый старался сказать что-нибудь Демирову, запечатлеться в его памяти.

— Дела наши без вас хромали, товарищ Демиров. Не бросайте нас больше…

— Я должен был непременно вас увидеть, товарищ Демиров. Столько телеграмм!..

— А я, товарищ Демиров, старался не посылать вам телеграмм, чтобы вы не беспокоились.

— Как вы задержались в Баку!.. Мы очень ждали вас, товарищ Демиров! Добро пожаловать!..

— Все глаза проглядели!..

— В этом году, товарищ Демиров, урожай на славу. Все говорят, что вы, товарищ Демиров, принесли нам удачу! У вас легкая рука…

Субханвердизаде отмалчивался. Он первый поднялся по лестнице на веранду секретарского дома, стоял там со скорбным выражением лица, ждал, когда Демиров избавится от назойливых льстецов.

Худакерем Мешинов держал себя независимо, не лез на глаза секретарю. Он презирал в душе всех этих подхалимов. К нему подошел Бесират Нейматуллаев, с лица которого не сходила угодливая улыбка, шепнул:

— Не осуждай нас, ай, Худакерем!.. Ведь мы столько времени не видели его. Он для нас — что родной отец для сирот…

Субханвердизаде заметил снующего в толпе Аскера, и сердце его закипело злобой: «Нет, вы посмотрите на этого паршивого телефониста!.. Правая рука Кесы, дружок Абиша!.. Источник всех сплетен и интриг!..»

Прибежала Гюлейша, в белом халате, улыбчивая, возбужденная, пропела, растягивая слова:

— Салам-алейкум, товарищ Демиров!

Демиров обернулся к Субханвердизаде, спросил:

— Кто эта женщина?

Гашем Субханвердизаде тяжко вздохнул и покачал головой, будто вспомнил что-то грустное:

— Наш новый главврач…

— Врач?! Вот как… Быстро откликнулся Наркомздрав на нашу просьбу! Я просил их помочь нам медицинскими кадрами. Она — терапевт, хирург? Кто по специальности?

Гащем уклонился от прямого ответа:

— У нее много специальностей, товарищ Демиров.

— То есть большой опыт?

— Да, она окончила курсы санитарок имени Восьмого марта.

— Ага, значит, она санитарка — не врач. Ясно. Ну что ж, быть хорошей санитаркой, работать на совесть — тоже немалое дело.

— Она, можно сказать, с головы до ног — совесть. Мешок с совестью! Воплощение совести!

Демиров обратился к собравшимся у его дома:

— Благодарю вас за внимание, товарищи! Идите работайте… Я немного почищусь, умоюсь с дороги и тоже приду в райком. Тогда поговорим обстоятельно обо всем. Вы мне расскажете, я — вам.

Люди нехотя разошлись.

Демиров и Субханвердизаде вошли в дом. В большой комнате на стене, прямо напротив двери, висел увеличенный фотопортрет под стеклом: маленькая девочка с белым бантом на голове прижалась к миловидной молодой женщине; у женщины длинные косы.

Демиров придвинул стул к стене, взобрался на него, достал из кармана платок, стер пыль с портрета. Вздохнул невесело:

— Это моя Назакет — мой цветочек…

Субханвердизаде тоже громко вздохнул, изрек с деланным пафосом:

— Да, ребенок — самое дорогое на свете!

Демиров спустился со стула на пол, подошел к Гашему.

В глазах его была грусть. Он сказал задумчиво:

— Назакет — единственное, что у меня осталось от ее матери.

— А что случилось с ее матерью? — участливо спросил Субханвердизаде. — Где она?

— Жена умерла…

— Трагическая история, — сказал Субханвердизаде.

— Мать Назакет была лезгинка… Мы поженились в Москве. Она тоже там училась. Но счастье наше было недолгим.

— А где сейчас ваша дочь?

— В ауле, у своей бабушки, матери жены… Назакет живет у нее с четырехмесячного возраста. Я бы забрал Назакет, да старуха не отдает. А я не могу обидеть ее… Думаю забрать их к себе обеих. Надо бы найти время и съездить за ними. Привезу.

— Сюда, к нам?!

— А почему бы и нет?

— В эту дыру?..

— Здесь замечательно. В Баку я очень скучал по нашим краям. Где вы найдете места лучше? Горы, леса, речки, родники, минеральные источники! Птицы поют по утрам — прямо-таки симфонический концерт!.. Я непременно привезу сюда Назакет!.. Кстати, я видел в Баку ваших дочурок. Прекрасные девочки!.. И жену вашу Лейлу-ханум видел. Она жаловалась на вас. Я пообещал ей, что по приезде задам вам перцу. Пообещал, что вы в скором времени заберете их сюда.

— Мы давно расстались с Лейлой, — уклончиво ответил Субханвердизаде, очень давно…

— Но ведь у вас дети.

— Они — дети своей матери.

— У вас очень красивые девочки, Гашем. Меньшую я даже держал на руках. Я выходил из гостиницы… Она обняла меня и просила: «Пришлите мне моего папу!..» И я пообещал ей, что она скоро увидит вас. Лейла-ханум совсем седая, а ведь лет ей, мне кажется, не очень много. Наверное, переживает… Вам известно, что такое мораль коммуниста? Нельзя так жестоко поступать с семьей!

— Наше примирение невозможно! — твердо сказал Субханвердизаде. — Нам с Лейлой не жить вместе.

— Но почему же?

— Мне неудобно говорить вам обо всем, товарищ Демиров. Извините, я умолчу.

— Почему?.. Причина?..

— Почему?.. — Субханвердизаде потупил глаза. — Причина вас интересует?.. Причина очень серьезная… Очень!..

— Понимаю, на что вы намекаете. Но Лейла-ханум показалась мне честной женщиной…

— Вот именно — показалась. Обманывая, человек надевает маску. Вы понимаете, товарищ Демиров?

— По-моему, вы ошибаетесь, Гашем.

— Нет. Мое решение твердое.

— Тогда заберите детей.

— Пытался. Она не отдает.

— Вы должны помогать Лейле-ханум.

— Ей нельзя давать ни копейки.

— Это почему же?

— Я не хочу, чтобы женщина, которая шатается по гостиницам, проедала мои деньги!.. Да, мы большевики, но и в нас еще остались пережитки прошлого понятие о чести!.. Или про честь тоже надо забыть?!

— Кто говорит, что в наше время честь не в милости? Честь всегда у нас в почете! Кто ее отрицает?

— Наши, комсомольцы.

— Неправда! Коммунистическая мораль требует прочности семейных уз. Кстати, я собираюсь в ближайшее время прочесть несколько лекции на эту тему.

— К чему эти лекции? — поморщился Субханвердизаде. — Кому они нужны? Здесь, в горах, своя мораль.

— Зачем тогда мы тут сидим?

— Чтобы прогнать бандитов, а затем умереть.

— Конечно, напряженный период классовой борьбы еще продолжается. Бандитов надо выловить и уничтожить! В случае чего мы и смерти не испугаемся, борьбы не бывает без жертв. Направляя старую деревню по новому пути, мы выкорчевываем все реакционное, вредное. Но старые силы будут оказывать сопротивление, будут драться с нами. Таково закономерное продолжение социалистической революции.

Субханвердизаде ничего не ответил, но в душе подумал: «Газет начитался, вызубрил цитаты! Вместо того, чтобы дело делать, языком болтает!..»

Демиров, взяв одежную щетку, вышел на веранду. Когда вернулся в комнату, сказал, будто продолжая прерванный разговор:

— Деревня должна быть непременно коллективизирована! Все каналы для реставрации капитализма должны быть перекрыты!

— Разумеется, разумеется, — поддакнул Субханвердизаде. — Однако нам нельзя терять большевистской бдительности.

— Ни в коем случае, — согласился Демиров. — Иначе мы погибнем. Враги не дремлют.

— Уже погибаем… — сказал Субханвердизаде дрогнувшим голосом, поднялся со стула и заходил по комнате из угла в угол, затем вдруг достал из кармана платок, прижал к глазам, всхлипнул: — Бедный Сейфулла!..

Демиров насторожился:

— А что с ним?

— Убит.

— Как убит?!

— Мы похоронили его вчера.

Лицо секретаря райкома сделалось серым. Он медленно подошел к столу, взял телефонную трубку:

— Аскер, дай ГПУ… Я говорю — ГПУ!..

Из трубки послышалось:

— Да, кто это?..

— Алеша, ты знаешь?.. — спросил Демиров.

— Да… Как раз занимаюсь этим…

— Поздно!.. Слишком поздно!..

— Товарищ Демиров, ведь я был с вами…

Демиров перебил:

— Ничего не хочу знать — со мной или не со мной! — и бросил трубку. Повернулся к Субханвердизаде: — Почему вы сразу не сказали мне об убийстве Заманова?

— Товарищ Демиров, люди увидели вас, обрадовались… Уже несколько дней у нас траур… Не хотелось с первых же минут омрачать ваш приезд… Классовый враг погубил старого большевика. Теперь придется держать ответ перед бакинским пролетариатом.

— В центр вы сообщили, по крайней мере?

— Да, сообщил, сразу же, как я вернулся из района, позавчера вечером. Очевидно, вы были уже в дороге.

— Как Мадат?..

Субханвердизаде пренебрежительно махнул рукой:

— Э, из Мадата проку не будет! Какой он руководитель? Нет опыта, да и таланта нет.

Демиров зашагал по комнате, возбужденно говоря:

— Что же это такое?! Что же это такое?! Надо непременно найти убийцу!.. Уничтожить!.. Врагу не может быть пощады!.. Мы обязательно найдем его и покараем. — Глаза Демирова, устремленные на Субханвердизаде, гневно сверкали: — Мы уничтожим врага!

Субханвердизаде, будто уличенный в преступлении, побледнел, съежился, попятился к стене. Он не смел поднять глаз на Демирова. Пробормотал:

— Да, мы уничтожим врага… Обязательно…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Рухсара и Нанагыз обедали дома, когда в дверь постучали и вошел Аскер. В руке его было письмо. Увидев мать и дочь за столом, он смутился, начал объяснять:

— Я был на почте, смотрю — письмо на ваше имя, Рухсара-ханум… — У Аскера был виноватый голос. — Решил занести вам…

Рухсара молча поднялась из-за стола, взяла письмо, бросила взгляд на почерк. Нанагыз улыбнулась Аскеру приветливо:

— Большое спасибо, сынок, да будет тебе удача во всем! Конечно, не стоило утруждать себя.

Аскер, не произнеся больше ни слова, испытывая смущение, вышел.

Нанагыз нетерпеливо поглядывала на письмо.

— Наверное, из дома? — спросила она. — Скучают девочки… Как они там?.. Что кушают?.. Есть ли у них еще деньги?.. Небось пишут: мама, приезжай и Рухсару привези.

— Это не от них, — сухо ответила Рухсара и кинула письмо на подоконник.

— Не от девочек?.. А от кого же? — спросила мать. — Распечатай письмо, Рухсара, прочти… Почему бросила?..

— Оно не стоит внимания, мама.

Нанагыз взяла письмо, долго смотрела на него, вздохнула:

— Значит, от Ризвана?.. — Помолчав, добавила: — Наверное, он раскаялся. Да и как можно осуждать его, дочка?.. Подозрение — плохая вещь…

— Что подозревать-то? Все и так ясно… — Рухсара уныло усмехнулась: Преступление налицо… — Она тронула рукой свои волосы. — Вот оно преступление.

Нанагыз опять вздохнула, рот ее страдальчески искривился, она начала причитать:

— Зачем я отпустила тебя сюда одну?.. Видно, аллах отнял у меня рассудок!.. Надо уезжать, доченька…

— Если тебе надоело здесь, уезжай, мама… От дочери-неудачницы можешь отказаться…

— Постыдись, дочка, постыдись так разговаривать с матерью! — Слезы закапали из глаз Нанагыз. — Молодая ты еще, неразумная. Одно — знаешь, другое — нет. Эх, дочка!..

— Поезжай домой одна, мама… Давай я провожу тебя…

— А ты останешься?.. Какой в этом смысл?.. Я не могу здесь смотреть людям в глаза… Чего только не говорят про тебя… Чего только не болтают… Все шепчутся за нашими спинами… Вот, доченька, что значит попасть людям на язык. Просто беда… Кого ты теперь переубедишь, что это не так? Но ведь есть же на свете справедливость?! Должна быть! — Нанагыз воздела к небу свою единственную руку: — Господь смотрит на нас оттуда, он все видит! За что он карает меня?! За что?! За что, боже, ты пятнаешь нас позором?! От позора надо бежать! От позора надо спасаться!.. Бедняга Ризван!.. Что он мог поделать?.. Мог ли он после всего того, что случилось, ходить среди людей с высоко поднятой головой?! Да будь я на его месте, я бы… Вот этой единственной рукой…

— Ты угрожаешь мне, мама?

— Что скрывать, Рухсара?! Перенести бесчестье очень трудно… Рассказывали, в Шаганах одна мать задушила родную дочь…

— И ты тоже могла бы?.. — Рухсара осеклась, с укором посмотрела на мать, добавила: — Что ж, могу помочь тебе… Могу сама накинуть себе на шею петлю…

— Нет, доченька!.. Нет, детка!.. — Нанагыз порывисто обняла Рухсару. — Я люблю тебя, хочу твоего счастья!.. Скажи, что у тебя на душе?.. Что ты скрываешь от меня? Откройся матери!] Что ты натворила?

— Ничего.

— Но ведь что-то случилось с тобой. Открой мне свое сердце Нехорошо, если дочь скрывает от матери свое горе. Ведь я так страдаю!.. Да разверзнется твоя могила, Халил!.. Нарожал детей, сам спишь спокойно в земле, а мне каково!.. Расскажи мне, доченька, расскажи о своей беде!..

Рухсара обняла мать, зашептала:

— Ничего я не сделала дурного, мама… Успокойся… Конечно, я виновата, но не так, как ты думаешь… Тяжело мне очень, мама!..

Под вечер Гюлейша Гюльмалиева командовала во дворе больницы — шла поливка огорода.

— Эй, девушка, смотри!.. Эти кусты совсем высохли… Пропали бедные помидоры, придется их сорвать зелеными и засолить… А где наш Али-Иса, где этот чемпион болтунов? Неужели я должна делать все сама?!

Санитарка, подставив ведро под кран и ожидая, когда оно наполнится, спросила:

— А картофель поливать, товарищ Гюльмалиева?

— Потом, потом! Полей сначала огурцы! Пусть напьются как следует! Бедные огурчики!

К больничному крану шли женщины с ведрами. Гюлейша покрикивала на них:

— Эй, милые, или вы купаться собрались? Разве не видите, пропадает государственный огород?! Я ведь говорила этому Али-Исе, чтобы не пускал в наш двор посторонних! Ведь сама Москва ведет учет!.. Москва — не шутка!.. Все на бланках отмечается. Каждый день — один бланк. Пишем и пишем. Отчитываемся!..

В этот момент Афруз-баджи и Али-Иса шли по улице.

Они возвращались с базара. У каждого в руках бы, а корзинка с продуктами. Самую тяжелую, конечно, тащил старик.

— Как хорошо, что я встретила тебя, дядюшка Али-Иса! — радовалась Афруз-баджи. — Кесы нет, поэтому отныне ты должен помогать мне.

Али-Иса приложил руку к глазам в знак повиновения:

— Мы теперь, при советской власти, готовы умереть ради женщин, дорогая Афруз-ханум! Подумаешь — корзинка какая-то!.. Я свое дело знаю хорошо. Разве теперь женщинам можно сказать хоть слово?.. Я и Кесу безбородого могу заменить, и любого другого бородатого!.. Что еще сделать для тебя, дорогая Афруз-ханум? Приказывай!

— Ничего, дядюшка Али-Иса, спасибо! Вот только поднеси эту корзинку… Буду очень благодарна тебе.

— А завтра?.. А потом?..

— Иногда по утрам сходишь на базар… Я ведь не могу, как некоторые другие, каждый час бегать на базар.

— Конечно, конечно. Ради товарища Мадата, ради его подруги жизни я готов на старости лет стать рабом с цепью на шее! Всякий раз, когда будешь идти на базар, зови меня. Пусть у меня хоть молоко стоит на огне — все брошу и схвачу вот эту твою корзинку.

Вдруг старик остановился.

— В чем дело, дядюшка Али-Иса? Ты чего ждешь? Может, тяжело? Скажи…

Али-Иса кивнул в сторону больничного двора, мимо которого они проходили:

— Посмотри на нашу атаманшу!

— На кого?

— На нашу товарищ Гюльмалиеву.

— Может, ты боишься ее?

— Боюсь, — сознался Али-Иса. — Клянусь тебе своей жизнью, я при советской власти боюсь женщин больше, чем милицию! В милиции тебя проверят, обыщут. Если ты вор — посадят, если ты честный человек — отпустят… А с женщинами договориться нельзя.

Афруз-баджи схватила старика за руку и начала тянуть за собой:

— Эй, будь мужчиной!.. Где твоя доблесть?.. Разве настоящий мужчина боится женщины?!

Али-Иса не двигался с места, упирался:

— Клянусь аллахом, клянусь своей жизнью, клянусь бесценной головой твоего Мадата, я очень боюсь!

— Не бойся, да что она сделает тебе?! Уволит с работы?.. Пусть увольняет! Будь она неладна! Или ты не знаешь, кто может уладить все это дело?!

— Нет, Афруз-ханум, с женщинами лучше не связываться! Клянусь аллахом, они кого угодно могут сжить со света!..

Афруз-баджи громко засмеялась и, опять схватив старика за руку, принялась тащить его за собой вниз по улице:

— Пошли, пошли!.. Мужчина не должен быть таким трусливым!.. Смелей, смелей!..

Их заметила Гюлейша, помахала рукой, крикнула издали:

— Эй, Али-Иса, ты что там мелешь языком?

Старик втянул голову в плечи, съежился, забормотал:

— Ну, видишь?.. Видишь эту беду, это зло, лягушку, змею, черного шайтана?!

— Вижу. Ну и что особенного? Может, небо упадет на землю, а?..

— Она сейчас набьет мою шкуру соломой! Вот Баладжаев был хороший человек… Аллах всемогущий, спаси нас от женщин, от их козней и интриг!.. Честное слово, Афруз-баджи, у меня ноги отнялись, шагу не могу сделать…

Женщина насильно потащила старика за собой:

— Иди, иди!

Али-Иса упирался:

— Умоляю тебя, отпусти!.. Прошу тебя, отпусти!.. Не то товарищу Мадату донесут, будто семидесятилетний Али-Иса ухаживает за его женой Афруз-баджи. А товарищ Мадат — человек крутой, выстрелит в меня из пистолета и обагрит красной кровью мою бедную бороду…

— А говорил, что даже милиции не боишься!

— Ах, дорогая Афруз-баджи, честное слово, коварство одной женщины может погубить сотню мужчин… Что уж тут говорить про беднягу товарища Мадата… Ясно, он убьет меня.

Афруз-баджи презрительно скривила губы:

— Фи, не выношу робких мужчин! Мне даже не хочется давать им нести мою корзину.

Старик расхохотался, поставил на землю корзину, воздел к небу руки, воскликнул:

— Сдаюсь, сдаюсь, как говорил бедняга Кеса. Когда женщина начинает браниться, я сдаюсь. Сдаюсь! Сдаюсь!

Сердитый голос Гюлейши прервал его слова:

— Эй ты, старый болтун, живо бери в руки корзинку Афруз-баджи! Ушел, бросил огород, все горит!.. А он еще кривляется посреди улицы. Клоун!

Али-Иса схватил корзину, зашептал:

— Ты видела, Афруз-баджи?.. Слышала?.. Ну и зараза эта Гюльмалиева…

В этот момент во двор вышла Нанагыз. Гюлейша тотчас подошла к ней, затараторила:

— Как дела, тетушка? Кажется, наш климат не для тебя? Побледнела ты. В чем дело? Что за письмо вы сейчас получили? Зачем приходил к вам Тель-Аскер? Хорошо, что ты здесь, а то бы я погнала отсюда этого красавчика. Этот Аскер первый бездельник и развратник! Нахал! А от нахала можно всего ожидать!..

Афруз-баджи отдала Али-Исе вторую корзинку и велела нести домой. Сама же вернулась назад, вошла в больничный двор. Гюлейша представила ей Нанагыз:

— Это мать нашей Сачлы, приехала несколько дней тому назад.

Афруз-баджи обернулась к Нанагыз с приветливой улыбкой:

— Добро пожаловать, тетя!

Гюлейша сказала:

— Бедная женщина болеет.

— Что с вами? — спросила Афруз-баджи ласково. — Я слышала о вашем приезде, хотела прийти познакомиться, да все некогда было. Дома столько дел!

Нанагыз благодарно взглянула на женщину:

— Спасибо на добром слове, ханум, не беспокойтесь.

— Как же не беспокоиться?.. Ваша Рухсара спасла, можно сказать, от смерти мою Гюлюш. Я очень боялась, думала, на теле Гюлюш останутся рубцы от ожогов. Но ваша дочь лечила ее такими лекарствами, что на теле не осталось ни пятнышка.

— Еще рано судить, рано, ай, Афруз-баджи! — сказала с нескрываемым раздражением Гюлейша. — Врачевание — дело сложное, сразу ничего не узнаешь…

— Ошибаешься, Гюлейша, — возразила женщина. — Никаких следов не осталось. Если бы не руки Рухсары, девочка осталась бы уродом на всю жизнь, и я была бы несчастной до конца своих дней.

Нанагыз было очень приятно, что Рухсару хвалят. Она с признательностью смотрела на Афруз-баджи. Та сказала:

— Слава такой матери, как ты! Ты трудилась, учила дочь. Спасибо тебе, от всей души спасибо!

— Не я учила — государство, — смущенно ответила Нанагыз.

— Все равно — это твоя заслуга. Мать не постарается — дети людьми не станут, все это знают.

— Верно, растить детей нелегко, — согласилась Нанагыз.

Гюлейша, взяв из рук Нанагыз ведро, поставила его под кран, из которого слабой струйкой текла вода.

— Растет девушка, а вместе с ней растет и материнское горе, — вставила она небрежно. — Вот только что опять пришло письмо, и бедная женщина страдает, терзается.

— А что в этом особенного, ай, Гюлейша? — усмехнулась Афруз-баджи. Почему девушка не может получить письмо?

— Ты не так поняла меня, Афруз-баджи. Одно письмо может прийти… Ну два, ну пять, но ведь не целый же мешок?! Говорят, наша почта никогда не видела такого количества писем!

— Сплетни, сплетни! — отмахнулась женщина, — Зря наговаривают. Из зависти! Или мы людей не знаем? Думают: «Почему ты такая красивая? Я тоже хочу быть такой же красивой!..» Глупые головы! Чем им помочь? Что я могу сделать, если ты похожа на черепаху? Завистников много на свете. Сплетничают: почему такая-то часто ходит на базар?.. Дорогая, что ж нам делать, если ты скупая, экономишь на еде?! У нас сплетников много. Ты, мать, не обращай внимания на людскую молву! У красивой девушки всегда завистников в избытке. Приехал товарищ Демиров, так я на днях приду к нему и все это скажу. Скажу ему: вот вы без конца болтаете про свободу женщины. Разве это свобода?.. Столько сплетников кругом! И еще другое кое-что скажу ему…

Гюлейша вызывающе тряхнула головой:

— Значит, свобода для женщины — это когда почта доставляет одной и той же особе океан писем?! Выходит, можно весь земной шар завалить письмами?! А эта история?.. С Абишем…

— Подумаешь, кому какое дело?

— Я тоже так считаю: кому какое дело. Но ведь столько злых языков… Да и я печалюсь вовсе не о Сачлы… Мне жалко вот эту бедную калеку, которая чахнет, как больной цветок, изо дня в день!

Нанагыз не стала дальше слушать, взяла ведро из-под крана и быстро пошла к дому.

Афруз-баджи, попрощавшись с Гюлейшой, вышла из больничного двора.

Гюлейша заторопилась в канцелярию, сняла телефонную трубку и забарабанила по рычагу. Когда Аскер отозвался, женщина набросилась на него:

— Что за безобразие?! Почему долго не отвечаешь? Надо два часа колотить по телефону, прежде чем ты отзовешься. Дорогой мой, телефонная станция — не спальня!.. Работать надо, работать! А ты, когда у тебя есть настроение, отвечаешь, когда нет — молчишь!.. Безобразие!.. Или забыл, что ты совсем недавно был в учреждении товарища Алияра?! Забыл?! Где та бумажка, в которой написано о твоем безнравственном поведении?! Забыл про нее?!

Аскер понял, что Гюлейша видела, как он принес Рухсаре письмо. Он сказал как можно мягче:

— Извините, товарищ Гюльмалиева, ну, что особенного произошло? Конечно, теперь вы стали большим человеком и отворачиваетесь от нас, маленьких… Не то что прежде… Но зачем же топтать нас?

Аскер намекал на их недавние теплые отношения. Гюлейша же сделала вид, будто не понимает намека, продолжала говорить официальным тоном:

— Не забывай, Аскер, мы все на государственной службе! Прежде всего дело! О нем надо думать! Ясно тебе? Это дома мы можем делать то, что захочет наша левая нога…

Аскер усмехнулся в трубку:

— Хорошо, товарищ Гюльмалиева, я понял вас… С кем вас соединить? Я всегда готов выполнить любой ваш приказ.

— Соедини меня с исполкомом, дорогой!

— Там никого нет, товарищ Гюльмалиева.

— Тогда дай райпотребсоюз!

— Послушайте, товарищ Гюльмалиева, какой может быть райпотребсоюз в столь поздний час, да еще в такую жару?! Кто там будет сидеть сейчас?

— Но мы-то работаем! Или мы сделаны не из того же теста, что они? При чем здесь жара? Пусть этот райпотребсоюз выдаст мне крупу или там еще что-нибудь!.. Мои больные голодные…

— Честное слово, товарищ Гюльмалиева, не знаю, чем помочь вам. Мы ведь маленькие люди. Имеем ли мы право вмешиваться в ваши дела?

Насмешливый голос Аскера задел Гюлейшу, и она в сердцах бросила трубку на рычаг. Нажала кнопку звонка на столе. — Сломанный звонок едва слышно звякнул.

— Эй, Али-Иса!.. Али-Иса! — закричала Гюльмалиева. — Где этот старик, будь он неладен?! Или он провалился в ад?!

Гюлейша отлично знала, что Али-Иса еще не вернулся. Однако ей хотелось сорвать на ком-нибудь свою злость.

Неожиданно в канцелярию ввалилась Ханум Баладжаева. Гюлейша обрадовалась, начала жаловаться ей:

— Ах, знала бы ты, как мне трудно, сестрица Ханум!.. Доктор все еще болеет? Как его здоровье?

— Лежит, — вздохнула Ханум.

— Клянусь аллахом, эта больница меня доконает! Никто не помогает мне. Али-Иса бросил свой пост и таскает корзинки посторонних людей…

— Я видела, Гюлейша, видела. Он только что нес по улице две корзинки этой Афруз. Задыхался, но все-таки нес. Хитрая лиса!

Гюлейша опять с силой ударила ладонью по звонку, пообещала:

— Ничего, дорогая Ханум, ничего, и этот Али-Иса дождется у меня! Он совсем выжил из ума. Но я не позволю ему шутить со мной. Я — Гюльмалиева, дочь своего отца Гюльмалы!

Поздно ночью, когда Нанагыз уже спала, Рухсара взяла с подоконника письмо Ризвана, подсела к столу, на котором горела керосиновая лампа, вскрыла конверт, прочла письмо. Еще раз перечитала. Еще. И еще… Слезы падали из ее глаз на бумагу, чернила расплывались. Она читала:

«… Возможно, кто-нибудь осудит меня за это письмо, но я хочу сказать вам, Рухсара, хочу обвинить вас, Сачлы-ханум, в лживости и неверности!.. И я не могу найти для вас никаких оправданий!.. Я уехал… Но если бы я остался, я мог бы совершить невероятный поступок…»

Письмо было длинное и обидное.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Демиров проснулся раньше обычного, хотя накануне лег поздно. Оделся и, шлепая по полу стоптанными чувяками, вышел на веранду.

Али-Иса, копавшийся в палисаднике, распрямил спину, вновь согнул ее — уже в поклоне, поздоровался:

— Доброе утро, товарищ райком!

— Доброе, доброе, старик, — ответил Демиров, поеживаясь от прохлады. В душе подумал: «Действительно, доброе! Воздух какой!.. Свежесть!.. Нет, с городом не сравнишь, хоть там и море…»

У Али-Исы были свои мысли: «Стариком назвал меня — это хорошо, добрый признак!.. Стариков все уважают…»

— Как живешь, старик? — поинтересовался Демиров.

— Спасибо, товарищ райком, работаем, стараемся…

— Я вчера посмотрел, у меня здесь все запущено. Цветы завяли. Видно, в мое отсутствие никто не поливал… Правда, ты не обязан это делать, но… все-таки…

— Как не обязан?! Почему не обязан?! Это мой постоянный долг, товарищ райком! Как говорится, старый соловей всегда в долгу перед розой. Вся наша земля должна превратиться в цветущий сад, товарищ Демиров! Не так ли?..

Демиров улыбнулся и согласно кивнул головой:

— Так-то так, но тогда почему старый соловей допустил, чтобы мой цветник безвременно превратился в осенний сад?

Али-Иса виновато потупил глаза:

— Мы исправим свою ошибку, товарищ райком, с запозданием, но исправим…

От объяснений он уклонился. Не мог же он сказать Демирову, что в последнее время, до возвращения его из Баку, находился под впечатлением слухов, распускаемых Гашемом Субханвердизаде: «Вот, бросил все, уехал… Теперь уж он сюда не вернется!.. Ему там накрутят хвост!.. Все, спета песенка нашего товарища Демирова!..»

Демиров обратил внимание, что палисадник выглядит уже иначе, чем вчера днем, когда он приехал: кусты, клумбы обильно политы, мусор и опавшие листья убраны, завядшие стебли срезаны, цветы ожили.

Али-Иса, следивший за выражением лица Демирова, сделал широкий жест в сторону палисадника:

— Цветник простит своего старого соловья. Где трудится человек, там осень не наступит безвременно!.. Правда, я немного приболел… Но как не заболеть, работая в нашей больнице?!

— А в чем дело?.. Как там дела — в вашей больнице? Какие успехи? Может, нужна наша помощь?

— В больнице творятся безобразные вещи, товарищ Демиров, — пожаловался Али-Иса. — Откровенно говоря, я собирался зайти к вам на этих днях, товарищ Демиров. Хотел все рассказать… Правда, я не люблю наушничать, мое дело цветы. Я Цветовод…

— Цветоводство — хорошая вещь, старик.

Али-Иса, довольный, заулыбался:

— Значит, товарищ райком, вы подтверждаете, что я старый цветовод? Вы тоже так считаете?

— Очевидно, это так, старик.

— Именно так! — воскликнул Али-Иса. — Клянусь своей жизнью, товарищ райком, это именно так. Только так! Я — любитель цветов. В прошлом тоже были любители — любители птиц, любители петушиных боев… Я же всегда был и остаюсь любителем цветов. Моя болезнь, как и болезнь соловья, — роза, цветок. В моей старческой груди живет соловьиное сердце. Вот почему я хочу, чтобы наша земля превратилась в рай, с розами и соловьями, с цветочными клумбами и садами, с бассейнами и фонтанами. А на голой земле рая быть не может.

— Согласен с тобой, старик, голая земля — это пустыня. А пустыня не может радовать человеческих глаз.

— Верно, именно так, товарищ райком. Хорошо сказали, очень точно… Золотые слова!

— Ну, а раз так, старик, надо постараться, чтобы весь наш город утопал в садах и цветах.

Али-Иса влюбленными глазами смотрел на Демирова:

— Вот спасибо, товарищ райком! Большое спасибо, товарищ Демиров. Заклинаю тебя аллахом, прошу тебя, вызволи ты меня из больницы, спаси меня, вырви из когтей этой Гюлейши Гюльмалиевой, санитарки имени Восьмого марта!.. Дай мне местечко в подвале, который находится у тебя под ногами, чтобы я мог свернуться там ночью калачиком и спать. А я превращу твой город в цветущий рай. Да, да, в настоящий, правдашний рай. Не в тот лживый рай, про который говорят моллы! — Али-Иса плаксиво закончил: — Ах, только бы мне вырваться из рук этой Гюлейши Гюльмалиевой…

Демиров обнял рукой столб веранды, прижался к нему щекой, улыбнулся.

— Кто такая эта Гюлейша, старик? — спросил он.

Али-Иса погрозил кулаком в сторону больницы:

— Она наша директорша!.. Наша заведующая!.. Наша барыня!.. Наш главврач товарищ Гюльмалиева!

— А где ваш фельдшер? — поинтересовался Демиров.

— Баладжаев?

— Да.

— Он болеет, товарищ Демиров, давно уже болеет. Бедняга сильно запутал свои дела, жадность его доконала.

Секретарь райкома нахмурился:

— Тогда мы всерьез займемся вашей больницей. Посмотрим, что там у вас происходит. В больнице всегда должен быть образцовый порядок, и мы наведем его.

— Тогда позвольте мне, товарищ райком, прямо сегодня уйти оттуда, позвольте мне поселиться здесь, при вашем садике, я буду жить в уголке вашего дровяного подвала… — Али-Иса, показал в ноги Демирова. — Вот там…

— Потерпи немного, старик, такие вещи сразу не делаются, — объяснил Демиров. — Но за цветами продолжай ухаживать. Все Цветы нашего маленького городка — твоя забота. Смотри, чтобы до самых заморозков не завяли.

Али-Иса низко склонил седую голову.

— За каждый цветочек, товарищ райком, отвечаю вот этой моей головой, сказал он. — Увянет — руби мою голову!

Демиров посмотрел на часы. Пора было собираться на работу. Он ласково улыбнулся Али-Исе, приветливо махнул рукой и ушел в комнату.

Али-Иса чувствовал себя на седьмом небе от радости. «Молодчина!.. Ах, молодчина!.. — нахваливал он себя в душе. — Хитрец!.. Ловкач!.. Язычок у тебя, Али-Иса, подвешен замечательно. Недаром ты старый бедный кулак!.. Не знают они, что дорога, по которой они идут, исхожена мною вдоль и поперек…»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Заведующий орготделом райкома партии Мирзоев принес Демирову две папки с корреспонденцией, поступившей за время его отсутствия. Начал было докладывать, но Демиров прервал его, сказал, что сам все посмотрит и разберется — что к чему.

— Мне надо срочно поговорить с инженером, ведающим строительством школ, сказал он Мирзоеву. — Разыщите его, пожалуйста.

— Давайте пошлем в гостиницу курьера, — предложил Мирзоев. — Инженер, наверное, еще не ушел — рано.

Демиров нажал кнопку звонка, и в кабинет вошел, можно сказать вбежал, худенький, небольшого роста юноша, почти подросток, новый курьер.

— Здравствуйте, товарищ райком, добро пожаловать! — выпалил он и тотчас смутился, густо покраснел.

Мирзоев метнул на него недовольный взгляд: «Вот горлопан!» объяснил Демирову:

— Мы его, товарищ секретарь, недавно оформили. К вам ведь ходит очень много народу, просто отбою нет от посетителей. Вот я и решил: кто-то должен сдерживать этот напор, докладывать вам… Иначе невозможно будет работать… И вот взял этого паренька, будем ему платить из наших хозяйственных денег.

Демиров внимательно разглядывал юношу.

— Откуда он? Где вы его взяли, товарищ Мирзоев?

— Комсомол рекомендовал, райком комсомола, наш Илдырымзаде.

— Мать у меня здесь работает, товарищ райком, — вставил парень. — В пекарне… Она тоже член партии, кандидат… А сами мы из деревни.

— Понятно, — сказал Демиров, — а как тебя звать, молодой человек?

— Сары! — Юный курьер счел нужным объяснить секретарю историю, своего имени: — Когда я родился, у меня были совсем светлые волосы, вот меня и назвали Сары — рыжим, значит. А вырос — почернел. Но ведь имя уже не поменяешь… — закончил он со смущенной улыбкой.

Демиров тоже улыбнулся, открытое лицо паренька сразу понравилось ему.

— У тебя отличное имя, Сары, — сказал он. — И сам ты, я вижу, человек неплохой. Ты учишься где-нибудь, Сары? — поинтересовался Демиров.

— Нет, товарищ райком, нигде пока не учусь. А в деревне учился — на курсах для малограмотных.

— Плохо. Надо продолжать учебу, расти. Сары согласно кивнул головой:

— Хорошо, буду учиться, товарищ райком.

Демиров перевел взгляд на Мирзоева, затем опять посмотрел на Сары:

— Днем будешь работать, вечерами — учиться на курсах, которые мы скоро откроем здесь. Ясно?

— Ясно, товарищ райком. Мать говорит мне то же самое. С утра до вечера твердит: учись — станешь человеком. Я обязательно буду учиться и стану человеком! — Помолчав, он добавил: — Как вы… — И снова смутился, покраснел до корней волос.

— Ну вот, — сказал Демиров, — считай, мы познакомились с тобой, Сары. Знаем друг друга. А теперь давай работать. У меня к тебе просьба. Тут у нас живет инженер, который строит школы, Сашей звать, высокий такой, худой как палка, в очках, с небольшой бородкой. Надо найти его и сказать, пусть придет в райком. Мне надо с ним поговорить.

— Знаю, — ответил Сары, — инженер живет в гостинице, видел его. Сейчас разыщу его.

Сары повернулся и стремглав выбежал из кабинета. Даже забыл закрыть за собой дверь.

Демиров раскрыл папку с документами, поступившими из Центрального Комитета, давая тем самым понять Мирзоеву, что тот свободен. Заведующий орготделом вышел.

Внимательно ознакомившись с содержимым папки, Демиров сделал кое-какие пометки в своей записной книжке, затем позвонил в райотдел ГПУ — Гиясэддинову.

— Жду тебя ровно в одиннадцать, Алеша, — сказал он. — Загляни, пожалуйста.

— А нельзя ли в двенадцать? — попросил Гиясэддинов. — Очень прошу тебя, Таир… Ко мне сейчас люди должны прийти, я могу задержаться…

Демиров перебил его:

— Исключено. В двенадцать я буду занят. Жду тебя ровно в одиннадцать.

И он положил трубку. Снова позвонил, попросил соединить его с земельным отделом.

— Это кто, Айдынзаде?.. Приветствую тебя, Арастун. Жду тебя сегодня в три. Расскажешь, как дела в колхозах, как жатва, как молотьба, как у нас вообще с урожаем и как вы готовитесь к осеннему севу.

— Прошу вас, товарищ Демиров, перенесите встречу на завтра, — начал умолять Айдынзаде. — Получу последние сведения из колхозов — я вам все доложу.

— Послушай меня, Арастун, сейчас заведующий земельным отделом должен даже во сне видеть только колхозы. Придешь в три. Жду.

Демиров положил трубку и опять погрузился в чтение бумаг.

Изредка он делал надписи на полях: «На бюро райкома!» или «Ознакомить членов бюро!»

Немного погодя дверь кабинета распахнулась, вошел Сары.

Юноша тяжело дышал.

— Привел инженера, товарищ райком, — доложил он. — Догнал его внизу, на дороге, он ехал верхом в деревню. Кое-как уговорил вернуться, привел… Здесь инженер.

— Пригласи его, пусть войдет.

— Слушаюсь! — крикнул Сары и бросился вон из кабинета. Однако на этот раз он не хлопнул дверью.

Через минуту инженер входил в кабинет Демирова. Секретарь поднялся из-за стола, пошел навстречу ему. Инженер, опередив его, заговорил первый:

— Отличные работники у вас в райкоме, товарищ Демиров. Завидую вам. Мне бы таких помощников. Этот ваш паренек перегонит любого коня!

Они обменялись рукопожатиями. Демиров усадил инженера в кресло, поинтересовался самочувствием, спросил, как ему живется, как идет работа.

— К сентябрю сдам три школы. Пусть ваши ребятишки учатся. Наше дело что?.. Благоустраивать, строить, ну, и, конечно, хочется думать, что ты не зря работаешь…

— Понимаю вас, дорогой Саша. Всегда приятно потом посмотреть на плоды своих трудов.

— Да, главное, чтобы каждый трудился по мере своих сил, тогда у нас всего будет много. Честное слово, товарищ секретарь, я счастлив, что я инженер и строю школы. Плоды моих трудов зримы. Я всегда радуюсь, когда вижу здание, которое сам воздвигал. У меня счастливая профессия, товарищ Демиров. Имейте в виду, я самый счастливый человек на свете!

— Мы очень вам благодарны, — улыбнулся Демиров. — Действительно, Саша, у вас очень благородная профессия. И я даже немного завидую вам. Хотя на свою работу не жалуюсь…

Инженер украдкой взглянул на часы:

— Извините меня, товарищ секретарь, но я очень спешу… Не хочу, чтобы ночь застала меня в дороге. Вы ведь сами знаете, и я не буду лицемерить: у вас в лесах пошаливают… И мною владеет дурное предчувствие. А я верю в предчувствия, хоть это и не в духе времени.

Демиров стал серьезным. Задумался, затем сказал:

— Скоро мы наведем порядок. В самое ближайшее время бандитам будет крышка. У нас говорят: кувшин, что по воду ходит, в воде и разобьется.

Инженер подробно рассказал Демирову о ходе строительства школ в районе. Секретарь делал пометки в своей записной книжке. Наконец инженер поднялся:

— Ну, секретарь, если вы разрешите, я откланяюсь. Времени мало до сентября. Меня беспокоит строительство школы в деревне Чайарасы: Я как раз был там, когда застрелили вашего председателя Контрольной комиссии.

— Да, в нас была пущена эта предательская пуля, — невесело ответил Демиров. — Убили Сейфуллу.

— Очень жалко товарища Заманова, — посочувствовал инженер. — Такой был простой, сердечный человек. Правда, он был немного прямолинеен и резковат, но справедлив. Мне это хорошо известно. Большая утрата…

— Ничего, дорогой товарищ Саша, — вздохнул Демиров, — мы вас обязательно пригласим на суд, когда убийцы Заманова будут призваны к ответу.

Он попрощался с инженером, проводил его до порога. Не успел дойти до стола, как дверь распахнулась, в комнату вошел Гиясэддинов. Они молча сели. Демиров пытливо поглядывал на начальника райотдела ГПУ, ждал, что он скажет. Тот отмалчивался.

— Ну, Алеша, слушаю тебя, — заговорил наконец Демиров. — Догадываешься, что меня интересует?

— Догадываюсь, товарищ секретарь, знаю, о чем ты без конца думаешь, — тихо ответил Гиясэддинов. — Как говорится, язык все время вокруг больного зуба вертится. Сейчас у нас с тобой один общий больной зуб.

— Больной зуб надо рвать.

— Вырвем.

— Когда вырвем?

— Когда придет, время.

— В нас, в наше тело пущена пуля! Это ли не время? Чего вы ждете?!

— Мы ничего не ждем, Таир, мы действуем. Повторяю, нужно время и нужно терпение. Даю слово, что…

Демиров грохнул кулаком по столу:

— Сколько можно ждать?!

— Товарищ Демиров, ведь я был с вами в Баку, — переходя на официальный тон, сказал Гиясэддинов, — только вчера вернулся…

— Я не желаю ничего знать, — перебил его Демиров, — я требую! И наконец, я приказываю от имени партии.

Секретарь вышел из-за стола и в волнении заходил по кабинету.

— Каждая работа имеет свою специфику, — сказал Гиясэддинов. — Я, как начальник райотдела ГПУ, делаю все возможное, все, что в моих силах.

Демиров двинулся прямо на Гиясэддинова, остановился перед ним:

— Я вам приказываю в самое ближайшее время найти того, кто стрелял в нас. Предатель должен быть пойман. В народе идут всякие нездоровые разговоры. Люди обеспокоены. У жителей района нет уверенности… Вы должны положить конец такому положению в районе! Для этого вы и надели вот эту форму. Не забывайте, что вы — вооруженный солдат партии:

— Да, это я знаю.

— Народ должен спокойно работать. Пойми, Алеша!.. Для чего мы сидим здесь?

— Мы служим партии и народу. Товарищ Демиров, я — старый чекист, поседел на этой работе…

— Потому-то я и приказываю тебе, Алеша. Секретарь райкома требует от члена партии.

— Дело непростое, Таир. Мы допросили Ярмамеда и еще с десяток человек. Чувствую корни уходят глубоко…

— Пусть корни тянутся хоть к самому центру земли!.. Необходимо принять решительные меры. Но главное — результаты! — Демиров вернулся к столу, сел в кресло, закурил. После долгого молчания сказал негромко и спокойно: — Алеша, это все, ты можешь идти. Иди, но помни: я жду. Райком партии ждет. Тебе все ясно?

Гиясэддинов кивнул:

— Все ясно, товарищ секретарь.

Когда он ушел, Демиров опять погрузился в чтение бумаг. В одном из заявлений сообщалось, что председатель сельсовета деревни Махмудлу берет взятки. Демиров наложил резолюцию: «Тщательно проверить. Если факты подтвердятся, взяточника отдать под суд. Если это ложь — привлечь к ответственности клеветника!» Подумал, кому бы поручить исполнение. Написал сверху: «Товарищу Мадату разобраться». Решив не откладывать дела в долгий ящик, вызвал Мадата. Едва тот переступил порог кабинета, спросил:

— Как вы считаете, товарищ Мадат, можно ли поручить ответственному работнику райкома партии дело, которое требует следовательской сноровки? Иными словами, может ли работник райкома провести следствие по делу, в котором замешан председатель сельсовета, носящий звание члена партии?

— А почему же нет, товарищ Демиров? — ответил Мадат. — По-моему, не только может, но и должен.

Демиров протянул ему заявление со своей резолюцией:

— Тогда вот, познакомьтесь.

Мадат, пробежав глазами документ, задумался, затем высказал свое суждение:

— На это дело уйдет по крайней мере две недели. Только дорога, туда и обратно, займет неделю. Со многими придется поговорить, побеседовать. Речь идет о судьбе человека, ошибиться тут нельзя. Действительно, в подобных делах надо быть следователем, беспристрастным следователем.

— Наоборот, — прервал его Демиров, — вы должны быть очень пристрастным следователем. Вы — лицо, заинтересованное в истине. Вам понятна моя мысль, Мадат?

— Да, товарищ Демиров.

— Против срока не возражаю. Поезжайте.

— Разрешите, товарищ Демиров, взять с собой кого-нибудь?

Говорят, голова — хорошо, две — лучше…

— Не возражаю.

— Я возьму одного из инструкторов райкома.

— Только не Меджида, этого джигита в бурке. Скажу вам откровенно, Мадат, он мне не очень нравится.

— Товарищ Демиров, извините, но я с вами не согласен. Меджид неглупый человек, и, главное, деятельный.

— Нет, против Меджида я решительно возражаю. Возьмите с собой товарища Мурадзаде. В этого я верю. Чистое сердце. Не подхалим. Не лезет на глаза, как другие. Скромен, серьезен. Постоянно чувствует ответственность в работе, отстаивает только то, в чем твердо убежден. Я всегда верю тому документу, под которым стоит его подпись. Мурадзаде человек серьезный. Не забывайте: не все то золото, что блестит. Главное — содержание. Главное — внутренняя сущность человека, его душа, его мысли.

Демиров позвонил, вошел заведующий орготделом.

— Слушаю вас, товарищ секретарь.

Демиров протянул ему документ:

— Вот, зарегистрируйте эту бумагу и передайте ее под расписку товарищу Мадату. Кстати, прошу вас, товарищ Мирзоев, регистрировать все поступающие письма. Ни одно письмо, ни одна жалоба, ни одно заявление не должны затеряться, ибо за каждой такой бумажкой стоит человек, а иногда даже целый коллектив.

— Мы каждый день получаем пятьсот таких писем, товарищ Демиров, обиженным тоном сказал Мирзоев.

— Пусть даже тысячу. Каждое письмо необходимо рассмотреть и принять по нему меры. Ясно вам?

— Ясно.

Заведующий орготделом вышел.

Мадату очень хотелось побеседовать с секретарем по душам. Он все никак не мог прийти в себя после убийства Заманова. Посмотрел на Демирова: тот уже был занят чтением бумаг.

— Мне надо поговорить с вами, — начал он неуверенно. — Очень надо… Все эти дни…

Демиров сказал, не отрывая глаз от документов:

— Мы обязательно поговорим с вами, товарищ Мадат. Поговорим обстоятельно. Это и мое желание. Только давайте отложим наш разговор до вашего возвращения из района. Видите, сколько бумаг, писем, телеграмм… Это — жизнь. Надо быть в курсе… Вы согласны со мной?

Мадат помедлил с ответом, но все-таки сказал:

— Согласен.

— Ну, тогда в добрый час! — Он протянул Мадату руку: — Счастливого пути, дорогой.

Мадат вышел. После посещения Демирова у него не стало лучше на душе.

«Что же будет дальше? — думал он. — Следствие по делу Заманова продолжается. Может, и меня посчитают виновным? Может, отстранят от партийной работы?.. Может, даже исключат из партии? Что же будет?.. Кто знает, как повернет это дело Субханвердизаде? Правда, расследование проводит не он, а районное отделение ГПУ. И все-таки никто не знает, что будет завтра…».

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На следующий день, рано утром, в райком явился председатель райпотребсоюза Бесират Нейматуллаев. Сары, просунув голову в кабинет секретаря, доложил:

— Товарищ Демиров, к вам Нейматуллаев, из кооператива. Пропустить?

Демиров, поглощенный чтением бумаг, даже не поднял головы. Отмахнулся:

— Пусть ждет. Вызову.

Сары, осторожно прикрыв дверь, сказал с деланным сочувствием визитеру:

— Придется подождать. Товарищ райком сейчас очень занят. Присаживайтесь.

У Нейматуллаева, который привык к тому, что всегда все двери широко распахивались перед ним, мгновенно испортилось настроение. Не будь в приемной этого юного курьера, он бы беспрепятственно вошел к секретарю. Думая об этом, Нейматуллаев раздражался еще больше. Сказал насмешливо:

— Ну что же, товарищ Сары, ну что же, товарищ начальник, раз вы приказываете, мы будем ждать. Что нам еще остается?.. Что мы можем поделать? Да и вообще, что мы можем сделать, если, скажем, завтра ваша мамаша начнет командовать в своей пекарне?..

— Здесь не пекарня, — строго ответил Сары. — Надо знать, товарищ Нейматуллаев, где и что можно говорить… Здесь райком.

Нейматуллаев, ехидно ухмыляясь, поднялся со стула, закивал головой:

— Все понял, товарищ Сары, все понял! Большое вам спасибо за разъяснение!

— Вам тоже спасибо, — ни капельки не смутившись, обрезал Нейматуллаева юноша.

— Не покойный ли Кеса давал тебе уроки курьерского дела, товарищ Сары?

— Кто такой Кеса?

— Был один такой — царь курьеров, ныне, кажется, уже покойничек. Не слыхал о нем?

— Не знаю я никаких царей и знать не желаю, — решительно заявил юноша. — Я — комсомолец, недавно вступил в союз, и книжка у меня есть, вот здесь, в кармане.

Сары с силой хлопнул ладонью по нагрудному карману своей рубахи.

Нейматуллаев, продолжая обидно улыбаться, сказал:

— О, товарищ Сары, мне теперь все ясно! Так ты комсомолец? Давно надо было сказать нам об этом. Вот мы и получили от тебя урок! В твоем левом кармане билет, в правой руке — власть! Проклятие скептикам, Сары!

В этот момент над головой Сары коротко звякнул звонок. Юноша поспешил в кабинет Демирова. Демиров что-то писал. Сказал, не поднимая головы:

— Сары.

Сары даже вздрогнул.

— Да.

— Ты что молчишь, а?

— Да вот этот Нейматуллаев хочет прогнать из пекарни мою мать, товарищ райком, — пожаловался юноша.

— За что?

— За то, что я сразу не пропустил его к вам. Он обозлился на меня за это.

Демиров рассмеялся:

— Местком не допустит этого, не бойся. А сейчас вот что, Сары… Сбегай позови Арастуна Айдынзаде, заведующего земельным отделом.

— А как я дверь брошу?

— Поручи дверь Нейматуллаеву.

— Да он тогда от ярости лопнет, товарищ Демиров. Этот Нейматуллаев такой задавака!

— Пусть лопнет. Но ты все-таки скажи ему, чтобы он покараулил дверь до твоего прихода. Если Арастуна не будет в земельном отделе, поищи его, он мне очень нужен, найди его хоть под землей. Понял?

Демиров снова уткнулся в бумаги. В телеграмме из Центрального Комитета партии указывалось на неудовлетворительный ход хлебоуборочных работ в республике.

Неожиданно скрипнула дверь, и в кабинет бочком вошел Нейматуллаев.

— Разрешите, товарищ Демиров? — сказал он и, не дожидаясь ответа секретаря, быстро заговорил: — Я пришел к вам, товарищ секретарь райкома, чтобы вкратце проинформировать о том, как обстоят дела со снабжением нашего района. — Он приблизился к столу, придвинул к себе стул, сел и, откашлявшись в кулак, продолжал: — Да, наши снабженческие дела таковы, что мы все просто поражаемся… Налицо удивительное явление!

Нейматуллаев умолк, пытаясь определить, в каком настроении Демиров, как он относится к затронутому им вопросу и как он относится лично к нему, Нейматуллаеву. Секретарь закрыл папку с бумагами, положил на стол толстый красный карандаш, которым делал пометки, пригладил рукой волосы, спокойно сказал.

— Да продолжайте, раз уж вы начали. Слушаю вас. Нейматуллаев широко улыбнулся. Ему очень хотелось войти в доверие к Демирову. Его глаза с собачьей преданностью смотрели на секретаря райкома.

Нейматуллаев скосил глаза в свою записную книжечку, которую успел достать из кармана.

— Я вижу, товарищ, Демиров, вы очень устали. И я вот что думаю… Может, я зайду к вам в другое время?.. Отдыхать ведь тоже надо…

— Да нет же, я слушаю вас, говорите.

Нейматуллаев снова кашлянул в кулак:

— Я хотел зайти к вам в тот день, когда вы приехали из Баку. Потом решил, что следует подождать. Думаю, пусть человек отдохнет с дороги. Именно поэтому не стал вас беспокоить…

— Да, да, слушаю вас.

— Словом, мне хотелось бы поговорить с вами о снабженческих делах нашего райпотребсоюза.

— Говорите, говорите. Ближе к делу.

На лице Нейматуллаева появилась масленая улыбка.

— Относительно снабженческих дел можно говорить очень и очень долго, товарищ Демиров. Однако я хочу ограничиться краткими сведениями, дабы не утомлять вас… Прежде всего скажу, что наш баланс под руководством райкома выглядит как образцовое зеркало. Между нами говоря, имеются такие потребсоюзы, баланс которых похож на запутанный клубок ниток. Что же касается нашего баланса, то он, повторяю, под руководством райкома…

Нейматуллаев запнулся. Демиров сказал:

— Ну, ну?..

— Помимо баланса, товарищ Демиров, — продолжал Нейматуллаев, — хочу проинформировать вас относительно наших снабженческих дел. Как вы сами понимаете, проблема снабжения является не только экономической проблемой, но и политической. Взять, например, такие товары, как соль и керосин. Если их не будет в районе, поднимется скандал…

— У вас в этом смысле все обстоит хорошо? — поинтересовался Демиров.

— Да, товарищ секретарь, под вашим руководством… — Нейматуллаев опять приторно улыбнулся. — Стоит нам только на базе произнести ваше имя, как двери ее широко распахиваются перед нашим райпотребсоюзом. Еще как распахиваются! Честное слово, на базе нам говорят: «Сколько товарищ Демиров хочет, столько и забирайте…» Да, да, двери базы распахиваются перед нами настежь. Других секретарей райкомов так не уважают. Нет, что ни говори, уважение — великое дело! Уважение!.. Вы скажете, что это старое, отжившее понятие… Но, честное слово, клянусь вам правдой, клянусь вам своей работой, когда я вижу, что меня уважают, у меня вырастают крылья и я готов лететь к звездам! Почему?.. Да потому, что я вижу, как секретари других райкомов хмуры и неприветливы. А почему они злы?.. Да потому, что завидуют вам, завидуют нам!..

— Хорошо, — перебил его Демиров, — что вы еще хотели сказать мне?

— Это все, товарищ Демиров. Мы готовы распахнуть перед вами все наши склады, и тогда вы увидите, что у нас есть все! — Нейматуллаев снова угодливо улыбнулся. — Мы распахнем перед вами все наши амбары и склады. Под вашим руководством, товарищ Демиров, нам никогда не приходится краснеть. Да и как можно краснеть, когда мы постоянно ощущаем конкретную помощь и ежедневную заботу райкома… Откровенно говоря, иногда ночью, когда я лежу в постели, мне становится стыдно. Я говорю жене…

Демиров поморщился, недовольно хмыкнул. Нейматуллаев насторожился, однако продолжал:

— Вы — наш руководитель… Извините, конечно, меня… Если бы лично не ваше имя, у нас ничего бы не было… С базы республиканского потребсоюза зимой снегу не выпросишь! База республиканского потребсоюза — это заколдованный лабиринт. Да, да, товарищ Демиров, это заколдованный сказочный замок! Семиглавый дракон и тот с ним не сладит, погибнет! А мы благодаря вам не пропадаем. Под вашим руководством мы плаваем в пучине этой базы, как рыбы в — воде. Никто не чинит нам препятствий. Никто не набрасывает на нас сети…

— Ну, а дальше что? — спросил нетерпеливо Демиров. — Плаваете, а дальше что?

Нейматуллаев громко захохотал.

— Поплаваем и вылезем на солнышко, греемся, наслаждаемся!

— Рыбы на суше умирают, товарищ Нейматуллаев, — заметил насмешливо Демиров.

— Для нас это привычное дело, товарищ Демиров, мы не умираем. Мы должны противопоставить нашу торговлю буржуазной торговле. Наша торговля должна быть лучше. При капитализме личный интерес губит торговлю, топит ее, как буря топит корабль. А здесь у нас социалистический интерес дает торговле широкую, ровную дорогу. Корысть и жадность не владеют людьми. У нас люди своевременно получают заработную плату, я им плачу. Стоит там, в центре, в республиканском потребсоюзе, произнести ваше имя, как они говорят: «Пожалуйста, кредит, берите столько, сколько вашей душе угодно!» Был случай, банк задержал нам деньги. Честное слово, клянусь вам честью, стоило мне произнести ваше имя, как они все стали мягкими как воск, раскрыли перед нами свою сокровищницу.

— Ну, ну, дальше, — неопределенно улыбнувшись, сказал Демиров. — Что дальше?

— Ну, и теперь у нас дела идут как по маслу. Теперь нам ни слова не говорят, дают хоть сто тысяч, хоть пятьсот тысяч, Даже миллион могут дать. Теперь наши дела в полнейшем ажуре. Как я вам уже докладывал, товарищ Демиров, я грудью своей оберегаю наш райпотребсоюз. Если бы не я, его превратили бы в тощую клячу, которая едва держится на ногах. А сейчас наш райпотребсоюз можно сравнить с крепким холеным жеребцом. От избытка сил он ржет, бьет копытами и не стоит на месте…

— Остается лишь повесить ему на шею бусинку от сглаза, — добавил насмешливо Демиров.

— Под вашим руководством, товарищ секретарь, мы и бусинку повесим! Непременно повесим. Ах, недогадливый я!.. Дорогой товарищ Демиров, ведь мы под вашим руководством, можно сказать, плаваем в молочном озере, все у нас есть, и мы вам тоже должны платить добром… Ах, это мое упущение!..

— Расскажите, как вы снабжаете население района? — прервал его Демиров.

— Как я снабжаю население района?.. — переспросил Нейма-туллаев и сделал удивленные глаза. — Да вы, товарищ секретарь, сейчас не найдете ни одного крестьянина, ни одного колхозника, у которого бы не было целой кучи одежды. Возьмем, скажем, крепдешин, файдешин… Прежде наши крестьянки не покупали ничего подобного, говорили: марля, тело просвечивается. А теперь знаете как берут!.. Хватают! Видимо, под вашим руководством растет культура, растет сознание людей… С маркизетом та же история. Прежде не брали, а сейчас рвут из рук. Метрами, десятками метров! Культура, а?.. Товаров же у нас теперь много, берите хоть целый рулон! Торговля есть торговля… — Нейматуллаев для виду полистал свой блокнот, затем продолжал: — Да, вот так обстоит дело со снабжением. Что же касается заготовок, то в этом квартале у нас большое перевыполнение. Об этом красноречиво говорят проценты… Под вашим руководством, товарищ Демиров, мы даем в среднем сто десять- сто тридцать процентов, а есть места, где выполнение плана составляет двести процентов. Это все благодаря партийной дисциплине. Однако я хочу пожаловаться вам на председателей сельсоветов. Они абсолютно не работают! Вся их работа — только на бумаге. — Он снова заглянул в блокнот. — Теперь скажу несколько слов о снабжении районного актива. До вас, товарищ Демиров, никто не проявлял заботы о районном активе — ни у нас, ни в других местах. Я отлично знаю, что происходит в соседних районах. Сейчас же наш актив можно уподобить пирожку, который плавает в сливочном масле. Каждый ответственный работник получает по потребности. Каждый, кроме товарища Демирова! Я, товарищ Демиров, как и вы, терпеть не могу сплетен. Не выношу! Даже жена обижается… На днях к нам поступил серый шевиот, который отобрали у контрабандистов. Отдали нам, на склад. Три отреза. Два отреза предназначаются райкому, один — мне. Я отказался от своего отреза. Думаю, может, вам понадобятся все три…

— А разве вам самому не нужен шевиот? — спросил простодушно Демиров.

— Я привык одеваться по-пролетарски, — ответил Нейматуллаев и тронул рукав своего выцветшего суконного пиджачка.

Бесират был в восторге от своей дипломатии.

— По-пролетарски?! — Неожиданно в голосе Демирова прозвучали суровые, гневные нотки. — Мы, товарищ Нейматуллаев, тоже хотим заняться вами по-пролетарски. Лично я очень недоволен тем, что творится в вашем ведомстве.

— Вот и хорошо, вот и хорошо… — затараторил Бесират. — Отлично! Мы исправим наши ошибки!.. Честное слово.

— Мы займемся вашими ошибками, — продолжал Демиров. — Займемся, — он усмехнулся, — под нашим руководством.

— О, тогда наш райпотребсоюз оживет! — воскликнул Нейматуллаев.

— Оживет, говорите?! Оживают только покойники, и то в сказках.

— Как бы там ни было, товарищ секретарь, большевик должен всегда признавать свои ошибки.

— Большевик должен. Но здесь, по-моему, речь идет уже не о большевике. Так мне кажется.

Лицо Нейматуллаева посерело, он сказал смиренно:

— Я готов принять любое наказание райкома, потому что райком — мой родной штаб.

— Ну, у вас всё? — спросил Демиров сухо.

— Всё, всё, — пробормотал Нейматуллаев. — Жду ваших распоряжений и указаний, чтобы исправить наши ошибки.

— Что же вам исправлять то, чего нет?! — Он передразнил его: — Двери распахивают настежь!.. Плаваем в молочном озере!.. Резвимся, как рыбки в море!.. Крепдешин, файдешин, маркизет, кредит, баланс!..

— Я согласен с вами, — кивал головой Бесират, — вы правы… Вы правду говорите…

— Вам бы тоже следовало учиться говорить правду. Это никогда не поздно.

— Разве я посмею вас обманывать, товарищ секретарь?! Ведь вы, вы… наш… Под вашим руководством… Демиров ударил ладонью по столу:

— Постыдитесь! Довольно паясничать! Вы взрослый человек, у вас уже седые волосы, а вы словно понятия не имеете о человеческом достоинстве!

— Я учту… Демиров оборвал его:

— Вы мне вот что скажите, товарищ Нейматуллаев, керосин в селах есть? Только не лгите.

Бесират растерянно хлопал глазами.

— Товарищ Демиров, база от нас находится очень далеко, возчики заламывают чудовищную цену, а у нас твердые расценки, мы не можем платить им столько, сколько они просят. Машины же наши стоят, так как нет покрышек. Поэтому и перебои в снабжении деревень керосином…

— Сколько месяцев продолжаются перебои? И когда этому настанет конец?

Нейматуллаев втянул голову в плечи и жалобно смотрел на Демирова…

— Да, я виноват… это моя оплошность… Признаю свою вину, признаю… Виноват… Допустил ошибку…

— Ага, значит, признаете свою вину? Зачем же тогда лжете? «Мы перевыполнили план!.. У нас проценты!..» Посмотрим, что вы будете говорить, когда мы посадим вас на скамью подсудимых!

— Под вашим руководством, товарищ секретарь райкома, я готов даже умереть! Честное слово…

— Опять вы кривляетесь, — поморщился Демиров. — Лучше скажите: вы закончили вашу краткую информацию?

— Да, закончил… Нам нужна ваша помощь… Нам нужны ваши указания…

— Указания, советы, помощь даются только друзьям. Имейте это в виду…

— Я тоже не враг.

— Это мы еще будем выяснять.

Нейматуллаев, не спуская с лица Демирова унылого взгляда, поднялся со стула.

— Что ж, выясняйте… Пожалуйста… Я — человек маленький… Но я всю жизнь трудился, не покладая рук…

Демиров кивнул на дверь, давая понять, что разговор окончен.

Выходя из райкома, на веранде, Нейматуллаев столкнулся носом к носу с Мешиновым.

— Куда? — спросил Нейматуллаев.

— К секретарю, — важно ответил Худакерем.

— Зачем?

— Поговорить о некоторых делах.

— Лучше не ходи сегодня, будет тебе головомойка! — предостерег Нейматуллаев.

— Я — Худакерем!..

— Демиров не посмотрит на то, что ты Худакерем. Сегодня он рубит сплеча направо и налево. Я только что от него.

Сары видел из окна приемной, как Нейматуллаев и Мешинов, переговариваясь, направились к зданию райисполкома. «Понятно, пошли плакаться к Субханвердизаде», — смекнул юноша. Когда он спустя несколько минут докладывал Демирову о том, что заведующий земельным отделом Айдынзаде скоро придет, то не удержался и сказал под конец:

— Товарищ секретарь, сейчас этот Нейматуллаев и еще другой, Мешинов, пошли прямо к Субханвердизаде.

Демиров, продолжая писать в блокноте красным-карандашом, пристыдил парня:

— Нехорошо, Сары, наушничать. Чтоб это было в последний раз. Запомни, я не люблю доносчиков.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Гашем Субханвердизаде, расхаживая по кабинету, предавался невеселым размышлениям. В ушах его звучали слова Демирова, сказанные два дня назад: «Врагу нет пощады!.. Мы уничтожим врага!..» После возвращения секретаря райкома из Баку в душе Субханвердизаде поселился упорный страх. Он понимал, что партийные органы сделают все возможное, чтобы найти убийц Сейфуллы Заманова. Убийц… Он — один из них. Главный!.. Зюльмат, его банда исполнители, палачи. Главный же убийца — он, Гашем Субханвердизаде.

Борьба есть борьба, думал он. Каждый борется теми средствами, которыми может бороться, которыми располагает. Главное, считал Субханвердизаде, победить! Победителя не судят. И как говорили древние: «Горе побежденным». Кроме этого Гашем помнил еще одно изречение: «Для достижения цели все средства хороши». Итак, Заманова нет. Но есть этот Демиров, который полон желания уничтожить убийцу Заманова, значит, его, Гашема Субханвердизаде. Посмотрим же, кто кого!.. И есть еще этот татарин Гиясэддинов. Он сидит в своем здании, совсем неподалеку отсюда, в этом таинственном райотделе ГПУ, сидит, жжет свет по ночам и… что-то делает. Но что?!.. Гашем не знает. И от этого неведения ему очень страшно, ибо он все-таки точно знает: Гиясэддинов, этот скуластый, косоглазый Хан-Батый, ищет след, день и ночь ищет след, упорно упрямо, фанатично!.. Чей след?.. Убийцы Заманова. Значит — его, Гашема Субханвердизаде. Ищет, ищет!.. Может, уже напал на след?.. Может, уже идет по следу?.. Может, уже подобрался к нему вплотную и замер, готовый к прыжку… Проклятый пес!.. Ищейка!..

Продолжая расхаживать взад-вперед по кабинету, Гашем Субханвердизаде выхватил из кармана платок, утер взмокшее, потное лицо, шею, ладони.

Нет, нет, это все его мнительность… Никто никогда не найдет следов… Их нет!.. Разве нет?.. А Зюльмат, его бандиты?.. Они знают… А Дагбашев?.. Он тоже знает… Дагбашев — это не страшно… Дагбашев — соучастник его, Гашема… Свой пес… Дагбашев сам замешан в этом убийстве… Он — один из убийц… Он, Гашем, и Дагбашев связаныодной веревочкой, одной кровью, кровью Сейфуллы Заманова… Дагбашева бояться нечего. Пока… А там будет видно… Дагбашев, как говорится, не испил эликсира жизни, в один прекрасный день он тоже может внезапно умереть… Что с того, что он прокурор?.. Прокуроры тоже сделаны не из железа — из мяса и костей… С Дагбашевым можно подождать… А вот Зюльмат, его люди?.. Вдруг Зюльма-та схватят?.. Станет ли он молчать?.. Возьмет ли он на себя всю вину?..

Нет, на Зюльмата надежды нет… Ни малейшей… Зюльмат, если он попадется в лапы Гиясэддинов, сразу же выдаст его…

Все расскажет — и про Заманова, и многое другое… Кто снабжал Зюльмата деньгами, оружием, патронами?.. Обо всем этом узнают Гиясэддинов и Демиров… Но кто такой Зюльмат?.. Бандит, враг советской власти!.. Кто поверит ему?.. Можно будет в случае чего сказать: это клевета, Зюльмат тонет, поэтому хватается за соломинку. Но поверят ли ему, Гашему?.. К тому же этот слабодушный Дагбашев!.. Не расколется ли он на первом же допросе?

Субханвердизаде вновь полез в карман за платком.

Но ведь Зюльмата пока еще не схватили!.. А если схватят, у него, Гашема, руководящего работника района, будет, надо думать, возможность пристрелить бандита еще там, в лесу, в горах, по дороге в райцентр… Кто осудит его, председателя райисполкома, за это?.. Разве не древние римляне сказали — на войне как на войне?.. Если даже не они, а кто-нибудь помоложе, скажем французы или еще кто-нибудь, все равно — это очень мудрая поговорка, в данном случае она означает: раз Зюльмат бандит и ярый враг советской власти, пустить в него пулю — дело доброе… Никто не посмеет осудить его, Субханвердизаде, за это… Пуля для Зюльмата у него всегда наготове!.. Но пока Зюльмат на свободе, он сам является пулей, его, Гашема, пулей, предназначенной для Демирова и Гиясэддинова. Оба они — его враги номер один!.. И он, Гашем, отправит их к Сейфулле Заманову… Сейфулла — из их компании… Втроем им там, на небе, будет веселее…

Дверь кабинета с треском распахнулась. Субханвердизаде вздрогнул, замер посреди комнаты. Увидел на пороге Худакерема Мешинова и Бесирата Нейматуллаева. По их сумрачным лицам сразу понял: они чем-то встревожены, возмущены. Спросил участливо, мгновенно перевоплотившись:

— В чем дело, друзья?.. Что-нибудь стряслось?.. Отчего такие невеселые?

Нейматуллаев скорчил плаксивую гримасу:

— Стряслось… Будь проклято всякое зло на свете, товарищ Субханвердизаде!.. Увольте нас, отпустите, мы уйдем хоть в ад, хоть к дьяволу!.. Уберемся к чертовой матери!..

— Мы не можем работать, когда нас запугивают, когда нам угрожают.

— То есть?.. Кто вас запугивает?

— Разве так можно?.. Набрасываются на человека — в одной руке огонь, в другой руке пламя… Рубят направо и налево… Всех подряд… Стреляют и в того, и в этого… Разве так можно?! Мы ведь тоже работаем, трудимся, создаем. Мы ведь тоже советские люди… Разве мы виноваты, разве виноваты наши отцы и деды в том, что нам пришлось возглавить эту проклятую торговлю, будь она неладна!.. Дорогой Гашем, можно ли так чернить советскую торговлю, особенно нашу кооперацию?! Ведь ты знаешь, какое значение придает партия нашей кооперации… Есть указания, есть постановления… Так что же нам делать работать или не работать?! Стоит нам пойти в торговлю — становимся благодаря людской молве жуликами… Все так считают… Так что же мы должны делать?! Что?! Как нам поступать, чтобы мы не горели, не жарились между двух огней, между костром зависти и печью клеветы?! Допустим, завтра я уеду отсюда куда-нибудь в другое место, там меня спросят: где работал?.. Ага, в торговле!.. Возьмут и опять направят в торговлю… Разве не так?.. Что же нам делать, как нам избавиться от этой цепи, которая висит на нашей шее?! Как сбросить ее?! Клянусь аллахом, Гашем, я задыхаюсь… Честное слово, клянусь святым пророком, эта цепь душит меня… Право, клянусь святым имамом Али, я хочу умереть!.. Дорогой, можно ли так жить?!..

— А нашего председателя Общества безбожников ты не боишься?.. — хохотнул Субханвердизаде и обернулся к Мешинову: — В чем дело, Худакерем?.. Твой наипервейший дружок, оказывается, фанатик!.. Верит и в аллаха, и в пророка, и в имама Али. Как ты на это смотришь?

— Товарищ Субханвердизаде, — простонал Нейматуллаев, — я говорю серьезно. Дорогой, клянусь аллахом, я не шучу, я говорю очень серьезно.

Мешинов безнадежно махнул рукой:

— Привык!.. Объедается в своей торговле, а после в страхе просит у аллаха заступничества, потому имя аллаха и не сходит у него с языка.

Нейматуллаев горестно вздохнул:

— Вот, товарищ Гашем, обратите внимание… Видите?.. Даже он, даже Худакерем!.. И так каждый… Друзья, знакомые, деревья, дома, земля, небо все смотрят на нас как на жуликов, будто мы, торговые работники, только и делаем, что едим, набиваем, себе животы, а остальные люди будто бы рты себе позашивали!.. Да зачем нам есть, дорогой?.. Вспомните народную мудрость, говорят: повар сыт одним запахом плова! Так и мы… Привыкли люди славить нас жуликами и ворами. Едим мы или не едим — все равно нас клеймят, навечно написали на нашем лбу: смотрите, они сожрали, разворовали кооператив!.. Бывает, задумается кто-нибудь, смотрит на меня, и я уже читаю его мысли, человек думает: интересно знать, какой категории ты жулик?.. На что это похоже, дорогой?.. Что это за жизнь?.. Нельзя же быть опозоренным дважды — и на том, и на этом свете?.. Разве это справедливо?.. Дома приходится краснеть перед женой, на улице — перед людьми и знакомыми… Каждый норовит, пальцем ткнуть в тебя… Куда же нам податься?.. Каким пеплом посыпать свою голову?.. Баллах-биллях, что делать?..

— Но что случилось? Объясни, Бесират.

— «Что случилось!.. Что случилось!..» Случилось то, что Демиров не хочет считать нас за людей.

— И не будет считать, если на то есть причина.

— Причина одна, дорогой. Причину я только что сказал. Товарищ Гашем, иной причины нет и не может быть. Нельзя мешать в одну кучу чистого и запятнанного, честного и бесчестного,' правого и виновного… Все в один голос кричат: вы, торговцы, потеряли человеческий облик, стали проходимцами и жуликами. Кричат: вы — ублюдки!.. Скажи, дорогой, это ли не самая страшная клевета?.. Это ли не самое чудовищное оскорбление?.. Послушай, разве мы не такие же законные дети своих отцов, как и другие люди?.. Почему это мы должны быть ублюдками?.. С какой стати?.. Один, например, покупает и тащит в свой дом сразу два дорогих ковра, и никто не спросит его: ай, милок, сколько же ты получаешь зарплаты?.. У него зарплата — двести рублей в месяц, а он вдруг покупает за две тысячи два ковра, вешает их на стену и кейфует под ними на кровати. Нам же, упаси аллах, стоит купить какой-нибудь плохонький грубошерстный паласик, постелить его у печки, под ноги, в сторонке, как тотчас этот бедняцкий палас превращается в людском воображении в огромный ковер-самолет, взлетает к небесам, все смотрят, задрав головы, придерживая шапки, и говорят: смотри, смотри, вот живет!..

Голос Нейматуллаева задрожал от обиды.

Субханвердизаде уже давно догадался, кто распек Бесирата, однако нарочно прикидывался непонимающим.

— Так кто все-таки покритиковал вас, кто говорит, что вы не люди? Объясни по-человечески.

— Есть такие, товарищ Гашем, говорят… И даже еще кое-что похлестче этого говорят. Говорят нам: вы — черви, разъедаете здоровый советский организм!.. Скажите, товарищ Гашем, можно ли больше оскорбить, принизить человека?.. Если нас и впредь будут так обзывать, уверяю вас, мы, торговые работники, окажемся в сумасшедшем доме. Клянусь аллахом, клянусь честью, если бы в этой глуши был сумасшедший дом, я бы давно уже помчался туда, пританцовывая. Скажи, дорогой, можно ли так шельмовать честного человека?!

Худакерем Мешинов не выдержал, заговорил возмущенно, жестикулируя:

— Всему есть предел, Гашем!.. Нельзя так измываться над человеком. Если этот сукин сын Бесират проворовался, жульничает — арестуйте его, дайте, его мне, я самолично шлепну его, поставлю подлеца к стенке, пущу в расход!.. Расстреляю, не посмотрю, что мы с ним делили хлеб-соль. Не было случая, чтобы моя рука дрогнула, когда передо мной стояли враги революции.

Нейматуллаев съежился, смертельно побледнел. Глаза его были полны страха. Субханвердизаде, взглянув на него, усмехнулся:

— Будет, Худуш, не пугай человека.

— Я не пугаю его, Гашем. Я говорю то, что думаю. Ты же знаешь меня. Я Худакерем!

Нейматуллаев простер руки к Мешинову, простонал жалобно:

— Вот, полюбуйтесь!.. И это говорит мой лучший; друг, испытанный большевик…

— А что же я должен говорить, дорогой мой?.. Могу ли я говорить иначе, если какой-то сукин сын ворует, расхищает госу дарственное достояние?!..

— А я считаю, ты должен говорить иначе. Ты должен говорить о несправедливости и справедливости… Ты должен говорить о том, что мы существуем только благодаря тому огромному, как гора, уважению, каким пользуется на торговой базе вот этот человек!.. — Нейматуллаев кивнул на Субханвердизаде: — Ты должен говорить о том, что благодаря авторитету этого человека мы получаем из центра миллионные кредиты… Ты должен говорить о том, что мы все всегда всюду живем благодаря покровительству нашего Гашема Субханвердизаде… А секретарь райкома что?.. Разве он помогает нам?.. Только отчеты требует. Можно ли так обращаться с людьми?.. Эдак и камень не выдержит — расколется!.. От него нет никакой помощи — только брань, только и слышим: ступайте повесьте себе на шею бусинку от сглаза!

— Какую там еще бусинку? — полюбопытствовал Субханвердизаде. — Что за бусинка?

— От дурного глаза, говорю.

— Неужели он так шутит?

— О, не то еще было!.. Я рассказывал ему о некоторых достижениях нашей торговли, указал меры для ее будущего прогресса, обрисовал положение — все как есть. Он слушал, слушал да и говорит: вас могут сглазить! Говорит: повесьте на двери конторы райпотребсоюза бусинку от дурного глаза… И предупредил еще: только смотрите — берегитесь, Мешинов ударит по вас из пистолета…

— Из какого пистолета?.. — вскипел Мешинов. — Какое он имеет право оскорблять меня?

— Под пистолетом, возможно, он имел в виду твое Общество безбожников, я так думаю. А может, намекал на то, что ты Способен совершить террористический акт… Кто знает?..

Мешинов побагровел, взорвался, как бомба:

— Да какое я имею отношение к торговле?! Я — это я, Худакерем!.. Безобразие!..

— Но ведь бусинка от сглаза — это предрассудок, суеверие… Потому он и лягнул тебя, — объяснил Нейматуллаев. — Этот человек всех задирает — направо и налево, никого за людей не считает.

— Так он нас за людей не считает?! — Глаза Мешинова налились кровью, он поводил головой из стороны в сторону, как индюк перед дракой со своим собратом. — Значит, мы не люди?! Да как же это так?! За что мы боролись?! За что кровушку проливали?!

— Да, нехорошо получилось, — вставил Гашем Субханвердизаде. Делая вид, будто нервничает, достал папиросу, закурил, покачал недовольно головой: Залез на ветку — зачем трясти все дерево?.. Зачем будоражить наш прекрасный район?.. Зачем сталкивать лбами людей?.. Нехорошо, очень нехорошо!.. Зачем трогать нашего героя?.. Худакерем Мешинов — это-имя!.. Его все знают — и наверху, и внизу. Все уважают его. В центре, в Баку, общество красных партизан организует доклады о нем, учит людей на его примере. Мы тоже гордимся тем, что в нашем районе живет революционер такого масштаба. Всем известно, другие районы завидуют, что у нас есть такой человек, Скромный, трудолюбивый, довольствуется самым малым. Куда пошлют — туда и идет, как солдат. Я не помню, чтобы он хоть раз отказался от порученного ему дела. Не было такого. Ты, Бесират, — иное дело… Торговля — штука хлопотливая, скандальная, запутанная, О твоих делах можно спорить. Но зачем трогать такого кристального человека, как наш Худакерем?

Субханвердизаде незаметно подмигнул Нейматуллаеву: дескать, помалкивай! Он решил распалить Мешинова, вывести его из равновесия, натравить на Демирова. Это было сейчас весьма на руку обоим. Взбалмошный Худакерем Мешинов был способен попортить немало крови Демирову, отнять уйму времени, причинить ему порядком неприятностей.

Субханвердизаде начал подливать масла в огонь:

— Выходит, Бесират, Таир бросил камень и в огород нашего Худакерема? Так я понимаю?

— Я же сказал вам, он никого не считает за людей, — ответил Нейматуллаев. — Ни-ко-го!

— Не может этого быть, не верю, — актерствовал Субханвердизаде. Наверное, он пошутил… Неужели Таир позволил себе насмехаться над всеми почитаемым человеком?

«Надо непременно натравить этого спесивого петуха на Демирова, — думал Гашем Субханвердизаде. — Вот и благоприятный случай, нельзя его упускать. Сейчас любой скандал в районе мне на руку. Мутить, мутить воду!.. В мутной воде, давно известно, легче ловить рыбу… Надо отвлечь внимание всех, особенно Демирова, от событий последних дней… В мутной воде можно поставить сеть — и никто не заметит… Как это говорится? На войне как на войне!.. Врага надо уничтожать и камнем, и пулей, и зубами, и словом!.. И даже бусинкой!.. Сегодня это бусинка — завтра пуля!».

— Послушай, дорогой, — обратился он опять к Нейматуллаеву, — а что Таир хотел сказать, упомянув про эту бусинку от сглаза? В чем дело?..

— Я думаю, кличку хочет дать человеку, — ответил Бесират, отлично поняв и одобрив в душе замысел Субханвердизаде. — Ведь у Худакерема нет никакого прозвища, все его так уважают! А Таир решил: дадим ему прозвище.

— Какое прозвище?

— Ну, как у многих. Знаешь, как у нас? Кто-нибудь скажет: пусть такой-то повесит себе на шею бусинку от сглаза… Хй-хи-хи!.. А потом все начинают: вон бусинка идет!.. Вон бусинка остановилась!.. Бусинка сказала!.. Бусинка то, бусинка се!.. Ясно?.. Словом, был человеком, а стал бусинкой.

Глаза Субханвердизаде изобразили изумление:

— Да как это можно?! Превратить знаменитого человека, эту великую гору, в какое-то женское ожерелье?! Можно ли такое допустить?! Это же безобразие!

— Смысл, Гашем, конечно, тебе ясен, — вставил Нейматуллаев. — Ты понял, да?.. Этим Таир как бы хочет сказать: я тебя, Худакерем, ни во что не ставлю!.. Ясно?.. Ведь так, а?

Субханвердизаде покосился на Мешинова. Тот сидел мрачный, насупив брови.

— А может, Таир и не говорил ничего… — нарочно мягко проворковал Субханвердизаде, будто бы желая утешить Худакерема; он был уверен, что его тон и слова произведут совсем обратное действие. — Дорогой, не принимай близко к сердцу. Не придирайся ты к его словам, будь выше. Ведь мы знаем тебя. Ты Худакерем! Наш Мешинов! Плюнь!.. Оставь!.. Не обращай внимания, дорогой! Я просто поражен… Какая бусинка?.. Какое ожерелье?.. Что за чертовщина?! Плюнь, плюнь!.. Что тебе?.. Честное слово, выбрось из головы. Не думай ни о чем. Не придавай значения. Плюнь!..

— Нет, Гашем, я не могу оставить этого так.

— Конечно, с другой стороны, и оставить это так, без последствий, вроде бы нельзя. Не знаю, что и делать… Говорят: плюнешь вверх — усы, плюнешь вниз борода. И все-таки мой совет — плюнь, да! Не обращай внимания.

— Нет, не могу. Я не такой, Гашем. Я не могу проглотить эту ядовитую отраву… Выпить добровольно стакан яду?! Нет!.. Я капельки ядовитой не возьму в рот. А ты — плюнь!.. Моя честь — без единого пятнышка, я смело, открыто смотрю людям в глаза… Мне бояться нечего, я не сделал ничего такого, что могло бы бросить тень на меня… Я не какой-нибудь ворюга торгаш, я революционер!.. Разве ты не знаешь, что я работал под этими полами, а не на них!.. Я — подпольщик!

— Разумеется, мы все это знаем, — поддакнул Гашем Субханвердизаде. — Ты революционер! Народ знает тебя.

— Но я, Гашем, не могу допустить, чтобы кто-то потешался надо мной… Я не допущу, чтобы из меня сделали посмешище. Не быть этому!.. Я — это я!..

— Верно. Но на этот раз ты должен махнуть рукой. Выбрось из головы, прошу тебя, Худуш, милый!

— Ни за что! Никогда! Почему это я должен махнуть рукой, товарищ исполком?! Я хоть и не имею большого поста, но ведь я проливал свою кровь!.. Мешинов хлопнул ладонью по голенищу сапога, воскликнул: — Сними это!.. Взгляни на мои израненные ноги!..

— В этом отношении ты прав, — кивнул головой Субханвердизаде.

— Я прав во всех отношениях, Гащем!

Лицо Мешинова сделалось темным, как уголь. Казалось, он вот-вот разрыдается. Субханвердизаде, чувствуя его состояние, участливо положил руку на его плечо:

— Успокойся, прошу тебя, Худуш. Ты ведь не ребенок. Ты — наша гордость, наша гора!.. Можно ли каждую ерунду принимать так близко к сердцу?.. Возьми себя в руки.

— Нет! — Мешинов ударил кулаком по столу, отчего карандаши и ручки полетели во все стороны. — Раздавлю! — крикнул он. — Раздавлю, как воск, вот этой рукой!..

— Ты имеешь право. Нейматуллаев закивал головой:

— Имеешь, имеешь. Не все же такие, как я. Имеешь полное право… Ты — это ты, Худакерем!

— Да, я — это не ты, Бесират!.. Я — не завтяаг, я — не жулик!.. Я — это я! — Он с силой ударил себя кулаком по груди: — Я — Худакерем!.. Ясно вам?!

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Вечером Тель-Аскер сидел перед коммутатором у себя на телефонной станции. Перед ним лежала раскрытая книга. Он читал ее вслух, вполголоса. Потом вдруг начинал дремать, клевал носом. Просыпался — вновь принимался бормотать, заглядывая в книжку, пока новый приступ дремоты не смыкал его веки.

С недавних пор Аскер начал выступать на самодеятельной сцене, в местном клубе. На этот раз ему удалось «с боем вырвать» у руководителя драмкружка роль Сервера в пьесе Узеира Гаджибекова «Не та — так эта». И вот уже более десяти дней он, с трудом осиливая текст, пыхтя и отдуваясь, заучивал роль. Ему очень хотелось предстать перед девушками городка в облике столичного пригожего студента. «Пусть полюбуются на меня, Аскера — Сервера!» — мечтал он.

Борясь с дремотой, он, как говорится, брал горлом главного персонажа пьесы, купца Мешали Ибада, вопрошал с вызовом:

— Как звать твоего отца?! Имя твоего отца?! Неожиданно Аскер услышал:

— Имя моего отца? Зачем тебе?

Он вздрогнул, вскочил со стула. Книжка упала на пол. Он повернул голову и увидел на пороге Худакерема Мешинова.

— А, это ты… — пробормотал он, приходя в себя.

— Отчего ты так побледнел? — строго спросил Мешинов. — Скажи, ты что подумал? Сознавайся.

— Да нет, ничего… Просто я вздремнул немного, Худуш… Кажется, погода переменится, в сон клонит.

— Ты, я вижу, и спишь, и работаешь, и читаешь!.. На что это похоже?… заворчал Худакерем.

— А как же иначе?.. Мы должны прогрессировать. Паровоз эпохи летит вперед!.. Не стоять же нам в этот момент в стороне, слушая перезвон бубенцов, уносящихся вдаль?…

Мешинов поморщился:

— Прогрессировать!.. Паровоз! Эпоха!.. Бубенцы!.. Скажи, что ты болтаешь?! Что за чушь?!

— У меня роль, ясно тебе? Я буду выступать, — объяснил Тель-Аскер. — Вот они — бубенцы!

— В каком смысле — бубенцы? Что ты собираешься вызванивать?…

— Я буду вызванивать роль Сервера. Сервера, Сервера, Сервера!.. — пропел Аскер, прищелкивая пальцами и пританцовывая. — Я покажу этому купчишке Мешади Ибаду, где раки зимуют!.. Я вырву у него из лап девушку!.. Я женюсь на ней!..

— Поздравляю, счастливчик, — грустно усмехнулся Мешинов. — От всей души поздравляю, Аскер.

— Да, да, я счастливчик. Советская власть — моя!.. Эта огромная телефонная станция — в моих руках!.. Я успешно ликвидирую свою неграмотность!.. Выступаю в клубе!.. Изучаю телеграфный язык — точка-тире, точка-тире!.. И девушка будет моей! Я вырву ее!..

Мешинов улыбнулся веселее:

— Если бы твой покойный отец, Аскер, мог увидеть тебя, он бы воскрес, я думаю.

— Да, да, воскрес бы. Обязательно воскрес бы! Бедняга. Нанялся к какому-то беку жнецом и умер во время жатвы. Никто даже не знает, где его могила.

— Если бы ты знал, воздвиг бы над могилой отца усыпальницу? — неожиданно поинтересовался Худакерем.

— Конечно, воздвиг бы. Он же не был кулаком, чтобы я сровнял его могилу с землей!.. Я поставил, бы ему надгробный камень, на камне велел бы высечь серп, такой, каким он жал, а под серпом надпись: «Взгляните на его серп!» Разве это не наша эмблема — серп?! А, Худуш?!

— Отличная у тебя жизнь, ай, Аскер!.. Позавидовать можно. Молодец! Честное слово, завидую.

Щелкнул коммутатор, загорелась лампочка. Аскер быстро подсел к аппарату, спросил:

— С кем соединить, товарищ Демиров?… Слушаюсь!.. Сейчас соединяю.

— Кому это не спится ночью, в этой кромешной тьме? — спросил пренебрежительно Мешинов. Аскер почтительно произнес:

— Это товарищ Демиров. Честное слово, человек совсем не знает, что такое сон.

— Да, да, в глазах таких, как ты, подхалимов! — резко сказал Мешинов.

— Нет, это действительно так, Худуш.

— Ну, я пошел.

— Куда?

— Куда-нибудь. Куда глаза глядят. Совсем… — Голос Мешинова дрогнул. Отсюда… Ухожу!

— Что случилось, Худуш? — Аскер подошел к другу, взял бережно под руку, подвел к своей деревянной кровати, стоявшей в углу, усадил. — Рассказывай, дорогой, что произошло!.. Вижу, у тебя неприятности.

Мешинов потер ладонями колени, печально опустил веки:

— Да, верно говорят: один работает — другой ест… Ты ступай на сцену, упивайся любовью, крути романы, а мы здесь будем кровью захлебываться!

— Что все-таки случилось, Худуш?

— Что случилось, спрашиваешь?… Судьба, видно, моя такова… Уезжаю!.. Прощай!..

— Куда?… Куда уезжаешь?… Или тебя исполкомом назначили в какой-нибудь район?… Поздравляю, Худуш!

— Упаси аллах!.. Что мне — должности нужны?! Я на это не падок, не умираю, как некоторые…

— Из-за чего тогда война?… — спросил Аскер, съедаемый любопытством. Отчего ты в таком настроении?… Откуда это уныние?

— Не ценят! Не ценят! Не ценят!

Аскер вяло улыбнулся, зевнул, прикрыв рот ладонью:

— Что же ты еще хочешь, Худуш?… Чего тебе не хватает?… Может, лаврового венка на голову?… Есть ли у нас хоть одна общественная организация, членом которой ты бы не был?! Что же касается служебного поста, так ты захватил сразу два… Что же тебе еще надо?

Мешинов, протянув руку в сторону окна, показал на здание райпочты:

— Скажи, Аскер, кто заложил первый камень в фундамент этой лачуги?… Кто замуровал туда бутылку?… Что найдут в этой бутылке через тыщу лет, когда будут раскопки?

— Бумажку с твоим именем.

— Скажи, Аскер, кто первый протянул телефонный провод через эти горы? Кто создавал весь этот город, всю эту жизнь в нем, весь этот мир?!

— Ты.

— А что теперь?

— Придет и твой черед, Худуш. Ведь человек не может быть вечно исполкомом, — заметил Аскер, намекая на то, что рано или поздно Мешинов получит пост председателя райисполкома.

— Да оставь ты в покое исполком! — рассердился Худакерем. — Что он дался тебе? Не об этом идет речь. Дело — в уважении. Дело в том, что человека надо ценить, с ним надо считаться. Пойми, дело — в уважении!..

— То есть?.. О каком уважении ты толкуешь, Худуш-джан? Чего тебе не хватает?

— Я говорю о том уважении, сынок, когда человека не обводят вокруг пальца, не дурачат…

— Как одурачил и обвел вокруг пальца Мешади Ибада мой Сервер, да?.. Так?.. — закончил с ухмылкой Аскер.

Мешинов молча поднялся и направился к двери. Он так хлопнул ею, что с потолка на курчавую голову Тель-Аскера посыпалась штукатурка.

Всю ночь Худакерем пролежал с открытыми глазами, терзаясь и мысленно ведя разговоры, споря, словесно сражаясь с Демировым, Нейматуллаевым, Аскером. Под утро его начало лихорадить, сначала бил озноб, затем поднялась температура: вновь дала себя знать застарелая малярия.

Из сберкассы прибежал курьер Пири, начал совать ему прямо в постель пачку документов:

— Подпишите, товарищ Мешинов!.. Без вашей подписи деньги не можем выдавать… Пожалуйста. Худакерем окрысился на посыльного:

— Убирайся к чертовой матери!.. Проваливай к дьяволу!.. Катись!.. Чего привязался?

— Но как же нам быть? — настаивал посыльный. — Скандал!.. Вкладчики сберкассу разнесут, шумят, требуют. К тому же это их деньги. Они вправе требовать… Как назло, сегодня спозаранку пришло столько народу, как никогда!..

Мешинов, приподнявшись, сказал:

— Пойди, скажи там, что меня нет дома. Понял? Давай катись!

— Да, но как же?.. У меня язык не повернется… Они растерзают меня… Ведь я… У меня… Нет, нет!.. Ведь это…

Мешинов прервал его заикания:

— Ступай, ступай!.. Сегодня я буду очень занят. Мне надо повидать Демирова. Ясно? Дело! Чрезвычайно важное дело!..

— Не посчитай за труд, — упрашивал Пири, — загляни вначале в сберкассу, потом ступай к Демирову в райком по своему важному делу!.. Наверное, ты будешь хлопотать за нас… Спасибо!.. Зарплата маленькая — семья большая…

— Ступай с богом! — Мешинов показал на дверь: — Иди, иди… Проваливай… Ну, тебе говорят?!

— Что же я скажу им там? — причитал Пири.

Худакерем облизал пылающие губы, прохрипел:

— Скажи, что Худакерема больше нет. Понял? И проваливай! Убирайся, говорят тебе!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Утром Сары, собираясь на работу, делился с матерью обидой, говорил возмущенно:

— Не боюсь я этого Нейматуллаева! Пусть он ветром станет все равно не проскочит мимо меня в кабинет товарища Демирова. И ничего он нам с тобой не сделает. Товарищ Деми-ров сказал: есть местком, он не допустит… Да и кто мы?! Мы — трудящиеся, работаем. Ты — бедная вдова, я — сирота, без отца… Пусть только попробует обидеть тебя!.. Что он, самый главный здесь — этот Нейматуллаев?! Демиров главнее. Товарищ Демиров самый главный. Вчера вечером сказал мне: «Сары, ты — молодой, у тебя все впереди. Не вечно ты будешь здесь курьером. Пока поработай, наберись ума. Потом мы что-нибудь придумаем, выдвинем тебя на другую работу, пошлем в Баку учиться, человеком станешь…» Вот какой Демиров!.. А Нейматуллаев?.. Видела бы ты его, мама, в тот момент, когда он выскочил из кабинета товарища Демирова!.. Он походил на мокрую общипанную курицу… Демиров задал ему!.. Ты, мама, не бойся, если он начнет притеснять тебя. В случае чего, я и к товарищу Илдырымзаде пойду, комсомол заступится за тебя. Зачем же я тогда ношу в кармане вот эту книжку?

Мать в ответ только молча улыбалась, любовно поглядывала на Сары. Вот какой у нее сын! Опора. Прежде они жили в деревне. Сары окончил сельские курсы для малограмотных. Работал почтальоном при сельсовете. Не поладил с председателем — расстался с работой и вскоре переехал с матерью в райцентр.

У этого переселения была своя маленькая история. Уже давно, с прошлого года, двоюродный брат Сары, его одногодок, Кара, работавший в городе и время от времени наезжавший в деревню, уговаривал его:

— Ах, Сары, как хорошо жить в городе!.. Вечером там лампочки загораются как звезды в небе. А что хорошего здесь, в деревне?.. Давай переезжай с матерью в город… Нам там будет неплохо. Мы — два брата, будем помогать друг другу. Пока мы — никто, маленькие люди. Но со временем станем большими начальниками… Я слышал в тамошнем клубе, рассказывали биографию одного человека, сейчас он нарком, а раньше был такой же, как мы, бедняк… понял?.. Постепенно выдвигался и стал наркомом. Мы тоже начнем выдвигаться, снизу… Аллах милостив, может, он и нас сделает наркомами. Все от судьбы зависит. Если переедешь в город, ты там не пропадешь, там у нас есть защита — местком. Тебя пальцем никто не посмеет тронуть…

В конце концов Кара уговорил Сары, и тот с матерью перебрался в город. Однако сам Кара теперь раскаивался в том, что расстался с селом. Он еще в прошлом году поменял место работы, устроился в столовую, которая вскоре стала для него сущим адом. Посетители столовой без конца покрикивали на него, оскорбляли, унижали; завстоловой и буфетчик затыкали им, как говорится, каждую дырку.

Он жаловался брату:

— Что мне делать, Сары? Что делать?.. Куда податься? Не по душе мне эта холуйская работа. Ты оказался поумнее меня — вступил в комсомол/Меня же теперь даже близко не подпускают к комсомолу, говорят, иди, иди, ты работаешь в кооперативной системе, небось нечист на руку. А зачем мне быть нечистым на руку?.. Ведь я живу один, семьи у меня нет. Есть сестра в деревне, так ведь она замужем, Муж у нее работает конюхом. Живут неплохо, в помощи не нуждаются. Зачем же мне воровать? Просто ваш Илдырымзаде терпеть не может Нейматуллаева, оттого и нас всех считает ворами.

Сары старался, как мог, утешить брата:

— Подожди, Кара, потерпи немного. Дай я упрочу свое положение, тогда устрою тебя на такую работу — все завидовать будут. Может, удастся определить тебя конюхом к товарищу Демирову. Будешь смотреть за его конем.

— Определи, определи, умоляю тебя, помоги мне, братишка! — просил Кара. Я считаю, не только конь Демирова — даже его пес во сто раз лучше этого Нейматуллаева… Ух, рожа такая противная!.. Без конца скалит зубы, улыбается, улыбается…

Сколько можно улыбаться?.. Не понимаю… Перед всеми заискивает, кланяется всем, спину гнет — хитрец, лиса!.. А я думаю так: если ты мужчина, выйди и ты хоть раз вперед, взмахни крылья ми, нахохлись, покажи, какой ты петух!.. Особенно перед Мешиновым лебезит. Стоит ему увидеть Худакерема — превращается в подстилку, которая сама так и стелется к ногам. А видел бы ты, как обращается с маленькими людьми, — деспот!.. Мне он, правда, всегда улыбается, всегда говорит при встрече: «Ах, детка!.. Нравишься ты мне очень!..» Но я ненавижу этого лицемерного Бесирата, хоть он и обещает перевести меня на другую работу в магазин. Не пойду, не хочу, не лежит у меня душа к этой работе!.. Ведь ты знаешь мои мечты, я хотел бы стать знаменитым наркомом… Боюсь, очень боюсь, втянут они меня в этой столовой в какую-нибудь аферу сгнию за решеткой. Боюсь, Сары, прямо не знаю, что мне делать. Посоветуй, братишка! Скажи, что ты думаешь обо всем этом?.

— Потерпи, Кара, потерпи, — утешал брата Сары, — дай мне укрепить свое положение. Увидишь, что я сделаю с этим подлецом Нейматуллаевым… Он запляшет у меня. Поеду в Баку на курсы, вернусь другим человеком!

— Завидую я тебе, Сары, счастливчик ты! Ты учился в деревне на курсах, а я, болван, всего лишь два раза пошел вечером в школу и то неудачно — в первый раз лампа: не горела, керосину не было, а во второй раз учитель заболел, ушел раньше времени. Так я и бросил… Когда я в прошлом году приехал сюда, то неплохо устроился, попал в учреждение, которое ведает учительской работой, отделом народного образования называется. Если бы я там остался, было бы замечательно. Почему?.. Чистое место. Это было как раз тогда, когда я начал нахваливать тебе город… Потом вижу: нет, так дело не пойдет, не смогу… Голодал, живот заставил меня променять такую чистую работу на тарелку проклятого пити… Нам зарплату всегда задерживали, вижу: подохну с голоду, взял и переметнулся в столовую, будь она неладна! Теперь жизни нет!..

… В это утро Кара, как обычно, зашел за Сары. Им было по пути: столовая находилась недалеко от райкома. Сары в дороге наставлял брата:

— Учиться ты должен, ай, Кара, учиться. Учись!.. Возьмемся крепко за руки и пойдем вперед. Увидишь, каким большим человеком я стану. И ты тоже. Погоди, вот встану немного на ноги, я покажу этому Нейматуллаеву, где раки зимуют!.. Ах, Кара, честное слово, как бы я хотел задать жару этому жулику Нейматуллаеву!.. Знал бы ты, какой это притворщик! Но вчера он получил по носу, выскочил из кабинета Демирова с поджатым хвостом, как побитая собака. Погоди, Кара, не то еще будет!

— Хитрец, виляет хвостом перед Мешиновым. Лиса!

— Ничего, клянусь тебе, буду жив, я обрублю ему его пышный хвост! Если не сделаю этого — имя сменю. Или ты не знаешь, каков я?.. Клянусь тобой, братишка, я не оставлю тебя, пока ты жив… Я сейчас обеими руками ухватился за учебу. Кроме того, я крепко подружился с телефонистом Аскером. Наш клуб в его руках. Он мне пообещал, говорит: я вытащу тебя на сцену в немой роли.

— Как это — в немой?

— Ну, наверное, я буду немым…

— Почему же немым?

— Это не твоего ума дело, Кара. Дай мне сначала выйти на сцену немым, а потом они услышат мой голосок!

— Выйди, выйди, Сары! Когда собака чувствует за собой силу, она и волка одолеет.

— Сейчас самый благоприятный момент, Кара. Демиров — это правда, справедливость. А там, где правда и справедливость, бояться нечего. Сегодня мы — сироты, бедняки, а завтра, если будем стараться, действовать, станем одними из первых. Поэтому будем стараться работать, учиться, бороться.

Перед зданием райкома братья распрощались. Оба были в радужном настроении. Сары пошел в райком, а Кара двинулся дальше, к себе в столовую… Ободренный наставлениями Сары, он сразу же начал задирать нос перед поваром Мешади Мовджудом, а увидев председателя месткома, усатого буфетчика Ганбаргулу, налетел на него, как норовистый петушок:

— Ты почему не заботишься о нашей учебе?… Мы тоже хотим ходить на курсы, ай, товарищ местком!.. Ганбаргулу начал оправдываться:

— Товарищ Нейматуллаев дал слово, что откроет для нас отдельные курсы… Днем здесь будет столовая, а вечером курсы.

— Нет, — возразил Кара. — Мы хотим заниматься на курсах при клубе. Пусть у нас откроются глаза!.. Там нам будет лучше, там — клуб!..

— А разве вам кто-нибудь здесь закрывает глаза, ай, Кара?! Почему ты не хочешь, чтобы курсы были при столовой? — вилял Ганбаргулу.

— Нет, нет, мы хотим заниматься только на курсах при клубе — твердо стоял на своем Кара. — После работы я буду уходить в клуб на курсы, а грязную посуду пусть моет жена Нейматуллаева. Всему свое время. У нас восьмичасовой рабочий день! Ясно вам, товарищ местком?

На шум голосов прибежал повар Мешади Мовджуд, начал урезонивать юношу:

— Молчи ты, Кара, молчи!.. Потом нам всем будет худо от твоей болтовни.

Долговязый председатель месткома недоуменно смотрел на Кару и качал головой. Юноша, задрав голову вверх, спросил вызывающе:

— Ну, ты понял? Дошло до тебя, товарищ местком?

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Рабочий день Демирова начался с того, что он вызвал Сары и строго-настрого наказал ему никого не пропускать к нему в течение получаса. Ему надо было сосредоточиться, собраться с мыслями и составить повестку дня для очередного бюро райкома. Вопросов, требующих решения, накопилось порядком.

«Что же будем обсуждать?» — думал он, листая свой рабочий блокнот с записями, обращая внимание на фразы, густо подчеркнутые красным карандашом: «Сельскохозяйственные работы», «Уборка урожая», «Вопросы просвещения», «Строительство дорог», «Строительство школ», «Благоустройство деревень», «Здравоохранение», «Проблема кадров (специалисты)», «Работа комсомольских организаций», «Обучение молодежи», «Отправка молодежи на учебу в высшую школу», «Открытие в райцентре хозяйственного техникума», «Расширение телефонной сети», «Снабжение деревень книгами и газетами», «Ликвидация банды Зюльмата»…

Эта фраза была подчеркнута дважды, рядом стоял большой восклицательный знак.

Демиров распечатал новую коробку папирос, закурил. По кабинету поплыл голубоватый дым. Задумался. Затем опять принялся листать блокнот.

«Собрать работников милиции, побеседовать с ними. Повести решительную борьбу со взяточничеством…»

Взял чистый лист бумаги, написал:

«1. Сельскохозяйственные работы…

2. Вопросы просвещения.

3. Ликвидация банды Зюльмата».

Позвонил. Вызвал заведующего отделом Мирзоева, протянул листок:

— Отдайте отпечатать, это повестка дня бюро.

— Есть, товарищ Демиров. Только не маловато ли вопросов? — спросил Мирзоев.

— Нет, — твердо сказал Демиров и зажег погасшую папиросу — Этого достаточно.

— Я вот почему… — неуверенно начал Мирзоев. — За время вашего отсутствия накопилось много дел. Есть новые постановления и решения Центрального Комитета. Нехорошо, если мы задержим их обсуждение.

— Решения Центрального Комитета следует не только обсуждать — их надо прежде всего выполнять, — спокойно сказал Демиров.

— И все-таки было бы неплохо вкратце ознакомить на бюро товарищей… Так всегда было.

Демиров достал из ящика стола папку:

— Всё — здесь. Но мы для этого соберемся особо. А сейчас потрудитесь отпечатать повестку дня.

Мирзоев смешался, даже покраснел, сказал виновато:

— Я хочу, чтобы у нас документы не скапливались…

— Даю вам слово, это нам не угрожает, — улыбнувшись, ответил Демиров и добавил: — Конечно, лишь при условии, если каждый из нас будет быстро и добросовестно исполнять порученное ему дело. Вам кажется, что три вопроса мало? Уверяю вас, если мы хорошо их подготовим, то и результаты получим хорошие. Главное — результаты.

— Да, особенно с этим Зюльматом… — вставил Мирзоев.

— Все три вопроса очень важные, жизненно важные. Вот и обсудим их. У вас еще есть что-нибудь?

— Товарищ Демиров, с утра поступило несколько телеграмм.

— Принесите их, пожалуйста.

Мирзоев вышел, передал машинистке повестку дня и вернулся в кабинет Демирова с телеграммами. Тот начал просматривать их, комментируя вслух:

— Так, это из Центрального Комитета — относительно осеннего сева… Наркомпрос тоже не забывает нас, интересуется положением с учительскими кадрами и как идет подготовка к учебному году… А это что?.. Из статистического управления… Это?… Баку интересуется, почему наш райпотребсоюз тянет с составлением баланса, просит нашего содействия. Вот так-так!.. Удивительно!.. Выходит, это Нейматуллаев голову мне вчера морочил?… Вот так акробат, фокусник! Ажурный баланс…

— У него натура такая, товарищ Демиров, — пояснил Мирзоев.

— Плохая натура. Плохо вы его учили здесь.

— Это он всех нас учил, давал уроки… Учил и учит…

— Какие уроки?.. По балансу?..

— Нет, по тому, как горлом брать и зубы заговаривать.

— Почему же вы позволяли? Лично вы, товарищ Мирзоев…

— Что я мог сделать? Я — человек маленький…

— Маленький человек… — Демиров на мгновение задумался. — Неприятные слова. Вам не кажется?.. — Не дожидаясь ответа, продолжал: — Вот телеграмма из Центрального Комитета комсомола, о политучебе комсомольцев… Этот вопрос тоже надо вынести на обсуждение предстоящего бюро. Сделайте, пожалуйста, исправление в повестке дня. И вызовите ко мне нашего комсомольского вожака. Илдырымзаде. Побеседуем с ним.

Он вышел из-за стола, прошелся по кабинету.

Приоткрылась дверь, бесшумно, как тень, вошел Сары.

— Что тебе, кто там еще? — спросил Демиров.

— Вас хочет видеть Худакерем Мешинов.

Секретарь обернулся к Сары:

— Пусть подождет немного.

Сары вышел в приемную, показал рукой на ряд стульев у стены, сказал с достоинством:

— Присаживайтесь, пожалуйста, товарищ Мешинов. Худакерем порывисто сунул руки в карманы галифе, сверкнул глазами на юношу:

— Долго это протянется, дорогой?

Сары в ответ только пожал плечами. Мешинов начал наливаться гневом:

— Ты что — тоже зафорсил?

Он, не вынимая рук из карманов, направился к двери кабинета, намереваясь распахнуть ее ударом ноги. Сары оказался проворнее, бросился к двери, загородил дорогу. Мешинов, с трудом сдерживая себя, отошел к ряду стульев, которых было ровно семь, сел посредине, развалясь, далеко отставив длинные ноги.

— Мы сами виноваты, — процедил он сквозь зубы, — сами виноваты, что даем дорогу таким, как ты…

Сары демонстративно отвернулся от Мешинова. Тот, взбешенный такой невиданной наглостью юного поколения, сорвался с места и вышел на улицу. Увидев Нейматуллаева, который шел наверх, окликнул. Нейматуллаев подошел к нему.

— Э, папиросу! — попросил Мешинов.

Нейматуллаев угодливо раскрыл перед ним коробку «Казбека», улыбнулся:

— Хоть сто папирос. Кури одну за одной на здоровье, дорогой Худакерем. Тебе сразу же станет легко, хорошо…

Мешинов взял одну папироску, а затем и всю коробку, сунул ее в карман. Нейматуллаев протянул ему коробок спичек.

— Ну, вот видишь, друг, нет нам здесь места… — начал он сочувственно, догадываясь по мрачному виду Худакерема, что у того на душе. — Не ценят нас. У некоторых людей к этому Сары, желторотому цыпленку, который только вчера вылупился из яйца, гораздо больше почтения, чем к тебе, красному партизану, защитнику советской власти. Обо мне и говорить нечего. Вот вы все болтаете, что я проедаю кооператив. Дорогой мой, если бы я был такой обжора, я бы, в дверь не пролазил. А ты посмотри на меня, во мне всего-навсего три пуда. Разве это вес для мужчины? Я весь высох на этой работе, моя кожа прилипла к костям. А люди дали мне прозвище — обжора. Что же я ем, что я съел?.. Если я, как говорят люди, обжираюсь, почему тогда я сохну, как табачный лист? А сохну я, дорогой мой, оттого, что нет условий для работы. Клянусь честью, нет!.. Клянусь верой, нет!.. Это, во-первых. А во-вторых, Демиров уже зажал нас, но и этого ему мало — он хочет скрутить нас в бараний рог!

— Посмотрим, кто кого скрутит… — зловеще сказал Мешинов. — Мы — не из пугливого десятка. Мы — из тех арабов, что пустыню прошли без верблюдов.

— Ах, Худуш, он тоже, видать, из тех же арабов. Увидишь, этот человек переклюет нас всех по одному, как петух просо. Увидишь, он нам всем открутит головы.

— Меня сам аллах не посмеет тронуть!

— Аллах не посмеет, так как ты отсюда, снизу, пускаешь пули в аллаха, раздаешь книжечки Общества безбожников. Но этот человек занял более удобную позицию, он тебя подстрелит в любой момент.

— Посмотрим, кто кого подстрелит. Ты еще услышишь, как загремят ведра, подвязанные к телеге, которая увезет его отсюда. Я- слон! Что слону, если в его ухо заберется муха?!

Нейматуллаев поскреб свой затылок, промямлил:

— Ну что ж, посмотрим… Поживем — увидим. Не помрет Ниджат — увидит внучат! Пока, Худакерем, я пошел.

Оставшись один, Мешинов выкурил подряд три папиросы. На глаза его то и дело навертывались слезы.

Наконец он вернулся в приемную Демирова. Снова сел на стул, выдвинув его из ряда. И тотчас опять закурил.

Дверь кабинета была закрыта неплотно. Слышно было, как Демиров разговаривает с кем-то по телефону.

«Болтает!.. — злился Мешинов. — Верно говорят: кто работает, а кто языком треплет… Хотел бы я знать, какие он там еще Америки открывает!.. Тоже мне Колумб двадцатого века!..»

Он прислушался. Демиров говорил:

— Да, товарищ Наджаф, я хорошо слышу вас… На этих днях сам собираюсь заглянуть к вам… Предупреждаю, в этом году на колхозных полях не должно остаться ни зернышка, довольно кормить птиц. Все собрать, до единого!.. Соблюдайте строгий учет зерна — и в амбар. Ясно?… Каждый работник должен получить строго по труду, никаких нарушений в расчете с колхозниками. Нельзя подрывать колхозную систему. Никаких махинаций!.. Лентяй не должен жить за счет работяги. В вашей работе сейчас главное-справедливость. Мы должны крепить колхозный строй. Бездельникам, лодырям не давать ни зернышка!.. Пусть привыкают трудиться. Поняли?… Что?… Ну и отлично… Очень хорошо… Сколько на трудодень зерна?… А вы как считаете?… Нет, это мало. Побольше, побольше, не скупитесь. Надо раздать все, кроме семенного фонда. Разумеется, после хлебосдачи. Арифметика, как видите, простая. Люди должны знать: что наработают- то им и будет. Стимул! Стимул должен быть!.. Ясно?… Словом, хозяйственность у вас должна быть, а скупости — нет!.. У крестьян много всяких нужд: им надо и есть, и одеваться, и свадьбу справить, и гостей принять. Все это мы должны учитывать. Деревня пока что не город…

Раздражение все больше и больше овладевало Мешиновым.

«Давай, давай, — думал он, — мели языком!.. Мели языком зерно!.. Болтай, приказывай, нажимай — сразу урожай улучшится, горя людского станет меньше, горные ручьи превратятся в молочные и медовые реки… — Обида разрывала сердце Мешинова. — Бусинка от сглаза!.. Бусинка от сглаза!.. Поднять!.. Увеличить!.. Ускорить!.. Посодействовать!.. Строгий учет!.. Выполнить на сто процентов!.. Соблюдать дисциплину!.. Один поработал — другой поел. Один строил — другой пристроился. Пришли на готовенькое- и теперь руководят по телефону…»

Опять прислушался к голосу за дверью. Кажется, Демиров разговаривал с парторгом колхоза.

— Имейте в виду, в ближайшее время собираем партактив. Каждый должен отчитаться о проделанной работе. Будем подводить итоги. К активу надо прийти с успехами…

В этот момент над головой Сары задребезжал звонок. Мешинов посмотрел вверх и позеленел от злости. Он терпеть не мог эти кабинетные звонки «бюрократические штучки», как он их называл. Сары поспешил на зов секретаря.

Воспользовавшись его отсутствием, Мешинов выругался вслух:

— Волокитчики!.. Бюрократы!.. За что мы боролись?! За что сражались?! За что кровь проливали?… Не за то ли, чтобы уничтожить таких бюрократов?! Во имя чего мы жили в окопах?!

Появился Сары:

— Пожалуйста, пройдите, товарищ Демиров просит вас… Мешинов полистал свой блокнот, закрыл его, встал и, важно, неторопливо ступая, проследовал в кабинет секретаря. Демиров поднял глаза на вошедшего, предложил:

— Присаживайтесь.

Мешинов, с недовольной гримасой на лице, опустился на стул. Некоторое время молчал. Заговорил медленно, заносчиво:

— Товарищ Демиров… — Пауза. — Наверное, вы познакомились… — Пауза. Вы должны были… — Пауза. — Если я не ошибаюсь… — Пауза. — По моему мнению… — Пауза. — В парткоме, в комитете партии имеется биография каждого…

Долгая пауза. Демиров прищурился, подтвердил:

— Разумеется, у каждого человека есть своя биография. Как может быть иначе?

— Вот именно, — бросил многозначительно Мешинов, открыл блокнот, начал нервно листать его странички, покрытые каракулями.

— Продолжайте, пожалуйста, я слушаю вас, — сказал Демиров. — Пожалуйста…

— Сейчас пожалую, — мрачно произнес Мешинов, сделал паузу. — Вы, наверное, знаете… — Он снова полистал блокнот, что-то записал в нем, опять полистал. — Так вот… Гм… — Пауза. — Значит… — Пауза. — Да, так вот, все смотрят на работу сберкассы сквозь пальцы…: — Пауза. — Вот так!.. — Мешинов поднес к лицу растопыренную пятерню. — Вот так… Все смотрят вот так!.. Демиров взял папиросу, закурил. Он с любопытством смотрел на Мешинова, стараясь понять, что за человек сидит перед ним. Мешинов же, держа пальцы перед глазами, продолжал твердить одно и то же:

— Вот так… Вот так!.. Вот так смотрят!..

Лицо его все больше и больше багровело. Неожиданно Демиров спросил:

— А как вы сами смотрите на свою работу?

— Как я смотрю?! — удивился вопросу Мешинов, обидчиво скривил губы. Наше дело смотреть на счеты, чтобы спицы не погнулись, чтобы костяшки легко летали — туда-сюда…

— Ну что же, счеты тоже важная вещь в финансовой работе, — улыбнулся Демиров. — Без них нельзя.

— Ага, нельзя?… — едко сказал Мешинов. — Вот видите!.. Потому-то мы и согласились стать мусорщиками, взвалили на себя две тяжести. Я — носильщик!.. Очевидно, если я не ошибаюсь, у вас здесь есть биографии всех, 07 самого рождения до последних дней… Две ноши, два тюка на мне. Один — это безбожники, или как их там?… Общество… Второй тюк — денежный амбар, сберкасса, как ее называют. Оба эти тюка, если я не ошибаюсь, — политические организации….. Вы сами отлично знаете, что фанатизм, суеверие и религия это гашиш, опиум. Так сказал Маркс, и все его поняли. Кто не понял — тот не поймет до тех пор, пока пророк Исрафил трубным звуком не возвестит о конце света. А где, если я не ошибаюсь, гнездится это самое суеверие, фанатизм, религия? Где, я вас спрашиваю?… — Мешинов постучал пальцем по своей лысой голове: — Если только я не ошибаюсь, здесь — в голове. Так вот, раньше, если я не ошибаюсь, мы видели наших недругов, врагов глазами, воочию. И не только видели, — мы не дали им долго трепыхаться, окружили с четырех сторон и уничтожили… К чему это я говорю?… А к тому, что хотя обе эти мои должности маленькие, но они политические!.. Это вам не роно, не школа, где ты даешь готовую книгу — и тебе по готовому читают… Это тебе не лесхоз, не лес, где ты прибежал на стук топора, задержал порубщика, отругал и отпустил на все четыре стороны. Это тебе и не колхозы, которые мы давно создали и где уже нет никаких трудностей. Теперь каждый крестьянин нашел свою дорогу и идет прямо по ней — гладко, хорошо. Они сеют, жнут, а земельный отдел цифры пишет. Затем они складывают эти цифры и отправляют их туда, вверх. А мои обе организации, я повторяю, — политические! И вот почему. Возьмем сберкассу. Если бы сберкассы не было, то у всех ее теперешних сотрудников урчали бы животы, все эти мои дармоеды сидели бы голодные… Раз мы наладили дело, открыли эту сберкассу, собрали туда работников — надо им платить зарплату. Иначе будет политический, скандал… Теперь возьмем религию!.. — Мешинов навалился грудью на край стола и начал опять листать свой блокнот. Ему очень хотелось поучить Демирова. Он извлек из кармана огрызок карандаша, отметил что-то в блокноте, продолжал: Кажется, если я не ошибаюсь, стоит предрассудкам и фанатизму войти в силу, головы человеческие затуманятся. Это совсем как в высоких горах, поднялся туда и видишь: вершина огромной горы окутана туманом, ее совсем не видно. Так и человеческая голова. Если с туманом не может справиться огромная гора, что тогда с ним может поделать бедная маленькая, как дыня, человеческая головка?! Так что же хуже — религия или туман? И то, и другое. В туман плохо в горах, а человеку плохо, когда у него туман в голове. Словом, если я не ошибаюсь, кажется, все ясно. Не зря же мы работаем, не зря мы поставлены на этот участок? Конечно, понять нашу работу может лишь тот, кто сам много трудится, проливает пот. Разве поймут нас те, кто пришел командовать на готовое? Кто не сеял, не жал, не пахал — тот не- знает цены хлебной корки. Если я не ошибаюсь, есть поговорка: что посеешь — то и пожнешь. Наша работа — дело нелегкое: там зашьешь — здесь рвется, здесь прихватишь — там снова дыра. Так-то!

— Очевидно, вам очень трудно, а? — задал вопрос Демиров, который уже начал терять терпение.

— Разумеется. У нас работа не то что у некоторых. Наша работа — не халва. Если я не ошибаюсь, труднее нашей работы нет. Легче воду из камня выжать, чем работать на этом участке.

— Что ж, если так, вас надо освободить от одной из этих работ, — пожал плечами Демиров. — Мы готовы пойти вам навстречу. Действительно, нельзя так перегружать человека.

Жилы на лбу Мешинова вздулись. Кровь прилила к лицу.

— Так от какой же из двух работ вас освободить? — спросил бесстрастным голосом Демиров.

— От обеих! — выпалил Мешинов.

— Почему же от обеих?

— Потому что так будет лучше!

— Но ведь нельзя без работы, нехорошо…

— Почему нельзя? Зачем нам работать?… Разве мы чего-нибудь стоим?… Мы проживем как-нибудь и без работы.

— Нет, так не годится.

— Годится. А мы поедем в Баку, займемся своей старой профессией… Что особенного? Светопреставления не произойдет. Уеду!.. Махну опять туда, на производство, где добывают нефть, где люди трудятся по-настоящему…

— А что, пожалуй, неплохая мысль… — сказал Демиров. — Если вы уже работали и нефтяной промышленности, то можно вернуться туда. Нужная, важная работа. Нашу нефтяную промышленность надо укреплять. Напишите заявление, мы обсудим его.

— И напишу! Напишу!

— Это замечательная инициатива. Нельзя не приветствовать.

Наша нефтяная промышленность испытывает постоянную нужду в опытных кадрах. Наш долг — помогать ей в этом.

Лицо Мешинова продолжало пылать. Он был вне себя от гнева. Что же это происходит?! Что творится?! Его, Худакерема Мешинова, перестают уважать, с ним не желают считаться… Да может ли быть такое?! Прежние секретари, едва заметив, что Мешинов начинает меняться в лице, мгновенно обращали разговор в шутку, вызывали курьера, просили подать ему чай, старались как-нибудь задобрить его, смягчить его сердце, поднять настроение. Они всегда и везде потакали ему, не было случая, чтобы они отозвались о нем недоброжелательно, упомянули его имя в связи с каким-нибудь неблаговидным делом.

Демиров уже почувствовал, что человек, сидящий перед ним, готов ни из-за чего учинить скандал. Что же он, секретарь райкома, должен теперь делать?… Уступить, пойти на поводу, потакать блажи?… Или дать отпор, осадить, призвать к порядку?…

«Нет, потакать самодурам нельзя, — решил Демиров. — Потом вовсе на шею сядут. Такой гусь, дай ему волю, наделает дел. Зазнаек нельзя гладить по головке. Член партии должен признавать дисциплину!»

Демиров нарушил затянувшееся молчание:

— Продолжайте, пожалуйста, товарищ Мешинов, я слушаю вас очень внимательно.

— Нет, это вы продолжайте, товарищ Демиров, — угрожающе произнес Худакерем.

Секретарь райкома вырвал из своего блокнота лист бумаги, положил перед посетителем:

— Итак, пишите заявление. Вот вам бумага… Худакерем потряс блокнотом:

— У меня есть своя бумага!

— Вижу, но у вас очень маленький блокнот.

— Потому что мы и сами маленькие люди!

— Я не это хотел сказать. На листе из вашей записной книжки заявление может не уместиться.

Мешинов зло закусил губу и принялся размашисто писать, внизу замысловато расписался. Протянул листок Демирову:

— Вот, извольте.

Секретарь долго пытался прочесть, что там написано, однако не смог разобрать ни слова. Спросил:

— Что вы здесь написали? Худакерем буркнул:

— Мы не были буржуйскими детьми…

— Это похвально.

— Нет, не это похвально! — развязно сказал Мешинов. — Похвально другое то, что некоторые повесили над своими дверями колокольчики — словно верблюду на шею. И других собираются превратить в верблюдов…

Ему казалось, он сделал удачный намек на бусинку от сглаза. Демиров не понял его.

— В самом деле, что вы написали здесь, товарищ Мешинов? — повторил он вопрос.

— Я написал, что в районе мне не создают условий для работы и я прошу направить меня в распоряжение Центрального Комитета партии.

— Что же, мы так и сделаем, — согласился Демиров. — Направим, поезжайте.

— И поедем, поедем! Конечно, можете не сомневаться, мы скажем там кое-кому пару слов…

— Хоть две пары.

Демиров беззлобно улыбнулся. Однако Худакерему показалось, будто вся вселенная захохотала ему в лицо.

— Не забывайте, я — Худакерем!.. — выпалил он, вскакивая со стула. — Я это я!.. Я вам не мальчишка!.. Я вам не желторотый Сары, не какой-нибудь там подхалим курьеришка!.. Я вам не кто-нибудь!

Демиров не выдержал и расхохотался:

— Ну, комедия!

Мешинов ударил кулаком по столу:

— Прошу не оскорблять!.. Прошу не топтать нас ногами!.. Имейте в виду, еще не родился человек, которому было бы позволено не считаться со мной!.. Не доводите меня до самоубийства!.. Вот всажу в свое сердце пулю, припасенную для врага, для бандита этих гор — Зюльмата!

Он протянул дрожащую руку с синими вздувшимися жилами к столу, схватил свое заявление, разорвал его на мелкие кусочки, швырнул их к потолку.

Щеки Демирова побледнели, он поднялся из-за стола, возвысил голос:

— Товарищ Мешинов, призываю вас к порядку. Вы — коммунист, по-моему.

— Себя призывайте!.. Себя призывайте!.. — выкрикнул Мешинов и рванул ворот гимнастерки — на пол посыпались пуговицы. — Себя!.. Себя!.. Себя призывайте!.. — Глаза его закатились, он начал заикаться: — Вы-вы-вы-зову комиссию!.. В-в-всажу себе пулю в висок!.. Проклятие вашим бусинкам!.. К черту ваши бусинки!.. К черту ваши звоночки, бубенцы, колокольчики!.. Я вам не верблюд!.. — Он сунул руки в карманы галифе, начал судорожно рыться в них, желая что-то найти.

В кабинет вошел привлеченный шумом заведующий орготделом. Демиров сказал резко:

— Не вынуждайте нас, товарищ Мешинов, приглашать сюда милицию. А то можно вызвать.

— Вызывайте!.. Вызывайте милицию!.. — кричал Мешинов. — Пусть придет сам начальник милиции!.. Пусть будет свидетелем, что вы подстрекаете меня к самоубийству!..

В этот момент на пороге кабинета появился Гашем Субханвердизаде. Он мгновенно оценил обстановку.

— Что здесь происходит? Что за скандал? Даже на улице слышно!.. Там люди собрались. В чем дело?… Худакерем, что за безобразие?! Если ты с ума спятил, давай отправим тебя в псих-больницу, товарищ.

Демиров упорно молчал.

Гашем Субханвердизаде, отчитав Мешинова, взял его грубо под руку и повел к двери.

— Какой стыд, дорогой, — журил он его. — Какой стыд!.. Позор!.. Где ты находишься, Худакерем?… Подумай только, где ты находишься!.. Неужели не понимаешь?… Ведь это наш штаб!.. Стыдно, стыдно!.. Ай-яй-яй!..

Худакерем не сопротивлялся, следовал покорно, как раб.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Уже два дня Демиров не выходил на работу. Он заболел и лежал дома. Сары, как мог, ухаживал за ним.

Было позднее утро — часов десять. Сары начал ставить во дворе самовар. Пожалуй, он больше всех из жителей городка желал скорейшего выздоровления секретаря райкома. Когда Демиров вернется в свой кабинет, он, Сары, снова займет свой пост у его двери. И все посетители будут зависеть от него, Сары, будут просить его пропустить их к «самому», будут рассказывать ему о своих «важных» делах, искать его сочувствия. Правда, есть и невежи, «настырные нахалы», как их называл Сары. Но он уже научился их осаживать.

Проклятый самовар никак не хотел закипать. Уж Сары и трубу сверху приладил, и в поддувало дул. Дровишки были сыроваты. Сары занимался самоваром, но мыслями был в райкоме, в приемной Демирова, вел бесконечную словесную войну с посетителями.

Вдруг Сары услышал: кто-то поднимается по ступенькам веранды. Обернулся. Увидел незнакомого седобородого старика, по-городскому одетого, в пенсне на носу, в шляпе, с толстой тростью в руке. Юноша проворно бросился на веранду, встал перед дверью, как страж.

Незнакомец, явно приезжий, ткнул поверх плеча Сары пальцем в дверь, сказал резким, четким голосом:

— Пойди, сынок, скажи товарищу Демирову, что пришел доктор. Объясни, какой… — Он тронул легким жестом свою седую бороду. — Сможешь?… Объяснишь?…

Повелительный тон мгновенно обезоружил юношу. Растерянно заморгав глазами, Сары кивнул покорно:

— Смогу… Постараюсь…

— Ну, ступай, я жду.

Старик быстро повернулся к нему спиной и начал разглядывать цветы в палисаднике.

Сары шмыгнул в комнату, на цыпочках подошел к кровати, на которой лежал Демиров. Тот открыл глаза:

— В чем дело, Сары?

Юноша кивнул на дверь, таинственно зашептал:

— Товарищ райком, приехал седобородый доктор…

Демиров оживился, поднял голову с подушки:

— Доктор?! К нам, в район?! Новый врач?!

— Он здесь, за дверью. Просил доложить о себе.

— Ради бога, пропусти поскорее.

Демиров облокотился о подушку. Облизывая пересохшие губы, стал ждать. В распахнутую Сары дверь неторопливо вошел старик, окинул быстрым, цепким взглядом комнату, поздоровался:

— Салам.

— Добро пожаловать, доктор, — как мог приветливее ответил Демиров. Садитесь, пожалуйста. Прошу меня извинить. Немного нездоровится…

Гость поставил трость в углу у двери, прошел и сел на стул возле кровати.

— Моя фамилия — Везирзаде, — представился он. — О вашей болезни, товарищ Демиров, я узнал в райздраве от Али-Исы. Кажется, он любитель цветов, приятный старик… Да, так вот — приехал. Как говорят русские, прошу любить и жаловать.

Он улыбнулся.

— Да, да, я обращался в Наркомздрав, — сказал Демиров, — доказывал, что мы очень нуждаемся в квалифицированных врачах. Откровенно говоря, наш район, в смысле врачебного обслуживания, находится в руках невежественных людей.

Гость церемонно кивнул головой:

— Признаться, я приехал по личной, так сказать, инициативе… Наркомздрав имеет к моему приезду весьма маленькое отношение.

— Вот как? — удивился Демиров. — Очень приятно слышать это. Отрадно, что есть такие энтузиасты.

Старик начал рыться в карманах, приговаривая:

— Однако сначала дело, потом уж беседа… — Он вынул из кармана деревянный стетоскоп. — Прошу вас, больной, присядьте и поднимите вашу рубаху.

Демиров беспрекословно повиновался. Врач старательно обследовал его, подсел к столу, выписал три рецепта, затем вышел за порог, на веранду, подозвал Сары и поручил: — Сынок, слетай в аптеку, только поторопи там… И возвращайся с лекарствами. Живенько!

Когда он вернулся в комнату, Демиров спросил шутливо:

— А желание больного, доктор, вас не интересует? Я вижу — нет. Я не люблю лечиться, терпеть не могу лекарств…

— Придется, — ответил доктор. — А болеть любите?… Тоже нет?… Значит, придется лечиться. И прошу не дискутировать. Здесь, у постели больного, начальник — я. Ясно? — Он усмехнулся: — Впрочем, можно лечиться и без лекарств — знахарскими молитвами. Не угодно ли? Нет?… Тогда придется пить лекарства Он опять подсел к постели Демирова, снова проверил пульс, повернулся к окну, из которого был виден залитый солнцем тополь, кусочек голубого неба, сказал задумчиво: — Всех всегда интересует диагноз. Пожалуй, это любопытство оправдано. Однако всегда важнее знать причину хвори, тогда ясно, как с ней расправляться. Что у вас?… Немного — нервы, немного — застарелая малярия, рецидивчик, вызванный простудой. В общем, ничего страшного. Как говорится, до свадьбы заживет. Возможно, еще…

— Не много ли болезней для одного человека, доктор? — пошутил Демиров. Прошу пощады.

— Хорошо, милую, — шуткой же ответил гость. — Просьба принята. Остается то, что я сказал. Главное — нервишки. Спите как? Как сон?… Очевидно, неважный?…

— Да, есть немного, — признался Демиров.

— Плохо засыпаете, — утвердительно изрек врач.

— Именно.

— Ничего, поможем. Это у всех бывает. — Опять повторил: — Нервишки. Всегда эти нервишки! Старайтесь по возможности избегать неприятных эмоций. Хотя, признаю, последний совет трудновыполним, принимая во внимание характер вашей работы.

Демирову мгновенно вспомнился последний скандал в его кабинете: распоясавшийся Мешинов, лицемерно-порицающее лицо Гашема Субханвердизаде…

«Субханвердизаде — тот еще тип, — неожиданно подумал он. — Такой на все способен».

Голос доктора прервал его размышления:

— Словом, вы поняли, товарищ Демиров, нервы надо беречь. Почаще старайтесь отключать их.

— Трудно, доктор, — вздохнул Демиров, — почти невозможно. — Добавил после паузы: — Да и как можно жить без нервов?… Неинтересно.

— То, что я вам прописал, укрепит ваши нервишки. — Пошутил: Уговорили!.. А то хотел начисто ликвидировать вашу нервную систему.

Оба засмеялись.

— Спасибо, что приехали к нам, доктор, — сказал Демиров. — В районе нет врача, а люди, сами понимаете, болеют.

— Врач есть и у вас, — добро усмехнулся старик. — Разве ваша природа не врач?… Еще какой!.. Уникальный! Воздух, зелень, солнце — вот они, наши извечные целители. Сам хочу проконсультироваться у этого врача. — Он задорно подмигнул Демирову: — И подлечиться!.. Имейте в виду, товарищ секретарь, я намерен поселиться в одной из ваших деревень.

— Наш маленький городок — та же деревня, — заметил Демиров. — Оставайтесь здесь.

— Нет, нет, — решительно возразил врач. — С вашего позволения, завтра же выезжаю в какую-нибудь деревню. Деньги у меня есть, достаточно. Везу с собой чемодан медикаментов, кое-какие медицинские инструменты, я в жизни практиковал и как хирург. На месте все организую сам. Буду работать у вас год. Ровно год!.. — Он тронул пальцами седую бородку: — Этот белый зимний снег не предвещает ничего доброго. Рано или поздно, чувствую, разразится буран — и все будет кончено… На год, думаю, меня хватит. Надо спешить, спешить! Не то будет поздно. Пока еще могу кое-что сделать. Откровенно говоря, мне посоветовала приехать сюда моя дочь, она тоже врач. Просила заглянуть к вам, передать привет. Она близко знала вашу супругу Халиму-ханум. Мою дочь звать Зиба. Зиба Везирзаде. Она носит мою фамилию.

— Зиба-ханум — ваша дочь? — Демиров оживился. — Я очень хорошо знаю ее. Замечательный врач! Было бы чудесно, если бы вы привезли с собой и Зибу-ханум. И вам было бы хорошо — дочь рядом, и нам — имели бы двух толковых специалистов!.. — Он задумался, поглаживая рукой волосы — это была его привычка, наконец тихо закончил: — Да, Халима очень любила Зибу.

— Зибу мать не отпустила, — объяснил старый доктор. — Не смог уговорить…

— А вас как жена отпустила?

— Мы с ней в ссоре. Точнее, она на меня в обиде. Такая смешная история получилась…

— Мой вам совет, доктор, оставайтесь здесь, не уезжайте в деревню. Уверен, и супруга ваша, и Зиба-ханум приедут сюда к вам. Соберетесь все вместе будете жить в мире.

— Нет, не уговаривайте, — решительно сказал старик. — Уеду. Все равно уеду один в деревню. Это решено. Хочу пожить на свободе, без начальства, без распоряжений, вы меня, конечно, извините за откровенность, товарищ Демиров.

— В какой-то степени я вас понимаю, — мягко ответил Демиров. — Однако имею ведь и я право. Старик поспешил перебить его:

— Нет, нет, никаких прав у вас нет. На меня — нет. Дайте уж и нам, старикам, последнее право — пожить на природе, проститься с этим прекрасным миром… Последнее право — в последний раз!

Демиров не стал спорить. Да и о чем?… Старик был прав.

Гость поднялся, заходил по комнате, разглядывая ее убранство. Он держался совершенно свободно и независимо. Это было очень приятно Демирову, который на своей работе, большей частью в кабинетах, истосковался по «чистокровному», естественному человеческому достоинству.

Старик молча вышел на веранду. Он не уходил — ждал возвращения Сары с лекарствами. Демиров хотел было подняться с кровати, выйти к доктору, поболтать еще о чем-нибудь, но ощутил слабость. Лег, закрыл глаза. В голову лезли одни и те же мысли.

Гашем Субханвердизаде сделал достоянием всего района скандал в кабинете секретаря райкома. Все узнали, как Худакерем Мешинов вел себя там, кричал, бесновался, затем рыдал в приемной. Говоря с одними, Гашем возмущался: «Безобразие!.. Как этот Худакерем распоясался!.. Позор!.. Какое непочтение к райкому партии, нашему священному штабу!.. Может ли такой человек быть членом партии?… Место ли ему в наших рядах?!» Другим же преподносил дело совсем по-другому, в ином свете, тоже возмущался, однако не развязным поведением Худакерема, а «несправедливым» отношением к нему Демирова: «Можно ли так топтать старого большевика?! Можно ли так издеваться над уважаемым человеком?! Допустимо ли так шельмовать благородную личность?! Даже святой не выдержит такого — взбунтуется!.. Не зря говорят: когда вода подступает к горлу обезьяны, она встает ногами на своих детенышей…»

Узнав о болезни Демирова, Субханвердизаде несказанно обрадовался: «Эге, не такой уж ты железный, каким хочешь казаться! Сдали-таки нервы. То-то… Разжижение мозгов началось? Погоди, не то еще будет. А я то считал тебя рогатым туром!.. Выходит, напрасно».

Однако, когда он посещал больного секретаря, его уста источали мед и сахар.

— Дорогой товарищ Демиров, вы нуждаетесь в отдыхе, и наш долг — дать вам заслуженную передышку… — распинался он. — Поезжайте на курорт на два-три месяца, здоровье у человека — одно. В районе вы так не отдохнете. Спокойненько езжайте, ни о чем не беспокойтесь. Положитесь на нас… Будем работать не покладая рук, будем действовать. К вашему приезду Зюльмат будет пойман. От шайки его не останется и следа. Мы прогоним черные, мрачные тучи с неба нашего района!.. Да здравствует, как говорится, солнце, да скроется тьма!.. Поезжайте и отдохните. Вы нуждаетесь в этом, как никто другой. Случай с нашим бедным, несчастным Сейфуллой Замановым — печальный факт. Но он научил нас бдительности. Такого больше не повторится. Мы не допустим, чтобы классовый враг послал в нас вторую пулю. Мы беспощадно расправимся с ним!..

Таир Демиров хорошо чувствовал фальшь, неискренность слов Субханвердизаде.

«Какая лиса!.. — думал он. — Какой актер!.. В глаза ты мне вон что говоришь, а за моей спиной прижимаешь к груди сумасбродного Мешинова, гладишь его по головке, затем науськиваешь на меня, как дурашливого цепного пса… Ничего, ничего, чем-то все это кончится!.. Поживем — увидим…»

В комнату вернулся старый доктор с лекарствами, принесенными Сары из аптеки.

— Ну вот, сейчас будем лечиться, — приговаривал он. — Сейчас мы вас полечим. И никаких возражений… Больной подчиняется врачу, как рядовой боец командиру. Ясно?

Нашел столовую ложку, наполнил ее жидкостью из пузырька, поднес ко рту больного. Тот выпил, сморщился:

— Ух, горько…

— Ничего, ничего, — бормотал доктор, — горько, зато польза будет. Горькое лекарство — как правдивое слово. Правдивое слово тоже часто бывает горьковатым. Вы согласны?

— Согласен, дорогой доктор, согласен… Я, как видите, слушаюсь доктора, однако надо, чтобы и доктор тоже…

Старик не дал ему договорить:

— Нет, нет, на эту тему дискутировать не будем. Уеду. Завтра же. В деревню! Не спорьте со мной. Вы ведь знаете, человек в старости впадает в детство, именно поэтому со стариком и младенцем лучше не спорить. У меня был вначале план — отправиться в родную деревню. Но потом я отказался от этого плана, испугался… Местные комсомольцы могут сказать: откуда взялся этот недорезанный буржуй, бывший бек?

— Так ведь вы — врач.

— Сейчас врач, а по биографии бывший помещик Везирзаде. И никуда от этого не денешься. Говорят, один лишь мул отрицает, что его папаша осел. — Старик заразительно засмеялся. — И комсомольцы были бы правы, если бы начали разоблачать меня. Мой покойный родитель, азартный картежник, мог поставить на кон, большую деревню со всеми ее обитателями. Как-то я даже стал свидетелем такого… В то время я учился в Киеве. Приехал летом на каникулы в родную деревню, вижу, у отца гости — два окрестных помещика, режутся в карты. К счастью, отцу в тот день везло, много выиграл… Да, деревенские старики не забыли моего родителя. От них-то комсомольцы и знают про помещика Везирзаде. Могу ли я туда ехать?… — Доктор снова залился смехом. — Даже если комсомольцы перегнут немного палку, разоблачая бекского сынка, в сущности, они будут правы. Око за око, зуб за зуб! Нет, в родную деревню не поеду, не могу. А так хотелось бы!..

Демиров сказал:

— Напрасно опасаетесь. Вы — доктор. Не случайно говорят: доктор — мать народа. Народ уважает вашу профессию.

— Знаю, знаю. Потому-то я и хочу годок пожить среди простого люда. Пусть будет не родная деревня — пусть другая. Народ- везде народ: простой, добрый, справедливый, как природа, среди которой он живет, которая породила его. Думаю, за год и супруга моя дражайшая остынет, перестанет сердиться, сменит гнев на милость. По-моему, остынет… Должна… Год — срок не маленький. Жаль, вы не знаете мою жену Мехрибан-ханум, мать Зибы.

— Не знаю, но много слышал о ней от Зибы-ханум.

— Что именно?

— Только хорошее.

— Вот-вот. А я между тем вынужден был бежать из дома, как некогда это сделал великий Лев Толстой. Смешно, а?…

— Наш долг, доктор, задержать вас здесь, привезти сюда и вашу супругу, помирить вас и заново сыграть вашу свадьбу, — пошутил Демиров.

— Привезти ее сюда?… Мою Мехрибан?… Утопия! Она и на день не согласится уехать из дома. Накопила много добра — теперь день и ночь трясется над ним, как бы воры не залезли и не утащили. Ко мне она относится так, будто я немного рехнулся. Возможно, в этом смысле она права. Старческие мозги немного усыхают… Значит, и качество их меняется.

— Шутите, доктор?

Старик усмехнулся:

— Немного шучу. Больного надо развлекать. Говорят, в здоровом теле здоровый дух. Значит, и наоборот: здоровый дух способствует бодрости тела, то есть выздоровлению. — Доктор вздохнул: — Шучу-то шучу, однако в каждой шутке есть доля правды. Верно говорят: старость — не радость…

Старик поднялся, взял со стола один из порошков, принесенных Сары, развернул обертку, крикнул, обернувшись к двери:

— Эй, мальчик, воды!

Демиров снова попытался протестовать:

— Но ведь я только что пил какую-то отраву. Доктор, не много ли?

Сары вошел со стаканом воды, поставил на стул у кровати и молча удалился.

— Не много, не много, — строго сказал старик. — Митинг отменяю!.. С врачом не спорят, врача слушаются.

— Ну хорошо… Давайте так: мы вас будем слушаться, вы — нас. Идет?…

Демиров проглотил порошок, запил водой. Старик был непреклонен:

— Нет, не идет. Уеду, не уговаривайте. Обязательно уеду в деревню!.. Доктор сделал паузу: — Уеду к своему детству. А потом… — Он снова умолк. Потом, если хотите знать, я умру… Чувствую, знаю — скоро того… Земля нам дает жизнь — и земля нас берет. Прошу вас, пусть мои слова не огорчают, не печалят вас. Это же все естественно — родиться, жить, умереть… Может, неуместно говорить сейчас об этом… Вы уж простите старика. Болезнь у вас в общем-то пустяковая, а человек вы молодой. Вам до меня шагать еще лет тридцать. Так что вы должны войти в мое положение. Мне нужна деревня. Прошу вас направить меня в деревню…

— Хорошо, уговорили, — рассмеялся Демиров. — Направим вас в деревню. Только вот в какую?..

— Смотрите сами, — оживился доктор. — Ваше царство — вам виднее.

— Давайте мы вас направим в деревню, где председателем колхоза Годжа-оглу. Его отец — очень интересный старик, расскажет вам много любопытного об этих краях.

— Очень хорошо, весьма признателен вам. Вы же, товарищ Демиров, дайте мне слово, что будете добросовестно принимать все лекарства.

— Даю, обещаю.

— Кроме того, — продолжал доктор, — вам необходимо поставить банки. Это очень важно, дабы предотвратить возможное осложнение в легких. Я в здешней больнице встретил мою бывшую студентку — Рухсару Алиеву. Здесь ее почему-то зовут Сачлы. Это тем более странно, что кос у нее уже нет. Очень прилежная девушка, хорошо училась. Словом, ждите, я пришлю к вам Рухсару.

Демиров замахал рукой:

— Ради бога, доктор, не беспокойтесь, не надо никого присылать! Даю вам слово, я поправлюсь без посторонней помощи.

Доктор не дал ему говорить:

— Лишаю вас слова, товарищ больной. Или вы не усвоили простую истину, что врачам надо подчиняться? Мы уже говорили об этом: рядовой подчиняется командиру, больной — врачу. И позвольте мне откланяться. Вам надо отдыхать, а мне — собираться в дорогу. Утром загляну к вам. Счастливо оставаться.

Старик взял свою трость и ушел.

Демиров откинулся на подушку. В памяти начало оживать прошлое: учеба в Москве, две подружки — Халима и Зиба. Хорошее было время. Они были молоды, ездили за город, на Пахру, на Москву-реку, купались, катались на лодке, загорали, лежа на зеленой траве.

Таир улыбался, словно он и вправду вернулся в прошлое и это прошлое существует реально и, кроме него, нет ничего другого: ни смерти Халимы, ни разлуки с дочерью, ни этого городка, ни Зюльмата, ни Субханвердизаде… Вдруг он очнулся от воспоминаний былого.

«Странно, почему я подумал про Зюльмата и Субханвердизаде? Случайность?… Нет… Что-то в этом Гашеме есть страшное… Коварен… Хитер… И враг… Враг, враг!.. Неприятный человек!.. Есть в нем что-то от бандита, только не в лесу он… А повадки бандитские…»

Скрипнула дверь, он услышал голос Сары:

— Сестра пришла.

— Зачем это беспокойство?

— Она говорит, ее доктор прислал, ее учитель.

— Ну хорошо, Сары. Пусть сестра войдет.

В комнату вошла Рухсара. Голова ее была повязана белой косынкой. Лицо было бледно и печально. Бросила украдкой взгляд на портрет молодой женщины с девочкой на руках, висевший на стене, поставила на стол чемоданчик, достала из него банки, флакон со спиртом, вату. Спустя десять минут, сделав все, что надо, она попрощалась одним словом:

— До свидания, — и ушла.

Своим грустным лицом, своим спокойствием она напомнила Демирову Халиму. «Словно две половинки одного яблока», — пришло ему на ум сравнение.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Таир Демиров мало-помалу выздоравливал. Температура уже была нормальная, однако он был еще слаб и почти не вставал с постели. Много запоем, читал. За неделю, проведенную дома, еще раз перечитал «Войну и мир» Толстого. Впервые он познакомился с этой книгой в Москве, когда учился там, после одной из зимних сессий, во время каникул. Халима, тогда еще просто его девушка, которой он был сильно увлечен, прочла роман незадолго перед этим и была под сильным впечатлением таланта Толстого.

Книга захватила и потрясла их обоих. Они словно по-другому увидели окружающий их мир, людей. Роман сразу стал близок им и еще больше сблизил их духовно. Они будто породнились, вместе приняв участие в очень важном и добром деле. Это было чувство приобщения к подлинному произведению искусства прекрасному, мудрому, вечному.

Все эти дни, захваченный чтением, Таир как бы снова был вместе с Халимой. Но вот роман прочитан, рядом на стуле лежат его тома. Таир еще во власти чар таланта большого художника, но действительность, непобедимая, сильная своей конкретной реальностью и неотвратимостью, уже отвоевывает без усилий, медленно, но верно, оставленные временно, без боя и сожаления (уступка прекрасному!) позиции. «Не вовремя вышел я из строя, — думает Таир — У колхозников самая горячая пора… Зюльмат все еще не пойман… На носу бюро райкома… Надо срочно навести порядок в райпотребсоюзе… Через две недели начало учебного года…»

В окно уж заглядывали лиловые сумерки. Погасла подожженная багряными лучами заходящего солнца верхушка кипариса во дворе.

Мысли Демирова прервал звук скрипнувшей двери. В комнату вошел Сары. Подойдя к буфету, начал искать что-то в нем.

— Чем занимаешься, Сары, если не секрет? — спросил ласково и чуть шутливо Демиров. — Посвяти меня, пожалуйста, в свои важные дела.

— Самовар закипел, — отозвался серьезно парень; в его голосе прозвучала нотка неудовлетворенности. Сделав паузу, он добавил: — Все-таки я заставил его закипеть… Хочу заварить чай, товарищ райком.

— Ты забыл, где у нас лежит заварка?

— Кончилась заварка, — сообщил Сары. — Вот смотрю, может, завалилось где-нибудь полпачки… Увы, нет.

Демиров достал деньги из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, протянул юноше:

— Сходи в магазин, Сары, купи пачку чая, только получше! Возьми самого что ни на есть душистого!

— Тогда, товарищ райком, мне надо найти Нейматуллаева, — сказал Сары. Тот чай, что продают в магазине, — трава травой, ни вкуса, ни аромата. От него только вода мутнеет. Значит, пойти к Нейматуллаеву?

— Нет, Сары, к Нейматуллаеву не обращайся. Просто попроси у продавца пай высшего сорта, пусть даст самый лучший.

— Можно и так, — согласился юноша. — Если я скажу продавцу, он поймет…

Сары направился к двери, но Демиров остановил его:

— Погоди, погоди, у меня есть поручение. Ты знаешь учителя Джалилзаде, старшего над всеми районными учителями?

— Заведующего роно?

— Вот именно — завроно. Разыщи его, пожалуйста, Сары, и попроси, пусть зайдет ко мне. Скажи, жду его. Лицо юноши мгновенно оживилось:

— Разыщу, товарищ райком.

Подобные поручения очень нравились Сары. Он бывал прямо-таки счастлив, когда ему надо было разыскать кого-нибудь, привести к секретарю райкома. Поручения такого рода давали ему возможность — проявить свою расторопность и показать во всем блеске свои деловые качества. По натуре он был очень подвижный, деятельный. Юноша прямо-таки страдал, когда ему приходилось долго сидеть на одном месте, ничего не делая.

Получив задание от Демирова, Сары пулей помчался по вечерней улице в роно. Там Джалилзаде не оказалось, как и вообще никого из служащих, ибо час. был поздний. Он слетал к нему домой — с тем же успехом. У кого ни спрашивал никто не сказал ему, где заведующий роно. Наконец Сары решил заглянуть в клуб. Завклубом, узнав, кого он разыскивает, молча указал на дверь библиотеки. Сары вошел туда и увидел того, кого искал. Джалилзаде сидел за столом и читал книгу при тусклом призрачном свете оплывшего огарка свечи. Услышав о том, что Демиров хочет увидеться с ним, обрадовался. Захлопнул книгу, поставил на полку. Вместе с Сары вышел на улицу.

Они зашли домой к Джалилзаде. Завроно зажег лампу, достал из ящика стола-объемистую; папку с документами. Затем они опять вышли на улицу.

— Ну, Сары, можешь быть спокоен, ступай по своим делам, — сказал Джалилзаде.

Сары чуть привстал, однако продолжал идти следом. И Джалилзаде понял, что юноша не успокоится, пока самолично не доставит его к дому секретаря райкома и не передаст его Демирову, как говорится, из рук в руки.

«Молодец парень, — думал завроно. — Завидное упорство. Отличный исполнитель. Истинный горец».

Ему захотелось поговорить с этим своеобразным юношей.

— Как поживает твой двоюродный брат, Сары? — полюбопытствовал он. — Как его дела?

— Вас интересует Кара, товарищ роно? — вопросом на вопрос ответил юноша.

— Да, именно Кара. Мы с ним старые знакомые. Ведь он работал одно время у нас. Потом перешел в столовую — учеником повара Мешади Мовджуда.

Сары сказал важно:

— Он уйдет из столовой, товарищ роно. Кара не будет работать там. Это уже решено.

— Куда же он уйдет, хотел бы я знать? — поинтересовался Джалилзаде.

— Да уж куда-нибудь уйдет. Свет не сошелся клином на этой столовой, уклончиво ответил Сары.

— Ну, а все-таки — куда? — допытывался завроно. — Как называется организация, где он будет работать?

— Об этом нельзя говорить.

— Но почему же?

— Потому что пока нельзя, — стоял на своем Сары. — Это тайна.

Работа в райкоме по-своему сказывалась на характере молодого человека. Ему казалось, он должен всегда владеть какой-нибудь тайной. Два дня назад он обратился к Демирову с просьбой взять в райком на работу конюхом Кару. Секретарь дал согласие. Однако Кара еще не приступил к своим новым обязанностям, и поэтому Сары считал преждевременным разглашать тайну о переходе брата на новую работу.

— Итак, Сары, твой брат идет на повышение? — продолжал допытываться завроно. — Может, он вернется к нам, в роно? Я был бы очень рад. Кара хороший, исполнительный работник. Передай ему мое предложение.

— Нет, — твердо сказал Сары, — человек не должен возвращаться туда, откуда ушел!

Джалилзаде, удивленный таким категорическим суждением, даже приостановился.

— Это почему же?

— Не должен! — повторил юноша.

— Но почему, почему? Или это тоже большая тайна? Скажи, Сары, почему человек не должен возвращаться туда, откуда ушел?

— Потому что у мужчины слово — одно. Если тебе было хорошо- зачем ушел? А если тебе было плохо — зачем возвращаешься? Разве не так?

— А я считаю иначе, Сары.

— Это ваше личное дело, товарищ Джалилзаде, — невозмутимо сказал юноша. Считайте как вам угодно.

— Это не мое личное дело, это наше общее дело, Сары! Понимаешь ли ты это?

— Возможно, это дело наше общее, однако у каждого своя голова на плечах.

Джалилзаде рассмеялся. Похвалил:

— Браво, Сары! Умеешь отстаивать свою точку зрения. Можно подумать, ты учишься в университете.

Юноша не понял:

— Где, где, товарищ роно?

— В университете. Есть такие высшие курсы…

— Разве есть курсы выше райкомовских? — удивился парень.

— Есть, Сары, есть, — улыбнулся Джалилзаде, предложил: — Давай пошлем тебя учиться.

Сообразительный, серьезный юноша все больше и больше покорял заведующего роно.

— Меня пошлет учиться сам товарищ Демиров, — сказал Сары. — У мужчины слово — одно. Нельзя кидаться на все то, что блестит. Говорят, за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь. Товарищ Демиров сам все решит.

— А если не решит, Сары?.. Ведь секретарь райкома занятой человек, тебе это хорошо известно.

— Как это не решит? Он решает дела огромного района, а я всего-навсего один человек из этого района.

— Я говорю, он человек занятой. В районе столько важных дел, ты можешь затеряться в этом множестве…

— Я никогда нигде не затеряюсь! — горделиво ответил паренек. — Почему я должен затеряться?… — Кажется, слова Джалилзаде задели его, он добавил: Прошу вас, пойдемте быстрее, товарищ роно!

Юноша прибавил шагу и обогнал спутника. Джалилзаде, человек уже немолодой, не мог поспеть за ним. Сары первый поднялся на балкон секретарского дома, доложил Демирову, что Джалилзаде пришел.

Услышав это, Демиров встал с постели, умылся холодной водой из рукомойника, встретил гостя у порога.

В этот день был закончен ремонт динамо-машины на городской электростанции. Под вечер засветились окна домов. Вначале лампочки загорелись едва-едва, потом постепенно накал увеличивался, стало достаточно светло.

Демиров провел гостя в смежную комнату, выдвинул стол на середину, чтобы абажур оказался как раз над ним.

— Я не знал, что вы больны, товарищ Демиров, — сказал Джалилзаде, как бы извиняясь. — Может быть, вам нужно что-нибудь? Скажите, пожалуйста…

— Спасибо, у меня все есть, — ответил Демиров, показал на папку в руках Джалилзаде: — Что это у вас?

— Хотел познакомить вас с работой нашего отдела, товарищ секретарь. Но, может, в другой раз?

— Вот и отлично, — улыбнулся Демиров, застегнул пуговицы своей домашней вельветовой, без подкладки, куртки. — Только мы совместим приятное с полезным: мы и о делах поговорим, и просто так поболтаем.

— Я давно собирался зайти к вам, звонил, как вы помните, но вы были заняты.

— Все хорошо помню, дорогой Джалилзаде. Действительно, Дел было много. А потом вот слег…

Завроно с сочувствием поглядывал на осунувшегося Демирова. Помолчав, сказал:

— Честное слово, товарищ секретарь, я не знал, что вы приболели… Нехорошо получилось…

— Не будем говорить об этом, — перебил его Демиров. — Прошу вас, садитесь, устраивайтесь поудобнее.

— Район у нас большой и, я бы сказал, сложный. Немудрено, если у человека голова заболит, — заметил Джалилзаде, подсаживаясь к столу.

— В шахматы играете? — спросил Демиров.

— Когда-то увлекался. Сейчас играю редко, от случая к случаю.

— Сразимся? — задорно предложил Таир.

— Сразимся! — в тон ему ответил гость.

Когда они доигрывали первую партию, Сары подал на стол чай. Пригубив стакан, Демиров покачал головой:

— Не обижайся, Сары, но чай у тебя не получился. Щепками пахнет, гнилыми щепками.

— Углей у нас нет, товарищ райком, — пожаловался сконфуженный юноша…

Джалилзаде придвинул к себе стакан и начал пить чай как ни в чем не бывало. Лишь сказал:

— Сары — молодец. Энергичный молодой человек.

Эта похвала нисколько не обрадовала юношу. Он потупился и неслышно вышел.

Шахматная партия закончилась в пользу хозяина дома. После игры завроно развязал свою папку и достал из нее большой лист бумаги, на котором была изображена схема школьной сети района. Демиров посмотрел, сказал серьезно:

— Гладко было на бумаге… А как, позвольте вас спросить, обстоит дело в действительности?

— Наш район не на плохом счету у Наркомпроса, — горделиво ответил Джалилзаде.

Демиров задумался, потирая пальцами лоб. Наконец высказал свое мнение:

— Что бы вы ни говорили, дорогой товарищ Джалилзаде, а в делах школьного обучения у нас не все так хорошо, как хотелось бы. Взять хотя бы выпуск в старших классах. Если в первом классе, к примеру, занимается тридцать человек, то до десятого класса из них доходит всего десять. А сколько из этих десяти поступает в высшую школу? Высшая школа — это конечный результат. Она дает народу и государству активных, высокообразованных работников, специалистов для каждой области народного хозяйства, промышленности, науки. Малыш, который сегодня шагает по улице с большим, не по росту, портфелем, завтра, возможно, крупнейший ученый с мировым именем, государственный деятель. Народное образование — это путь нашего развития и прогресса. Я сам педагог в прошлом. До того как меня послали в Москву на партучебу, учительствовал, преподавал в школе. Педагогическая деятельность сродни профессии садовника. Садовник затрачивает много усилий, прежде чем вырастет фруктовое дерево. Когда дерево начинает плодоносить, сам садовник может и не попробовать его плодов. Однако он всегда получает большое удовлетворение от своего труда. То же самое и в работе учителя. Он вознагражден прежде всего тем удовлетворением, которое получает от воспитания новой смены строителей первого в мире социалистического государства. Я не знаю более благородной профессии на свете, чем профессия учителя.

— Ах, если бы все думали об учительском труде так, как вы, товарищ Демиров, — сказал Джалилзаде. — Взять наш райпотребсоюз… Его руководителям нет дела до учителей. Из-за их халатности наши учителя в деревнях сидят без света. Ведь для того, чтобы подготовиться к утренним урокам, учитель должен вечером посидеть над книгами при свете керосиновой лампы. А керосин в деревни не завозят.

Подумав, Демиров предложил:

— Давайте рассмотрим на бюро райкома вопрос о снабжении наших учителей, примем решение. Если учителя и впредь останутся без света, мы зажжем самого Нейматуллаева, превратим его в факел!..

На губах Джалилзаде мелькнула ироническая улыбка:

— Нейматуллаев тертый калач, прошел, как говорится, огонь, воду и медные трубы. Такой и в кузнечном горне не загорится.

— Загорится, еще как загорится! — решительно сказал Демиров. — Но дело не только в Нейматуллаеве. У нас вообще большие планы в отношении благоустройства деревни. Мы хотим, чтобы там повсеместно на смену керосиновым лампам пришло электричество. Мы хотим, чтобы в каждом деревенском доме заговорило радио, чтобы жители села обзавелись музыкальными инструментами. Мы хотим, чтобы крестьяне после трудового дня получили возможность культурно отдохнуть. Мы хотим, чтобы в каждом дворе был водопроводный кран. Крестьяне должны пить чистую родниковую воду, а мутная вода из арыков пусть используется только для поливки земли. Ни один из наших малышей не должен болеть малярией, ни один не должен безвременно умереть… Каждая деревня должна иметь свою библиотеку. В каждом крестьянском доме должны быть книги. В наших деревнях пока еще мало порядка и чистоты. А ведь говорят: чистота — залог здоровья. Во всех этих делах сельские учителя должны быть нашими активными помощниками.

— В скором времени мы намерены провести учительскую конференцию, — сообщил Джалилзаде. — На ней можно будет широко поставить вопрос, затронутый вами, — о задачах интеллигенции, проживающей в деревне.

— Я хотел бы выступить на вашей конференции! — с жаром сказал Демиров.

— Будем очень рады.

— А вы, пожалуйста, в течение ближайших трех дней набросайте для меня подробную справку о состоянии дел в школьном обучении у нас в районе, с конкретными примерами, с именами учителей. Охарактеризуйте некоторых.

— С какой стороны, товарищ Демиров?

— Всесторонне. Что за человек, каков педагог.?…

— То есть с хорошей стороны?

— Не только. Укажите и таких, кто позорит высокое звание учителя. Мне рассказывали про одного из ваших коллег, говорят, погрузил школьную печь на осла и увез к себе домой, а трубы тащил сам — на плечах. Позор!

Джалилзаде смешался, потупил глаза.

— Я знаю, о ком вы говорите, товарищ Демиров. В семье не без урода. Фамилия этого учителя Махмудов. Мы хотим привлечь его к судебной ответственности.

— Нет, этого делать не следует, — запротестовал секретарь. — Зачем сразу же тащить учителя в суд?.. Есть другие меры. Поговорите с ним, вправьте, как говорится, ему мозги, и пусть работает.

Завроно призадумался, затем сказал:

— Можно ли такому человеку доверить воспитание детей? Махмудов опозорил наш коллектив…

Демиров развел руками:

— Конечно, сами смотрите, как поступить. Вызовите его, поговорите. Может, этого будет достаточно. А может, вы правы; надо принять какие-нибудь другие меры. Пристыдить человека публично — это тоже своего рода суд, немалое наказание. Словом, это ваш человек, и вам виднее, как покарать его. Будьте строги, но не ожесточайтесь. Разбрасываться людьми тоже не в наших с вами интересах. Но и школу мы в обиду не дадим. Не допустим, чтобы школьное имущество разбазаривалось. Школа- это священный храм! — Демиров умолк, лицо его стало грустным, наконец он снова заговорил: — Был у меня в детстве учитель — редкой души человек, прямо-таки святой. Всю жизнь отдавал школе. Был простой и добрый, стихи любил нам читать. Разбил в школьном дворе фруктовый сад, сам в нем копался и нас приучил. Когда я бываю в родных местах и прохожу мимо этого сада, теперь уже густого, развесистого, мне кажется, я встречаюсь с моим любимым учителем. Он умер совсем молодой еще, сердце подвело… Но пока я жив, буду помнить его и чтить память о нем. А как будут вспоминать ученики этого Махмудова?… Что будут рассказывать о нем, когда вырастут?… Может, то, как он взвалил на длинноухого казенную школьную печь и увез к себе домой? Скажут: «Был у нас учитель, не прочь был позариться на чужое добро. Запятнал свое лицо сажей печных труб и сейчас, запятнанный, лежит в земле…» Все это очень неприятно, но такова истина, такова правда. Как об этом сказать иначе?

— Да, вор есть вор. Как еще назовешь такого человека? Только я вот что думаю, товарищ Демиров… Давайте сами примем меры в отношении этого похитителя школьных труб, а на конференции не будем ничего говорить.

— Не хотите выносить сор из избы? Надо. Надо обязательно говорить об этом. Будет больше пользы. Скрывать недостатки — это то же самое, что, скажем, замазывать нарыв воском. Чтобы избежать заражения крови, надо нарыв вскрыть и удалить из него весь гной. Не надо бояться хирургического вмешательства. Есть хорошая поговорка: «Пулевая рана заживет, словесная рана — никогда». Надо говорить только правду. Провинился человек — накажем, справедливо накажем. А за хорошую работу будем награждать. Кстати, я вспомнил… Вы, конечно, знакомы с инженером, который возглавляет строительство школ в районе. Так вот, прошу вас, будьте к нему внимательны. Он делает для нас очень большое дело. По окончании строительных работ было бы неплохо наградить его. Поговорите об этом в исполкоме. Можно было бы преподнести ему именные золотые часы — от благодарных жителей района. Хорошая будет память ему. Что вы скажете на это, товарищ Джалилзаде?

— Мне весьма по душе ваша идея. Но товарищ Субханвердизаде не очень расположен к инженеру.

— Это почему же?

— Не знаю. Говорит: терпеть его не могу, чужак, выскочка, карьерист. Невзлюбил — и все.

— Странно. Ведь этот человек делает для нас очень важное дело. Вы согласны?

— Да, и тем не менее Субханвердизаде не любит его. Что тут поделаешь? А несправедливо…

— Очень прошу вас, передайте Субханвердизаде мое мнение об инженере и наш разговор относительно его награждения. — Помолчав немного, Демиров продолжал: — Надо бы на одном из ближайших бюро райкома поговорить о том, в какой степени школы обеспечены учебными пособиями. Подготовьте, пожалуйста, этот вопрос. Он очень важный. Книга, учебник — основа знаний. Кроме того, составьте проект организации сельских школьных библиотек. Наши дети не только должны учиться по школьной программе, но и много читать, любить художественную литературу. Любовь к книге надо прививать с детства. Ведь только молоденькое деревце поддается прививке, к старому дереву черенка не приживишь. Ум ребенка магнит: что притянет к себе — то уж навеки. По себе знаю. Я до сих пор помню стихи, которые заучил в детстве. И не только помню, но и люблю очень. Дороги они мне. Скажем, Пушкин…

Наш с вами долг, дорогой товарищ Джалилзаде, — продолжал он, — познакомить с прекрасными образцами мировой литературы молодых жителей нашего района, школьников, привить им хороший вкус. В моей жизни книги сыграли большую роль. Не будет преувеличением, если я скажу, что они были моими учителями. Очень люблю произведения нашего Джалила Мамед-кулизаде. Однажды, это было очень давно, я зашел к нему, вернее — в редакцию его журнала «Молла Насреддин», зашел со статьей, в которой критиковал некоторые действия одного уездного председателя райисполкома. Молла-ами, как его обычно все звали, очень приветливо принял меня, прочел мою статью, она понравилась ему. Он пообещал напечатать ее, а заодно предложил сотрудничать в их журнале, стать их, так сказать, внештатным корреспондентом. Мы, говорит, и псевдоним придумаем для вас. Я поблагодарил его за доверие, однако чистосердечно признался, что работа журналиста не влечет меня. «Ну, воля ваша, воля ваша, — сказал мне Молла-ами. — Не смею вас принуждать». Я попрощался с ним и ушел. С нетерпением начал ждать выхода очередного номера журнала «Молла Насреддин». С одной стороны, мне очень хотелось увидеть в журнале свою статью, с другой же стороны, я побаивался последствий: человек, на которого я замахивался, был как-никак председатель райисполкома — шутка ли?! Через две недели вышел журнал. Молла-ами, как обещал, статью мою напечатал. Не только напечатал, но и благоразумие проявил: подписал ее псевдонимом, дабы, в случае чего, начальствующая персона не могла свести счеты со мной, в то время простым, рядовым учителем.

— Да, его осторожность не была излишней, — согласился Джалилзаде. Поднять руку на уездного председателя исполкома, то есть на первое лицо в уезде, — дело нешуточное.

— Молла-ами не смотрел на чины. Для него главное было — интересы родины, народа, интересы дела.

Джалилзаде, поднявшись, подошел к книжному шкафу, начал с интересом разглядывать книги на его полках.

— У вас неплохая библиотека, товарищ Демиров! — похвалил он. — Пушкин, Сабир, Тургенев, Золя, Бальзак, Хюсейн Джавид… Чувствуется, вы большой книголюб. А я свою библиотеку оставил в Баку, не привез сюда. И не собираюсь привозить. Это ведь район… Жизнь здесь имеет свои особенности, не всегда приятные. У меня такое впечатление, что, как бы человек хорошо ни работал здесь, какую бы высокую должность он ни занимал, какими бы личными достоинствами ни обладал, все равно его рано или поздно выпроводят отсюда, привяжут, как здесь говорят, ведра к его телеге.

— Это почему же? — спросил Демиров, нахмурившись. — Вы серьезно говорите или шутите?

— Нисколько не шучу, даю вам честное слово, — заверил Джалилзаде и снова сел за стол. — Такая здесь сложилась традиция. Нехорошая традиция. Создатели и хранители ее — небольшая кучка людей. Называть их имена сейчас не стану. Это опытные интриганы. Для них, мне кажется, нет на свете ничего святого.

Лицо Демирова в один миг стало озабоченным и суровым.

— Мы будем бороться с этими вредными людьми! — сказал он горячо. — И мы победим их. Это наш долг. Кажется, я знаю кое-кого из тех недоброжелателей-мизантропов, о которых вы говорите. Мы их приструним, какие бы высокие посты они ни занимали. Такое положение идет во вред району, позорит его. Мы ликвидируем ведра, о которых вы упомянули.

— Хорошо было бы, — согласился завроно и вздохнул: — Но не ликвидируют ли эти ведра нас с вами раньше?

— Нет, не ликвидируют. Однако меня удручает и удивляет ваша неуверенность, дорогой товарищ педагог. Неужели вы боитесь этих дурацких воображаемых ведер?

Наступило неловкое молчание. Демиров ждал ответа на вопрос и пытливо, в упор, смотрел на своего гостя. Тот сидел потупив глаза, барабаня пальцами по столу. Заговорил уклончиво:

— Понимаете, товарищ Демиров, вот вы учились в Москве, недавно приехали к нам… Для человека, приехавшего из Москвы…

Хозяин дома перебил его:

— Какая разница, откуда я приехал? Сейчас речь не обо мне, а о вас, товарищ завроно. Я спросил, боитесь ли вы этих злополучных ведер? Вы не ответили мне. Значит, боитесь, робеете. Робость всегда есть робость. Какая разница, чего бояться — пули или ведра наговоров и лжи?

Джалилзаде поднял глаза на Демирова, выдержал его взгляд, спокойно сказал:

— Да, я больше боюсь ведра наговоров и лжи, чем пули. Те, кто боятся пули, сидят дома после захода солнца, опасаются Зюльмата. Сейчас из-за него никто не ездит в те края, где во время вашего пребывания в Баку убили Сейфуллу Заманова.

Демиров закусил губу. Помолчав немного, сказал:

— Иными словами, Зюльмат терроризирует жителей, нагнал страху на весь район?

— Нагнал, товарищ секретарь. О его банде по району ходит множество всяких слухов. Сильно мешает этот Зюльмат нормальной жизни района. Сами понимаете.

— Да, очень мешает, — признал Демиров. — Однако не думайте, будто оружие Зюльмата стреляет огнем, а наше — кислым молоком. Погодите, сойдемся лицом к лицу — мы ему дадим…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Бакинскому доктору Везирзаде все-таки пришлось задержаться на несколько дней в райцентре. Он решил самолично проследить за лечением Демирова. Трижды в день старик приходил домой к секретарю, заставлял пить лекарства, проверял пульс, а после этого они немножко болтали о том о сем.

О приезде старого доктора в городок говорили разное. Как это водится, о нем судили и рядили на все лады. Каждый старался дать ему свою оценку. Однако самым строгим судьей его была Гюлейша Гюльмалиева.

— Доктор должен быть солидным, с первого же взгляда внушать почтение, делилась она мыслями со своей двоюродной сестрой Гюльпери, которую два дня назад пристроила на работу в больницу. — Настоящий доктор должен походить на свинцовую гору. А разве этот вертлявый старикашка смахивает на настоящего доктора? Ничуть. Ходит туда-сюда, всюду сует свой нос, болтает без умолку благо язык без костей. Очевидно, в городе никто не приходил к нему лечиться, вот он и прикатил к нам. Ясно, устарел, отстал от медицины. Он небось ровесник самого Адама. Я уверена, в Баку он никому не был нужен, потому и притащился сюда. Долго ли ему было собраться: прихватил чемоданчик- и айда на станцию… Да и посуди сама, ай, гыз, как может такой старый врач знать новую науку? Говорят, в Баку пруд пруди таких вышедших из моды докторишек — полно! Спросу нет на них. А почему? Да потому, что эти стародавние врачи ничего не понимают в нынешних болезнях. Ничегошеньки не петрят!

Гюльпери слепо верила каждому слову своей сестрицы. Да и как она могла не верить? На Гюлейше такой белоснежный халат!

— Ничегошеньки не петрят, ни-че-го-шень-ки! — поддакивала Гюльпери. — Во всем я согласна с тобой, Гюлейша. Ведь врачевание — дар аллаха. Откуда эти дряхлые старики могут знать науку новой советской власти? Ты обрати внимание на его фамилию — Везирзаде! Ты понимаешь, что это значит, дорогая Гюлейша? Ведь весь мир знает, что время этих Везирзаде-Мезирзаде давно прошло. Все старое ушло на тот свет, только там ему и место!

Гюльпери, сама того не ведая, слово в слово повторяла то, что ей вчера или позавчера твердила ее двоюродная сестра. Родство крови как бы подкреплялось родством душ. Гюлейша же, чувствуя, что зерна ее мыслей падают на благоприятную почву, еще больше вдохновлялась и шла еще чуть дальше в проявлении своих знаний жизни и людей.

— Разве настоящий, толковый врач приедет сам в такую дыру, в такую глушь? — вопрошала она риторически и сама же отвечала: — Ни за что! Ни за какие блага на свете, ни за какие деньги не приедет. По правде говоря, ай, гыз, я могла бы тебе рассказать про этих бывших, про этих «заде» еще и не такое. Я только молчу.

Гюлейша говорит — Гюльпери поддакивает. Гюльпери говорит — Гюлейша поддакивает, подтверждает, добавляет, развивает, разъясняет. О, Гюлейша мудрая, она знает все на свете! Гюлейша убеждена, а вместе с ней и Гюльпери, в том, что если бы можно было создать такие весы, которые определяли бы степень человеческих знаний, степень мудрости, и если бы на одну чашу этих весов положить бы ее, Гюлейши, знания, на другую — знания этого старикашки, бакинского доктора, то ее чаша оказалась бы в десятки раз тяжелее. В десятки раз!

Тем не менее, несмотря на такую оппозицию в лице Гюлейши, доктор Везирзаде за несколько дней навел порядок в местном здравотделе и больнице. Он чувствовал себя здесь полноправным хозяином, распоряжался, приказывал, давал указания. Гюлейша нехотя, скрепя сердце, подчинялась старику, хотя за глаза всячески поносила и высмеивала его.

Ознакомившись с положением дела здравоохранения в районе и ужаснувшись (было от чего!), доктор Везирзаде написал и отправил длинное письмо в Баку, в Наркомздрав. В нем он сообщал, что Беюк-киши Баладжаев серьезно болен и районная больница находится, по существу, под руководством невежественной женщины Гюлейши Гюльмалиевой, получившей элементарные представления о медицине на местных курсах санитарок имени Восьмого марта. В частности, он писал:

«… У меня сложилось мнение, что среди работников местной больницы лишь одна Рухсара Алиева, моя бывшая студентка, добросовестно трудится и справляется со своими обязанностями. У меня также сложилось мнение, что исполняющая обязанности завбольницей санитарка Гюльмалиева незаслуженно травит Рухсару Алиеву и подстрекает к тому же других сотрудников больницы. Сама Рухсара Алиева, человек очень скромный, дисциплинированный, выдержанный, никому ничего не говорит и не жалуется. Однако от ее матери я узнал: обстоятельства складываются таким образом, что Рухсара Алиева вынуждена уехать из района. Вначале я не хотел вмешиваться в дела коллектива больницы, однако мне пришлось задержаться в городе на несколько дней, и чувство долга взяло верх, поэтому я решил написать обо всем откровенно. Я считаю, никто не имеет права оставаться равнодушным, наблюдая безобразие. Больница, а точнее — район, нуждается в терапевте, окулисте, гинекологе и хирурге. Этих специалистов надо прислать сюда как можно скорее. Это — жизненная необходимость. Баку, если можно так выразиться, перенасыщен врачами, а здесь нет ни одного. В одном лишь нашем доме живет около десятка моих коллег, двери парадных увешаны табличками с их именами. У некоторых совсем нет клиентуры, но они продолжают сидеть у моря, то есть дома, и ждать погоды, то есть пациентов. В Баку в этих врачах нет нужды, а здесь — есть. Здесь они просто необходимы. Убедительно прошу вас, товарищ нарком, помочь народу! Дайте ему врачей. Больные хотят избавиться от страданий, а здоровые нуждаются в профилактическом врачебном надзоре. Пусть наши, так сказать, полубезработные врачи покинут свои гнезда. Для чего они затратили столько сил — учились? Прежде всего я обращаюсь к молодым врачам, спрашиваю: „Зачем вы заканчивали вузы?“ Я обращаюсь к моим молодым коллегам-женщинам, спрашиваю: „О чем вы мечтали, когда поступали в мединститут? Разве не о плодотворной активной работе на благо народа, общества? Вспомните, как вы, недосыпая, недоедая, готовились к экзаменам, вставали чуть свет, чтобы не опоздать в больницу, клинику на практические занятия, как вы потом, торопясь на лекции в институт, ехали из одного конца города в другой, пересаживались с трамвая на трамвай! Во имя чего все это делалось?“ Профессия врача- одна из благороднейших на свете. Врач должен быть с народом, в гуще народа. Прежде всего это относится к молодым. Разве человек приобретает профессию врача для своей личной выгоды? Смешно даже подумать об этом. И опять мне хочется упомянуть мою бывшую студентку Рухсару Алиеву. Ведь она, как и некоторые ее подруги, могла остаться в городе, уклониться от поездки в далекий горный район. Но она не сделала этого, ею руководило чувство профессионального долга. Рухсара Алиева здесь, где она очень нужна, на переднем крае нашего медицинского фронта, который ведет битву за здоровье человека, за человеческие жизни. Однако один в поле не воин. Повторяю, товарищ нарком, район нуждается в квалифицированных врачебных кадрах. В райбольнице надо навести порядок. Одна Рухсара Алиева не справится с такими, как Гюлейша Гюльмалиева. Необходимо избавить наши органы здравоохранения от подобных гюлейш. Конечно, нам нужны и чувячники, и портные, и кузнецы, и седельники, и санитарки. Но каждый должен находиться на своем месте. Портной не может работать парикмахером, парикмахер портным. Великий русский баснописец Крылов написал об этом так: „Беда, коль пироги начнет печь сапожник, а сапоги тачать пирожник…“ С делом здравоохранения шутить нельзя. Врач — это тот, кто исцеляет недуги больных, делает людей здоровыми, счастливыми, возвращает их к жизни. Не может быть врачом каждый, кто наденет белый халат. Уважаемый товарищ нарком, извините меня за это длинное письмо. Я не работал в канцелярии и не знаком с хитрым языком документов, К тому же официально я сейчас не состою на службе. Но я тем не менее служу своему народу, и чувство долга повелело мне обратиться к Вам…»

Али-Иса свел знакомство с доктором Везирзаде в первый же день приезда того в городок и не упустил возможности заговорить с ним о своем увлечении цветоводством. Спустя два дня, встретившись во дворе больницы, они снова разговорились о том о сем. Али-Иса показал доктору все клумбы во дворе больницы, затем, взяв его под руку, привел к дому Демирова, чтобы похвастаться результатами своих трудов в палисаднике секретаря.

Старик Везирзаде не был скуп на похвалы, сказал:

— Хорошее, доброе дело ты делаешь, дорогой Али-Иса! Особое тебе спасибо за цветник и клумбы во дворе больницы. Цветы радуют человеческое сердце. Молодец!

В ответ Али-Иса страдальчески сморщился, уныло покачал головой, вздохнул:

— Здесь этого никто не ценит, доктор. Злые люди обижают меня, говорят: ты бывший кулак. Обидно, доктор!

Старый врач, поглаживая бородку, задумался. Глаза его излучали ласковую грусть. Наконец он заговорил полушутя-полусерьезно:

— Что поделаешь, уважаемый Али-Иса… Такова, видно, наша с тобой доля. Думаю, если мы даже зарежем жертвенного быка, нам и тогда не смыть с себя: мне — моего бекского происхождения, тебе твоего кулацкого прошлого.

— Но разве это справедливо, доктор, разве справедливо? — сокрушался Али-Иса. — Неужели я до самого светопреставления, до самого трубного гласа пророка Исрафила должен носить на своем лбу эту печать — бывший кулак?! Честное слово, эта мысль постоянно терзает меня, я не могу обрести душевного покоя. Всегда, когда на собраниях произносится слово «кулак», сердце мое обрывается, уходит в пятки, а коленки начинают дрожать.

— Да, разумеется, это большое несчастье, — согласился доктор, — однако надо смириться. Пусть на лбу у каждого будет написано о его деяниях. Я вот о чем хочу попросить тебя, Али-Иса… Ты — человек одинокий и, как и я, уже перевалил на ту сторону горы жизни… Не позволяй, чтобы больных объедали.

Али-Иса потупил глаза:

— Откровенно говоря, доктор, в этом есть и моя вина. Грешен. Каюсь, грешен. Ох, грешен!

Нехорошо, очень нехорошо, — пожурил его Везирзаде. — С этим надо покончить.

Али-Иса закрыл ладонью правый глаз, давая понять, что он готов беспрекословно подчиниться.

В этот момент по противоположной стороне улицы прошла Рухсара. Доктор Везирзаде взглядом проводил ее, сказал Али-Исе:

— Вот с кого надо брать пример, исполнительная, аккуратная, честная. Хороший фельдшер. Много читает. Только уж очень грустная всегда. Кажется, вот-вот заплачет. Вы обратили внимание?

— Да, обратил. Чистая душа эта Рухсара. Наши больные очень любят ее.

— Настоящий ангел.

— Однако и ее, бедняжку, хотят опорочить. Как вам это нравится, доктор?

— Вот как?!

— Да.

Доктор Везирзаде нахмурился, покачал головой:

— Неприятная история. Впрочем, на этом свете все случается. Мало ли скверных, завистливых людей?

— Вот именно, вот именно, — подтвердил Али-Иса. — Некоторые стремятся запятнать ее, даже меня заставили подписать какую-то бумагу, подписи собирали. Я раскаиваюсь, что сделал это.

— Безобразие! — возмутился доктор. — Это не по-мужски! Как ты мог, Али-Иса? Неужели твоя совесть не протестовала? Или ты не мужчина?

— Выходит так…

— Скверно. Зачем тогда ты носишь усы? Сбрей их, не позорь нас, мужскую половину рода человеческого.

— Меня вынудили. Ведь у меня на лбу эта проклятая печать — бывший кулак. Я боюсь за свою судьбу. Вы не знаете наших людей, доктор. Вам тоже могут пришлепнуть на лоб печать, которую потом ни за что не оттереть.

— Кому?.. Мне?

— Да, вам. Да и не только вам, здесь самого аллаха способны опозорить и оклеветать.

— Еще не родился такой человек, который мог бы меня опозорить! — сердито сказал доктор. — Я никогда ни от кого не скрывал и не скрываю своего прошлого. И ваш секретарь райкома тоже все знает обо мне. Но что ты имел в виду, сказав про печать, которой может украситься мой лоб?

— А вы не рассердитесь на меня, доктор, если я вам расскажу все?

— Нет, говори, Али-Иса.

— Помните, в один из первых дней вашего приезда Афруз-баджи, жена райкомовского работника Мадата, пришла показать вам своих ребятишек?

— Помню, ну и что?

— Афруз-баджи очень хотела, чтобы вы посмотрели ее дочурку Гюлюш, которая обожглась кипятком…

— Так, дальше.

— Вы, осмотрев руки и ноги девочки, похвалили нашу Рухсару, нашу Сачлы, которая лечила Гюлюш.

— Да, похвалил. Она заслужила эту похвалу, так как на теле девочки не осталось шрамов от ожогов.

— Я как раз об этом и толкую… — Али-Иса умолк. Чувствовалось, он не решается говорить все до конца. Нагнувшись к клумбе, сорвал розу, протянул доктору, затем взял его под руку, и они пошли медленно в сторону больницы. Али-Иса снова заговорил: — Так вот, доктор, вы похвалили Рухсару, а потом поцеловали ее в лоб.

— Да, поцеловал. Но что в этом особенного? Она — моя студентка, можно сказать, моя дочь… — На глазах старика заблестели слезы. — Жизнь прожита, но я все-таки видел плоды своих трудов. Их не так уж много, однако они есть. Рухсара — моя ученица…

— Трудно ей приходится, — вздохнул Али-Иса.

— Я это вижу. Ваша Гюлейша не дает ей житья. Эта Гюлейша — олицетворение невежества. К тому же она не одна здесь такая. Но Гюлейша — временное явление, а таким, как Рухсара, принадлежит будущее. Было время, когда в науку, в медицину не пускали представителей простого народа, образование могли получить лишь дети богатеньких, такие, как я. Сейчас же все дороги открыты перед детьми народа. Сам я не большевик, но дела большевиков мне по душе. Эти люди стоят за расцвет всех наук. Царизму были на руку наше невежество, религиозный фанатизм. Во время дикой религиозной церемонии Шахсей-Вахсей царские власти выставляли охрану, поддерживали порядок, как бы демонстрируя свое уважение к нашим обычаям, Они охраняли нашу косность, наш позор. Они лицемерно прикидывались нашими доброжелателями, однако учиться нам на нашем родном языке они не разрешали. Тяжелый полицейский кулак был постоянно занесен над нашими головами. Свергли царя — и народ свободно вздохнул. Мы наверстываем упущенное. Мы должны овладеть всеми науками, приобщиться к большой культуре. Не так это просто, не так легко. Однако мы неуклонно движемся вперед, преодолевая все преграды. Сердце радуется. В мои шестьдесят я хотел бы начать жить заново. Прежде человек в одиночку преодолевал трудности, а сейчас за каждым человеком стоит целый народ. Труд стал радостью.

— Только досадно, что отдельные лица мешают нам жить и трудиться, вставил Али-Иса. — Например, Гюлейша… — Он понизил голос и, глянув по сторонам, докончил шепотом: — Она, да отсохнет у нее язык, всюду болтает, всем говорит: этот бакинский доктор поцеловал Рухсару.

— Ну и что же? — Старик пожал плечами. — Поцеловал — и еще раз поцелую. Что в этом особенного? Я могу вывести Рухсару на сцену в клубе и поцелоаать ее на глазах у всех жителей городка, пусть Гюлейша лопнет от злости.

— Гюлейша всем твердит: старик тоже влюбился в Сачлы, бесстыжая, и его окрутила.

Доктор рассмеялся:

— Что, что? Это я — то влюбился? В Сачлы?..

— Да, да, в Сачлы, в нашу Рухсару Алиеву, так везде болтает Гюлейша Гюльмалиева.

— В мои-то годы, ай, Али-Иса?! Или я не старею, а молодею? Ох, странные люди есть на свете!..

— Да, болтает всякую ерунду. Говорит: старик бросил семью, жену, детей и приехал сюда, как влюбленный Меджнун. А когда вы вчера вечером посмотрели того парализованного старика, Гюлейша после вашего ухода разорвала рецепты, которые вы выписали, и заявила: «Мы лучше знаем, как лечить наших больных. Если бы больному были нужны эти лекарства, мы бы сами их выписали ему».

— Какая недобрая женщина!

— Очень недобрая. И мне это приходится терпеть. На лоб мне поставили клеймо, а рот запечатали — молчи!

Старый доктор с укором посмотрел на Али-Ису, насупился, сказал сурово:

— Послушай, голубчик, уж больно ты похож на сплетника-доносчика, из тех, кто норовит в душу человека влезть, все выведать, а затем разболтать всему свету.

Али-Иса густо покраснел и отвел глаза в сторону. Пробормотал:

— Да зачем мне болтать? И кто мне поверит? Напрасно вы, говорите, это, доктор, напрасно. Я к вам со всем уважением…

— Или, может, ты решил, что раз я из бывших беков, то из меня можно вытянуть какую-нибудь крамолу?

Али-Иса потупил голову, тихо ответил:

— Да что вы, доктор… Как вы могли подумать обо мне такое? Никогда! Мы все вас очень уважаем… Вы приехали сюда — словно яркое солнце засверкало на небе… Вы сами, по собственному желанию, приехали к нам… Все рады, что у нас теперь есть такой доктор…

От приторных, елейных речей Али-Исы старому доктору сделалось тошно. Он отвернулся от собеседника и раздраженно сказал:

— Нет, уеду, завтра же уеду в деревню. Ни дня здесь не останусь. Решено- и точка!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В дни болезни Демирова Сары приходил к нему в дом очень рано — в шесть часов утра, а то и раньше. Хлопотал по хозяйству, ставил самовар, бегал на базар, готовил завтрак. Вот и сегодня, едва солнце поднялось из-за горной гряды, он уже подходил к палисаднику перед домом секретаря. Увидев Али-Ису, с лейкой в руках поливающего клумбу, помрачнел. У него мгновенно испортилось настроение. И так бывало всякий раз, когда он видел старика у дома Демирова. Юноше хотелось, чтобы никто другой, кроме него, не хозяйничал в этом доме. Это была ревность, усугубленная честолюбивыми мечтами парня. Сары стремился во что бы то ни стало «стать человеком».

Тель-Аскер, с которым он сдружился в последнее время, подогревал его ежедневно. Не далее как вчера вечером между ними произошел такой разговор:

— Старайся, Сары, угодить нашему Демирову, — поучал телефонист. — Рвись вперед! Только вперед! С меня примера не бери. Я вот запутался в этих телефонных шнурах, как рыба в сетях. Но я вырвусь отсюда при первой же возможности. Разве это жизнь?… Бесконечные телефонные звонки, дуешь в трубку, горло надрываешь — алло, алло, вам кого? Нет, это не по мне. На коммутаторе должна работать какая-нибудь Маруся или Гюльханум, Это работенка не для мужчины!

— Ты прав, братец Аскер, сто раз прав, — соглашался Сары. — Я делаю все, чтобы товарищ Демиров был доволен, мной. Для меня это единственная возможность избавиться от должности курьера. Кто такой курьер, пусть даже райкомовский? Человек на побегушках. Сам товарищ Демиров говорит мне: Сары, ты должен учиться, ты должен стать человеком. И я стараюсь, братец Аскер, изо всех сил стараюсь. Я делаю все, чтобы товарищ Демиров был доволен мной. — Однако есть люди, которые хотели бы встать между мной и товарищем райкомом.

— Кто же это, ай, Сары?

— Али-Иса, садовник, он же- больничный завхоз.

— Вот как? Этот Али-Иса — старый, матерый волк. Дрожит как осиновый лист, боится за свою кулацкую шкуру. Хитрец! Хамелеон! Многоликий двурушник! Смотришь: сейчас он святоша, а через минуту уже дьявол!

— Точно, Аскер, точно! Али-Иса — дьявол, который прикидывается святошей. Стоит ему завидеть товарища Демирова, как он, этот старикашка, превращается в щенка, заигрывает, юлит, машет хвостиком, затем — кверху лапки. А стоит секретарю райкома отойти от него, как щенок превращается в коварного льва!..

— Не давай ему перехитрить тебя, Сары, — наставлял Тель-Аскер. — Смотри в оба, держи с ним ухо востро. Хочу спросить тебя, Сары, еще об одном деле. Несколько дней тому назад в дом к Демирову приходила Сачлы. Ты не знаешь, зачем она приходила?

— Ее направил, к Демирову старик доктор, приехавший из Баку. Сачлы — его ученица, я слышал.

— А зачем?

— Она ставила банки, лечила товарища Демирова.

— И все?

— Да, все. А зачем она могла еще приходить, братец Аскер? Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Я просто так спросил, Сары, из любопытства.

— Нехорошо спрашивать такие вещи про товарища Демирова, — сказал Сары, хмурясь. — Он человек чистый. Вчера исполком Субханвердизаде задавал мне такие же вопросы, хотел выведать что-нибудь.

— Кто, кто?

— Субханвердизаде.

— Что же он спрашивал у тебя?

— То же, что и ты. Про Демирова. Зачем, говорит, приходила к вам эта девушка?

— А ты что ответил ему?

— Да уж ответил…

— Что именно? Расскажи, не таись.

— Сказал ему: я ничего не знаю. Удивляюсь я, Аскер, глядя на этих больших людей: спрашивают про такие глупые вещи. Мне даже стыдно за этих людей.

И вот сегодня, подойдя к дому Демирова и увидев Али-Ису, который поливал цветы в палисаднике, а заодно и двор, Сары припомнил наставления Тель-Аскера в отношении старика, заворчал недовольно:

— Что тебе не спится по утрам, дядя Али-Иса? Зачем вскакиваешь ни свет ни заря, с первыми петухами?

Старик показал юноше свои испачканные в земле руки, спросил беззлобно:

— Или я здесь мешаю, сынок? Вред тебе делаю какой-нибудь? Стал господином — и теперь слугу не замечаешь, так получается?

— Как бы ни получалось, — оборвал Сары старика, — а только мы не лезем в ваш двор, не поливаем его… Зачем же вы поливаете наш?

— Странные ты ведешь разговоры, сынок, — усмехнулся Али-Иса, — очень странные. Ваш-наш — какие могут быть счеты? Разве все это не общее, не наше? Разве все это принадлежит не советской власти?

— Принадлежит-то советской власти, однако лучше, если каждый будет заниматься своим делом!

— Правильно говоришь, сынок. Не могу не согласиться с тобой. У каждого человека есть свое дело. А мое дело — как раз цветы. Ты, сынок, еще молод, у тебя еще молоко материнское на губах не обсохло… Говорят: соловей, не испытавший тягот холодной зимы, не может оценить всей прелести весны. Разве это плохо — заставить розы улыбаться?

— Заставляйте улыбаться свои розы, получше смотрите за своими больными! повысил голос юноша. — Посторонние не имеют права заходить во двор секретаря райкома. Может быть, здесь есть какой-нибудь секрет, который другие не должны знать, ясно вам?

Али-Иса насмешливо улыбнулся:

— Да ты, я вижу, Сары, превзошел самого Кесу. Можно сказать, ты дал ему хороший пинок под зад.

Старик заливисто рассмеялся, довольный своим остроумием. Сары вспыхнул, как порох, сверкнул глазами на старика:

— Но, но, полегче! Никакого Кесы я не знаю. Однако мне известно, кто дал мне в народе прозвище «Маленький Кеса». Я доберусь до этого человека, он узнает меня!

На веранду вышел Демиров, привлеченный голосами споривших.

— В чем дело, Сары? — спросил он. — Что вы здесь обсуждаете?

Юноша растерялся, поспешно сдернул с головы шапку, поздоровался:

— Доброе утро, товарищ райком!

Али-Иса почтительно поклонился, тоже поприветствовал секретаря. Тот сказал:

— Здравствуй, здравствуй, старик. Рад видеть тебя. Как поживаешь? Как здоровье?

— Спасибо, товарищ райком, — поблагодарил Али-Иса и опять поклонился. Желаю вам всегда быть здоровым и бодрым!

Сказав это, он победоносно взглянул на Сары. Тот даже позеленел от обиды.

— Ты прямо-таки воскресил этот садик, старик, — улыбнувшись, сказал Демиров. — Молодец!.

— Делаю, что могу, товарищ райком, — почтительно ответил Али-Иса. — Мои руки созданы для того, чтобы создавать, благоустраивать.

— Розы — просто прелесть! — похвалил секретарь. — Невозможно глаз отвести.

Лицо старика засветилось радостной улыбкой. Похвала секретаря вознесла его, можно сказать, на седьмое небо.

— Взгляните на мою седую голову, товарищ райком, — сказал он, снимая с головы старенькую папаху. — С годами я и сам уподобился белой розе. Что же касается вашего садика, теперь он и мне нравится. Ему не хватает лишь канарейки. Летом, товарищ секретарь, здесь должна жить желтая канарейка, а осенью — белая канарейка. Желтая канарейка возвещает о приходе лета, о поре, когда распускаются розы. Белая же канарейка возвещает о приходе осени — поре перелетных птиц.

— Такова жизнь, старик, таковы законы природы, — улыбнулся Демиров. Он вдруг вспомнил про доктора Везирзаде, поинтересовался; — Скажи мне, пожалуйста, Али-Иса, бакинский доктор-старичок еще здесь, не уехал?

— Вчера уехал, — ответил Али-Иса. — Погрузил свои вещи на лошадь и отправился в дорогу. Даже проводника не взял.

— Это плохо.

— Ничего, я думаю, доберется в добром здравии.

— Куда он поехал?

— В деревню Дашкесанлы, к Годже-оглу.

— Да, так мы и условились, что он поработает в Дашкесанлы. Там его хорошо примут.

— Жалко, что доктор уехал от нас, — посетовал Али-Иса. — При нем, за эти несколько дней, наша больница прямо-таки ожила, воскресла. Мы наконец увидели солнце. Но недолго оно светило: выглянуло из-за туч и вновь спряталось. Опять мы оказались под пятой этой сумасбродной женщины — Восьмого марта!

Демиров кивнул:

— Ты прав, старик, жаль, что доктор Везирзаде уехал от нас. Он замечательный врач. Но что поделаешь?.. Он очень рвался на природу. Надо его понять. Да и деревня тоже нуждается во врачах.

Али-Иса попросил:

— Заглянули бы вы к нам в больницу, товарищ секретарь райкома! У нас там тоже есть розы, полюбовались бы… Кстати, к нам недавно приехала из Баку мать нашей девушки-фельдшерицы — Нанагыз-арвад. Говорит, будто она еще в Баку передала вам письмо для своей дочери Рухсары Алиевой, Сачлы, как мы ее зовем. Я ей говорю: «Зачем тебе нужно это письмо? Ты ведь сама уже здесь». — «Нет, говорит, мой приезд — сам по себе, а письмо — само по себе». «Нехорошо, говорит, если письмо затеряется. Я, говорит, положила в конверт немного денег для дочери». Эта Нанагыз сама хотела прийти к вам, но я отговорил ее, сказал: нехорошо. Между прочим, это ее дочь приходила к вам ставить банки по распоряжению бакинского доктора Рухсара, она же Сачлы.

Демиров тотчас вспомнил: действительно, письмо пожилой седоволосой женщины, навестившей его в бакинской гостинице «Новая Европа», до сих пор находится у него и не передано по назначению. Где же оно? Демиров напряг память: «Ага, кажется, оно в одном из карманов моего желтого дорожного портфеля». Не сказав ни слова Али-Исе, он ушел в комнату, достал из шкафа желтый портфель, купленный некогда в Москве. Письмо Нанагыз, как он и предполагал, оказалось там. Демиров хотел было позвать Сары и попросить его отнести письмо в больницу, однако передумал. «Отнесу-ка я его сам, — решил он. — Надо будет извиниться и перед матерью, и перед дочерью. Нехорошо получилось. Как это я запамятовал?.. Приехал — сразу дела навалились, эта беда — убийство Сейфуллы Заманова… И все-таки нехорошо. Оплошал, товарищ секретарь райкома! Теперь иди извиняйся».

Демиров снова вышел на балкон, окликнул Сары:

— Чай готов?

— Еще нет, товарищ секретарь. Через час будет готов.

— Почему так не скоро?

— Самовар у нас худой, — пожаловался парень. — Вода в топку проникает.

— А нельзя ли вскипятить воду в чем-нибудь другом, скажем — в чайнике? спросил Демиров.

— У нас нет чайника, товарищ секретарь. И в магазине их нет. Нейматуллаев каждый день просит меня: Сары, приходи на склад, возьми все, что твоя душа пожелает, но ведь вы, товарищ Демиров, запретили мне категорически пользоваться услугами этого человека.

Демиров развел руками, спросил:

— Хорошо, что у тебя есть перекусить?

— Кислое молоко, хлеб.

— Давай. А когда будет готов чай, принесешь в заварном чайнике прямо в райком. Понял? Сары улыбнулся во весь рот:

— Понял, товарищ секретарь! — Не выдержал, спросил: — Значит, сегодня пойдете на работу? Не рано ли? Бакинский доктор, велел вам не выходить из дома до конца недели.

— Так ведь доктор уехал, — усмехнулся Демиров и подмигнул Сары. — Теперь мы сами себе доктора… А, Сары, как ты считаешь?

Продолжая улыбаться, юноша укоризненно покачал головой:

— Нет, нехорошо. Раз доктор велел — надо сидеть дома. Он все знает. Не ходите на работу, товарищ секретарь. Вы еще не совсем здоровы.

— Нет, Сары, пойду, — сказал бодро и весело Демиров. — Дел много накопилось. Все, кончил я болеть! Будем считать, выздоровел. Побриться надо. Теплая вода у тебя есть?

— Теплая есть Сейчас принесу…..

Демиров вернулся в комнату, достал с полки шкафчика, бритвенные принадлежности и начал направлять бритву на широком ремне, висевшем на вбитом в край оконной рамы гвозде.

Спустя примерно полчаса он вышел из дому. В руке его было письмо, которое он по приезде из Баку забыл передать по назначению.

Сары, стоя на веранде, сказал вслед с укором:

— Товарищ секретарь, почему вы не съели кислое молоко? Свежее. Больной человек должен много есть. Демиров обернулся.

— Не хочется, Сары. — Помолчав немного, спросил: — Довгу организуешь? Довги захотелось, честное слово!

— Попрошу маму, она приготовит, товарищ секретарь. Все знают, ее довга объедение!

Демиров протянул парню десятирублевую бумажку:

— Это тебе для базара, на довгу. Действуй!

В этот момент к нему приблизился Али-Иса, который все это время продолжал копаться в палисаднике, начал упрашивать сладеньким голоском:

— Загляните к нам в больницу, товарищ Демиров, пожалуйста! Очень мне хочется доказать вам мои цветы и беседку, в которой я сплю, она вся обвита вьюнком — зеленое гнездо седого соловья.

— Я как раз туда направляюсь, старик, — сказал Демиров и начал переходить улицу.

Али-Иса, мелко семеня ногами, поспешил следом за ним. Наблюдая с веранды, Сары проворчал в бессильной злобе:

— У, старая лиса, выслуживаешься?! Кулацкое отродье, хитрец!..

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Просматривая очередную почту, Тель-Аскер увидел письмо, адресованное Рухсаре Алиевой. Положил письмо в карман, решил: «Сам занесу» — и пошел в больницу. Подобным образом он поступал уже не раз. Для него это был повод лишний раз увидеть девушку, перекинуться с ней одним-двумя словечками. Он упорно искал пути к более близкому знакомству с Рухсарой, но пока тщетно. Девушка не желала его замечать. Это еще больше распаляло Аскера, надежда не покидала его.

Однако и на этот раз Рухсара не стала разговаривать с ним, молча взяла письмо и, даже не поблагодарив, ушла в комнату, захлопнула перед его носом дверь.

Нанагыз посчитала нужным сделать дочери замечание:

— Нехорошо так, ай, гыз! Нельзя быть такой неприветливой. По-моему, этот телефонист неплохой парень — вежливый, услужливый, всегда приносит нам письма, а ты даже «спасибо» ему не скажешь.

Рухсара ответила сердито:

— Мне не хочется прикасаться к письмам, которые побывали в его руках. Противный тип. Письма должен разносить почтальон. Чего он лезет не в свои дела?

Рухсара невзлюбила Аскера с первого же дня приезда в район, можно сказать — с той самой минуты, когда она, сойдя с автобуса на площади у базара, с чемоданом в руке была встречена нахальными взглядами и двусмысленными репликами курчавого телефониста и его приятелей.

— Просто этот парень — уважительный человек, — защищала Нанагыз Аскера.

— Нет, мама, ты ошибаешься, — возражала Рухсара. — Я не могу лицемерить, не могу благодарить человека, к которому у меня не лежит душа.

— С людьми надо быть приветливой, — настаивала мать. — Не забывай, доченька, ласковое слово — волшебное. Ты ведь не прокурор. Зачем жалить всех подряд?

— Не все люди одинаковы, мама. Есть хорошие и есть плохие. Ты многого не знаешь, мама.

— Да разве от тебя узнаешь что-нибудь, детка? Зачем таишься от матери? Ничего не хочешь рассказать…

— Ты опять о своем, мама?… Прошу тебя, не надо…

— Доченька, Рухсара!

— Мама, ну, пожалуйста, не надо.

— Твои глаза, детка, о многом говорят мне, но почему ты не хочешь рассказать мне о своей беде, о своем горе словами?

— Оставь меня в покое, мама. Видно, слезы — единственное утешение всех девушек и женщин. Гораздо хуже, когда даже плакать не можешь.

— Я вижу, доченька, на глазах твоих постоянно кровавые слезы.

— Это ничего, мама, ничего… — Рухсара, достав платок, вытерла навернувшиеся на глаза слезы, заставила себя улыбнуться, повторила: — Ничего.

Письмо было из дома — от Мехпары, Ситары и Аслана: три тетрадных листочка в клетку, каждый писал о своем. Дети просили мать поскорее приехать. Маленький Аслан неровными, корявыми буквами нацарапал: «Мамочка, мне очень плохо без тебя. Вспомни, в этом году я пойду в школу. Хочу, чтобы ты сама отвела меня…»

Мехпара в своем письме приписала на полях: «Видела Ризвана и Тамару, они шли вместе по улице».

Рухсара прочла матери вслух все, кроме этой фразы. Дойдя до нее, осеклась, смутилась, примолкла. Мать заметила, начала спрашивать:

— Что там еще написано?! Ты что утаила от меня? Пожалуйста, прочти все, Рухсара, что там написано?

— Да так, ничего, мама…

Нанагыз продолжала настаивать:

— Только что говорила, будто не умеешь лицемерить… Почему же сейчас говоришь неправду? Прочти, что там написано.

— Ничего. Не трогай меня, мама. — Голос Рухсары прозвучал раздраженно. Помолчав, она сказала: — Возможно, я уеду в Баку на несколько дней.

Нанагыз обрадовалась:

— Уедем, уедем, доченька! Надо нам поскорее собраться и — домой. Нечего нам здесь делать. — Я говорю только о нескольких днях, — сухо ответила Рухсара. — Я вернусь сюда, мама…

— Рухсара, прошу тебя, умоляю, уедем навсегда домой! В Баку я пойду к большим начальникам, они разрешат тебе вернуться в город.

— Зачем тогда я столько лет училась? Зачем ты учила меня?

Мать и дочь спорили долго. Спать легли удрученные, подавленные. Утром Нанагыз опять начала упрашивать Рухсару:

— Скажи, доченька, что написано в письме? Прочти, прошу тебя.

Рухсара подошла к матери, погладила ее седую голову, ответила:

— Мехпара написала, что видела Ризвана. Он был не один.

— С кем?

— С моей подругой.

— С какой подругой?

— С Тамарой.

— С этой кривлякой?

— Да, якобы с ней.

Нанагыз понурила голову, ей не хотелось верить.

— Как же так, детка? Как же так?.. Ведь ты дружила с ней, делила с ней хлеб-соль…

— Такова жизнь, мама.

Рухсара, взяв полученное накануне письмо, вырезала из него ножницами фразу о Ризване и Тамаре, разорвала полоску бумаги на клочки и выбросила их в окно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Во дворе больницы Али-Иса показывал Демирову разбитые им цветочные клумбы и обвитую густым вьюнком беседку под самым окном своей комнаты. Беседка особенно понравилась секретарю райкома. Заглянув в нее и увидев там узенькую деревянную кровать, он спросил:

— Ты и спишь здесь, старик?

— Почти каждую ночь, — ответил Али-Иса, — если, конечно, погода позволяет, когда нет дождя. Можно сказать, это мой летний домик.

— Неплохо сделано, умело, молодец! — похвалил секретарь. — Тебе можно позавидовать, старик, всегда на свежем воздухе.

Али-Иса, польщенный, улыбался:.

— Если хотите товарищ Демиров, будущей весной я могу соорудить подобную беседку и у вас во дворе, — предложил он. — Сделаю — даже лучше будет, чем эта. Построю для вас зеленый дворец, райский уголок. Внутри повесим клетку с канарейкой. Честное слово, будущей весной сооружу для вас изумрудный домик, если, конечно, буду жив. Думаю, доживу до весны. Зимой, правда, я часто болею, говорю себе: нет, не дотянуть тебе, Али-Иса, до лета. Но приходит тепло — и я оживаю. Никак не может одолеть меня ангел смерти Азраил. Спросите, почему? Да потому, что я жилистый, а у ангела смерти, видать, зубы плоховаты, не может разжевать меня и проглотить. Так как, товарищ Демиров, сделать для вас такое же соловьиное гнездышко?

— До весны еще много времени, — уклончиво ответил Демиров. — Там будет видно, старик.

— Времени-то много, товарищ секретарь, а начинать надо уже сейчас.

— Прутья каркаса не сгниют под снегом?

— Нет, что вы, товарищ секретарь! Моя беседка стоит уже пять лет — и ничего. Зимой, когда снегу много, прутья прогибаются, но не ломаются. Мои прутья — очень прочные. Разрешите, я завтра же начну работать. Разве наши, местные, способны оценить мой зеленый домик? Честное слово, я построю для вас такое чудо, что слава о нем разлетится по всему району. Возможно, некоторые скажут, что беседка секретаря райкома похожа на беседку завхоза больницы. Ну и что же, пусть себе говорят. Разве у нас в стране теперь не все равны? Ведь не упадет же небо на землю оттого, что беседка завхоза будет похожа на беседку секретаря? И пусть будут похожи, ведь они — творение одних и тех же рук. Мои руки все могут. Я, как говорится, мастер на все руки. Взять, к примеру, нашу больницу. Она хоть и мала, но больные в ней все-таки лежат. И больница эта на моих плечах. Трудно мне приходится, но я выкручиваюсь: папаху Али, как говорится, надеваю на голову Вели, а папаху Вели — на голову Али.

— Нет, старик, так работать нельзя. Надо, чтобы каждый носил свою папаху. Комбинаторы у нас не в почете.

— Главное, товарищ Демиров, чтобы дело не страдало, чтобы дым прямо шел. А труба может быть и кривой…

— Нет, старик, ошибаешься. Мы требуем, чтобы и средства и результаты были на должном уровне. И труба должна быть прямой, и дым должен идти прямо. Словом, все надо делать законно, по правилам.

Али-Иса вспомнил недавнюю ревизию, которую проводили злой, чахоточного вида счетовод и дотошный Худакерем Мешинов вспомнил, как они придирались к его запутанным счетам и накладным…

— По правилам не всегда выходит, товарищ секретарь райкома, — признался Али-Иса. — Так уж устроен этот мир, так устроены люди. Столько всюду рытвин, оврагов и ям… Да вы и сами, наверное, все это отлично знаете, товарищ секретарь райкома. Одной только правдой пока не проживешь.

— Это почему же, старик?. Откуда такие неправильные мысли? Почему ты так думаешь?

— Да потому, что обстоятельства вынуждают меня выкручи ваться и комбинировать, потому, что немало еще есть на свете людей, которые могут из правды сделать кривду и из кривды худо-правду…

— Комбинировать — значит мошенничать, — сказал Демиров. — А мошенники наши враги.

— Порой людей вынуждают к мошенничеству. Я — старый человек, многое повидал за свою жизнь, видел и такое.

— У человека; который мошенничает, совесть не может быть чиста. Совесть должна замучить такого человека.

— Все зависит от обстоятельств, от привычки, товарищ Демиров, — уклончиво заметил Али-Иса.

— Что ты хочешь сказать этим, старик?

— Признаюсь, товарищ Демиров, если бы я не выкручивался, не комбинировал, дела нашей больницы только страдали бы. Вы справедливый человек, я верю вам, потому и говорю с вами откровенно.

— Может, тебе приходится идти на сделки с совестью и тогда, когда ты выращиваешь цветы? Может, цветы — это своего рода ширма для тебя? — спросил напрямик Демиров.

— Нет, товарищ Демиров, цветы — штука, тонкая, они требуют верного сердца, с ними нельзя лицемерить и комбинировать. Цветы моя слабость, моя страсть, болезнь.

— Похвальная болезнь, — сказал Демиров, обернулся, оглядел больничный двор, здание больницы. — Мне нравится у вас — чисто, опрятно, красиво.

— Это только снаружи, — пояснил Али-Иса. — А там, внутри, одно безобразие!

— Почему же безобразие? А ты куда смотришь?

— Что я могу сделать один? Мы все страдаем от Гюлейши Гюльмалиевой, от нашей Восьмое марта.

— Скоро сюда приедут хорошие врачи, скоро у вас все изменится, — пообещал секретарь. — Очень скоро.

— Ведра Гюлейши останутся ведрами, — вздохнул Али-Иса. — Гюлейшу никто не переделает.

Демиров не понял, спросил:

— О каких ведрах ты толкуешь, старик?

— О тех самых, какие Гюлейша подвяжет к телегам этих врачей, когда они будут бежать отсюда без оглядки.

— Мы найдем управу и на вашу Гюльмалиеву. Уволим ее, старик. Вообще отстраним от дел здравотдела.

— Тогда она начнет строчить телеграммы во все инстанции: мол, спасите, на помощь, душат женщину Востока! Будет трубить: я — Гюлейша Гюльмалиева, революционерка и так далее и тому подобное. И тогда вы получите столько писем, что в конце концов сдадитесь, скажете: черт с ней, с этой Гюльмалиевой, этой угнетенной женщиной Востока, дайте ей какую-нибудь маленькую должность при больнице, пусть работает. А Гюлейша на этой маленькой должности подожжет маленький фитиль и сделает большой взрыв. И вы, увидите с удивлением, что все ваши приехавшие доктора пустятся отсюда наутек и не остановятся до самого Баку.

— Мне кажется, старик, ты преувеличиваешь возможности своей Гюльмалиевой, — сказал Демиров. — Интересно, с помощью каких таких ведер она сможет всех запугать?

— Есть такие ведра, — ответил Али-Иса, — сколько угодно есть. У этой Гюлейши есть все, что угодно. Вот, к примеру, одно ведро… Неожиданно окажется, что ваш новый врач выдал несовершеннолетней девочке справку, позволяющую ей вступить в брак. Врач осмотрит старшую сестру, совершеннолетнюю, Мостан, а в справке будет написано имя младшей — Бостан. Откуда врачу знать, кого он осматривает, Мостан или Бостан? В направлении сельсовета будет сказано: просим освидетельствовать девушку Бостан на предмет определения возможности ее вступления в брак. А отвечать потом придется врачу. Второе ведро: настанет пора идти парню в армию, а на медицинскую комиссию придет его младший братишка, назовется именем старшего; доктор даст справку: несовершеннолетний, освободить от призыва, а его потом начнут «разоблачать», скажут: взятку получил. Третье ведро: придет к врачу дряхлый старик Вели, получит справку о возрасте, чтобы освободиться от налогов, а справка эта, с печатью, потом окажется в кармане молодого Али. Или так: принесет врач с базара петушка, а слух пойдет по городу, будто он ежедневно покупает баранов. Спрашивается, на какие деньги? Другой врач возьмет собаку и пойдет на охоту, а Гюлейша пустит слух: пьяница, опять нализался, на гору полез. Смотришь человека уже разбирают на собрании месткома. О, наша Гюлейша Гюльмалиева мастер делать из мухи слона, в этом деле она, можно сказать, профессор, никто с нею не сравнится. Много ли надо закваски на огромный котел молока? Всего одну ложку. Вечером положил, наутро смотришь: все молоко скисло. Так и в мирских делах.

Демиров нахмурился, сказал горячо:

— Но неужели ты, человек, проживший большую жизнь, будешь бездеятельно взирать на проделки этой женщины?

— Я бессилен бороться с Гюлейшой, товарищ секретарь, — уныло признался Али-Иса. — Не смогу.

— Это почему же, старик? Откуда такое неверие в, свои силы? Откуда этот пессимизм?

— Да потому что я — кулак. И мне не хочется гнить в тюрьме.

— Чепуха. Если бы ты действительно был кулаком, тебя загребли бы и без помощи Гюлейши.

— Ошибаетесь, товарищ Демиров. Честное слово, ошибаетесь. Недаром люди говорят: дом, который не разрушит женская сплетня, не разрушит и сам аллах. Я, старый кулак, боюсь нашу Гюлейшу Гюльмалиеву больше, чем самого Гиясэддинова, нашего товарища ГПУ. Гиясэддинов мне ничего не сделает, а Гюлейша Гюльмалиева может упрятать меня за решетку в любой момент. Пустит слух, прибегнет к клевете, сделает из мухи слона и крышка мне, конец, старый садовод превратится в волка с сатанинскими рогами или в дикого кабана с саблевидными клыками.

— Странные дела творятся у вас, старик. Очень странные, — покачал головой Демиров. — Не нравится мне все это.

— Увы, но это так, товарищ райком. Именно поэтому мне частенько приходится изворачиваться, надевать папаху Али на голову Вели и наоборот.

— Словом, приспосабливаешься к обстановке?

— Выходит, так. Иного мне ничего не остается, товарищ Демиров! Приходится на старости лет взять в руки шест и стать канатоходцем. Ведь должен я как-то зарабатывать себе на жизнь.

— Словом, эта ваша Гюлейша Гюльмалиева — опасная женщина, так, старик?

— Очень, очень. Змея, змея! И не просто змея… Будь наша Гюлейша обыкновенной змеей, было бы полбеды, она — царица змей!

— Я вижу, тебе известны все ее проделки. Верно я говорю, старик?

Али-Иса приложил палец к губам, ответил, понизив голос:

— Нет, дорогой товарищ секретарь, честное слово, я ничего не знаю, я ничего не говорил вам.

— Как это не говорил? Ведь только что говорил. Или ты боишься очной ставки с этой женщиной?

Али-Иса втянул голову в плечи, прижал руки к груди, забормотал:

— Боюсь, боюсь, очень боюсь, товарищ Демиров. Поймите меня.

— Это плохо, старик.

— Знаю, что плохо, знаю. Но я ничего не могу поделать с собой. Я никогда в жизни не говорил правду людям в глаза, не мог. И никогда не скажу. Потому-то мне и приходится приспосабливаться, менять папахи Али и Вели. Не могу говорить людям правду в глаза.

— Но ведь со мной ты говоришь откровенно, не скрываешь ничего от меня. Почему так?

— А что я сказал вам особенного, товарищ секретарь райкома?

— Очень многое.

— Ровным счетом ничего! — Али-Иса хитро захихикал. — Какие могут быть секреты, какие могут быть разговоры, беседы у секретаря райкома и кулака?

— Короче говоря, ты всего-навсего любитель цветов, так, старик?

— Именно так, товарищ райком, всего лишь цветовод, поклонник душистых роз и соловьиных трелей.

Демиров, переменив тон, сказал холодно, сурово:

— Однако комбинировать брось! Довольно, старик, жонглировать папахами Али и Вели!

— Слушаюсь, товарищ райком, — сказал угодливо Али-Иса. — Если надо мной будет ваша тень, я не буду бояться ни жаркого летнего зноя, ни суровой зимней стужи. Кто у меня есть? Никого. Я один-одинешенек на этом свете, как перст. Что мне надо? Ни чего. Зачем мне воровать? В могилу ведь ничего не заберешь. Но если я не буду давать воровать другим, меня сживут со света, съедят.

— А ты смело разговариваешь со мной, старик, — усмехнулся Демиров. — Как на исповеди.

— Трудно носить все время тяжесть на душе, товарищ райком. Вот сказал вам все — и сразу стало легче. Знаю, что вы честный, благородный человек, потому и разоткровенничался. Знаю, вы не обидите старого любителя цветов. Жить мне осталось немного, и я хочу отдать свои последние дни цветам. Однако пользы от моей смерти никому не будет. Может, поживу еще…

— Разумеется, поживешь, старик. Смерть торопить глупо, она и так сама к нам торопится. Но почему все-таки ты не хочешь помочь нам открыто разоблачить нечестных людей, почему боишься сказать им всю правду в глаза?

Али-Иса провел ребром ладони по горлу, протянул жалобно:

— Нет, нет, товарищ Демиров, не могу. Лучше отрубите мне голову. Я в жизни не говорил правду в глаза и никогда не смогу сказать. Я так жил, и таким я умру.

— Человек не должен уподобляться ежу, который свернется клубком, спрячет голову, боится взглянуть на врага.

— Нет, товарищ Демиров, я именно еж! Если бы я не был ежом, а был бы, скажем, глупой мышью, змеи давно бы меня сожрали. А я, как видите, жив.

— Странный ты, старик. Смешной. Разве так можно жить? Разве это жизнь?

— Как бы ни жить — лишь бы жить. Иногда я закрываю глаза и представляю, будто я лежу в могиле. И мне кажется, что сейчас мое сердце разорвется. Я не могу пошевельнуться, не могу встать, не могу закричать. Чувствую, я в таком месте, где никто тебе не протянет руки, никто не придет на помощь, никто не подбодрит добрым словом. Ах, как это страшно — лежать под землей! Земля давит на тебя со всех сторон. Ужас, кошмар!.. Так лучше жить. Все, что есть, есть только при жизни. Там, в могиле, нет ничего. Я не верю ни моллам, ни попам:

— Значит, ты неверующий?

— Я не мусульманин и не христианин.

— Словом, ты безбожник?

— Нет, у меня есть свой бог…

— Что же это? Или кто?

— Жить, жить и жить! Вот мой бог, вот моя вера! Я хочу как можно дольше жить. И я никогда не изменял этому моему богу. Я закрывал глаза на проделки жуликов, но бога моего я всегда чтил. И если я совершал дурные поступки, так только от страха…

— То есть чтобы только сохранить свою голову?

— Да. Так было, так есть и так будет всегда, пока я дышу. Разве я могу один изменить порядки на этом свете? Нет!

Тем временем среди больных разнесся слух, что к ним в больницу пожаловал большой начальник — сам секретарь райкома. Больные обрадовались. Один же из них, нервнобольной, начал кричать:

— Пусть он придет сюда, пусть посмотрит, как с нами здесь обращаются! Пусть посмотрит, как нам тут плохо! Бородатый доктор из Баку бросил нас, удрал. Да и кто здесь останется?! Жена моя, собака, тоже бросила меня!.. Куда же нам теперь податься?.. Ведь мы больные!.. Мы не можем ходить!..

Нервнобольного пытались успокоить, но он начал кричать еще громче.

— Кто это шумит? — поинтересовался Демиров.

— У нас лежит один несчастный человек, потерявший рассудок, — объяснил Али-Иса.

— Его надо отправить в Баку и положить в лечебницу для душевнобольных. Здесь ему не место.

Али-Иса покачал головой:

— Гюлейша говорит: здесь командую я, а в Багдаде — слепой халиф, я сама излечу безумца.

— А он сам верит в это?

— Представьте себе, да, товарищ Демиров. Он хоть и кричит, ругается, протестует, однако белый халат Гюлейши внушает ему доверие.

— А где же она сама, ваша Гюлейша? — спросил Демиров.

Али-Иса скорчил насмешливую гримасу:

— Доктор еще не вышла на обход. — Громко рассмеялся. — Вот так мы и живем, товарищ секретарь! Плохо живем! Ужасно! Все у нас шиворот-навыворот!

— Ничего, старик, ничего. Скоро все изменится к лучшему. Приедут настоящие врачи. Обязательно приедут!

Али-Иса спросил:

— Не хотите ли, товарищ секретарь, осмотреть больницу, походить по палатам? Я вам все покажу.

— Сегодня нет, — ответил Демиров, обернулся, увидел в конце двора женщину в белом халате, спросил Али-Ису:

— Кто это?

— Сачлы, — ответил старик.

— Фамилия?

— Алиева.

Демиров достал из кармана письмо, прочел вслух:

— Рухсаре Алиевой… Кажется, это она и есть. — Сказал Али-Исе: — Позови ее, пожалуйста, пусть подойдет к нам. Али-Иса окликнул Рухсару:

— Эй, девушка, иди сюда!

Рухсара подошла, поздоровалась, потупила глаза. Демиров ощутил, как забилось его сердце: «Удивительно, как она похожа на Халиму». Сказал:

— Ханум, я должен был передать вам это письмо — от вашей матери. Прошу прощения…

— Она уже сама приехала, — тихо отозвалась Рухсара. — Не надо было беспокоиться.

— Я должен извиниться и перед вашей матерью. Передайте ей, пожалуйста, что я чувствую себя очень неловко. Так уж получилось. Дела, закрутился, потом приболел. Да вы и сами знаете, приходили лечить меня. Если бы я в тот вечер знал, что вы — Рухсара Алиева…

— Ничего, — сказала девушка.

Он отдал ей письмо, сделал попытку пошутить:

— Лучше поздно, чем никогда. Извините.

— Ничего, ничего, — повторила Рухсара, повернулась и пошла по своим делам.

Али-Иса проводил Демирова до ворот больницы. Здесь они распрощались, и Демиров направился к райкому, задумчивый и грустный. Он не знал, что за ним с противоположной стороны улицы уже давно наблюдают Гюлейша Гюльмалиева и Ханум Баладжаева.

Гюлейша подмигнула Баладжаевой:

— Ты видела, ты видела?

Та ответила многозначительно:

— Да, дела у нас творятся…

— Всех околдовала эта Сачлы, даже самого секретаря райкома, нашего стального товарища Демирова! Нашего несгибаемого руководителя!.. Ну и девица!.. Прямо-таки ведьма. Всех свела с ума — и старых и молодых, и взрослых и детей. Остался непреклонным один Демиров. Но вот и он пал жертвой ее сатанинских чар. Ты видела, как он вручал ей свое любовное послание, свой сердечный мандат?!

— Бесстыжая вертихвостка! — прошипела Ханум Баладжаева. — Ни стыда нет, ни совести. Прямо среди бела дня, шельма!.. Ну, времена настали…

— Это они специально встретились днем, при народе. Хитрецы! Думают, люди ничего не заподозрят.

— Да накажет ее аллах! Бесстыдница! Наверное, она и моего окрутила. Бедный Беюк-киши!..

— Что поделаешь, дорогая сестрица Ханум, — сочувственно сказала Гюлейша. Терпи, такова жизнь. Вот тебе и Рухсара Алиева! Женщина Востока, советская трудящаяся, молодой кадр!.. Видели мы таких женщин Востока!.. Лишь я одна стою, как скала, непреклонная, в окружении сластолюбивых, коварных мужчин. Попробуй только оступись — под ногами бездонная пропасть!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Был выходной день, однако Демиров поднялся рано, около семи, умылся, побрился, оделся и пошел на работу. В здании: райкома партии не было ни души. Здесь царила необычная тишина. Он прошел в свой кабинет, начал прохаживаться взад-вперед. Из головы не выходили ночные телефонные звонки. Из дальних деревень сообщили: банда Зюльмата опять перешла к активным действиям — сожгла несколько колхозных стогов сена, разграбила два сельмага.

Демиров принял решение: «Поеду по району. Завтра же». Снял телефонную трубку. Аскер отозвался не сразу.

— Что у тебя такой сиплый голос? — спросил секретарь. — Или ты спал? Я разбудил тебя?

— Спал, товарищ Демиров, — признался Аскер. — Задремал немного. Сами знаете, ночь была тревожная, работать пришлось.

— Разве у тебя нет сменщика?

— Сменщик есть. Да только мне оттуда позвонили, от товарища Гиясэддинова, велели все эти дни дежурить самому. Другим не доверяют…

— Есть какие-нибудь новости?

— Ничего особенного, товарищ Демиров. По всем телефонным линиям только и говорят про Зюльмата. Весь район всполошился. Ничего понять нельзя — кто говорит, кто слушает? Полная неразбериха. С ума можно сойти!

— Что это за телефонная сеть, если все могут слушать всех и разговаривать сразу со всеми?

— Так уж получается, товарищ Демиров. У нас только две линии, а аппаратов на каждой много. Вот и получается, что одни могут слушать других.

— Выходит, ты плаваешь в океане новостей? — с усмешкой спросил Демиров.

— Выходит, плаваю, товарищ секретарь. Поневоле приходится все слушать. Что тут поделаешь?

— У меня просьба к тебе, Аскер, — сказал Демиров. — Разыщи начальника почты, пусть заглянет ко мне.

— Начальник нашей почты вчера уехал в Горис, у него там племянник живет, Рамиз Меликов.

— Тогда разыщи заместителя.

— Заместителя тоже нет в городе, уехал в деревню отдохнуть. Вернется только к вечеру.

— Выходит, ты единственный из работников почтового отделения, кто остался в городе в выходной день?

— Получается так, товарищ Демиров.

— Ну хорошо, тогда соедини меня с Гиясэддиновым. — Аскер позвонил в райотдел. Ему ответил Хосров, сказал, что Гиясэддинов полчаса назад ушел домой. Аскер доложил об этом секретарю, тот велел ему звонить Гиясэддинову домой. Аскер заколебался. Демиров почувствовал это. — В чем Дело, Аскер? Или ты не понял, что я сказал тебе? Может, уши заложило от бесконечных разговоров на линии? Прошу тебя, пошевеливайся. Вот порядки — один в Горис укатил, другой — в деревню, третий — спит на работе. Скорее! Что с тобой, Аскер?

— Сейчас, товарищ Демиров, соединяю.

Гиясэддинов спал мертвым сном, когда у него под ухом затрещал телефонный аппарат. С трудом открыв глаза, он снял трубку, спросил:

— Кто говорит? Что надо?

Телефонист ответил:

— Это я, Аскер, товарищ Гиясэддинов. Извините…

— Хорошо, хорошо, короче, — оборвал его Гиясэддинов. — Чего раскричался спозаранку, как молоденький петушок?

— Сейчас соединяю вас, — сказал оробевший Аскер.

В следующую секунду Гиясэддинов услышал голос Демирова:

— Алеша, это ты? Доброе утро. Жду тебя в райкоме, приходи!

Секретарь дал отбой.

Гиясэддинов поднялся с кровати, умылся под рукомойником, оделся, привел себя в порядок и вышел на улицу. Проходя мимо дома Демирова, увидел копающегося в палисаднике Али-Ису… Спросил на ходу:

— Ты что здесь делаешь?

— Черенки срезаю, товарищ начальник. Хочу посадить в больничном дворе этот вид роз. Очень они мне нравятся — большие, ароматные.

— Какие могут быть черенки — осень на носу? — сказал хмуро Гиясэддинов Чего это ты, старик, подался в садоводы? Ты ведь завхоз. Или решил переменить профессию?

Али-Иса растерялся. Ему показалось, что товарищ Гиясэддинов сильно рассердился на него. Никого он так не боялся в этом городке, как товарища Гиясэддинова.

— Честное слово, вскоре я… — забормотал он и осекся, так как Гиясэддинов был уже далеко.

«Что, получил, глупый поросенок? — ругал он сам себя в душе. — Чего лезешь из кожи, чего выслуживаешься? Окажешь услугу этому — тот обижается, тому угодишь — этот будет недоволен. Чем так жить, уж лучше бы умереть. Хоть душа не будет терзаться… А то получается, как в поговорке: мертвеца оставь начинай оплакивать живого. Ах, Али-Иса, Али-Иса, великий ты неудачник!.. И зачем ты только вылезешь из своей норы? Вылезешь — плохо, не вылезешь — тоже плохо. Когда не вылазишь, говорят: „Что он там делает тайком? Наверное, снабжает бандитов патронами…“ А вылезешь — вон что получается, Гиясэддинов недоволен. Где взять пеплу, чтобы посыпать им мою несчастную голову?…»

Предаваясь подобным печальным размышлениям, Али-Иса, с лопатой на плече, направился к дому на той же улице, только чуть пониже, в котором жил Гиясэддинов, оглядел его двор. Он был пуст: ни кустика, ни деревца.

«Что же делать? — думал Али-Иса. — Может, повозиться здесь пару деньков, разбить небольшой цветничок? А то теперь он может вспомнить про мое кулацкое происхождение — и тогда я пропал. Распорядится: „Арестуйте этого контрреволюционера!“ Так тебе и надо, старый осел, допрыгался! Горе мне, горе!.. Пепел на мою несчастную голову!..»

Али-Иса сделал попытку вонзить лопату в твердую, как камень, землю возле забора. Копнул раз, другой, третий…

«Да, разобью цветнйчок», — решил он.

Вдруг его окликнули:

— Эй, дядя Али-Иса!

Он узнал голос Афруз-баджи, однако сделал вид, будто не слышит ее призыва. Женщина шла на базар, держа в обеих руках по корзинке.

— Эй, Али-Иса, что с тобой? Или ты оглох? — спросила Афруз-баджи, приблизившись. — Не видишь меня?

Али-Иса, продолжая копать, повернул голову, уныло посмотрел на женщину, сказал:

— Здравствуй, племянница. В чем дело?

Та в один миг помрачнела, бросила:

— Действительно, мне не повезло, когда я потеряла Кесу! Верный был человек… Не как другие.

— По крайней мере, Афруз-баджи, он избавился от тяжелого ярма, которое теперь приходится тащить другим жителям этого города, — многозначительно заметил старик.

— Сбрось и ты свое ярмо, Али-Иса! — посоветовала женщина. — Довольно надрывать спину на чужом дворе. Бери корзины, пошли на базар!

Али-Иса поднес ребро ладони к горлу, показывая, как он занят:

— Не могу, клянусь жизнью, племянница, не могу! Сегодня у нас с тобой ничего не получится. Видишь — занят. Умоляю тебя, заклинаю, — на глазах старика даже сверкнули слезы, — оставь сегодня в покое своего старого дядюшку!..

— Да что ты собираешься делать здесь в такую рань? Что за спешка, ай, Али-Иса?…

— Умоляю тебя, проходи, племянница, ступай своей дорогой!.. Заклинаю тебя искалеченными руками святого Аббаса, оставь меня в покое!.. Ты видишь мое положение?

— Пошли, пошли! — заладила женщина свое. — Довольно шутки шутить. Я жду…

— Нет, нет, иди одна на базар. Сегодня для меня этот баштан важнее твоих корзинок, дорогая Афруз-баджи.

— Подумай сам, разве может один человек тащить две такие корзины?

— Найди себе другого носильщика, такого, чтобы не надорвался под тяжестью твоих петушков и курочек.

— А ты сегодня хочешь пожить, как шах? — насмешливо спросила Афруз-баджи.

— Именно — как шах. Я сегодня шах землекопов. Сама видишь. Я — шах при этой лопате.

Так Афруз-баджи и не удалось уговорить старика пойти с ней на базар за покупками. Она зашагала вверх по улице одна. У больницы ей встретилась Рухсара. Девушка шла по воду. Афруз-баджи приветливо улыбнулась ей:

— Здравствуй, доктор-джан! Что с тобой, дорогая? Ты бледнеешь с каждым днем. Мама твоя уехала или еще здесь? Честное слово, я считаю себя вашей должницей. Каждый день собираюсь заглянуть к вам, пригласить вас к себе в гости, да все некогда — дом, дети. Но сегодня вы мои гости. Обязательно приходите к нам. Специально ради вас иду на базар. Рухсара смутилась:

— Большое спасибо за приглашение, Афруз-ханум. Не стоит беспокоиться.

— Сегодня я обязательно зайду за вами, дорогая Рухсара. Хочу угостить вас вкусным обедом…

Афруз-баджи была польщена тем, что ее назвали «ханум» — по-столичному.

— Мама не сможет пойти, — сказала девушка. — Ей нездоровится. Может, в другой раз…

— Пойдет, сможет! Я сама поведу ее, — заявила Афруз-баджи решительно. Значит, не прощаемся, девушка. Пока.

Она проследовала своей дорогой, надеясь, что сегодня, в этот ранний час, ей удастся купить на базаре самые лучшие продукты.

Ожидая начальника райотдела ГПУ, Демиров делал памятку — записывал в блокнот, что надо сделать Мадату в его отсутствие.

В кабинет вошел ГиясэДдинов, поздоровался по-военному — отдал честь. Демиров сразу же перешел к делу, спросил:

— Ну, Алеша, каковы результаты? Докладывай, что сделано. Чем обрадуешь?

— Ищем, товарищ секретарь, — лаконично ответил Гиясэддинов. — Разреши присесть.

— Садись, — сказал Демиров. — Значит, ищете? А где, если не секрет? И как?

— Везде. Мы знаем, как надо искать. Это наша специальность.

— Ясно. Очевидно, потому и результаты налицо, — поддел Демиров Гиясэддинова.

— Напрасно ты нервничаешь Таир. Мы делаем все возможное. Нужно время.

— Знаю, — оборвал его Демиров. — Слышал от тебя это уже не раз. Тебе нужно время, а мне нужны результаты.

— Результаты нужны всем, — спокойно заметил Гиясэдди-нов _ Но это не значит, что, пока их нет, надо терять голову, изводиться самому и изводить других.

— Я не успокоюсь до тех пор, пока наши леса не будут очищены от бандитов.

— А я не могу посвящать всех в наши оперативные дела. Извини меня, конечно…

Демиров бросил на собеседника сердитый взгляд:

— Районный комитет партии обязан вмешиваться в каждое дело, имеющее отношение к жизни района. В каждое! Ясно?

— Разумеется, разумеется, — согласился Гиясэддинов. — Но наша работа имеет свою специфику.

— Имейте в виду, товарищ Гиясэддинов, — Демиров перешел на официальный тон, — пока банда Зюльмата не будет ликвидирована, пока убийцы Заманова не будут разоблачены, я не смогу разговаривать с вами спокойно. Я требую решительных действий с вашей стороны!

— Мы действуем решительно. Но ведь я был вместе с вами в Баку. Мы вместе уехали, вместе приехали. Время было упущено. Но сейчас, повторяю, мы принимаем самые решительные меры. Если вы не доверяете мне и моему аппарату, поставьте вопрос перед центром… Я подам рапорт своему руководству. Пусть переводят в другое место.

— А вот этого делать не следует, Алеша, — совсем другим тоном, мягко, сказал секретарь. — Надо работать, бороться, уничтожать врагов. Я тебе доверяю, Алеша, потому и требую.

— Я всегда готов оправдать доверие нашей партии, товарищ секретарь райкома!

— Посмотрим. — Демиров прищурился, повторил: — Посмотрим, Алеша.

— Значит, сомневаешься?

— Не сомневаюсь, но требую. Ясно? Требую как от члена партии. Требую и приказываю: действовать, действовать, действовать!

— Мы действуем. Но наши действия скрыты от глаз непосвященных. Жизнь показала: банду Зюльмата простыми средствами не возьмешь. Нужна хитрость. И мы действуем хитро. Тайком, Таир, действуем. Результаты будут очень скоро. Потому я и говорю: нужно время. Дай нам срок.

— Никакого срока. Никакого! Слышишь?

— Вспомни русскую поговорку, Таир: поспешишь — людей насмешишь. Она очень подходит к нашей работе.

— Но ты и меня пойми, Алеша. Я несу ответственность за кровь Сейфуллы Заманова. Всегда, когда произносится имя Зюльмата, Сейфулла оживает перед моим взором, и мне становится мучительно больно и стыдно. Ведь я — представитель партии большевиков в этом районе. И я требую от имени партии, я приказываю действовать быстро и решительно!

Демиров, взяв папиросу, закурил, вопросительно взглянул на Гиясэддинова. Тот сказал:

— Заверяю тебя, Таир, банда Зюльмата будет поймана в самое ближайшее время. Мы покараем также и тех, кто поддерживает бандитов, кто вдохновляет их. Мы найдем убийцу Сейфуллы. Чека раздавит всех врагов рабоче-крестьянской власти! Однако нужно терпение.

— Терпение, но не промедление, — закончил Демиров. Помолчав немного, сказал: — Я, Алеша, намереваюсь побывать на эйлагах, посетить некоторые деревни.

— Когда? В какой части района?

— Возможно, уеду послезавтра.

— Неподходящее время выбрал, Таир. Нельзя ли повременить, а?

— Нельзя, — решительно сказал Демиров. — Считай, Алеша, это вопрос решенный.

После бессонной ночи под глазами Гиясэддинова появились мешки. Демирову вдруг стало жалко его.

— А теперь, Алеша, иди спать, — сказал он. — И не сердись на меня за воркотню. Имей в виду, покою не дам, пока Зюльмат гуляет на свободе.

Наконец-то Кара приступил к своей новой должности начал выполнять обязанности конюха при райкомовской конюшне. Материально это была менее выгодная работа, чем в столовой, но Кара был доволен тем, что наконец избавился от каждодневных унизительных окриков и попреков.

— Честное слово, Сары, я прямо-таки счастлив, — делился он с братом радостью, вернувшись с работы в первый день. — Теперь мне не надо выслуживаться перед посетителями, гнуть спину перед всякими невеждами, которые мнят себя большими начальниками. И конь у Демирова что надо. Я прямо-таки влюблен в него. Мне кажется, лучшего жеребца я не видел на свете, — статный, резвый, выносливый. Конь — это не кухонная печь, на которой варится бозбаш. Смотреть за конем — это настоящее мужское дело. Спасибо тебе, Сары, за помощь.

— Очень кстати, что ты заглянул к нам, — перебил его Сары. — Я только-что хотел идти искать тебя. Демиров просил сказать, чтобы ты приготовил коня к дальней дороге на завтра — с вечера дай ему побольше овса, пусть наберется сил. Утром пораньше почистишь, оседлаешь и подашь его к девяти часам к дому секретаря. Ясно?

— Ясно, Сары. Все исполню, как ты говоришь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Туман сделался реже. Поднявшийся час назад ветер гнал его вниз по долине, рассеивал, и вот наконец выглянуло солнце. Демиров увидел впереди гору, на вершине которой лежал снег, Ему захотелось подняться на нее, и он направил коня вверх по довольно крутому склону. Спустя четверть часа Тайр достиг края снеговой шапки. Спешился. Огляделся. Отсюда вся окрестность была видна как на ладони. На склонах соседней горы с плоской верхушкой паслись стада коров и овец. Хорошо заметны были остроконечные палатки, шатры с плоским верхом, круглобокие юрты. Дымили костры. Порыв ветра донес до него звуки пастушьей свирели. Таир, держа коня в поводу, пошел в сторону становища. Начался подъем, и он снова сел в седло. В стороне пасся небольшой табун лошадей. Когда он подъехал совсем близко, от табуна отделился белый жеребец и, угрожающе ржа, кинулся к его коню. Обе лошади взвились на дыбы, Таир с трудом удержался в седле. К нему подбежал бородатый старик в бурке, отогнал криком обезумевшего жеребца, затем спросил:

— Кого надо? Кто такой? — Узнал секретаря райкома, удивленно воскликнул: Это вы, товарищ райком?!.. Какими судьбами?! А я думаю, что за джигит пожаловал к нам?

Демиров тоже узнал старика, протянул ему руку.

— Добрый день, Мюршюд-оглу. Выходит, я попал в твое царство?

Старик двумя руками пожал руку Демирова.

— Получается — так, товарищ райком. Добро пожаловать в наши края! Пусть будут наши горы даром тебе, как говорят у нас!

— Спасибо за щедрый подарок, Мюршюд-оглу, — улыбнулся Демиров. — Как вы тут живете?

— Неплохо. А как вы? Что хорошего у вас, товарищ райком? Как хлеба внизу? Говорят, нынешний год урожайный везде.

— Хлеба уродились, Мюршюд-оглу. В этом году зерна соберем порядком.

— Ну, слава аллаху!.. — сказал старик. — Это добрая весть. Спасибо за нее. Ты давно выехал из города? Сколько дней путешествуешь, товарищ райком? Конечно, извини за любопытство.

— Третий день в дороге.

— А где ночевал?

— Где ночь заставала, — уклончиво ответил Демиров и снова улыбнулся. — Вот сегодня добрался до ваших гор. Красиво у вас! Старик недовольно покачал головой:

— Одному нельзя в горах. Одному опасно, товарищ райком. Горы — это горы.

— Ничего, как видишь, жив-здоров, волки не съели, — пошутил Демиров.

— Пошли в наш пастуший дом, прошу! Еще раз добро пожаловать. Пошли, пошли, — приглашал Мюршюд-оглу.

Демиров спешился, и они зашагали рядышком к становищу. Глядя на одежду гостя, старик спросил:

— Не холодно, товарищ райком?

— У вас здесь прохладно, — ответил Демиров. — Даже не скажешь, что сейчас лето. На вершинах снег, как зимой. Странное ощущение испытываешь: кажется, поставь лестницу — и можно взобраться на небо, вот оно, рядом, рукой достанешь. Всего три дня я добирался к вам, а у меня такое чувство, будто я в пути много месяцев, будто попал в какой-то другой мир — волшебный.

Старик прищурился, добро улыбнулся:

— Значит, нравится тебе у нас, товарищ райком?

— Очень, Мюршюд-оглу, очень! Нравится — даже не то слово. В сказочном краю живете.

— Честное слово, товарищ райком, — сказал старик, — вся моя жизнь прошла, можно сказать, вот в этих горах, и они мне не надоели. Наверное, они и вправду волшебные. — Помолчав, он добавил: — А к холоду мы привыкли с детства. Лукаво усмехнулся: — Мы — к нему, он — к нам. Живем в мире, холод нам вреда не причиняет.

— Как идут дела, Мюршюд-оглу? Как скот? Достаточно ли корма? поинтересовался Демиров. — Сочная ли трава в этом году? Чем могу быть вам, скотоводам, полезен?

— На траву в этом году не жалуемся, товарищ райком. Зимой было много снега. С солью у нас плохо, скот остался без соли.

— Вот как? Это почему же?

— Так получилось. Подвел нас этот жулик Нейматуллаев. Пообещал к первому августа отпустить соли для скота. Я послал быков в райцентр. А он соли не дал, говорит: нету, приезжайте через неделю. Завернул быков назад. Целую неделю быки были в дороге — и зря. Теперь, едва быки вернулись, их надо опять отправлять в путь. А вдруг Нейматуллаев снова не даст соли? Ну и кооператив у нас, будь он неладен!

— Соль у вас будет, — сказал помрачневший Демиров. — Посылай быков в город. А с Нейматуллаева мы в ближайшее время шкуру спустим. Недолго ему осталось ходить в начальниках. Что еще у вас, Мюршюд-оглу? В чем трудности?

— Да вот, пожалуй, все. Совался было сюда Зюльмат со своими людьми. Но мы дали ему отпор. — Мюршюд-оглу горделиво разгладил усы. — Скажу тебе откровенно, сынок, я видел здесь всяких людей. Некогда в горах скрывался Гачаг Наби, я знал его лично. Но он не делал того, что делает этот пес Зюльмат. Гачаг Наби был другом бедных людей.

— Наби был народным героем. Разве можно равнять его с Зюльматом. Зюльмат грабитель, бандит! Наби был за народ, был его голосом и совестью, а Зюльмат продажная шкура, у него за кордоном есть хозяева, которые купили его, которым он служит.

— Ясно, Зюльмат — наемный бандит, — согласился Мюршюд-оглу — иначе быть не может. Некогда мы дрались здесь с солдатами Николая, но ведь Николай был душителем народа, нашим кровным врагом. А против кого идет банда Зюльмата? Против народа, против власти народа. И ведь многие в его банде вовсе не кулаки. Как они попали в его банду?.. Не понимаю. Видно, запугали их, оговорив советскую власть.

Демиров, решив переменить разговор, спросил:

— Скот не болеет?

— Все хорошо, слава аллаху!

— Как молодняк?

— Травы было много в этом году. Молодняк у нас крепкий, вполне подготовлен к зиме, перенесет.

Они остановились у большой скалы. Старик, протянув руку, показал:

— Вон там, внизу, видишь, — это личный скот колхозников, а в той стороне, справа, стада колхоза «Кероглу», налево — колхоза «Ленин», чуть дальше колхоза «Апрель», а здесь мы — «Бакинский рабочий».

Они снова пошли не спеша.

— Конь, я вижу, у тебя замечательный, — похвалил Мюршюд-оглу, — однако все-таки напрасно ты, товарищ райком, выехал в горы один. Ведь ты — глава большого района, в твоем подчинении столько людей!.. Надо было взять кого-нибудь с собой…

— Каждый занят своим делом, Мюршюд-оглу.

— Прежде, при царе, когда пристав или уездный начальник выезжали куда-нибудь, их сопровождал весь уезд. А ты бродишь по горам один, как те ученые люди, что интересуются всякими камнями. Твое ли это дело? Не дай аллах, что-нибудь случится с тобой, — тогда мы, жители гор, будем опозорены, нам придется снять папахи и повязать головы женскими платками. А ведь и нас тоже немного знают в Баку. — Мюршюд-оглу, откинув край бурки, любовно посмотрел на свой орден, который постоянно носил на груди. — Если с тобой что случится, с каким лицом я приеду на съезд в Баку? Что скажут люди обо мне? Не уберег секретаря партии!.. Я был прямо-таки потрясен, когда узнал, что с Замановым приключилась беда. Я хорошо знаю Ярмамеда и весь его род. После этого случая его тесть Чиловхан-киши приезжал ко мне, рассказал все. Это люди не из тех, кто может поднять руку на гостя. Я ручаюсь за них. У нас такой закон: если ко мне в дом придет убийца моего сына, я не трону его, в моем доме — он мой гость. В убийстве Заманова замешан кто-то посторонний, чья-то подлая, грязная рука нанесла этот удар. Словом, как видишь, сейчас в горах небезопасно, поэтому ты, товарищ Демиров, не обижайся на меня, но одного я тебя в дорогу не отпущу. Не отпущу — пусть хоть небо на землю упадет!

Демиров заулыбался.

Разговаривая таким образом, они приблизились к становищу. Огромные пастушьи собаки с лаем бросились к ним. Мюршюд-оглу прикрикнул на псов, и они тотчас примолкли, завиляли хвостами, поплелись прочь.

— Это наши сторожа, наши первые помощники, — с теплотой в голосе сказал старик. — У нас на ферме около пятидесяти собак.

— Так много?! — удивился Демиров. — К чему вам столько?

— Пятьдесят — это еще не много. Стада-то ведь у нас тоже большие. Мне восемьдесят лет, сынок, и, уж поверь мне, нет на свете существа вернее собаки. Они охраняют наши стада от волков, с лихвой отрабатывают тот хлеб, который едят.

Демиров и Мюршюд-оглу остановились перед большой войлочной кибиткой. Их тотчас окружили дети, подростки, доярки. Каждый старался за руку поздороваться с гостем. Из кибитки вышла жена Мюршюда-оглу, пожилая женщина, — тепло приветствовала гостя. Старик тем временем привязал лошадь Демирова возле кибитки, расседлал и покрыл шерстяной попоной. Объяснил Демирову:

— Твой конь с равнинных мест, привык к теплу, в горах может простыть.

Они вошли в кибитку. Здесь было просторно и уютно. Поверх толстых войлочных паласов были постелены красивые ковры. Демиров сел, а Мюршюд-оглу начал разжигать железную печь-времянку, поставил на нее чайник.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Мельничный жернов, похожий на огромный серый гриб, лежал в глубине пещеры. Сегодня утром Годжа-киши завершил свою работу, и теперь предстояло вытащить жернов наружу и отвезти в деревню.

Колхозники, приехавшие за жерновом, стояли кучкой у входа в пещеру, не зная, что делать.

— Эй, дядя Годжа, кто же сможет поднять этот маленький камушек? — спросил один, тщедушный, низкорослый мужчина по имени Гасан.

— Как кто? Вы!.. — с усмешкой ответил старик. — Вас прислали — вам и вытаскивать этого моего сыночка-грибочка; Или животы боитесь надорвать? Боишься, Гасан?

Низкорослый озадаченно покачал головой:

— Тут можно не только живот надорвать, но и все остальное, что есть в теле!

— Это уже меня не касается, — сказал Годжа-киши и добавил сердито: — Кто мне запишет трудодень, если я выволоку из пещеры этот жернов?

— Ты выволоки, а уж мы вознаградим тебя Каждый из нас даст тебе по полтрудодня, — пообещал Гасан на полном серьезе. Старик насупился, проворчал:

— Я сам, дорогой мой, могу дать каждому из вас по два трудодня. Ну, начинайте, вытаскивайте! Справитесь — назову вас своими сынами! Тогда ваши жены будут гордиться вами, вы станете в их глазах могучими тиграми, какие водились прежде в этих лесах. — Годжа-киши подошел к жернову, сел на него и начал набивать трубку табаком. Закурив, сказал: — На меня не рассчитывайте, вытаскивайте жернов сами. Я вам помогать не намерен.

Один из колхозников спросил:

— В чем дело, Годжа-киши? Что случилось? Ты всегда учил нас уму-разуму, а сегодня вдруг сам заупрямился.

Старик не ответил ему.

Другой колхозник, уже немолодой, которого звали Гулам-али, съязвил:

— Наверное, его старуха поколотила этим утром!

Годжа-киши продолжал невозмутимо курить трубку. Бросил:

— Ну, берите жернов, получайте свои трудодни. Или времени не жалко?

Причина плохого настроения старика заключалась в следующем. Вчера вечером его внук Али завел с ним разговор о «доске соревнования», висевшей в правлении колхоза. Он назвал деду имена колхозников, которые впереди всех по количеству заработанных трудодней, упомянул и тех, кто «плелся в хвосте».

— Что это значит — плестись в хвосте? — полюбопытствовал Годжа-киши.

— Плестись в хвосте — значит бездельничать, отставать, — пояснил внук Али. — Так говорят о лентяях, лодырях.

— Кто же эти лентяи?

— Те, у кого мало трудодней.

— А каково мое положение?

— Твоего имени вообще нет в списке, — ответил Али. — Я искал, дедушка, и не нашел.

Старик ничего не сказал внуку, но ему стало обидно. И было от чего. Уже много десятилетий он трудился в этой пещере, обтесывал камни, делал жернова, за которыми приезжали люди из многих уголков Азербайджана. Потому и деревня их получила название Дашкесанлы, что буквально значит — «каменотесная», Более полувека прославлял Годжа-киши своим умением, мастерством родную деревню, а теперь вот, выходит, его забыли. А ведь он к тому же еще и отец председателя колхоза. Значит, родной сын не ценит его труда.

Приехавшие за жерновом колхозники вполголоса переговаривались, пожимали плечами, решали, как быть.

Неожиданно из леса донесся голос председателя колхоза Годжи-оглу:

— Эй, ребята, куда вы пропали?! Быки нужны!.. Где вы?.. В чем там дело?.. Где жернов?

Через минуту он сам подскакал на лошади, спешился у входа в пещеру, крикнул:

— Отец!

Никто не ответил ему. Годжа-оглу спросил у колхозников:

— В чем дело, ребята?… Почему задерживаетесь?… Или старика нет на месте?

— Здесь он, — ответил Гасан.

— Почему тогда он не подает голоса?

— Кажется, обиделся, — хмыкнул Гуламали.

— На кого?

— Не знаем.

Годжа-оглу снова крикнул:

— Эй, отец!

— Да, в чем дело? — отозвался на сей раз Годжа-киши.

— Ты что тянешь? Где жернов? Мне быки нужны. Поторопись, пожалуйста, прошу тебя!..

Из пещеры вышел Годжа-киши.

Отец и сын, оба богатырского телосложения, можно сказать два великана, стояли друг перед другом и хмурились.

— Что случилось, киши? — спросил наконец Годжа-оглу. — Ты почему такой мрачный?

Отец медленно покачал головой:

— Ничего. Ровным счетом ничего.

— Не верю. Скажи, что произошло? — настаивал сын. Не упрямься, говори. Что произошло? И вдруг старика будто прорвало:

— Что произошло?! Что произошло?! А ты спроси своего сына Али, моего внука, он объяснит тебе, что произошло.

— Али уже все рассказал мне, — спокойно ответил Годжа-оглу. — Я все знаю. Трудодней у тебя порядочно. А что на доску не попал — так это молодые ребята, комсомольцы, из почтения к тебе не стали писать твое имя где попало. Но неужели ты, проживший большую, долгую жизнь человек, так падок на славу?

Старик мгновенно преобразился. Он ничего не ответил сыну, словно тот и не сказал ему ничего. Обернулся к сельчанам, сделал жест рукой, приглашая войти в пещеру.

— Поторопись, пожалуйста, отец, — попросил миролюбиво Годжа-оглу. — Время дорого, сам знаешь!

Под жернов подложили два круглых бревна, чтобы выкатить камень наружу, как на колесах. Но в действиях колхозников не было слаженности, и многопудовый «грибок» упорно не хотел покидать своего «отчего» дома. Тогда Годжа-киши распорядился:

— Отойдите все!

Люди повиновались. Старик, поплевав на ладони, уперся руками в жернов и один выкатил его из пещеры. Затем обернулся к сыну, сказал возбужденно, тяжело дыша:

— Вот так-то, товарищ председатель колхоза!.. Я все-таки существую, я еще не умер!

— Да перестань ты, отец, — поморщился Годжа-оглу. — Напрасно ищешь своих обидчиков. Нет их!..

— Что значит перестань?! — вспыхнул старик. — Ты на меня не покрикивай, не покрикивай! Ты не имеешь права повышать на меня голос. — Он поднял над головой руки. — Я — хозяин вот этих рук! Я ем хлеб, заработанный вот этими руками!.. Я ни перед кем не в долгу, я не признаю даже самого аллаха, а ты всего лишь председатель колхоза, да еще мой сын! Ты не указ мне, мальчишка!

— Хорошо, хорошо, не надо шуметь, мы ведь не дома, — пытался успокоить отца Годжа-оглу.

— А я буду шуметь! — кричал старик. — Буду шуметь до тех пор, пока вы не накажете тех, кто неправильно считает трудодни колхозников! Почему это меня нигде нет! Разве я умер? Вот он я! — Он показал рукой на жернов: — А это плоды моих трудов! — Он обернулся к пещере, кивнул головой: — И эта дыра в горе свидетель того, что я прожил трудовую жизнь!

— Не думал я, отец, что и ты можешь заразиться бумажной болезнью, — горько усмехнулся Годжа-оглу.

— А вот заразился! Заразился! Вернее, меня заразили. Да и как не заразиться, если люди не замечают такого огромного труда? Кто не ценит труда своего ближнего, тот очень плохой человек — безбожник, вероотступник, вор, тунеядец!

Пока отец и сын были заняты словесной перепалкой, колхозники, поднатужившись, уложили жернов на своеобразные сани, сделанные из двух березовых стволов, закрепили на них жернов цепью, впрягли в эти «сани» пару волов.

Годжа-киши дал знак. Гуламали гикнул, огрел волов кнутом, и они медленно, тяжело зашагали по узкой дороге в сторону деревни, волоча за собой полозья с многопудовой поклажей. Люди двинулись следом.

Годжа-оглу шагал, погруженный в свои мысли. Казалось, он уже забыл о размолвке с отцом. Близился полдень, а дел сегодня предстояло сделать много.

Годжа-оглу был человек деятельный, трудолюбивый. Трудовая закваска была получена им еще в детстве от отца. Юношей он приехал в Баку на заработки, работал на нефтепромыслах. Принимал активное участие в революционном движении бакинского пролетариата. После установления советской власти в Азербайджане продолжал работать на нефтепромыслах в Балаханах. Затем его в числе двадцатипятитысячников направили в родную деревню создавать колхоз — первый в их районе. На этом пути было много трудностей. Дома отец часто отчитывал его. Не далее как два дня назад между ними произошла стычка.

— Нельзя рубить сплеча, сынок! — выговаривал старик сыну. — На кого ты руку заносишь? На своего двоюродного брата? В кулаки его зачислил?… Да ведь ты делил с ним хлеб-соль. Разве так можно? Не трогай Замана, не обижай его семью. Ведь наши и их могилы будут рядом. Как мы завтра, на том свете, посмотрим им в глаза?

— Занимайся своими делами, отец, — отвечал Годжа-оглу. — Мы не понимаем друг друга! Кулаков мы будем раскулачивать. Кулак — враг новой власти! Ты в этих делах ничего не понимаешь. Не мешай нам работать!

— Кому это вам?! Кто вы такие? — кипятился отец. — Мальчишки!.. Легкомысленные головы!..

— Мы — представители новой трудовой власти, представители партии большевиков, которая защищает интересы трудового народа! Вот кто мы такие!..

— Но ведь ты обижаешь близких нам людей! Нехорошо, сынок!.. Они всегда помогали нам, мы — им. Правда, сбились они потом с пути, примкнули к бывшему правительству, что до вас было, грабежом занимались, но ведь после, когда были созданы Советы, они пришли с повинной головой. Теперь у нас кровная месть запрещена.

— Странные речи, отец! — возмущался Годжа-оглу. — Лучше скажи, на чьей ты стороне? Ты за народ или за кучку этих отщепенцев? Как ты можешь защищать зюльматовцев?!

— Эта кучка — тоже наши люди. Они — наши родные, мы с ними одной крови. Эх, знал бы ты отца этого Мансура, который примкнул к Зюльмату, да падет кара на его голову! Замечательный был человек!.. Мы с ним выросли вместе. Он, как и я, всю свою жизнь, до конца своих дней, обтесывал камни. Его каменоломня находилась по ту сторону горы. Это был честный, добрый человек, который за всю жизнь не сделал никому ничего плохого. На нашей деревенской мельнице жернова, сделанные его руками, до сих пор смалывают муку, из которой вся наша деревня печет хлеб. Выходит, он в какой-то степени является нашим кормильцем. Так вот Мансур — сын этого самого человека…

— Мансур — осведомитель Зюльмата! И его задержали именно тогда, когда он шел к Зюльмату, нес ему нужные сведения.

— Но нельзя же, сынок, убивать пса, который нашкодил. Ни один хозяин не сделает этого!

— Нет, отец, ошибаешься! И я призываю тебя не терять революционной бдительности, а то и тебя могут причислить к этим самым…

— Кто причислит? — От волнения и возмущения старик даже побледнел, губы его затряслись, он повторил: — Я спрашиваю, кто меня причислит?.

— Мы причислим! — в запальчивости ответил Годжа-оглу. Наступило напряженное молчание. Отец исподлобья смотрел на сына, затем твердо сказал:

— Не причислите! Даже если захотите смешать меня с ними — я все равно не смешаюсь. Я — из другого теста, ни от кого не завишу. Я никогда не спешил ни к чьему дому, завидев дым над очагом! Я всегда жил трудом только своих рук, и я — падишах вот этих рук! — закончил он с гордостью.

— Тогда пусть падишах сидит на своем месте и не мешает нам! Каждый отвечает за сдое дело.

— Я — всегда на своем месте. Я ведь не на государственной службе, как вы, мое место всегда останется при мне.

На этом разговор оборвался. Но в ту ночь старик не мог уснуть до самого рассвета — без конца закуривал свою трубку, ворочался с бока на бок, кряхтел, вздыхал и думал. «Времена меняются, — размышлял он. — И верно говорили наши отцы: „Если время не приспосабливается к тебе — приспособься ты ко времени!“ А главное — отдай всего себя работе. Труд — лекарство от всех болезней…»

Подобные стычки отца с сыном имели свою давнюю историю со времен установления советской власти в районе. Годжа-оглу делал свое дело, не считаясь ни с чем, вопреки «консерватизму» отца, повинуясь чувству долга. Он не обращал внимания и на угрозы, явные и скрытые, которыми враги молодой власти пытались запугать его, приостановить его деятельность. Годжа-оглу был человеком упорным, непреклонным, уверенным в правоте своего дела. Он создал в родном селе колхоз и сам дал ему название — «Бакинский рабочий».

Отец возражал:

— Что за фокусы?… Что за выдумки?… Зачем это?… Кому нужно?… Весь свет знает наш Дашкесанлы. Бакинский рабочий — это бакинский рабочий, он живет в Баку, в городе, далеко от нас. А Дашкесанлы — это Дашкесанлы испокон лет. Люди говорят: куда идешь? — в Дашкесанлы; откуда идешь? — из Дашкесанлы. Вот так-то, милый! Хотите выдумывать новые вещи, свое?… Пожалуйста, выдумывайте, никто вам не мешает, но не трогайте нашего, старого, к чему мы привыкли! Козленок тоже норовит бегать своей дорогой, кидается в сторону от тропы, ищет свой путь к сочной траве — напролом, через колючий кустарник, по крутым скалам, по круче, однако он не оскверняет, не портит материнской тропы, куда в конце концов и вернется, ибо материнская тропа — тропа, проложенная многими поколениями животных, она самая простая, самая удобная, самая короткая, испытанная, проверенная временем… Я против твоей затеи!

— Ты готов спорить по всякому поводу, отец. Не вижу в этом смысла, сдержанно отвечал Годжа-оглу.

— А ты хотел бы заткнуть мне рот? — кипятился старик. — Хотел бы превратить меня в безъязыкий камень, который я обтесываю в моей пещере. Уж и спросить ничего нельзя, слова сказать нельзя!

— Спрашивать, говорить можно. А вот препятствовать, идти наперекор, противиться — это нехорошо. Очень нехорошо!

— Я не препятствую и не противлюсь.

— Противишься, очень даже противишься… Аллах свидетель — противишься, мешаешь. Мы себя колхозниками называем, а ты заладил свое: я середняк, я середняк!.. Но ведь колхоз и середняк- это разные вещи, разные понятия. Зачем отмежевываться, зачем противопоставлять себя коллективу?!

— Но ведь вы — колхозники. А разве я не середняк, скажи — разве не середняк?… Разве середняк — плохое слово?

Не видя конца этому спору, Годжа-оглу поворачивался и, качая головой, шел к двери, спешил в правление колхоза. «Этот упрямец, этот спорщик выведет из терпения кого угодно, — возмущался он в душе. — Что за характер?… Все берет под сомнение, ко всякому слову готов придираться. И ничего не поделаешь, отец ведь, родной человек, — куда от него убежишь?»

Но время шло, Годжа-киши привыкал и к новым словам, и к новым порядкам, тем паче что год от года колхозники жили все лучше и лучше. Когда же он услышал о гибели Сейфуллы Заманова, сказал сам себе: «Да, хорошо, что в свое время этим кулакам спуску не дали, прижали как следует. Мой сын и его единомышленники оказались дальновидными, умнее меня. Если бы они тогда не раздавили кулаков, кулаки бы сейчас не оставили сына в живых…»

Волы дружно тянули полозья с жерновом, люди с обеих сторон поддерживали его. Дорога шла лесом.

Отец и сын шагали молча, но каждый в душе продолжал разговор, имевший место два дня назад.

«Эх, отец, неудобный у тебя характер, — думал Годжа-оглу, косясь на угрюмое, сосредоточенное лицо старика. — Трудный, колючий характер, и он, можно сказать, работает у тебя без выходных дней: время, годы нисколько не изменили, не смягчили его. Наверное, он, этот характер, в какой-то степени способствовал тому, что меня, еще совсем мальчишку, потянуло из дому в чужие края, в далекий Баку… Когда-то далекий, а сейчас — близкий, родной город…»

Голос отца прервал его размышления.

— Эй, ребята, — сказал старик, — сейчас смотрите в оба, не то волы могут сорваться в пропасть! — Он вытянул руку, показал: — Вон за тем поворотом крутой обрыв, пропасть — дна не видно. Упаси аллах, камень выскользнет из-под копыта животного, полетит вол в пропасть и другого вола потащит за собой. Помню, я был совсем маленький, мой дед делал жернова в старой каменоломне, так в эту самую пропасть сорвались четыре вола, получше ваших.

Колхозники учтиво слушали старика. Один из них, молодой парень по имени Ашир, сказал:

— Сейчас, Годжа-киши, дорога много шире, чем в те времена, не подведет.

— Шире-то шире, а все-таки будьте бдительны! Как говорится, осторожность украшает джигита. А беспечный и на ровном месте может ногу сломать. Здесь же горы — не шутка!

Ашир, пройдя вперед, ухватился за конец веревки на ярме идущего с краю вола, пошел рядом, чуть ли в метре от пропасти, страхуя. Остальные руками притормаживали полозья с грузом, так как начался довольно крутой спуск. Внизу, у бурливой речки, старик распорядился:

— Стойте, пусть волы наберутся сил, отдохнут перед подъемом, его надо преодолеть с ходу. — Он подошел к Гуламали, кивнул на жернов — дело, своих рук, сказал горделиво: — Ты посмотри на этот камень, Гуламали, посмотри на него, пожалуйста! Красавец! В этот раз жернов получился круглый, как луна в полнолуние. Так бывает не всегда. И знаешь почему? Это — самая сердцевина скалы. Такой жернов проработает, самое малое, пятьдесят лет, а у хорошего мельника — все сто, а может, и того больше…

Годжа-оглу тронул коня и с места поскакал галопом наверх, в сторону деревни. Посмотрев ему вслед, Годжа-киши усмехнулся хитровато, заметил:

— У нашего председателя много дел — уехал, теперь мы можем поговорить откровенно. И вот что я вам скажу, дорогие мои: плохо вы смотрите за этими волами, очень плохо!

— Да: ведь у этих волов дел много, дедушка, — отозвался Ашир. — Оттого у них и вид: такой унылый.

— Дела делами, а уход это главное. Без хороших, крепких волов у вас в колхозе дело не пойдет. Не будет их — что станете делать? Или, как Кеса, запретесь по домам и будете строчить доносы? Я слышал, ребята, этот пес прикидывается Смертельно больным, а сам клевещет на честных людей, пишет всякие лживые бумажки. Что скажете?

— Да нет, дедушка, — отозвался Ашир, — на этот раз Кеса, кажется, действительно при смерти.

— Но тогда почему этот доносчик, этот шайтан так долго умирает? Боюсь, он и на этот мой жернов, напишет донос. Увидите, приедет комиссия и начнет осматривать, проверять мой бедный жернов: здесь у него не так, скажут, тут не эдак… Все будут говорить по часу — и те, кто разбирается, и те, кто ничего не смыслит в камнях, а мой жернов будет слушать и изумляться: ах, что натворил донос Кесы?!

Вмешался Гуламали:

— Ты всю жизнь провел в пещере среди камней, Годжа-киши. Видно, даже сердце твое превратилось в камень. Кеса очень плох. Будь он не одинок, имей он мать или сестру — они бы уже оплакивали его, беднягу!..

— Да, с камнями я дружу, — усмехнулся старик, — но сердце мое не зачерствело, братишка Гуламали, ошибаешься! Я привык называть все в жизни своими именами, а вот этому доносчику Кесе никак настоящего имени не подберу. Кто натравливает людей друг на друга, кто наговаривает на ближних, кто доносит?… Как назвать такого человека? Только шайтаном! Вспомните, три года назад у нас арестовали несколько человек. Все знали, что они честные люди, ни в чем не замешаны, словом, невинные. Уверяю вас, в их аресте виноват прежде всего этот шайтан Кеса. Шайтан может продать всех, даже родного брата. Поэтому пусть лучше шайтан умрет поскорей! Помню, он однажды пришел в наш дом, начал просить председателя дать ему какую-нибудь должность. Я тогда сказал сыну: гоните вон из деревни этого проходимца, чтобы духу его здесь не было, он вредный, опасный человек. Доносчик — это доносчик! Шайтан есть шайтан!

— Дни Кесы сочтены, — вставил Ашир. — Нельзя хулить умирающего человека. Все-таки жалко его…

— А мне — нет! — горячо продолжал Годжа-киши. — Шайтан-доносчик и при последнем издыхании достоин проклятий!

Люди и волы передохнули, можно было двигаться в путь. Окрестность огласилась громкими, разноголосыми понуканиями: «Тархан!.. Марджан!.. Ну, еще!.. Ну, дружней!.. Ну!..»

Подъем был взят, затем дорога опять пошла под уклон.

Годжа-киши продолжал нахваливать свой жернов:

— Нет, ребята, что бы вы ни говорили, а камень получился на славу, особый! Поспорит с любым мотором, даже с десятью моторами. В руках настоящего мельника мой жернов проработает сто лет. А попадет в плохие руки — ему быстро придет конец. Вот, Гуламали, посмотри на спину этого вола, справа: следы палочных ударов. А ведь вам в колхозе не говорят, чтобы вы били животных. От побоев вол не становится резвее. Говорят: не понукай лошадку кнутом, понукай овсом.

— В этом я согласен с тобой, Годжа-киши, — кивнул Гуламали. — Но ведь этот вол ужасно ленив.

— Вол — наш кормилец, наш хлеб. И он, как и человек, хорошо чувствует, понимает отношение к себе. Этот вол знает, что его не ценят. Человек — точно так же. Когда его ценят — он горы сдвигает, а когда не ценят — ему не хочется ничего делать, у него опускаются руки. До революции люди были разобщены, каждый думал только о себе. Каждый знал: если он не будет работать — умрет с голоду. Человека заставлял работать страх перед голодом, а сейчас для трудового человека, для колхозника имеет большое значение, как к нему относятся, как его ценят.

— Верно говоришь, Годжа-киши, — согласился Гулам-али. — Лучше нашего колхоза нет. Не так давно я ездил в Ардыджлы. Так вот, клянусь священной книгой Кораном, посланной нам всевышним, я чуть не сошел там с ума. Я пробыл в Ардыджлы всего один день, но этот день показался мне таким томительным, как год тюремного заключения. Народ там недружный, люди ссорятся, воюют друг с другом, сталкиваются лбами, как драчливые козлы. И трудиться никто не хочет. Солнце уже стоит в зените, а люди еще из домов не вышли, бока пролеживают. Бедняга бригадир лезет на крышу своего дома, заливается петухом, зовет людей на работу, взывает к совести, затем начинает цветасто браниться, вспоминает их отцов, дедов и матерей, песочит их — и все напрасно, никто не выходит из домов. Именно поэтому, я это видел собственными глазами, амбары в Ардыджлы пусты, как карманы заядлого картежника, а лица ардыджлинцев кислые, как зеленая алыча. Я не вытерпел, сказал старикам: смотрите, если вы не пересилите лень, то кончите в конце концов как нищие. Очевидно, ардыджлинцы решили, что после создания колхоза каждый может стать агой. За пост председателя колхоза у них идет драка не на жизнь, а на смерть. Никто не желает внести свою трудовую лепту в общий колхозный улей. Смотришь: люди похватали пустые мешки и толпятся у амбара, в котором резвятся мыши; глотки дерут: «Мне зерна!.. Мне зерна!..» «Послушайте, дорогие, — сказал я им, — откуда может быть зерно, если вы не сеяли, не жали, не трудились в поте лица своего?! Или, может, вы думаете, что зерно вам принесут в клювах голуби, как в сказке? Колхоз только тогда колхоз, если ты трудишься. А если ты не сеешь, не трудишься, то колхозный амбар будет пуст, а в твоем мешке будет гулять только ветер!» У нас же в колхозе все иначе, да поможет аллах нашему председателю!

Годжа-киши, вынув изо рта свой чубук, глубокомысленно покачал головой:

— Ардыджлинцы никогда не отличались особым трудолюбием, это всем известно. Однако голод способен наказать любого лентяя. Голод проучит лежебоку, даст ему хороший урок, а лежебока, когда его от голода начнет тошнить, преподаст тем самым урок еще двум другим лежебокам.

— Да, их колхоз с нашим не сравнить, — сказал опять Гуламали. — Наш колхоз — рай. А все благодаря нашему председателю! Лучше его не сыскать.

Старый Годжа-киши ощутил неловкость оттого, что его сына так расхваливают, но эта неловкость не уменьшила его радости и гордости за «свое семя».

— Ничего, со временем и ардыджлинцы наладят дела в своем колхозе, — сказал он. — Мир не так уж беден хорошими людьми, сыщется и для Ардыджлы деловой председатель. Я дома говорил сыну: помоги ардыджлинцам, протяни им руку помощи. Если у них завтра не будет хлеба, то и нам здесь придется не сладко. Приятно ли смотреть, если зимой в лютый мороз к твоему дому придет за подаянием ветхая старуха — через плечо торба, из носу течет?! Разве приятно, а? Не очень-то большое удовольствие — быть сытым рядом с голодным! Надо, чтобы все были сыты. Как говорится, если хочешь иметь одну корову, желай соседу иметь двух!

— У лентяя даже паршивой козы никогда не будет, — заметил идущий рядом Ашир.

— И лентяй, и доносчик, такой, как этот Кеса, всегда нуждаются в куске хлеба и кружке айрана, — заключил Годжа-киши. — Но им никогда не жить в достатке, и это потому, что достаток любит трудовую, мозолистую руку. Ясно?!

Сзади послышался конский топот. Вскоре к ним подъехали Демиров и Мюршюд-оглу. Поздоровались.

— Алейкэм-салам, алейкэм-салам! — ответил Годжа-киши, не вынимая изо рта чубука и не останавливаясь. Мюршюд-оглу представил Демирова старику:

— Наш секретарь райкома, наш старший…

Годжа-киши вынул изо рта чубук, кивнул приветливо Демирову и, переведя взгляд на Мюршюда-оглу, ответил:

— Мы рады видеть у себя такого гостя, добро пожаловать! Я слышал, он умеет ценить людей, да сохранит его аллах! Мы, темный народ, хоть и не имеем в руках власти, однако наши уши слышат обо всем, что происходит на свете. Рады гостю, добро пожаловать!

Мюршюд-оглу, зная, что Годжа-киши человек прямой и резковатый, подошел к нему, сказал дружелюбно:

— Знаешь, Годжа, мы с тобой люди старые, неотесанные, поэтому будем стараться говорить так, чтобы был смысл…

— Какой такой смысл? — хитровато усмехнулся Годжа-киши. — Не понимаю я тебя. Ведь не можем мы в наши годы, в наши сто лет, заново родиться и заново научиться говорить! Что есть — мы то и говорим. Я не езжу в Баку и Шеки, как некоторые, откуда мне знать городской язык?

Годжи-киши недолюбливал Мюршюда-оглу, считал его ловкачом. «Этот Мюршюд-оглу из тех, кто птицу на лету может поймать!» — говорил он о нем.

Демиров, чувствуя, что старики могут вот-вот поссориться, спрыгнул с коня, подошел к ним.

Годжа-киши сказал сердито, обращаясь к Гуламали:

— Эй, возьми лошадь гостя!

Гуламали, отойдя от волов, приблизился, хотел взять поводья из рук секретаря. Но тот не дал:

— Спасибо, отец, не беспокойся. Гуламали улыбнулся, пошутил:

— Может, боишься, что я угоню твоего скакуна?

— Нет, не боюсь, — в тон, шутливо же, ответил Демиров. Просто я считаю, что нагайка и поводья всегда должны находиться в руке джигита.

Старому Годже-киши понравились эти слова, он закивал головой:

— Мудро сказано! В одной руке джигит держит поводья коня, в другой поводья жены. Недаром в народе говорят: «Женщина без мужа — что конь без узды…»

Мюршюд-оглу бросил недовольный взгляд на старика, сказал тихо:

— Не время сейчас говорить прибаутками, дорогой мой. Соображать надо, кто в гости приехал…

— Как могу — так и говорю, Мюршюд-оглу. Честное слово, другим языком я не владею.

— Послушай, но ведь это не наш бедный председатель, который привык слышать от тебя всякий вздор. — Мюршюд-оглу еще больше понизил голос: — Это руководитель, глава нашего района. Или ты умрешь, если откажешься от своих прибауток?

Годжа-киши вскинул вверх лохматые брови, наморщил лоб:

— Не бойся, Мюршюд-оглу, тебе я не помешаю. Давай лучше закурим, дай-ка табачку!

Мюршюд-оглу достал из кармана горсть самосада, протянул Годже-киши.

Демиров начал расспрашивать Годжу-киши о его ремесле, традиционном в Дашкесанлы. Старик охотно рассказал секретарю историю их деревни и их древнего ремесла — вытачивать жернова, ремесла, доставшегося ему и еще нескольким немногим в их краю от дедов и прадедов. Затем разговор перекинулся на птиц и животных, обитающих в горах.

— Прежде, — рассказывал Годжа-киши, — здесь водились тигры и барсы. Но людей стало больше, леса поредели из-за вырубки — и зверь ушел. Раньше у нас здесь было много огромных куропаток — каждая с индюшку, теперь тоже редко встречаются, ушли жить в горы Зангезура.

— А сколько тебе лет, дедушка? — спросил Демиров. — Какого ты года рождения?

— Сколько лет-то? — Загадочная, лукавая улыбка мелькнула на губах старика. — Не знаю, не считал, сынок, много, наверное. Может — восемьдесят, может девяносто, а может — и все сто. Давно я живу.

— А чем еще занимался, дедушка? — полюбопытствовал Демиров.

— Работал для себя.

— То есть как это понимать?

— Как понимать? А вот как: это значит, я был в своем доме одновременно и слугой и господином. Мне ни разу в жизни не пришлось идти к чужим воротам просить о помощи. Я не нанимался в батраки, не жал на чужом поле, не пас чужую скотину. Я не протягивал руки за подаянием, но всегда протягивал другим руку помощи. Более пятидесяти лет я обтесываю камни, делаю жернова. Кроме того, я всю свою жизнь сажал хлеб, держал пчел, ел их мед. Почти круглый год, за исключением холодных дней в середине зимы, я сплю на веранде, на своей дубовой тахте. Случается, ночью на усах моих нарастают сосульки. И все-таки я не натягиваю одеяло на голову. Врагов у меня было немало, но я никогда не прятался от них за спины других, не переносил своего дома с окраины в центр деревни, где безопаснее, как некоторые!..

Сказав это, старик метнул насмешливый взгляд на Мюршюда-оглу. Тот обиженно поджал губы:

— Это в чей огород ты бросил камень?

— В тот огород бросил, куда следовало бросить. Я смолоду стреляю без промаха. Все это знают, и ты тоже, Мюршюд-оглу.

— Не перебивай его, пожалуйста, Мюршюд-оглу, — попросил Демиров. — Пусть старик говорит. Годжа-киши усмехнулся:

— Я-то старик. Однако и Мюршюд-оглу не меньше старик, чем я. Это даровые сливки молодят его, придают румянец его щечкам. Он большой любитель каймака.

— Честное слово, товарищ райком, — вставил Мюршюд-оглу. — Если старик не затеет спора, он заболеет. Такой у него характер.

— Споров боятся только те, кто может проспорить, — парировал Годжа-киши. А заболеть у нас здесь трудно — воздух целебный.

Демиров сделал попытку отвлечь своих спутников от взаимных препирательств.

— Так ты никогда не болел, дедушка? — спросил он.

— Случается, болею насморком. Но я умею лечиться от него: жена варит настой из кислого алычового повидла, выпью — пропотею, и наутро я здоров.

— Значит, врачей вы здесь не знаете?

— Знаю одного. Несколько дней назад к нам приехал доктор, такой же седой, как я. Познакомились.

Демиров, поняв, что старик говорит про Везирзаде, оживился:

— Ну и как, нашли общий язык?

— Время у меня было самое горячее — я вот этот жернов заканчивал. Не смогли пока что поговорить как следует. Но познакомились. Приехав, Доктор зашел к нам. Посмотрел мои глаза, красные они у меня, не понравились ему. Я говорю: «Доктор, это из-за моих девяноста!» Он засмеялся, я тоже засмеялся. Словом, мы поняли друг друга. А прежде, сынок, я без промаху попадал в бегущего оленя за полкилометра. Сейчас же мутным все кажется. — Годжа-киши обернулся к Мюршюду-оглу: — А ты, по-моему, не стареешь, земляк. Такой же крепкий и бравый, как Кероглу!..

Дорога еще круче пошла под гору. Волы, почувствовав облегчение, зашагали быстрее. Люди тоже прибавили шагу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

После того как Годжа-оглу возглавил колхоз, в деревню была проведена вода. Это было первое, с чего он начал свою председательскую деятельность. Вода дала возможность дашкесанлинцам заложить сады, заняться выращиванием овощей.

Весной и летом деревня принаряжалась, надевая изумрудное одеяние. Деревню окружали огороды, где в изобилии росли картофель, кукуруза, желтоголовые подсолнухи; радовали глаз капустные поля — словно кто аккуратно, рядами, уложил сотни белых тюрбанов.

По проекту низкорослого, худенького, черноглазого инженера, который в последнее время часто наведывался в деревню, вскоре должно было начаться строительство электростанции, что позволило бы механизировать некоторые виды сельскохозяйственных работ. Годжа-оглу мечтал о том, как у них, первых в районе, заработают с помощью тока молотилки и веялки. Он уверовал в мощь электромоторов еще в то время, когда работал на бакинских нефтепромыслах.

Сменялись времена года. Сменялись и темы разговоров у любителей поболтать, посудачить, перемыть кости ближних. Теперь в деревне все хорошо усвоили: кто работает — тот ест. Колхозники уверовали в слово, вчера еще такое чуждое и непонятное им, — трудодень! При дележе прошлогоднего урожая трудяги получили столько всего — и зерна, и картофеля, и кукурузы, и денег, — что лентяи ахнули от зависти!.. Скептики и болтуны были посрамлены.

Теперь верх взяли другие разговоры:

— Действительно, если народ разом вздохнет и выдохнет — ураган поднимется, горы повалятся!

— Да, канули в прошлое дни, когда люди сомневались и отлынивали от дела, когда один бил по гвоздю, другой по подкове! Теперь все так прославляют колхоз, словно родились колхозниками. Пять пальцев — это кулак, сила, а один палец — всего лишь один палец, им только в носу ковырять!

— На Насиргулу посмотрите, даже не краснеет! Прежде был первым лентяем в деревне, дни и ночи храпел, бока пролеживал, завернувшись в свое драное одеяло. Зимой голодал, лапу сосал, как медведь в берлоге. Теперь взялся за ум, навалился на работу, в день два трудодня зарабатывает — мало, к трем подбирается. Раньше он и вкуса молока-то не знал, а теперь в его дворе две коровы мычат. Сочинил песню про колхоз и поет ее каждый день вечером, ударяя рукой по медному тазу, как по бубну.

— Будь проклят голод, но он хороший учитель! Научил уму-разуму многих.

— Да, голод преподал хороший урок нашему Насиргулу, взял его одной рукой за ухо, другой — саданул по губам, мол: «Кто не работает, тот не ест!»

Эти слова Галифе-Махмуд повторял на каждом собрании: «Кто не работает, тот не ест!» Они, можно сказать, стали всеобщим, повседневным лозунгом дашкесанлинцев, их любимой присказкой.

В разговорах дашкесанлинцев можно было услышать и такое:

— Интересно, а что сказал об этом Годжа-киши?

— Годжа-киши говорит, что будет жаловаться в район. Обижен, почему его не повесили на. красную доску.

— Старик прав. По меньшей мере полсела — его дети, внуки и правнуки. Как можно обижать такого человека?

— Годжа-киши говорит, что Галифе-Махмуд недолюбливает его, сводит с ним счеты. Не нравится нашему партячейке, что старик вспоминает старые времена.

— Не старые времена вспоминает Годжа-киши, а то, что было разумным в старое время.

— Слава аллаху, от кляузника Кесы мы избавились. Честное слово, он в день строчил столько доносов, что один большой осел и тот не увез бы все его бумажки!

Эти дни тоже давно ушли безвозвратно. Креп из месяца в месяц колхоз, вырастали на работе люди. Теперь-каждый хотел трудиться за двоих.

И вот уже настало время, когда споры шли не о том, чтобы люди выходили на работу, — говорилось о том, чтобы колхозники выходили в поле пораньше. Не случайно осень считается у тружеников полей порой, когда «день целый год кормит».

Урожай в этом году привалил на славу. Земля словно решила вознаградить колхозников за усердие. Будто наступил многодневный праздник.

Теперь на улицах деревни можно было слышать такое:

— Небось женихи и невесты ходят — и ног под собой не чуют! Урожайная осень благословляет всех наших молодых. Скоро начнутся свадьбы! Скоро в Дашкесанлы зазвучат свадебная музыка и песни!

— Песни у нас и без того поют каждый день!

— Прежде редко пели.

— На голодный желудок не очень-то пелось…

— А сейчас, можно подумать, все в деревне стали певцами. Светлый день, как говорится, веселит человека, темный — удручает.

— Да, удачливый год выдался! Сколько зерна, овощей, фруктов! Расщедрился аллах!

В один из дней доктор Везирзаде встретился с секретарем колхозной партячейки Махмудом Махмудовым. Они разговорились.

— Товарищ Махмуд, много ли у вас здесь было кулаков? — > полюбопытствовал старик.

— Человек пять-шесть.

— А бек у вас был?

— Давно когда-то был и бек. Но он в конце концов потерял каким-то образом право на эту землю, она стала числиться за царем Николаем.

— А как бы вы поступили с беком сейчас, окажись он перед вами?

— Веков мы давно спровадили куда надо, еще до кулаков, едва только власть перешла в наши руки.

— Не всех спровадили, — усмехнулся Везирзаде. — К примеру, возьмите меня.

— Так ведь вы — доктор!

— Прежде был беком.

— Не верю!

— Честное слово, я чистокровный бек. Подумайте сами: мог ли в прежнее время сын крестьянина учиться в Киеве, получить высшее медицинское образование? Я это к тому говорю, товарищ Махмуд, чтобы подчеркнуть лишний раз: новая власть сделала всех людей равноправными, она служит подлинно народным интересам! Велика ли была польза для народа оттого, что дети двух-трех пьянчужек беков получали высшее образование?! Сейчас же двери институтов открыты перед каждым. Каждый, кто тянется к науке, может и должен учиться, — пусть то будет сын крестьянина или сын бека.

— Вы привезли свою учетную карточку, доктор? — поинтересовался Махмуд.

— Какую карточку?

— Партийную.

— Да какой же из меня партиец? — улыбнулся доктор.

— А почему бы и нет? Я, откровенно говоря, думал, что вы тоже в рядах нашей большевистской партии.

— Нет, дорогой товарищ Махмуд, я — не большевик.

— А почему так?

Задав этот вопрос, Махмуд рассчитывал узнать кое-что из биографии старого доктора.

— Не выйдет из меня большевик, — растерянно улыбнулся Везирзаде.

— Почему же не выйдет? Поживите у нас подольше, познакомимся с вами поближе и, возможно, примем вас в партию. Заполняйте анкету — мы посмотрим!

— Нет, дорогой товарищ парторг, вы меня в партию не примете.

— Да почему вы так думаете, доктор? Изучим вашу анкету, а там видно будет.

— Не примете. Скажете — он бек, не место ему в наших рядах! Моя анкета напугает вас. Давайте лучше поговорим о другом, товарищ Махмуд. Честное слово, мне у вас многое нравится! Нравится ваш председатель — Годжа-оглу. Мы с ним, можно сказать, старые знакомые: он ведь немало лет работал в Баку на нефтепромыслах. Я тоже одно время работал в поликлинике в Черном Городе, неплохо знаю рабочих людей. Годжа-оглу, по всему видно, хороший организатор. Он делает большое дело для Дашкесанлы, для всего района, для всего Азербайджана!

Кажется, парторгу Махмуду стало даже завидно, что приезжий доктор так расхваливает председателя колхоза. В душе он считал, что больше всего для колхоза делает он, секретарь партячейки. Однако сейчас Махмуд не стал распространяться на эту тему, лишь проворчал:

— Каждый из нас выполняет свой долг. Годжа-оглу трудится на порученном ему участке. Однако было бы неплохо, если бы он приструнил своего отца, держал бы его в узде!.. Мы с Годжой-оглу двоюродные братья, но наша партия не признает кумовства.

— Понимаю, понимаю, — закивал головой доктор. — Что же касается вашего желания, чтобы Годжа-оглу приструнил своего отца, — в этом я с вами категорически не согласен. Мне еще не пришлось обстоятельно побеседовать с Годжой-киши, однако он мне кажется человеком интересным, живого ума.

— Да уж он любитель словесных битв, ничего не скажешь!

— Словесные битвы — это хорошая вещь, товарищ Махмуд! Сразу видно, что голова у человека работает. А от игры в молчанку нет никому никакой пользы, Я люблю откровенный спор, когда говорят не тайком, а открыто, в лицо! — ' Словесная битва — это битва умов, битва мыслей. Прежде, рассказывают, собирались поэты и устраивали состязания — чьи стихи окажутся лучше, чье мастерство выше? И в науке так должно быть! Люди науки тоже должны соревноваться. Без борьбы не может быть движения вперед, не может быть прогресса! И вы, товарищ Махмуд, не бойтесь любителей словесных битв. Бойтесь молчунов, бойтесь тихонь, о которых сказано: в тихом болоте черти водятся! Бойтесь такого, кто со всем согласен! Спорщик лучше, чем угодник, подхалим, который умеет только лебезить перед тобой. Я обратил внимание, товарищ Махмуд… Только вы не обижайтесь на меня за откровенное слово, вам нравятся угодливые люди, и это нехорошо…

Деревенский парторг недовольно насупился:

— Однако должен вам сказать, доктор!.. Старик бесстрашно перебил его:

— Вы хотите сказать, какое право имеет беспартийный критиковать члена партии, так? Это вы хотите сказать?

— Допустим, это…

— Дорогой товарищ Махмуд, хоть я и не член вашей партии, однако я приехал к вам из Баку. Это — особенный город, город-революционер! В молодости я принимал активное участие в общественной жизни. Годжа-оглу немного знает меня… Знает, что я за человек. Это я потом, угодив под каблук моей дражайшей супруги, занялся наукой, удалился, так сказать, в тишь кабинета…

— Хочу вам посоветовать, доктор, — начал снова недовольно Махмуд, — хочу вам посоветовать… И снова Везирзаде перебил его:

— Хотите, наверное, посоветовать, чтобы я занимался своим делом, не так ли? Хотите сказать: ваше дело — лечить больных, да?

— Прежде всего, доктор, я хочу сказать вам, что я терпеть не могу подхалимов!

— Извините, но мне показалось, что вы любите тех, кто вас превозносит. А Годжа-оглу любит тех, кто хорошо трудится. И в этом между вами разница.

— Да откуда вы знаете, кого люблю я, кого — Годжа-оглу? Что вы могли узнать за несколько дней? Чтобы узнать человека, говорят, надо съесть с ним пуд соли!

— Я был у вас на собрании — и я многое понял… Только не обижайтесь на меня за откровенность, товарищ Махмуд. Я многое там увидел. Мой вам совет: судите о человеке по его делам, но не по его словам! А подхалимы — как раз из тех, кто не очень то ндадаинваются…на работу. Быть объективным и справедливым к людям — это, мне кажется, элементарный долг каждого партийца!

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

На окраине деревни Демиров распрощался с Годжой-киши и, сев на коня, направился вверх по главной улице к правлению колхоза. Мюршюд-оглу сопровождал его.

Ребятишки кричали вдогонку:

— Товарищ райком, приезжайте к нам на праздник Октября! Ждем вас, товарищ райком!

Демиров, придержав коня, обернулся. Лицо его сияло:

— Постараюсь приехать, ребята! Думаю, что выполню вашу просьбу! Но и у меня есть просьба к вам! Помогите взрослым в их работе — в поле, на гумне, на огородах! Перенесите свои игры на десяток дней вперед!

— Обещаем, обещаем! — хором кричали ребята. — Будем работать! Обещаем! Только приезжайте!..

Спустя несколько минут Демиров и Мюршюд-оглу выехали на небольшую площадь в центре деревни. Демиров, увидев аккуратно побеленный домик с тремя окнами, с просторным крыльцом, догадался: «Правление колхоза!» Обернулся к своему спутнику:

— Я хотел бы увидеть секретаря партячейки. Где он может быть сейчас?

Мюршюд-оглу ответил с вежливой улыбкой:

— Как говорится, на ловца и зверь бежит, товарищ райком. Вон стоит наш Махмуд! — Он махнул рукой в сторону правления. — Беседует с доктором из Баку.

Галифе-Махмуд уже бежал навстречу гостю. Взял под уздцы лошадь, помог спешиться.

— Добро пожаловать, товарищ секретарь!

— Здравствуйте, здравствуйте!

Галифе-Махмуд был порядком взволнован этим неожиданным приездом секретаря райкома. На то были свои причины. Не так давно на одном из бюро райкома Махмуд отчитывался перед районным партактивом о работе своей партячейки. После всестороннего обсуждения, по предложению Демирова, бюро райкома расценило деятельность Махмуда как неудовлетворительную. Незадачливый секретарь партячейки был немало обескуражен этой оценкой, однако духом окончательно не пал. После окончания бюро подошел к Демирову, сказал:

— Товарищ секретарь, большевик не должен бояться критики в свой адрес! Штаб учит — мы учимся! Вы призываете нас оживить партийно-массовую работу — и мы оживим ее! Однако, товарищ Демиров, и перед моим штабом, и перед моей совестью я не могу не сказать правды… Эти хозяйственные дела не дают нам возможности заниматься партийно-массовой работой, не доходят у нас до нее руки! Колхозом занимайся, бригадой занимайся, звеном занимайся, амбаром занимайся, учетом занимайся- голова кругом идет!..

— Хозяйственными делами должен заниматься в первую очередь председатель колхоза, — заметил спокойно Демиров.

— А разве я не несу ответственность за колхоз? — спросил Махмуд, недоуменно хлопая глазами.

— Несете.

Махмуд почувствовал себя окончательно сбитым с толку.

— Как же вас понимать тогда, товарищ секретарь?

— А вот так и понимайте, товарищ Махмудов. Колхозный партактив, правильно организуя политическую и воспитательную работу в деревне, должен способствовать укреплению колхоза, успехам его хозяйства, должен способствовать организации труда колхозников. Местная парторганизация должна возглавить борьбу с классовым врагом — кулаком. Ее задача — ни на чае, ни на минуту не терять большевистской бдительности! Местная парторганизация несет ответственность за работу политкружков, за систематический выпуск стенной газеты, за критику и самокритику на колхозных и партийных собраниях, за подписку и своевременную доставку в колхоз газет и журналов. Она ответственна за рост благосостояния колхоза вообще и каждого колхозника в отдельности, ответственна за культурный рост колхозников…

— То есть мы — отвечаем буквально за все, товарищ Демиров! — подытожил Махмуд.

— Да, за все!

— Но как же нам тогда добиться удовлетворительной оценки своей работы?… Обижаете вы нас, товарищ Демиров!

— Работать надо лучше, товарищ Махмудов! Больше души вкладывайте в свою работу! Овладевайте подлинно большевистским методом работы!

Махмудов потупился, затем неожиданно попросил:

— В таком случае, товарищ райком, направьте меня на парт-учебу в Баку!.. Направьте, очень вас прошу!..

— Не могу обещать вам этого, — сказал Демиров. Подумав немного, уточнил: Об учебе будем говорить после завершения уборочных работ, осенью, в ноябре.

Внезапное появление Демирова в Дашкесанлы взволновало Галифе-Махмуда. «Только бы не было открытого партийного собрания!.. — думал он. — Опозорит меня Демиров на всю деревню! Стенная газета не выходила с мая месяца, то есть с тех пор как учителя ушли в отпуск. Я не обеспечил… Библиотека закрыта, так как учительница Наджиба-ханум уехала в деревню Бюльбюли к своему отцу. Опять я не обеспечил… Политкружок не функционирует из-за отсутствия Рашида-муаллима, директора школы, который отбыл в Баку на курсы по повышению квалификации. И тут я не обеспечил…»

Страх все больше и больше овладевал душой Галифе-Махмуда. Когда Демиров спешился, он спросил:

— Куда прикажете привязать вашего коня, товарищ райком? Хороший у вас жеребчик!..

— Да хотя бы вот к этому дереву.

— Он, наверное, голодный… С дороги… Не покормить ли его?

Чувствуя, что Махмуд не рвется хвастать своими успехами, Демиров улыбнулся. Кивнул согласно:

— Можно и покормить. Думаю, горный воздух повышает аппетит не только у людей!.. Сено небось есть в деревне? Как раз молотьба… Мой Халлы не откажется.

Махмудов привязал лошадь к осине у крыльца правления колхоза и молча направился в сторону гумна.

— Куда вы, товарищ Махмудов? — окликнул его Демиров. — Уже бросаете меня?…

— Хочу принести немного соломки, — ответил парторг. — Для лошадки вашей, для Халлы…

— Успеется, — сказал Демиров. — Заглянем сперва в партийную комнату, побеседуем. А лошадей покормит Мюршюд-оглу.

— Покормлю, покормлю! — с готовностью откликнулся зав-фермой.

Галифе-Махмуд волновался и не сразу сумел открыть ключом дверь красной комнаты, которая находилась в- том же доме, где и правление колхоза. Переступив порог, Демиров поморщился:

— Неуютно у вас здесь, товарищ Махмудов! — Бросил взгляд на большую карту, висевшую справа на стене: — Карту, я вижу, вы отдали в распоряжение пауков вся в паутине. Нехорошо!

Галифе-Махмуд сделал удивленное лицо, сокрушенно покачал головой:

— Действительно нехорошо, товарищ секретарь… Дел столько — голова кругом идет!

— Если не ошибаюсь, это — карта мира? — спросил Демиров.

— Совершенно верно, товарищ райком. Эту карту повесил наш учитель географии… Но он давно уехал, поэтому карта в таком виде… — Махмуд сделал попытку оправдаться.

Демиров оглядел стены комнаты, скользнул взглядом по портретам на стене. Видимо, остался доволен.

— Здесь у вас все в порядке… Галифе-Махмуд приободрился:

— Эти портреты я сам повесил, товарищ секретарь. А вот на карту как-то внимания не обращал… Демиров подошел к стенной газете:

— Я смотрю, это у вас еще майский номер — праздничная газета! Сколько же месяцев прошло с тех пор?

— Наши учителя немного задерживаются… — забормотал конфузливо Махмуд.

— Значит, уборочная кампания в партийной стенной печати не отражена?

— С уборкой все хорошо, товарищ секретарь!

— А какова роль партячейки в уборочной кампании?

— Активно работаем! Демиров сел на стул.

— Познакомьте меня, пожалуйста, с вашим рабочим планом. Это избавит нас обоих от излишней траты слов.

Галифе-Махмуд начал рыться в ящике своего стола, приговаривая скороговоркой:

— План есть, товарищ секретарь, план есть, только он немного устарел… Дела, уборка… План есть, только он…

— Словом, вы по-прежнему склонны прятаться за разговоры о хозяйственных делах?

Махмудов обиженно поджал губы:

— Я, товарищ секретарь, не из тех большевиков, кто прячется!.. Ошибаетесь… Право, ошибаетесь!

— Почему же ошибаюсь? Я хочу, чтобы вы показали мне перспективный рабочий план ячейки. Меня интересует, как вы; собираетесь строить свою работу, скажем, на ближайшие три месяца? Есть у вас такой план?

Глаза Демирова сделались холодными, жесткими. Махмуд потупился, вздохнул уныло:

— Нету, товарищ секретарь. Честное слово, прямо сегодня составим… С вашей помощью…

— Попрошу вас Показать мне протоколы ваших последних партийных собраний!:

— Собрания мы проводим часто, — поспешно сказал Махмуд, вскинул глаза на гостя и опять потупился. — А вот с протоколами у нас дело плохо… Не все есть…

— Ясно! — все больше раздражаясь, бросил Демиров. — Еще один вопрос. Почему вы сейчас не на работе, не со всеми? Колхозники в поле, колхозники на гумне обмолачивают зерно, а вы?! Ведь вы не освобождены от повседневной работы в колхозе, товарищ Махмудов.

— Я работаю, как и все, товарищ секретарь, — поспешно сказал Махмуд. — Но увидел вас издали и решил встретить перед правлением, как положено…

— Если я не ошибаюсь, когда мы подъехали к правлению, вы были заняты беседой…

— Да, да, я беседовал с нашим новым доктором… Знаете, он немного странно ведет себя. Мне кажется, его социальное происхождение немного того… Надо бы…

— Мы хорошо знаем этого человека, — сказал Демиров. — Лучше расскажите о себе. У меня такое впечатление, что вы не сделали выводов из критики в ваш адрес на бюро райкома!

Махмудов ладонью утер взмокший лоб, промямлил:

— Выводов я сделал очень много, товарищ секретарь, Все дело в учителях… Вернее, в их летнем отпуске… Лето всегда портит нам дело…

— Но ведь существует деревенский партактив!

— У нас все малограмотные, товарищ секретарь. И наши партийцы очень страдают от этого…

— Мы это знаем, знаем. Принято решение открыть специальные курсы для малограмотных членов партии. Инструктор райкома информировал меня, будто бы у вас уже проведено несколько занятий.

— На занятия люди идут с неохотой, больными прикидываются, лишь бы не ходить. Должен сказать, трудный народ у нас в Дашкесанлы, товарищ секретарь, ох трудный!

— Пожалуйста, все-таки покажите мне имеющиеся у вас протоколы! настоятельно попросил Демиров.

Махмудов опять принялся рыться в столе и наконец положил перед Демировым небольшую папку. Секретарь райкома, раскрыв ее, погрузился в чтение.

— Неплохо написано! — похвалил он. — Ясно, грамотно. Кто писал? Вы?

— Никак нет, товарищ Демиров. Писал мой технический секретарь… К сожалению, беспартийный… Тоже учитель…

— А сейчас он где?

— На учительских курсах.

Демиров сказал после паузы, раздумчиво:

— Сейчас учитель — большая сила в деревне. Он оказывает нам неоценимую помощь во всех видах общественных работ. Учителя надо уважать и почитать! Однако нельзя, товарищ Махмудов, постоянно жить, как говорится, за чужой счет, Давно пора овладеть грамотой!

Махмудов невесело вздохнул:

— Вы же знаете, товарищ секретарь, я из батраков… Потом на заводе работал. Была ли возможность учиться?…

— Сейчас вчерашний рабочий стал уже инженером, сейчас рабочий — учитель, агроном, врач. Сегодня для вчерашних пролетариев широко открыты все дороги к знаниям! Надо только хотеть и трудиться, трудиться и хотеть, товарищ секретарь партийной ячейки!

— Но ведь заново не родишься, товарищ Демиров…

— Сколько вам лет?

— Наверное, уже за сорок…

— Почему — наверное? Разве вы не знаете точно? Покажите мне ваш партбилет.

Махмудов начал рыться в карманах:

— Кажется, он у меня в другом пиджаке, дома остался… Демиров вынул из внутреннего кармана свой партбилет:

— Партийный документ должен быть постоянно при вас, товарищ коммунист!

— Я сейчас принесу его…

— Только побыстрее! — сказал Демиров. — Я пока познакомлюсь с остальными протоколами.

Махмудов пулей выскочил из партийной комнаты. К счастью, он жил поблизости. Демиров, еще не успел дочитать до конца один протокол, как он уже вновь стоял перед ним, запыхавшийся; протянул Демирову красную книжечку:

— Вот, пожалуйста, товарищ секретарь!.. Демиров раскрыл партбилет:

— Действительно, вам уже сорок один год. — Неожиданно мягко улыбнулся: Как говорится, вы в самом расцвете духовных и физических сил, товарищ Махмудов. Но это следует подтверждать делами. Партийный стаж у вас не маленький — двенадцать лет. И поэтому должен сказать вам, что мы не можем мириться с вашей малограмотностью — Ведь вам не семьдесят лет, как Мюршюду-оглу. Впрочем, он может быть только примером для вас. Он — старше, но фермой руководит образцово.

Махмуд уныло кивнул:

— Да, Мюршюд-оглу неплохой колхозник, славный старик!.. — Помолчал немного и вдруг сказал с обидой в голосе: — Товарищ Демиров, освободите меня!.. Сделайте меня хотя бы помощником этого Мюршюда-оглу!

Демиров насупился:

— Нет, товарищ Махмудов, не о том вы говорите! Быть заведующим фермой не так уж трудно. А вот работать на посту секретаря колхозной партийной организации — дело нелегкое. Что же получается?… Вы, член партии и глава местных коммунистов, хотите бежать с трудной работы на легкую?! Нехорошо! Не о том вы думаете, товарищ парторг! Прежде всего вы должны составить конкретный план работы. Сделайте это немедленно! А вечером мы обсудим этот план на партийном собрании. Посоветуемся.

— Собрание будет открытое или закрытое?

— А как вы считаете?

— Лучше созвать закрытое собрание, товарищ Демиров…

— Это почему же?

— Ведь мы будем обсуждать рабочий план нашей партийной организации — это раз. А во-вторых, на собрании будете вы — наш секретарь райкома!

— Это не аргументы, — усмехнулся Демиров. — Гораздо целесообразнее сделать собрание открытым.

Махмудов продолжал упорно настаивать на своем:

— Честное слово, товарищ секретарь, поверьте мне, лучше, если собрание будет закрытое!

— Но почему, почему? Каковы ваши доводы в пользу этого? Не вижу резона, объясните!

— Я уже сказал вам: мы будем обсуждать рабочий план!

— У нашей партии нет и не может быть ничего такого, что она могла бы скрывать от трудящихся масс! — твердо парировал Демиров.

— Тогда пусть собрание ведет председатель колхоза, пусть он отчитается о работе колхоза. Раз собрание открытое…

— Нет, — перебил Демиров, — отчитываться о работе партячейки будете вы, ее секретарь!

— Уборочная пора в самом разгаре, надо мобилизовать массы на уборку зерна и овощей, — твердил Махмуд, — поэтому отчитываться должен Годжа-оглу!

— Если мы с пользой поговорим о планах местной партийной организации, если мы обсудим их, так сказать, всенародно — это будет способствовать росту доверия народа к партии и тем самым росту энтузиазма колхозников, работающих на полях!

Махмудов не нашел, что возразить против этого довода.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Оживленные голоса на улицах деревни заставили Кесу, уже несколько недель скованного жестоким приступом застарелого ревматизма, подняться с постели, подойти к двери. Он увидел свою двоюродную сестру, тридцатипятилетнюю вдову Гюльэтэр, которая подходила к его дому (приземистой хибаре в одну комнату), окруженному зарослями густого бурьяна.

— Что происходит в деревне, сестрица? — начал допытываться Кеса, когда Гюльэтэр вошла в дом.

— Жернов везут… Сам знаешь, всегда так: этот хвастун Годжа-киши любит поднять шум на весь свет!.. И еще говорят, будто к нам приехал какой-то большой начальник…

Кеса принялся упрашивать сестру, чтобы она сходила и узкала точно, кто приехал. Гюльэтэр ушла.

Эта рано состарившаяся, безвременно увядшая женщина, мать двоих сирот, была единственным человеком, кто не отвернулся от Кесы, пришел на помощь в трудный для него час. Возможно, если бы не она, Кеса не выжил бы. Еще неделю тому назад он был настолько плох, что не мог пошевельнуть рукой, поднести ко рту ложку с рисовой кашей. Мало-помалу болезнь сдавалась, и в последние два дня Кеса начал даже высовывать нос из дома на улицу.

Когда-то, лет пятнадцать назад, Кеса был немного влюблен в Гюльэтэр. Он даже неоднократно намекал ей о своем чувстве, но до официального предложения дела не довел. Гюльэтэр подождала-подождала, а потом, боясь навеки остаться в девицах (ей уже перевалило за двадцать), вышла замуж за пожилого мельника из соседней деревни Ардыджлы. «Какой ни есть, а все-таки муж!..» — рассудила она. Старик жил недолго, однако, уходя в царство небесное, успел все-таки оставить в память о себе двух хилых, рахитичных детишек, двух сынков. Привязав одного младенца к спине платком, другого держа на руках, неудачница вдова вернулась в Дашкесанлы. Поселилась в родительском доме, убогой глинобитной хибарке, отдав всю себя воспитанию сыновей. Но и в этом деле ей не повезло. Сыновья росли бестолковыми. Достигнув отроческого возраста, начали обижать мать, ни во что не ставили ее, помыкали ею, как хотели.

Бедная женщина, чувствуя, что «любовь» сыновей и впредь не предвещает ей ничего доброго, мечтала обрести себе хоть какую-нибудь защиту от них. Когда в деревню неожиданно вернулся Кеса, ее «первая любовь», эта мечта обрела более реальные контуры, хотя ее тяжело больной двоюродный братец в это время был ближе к воротам деревенского кладбища, чем к столу сельсовета, где теперь по новым правилам, без моллы и Корана, скреплялись брачные узы.

Однако строптивый характер эгоистов сыновей не подавал надежд на перемены к лучшему в ее жизни, и поэтому Гюльэтэр все-таки склонялась мысленно к семейному союзу с Кесой. «Он свой, близкий, родной человек!.. — рассуждала она. — Как-никак сын моего дяди, двоюродный брат!.. Он меня всегда защитит!..» Гюльэтэр ухаживала за больным, готовила ему еду, убирала в доме и выполняла все другие, часто довольно неприятные обязанности больничной сиделки.

Гюльэтэр вернулась довольно скоро. Кеса к этому времени уже опять лежал в постели.

— Ну, сестрица, узнала? — спросил он нетерпеливо, едва Гюльэтэр закрыла за собой дверь. — Кто приехал?

— Узнала, узнала, братец! — оживленно затараторила женщина. — Все узнала, как ты просил! Для тебя я все и всегда готова сделать!..

— Так кто же приехал к нам? Говори скорее, не тяни, прошу тебя! взмолился Кеса.

— Демиров…

— Демиров?! Сам Демиров?! Наш райком?!

— Он самый.

Лицо Кесы запылало. Взволнованно забилось сердце. «Зачем приехал Демиров?… Что случилось?… Может, председатель Годжа-оглу совершил какое-нибудь противозаконие?… Может, Демиров приехал снять главу колхоза, свергнуть?! Но кого тогда назначат на его место председателем?…»

Гюльэтэр прервала мысли Кесы самым прозаическим образом:

— Братец, а где кастрюлька? Ты съел кашу, которую я сварила тебе утром?

— Поел немного, — ответил Кеса.

— А почему не всю? Ты должен много есть, братец, иначе совсем ослабнешь…

— Пусть ослабну!.. — капризно сказал Кеса. — Пусть подохну!.. К черту все!.. К дьяволу!..

— Упаси аллах, братец!.. Упаси аллах!.. — запричитала женщина. — Зачем ты так говоришь?! Ведь я тебя так же уважаю, как и твоего покойного отца, моего дядю Гулалы! Ты же знаешь, что у меня никого больше нет, кроме тебя!.. А ты так говоришь!.. Побойся аллаха!.. Ты должен много есть, тогда ты окрепнешь, поправишься и опять пойдешь на свою службу!.. Ведь ты немаленький человек в районе! Сам исполком приезжал навестить тебя… этот… как его?… Субханзаде… Субханверзаде… или как его там?… Не могу выговорить… А когда он уехал, по деревне пошли всякие слухи…

Кеса заерзал под рваным, нечистым одеялом, приподнялся на локтях, оторвав голову от подушки.

— Что же говорят люди?

— Да всякое…

— Что именно? Говори поскорее, женщина! Не томи душу!

— Говорят: Кеса большой человек. Не будь это так, к нему не приехал бы сам исполком!

Надо сказать, что после того как некоторое время тому назад Субханвердизаде побывал в Дашкесанлы и навестил больного Кесу в его жалкой лачуге, Гюльэтэр начало распирать от гордости. Судача с соседками, она превозносила до небес своего братца, похвалялась будущим муженьком.

— А что еще говорят обо мне? — поинтересовался Кеса. — Расскажи, пожалуйста, сестрица!..

— Говорят, Кеса опять поднимется в седло, возьмет в свои руки власть! — В голосе Гюльэтэр прозвучало нескрываемое ликование. — Ну и другое тоже говорят… Завистников много! Болтают всякое… Особенно эти из рода Годжи-киши, да накажет их аллах!.. Старик и его родичи никогда не были в Дружбе с нашим родом. Не были и не будут!

— А что говорит сам Годжа-киши, женщина? Знаешь, наверное? Что болтает обо мне?…

— Знаю. Говорит: Кеса — шайтан, доносчик, кляузник!.. Будь он неладен этот Годжа-киши!.. Не могут люди из его рода вынести чужой славы, не хотят, чтобы человек не из их рода сверкал!.. Сами хотели бы затмить солнце!

— Что еще они говорят?

— Говорят: Кесу надо выгнать из деревни, Кеса — зараза для дашкесанлинцев! Враг, братец, всегда говорит по-вражьи… Они хотели бы, чтобы вся власть находилась в их руках. Они злятся, что из нашего рода, гулалинского, вышел большой человек — ты, Кеса!.. Ты — у них бельмо на глазу! Они страшно мучаются оттого, что ты, Кеса, стражем стоишь у больших дверей всего нашего района!.. Очевидно, они сами хотели бы захватить в свои руки те двери! Они думают: почему ключ от этой двери власти должен находиться в руках Кесы?! Этим ключом, считают они, должны владеть они сами!

Губы Кесы искривились, он презрительно усмехнулся, произнес тихо и желчно:

— Если бы они могли, они овладели бы ключом даже от двери самого аллаха!.. Что ж, пусть попробуют!.. Пусть попробуют подступиться к двери аллаха!.. Но если я не умру — мы посмотрим, чья возьмет! Посмотрим!..

— Ах, братец, ради всевышнего, не говори о смерти! — слезливо взмолилась Гюльэтэр. — Не пугай меня!.. Я не переживу этого!.. Пожалуйста, братец!.. Ради аллаха!..

По лицу женщины потекли обильные слезы. Кеса отвернулся к стене, прохрипел:

— Кастрюльку с кашей унеси, душа не принимает… К черту все!.. Подохнуть бы!..

Гюльэтэр заплакала навзрыд. Кеса прикрикнул на нее:

— Перестань!.. Ступай отсюда, женщина!.. Мешаешь мне думать… Надоела со своими слезами!..

Гюльэтэр тотчас примолкла, взяла с табуретки кастрюлю с остатками каши и, шмыгая носом, тихо вышла.

Кеса остался один в темной комнате. В возбужденном мозгу рождались картины недавнего прошлого…

Вот он, всемогущий Кеса, правая рука самого председателя райисполкома (да что там рука — шея, про которую сказано: «Куда шея захочет — туда и повернет голову!»), вот он стоит в приемной у двери кабинета Гашема Субханвердизаде, а посетители со страхом, мольбой в глазах, с благоговением смотрят на него, хотят заручиться его благосклонностью.

Разве он, Кеса, не был совсем недавно олицетворением власти, самой властью?! Его власть распространялась не только на посетителей в приемной Гашема. По звонку Кесы служащие городка начинали и кончали свой рабочий день. Можно сказать, в течение нескольких часов эти люди находились во власти Кесы, он командовал ими с помощью своего звонка, как бы приказывал: «Работать! Всем работать!.. Хорошо работать!.. Всё!.. Конец работы!.. Достаточно!.. Идите по домам, но помните: завтра не опаздывать на работу! Я слежу за каждым!..»

О, в его руках была немалая власть! Он помогал и покровительствовал другим, например нерадивому ленивцу Фирману, работнику коммунхоза. Он, Кеса, когда это было нужно, поднимал телефонную трубку и запросто, как равный, нет как начальник, звонил самому заведующему коммунхозом — отчитывал его, наставлял, диктовал ему свою волю.

Да что там заведующий коммунхозом!.. Кеса не боялся при случае сцепиться даже с таким драконом, как Худакерем Мешинов!.. Он ругался с самим прокурором Дагбашевым. Он никого не боялся, ни с кем не считался!

Люди хотели дружить с ним, заискивали перед ним. Взять, к примеру, телефониста Тель-Аскера… Что ему надо было от бедного звонаря-курьера Кесы? А ведь он ходил за Кесой как тень. Когда Кеса хворал, ежедневно проведывал его.

Вот перед мысленным взором Кесы встает картина воскресного базара… Толпы снующих туда-сюда людей!.. Прямо-таки людской муравейник! Перекупщики-посредники, сидя верхом на осликах, спешат, пробиваются в глубь базара, где у забора расположились со своими мешками и тюками приехавшие из дальних деревень крестьяне. Кудахчут куры, блеют овцы!..

И он, Кеса, тоже здесь, ходит по рядам! Он и тут персона! Все его знают, то и дело слышится: «Смотрите, это наш Кеса!»

Каждую неделю по воскресеньям Кеса прогуливается вот так по базару. Торговцы наполняют его огромные, как мешки, карманы грецкими орехами, фундуком. Кеса не хочет брать, отказывается, но карманы все равно наполняются. Торговцы так уважают Кесу, что хотят непременно одарить его чем-нибудь. Некоторые даже суют ему в руки узелки, в которых все те же орехи, фрукты, яйца. Кеса вертит головой по сторонам, обращается* к людям, которые рядом: «Ну что с ними поделать…»

Ему говорят: «Ай, Кеса, наше уважение к тебе так же велико, как и эти горы, вершины которых в тумане!..»

Кеса в ответ: «Но ведь нехорошо, дорогой!.. Нехорошо, если мы, советские служащие, начнем набивать на базаре карманы орехами!..»

Торговцы орехами возражают Кесе: «Что в этом особенного, Кеса? Каждый орех, подаренный от чистого сердца, — это конь». Кеса в ответ улыбался: «Да зачем мне столько коней, чудак-человек?»

А вот еще одна картина оживает в памяти Кесы… Из кабинета Субханвердизаде доносятся подозрительные звуки: кто-то пытается открыть железный сейф. Кеса крадется на цыпочках, он похож на кошку, которая вот-вот сделает прыжок и поймает мышь!.. Он врывается в кабинет Гашема и… застает Абиша на месте преступления. Абиш падает ему в ноги, плачет, умоляет, но сердце Кесы — камень!.. Он, Кеса, не знает жалости. Кеса на работе, сейчас для него не существует ни родных, ни знакомых! Кеса ведет несчастного Абиша по улице прямо к дому Субханвердизаде, заявляет там: «Вот он — взломщик сейфа!» Вскоре приходит следователь Алияр. Вызывает бухгалтера, затем милиционеров. Начинается допрос, после которого Абиша арестовывают.

Бедная жена Абиша Карабирчек, с грудным младенцем на руках, ходит к районным начальникам, льет слезы. Субханвердизаде неумолим.

Кеса хорошо знает этого волка, этого тигра, этого барса!

Возможно, Абиш раньше самого Кесы узнал, что в сейфе Субханвердизаде хранятся доказательства коварных козней этого человека?… Возможно, Абиш, как и многие другие, пал невинной жертвой козней Гашема?…

Где теперь Абиш? Как сложилась его судьба? Выпустили его из тюрьмы? Жив ли он?

Вот перед взором Кесы встал Субханвердизаде!.

Кеса лежит и думает. Думает, думает… Сердце неспокойно бьется в груди. Кеса задает себе вопросы. Как же ему поступить?… Возвратиться ли назад в райцентр?

Гюльэтэр восхваляет его, гордится им, однако, кажется, ему, Кесе, совсем не хочется возвращаться назад, занимать свой пост У двери Гашема! Чувствует он, что над головой Гашема сгущаются черные тучи…

Как, как же ему поступить?…

Здесь, в деревне, тоже не останешься, не любят его дашкесанлинцы. На кого он здесь только не доносил! На многих дашкесанлинцев поступили в райцентр, в ГПУ, «материалы», состряпанные нечистой, шайтанской рукой Кесы.

Возможно, Годжа-киши прав, утверждая, что тяжелая болезнь Кесы — кара небес?… Мало ли пришлось Кесе в своей жизни часами лежать на сырой, холодной земле, выслеживая кого-нибудь, подглядывая, скажем, за тем же Годжой-киши, за его сыном председателем Годжой-оглу: «Интересно, что они там так долго возятся в огороде?… Не закапывают ли золото?… Не выкапывают ли оружие?»

Мысли Кесы лихорадочно работают… Стучит в груди мятежное сердце. Стучит, стучит! Не хочет успокаиваться.

Итак, в Дашкесанлы приехал сам Демиров!.. Зачем, зачем?! С какой целью?… Не рассказать ли ему все, что ему, Кесе, известно?… Не открыться ли?… Если откроется, сколько минут ему, безрогому Кесе, удастся продержаться в схватке с рогатым дьяволом Субханвердизаде?! Не скажет ли Гашем, грозно поводя налитыми кровью очами: «Стереть в порошок этого кулацкого прихвостня, эту мерзкую заразу, отравляющую нашу цветущую землю!.. В каталажку его, в свинарник — этого врага народа!..»

Так встретиться сейчас Кесе с Демировым или нет? Если он пойдет к нему, рассказать ли все, что он, Кеса, знает, — про козни Субханвердизаде против Рухсары Алиевой — Сачлы, про то, как попал в западню Абиш, и про многое другое?…

Да, но, с другой стороны, что Демирову могут рассказать про Кесу дашкесанлинцы? И уж конечно этот Годжа-киши, отец колхозного председателя, постарается опозорить его перед секретарем райкома!..

Так пойти ему к Демирову или не пойти? Может ли он сейчас кому-либо противостоять, он, несчастный больной, едва способный шевелить руками и ногами, страдающий от жестоких болей во всем теле, он — когда-то всесильный Кеса?!

Корявый, темный палец Годжи-киши направлен ему в лицо, сейчас он вонзится в его лоб, как стрела!.. «Таков конец всех доносчиков!» — кричит старик ему в лицо.

Кеса корчится под рваным одеялом и в который раз мысленно восклицает: «Что же делать?… Что делать, господи?… Научи!»

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

В правлении колхоза счетовод Рашид, юноша с гладкими, зачесанными назад рыжеватыми волосами, с комсомольским значком на груди, толково и уверенно рассказывал Демирову о том, как у них в колхозе налажен учет работы бригад, звеньев, отдельных колхозников; как начисляются трудодни, кто у них передовики; раскладывал перед секретарем райкома таблицы и ведомости, испещренные цифрами.

«Молодец парень! — думал восхищенный Демиров, время отвремени делая какие-то пометки в своей записной книжке. — Учет в Дашкесанлы организован отлично, образцовая работа! Очень важно, чтобы с опытом организации колхозного труда и распределения трудодней познакомились и другие колхозы района… Буду об этом особо говорить на предстоящем районном съезде колхозников-передовиков!»

— Товарищ Демиров, — говорил юный счетовод, — мы скрупулезно учитываем работу каждого колхозника, что немедленно находит свое отражение в его трудовой книжке, и это сразу же, наглядно, дает свои плоды. Колхозник знает: у нас нет уравниловки, мы ценим работяг. И он не боится работать, не боится переработать, трудится с энтузиазмом, как на самого себя. Но в то же время колхозник знает, что он работает на весь большой колхозный коллектив, и это обстоятельство делает его работу в его же глазах значительной, важной. Это способствует быстрому росту производительности труда в колхозе. Плохо организованный учет работы колхозников подрывает основы колхозного строя. Так нас учили в Баку на курсах при Наркомате земледелия, и так мы здесь стараемся работать. — Умолкнув, молодой человек достал из стола коричневую картонную папку, раскрыл ее и положил перед Демировым, который сидел напротив: — Вот результат ревизий! Трижды нас проверял район, один раз — Наркомат земледелия и один раз — специальная бригада Центрального Комитета партии. В каждой из этих ревизий принимал участие и наш секретарь партячейки товарищ Махмуд Махмудов. Здесь есть и его подписи.

Демиров начал просматривать акты ревизий. Сказал глубокомысленно:

— Верно говорят: в каждом деле организация и учет — залог успеха!

Сидевший у двери на стуле Галифе-Махмуд произнес:

— Учет у нас налажен неплохо, товарищ Демиров…

Махмуда удручала мысль о предстоящем открытом партийном собрании. Он даже начал волноваться, словно собрание уже началось и ему предоставлено слово для отчета.

Демиров, будто читая его мысли, спросил:

— Товарищ Махмудов, вы начали готовиться к сегодняшнему собранию? Людей надо оповестить загодя, чтобы все пришли. Позаботьтесь, пожалуйста!

Махмуд вскочил со стула, руки по швам, прямо-таки солдат перед командиром:

— Колхозники уже знают о вашем приезде, товарищ секретарь райкома! Все придут, ручаюсь, ни один не усидит дома. Старухи и те притащатся…

— Но вам-то ведь тоже надо подготовиться, товарищ секретарь партячейки, спокойно, чуть иронически сказал Демиров. — Или вы как пионер — всегда готовы?!

По правде говоря, Махмуд совсем не собирался готовиться к предстоящему собранию. Он считал, что всякие там записи, листочки, тезисы только сбивают человека. Он любил говорить без подготовки, «от души», «на чувстве».

И снова, казалось, Демиров отгадал его мысли. Заметил, уже без юмора, строго, хотя и сдержанно:

— Открытое партсобрание — вещь серьезная и ответственная! К нему надо готовиться. Экспромты здесь исключаются. Предстоит разговор о проделанной работе, о том, что пока еще не сделано, о том, что надо сделать. — Помолчав, сказал: — Идите, товарищ Махмудов, готовьтесь. Подумайте, соберитесь с мыслями, набросайте план выступления, побеседуйте с коммунистами, подготовьте другие выступления! — Видя, что Махмуд стоит перед ним как истукан, не двигается, добавил: — Таков мой настоятельный совет!

Махмудов безмолвно вышел. По дороге к своему дому он ломал голову, терзаясь: «Интересно, кто наговорил на меня?… Кто очернил меня в глазах Демирова?… Кто донес?… Кто оклеветал?… Явно, Демиров имеет на меня зуб!.. Как приехал в наш район, сразу же взъелся на меня!.. Житья нет от этих доносчиков-кляузников!.. Сволочи!.. Явно кто-то оклеветал меня, очернил перед секретарем райкома… С мальчишкой-счетоводом, у которого молоко на губах не обсохло, вон как ласково говорит, а со мной?!»

А между тем никто не донес на Махмудова, никто не накляузничал, никто не опорочил его в глазах Демирова. Секретарь райкома относился к нему не более пристрастно, чем ко всем остальным колхозным секретарям партячеек в районе. Просто, несмотря на первые успехи нового колхозного движения, предстояло сделать еще очень многое, достигнутые успехи были довольно относительные, производительность труда в колхозах оставляла желать много лучшего, и секретарь райкома Демиров был справедливо строг к руководителям низовых партийных организаций.

Вскоре в правление колхоза пришел Годжа-оглу. Весть о приезде в Дашкесанлы Демирова застала его в поле. Сделав необходимые распоряжения, он заторопился в деревню.

Ответив на интересующие Демирова вопросы, Годжа-оглу рассказал о делах, о жизни колхоза, о трудностях так, как они представлялись ему, главе колхоза и жителю Дашкесанлы.

— Не очень-то просто, товарищ Демиров, строить коммунизм. Строим, можно сказать, на голом месте, — говорил он доверительно. — Однако я верю в нашу святую мечту. Построим! Когда нас, бакинских рабочих, отправляли по деревням, помню, с напутственным словом на митинге выступил наш дорогой Сейфулла Заманов, сказал: «Мы, бакинские пролетарии, построим коммунизм в азербайджанских деревнях!.. И нет у нас в жизни иной мечты, иной цели!.. Каждый шаг в нашей жизни, каждое наше дыхание будут подчинены этому важному делу!..» Мы все, кто был на митинге, горячо аплодировали Сейфулле. И вот уже Сейфуллы нет среди нас… — Годжа-оглу умолк. Молчал и Демиров. Потупил голову. Он хорошо чувствовал, что происходит в душе этого огромного, богатырского телосложения человека, близкого друга Сейфуллы Заманова.

— Когда Сейфулла умирал, — снова заговорил Годжа-оглу, — я был рядом. Он бредил, без конца повторял: «Я призываю партию!.. Партия разберется!.. Партию нельзя обмануть!..» Бедный Сейфулла!..

Демиров вздохнул:

— Он был прав: партию никто не сможет обмануть, партия разберется!.. Очень жалко Заманова. К сожалению, таковы за-кони борьбы: без жертв не обходится…

— Его сразила предательская пуля, пуля классового врага! Всякие разговоры, что в этом деле замешана женщина, — вздор!

— Полностью согласен с вами, Годжа-оглу. Это и наше мнение. Заманова убили враги советской власти! Ярмамеда уже освободили.

— Убийц надо найти во что бы то ни стало и покарать! Убийц — к ответу! Рука, поднявшаяся на представителя бакинского пролетариата, должна быть отсечена! — Годжа-оглу обернулся и сделал головой знак юному счетоводу, чтобы он вышел; юноша понимающе кивнул, тихо поднялся и скрылся за дверью. Председатель колхоза, продолжал, понизив голос: — Скажу вам откровенно, товарищ Демиров, мне очень не понравился Гашем Субханвердизаде. Не верю я ему! Я видел, он тогда в Чайарасы прикидывается, играет, притворяется. Мне вспомнились провокаторы того периода, когда я был на подпольной работе в Баку. Поведение Гашема напомнило мне этих двуличных предателей!..

Глаза Демирова сузились, в них загорелся холодный, злой огонек.

— То есть что вы хотите этим сказать? — спросил он. — Вы думаете, в убийстве Заманова замешан Субханвердизаде? У вас есть более веские доказательства, чем просто подозрение?

— Он играл!.. Вытащил платок, утирал слезы!.. Бился головой о стену!.. Актер!.. Притворщик!..

— Так, что еще?

— Я сердцем чувствую, что Субханвердизаде — предатель! Я не могу ошибиться, поверьте, товарищ секретарь!.. Демиров задумался, потом сказал:

— Хорошо… Вы мне ответьте, товарищ Годжа-оглу: вы мне, Таиру Демирову, можете поверить?… Можете мне поверить, как большевик, как вчерашний бакинский рабочий?

Годжа-оглу положил руку на грудь:

— Я вам верю, товарищ Демиров! Верю, как себе!

— Тогда знайте: враг будет уничтожен! Борьба имеет свои пути, свою тактику, свои законы. Мы будем беспощадны с врагами, с убийцами Заманова! Они не уйдут от нашей кары!

— Хочется верить в это, товарищ секретарь! Извините, вы немного моложе меня… Я хоть человек и необразованный, но ведь мы с вами товарищи — члены одной партии…

Демиров был заметно взволнован. Кивнул головой. Взяв руку Годжи-оглу, пожал ее:

— Да, да, мы хорошо понимаем друг друга!.. Враги ответят своей кровью за кровь Сейфуллы. И это не потому, что мы жестоки. Не поэтому! Напротив, мы, большевики, — гуманисты, мы хотим созидать! Наша с вами задача — укреплять и совершенствовать колхозную систему. В этом залог нашей победы над врагом. А с убийцами мы посчитаемся, они попадутся в капкан! Что касается вас, товарищ Годжа-оглу, все свои силы направьте на укрепление колхоза! Это — новое дело, нелегкое…

— За наш колхоз вы можете быть спокойны, товарищ секретарь! — заверил Годжа-оглу.

— Один колхоз дела не решает. Наша задача — сделать все колхозы в районе зажиточными, жизнеспособными!

— Рано или поздно мы добьемся этого!

— Рано или поздно — это нас не устраивает. Мы должны в короткий срок сделать колхозы полнокровными, зажиточными. Тогда в нашей стране будет достигнуто изобилие. Только этого надо добиться как можно раньше! Раньше!

Они помолчали.

— Нашего секретаря партячейки видели? — поинтересовался Годжа-оглу.

— Видел.

— Как он вам понравился — наш Махмуд Махмудов? Демиров улыбнулся, словно вспомнил что-то:

— По-моему, он неплохой, честный человек, но как секретарю партячейки ему надо помочь! — Сказал это, а про себя подумал: «Если Махмудов в корне не перестроит свою работу, сменим его на посту секретаря партячейки, пришлем сюда грамотного, умелого, активного товарища!» Шутливо заметил: — Между прочим, мы привезли в деревню ваш фамильный жернов. Как говорится, и я пахал!

— Я был сегодня у отца, видел его работу. Неплохой получился жернов.

— Годжа-киши рассказал мне много любопытного о ваших краях.

— Этот Годжа-киши немало попортил мне кровушки! — пожаловался Годжа-оглу.

— Из-за чего, хотел бы я знать? — заулыбался Демиров, вспоминая полемическую манеру старика вести разговор.

— Упрямства в нем много! Еще в те годы, когда только создавались колхозы, мы говорили крестьянам: жить надо вот так! А он кричал: нет, вот так!..

Демиров положил руку на плечо Годжи-оглу:

— Мы должны терпеливо разъяснять старикам, в чем они заблуждаются. Наш долг — уважать их. Признаюсь вам, у меня есть слабость к старикам. Осенью надо будет непременно созвать районное собрание стариков аксакалов, посоветоваться с ними по вопросам ведения сельского хозяйства. Старики могут подсказать нам много полезного.

Разговаривая, они вышли из правления на улицу. Годжа-оглу, поинтересовался у подошедшего к ним Мюршюда-оглу, как дела на ферме, дал кое-какие указания. Из своей комнаты на голоса вышел парторг Махмуд, на ходу засовывая в карман гимнастерки листок, испещренный «тезисами».

— Я хотел бы повидать моего знакомого — доктора Везир-заде, — сказал Демиров. — Где он живет?

Годжа-оглу показал рукой на двухэтажный аккуратный домик, усмехнулся:

— Вон там его поликлиника!

Они направились к дому, в котором энергичный бакинец организовал «медпункт».

Седобородый доктор встретил их на веранде, долго тряс руку Демирова. Визит секретаря явно растрогал его.

— А я уж думал, не зайдете, — говорил он. — Сейчас сыновья не очень-то балуют отцов вниманием!.. Демиров ласково обнял старика за плечи.

— Сын всегда в долгу перед отцом!

— Доктор пригласил гостей в свою комнату, усадил, начал расставлять на столе тарелки с различными фруктами и ягодами.

— Обратите внимание, товарищи, на эту ежевику! — говорил он восторженно. Можно сказать, квинтэссенция ценнейших земных соков, сплошные витамины! Жизненный эликсир! Эти ягоды я собирал вместе с моим юным другом Фатали. Обернулся к Демирову: — Очень вас прошу, дорогой Таир, остановиться у меня!.. Не обижайте старика, товарищ секретарь! У меня вам будет очень удобно. К тому же вы — мой бывший пациент, не забыли? Я заставлю вас есть вот эти фрукты. Каждый плод, каждая ягодка целебное во сто крат самого чудодейственного лекарства!..

Смеялся Таир, смеялись остальные гости. Глядя на них, смеялся и сам старик Везирзаде.

После того как Демиров побывал в поле, на токах, побеседовал с колхозниками, Годжа-оглу повел гостя к себе домой. Шли как бы двумя рядами: в первом — Годжа-оглу, Демиров и Махмудов, так сказать — начальство, во втором, за ними, чуть приотстав, — доктор Везирзаде и Мюршюд-оглу. Они поднялись по дороге на склон горы, откуда открывался вид на всю деревню, расположенную ниже.

Годжа-киши был уже дома, пил на веранде чай. При виде гостей на улице поднялся, прошел к калитке, распахнул ее:

— Добро пожаловать! Добро пожаловать!

Все вошли во двор.

Под развесистым тутовым деревом стояла широкая тахта, покрытая ковром; на ковре лежало несколько бархатных подушечек для сидения.

Демирову понравился уютный дворик, обнесенный плетнем, почти сплошь увитым вьюнком и фасолью; у плетня вплотную густо росли подсолнухи и кукуруза. Сев на тахту, Демиров почувствовал прямо-таки блаженство: его натруженные за день ноги обрели наконец покой.

Доктор Везирзаде сказал, обращаясь к Годже-киши:

— Нам давно надо было посидеть с тобой, побеседовать обстоятельно! Ты старик, я — старик, мы поймем друг друга. Да вот дела мешают и тебе и мне… Все некогда!..

— Зимой наговоримся, — усмехнулся Годжа-киши, — когда снег подопрет двери домов…

— Может, и не доживем еще до зимы, — вздохнул печально доктор. — Наши дела такие…

— Почему это не доживем? — возразил старый каменотес. — Там, где поселился доктор, там ангел смерти Азраил бессилен что-либо сделать!.. Когда у нас не было доктора, Азраил носился на своем коне по нашей деревне и умывал людей. Теперь у нас есть ты, и мы не желаем знать, что такое смерть!

— Ошибаешься, брат Годжа, — сказал серьезно Везирзаде, — врач бессилен побороть смерть.

— Что же тогда делает врач? Только продлевает муки больного? Дает отсрочку?

— Врач подает надежду. Человек сам противостоит Азраи-лу, борется с ним.

Годжа-киши не успел ответить доктору, так как сын окликнул его с веранды:

— Отец!

Старик поспешил на зов, и они начали вполголоса совещаться, чем и как угощать гостей. В обсуждении этого вопроса приняла участие и хозяйка дома, жена Годжи-киши.

Седобородый доктор, примостившись на тахте рядом с Демировым, заметил:

— Люблю стариков, которые не лезут за словом в карман. Я сам немного такой.

Стоявший рядом Мюршюд-оглу подтвердил:

— Да, наш аксакал Годжа-киши из тех, кто кого угодно сразит словом наповал! Лучше с ним не связываться. Махмуд недовольно поморщился:

— Мне вот только не нравится привычка старика говорить на белое «черное».

В этот момент, неожиданно для всех, от калитки отделилась человеческая фигура, приблизилась к тахте и молча склонилась в поклоне перед секретарем райкома.

— Кто это? — спросил Демиров у Махмудова. — Вы знаете этого человека?

— Еще бы!.. — усмехнулся парторг. — Это Кеса, знаменитый… — Он умолк, не договорив.

— Да, да, припоминаю, я где-то видел этого человека, — сказал Демиров.

— В райцентре, — уточнил Махмуд. — Он у вас там курьером работает и звонарем в райисполкоме… Кеса жалобно заговорил:

— Заболел я, товарищ Демиров, тяжело заболел… Ослабел, едва ноги передвигаю…

— Почему же вы не обратились к доктору? — спросил Демиров. — Или обращались? — Он перевел взгляд на Везирзаде: — Дорогой Ибрагим-бек, вы не лечили его?

— Я впервые вижу этого человека! — сказал доктор. Встал с тахты, чтобы получше рассмотреть таинственного гостя. — Что у вас болит, милейший? VI почему вы до сих пор не явились ко мне? Или вы не слышали, что в деревню приехал доктор, то есть я?! Так что у вас болит, я спрашиваю!

— Боль живет в моем сердце, — простонал Кеса, приложив руку к груди. — Вот здесь…

— Я бы и сердце ваше выслушал, надо было непременно заглянуть, — сказал Везирзаде.

— Товарищ Демиров!.. — протянул Кеса плаксиво и замолк.

— Слушаю вас, — отозвался секретарь райкома.

— У меня — горе. Ах, знали бы вы, сколько у меня горя! Это такое горе!.. — Кеса засопел, хрипло кашлянул несколько раз. — Клянусь вам, товарищ секретарь, горе убьет меня!..

— В чем же заключается ваше горе, товарищ? — участливо спросил Демиров. Расскажите мне!

— Горе мое в том, что я… не могу… вернуться туда… — Голос Кесы прерывался и дрожал: — Не могу вернуться в райцентр!..

— Почему же?

— Нельзя мне туда возвращаться… Клянусь вам честью — нельзя!.. Невозможно!..

— А как же ваша работа? Где вы теперь будете трудиться? Вы думали об этом?

— Если бы здесь нашлась для меня работа… — промямлил Кеса. — Я бы с удовольствием…

Демиров, сделав рукой широкий жест, живо сказал:

— Работа в колхозе найдется для кого угодно!.. Чего-чего, а работы здесь хоть отбавляй!..

В этот момент к ним подошел Годжа-оглу.

— Товарищ председатель колхоза, — обратился к нему строго Демиров, почему вы не входите в положение этого человека?

— В каком смысле не вхожу, товарищ Демиров? Секретарь кивнул на поникшего Кесу:

— Во всех смыслах!

— Мне бы работу, товарищ райком!.. — скулил Кеса. — Такую работу, на которой бы мое горе… Поймите меня!.. Демиров продолжал хмуриться:

— Почему бы вам не обеспечить товарища работой? В его годы лучше быть колхозником, чем курьером и звонарем. Сельское хозяйство — занятие благородное, почетное!..

— Сельчане не очень довольны Кесой, товарищ Демиров, — объяснил туманно Годжа-оглу.

Секретарь пристально посмотрел на съежившегося, побледневшего Кесу.

— Почему? По-моему, этот человек способен вызывать у других только жалость к себе…

— Пусть он сам скажет — почему! — буркнул Годжа-оглу. Кеса еще ниже опустил голову, снова закашлял надрывно.

— Тому, кто хочет работать, надо помочь! — настоятельно добавил Демиров.

Наступила неловкая пауза, которую нарушил Годжа-оглу:

— У нас на дальней речке есть мельница, уже несколько лет не работает. Мы собираемся привести ее в порядок и запустить. Могу назначить Кесу туда мельником.

Отец не дал ему договорить, перебил возмущенно:

— Что?! Мельницу?! Доносчик не достоин не только развалившейся мельницы даже развалившейся могилы!..

Каждое слово Годжи-киши ударом молота обрушивалось на голову Кесы. Опозоренный, он готов был провалиться сквозь землю.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Было раннее утро.

Густой темно-сизый туман окутывал вершины снежных гор, сползал вниз, заливая молочной мглой скалистое ущелье, на дне которого некогда стояла старинная крепость.

Уже несколько дней подряд по ночам в ее развалинах полыхал костер. Днем его гасили. Но в это неприветливое утро костер продолжал гореть. Мехрали, по кличке Кемюр-оглу, то и дело подбрасывал в него хворост, ворошил длинной палкой головешки. Это было его обычное и, надо сказать, любимое занятие.

Мехрали от рождения был необычайно смугл лицом, и за это еще в детстве получил кличку Кемюр-оглу, что значит «сын угля». Так эта кличка за ним и осталась. После того, как Кемюр-оглу пристал к банде Зюльмата, выяснилось, что и душа этого человека так же темна, как и его лицо. Он был жесток, коварен и, надо отдать ему должное, абсолютно бесстрашен. Казалось, у Кемюра-оглу нет нервов. В банде он считался правой рукой Зюльмата. Убивая людей, он словно получал удовольствие. Руками Кемюра-оглу Зюльмат расправился с Сейфуллой Замановым, равно как и со многими своими личными кровными врагами. Кемюр-оглу был исполнителем злой воли Зюльмата, его палачом, его телохранителем, верным псом — черным клыкастым волкодавом. Несмотря на свою примитивную, животную натуру, он был смекалист, обладал обостренной интуицией, звериным чутьем, как в прямом, так и в переносном смысле слова; к примеру, сразу чувствовал, если кто-нибудь из членов банды начинал зариться на «пост» главаря, то есть мечтал о свержении Зюльмата (были такие), или колебаться, подумывать о «явке с повинной» в ГПУ к Гиясэддинову. Над такими Кемюр-оглу безжалостно вершил свой короткий суд, предварительно заручившись согласием Зюльмата; при этом огнестрельному оружию он предпочитал свой короткий, видавший виды кинжал, с которым никогда не расставался.

Зюльмат втайне побаивался этого «черного жилистого дьявола», как он называл про себя Кемюра-оглу. Иногда думал: «Не дай аллах, этот зверь когда-нибудь взбесится, порвет цепь, на которой я держу его!.. Плохо мне придется!.. Он вмиг отгрызет мне голову!.. Но тогда чего я жду?… Вон он сидит, как огнепоклонник, перед своим костром!.. Нет же у него глаз на спине!.. А этим баранам, сидящим рядом с ним, можно будет потом сказать, будто Кемюр-оглу снюхался с татарином Гиясэддиновым, собирался предать нас… Ну, отправь же его в ад!.. Или он в один прекрасный день отправит в ад тебя самого!.. Доставай маузер — вон его спина, с одной пули ты уложишь его, ну!.. Да, но с кем ты останешься?… С этим трусливым сбродом?! На что они способны?… Только грабить по ночам беззащитные деревеньки, поджигать колхозные стога?… Нет, без Кемюра-оглу тебе не обойтись!.. Славу тебе сделал он — бесстрашный, ловкий!.. Без Кемюра-оглу ты был бы не грозным Зюльматом, перед которым все трепещут, а обыкновенным грабителем, умыкателем колхозных коров и овец!..»

До сего времени Зюльмату удавалось легко держать Кемюра-оглу в повиновении, хотя механизм этого повиновения не был хорошо понятен ему самому. Большую роль в прочном единстве этих двух людей играла опять-таки звериная, точная интуиция Кемюра-оглу. Он понимал: Зюльмат хитер, опытен, осторожен; у Зюльмата на плечах голова, какой не обладает он, Кемюр-оглу, безграмотный горец, не способный связать двух слов; Зюльмат ушел в горы не для того, чтобы грабить колхозные отары и набивать живот шашлыком; у Зюльмата есть «дальний прицел», он хочет достать много золота и уйти за Араке; он, Кемюр-оглу, тоже хочет достать много золота и тоже уйти за Араке, с золотом там можно жить хорошо — купить дом, жен, хозяйство, скот; но Зюльмат не только хочет иметь много золота, он знает, как и у кого его достать, достает понемногу, достает и прячет. Где? Кемюр-оглу не знает, пока не знает, пока это его не очень интересует, но вот когда Зюльмат достанет много золота, соединит его с тем, что у него уже есть сейчас в тайнике, и двинется за Араке, вот тогда Кемюр-оглу решит, что ему делать — сопровождать ли Зюльмата или скрыться за Араксом одному, оставив Зюльмата здесь, в этих горах, вернее — в черной земле этих гор…

Костер дымил, сырые дрова плохо горели. Дым стлался низом, заползал во все закоулки крепостных развалин. Разбойники ворчали:

— Эй, Кемюр-оглу, загаси костер!.. Нет мочи — дым глаза ест!.. Имей совесть!..

— Загаси костер! Солнце уже взошло!.. Опасно!..

— Или ты погубить нас хочешь, Кемюр-оглу?… Сейчас ветер прогонит туман и нас могут обнаружить по дыму!..

Кемюр-оглу вертел головой направо-налево, с издевкой поглядывал на товарищей, скалил свои черные, гнилые зубы. Сказал наконец:

— Ничего, не сдохнете!.. Кому суждено быть повешенным, тот от дыма не помрет! — И захохотал, радуясь своей шутке.

Зюльмат, сидевший неподалеку от костра, на камне, завернувшись в косматую бурку, не одернул Кемюра-оглу, берег его авторитет среди членов банды, не желал вносить раскол и в без того зыбкое единство своего отряда, где все держалось на силе, на страхе, на окрике. К тому же сейчас он не мог обидеть Кемюра-оглу, своего «верного пса», так как этим утром собирался посвятить его в план предстоящей «операции», точнее — познакомить его с «заданием», полученным от Гашема Субханвердизаде в деревне Чайарасы в ночь после покушения на Сейфуллу Заманова. Еще тогда, стоя под окном комнаты для гостей, где находились Гашем и прокурор Дагбашев, слушая зловещий шепот Гашема Субханвердизаде, выносившего смертный приговор секретарю райкома Демирову и начальнику райотдела ГПУ Гиясэддинову, он, Зюльмат, решил, что исполнителем этого приговора будет опять-таки Кемюр-оглу, его «черный жилистый дьявол». Но тогда же он твердо решил и другое: прежде чем он возьмется за выполнение этого дела, Гашем Субханвердизаде раскошелится, отвалит ему «желтеньких».

Сейчас он думал как раз об этих «желтеньких». Надо повидаться с Гашемом и получить у него обещанное. После этого Демиров и Гиясэддинов умрут… Как?… Когда?… Это будет зависеть от обстоятельств. Главное — получить «желтенькие». Это гораздо сложнее, чем вторая половина дела. Субханвердизаде хитрая лиса. Он знает цену золоту, не бросят зря на ветер ни одного «желтенького». Никогда!.. Но Зюльмат чувствовал: ради «этого дела» он выложит золотишко. И патронами поможет, Без патронов его, Зюльмата, отряд погибнет. С патронами у них сейчас туго, едва хватит, чтобы отбиться, если на них нападут «ищейки» Гиясэддинова. И то неизвестно, чем может кончиться дело!.. Субханвердизаде никогда не давал им патронов бессчетно. Хитрец!.. Давал всегда столько, чтобы он, Зюльмат, постоянно чувствовал свою зависимость от него. Всякий раз, получая от Гашема «зернышки», он, Зюльмат, втайне негодовал: «Подлец!.. Сукин сын!.. Можно ли напоить верблюда из решета?!»

Да, это было именно так: без Субханвердизаде Зюльмат не сносил бы своей головы. «Дела» цепочкой связывали этих людей — Кемюра-оглу, Зюльмата, Субханвердизаде, Дагбашева…

— Эй, Кемюр-оглу! — окликнул Зюльмат. — Подойди! — Когда «верный пес» встал перед ним, сказал тихо, так, чтобы другие не услышали: — Есть одно дело, вернее — два…

Зюльмат, откинув край бурки, поднял на уровень уха левую руку и показал два пальца; многозначительно глядя на них, поиграл ими, затем перевел взгляд на лицо подручного.

Глаза Кемюра-оглу сверкнули и погасли. Дрогнули ноздри хищного носа с горбинкой.

— Что за дело? — спросил он так же тихо.

Зюльмат ребром ладони правой руки рубанул по верхушке поднятых пальцев, как бы отсекая их.

— Такое же дело, как в Чайарасы… Ночное дело… Понял?…

Кемюр-оглу приложил ко лбу свою черную, как обуглившаяся головешка, руку, выражая тем готовность повиноваться.

Зюльмат хлопнул его по плечу и поощрительно засмеялся:

— Ты у меня молодец!

— Приказывай!

— Прежде всего нам придется оставить отряд и пробраться к Субханвердизаде.

— Он опять здесь, в горах?

— Нет, у себя, в своем гнездышке.

— Как же мы проберемся в город? Опасно…

— Я знаю, как пробраться. Об этом не думай. Кемюр-оглу согласно кивнул головой:

— Я готов идти за тобой. Не в первый раз.

— Но не это главное, — продолжал Зюльмат. — Надо снести головы еще двоим. Понял?… Мы должны отправить на кладбище еще двух!.. Что скажешь?… Может, устал?…

Кемюр-оглу зловеще ухмыльнулся:

— Я от таких дел не устаю… Головы рубить легче, чем дрова для костра… Отправлять грешников на тот свет — приятное занятие, люблю кормить черную землю человечиной, ты это знаешь!..

— Знаю, — улыбнулся Зюльмат, похвалил: — Лихая голова! В землю должен лечь Демиров — секретарь райкома… Пусть земля проглотит его. Ясно?

Кемюр-оглу кивнул:

— Ясно.

У костра бандиты затеяли ссору при дележке хлеба. Зюльмат, раздражаясь, метнул взгляд в их сторону, продолжал:

— И второй тоже пусть идет следом за ним… Вдвоем им не будет скучно. Понял?

— Кто второй?

— Самый главный в ГПУ — Гиясэддинов… Понял? Кемюр-оглу рассмеялся, обнажив над гнилыми зубами неприятные ярко-красные, кровяные десны.

— Понял. А дальше?

— Дальше… — Зюльмат еще больше понизил голос: — Дальше надо смываться отсюда… Понял?… И как можно скорее!.. Для нас уже давно сшили саваны… Воронам и коршунам давно вручены пригласительные письма… Их приглашают…

— Куда?

— На обед — угоститься нами!.. Как говорят, кувшин, что по воду ходит, в воде и разобьется… Кто нам все простит? С тех пор как мы ушли в горы, мы угробили людей на целое кладбище!.. Ты сам это знаешь.

— Да, весь свет — наши враги!

— План на сегодняшний день таков: прежде всего надо переменить место лагеря. Мы здесь уже давно, нас могли засечь. Затем: вечером с тобой переберемся в город, заглянем домой к Гашему… Ясно?

— Ясно.

— Тогда поднимай людей, гаси костер. Пока туман, надо перебраться через гору и спуститься к реке Гочаз-су.

Спустя полчаса развалины крепости опустели. Костер был залит водой. Отряд Зюльмата звериной тропой уходил к перевалу. А в полночь Зюльмат и Кемюр-оглу были в городке. Садами, огородами, прячась в тени плетней и деревьев, пробирались к дому Субханвердизаде. Когда были почти у цели, затаились в проулке, присев за кусты сирени. Отсюда хорошо просматривалась вся центральная улица.

— Ты видишь этот дом напротив? — шепотом спросил Зюльмат.

— Да вижу… Гашема?… Нам туда?….

— Нет. Это больница. Там живет одна девушка… Ягненочек… Нежная…

— И что?

— При случае надо похитить ее.

— Для чего?

— Спроси лучше — для кого?… Допустим, для тебя. Разве плохо, если на груди Кемюра-оглу будет лежать белая крошка лань?… А, что скажешь?

Кемюр-оглу по-звериному лязгнул зубами:

— Да, было бы неплохо!

— Но это после… До этого еще есть дела. Девушка от нас не уйдет… Придет час — схватишь ее, как волк хватает ягненка!..

Выждав еще немного, проскользнули во двор дома Субханвердизаде. Прижавшись к стене дома у самых ворот, опять подождали. Прислушивались к каждому ночному звуку и шороху.

Наконец убедившись, что опасности нет, Зюльмат зашептал в самое ухо Кемюра-оглу:

— Стой здесь, я пошел… Жди меня…

Неслышно, как кошка, двинулся вдоль стены, поднялся на веранду. Взялся за ручку двери, потянул к себе. Дверь была заперта изнутри на задвижку. Зюльмат просунул в щель у боковой притолоки острие кинжала, нашел задвижку и, поворачивая кончик кинжала от притолоки к дверному краю, выдвинул, миллиметр за миллиметром, задвижку из железного гнезда. Дверь, чуть скрипнув, отворилась.

Миновав коридор, Зюльмат вошел в комнату, замер за порогом, услышал негромкий храп спящего Субханвердизаде. Ставни окон были плотно закрыты, в комнате царил могильный мрак. Быстро на цыпочках приблизился к кровати, нагнулся и зажал ладонью рот спящего. Храп оборвался. Субханвердизаде мгновенно проснулся, рванулся, завертел головой, замычал, объятый диким страхом. Сильная большая рука продолжала мертвой хваткой сжимать его мясистую челюсть. Затем он услышал:

— Тихо, Гашем, не кричи… Это я — Зюльмат… Это я — слышишь?… Зюльмат…

Бандит освободил рот Субханвердизаде.

— Кто?… Ты, Зюльмат?… — бормотал испуганный хозяин. — Это ты, братишка?…

— Да, я, твой братишка! — хмыкнул бандит. — Перестань дрожать, Гашем, возьми себя в руки!.. Это я, я!.. Ну, узнал теперь?…

— Узнал, узнал… — Гашем Субханвердизаде сел на постели, начал шарить ногами по полу, ища чувяки. Он все никак не мог унять своей дрожи. Протянув руку, ощупал лицо ночного гостя, убедился: «Да, Зюльмат… Его усы…» Заворчал: — Сумасшедший!.. Голову потерял!.. Чего лезешь в капкан?… Или глаза кровью застлало?…

— Сердце потянуло к тебе! — опять усмехнулся Зюльмат. — Соскучился!

— Играешь, глупец, со смертью! Ведь я предупреждал тебя: сам найду, когда понадобишься!.. С костлявой хочешь встретиться? Она сама давно ищет тебя!.. Или не боишься?

— Тому, кто вылез из реки, дождь не страшен… Субханвердизаде пришел наконец в себя. Вздохнул несколько раз глубоко, спросил по-деловому:

— Говори, зачем явился?

— Зернышки нужны.

Субханвердизаде зажег свечу на столике в изголовье, затем, нагнувшись, выволок из-под кровати увесистый мешок. Зюльмат помог ему, поинтересовался:

— Сколько тут?

— Примерно полтыщи…

— Мало! — поморщился ночной гость. — Как говорится, из этого отреза для голубки не выкроить юбки…

— Я тебе не арсенал. Откуда у меня?

— Хорошо. А как насчет желтеньких?

— Но ведь мы условились… Вы мне — головы, я тебе — желтенькие…

— Лучше наоборот, Гашем. Я пришел не один, со мной Кемюр-оглу, тот, что отгрызает головы…

— Где он?

— Ждет во дворе.

— Ты бы еще всю шайку свою притащил ко мне в дом! — проворчал Субханвердизаде.

— Всю шайку — не смог, — спокойно ответил разбойник. — Не на всех могу положиться. Всех — опасно!.. Мы пришли вдвоем, где — ползли, где — в землю зарывались, где — по воздуху… — Зюльмат снова хмыкнул. — Словом, Кемюр-оглу хочет видеть тебя. Это его вдохновит, Гашем…

— А меня — нет! — перебил Субханвердизаде. — Я не желаю никого видеть! Не хочу, и точка!..

— Но он настаивает. Упрям как зверь. Пока не увидит тебя, не уйдет!

Наступило молчание. Хозяин дома размышлял, наконец решился:

— Хорошо, зови его. Только поскорее! Вам нельзя здесь задерживаться…

Зюльмат, неслышно ступая, выскользнул из комнаты. Субханвердизаде, едва он вышел, вытащил из-под подушки наган, зажал его в левой руке, быстро накинул на плечи шинель и подошел к двери, встал боком, освободив проход. Ждать ему пришлось недолго.

Вскоре на пороге появился Кемюр-оглу. Зюльмат остался сторожить во дворе.

Субханвердизаде протянул вошедшему правую руку (левая под шинелью направила дуло оружия в живот Кемюру-оглу), поздоровался:

— Добро пожаловать, братишка!.. Много слышал о тебе!.. Рад видеть, рад видеть!..

Кемюр-оглу, не ожидавший такого приема, растерялся на миг, прижал обе руки к груди:

— Приказывай, брат!.. Чьи голооы тебе нужны?… Я готов!..

Субханвердизаде испытующе смотрел в темное лицо бандита. Сказал тихо:

— Пока двух. Голова Таира и татарина. Зюльмат все знает, он устроит западню… Таир Демиров сейчас в горах, в Дашкесанлы, завтра-послезавтра будет возвращаться. Вы должны встретить его на дороге. Дорога — одна…

— Это легко… — Кемюр-оглу помялся: — А как насчет желтеньких?… Зюльмат говорил — будут. У меня такое правило: сначала желтенькие — потом дело! Как говорится: открою — на ладони, зажму — в кулаке!..

Субханвердизаде опять полез под кровать, откуда донеслись щелчки чемоданных замков, повозился там, затем поднялся, держа в руке (левая, с наганом, по-прежнему пряталась под шинелью) полотняный мешочек. Звякнули монеты.

— Сколько здесь? — спросил Кемюр-оглу, принимая золото.

— Тридцать червонцев.

— Значит, тридцать?

— Да, ровно тридцать, — подтвердил Субханвердизаде. — Купил с большим трудом в Баку, у одной старухи… Жена бывшего бека… Сказал, зубы хочу вставлять себе золотые.

— За две большие головы — тридцать маленьких монеток?! — протянул разочарованно Кемюр-оглу, подбрасывая мешочек на ладони; при этом лицо его абсолютно ничего не выражало, было неподвижно и бесстрастно. — Только и всего?… — Добавил с откровенностью: — Нам без золота нечего делать на той стороне… Там за здешние бумажки ничего не купишь!..

— Ты не беспокойся, я не допущу, чтобы вы нуждались за Араксом! — заверил Субханвердизаде. — Все у вас будет, даю слово. Только сначала действуйте, действуйте!

Кемюр-оглу приложил к темному лбу свою черную, угольную руку, осклабился в жуткой усмешке (в этот момент Гашему показалось, что перед ним стоит сам Азраил, черный ангел смерти), сипло выдохнул из себя:

— Отгрызем головы, братец!.. Жди известий!..

Стремительно повернувшись, словно гигантская хищная птица, метнулся из комнаты вон. Гашем, оставшись один, потряс головой: уж не сон ли все это? Поднес руку с наганом к лицу, взглянул на дверь. Опять взору представилась омерзительная темная маска — лицо Кемюра-оглу.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Солнце вот-вот готово было скрыться за двуглавую вершину высокой горы. Левая верхняя сторона ущелья еще была залита его лучами, а на перевале уже царил сумрак. В этом месте ущелье сильно суживалось, огромные глыбы скал повисали над тропой; справа был сравнительно пологий откос, спускающийся к реке, края которого густо поросли можжевельником.

Залегшие в засаде пониже перевала бандиты уже начали терять терпение, однако никто не смел закурить или обмолвиться словом с соседом, помня строжайший наказ главаря, посулившего за неповиновение «пулю меж бровей». Даже Кемюр-оглу, который прятался в густых можжевеловых зарослях у самой тропы, не терявший присутствия духа ни при каких обстоятельствах, хладнокровный и невозмутимый в самых рискованных «операциях» банды, начал вдруг нервничать и томиться.

День был на исходе, в засаду они залегли рано утром, едва рассвело; ждали Демирова с минуты на минуту, были уверены, что из Дашкесанлы он выедет поутру (верный человек, дашкесанлинец, к которому ночью ходил лично Зюльмат, предупредил об этом), а на горной тропе так никто и не показался за весь день. Было от чего потерять терпение.

Кемюру-оглу давно уже хотелось подползти к Зюльмату и поделиться сомнениями: не перехитрил ли их Демиров, не выбрал ли он дальнюю и труднопроходимую дорогу (звериной тропой прямо через хребет), не оставил ли он их с носом?

Не знал Кемюр-оглу, как и все члены шайки, что Демирова задержало в деревне непредвиденное обстоятельство: в последний момент выяснилось, что жеребец его, Халлы, расковался на одну ногу. Заметил это Фатали, водивший утром коня на водопой к реке. Оказалось, правая задняя подкова лопнула, что иногда случается, если в металле имеется скрытая трещина, и одна ее половинка отвалилась. Пока вызывали с поля Хромого Кур-бана, знающего кузнечное ремесло, пока Курбан ходил домой за инструментом, пока искал надежную подкову (ведь для самого райкома!), солнце поднялось в зенит. К тому часу старуха Годжи-киши успела приготовить вкусную чихиртму из индейки. Ну как тут не пообедать, если время подошло!.. Разве откажешься? Перед чихиртмой на стол подали традиционный кебаб из ягненка. Считай, на обед ушел еще один час, если не больше. Да и проводы затянулись: взаимные пожелания, наказы, советы, распоряжения (еще раз, ибо, как сказано, повторенье — мать ученья!). Затем начались препирательства: Демиров хотел ехать один, без проводников. Годжа-оглу и другие — ни в какую: «Одного не отпустим, нельзя — горы!» Но секретарь настаивал на своем, выдвигая свои доводы: «Одному ехать безопаснее!.. Группа всадников — это лишние мишени, лишний шум в горах, который может привлечь внимание бандитов!» В конце концов он немного смягчился, позволив Годже-оглу сопровождать его до начала перевала, то есть километров десять — двенадцать.

Перед перевалом секретарь и председатель расстались.

Некоторое время Демиров ехал верхом, но, когда тропа полезла круто на гору, меж деревьев, спешился, чтобы коню было полегче; затем, когда тропа пошла по голой горе, снова сел в седло. Это была самая верхняя точка перевала. Километров через пять тропа свернет к ущелью, начнется пологий спуск по самому краю пропасти, на дне которой извивается речушка.

Разные мысли одолевали в дороге Демирова — служебные, личные. Они тесно переплетались, и порой невозможно было отделить первые от вторых, сказать определенно: вот это, Таир, имеет отношение сугубо к твоей работе, это — к твоей личной жизни. Впрочем, были среди дум Таира и такие, о которых можно было твердо сказать: это только твое, Таир, только твое, сокровенное. Это когда он вспоминал свою неудавшуюся семейную жизнь, яркое и короткое, как вспышка магния, счастье, внезапную кончину Халимы, маленькую, до слез похожую на мать девочку, живущую сейчас где-то в далеком дагестанском ауле…

Неожиданно его мысль, подчинившись определенной ассоциации, потекла по новому руслу: Таиру вспомнилась Рухсара, девушка в белом халате, фельдшерица с милым, грустным лицом, похожая на его Халиму, — Сачлы…

Интересно, что она за человек?… Чем живет?… Чего добивается в жизни?… Чего хочет от жизни?… Добивается ли? Хочет ли?… Или живет просто так, потому что родилась на свет?… Ест, пьет, работает… Наверное, ждет, когда кто-нибудь просватает ее… А может, влюблена в кого-нибудь?

Внезапно ход его размышлений оборвался. Что-то произошло… Что?… Неприятный холодок подкатил к груди, по спине поползли мурашки. Но что же случилось?… Демиров был не способен сразу разобраться в этом. Произошло что-то вокруг него, здесь, на дороге, рядом… Но что? Может, ему послышался подозрительный шорох в кустах?… Может, ему передалось состояние коня, который вдруг почему-то начал боком жаться к скале по левую сторону, сторонясь кустов можжевельника справа, кося на них испуганным налитым кровью глазом, запрядал ушами, как-то весь напрягся и наконец окончательно стал. Демиров слегка поддал ему шенкелями, однако это не помогло: жеребец перебирал ногами, плясал на месте, не хотел идти вперед.

«Никак, зверя почуял… Медведь в кустах…» — решил Демиров и посильнее пришпорил каблуками коня. Тот нехотя повиновался, затрусил неровной рысью.

В этот момент Таир услышал крик:

— Стой! Придержи лошадь!

Впереди на дорогу выскочили двое с винтовками. Одного из них Демиров сразу же узнал, хоть никогда до этого не видел, — < по рыжим отвислым усам. Это был Зюльмат.

Правая рука Демирова непроизвольно скользнула к бедру, где был наган.

— Не шевелись! Опусти руки! Или умрешь! — крикнул властно Зюльмат, вскинув винтовку. Приказал второму бандиту: — Эй, Мидхат, держи его на мушке! — Сказав это, сам опустил ружье.

Таир понял: он попал в засаду, сопротивление бессмысленно. Положил обе руки на луку седла спереди. Однако, как ни странно, страха он больше не ощущал: ситуация прояснилась, все стало на свое место. Вот — он, вот — перед ним двое вооруженных бандитов, в кустах, очевидно, лежат другие, их-то и почуял конь… Что можно сделать в такой ситуации, чтобы спастись?…

Мозг продолжал сохранять ясность. Где-то должен быть шанс… Где?… Как он должен действовать?… Где этот шанс?…

Зюльмат нагло расхохотался:

— Вот так дела!.. Мы его ищем, как говорится, на небе, а он — здесь, на земле!.. Ждем Таира, окруженного сотней телохранителей, подготовили достойную встречу, а он — на тебе! — один, как медведь-шатун зимой, бродит по горам!.. Молодец, джигит!.. Славно!.. Не перевелись еще, значит, храбрецы в наших горах! — Говоря это, Зюльмат приблизился, остановился рядом с конем Демирова, по правую сторону. М.идхат шел следом за атаманом, встал позади него. Зюльмат, переложив короткий карабин в левую руку и опираясь на него, как на палку, не переставал насмешливо скалиться: — Ты, секретарь, наверное, безбожник?… А мы верим в аллаха. Как видишь, он на нашей стороне, послал нам удачу!.. Ты что это все молчишь?… Или не знаешь, кто с тобой разговаривает?

— Знаю, слыхал о тебе, — спокойно ответил Демиров. — Давно хотел встретиться… Правда, не так…

— И не страшно тебе? Мороз не пробирает?..

— Какой же летом мороз?

— А мне показалось, у тебя руки трясутся!.. Значит, ошибся я?… — Он продолжал скалить зубы. Вдруг насупился, прищурил один глаз, сказал совсем другим тоном — вкрадчиво, скороговоркой: — Если согласен помочь нам — подарим жизнь! Обещаешь?… Говори!..

Демиров не раздумывал ни минуты, ответил:

— Советую тебе, Зюльмат, и твоим людям сложить оружие!

Зюльмат снова захохотал:

— Сложить оружие?! Не перед тобой ли?… Вот ребенок!.. В здравом ли ты уме, секретарь? С какой стати мы будем складывать оружие?!

— Во имя спокойствия!

— Чьего спокойствия?

— Спокойствия народа, крестьян, родной земли, родины!..

Зюльмат оборвал Демирова:

— Будет болтать! Тебе осталось совсем немного жить!.. Может, обойдешься без проповеди? Смерть заглядывает в твои глаза, секретарь!..

— Вижу! — усмехнулся Демиров.

— Ничего ты не увидишь, когда ткнешься носом в землю! — зло процедил Зюльмат. — Тебе следует плакать!..

— Пусть бандиты оплакивают свою участь!.. А мне смерть не страшна, я знаю: все мы смертны, рано или поздно — всё одно умрем!..

— И мы это знаем! — все больше и больше наливаясь злобой, выкрикнул бандит. — Мы тоже не боимся смерти!

— Смерть в кустах — не подарок! — поддел Демиров.

— Вот ты-то и подохнешь в кустах! — парировал Зюльмат и — радуясь удачному слову, хохотнул: — Как шакал!

— Я умру на своем посту, — невозмутимо сказал Демиров. — Умереть на посту, где бы то ни было, — всегда почетно!.. Моя совесть чиста: я не свернул с пути!..

— А мы, выходит, грешные души, сбились с дороги? — с издевкой спросил бандит. — Заплутались?

— Да, именно заплутались.

— Как твой двоюродный братец?!

Демиров насторожился:

— Какой двоюродный братец?

— Я говорю про Ахмеда, сына твоего родного дяди. Ахмед живет на той стороне, за Араксом. Или тебе память изменила?…

— Мы с Ахмедом всегда шли разными путями.

— Он — честный человек.

— Честный человек не покинет родину! Честь — это…

Зюльмат перебил насмешливо:

— Честь!.. Родина!.. Долг!.. Знаем эти ваши словечки!.. Забиваете народу мозги!..

— Да, в вашем языке этих слов нет.

— В каком это нашем языке? Что ты болтаешь, парень?

— В разбойничьем языке, языке убийц и предателей!.. В языке продажных изменников родины!..

Правая рука Зюльмата потянулась к маузеру в деревянной кобуре, висевшему спереди на поясе:

— Я вижу, секретарь, ты от страха спешишь навстречу смерти, как овца на бойне! Не торопись! У нас еще будет с тобой серьезный разговор… Твой брат Ахмед поручил тебя нам, просил сохранить тебе жизнь. Хоть ты и спешишь отправиться на тот свет, но мы тебе не помощники в этом. Мы дали слово твоему брату Ахмеду, который просил нас, чтобы ни один волосок не упал с твоей головы!.. Он так и сказал: берегите Таира! Но при этом Ахмед поставил одно условие, говорит, пусть Таир напишет мне письмецо, черкнет пару строк о себе: как он там?

Демиров сразу понял, в какую западню хочет поймать его Зюльмат.

— Я не желаю знаться с предателем! — сказал он резко.

— Разве написать брату письмо — это предательство? — возразил Зюльмат, пожимая плечами. — Знал бы ты, как уважительно Ахмед говорит о тебе, как любит тебя!.. Ведь ваши отцы вскормлены грудью одной матери… Ты и это будешь отрицать? — В голосе Зюльмата прозвучал неподдельный укор. Демиров немного смутился, что не укрылось от бандита. Зюльмат повторил: — Да, да, ваши отцы вскормлены одним молоком!..

— Ахмед — враг и предатель! — почти выкрикнул Демиров. Конь под ним фыркнул, заволновался, хотел сорваться с места, но Зюльмат успел схватить его за узду.

— Значит, ты отрекаешься от своего рода? — с угрозой спросил Зюльмат. Отрекаешься от близких тебе людей?!

— Я — сын дровосека Демира-киши. У моего дяди в доме молоко рекой лилось, а у нас — животы вспухали от голода!

— Выходит, секретарь, завидуешь, как они жили?!

— Не завидую, не в зависти дело! Мы с Ахмедом на разных фронтах классовой борьбы. Дороги наши разошлись! Не пришлось мне столкнуться с Ахмедом на поле боя… Бежал он!.. Так что напрасно он поручил меня вам!

— Как видишь, Ахмед — благородный человек, не то что некоторые!

— Ахмед — изменник родины, предатель! Что ему надо от меня? Хочет склонить и меня к измене? Не выйдет!

Хлопнула деревянная крышка кобуры маузера на поясе Зюльмата. Лишь на одно мгновение бандит отпустил узду коня и снова ухватился за нее.

— Не валяй дурака, секретарь!

— Вы меня смертью не запугаете!

— Отчего же ты побледнел? За шкуру свою дрожишь?! Жалко ее стало?!

— Жалко другое! Жалко, что не увижу вас притянутыми к ответу за ваши злодеяния!.. Жалко, что остались незавершенные дела… Остались мечты!..

— У нас тоже есть мечты! Ради них-то мы и вооружились! Понял?!

— Врешь, Зюльмат! Вы вооружились, чтобы мстить народу, который сверг власть беков! Вы — наймиты, палачи!..

— Попридержи свой язык! — крикнул Зюльмат, багровея. — Или я отрежу его тебе!..

— На это ты способен!

Наступила пауза. Некоторое время они сверлили глазами друг друга. Затем Зюльмат проворчал:

— Жалею, очень жалею, что дал Ахмеду слово!.. Короче, все зависит от тебя самого… Черкни ему пару строк, хоть что-нибудь, лишь бы он узнал твою руку… Обрадуется! Два слова — это достаточно… Ты понял?

— Я уже сказал тебе, что предателем не стану! — отрубил Демиров. — Не стану!..

— Тогда езжай! — Зюльмат отпустил узду коня, показал рукой на дорогу. Езжай! И подумай!.. Мы еще с тобой увидимся!.. — Коварная улыбка мелькнула на его губах. — Ну, двигай, двигай!.. Быстро!..

— Хочешь в спину выстрелить? — презрительно сказал Демиров и добавил: Бандит!

— Говорю, езжай, не тронем, не бойся! Не такие уж мы бесчестные!.. Все-таки ты — свой, земляк! — Зюльмат опять осклабился: — Поезжай, тебе говорят! — Он гикнул, ударил по крупу коня, тот птицей сорвался с места, понесся по узкой тропе. Зюльмат вскинул маузер, начал целиться. Неожиданно стоявший позади Мидхат ударил снизу по его руке. Пуля ушла в небо. Маузер полетел в кусты…

И тотчас ущелье огласилось винтовочными залпами. Стреляли снизу, от реки; отвечали из кустов, окаймлявших тропу.

Оказывается, час тому назад разведчики из отряда, возглавляемого уполномоченным ГПУ Балаханом, заметили в бинокль залегшую в засаде в кустах пониже перевала банду.

Балахан принял решение зайти со стороны реки и ударить зюльматовцам в спину. Внезапность, по его замыслу, должна была компенсировать недостатки позиции. Посланный по заданию Алеши Гиясэддинова отряд подоспел как нельзя вовремя. Неудачный выстрел Зюльмата невольно послужил для отряда Балахана сигналом к бою. Находясь внизу, не имея возможности видеть, что происходит на тропе, скрытой стеной можжевеловых зарослей, видя лишь отдельные фигуры затаившихся в кустах бандитов, люди Балахана и не подозревали, как близок был к гибели секретарь райкома, не знали, что их дружные неожиданные залпы посеяли панику в банде Зюльмата и по существу спасли Демирова от смерти.

Когда сзади грохнул выстрел, а за ним загремели залпы, Демиров выхватил из кобуры наган и начал на скаку палить наугад по кустам. Услышал за спиной истошные крики:

— Убили Кемюра-оглу!..

— Кемюр-оглу убит!..

— Нас окружают!

Тем временем сзади на тропе произошло следующее… Не успел еще маузер Зюльмата долететь до кустов, как атаман рванул из ножен кинжал и с поворота, с дьявольской ловкостью всадил его в грудь Мидхата, поразив сердце.

— Собака! Предатель! — прорычал он и выдернул кинжал из уже мертвого тела, которое тут же рухнуло на землю; двумя молниеносными движениями, нагнувшись, обтер лезвие об одежду убитого, вогнал клинок в ножны. Выпрямился. Приставил ладонь ко рту и издал пронзительный звук, похожий на крик горного оленя.

Это был условный сигнал: всем отходить в горы!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Ситара, Мехпара и Аслан, приунывшие, сидели на циновке под инжировым деревом, когда калитка вдруг скрипнула и во двор вошел дядя Гулам, их сосед и большой приятель маленького Аслана, директор одной из школ Нагорного района. Приблизившись к дереву, спросил глухим басом:

— Что-нибудь случилось, детки? Отчего такие грустные? Что носы повесили?… Признавайтесь!.. Что произошло?

— Все в порядке, дядя Гулам, — ответила за всех Мехпара. — Живем понемножку.

— Известий нет от Нанагыз и Рухсары? — поинтересовался сосед.

— Ничего не пишут, Гулам-муаллим, забыли нас, — уныло ответила Ситара.

— Я слышал, и Ризван поехал вместе с Нанагыз к Рухсаре… Это верно, девочки? — поинтересовался сосед. Ситара молча кивнула головой. Аслан выпалил:

— А мы скучаем!

Гулам-муаллим, нагнувшись, положил ладонь на темную стриженую головку мальчика, задорно подмигнул ему:

— На тебя это не похоже, Асланчик! Ты ведь мужчина!.. Разве мужчины скучают?…

— А вот мы скучаем! Скучаем! — с вызовом сказал Аслан. — Хотим — и скучаем!..

— Понятно, — улыбнулся Гулам-муаллим и перевел взгляд на Ситару. Та сказала:

— Этим утром мужчина Аслан не хотел вставать с постели — стыд и срам.

Гулам-муаллим укоризненно покачал головой:

— Это правда, Асланчик? Что произошло? Ты почему не хотел вставать?

— Говорил, не встану, пока мама не приедет, — вмешалась в разговор Мехпара.

Гулам-муаллим, в котором проснулся педагог, счел нужным заговорить о другом:

— Скоро я поведу Аслана в школу. В этом году он начнет заниматься. Да, Асланчик?…

— Я пока не буду учиться! — объявил мальчуган. — Подожду немного.

— Вот как?! А почему, дорогой Аслан?

— Пусть мама приедет — тогда! Гулам-муаллим расхохотался:

— Выходит, наш крошка Аслан не может без мамы? Не можешь, да?… Не ожидал…

— Почему же не могу? Могу… Только пусть мама и Рухсара приедут — тогда пойду в школу! — На глазах Аслана сверкнули слезы. Гулам-муаллим подхватил мальчугана на руки, поднял его вверх, к самым веткам, на которых висели янтарные, уже вполне зрелые плоды. Сестры, желая развеять грустное настроение мальчика, неестественно громко засмеялись.

— Ах, дядя Гулам, — воскликнула Ситара, — знали бы вы, какой наш Асланчик заводной парень!.. Он каждую минуту откалывает какой-нибудь номер!

Мехпара же сказала совсем невпопад:

— Трижды в день наш джигит плюхается на землю, дрыгает ногами и ревет как белуга. Вот один из его номеров…

Ситара с укоризной посмотрела на сестру, однако ничего не возразила ей.

Гулам-муаллим прижал Аслана к груди, расцеловал в обе щеки, опустил на землю.

— Дети, собирайтесь, скоро поедем на дачу! — объявил он. — Пери-ханум приказала мне, чтобы в эту пятницу я вас непременно привез!

Девочки, поблагодарив, начали отказываться. А Аслан тотчас согласился. Он часто ездил на дачу с дядей Гуламом. Любил играть со своим одногодком Саламом, сыном дяди Гулама, на песчаных дюнах.

Салам был единственным ребенком в семье. Он родился поздно, спустя десятилетие после женитьбы Пери-ханум и Гулама-муаллима, когда супруги уже почти не надеялись, что у них будет прибавление. Но «чудо» все-таки свершилось: родился мальчик. Естественно, супруги души не чаяли в Саламе, он стал их кумиром с первого же дня появления на свет. Салам был привязан к Аслану, и это, разумеется, не могло не влиять на отношение родителей к малышу соседу, ко всей семье Алиевых. Пери-ханум и Гулам-муаллим любили Аслана, как родного. Своеобразие мальчугана, его оригинальность, выражавшаяся в стремлении держать себя, разговаривать «по-взрослому», еще больше привязывали супругов к сыну Нанагыз. Так как Асланчик был единственным в семье «мужчиной», то эта «исключительность» определенным образом сказывалась на его характере: его разговор, суждения часто были слишком «серьезными» и никак не вязались с его возрастом. Сестры говорили в таких случаях: «Асланчик форсит!» Было забавно наблюдать и слушать, как он порой, точно схватив интонацию старших, покрикивает на Ситару или Мехпару:

— Ай, гыз, ты где была?… Почему задержалась на базаре?. (Каждый раз одно и то же!..) От него отмахивались:

— Уткнись лучше в подушку и поплачь, тоже — мужчина!

_ Кто плачет? Кто плачет?! — удивленно восклицал Аслан.

В такие минуты мальчик искренне стыдился своих капризничаний, когда он оглашал дом ревом или во дворе падал животом на землю и колотил по ней ногами.

Словом, в семье Гулама-муаллима Асланчика обожали. Пери-ханум мечтала, чтобы к ее Саламу, бледнолицему, грустноглазому, перешла смышленость их соседа, чтобы и их сын был таким же энергичным, подвижным. Салам, встречаясь с Асланом, немного взбадривался, оживал, в глазах его появлялся озорной блеск, он начинал шуметь и озорничать.

«Как им хорошо вдвоем! — умилялась Пери-ханум. — Погляди, Гулам, как дети играют!.. Честное слово, если бы Нанагыз согласилась, мы бы усыновили Асланчика!.. Ты посмотри, Гулам, ведь он — огонь, пламя!.. Сколько в нем энергии, тьфу-тьфу, не сглазить бы!.. Да сохранит его аллах от дурного глаза!»

«Нанагыз боготворит своего сынка, — отвечал Гулам-муаллим. — Напрасно, Пери, мечтаешь о том, что невозможно».

«Любимица Нанагыз — Рухсара! — доказывала Периха-нум. — Она всегда сама говорит: Рухсара — свет моих очей, она — моя молодость, мое девичество, моя жизнь!..»

«И все-таки Асланчика она любит больше», — настаивал на своем Гулам-муаллим.

«Я не говорю, что Нанагыз не любит Асланчика! — Пери-ханум начинала раздражаться. — Но к Рухсаре она так привязана, что, стоит у дочери ресничке упасть из глаза, — мать уже страдает, сходит с ума…»

«Понятно, родная дочь!»

«Плохо, когда в семье одно-единственное дитя! — вздыхала Пери-ханум. Вечно чего-то боишься, всегда твое сердце неспокойно… Завидую я Нанагыз, счастливая!..»

Гулам-муаллим протянул Аслану руку, ладонью вверх:

— Ну, так едем, герой?!

Мальчик «дал пять»:

— Едем!

— Ух и поиграем мы там с Саламом! — воскликнул дядя Гулам.

— Поиграем!

Гулам-муаллим ушел к себе, надел одежду попроще, захватил небольшую плетеную корзину — зембиль. Снова появился в соседнем дворе.

— Ну, девочки, едем с нами! Море нас ждет!

Сигара еще раз поблагодарила за приглашение и объяснила, что они с сестрой не могут поехать, так как в любой час может вернуться мать, а ключа-то у нее нет.

Гулам-муаллим спросил:

— Деньги у вас есть, девочки? — И сунул руку в карман. — Только по-честному…

— Есть, есть! — заверила Ситара. — Мама нам много оставила… Есть деньги, дядя Гулам, не беспокойтесь, пожалуйста!

Ситара сказала неправду. Денег в доме оставалось всего лишь пять рублей.

И вот дядя Гулам и Аслан, держась за руки, шагают рядом вниз по улице к трамвайной остановке. У Аслана отличное настроение, он бежит вприпрыжку. Но руку своего спутника не отпускает.

На трамвайной остановке, подождав немного, они садятся на «двойку». В вагоне мало народу, есть даже свободные места.

— Я буду платить, дядя Гулам! — заявляет Аслан и протягивает кондукторше монету: — Два билета!

— Погоди, Аслан, сынок, что ты делаешь?! — с опозданием протестует дядя Гулам.

— Я беру билеты, иначе нас могут попросить из вагона! — говорит Аслан.

Пассажиры уже обратили внимание на смышленого мальчугана. Кто-то спрашивает:

— Это ваш сын?

— Да, — отвечает горделиво дядя Гулам.

— Нет, это мой дядя, он — папа Салама! — разъясняет спокойно Аслан.

Пассажиры перемигиваются, кто-то говорит:

— Разве можно выдавать своего дядю?! Нехорошо! Аслан невозмутим:

— Я сказал вам правду: это — папа Салама, а мой — дядя! Почему вы мне не верите?

Каждому, кто едет в трамвае, хочется заговорить с Асланом. Мальчик отвечает серьезно и лаконично.

— А куда ты едешь, мальчик?

— На дачу.

— Что там будешь делать?

— Там мы пойдем на море.

— А потом?…

— Буду там купаться, плавать.

— А ты волн не боишься?

— Нет.

— Почему?

— Человек ничего не должен бояться. Наоборот, море боится человека. Ты идешь к нему, а оно отступает! Женщины в трамвае восклицают:

— Ах, какой приятный мальчик!

— Умница!

— Какой смышленый!

Дядя Гулам, преисполненный гордости, улыбающийся, подмигивает пассажирам:

— Да, наш Аслан — бесстрашный парень! Герой!.. Таких в нашем городе немного!

Аслан тем временем, высунувшись из окна вагона, разглядывает машины на улице, прохожих, постовых милиционеров. На восхищение пассажиров его персоной он почти не реагирует, он словно начисто лишен тщеславия. Сейчас его интересует улица.

Наконец Гулам-муаллим берет его за руку, и они выходят из вагона, пересаживаются на «тройку». Через несколько остановок — Сабунчинский вокзал. Они опять выходят, пересекают улицу.

— Асланчик, поторопимся, сынок!

— Тороплюсь, тороплюсь, дядя Гулам!.. Хорошо бы нам успеть дотемна!..

Они поднимаются по широкой лестнице. Дядя Гулам подходит к кассе.

— Если нет мелочи, дядя Гулам, я могу дать!

— Спасибо, сынок, мелочь есть. Спасибо большое! Гулам-муаллим покупает два билета, и они выходят на платформу, где стоит их электричка.

Дядя Гулам и Аслан вернулись в город на четвертый день, во вторник. Сойдя с трамвая в Нагорном квартале, на своей остановке, они расстались. Гулам-муаллим, передав Аслану плетеную корзинку с фруктами, направил его одного домой (это совсем рядом), а сам решил заглянуть в школу, где сейчас вовсю шла подготовка к началу учебного года.

Аслан без происшествий добрался до дому. Правда, корзинка была довольно тяжелая, и последние метры, от ворот до инжирового дерева, точнее — до его спасительной тени, он буквально волок ее по земле.

Из дома на стук калитки вышла Мехпара, уставилась завороженным взглядом, на янтарные грозди винограда и спелый инжир, лежавший в пузатой корзинке.

Аслану же не терпелось похвастаться «гостинцами» перед Си-тарой — старшей в доме после матери.

— Мехпара, а где Ситара? — спросил он. Не дождавшись ответа, начал рассказывать: — Ты знаешь, какое в этот раз было море!.. Шторм!.. Волны — до неба!.. Один человек утонул!.. Меня как закрутит, как потащит вглубь!.. Я едва выбрался на берег-Дядя Гулам так испугался!..

На лице Мехпары был написан испуг. Она подлетела к Аслану, толкнула ногой корзинку с дарами бакинских садов (правда, не очень сильно!), запричитала:

— А зачем поехал?! Зачем поехал?! Мы ведь были против!.. Что бы мы сказали маме?!..

Аслан смерил сестру надменным взглядом с ног. до головы:

— Ладно, ладно, будет шуметь! Ведь все обошлось!.. Как видишь, цел и невредим! Там человек утонул даже!..

— Ах, когда ты наконец будешь вести себя как надо?!

— Что значит — как надо?! При чем здесь — как надо?! — Снова спросил: — А где Ситара?

— На базар ушла…

В голосе девочки прозвучали слезы, и Аслан уловил это.

— Зачем?

— Продать туфли.

— Какие туфли?

— Папины.

Аслан взорвался, как бомба. Куда девалось его надменное спокойствие!

— Что?! Папины туфли?! Ситара пошла продавать папины туфли?! Не может этого быть!..

Аслан хорошо знал папины туфли — красивые, большие, коричневые, с широким рантом. Они всегда лежали в нижнем ящике шкафа. Раньше, когда он был совсем маленький, лет трех-четырех, он иногда играл этими туфлями, связывал шнурком один с другим и таскал за собой по комнате или по двору — это были его пароходы. Но вот уже года три он не смотрел на них как на игрушки. Случилось это после того, как один из его приятелей, Намик, мальчуган лет шести, из их квартала, начал однажды стыдить его:

— Смотрите, ребята, у Аслана нет совести, волочит по земле туфли своего отца!

Кажется, в тот день Аслан впервые узнал, что отец его умер, а коричневые туфли — это память, оставшаяся от него.

Придя со двора домой и положив туфли в ящик шкафа, он обратился к матери:

— Мама, давай больше не трогать эти туфли, хорошо?

— Хорошо, детка.

— Пусть они там лежат… Хорошо?…

— Хорошо, хорошо, сынок… — отвечала мать, понизив голос и отворачиваясь.

Аслан подошел к комоду, на котором стоял портрет отца, долго смотрел, сказал:

— А то он может обидеться на нас, да?

— Может…

— Тогда не будем трогать папины туфли, мама. Хорошо? Никому не отдадим их… Ладно?

— Ладно, сынок…

Аслан не раз видел на улице, как соседские ребятишки, его дружки, бегут встречать возвращающихся с работы отцов, с разбегу кидаются в их объятия. Иногда он и сам, вместе с Саламом, выбегал встречать дядю Гулама. Садам повисал на шее отца, а он оставался стоять на тротуаре. Дядя Гулам видел, что ребенок страдает. Он клал свою руку на голову Аслана, выражая тем ему свою дружбу и любовь.

Аслан тогда понял: когда взрослые гладят голову ребенка, у которого нет отца, они хотят утешить его.

Дома он выговаривал матери и сестрам:

_ Вы почему так плохо смотрели за моим папой? Почему он простудился?… Где вы были?., Почему не уберегли?… Ребята говорят, он умер от простуды!.. Но почему, почему?!

Муж Нанагыз Халил умер от воспаления легких, когда Аслану не было и года. Мальчик не мог помнить отца. Но, странно, с каждым годом он любил того, кто некогда был его отцом, все сильнее, все беспредельное. Подолгу смотрел на портрет отца. Порой выходил под вечер на улицу и ждал, как другие ребята, придумывал, убеждал себя: «Сегодня он может вернуться!.. Если сильно захотеть — он вернется!» Не дождавшись, притихший входил в дом, спрашивал мать:

— Мама, почему Рухсара всегда клянется папой?… Ребята тоже клянутся своими отцами, но ведь их отцы живы!.. Рухсара должна говорить: клянусь могилой отца… Это мне Намик объяснил. А она говорит: клянусь папой… Как будто наш папа жив… Может, он и вправду жив?… Только ты не сразу отвечай мне… Подумай сначала!.. Ну, может, папа жив?… Может, он ушел куда-нибудь, а ты думаешь — умер?

Мать печально смотрела на сына, шептала сквозь слезы:

— Твой отец говорил: мой Аслан будет вместо меня… возглавит нашу семью…

Малыш угрюмо отвечал:

— Нет! Мне нужен папа!..

… Аслан не допускал даже мысли, что кто-нибудь из домашних посмеет вынести из дома туфли отца. А тут — продать!

— Я не хочу!.. — закричал он. — Пусть не продает!.. Пусть принесет их домой!.. Пусть лучше продаст мои туфли! — Аслан сорвал с ног свои маленькие сандалии, швырнул их на землю.

Как раз в этот момент во двор вошла Ситара. Приблизилась к инжировому дереву, поставила рядом с корзинкой-зембилем, в которой были виноград и инжир, серую хозяйственную сумку матери. Аслан подбежал, начал рыться в сумке. Здесь были хлеб, масло, кислое молоко, зелень…

— А где туфли? Ситара молчала.

— Ты что наделала, дура?! — выкрикнул брат. — Сейчас же поди и забери их назад! Иди, тебе говорят! — Аслан кинулся, вмиг надел свои сандалии. — Пошли вместе!.. Ну. иди вперед!..

Ситара уныло отозвалась:

— Поздно!.. Туфли купил колхозник с хурджуном… Видно, из района… Сунул их в свой хурджун и ушел… Где его найдешь теперь?…

Аслан снова сбросил с ног сандалии и с ревом повалился на землю.

… Рухсара шла в магазин за хлебом и встретила на улице почтальона, невысокого старичка с большой сумкой на боку. Приостановилась, тот — тоже.

— Кажется, есть тебе, доченька, — сказал почтальон и порылся в сумке. Рухсара Алиева?

— Совершенно верно, отец.

— Дочь Халила?

— Да.

— Вот, из Баку…

Старик протянул ей письмо и пошел своей дорогой.

Рухсара узнала почерк Ситары, вскрыла конверт. Сестра подробнейшим образом описывала, как к ним приходили Тамара и Ризван, как Тамара забрала чемодан Ризвана, как они под ручку направились вниз по улице.

Рухсара, забыв, зачем она вышла, вернулась домой. В комнате Нанагыз увидела письмо в ее руке, заволновалась:

— От девочек?!.. Рухсара уныло кивнула:

— От Ситары.

— Что пишут?… Как они там? Может, что-нибудь случилось?

— Живы-здоровы.

— Как Асланчик — детка мой?! Сон я нехороший видела, будто Гулам увез его за город, к морю… Аслан поплыл и попал в водоворот…

— Ты всегда видишь одно и то же, мама, — тихо сказала девушка и понурилась. — Ничего с Асланом не случилось…

— А схем случилось?… Что пишет Ситара? Рухсара кинула письмо на стол.

— Про зятя твоего пишет!.. — невесело пошутила она. — Про сына твоего Рижан-бека!

— Что с ним?

— Да ничего… Гуляет с Тамарой-ханум по Баку…

— Ну и пусть себе гуляет на здоровье! А нам ехать пора! Деточки мои там нас ждут!.. Давай сегодня же соберемся и уедем! Прошу тебя, доченька! Дома нам будет хорошо!.. — Из глаз Нанагыз брызнули слезы. — Уедем!.. Ради аллаха!.. Уедем!

— Нет, мама, не проси! Уехать отсюда сейчас — значит бежать! Я этого не сделаю, не могу!

— Я ведь предупреждала тебя, говорила тебе, что за птица эта твоя подружка Тамара!.. Ну и пусть, пусть!.. Не тужи, доченька, у тебя все еще впереди!..

Не в силах сдержать себя, Рухсара упала лицом в подушку и залилась слезами.

Мать стояла над ней, прижимая к глазам край черного головного платка, губы ее шептали:

— Господи, не оставь своей милостью дочь мою! Господи, сжалься над ней!.. Помоги ты нам, о аллах!

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Телефонный звонок, раздавшийся около десяти часов вечера в кабинете начальника райотдела ГПУ Алеши Гиясэддинова, прервал шахматную партию. Гиясэддинов играл с Хосровом. Балахан, находившийся тут же, наблюдал за их игрой и ждал своей очереди.

Обычно они играли «на высадку»: побежденный уступал свое место у доски третьему, ожидающему. Все трое играли примерно одинаково.

Увлечение шахматами пришло в отдел сравнительно недавно — вместе с новым сотрудником, младшим оперуполномоченным Хосровом, переведенным на работу в органы ГПУ из милиции. Хосров же занедужил страстью к шахматам во время своей службы в армии на дальневосточной границе.

Как правило, шахматы появлялись на столе Гиясэддинова поздно вечером. Они были отдыхом чекистов, были для них разрядкой после напряженной дневной работы.

Гиясэддинов поднял телефонную трубку. Звонил с телефонной станции Тель-Аскер.

— Извините за беспокойство, товарищ Гиясэддинов… Я не потревожил вас, не помешал? — начал он издалека.

— В чем дело, Аскер? — спросил нетерпеливо Гиясэддинов. — И не тяни, если не хочешь, чтобы Хосров заимел на тебя зуб!.. Ты помешал ему своим звонком поставить мне мат… Мы играем в шахматы… Понял?

— Понял, товарищ Гиясэддинов, — отозвался Тель-Аскер. — Извините, что помешал. Но тут такое дело… Срочное. Мне только что позвонили из деревни Чанахчи, звонил парторг колхоза — Рустам-киши… Просил соединить с товарищем Демировым, а дежурный в райкоме сказал мне, что секретарь в клубе на собрании учителей… Собственно говоря, парторгу нужен не Демиров, а доктор… У него жена не может разродиться вторые сутки… Говорит, умирает… Я хотел соединить его с нашей больницей, но больничный телефон не отвечает… Рустам-киши прямо-таки плакал по телефону… Умрет, говорит, моя бедная жена… У меня на руках, говорит, трое сирот останутся — мал мала меньше… Найди, говорит, Аскер, товарища Демирова, скажи: если не пришлют срочно врача — жена скончается, женщина сил лишилась, даже уже кричать не может, только стонет… Я спрашиваю этого Рустама-киши: а где ты был раньше, почему вчера не позвонил, если говоришь, что женщина вторые сутки мучается, не может никак разродиться?.. А он отвечает мне: у нас, говорит, в деревне живет лучшая бабка во всей округе — Марьям-гары, за ней присылают даже из соседнего района… На нее, говорит, понадеялся… Я его, товарищ Гиясэддинов, конечно, пристыдил: как, говорю, тебе, Рустам-киши, не стыдно?.. Ведь ты, говорю, парторг, глава деревенских коммунистов, а рождение своего потомства доверяешь безграмотной повитухе… Где, говорю, у тебя сознательность?.. А он мне в ответ: что же, говорит, мне делать, если и меня, парторга и коммуниста, в свое время принимала у моей матери эта же самая Марьям-гары?.. И ничего, говорит, вот, живу… Я, говорит, ей верю, хоть она и темная женщина… У нее, говорит, рука легкая, все дети у нее живыми рождаются… Но в данном случае, говорит, бабка помочь бессильна… Говорит, месяц тому назад жена упала, поэтому Марьям-гары ничего не может сделать… Словом, товарищ Гиясэддинов, Рустам-киши просил меня передать товарищу Демирову его просьбу — помочь как-нибудь… Ну, я решил вам позвонить, раз товарища Демиро-ва нет на месте… Ведь вы у нас — один из главных, так сказать- наш аксакал… Посоветуйте, как быть?.. После небольшой паузы Гиясэддинов сказал:

— Ты правильно сделал, Аскер, что позвонил мне… Молодчина! Ведь речь идет о двух человеческих жизнях. Сейчас будем думать и принимать срочные меры. Спасибо тебе, Аскер, за оперативность… — Умолкнув на мгновение, добавил: — И за человечность тоже спасибо… Пока, Аскер.

Он положил трубку. Обернулся к Хосрову и Балахану:

— Ну, советчики, говорите, что делать? Жена парторга из Чанахчи при смерти, вторые сутки не может разродиться… Очевидно, трудный случай. Надо принимать какие-то меры!

— Нужен врач, — сказал Балахан.

— Кого можно послать в Чанахчи? — спросил Гиясэддинов.

— Есть два человека, которые могут помочь женщине, — ответил Балахан, доктор Везирзаде и наша фельдшерица Рухсара Алиева…

Вмешался Хосров:

— Но доктор Везирзаде далеко отсюда, он — в Дашкесанлы.

Гиясэддинов удрученно покачал головой:

— Доктор Везирзаде отпадает… Как ему сообщить?.. В Дашкесанлы пока еще не проведена телефонная линия… Да и Дашкесанлы находится в другом конце района… Значит, в Чанахчи должна отправиться Рухсара Алиева. Немедленно, прямо сейчас! Дадим ей лошадь и провожатого. — Гиясэддинов внимательно посмотрел на озабоченного Балахана, перевел взгляд на юное лицо Хосрова. Может, с девушкой поедет кто-нибудь из вас? — Не дождавшись ответа, сказал твердо: — Да, да, с Рухсарой отправится один из вас! Так мне будет спокойнее… Итак, решайте: кто поедет с девушкой?..

Хосров поднялся со стула, высокий, стройный, оправил гимнастерку, тихо попросил:

— Товарищ начальник, разрешите я поеду с Рухсарой-баджи. Дорогу до Чанахчи я хорошо знаю.

Гиясэддинов некоторое время пристально смотрел в открытое лицо молодого человека, кивнул:

— Хорошо, Хосров, ты поедешь. Решено! — Вдруг запнулся. — Поедешь… Ты-то поедешь… У тебя — твой Сакил… А она?.. Ведь Рухсара горожанка… Небось ни разу не сидела в седле. Я в этом уверен! — Обернулся к Балахану, спросил: Как дорога до Чанахчи? Сколько туда километров?

— Около тридцати, — ответил Балахан. — Дорога только вначале — километров десять, почти до деревни Умудлу, дальше дороги нет — тропа. Неплохая, хоженая, но тропа. Машины в Чанахчи не ходят.

Гиясэддинов поморщил лоб:

— Ясно. Значит, Рухсаре придется идти пешком. — Он бросил взгляд на Хосрова. — Ты поедешь верхом, Хосров. По крайней мере, будешь везти чемоданчик фельдшерицы с медикаментами и прочим. А там, в дороге, будет видно: может, девушка сядет в седло. Да и мало ли что может случиться… Словом, Сакила своего возьмешь. — Помолчал, добавил: — И карабин тоже.

— Слушаюсь! — сказал Хосров.

— Лошадь где, дома?

— Нет, здесь, во дворе, под седлом.

Чувствовалось, Гиясэддинов хотел еще что-то сказать Хосрову, предупредить, чтобы был осторожен в дороге: как-никак — ночь, кругом горы, а в горах… Но он промолчал, посчитав свои наставления и напутствия излишними. Он смотрел в глаза Хосрова, Хосров — в его глаза. Они и без слов отлично понимали друг друга.

— Девушка, наверное, уже спит, — заметил Балахан, бросив мельком взгляд на стенные часы. — Одиннадцатый час.

— Это было бы к лучшему, — сказал раздумчиво Гиясэддянов. — Тридцать километров пешком, на своих двоих, потребуют от нее напряжения всех ее сил. А ведь Рухсара, я повторяю, горожанка. Сон, хоть и короткий, перед дорогой пошел бы ей на пользу. — Он протянул Хосрову руку: — Счастливого пути и удачи! Береги девушку! Помни, ты отвечаешь за нее головой. Иди, буди Рухсару! Потом зайдешь сюда за оружием. — Он скосил глаза на шахматную доску, улыбнулся: — Мат ты мне поставишь в следующий раз.

Приказал Балахану:

— Помоги ему быстренько собраться, достань патроны, карабин!

Хосров был уже в дверях.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Селение Ахмедли, где родился Хосров, находилось на самом краю Карабахского нагорья, вблизи границы с Арменией.

Деревенские старики рассказывали… Лет сто пятьдесят тому назад из Иранского Азербайджана, из города Тавриза, приехал в эти места переселенец по имени Молла Ахмед, служивший некоторое время моллой в одной из мечетей Тазриза, человек средних лет, которого трезвый природный ум и пристрастие к чтению не только религиозных книг заставили в конце концов разочароваться в догматах ислама. Продолжая верить в аллаха (но в своего — действительно мудрого, доброго, справедливого, не запятнанного деяниями тех, кто из-за корысти выдает себя за его слуг на земле), он решил порвать со своей профессией священнослужителя, считая ее шарлатанской, что и сделал, но тем навлек на себя гнев высшей духовной верхушки Тавриза, городских молл и знати.

Однажды ночью толпа религиозных фанатиков, предводимая городским кази, подожгла его дом. Молла Ахмед едва спасся от огня пожара и града камней разъяренных мусульман. К счастью, он успел захватить свои сбережения — золотые монеты, зашитые в кушаке.

У него были друзья, которые укрыли его. Они посоветовали ему поскорее покинуть город, снабдили его всем необходимым для дороги, дали ему хорошую лошадь.

И Молла Ахмед уехал в Джульфу. Но и здесь, в относительной дали от Тавриза, он не мог избавиться от неприятных последствий своего смелого шага. Проклятие высших исламских духовников преследовало его и здесь. Молла Ахмед был вынужден покинуть и Джульфу.

Он пересек Араке и начал скитаться в чужих краях, перебираясь из города в город, из деревни в деревню. За умеренную плату или просто за еду он писал для неграмотных крестьян письма, прошения и жалобы.

Молла Ахмед не переставал думать о том, чтобы где-нибудь осесть, обзавестись своим домом и хозяйством.

Странствования привели его в Карабах.

В один из майских дней, около полудня, следуя верхом на своем коне по дороге из высокогорной большой деревни Минкенд к селению Карыкышлак, он в поисках родника взял немного вправо от русла реки Минкенд-чай и, следуя берегом вдоль прозрачного ручья, вскоре очутился в залитой солнцем живописной долине с ореховыми рощицами, с полянами, похожими от обилия цветов на пестрые курдские ковры.

«Хороший хозяин, живи он здесь, непременно развел бы пчел, — подумал Молла Ахмед. — Я бы обязательно поставил здесь пасеку и ежегодно собирал бы по нескольку пудов целебного горного меда…»

Долина имела протяженность не более километра. Ее довольно крутые склоны были покрыты смешанным лесом, где Молла Ахмед заметил и дубы, и грабы, и ореховые деревья, и грушу, и яблони, и ольху, и можжевельник.

«Вот отличное топливо для очага! — отметил про себя практичный и рассудительный Молла Ахмед, все мысли которого вот уже много месяцев вертелись вокруг собственного жилья. — Если бы здесь было селение, его жителям хватило бы дров на сотни лет… А ребятишки каждую осень лакомились бы орехами, плодами диких груш и яблонь!..»

Со склонов то здесь, то там каскадами миниатюрных водопадов стекали обильные пенистые ручьи, которые, сливаясь внизу воедино, образовывали небольшую веселую речушку (она-то и привела сюда Моллу Ахмеда), несшую свои светлые воды дальше вниз к Минкенд-чаю.

Молла Ахмед спешился, дав возможность коню полакомиться сочной изумрудной травой, которой здесь было изобилие. Сам подошел к воде, опустился на берегу на корточки. Приятное журчание услаждало слух. Он долго не мог оторвать зачарованного взора от прозрачного, мчащегося по каменистому ложу потока. Зачерпнул горсть воды — пальцы его обожгло. Выпил — заломило зубы.

— Вот так водичка! — не удержался Молла Ахмед от восклицания. — Такой и в раю не сыщешь… Холодна!.. Сладка!.. Тот, кто будет пить такую воду, проживет двести лет!..

Ведя коня на поводу, он пошел в конец долины, которая метров через шестьсот начала постепенно сужаться, переходя в ущелье, густо заросшее орешником. Здесь он наткнулся на небольшой водоем, образованный бьющим прямо из-под земли родником. Казалось, вода в нем кипит. Она была насыщена пузырьками воздуха, которые с легким шипением лопались на поверхности водоема. Он попробовал воду на вкус и тотчас определил, что это минеральный источник. Подобную воду он пил однажды в горах Армении. Старик армянин, хорошо говоривший по-тюркски, объяснил ему тогда, что вода минеральных источников считается целебной.

«Она излечивает, — сказал армянин, — от всех недугов, какие только встречаются у людей… А если у человека заболеют кости рук и ног, ему надо искупаться несколько раз в этой волшебной воде, и он уйдет отсюда совершенно здоровый…»

«Если бы здесь жили люди, они, наверное, были бы богатырями!» — сказал сам себе Молла Ахмед.

Опустившись на белый круглый камень у родника, он крепко задумался. А когда кончил думать, поднялся с камня, сел на своего коня и, поторапливая его шенкелями, направился назад к Минкенд-чаю, к горной дороге, а вернее — к широкой тропе, которую он с час тому назад оставил. Однако, выехав на тропу, он повернул коня не вправо, как это следовало ожидать, не в сторону Карыкышлака, куда ему было нужно, а влево, назад к Минкенду, откуда он выехал этим утром.

А на другой день Молла Ахмед снова приехал в приглянувшуюся ему долину. Его сопровождали пятеро жителей Минкенда, каждый из которых вел за собой до предела навьюченную лошадь. Это были мастера-каменщики, которых Молла Ахмед подрядил в деревне построить ему дом в облюбованном им месте.

Через две недели дом был готов… Он был сделан из обтесанных камней и имел две большие комнаты. К дому была пристроена широкая деревянная веранда. Стоял дом на склоне, на небольшой естественной площадке, вблизи минерального источника.

К осени рядом с домом Молла Ахмед собственноручно сложил из камней вместительный сарай, который, как обычно у всех горцев, должен был служить ему и хлевом, и конюшней, и коровником, и птичником, а также сенохранилищем. К этому же времени он обзавелся коровой, волом, двумя десятками овец и примерно таким же количеством кур и индюшек. Нанятые в Минкенде крестьяне накосили ему на зиму сена.

А в начале зимы Молла Ахмед женился. Взял в дом девушку по имени Таранэ из деревни Мирик, что находилась километрах в десяти от его жилья, по ту сторону Минкенд-чая. Молодая жена была из крестьянской семьи среднего достатка. Было ей уже около двадцати лет, что для девушки на выданье по тем временам у горцев считалось очень много. Таранэ была не очень пригожа лицом (отчего так долго и засиделась в девках), поэтому родители запросили у Моллы Ахмеда весьма умеренный калым.

Зажила новая семья неплохо. Долина и в самом деле оказалась счастливой, благодатной.

За тридцать лет супружеской жизни Таранэ родила мужу девять сыновей и шесть дочерей. Сыновья женились — рядом с домом отца появлялись новые серые каменные домики.

Так образовалось селение, которому окрестные жители дали название по имени его основателя — Молла-Ахмедли.

Молла Ахмед умер в возрасте семидесяти пяти лет на охоте. Пошел один на уларов, которые во множестве водились на горе Джанкуртаран. Была поздняя осень. Уже выпал первый снег. У озера Кара-гель на него напал снежный барс и загрыз. Спустя два дня сыновья по следам нашли труп отца. Зверь не тронул тела старика. Бывалые охотники из окрестных деревень утверждали, что убийство было совершено зверем в целях самозащиты: вблизи озера барсы зимовали и устраивали свои логова.

К приходу советской власти в Карабахе в селении Молла-Ахмедли проживало около сорока семей. Все сельчане считали себя родственниками. Жили довольно дружно и в достатке. У жителей соседних деревень пользовались уважением как рачительные хозяева и просто умные люди. Да и в других уголках Карабаха слова «он — из Молла-Ахмедли» порождали особое, уважительное отношение к тому, о ком шла речь. Эта фраза была равносильна тому, как если бы сказали: «он — голова» или «у него — ума палата».

Из Молла-Ахмедли вышло немало известных в Азербайджане людей.

Уроженец Молла-Ахмедли революционер-большевик Оджаггулу Мусаев был одним из тех, кто активно боролся в годы революции за советскую власть, способствовал ее упрочению в Карабахе. Занимая ответственный партийный пост, он погиб в Горисе в двадцать первом году от рук контрреволюционеров-дашнаков.

Жители Молла-Ахмедли одними из первых в районе организовали у себя колхоз. Сразу же поняли преимущество артельного труда перед единоличным хозяйством, выгоды механизации сельского хозяйства и прочих нововведений, пришедших к ним вместе с советской властью.

Несколько лет тому назад, вскоре после назначения Гашема Субханвердизаде на пост председателя райисполкома, в названии селения произошли некоторые изменения: Гашем, стремясь заслужить лавры «стойкого большевика», «воинствующего безбожника», добился официального упразднения первой его половины, село стало называться просто — Ахмедли.

Итак, Хосров был родом из Ахмедли.

Когда мальчику исполнился год, отец с матерью надумали переехать в уездный город Агдам. Дед по материнской линии Чираг-киши настоял, чтобы внук пока остался жить у него в доме. Родители согласились с этим, так как не знали, как сложится их жизнь на новом месте.

Отец Хосрова Али-Искендер был большим знатоком лошадей и считался по праву одним из лучших наездников в Карабахе. Он часто получал призы на традиционных осенних скачках, устраиваемых уездной знатью и владельцами конных заводов, на которых выращивались скакуны знаменитой карабахской породы.

После одной из таких скачек, когда Али-Искендер на своем жеребце Рюзгяр пришел первым на дистанции в один агач[47], богатый агдамский коннозаводчик Мюршюд-бек предложил ловкому джигиту место у себя на заводе. Предложение было выгодное, и Али-Искендер согласился.

Это случилось в 1911 году.

Маленький Хосров остался жить в селении в доме деда. Чираг-киши любил внука. Когда мальчику пошел пятый год, начал учить его грамоте. Сам Чираг-киши в детстве посещал медресе в Минкенде, окончил его и неплохо читал Коран. По просьбе Чирага-киши Али-Искендер привез из Агдама для сына несколько книжек для чтения на родном языке. Среди них оказался небольшой сборник стихов великого Физули. С помощью этих «учебников» и подзатыльников деда маленький Хосров осиливал премудрости грамоты. В восемь лет он знал наизусть почти все стихи из сборника Физули. Кроме того, он мог свободно, бегло читать не только Коран, но и любой незнакомый текст на родном языке. И почерк у мальчика оказался неплохой.

Летом 1918 года в Закавказье вспыхнула гражданская война. Отец Хосрова Али-Искендер, встав на сторону большевиков, сражался в составе Национального кавалерийского полка против войск мусаватистов и турецких пашей, которые теснили отряды молодой Бакинской коммуны. В одном из боев под Геокчаем Али-Искендер был убит.

Мать Хосрова Фирюза перебралась назад из Агдама в Ахмедли. Хосрову в это время шел девятый год.

У деда Чирага-киши была одна страсть — охота на горных коз. В окрестных лесах и горах водилось много всякой прочей дичи — птиц и животных. Чираг-киши, как правило, не охотился на них, считая это слишком легким занятием, не достойным «настоящего мужчины».

«Горные козы, — говорил он, — иное дело!.. Горная коза — пуглива и осторожна, как никакое другое животное в этих местах. Чтобы увидеть ее, надо забраться высоко в горы, к облакам, полазить по крутым скалам… Чтобы добыть мясо горной козы, надо выследить ее и перехитрить… И мчится горная коза так же быстро, как пуля… Не всякий стрелок попадет в нее… Словом, охота на горную козу — дело по-настоящему мужское…»

Впервые Чираг-киши взял с собой на охоту внука, когда тому не исполнилось и пяти лет. А в десять Хосров убил свою первую козу (дед уже до этого давал ему на охоте стрелять из своего ружья, но не вдруг приходит к стрелку мастерство).

Случалось, Чираг-киши и Хосров пропадали на охоте по нескольку дней. В поисках коз ходили даже к самой горе Дели-даг, у которой берет начало река Акера.

От отца Хосров унаследовал любовь к лошадям. С малых лет начал ездить верхом. А в пятнадцать лет на деревенских скачках, на одном из заездов, стал первым, оставив позади себя опытных наездников. Скакал он на дедовской кобылице Дурна, пегой четырехлетке, без седла — как полагалось по условиям данного заезда.

Через год после установления советской власти в Азербайджане, то есть в двадцать первом году, Хосров по настоянию деда начал посещать открывшуюся в соседней деревне Мирик школу. Учился с большой охотой, мечтал затем поехать в Баку и «выучиться на капитана белого парохода». О море Хосров знал только из книжек. Оно представлялось ему чем-то волшебным, таинственным, прекрасным.

Школа в Мирике была четырехгодичная, преподавал в ней всего один учитель. Окончив эту школу с отличием, Хосров уговорил мать перебраться в райцентр, где он мог бы продолжать учебу в семилетке. Дед Чираг-киши, как ни жалко ему было расставаться с любимым внуком, одобрительно отнесся к переезду дочери в город.

Еще живя в Агдаме, когда был жив Али-Искендер, мать ткала ковры на продажу, слыла искусной ковровщицей. Это ремесло давало неплохой заработок. Перебравшись в райцентр, Фирюза снова занялась тканьем ковров.

Поехать в Баку — продолжать учиться — Хосрову не пришлось. Помешала болезнь матери.

Как раз в тот год, когда он заканчивал районную семилетнюю школу, весной, ветреным днем, Фирюза полоскала белье на реке, простудилась, а на другой день слегла.

Болела Фирюза тяжело, едва не умерла. В ту пору редко кто выживал в случае крупозного воспаления легких.

Лечил Фирюзу сам отец, дед Хосрова, Чираг-киши, немедленно приехавший по такому случаю из Ахмедли в райцентр. Старик привез с собой кувшин с перетопленным медвежьим жиром, мед двух видов: один — из нектара высокогорных июньских цветов, другой — липовый; в мешочках пучки каких-то сухих трав, какие-то коренья. По его распоряжению вслед за ним кто-то из родственников (а как мы уже знаем, в Ахмедли — все родственники друг другу) пригнал в райцентр самую удойную в селении буйволицу.

Чираг-киши принялся врачевать дочь: приготавливал целебные отвары из трав и кореньев, давал их пить больной в определенной последовательности, в определенных дозах; смешивал медвежий жир с медом, растапливал смесь в горячем буйволином молоке и поил этим Фирюзу строго через каждые три часа; при этом он чередовал цветочный мед с липовым.

Спустя месяц Фирюза поднялась с постели. Однако была она еще очень слаба, и Чираг-киши увез дочь в селение, надеясь, что солнце и воздух родных гор довершат исцеление.

Как раз в это время Хосров сдал последние экзамены и получил свидетельство об окончании районной семилетней школы. Но сейчас, когда мать с большим трудом выкарабкалась из лап смерти и не могла еще работать, он вынужден был отказаться от поездки в Баку для продолжения учебы. Хосров решил устроиться на работу в райцентре.

В райкоме комсомола, членом бюро которого он был в течение нескольких лет, ему посоветовали пойти работать в милицию, где ощущалась нехватка кадров. Райком дал ему и рекомендацию.

Хосров начал служить в милиции участковым, обслуживая отдаленные деревни. Работа была неспокойная, однако нравилась юноше. Ему доверили оружие, дали в постоянное пользование коня — гнедого трехлетку местной, карабахской породы по кличке Сакил.

К осени мать окончательно поправилась и вернулась из Ахмедли в райцентр. А в ноябре Хосрова призвали в Красную Армию.

Служить его направили на Дальний Восток в погранвойска. Спустя год на одной из пограничных застав Хосров, отличник пограничной службы, был принят в кандидаты ВКЩ (Б). А еще через год, незадолго перед демобилизацией, он стал членом Всесоюзной Коммунистической партии большевиков.

После армии, как мы уже знаем, Хосров вернулся на родину и опять начал работать в милиции. Через несколько месяцев по настоянию Гиясэддинова он решением бюро райкома партии был переведен на работу в райотдел ГПУ.

Не без помощи своего нового авторитетного начальника ему удалось уговорить начальника милиции Хангельдиева передать жеребца Сакила в распоряжение чекистов.

Хосров был прост и приветлив в обращении с людьми. Имел склонность к задумчивости, любил, оставаясь наедине с собой, помечтать.

У него были строгие, спокойные черты лица, пышные темно-каштановые волосы, черные как смоль брови; прямой нос с резко очерченными ноздрями; глаза серые, большие, широко поставленные, рот — крупный, четкий; мужественный подбородок с ложбинкой посредине. Он был бледнолиц, высок ростом и статен.

Женщины городка говорили между собой:

— Счастливая будет та девушка, которую Хосров полюбит и возьмет в жены… Редкой красоты парень!.. И добрый, умный — золотой характер!

Женщины у источника досаждали Фирюзе.

— Женить надо твоего молодца!.. Зря пропадает мужская красота и сила!..сокрушалась одна. Другая подхватывала:

— Нехорошо!.. Ах, как нехорошо!.. Сама подумай, ай, Фирюза, аллах создал мужчину в паре с женщиной!.. Зачем же оттягиваешь свершение доброго, богоугодного дела?! Поторопись, Фирюза, поторопи сына!

Вмешивалась третья:

— Посмотри, Фирюза: разве мало у нас в городе красивых девушек из хороших семей?.. У меня у самой две дочери… А не нравятся городские — возьми невестку из деревни. Любая пойдет! Полетит на крыльях!

Другая советовала:

— Сама не можешь найти невесту сыну — нам скажи, нас попроси, ай, Фирюза!.. Выберем самую достойную — и лицом пригожа будет, и хозяйка хорошая в доме, и тебя будет уважать и любить… Найдем такую, у которой в роду и по отцу, и по матери до седьмого колена не было ни припадочных, ни слабоумных!.. Найдем такую, что сразу, нарожает тебе внучат — одних мальчиков, а уж пятой или там седьмой родит дочку — себе и тебе помощницу!..

Фирюза вздыхала, жаловалась женщинам:

— Сама об этом мечтаю, дорогие! Не раз говорила ему… Да разве нынешние дети слушаются своих родителей?.. Недавно разговаривала с ним… Хосров, говорю, сыночек, давай подыщу для тебя пригожую невесту!.. Слава аллаху, двадцать два тебе уже минуло!.. Пора обзавестись своей семьей… И работаешь ты на хорошей работе, и люди тебя уважают…. Самая красивая девушка в районе посчитает за честь породниться с нами… Как-никак мы — ахмедлинцы!.. Да и парень ты видный — высокий, крепкого здоровья… А он, Хосров, мне в ответ: я, говорит, мама, женюсь только на той, которую люблю… Есть, говорит, такая девушка… Да только она, говорит, мама, меня не любит…

Женщины переглядывались, делали большие глаза, качали головами:

— Кто же она такая, ай, Фирюза?..

— Имя-то ее он назвал тебе?

— Да неужто в нашем городе есть дура, которая отворачивается от такого красавца джигита?! Ведь в твоем сынке, Фирюза, без малого два метра росту!.. На днях встретила его на улице, честное слово — глаз не могла оторвать.

— Кто же она — эта недотрога? Не догадываешься, ай, Фирюза?

— Не знаю, не знаю… — пожимала плечами мать и опускала глаза. — Не догадываюсь… Не говорит он мне, таится… Весь в отца своего… Покойный Али-Искендер, да упокоит аллах его душу, тоже был скрытный человек, дома все больше молчал… — Сделав паузу, Фирюза добавляла: — Недаром говорят: настоящий мужчина в деле — скор, на слова — ленив.

Фирюза не была искренна до конца с товарками. Скрывала правду от досужих, болтливых женщин. Она не только догадывалась- совершенно точно знала, кто была мечтой ее сына, в кого он был влюблен.

Часто во сне Хосров произносил имя этой девушки. Мать услышала его вскоре после приезда в их город юной фельдшерицы из Баку Рухсары Алиевой — Сачлы.

В любви юного человека бывает пора, когда важно только одно — то, что существует она.

Она может быть женой другого, любить другого, рожать другому детей. Она может не знать, не замечать тебя, это неважно!

Главное — она есть, она живет на свете! И ты изредка ее видишь… Впрочем, это последнее не так уж важно. Ты увидел ее однажды — и с того момента ты с ней не расстаешься, она словно вошла в тебя, растворилась в твоей плоти. Она об этом и не догадывается. Ты можешь не видеть ее днями — и все-таки невозможно находиться к тебе еще ближе, чем она. Она — в тебе!

Да, есть такая волшебная, ни с чем не сравнимая на свете пора в любви молодых. Название ей влюбленность.

Когда молодой человек просто счастлив в своей судьбе — это хорошо. Ощущение счастья — вообще приятное чувство. Но влюбленность юных — по силе и своеобразию ощущения — выше счастья, она — тоньше, нежнее. Она — как прекрасное безумие…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Час назад из-за горной гряды на востоке поднялась чуть ущербная луна, похожая на надрезанный лимон. Залила спящий город и горы вокруг тусклым, призрачным светом.

Ночь была безветренная, сравнительно теплая, и все-таки хорошо, что Хосров догадался, пока одевалась Рухсара, разбуженная им, забежать к себе домой и захватить овчинную безрукавку матери.

«В горах будет холодно, особенно под утро… — рассудил Хосров; это он, горец, знал по личному опыту. — Рухсара может замерзнуть…»

Утра для этого ждать не пришлось. Едва они, выйдя из городка и спустившись по крутой, извилистой дороге, очутились в широкой долине реки Акеры, Рухсара начала зябнуть.

— Холодно! — призналась она своему провожатому, который безмолвно шел рядом с ней. — Надо было мне надеть под пальто шерстяную кофточку. Как я не сообразила?!

Хосров остановился, достал из хурджуна, притороченного к седлу лошади, которую он вел в поводу, овчинную безрукавку и молча протянул девушке.

Рухсара на миг растерялась, но безрукавку взяла. Для нее были неожиданными внимание и заботливость ее серьезного спутника. Безрукавка оказалась ей в самую пору, плотно облегла ее худенькую фигурку поверх демисезонного пальто.

И сразу же ей стало тепло и уютно. И даже захотелось заговорить с этим спокойным, сдержанным молодым человеком, который, хоть и был немного скован, смущался ее (Рухсара это угадывала каким-то внутренним чувством), однако держал себя с большим достоинством.

Они все еще продолжали стоять на дороге, освещенной луной. Сакил изредка пофыркивал, тянулся мордой к траве на обочине.

— Это ваша безрукавка, Хосров? — спросила простодушно Рухсара, вскинув глаза на своего провожатого, которому она едва доставала головой до подбородка, и тут же сама поняла нелепость вопроса; она словно впервые увидела мощный торс этого человека, в ладной гимнастерке, с ремнем наискось через грудь, с коротким карабином за спиной.

Хосров сверху вниз смотрел ей в лицо серьезным, немного грустным взглядом, медленно покачал головой:

— Нет, Рухсара, безрукавка не моя. Она — мамина. — Хосров вдруг весело, по-мальчишески рассмеялся: — Да разве эта штука налезет на меня?.. Она впору ребенку!

Рухсара тоже заулыбалась. Однако была смущена. Сказала тихо, чтобы хоть что-то сказать:

— Как же она тогда оказалась у вас в хурджупе?

— Я взял ее для вас, — просто ответил молодой человек. — Знал, что в горах будет прохладно. — И, протянув руку, сказал:- Давайте, Рухсара, ваш чемоданчик, пусть Сакил помогает нам, потрудится. — Девушка молча повиновалась, а Хосров, укладывая чемоданчик в хурджун, продолжал: — Конь идет за нами и, наверное, удивляется, думает: почему это они, странные люди, не сядут на меня? — Он ласково похлопал Сакила по шее: — Верно, дружище, удивляешься? — Помолчав, добавил шутливо: — Ничего, погоди, придет и твой час — сядем на тебя!.. А пока, Сакил, наслаждайся природой, любуйся лунной ночью, дыши горным воздухом!.. Тебе это тоже полезно, как всякому живому существу!

Они снова двинулись. Приглушенный расстоянием гул Акеры походил на монотонную песню. До реки было более полукилометра.

«Он взял безрукавку специально для меня, — думала Рухсара. — Какой молодец!»

Ей было и неловко, и в то же время приятно, что о ней позаботились. Пожалуй, больше приятно, чем неловко. Она ощущала, как к сердцу ее подступила теплая волна, порожденная чувством признательности к Хосрову.

И девушке вдруг вспомнился день, когда ее вызвал к себе на допрос следователь прокуратуры Алияр…

Она, униженная, оскорбленная, растерянная, сидит, как преступница, на табурете посреди комнаты, а он, следователь Алияр, плешивый, неприятный, с серым, испитым лицом, блудливыми, маслеными глазками, задает ей вопросы, стучит костяшками пальцев по столу, одергивает ее, покрикивает на нее, называет ее то «гражданкой Алиевой», то «обвиняемой» — допрашивает ее. Затем он вызывает «свидетелей» ее «преступления» — больничного завхоза Али-Ису и исполняющую обязанности заведующего райздравотделом Гюлейшу Гюльмалиеву, которые «изобличают» ее, а в действительности клевещут, льют на нее всякую грязь и в конце концов подписывают акт, где говорится, что «…секретарь исполкома Абиш Алепеш-оглу по ночам тайно гулял с Рухсарой Алиевой, она же Сачлы…» и что «…во время любовной игры Абиш порвал шелковую кофточку Рухсары…» и так далее и тому подобное. Она оправдывается, говорит, что все это ложь, — ей презрительно смеются в лицо, издеваются над ней, оскорбляют ее… Сломленная, повергнутая в отчаяние, она плачет — над ней продолжают измываться, ей грозят обыском, да еще при участии понятых… Она начинает умолять Алияра, просит не ходить к ней домой, не производить обыска (ведь кофточка действительно порвана и лежит в ее чемоданчике под кроватью; та самая кофточка, которую разорвал на ней пьяный Гашем Субханвердизаде, когда она отбивалась от него в его доме), в отчаянии протягивает к следователю руки, признается: «Да, кофточка порвана, но я не знаю никакого Абиша!» Алияр ехидно ухмыляется, заявляет ей: «Оставим на время вопрос об Абише в стороне!.. Вы, гражданка Алиева, безусловно, виновны в лживых показаниях, вы хотели направить следствие на неверный путь, вы пытались обмануть представителя государственной прокуратуры… Вас следовало бы арестовать, но я отдам вас на поруки, если кто, конечно, согласится поручиться за столь лживое, коварное существо!» И тогда стоящий у двери Хосров, вызванный затем, чтобы сопровождать следователя в больницу для произведения обыска в комнате «гражданки Рухсары Алиевой», неожиданно вступается за нее: «Готов взять баджи на поруки!» Алияр выходит из себя, пытается запугать молодого человека, отчитывает: «Занимаемая тобою должность не дает тебе такого права, к сожалению… Вы обязаны преступников привлекать к наказанию, а не выпускать их на свободу!» Хосров продолжает защищать ее, возражает следователю: «У меня есть гражданские права. А кто преступник — еще надо доказать! Весь город любит Рухсару-ханум, верит ей, люди толкаются, чуть не дерутся, чтобы попасть на прием к ней». Затем взбешенный следователь звонит по ее просьбе жене Мадата Афруз-баджи, и та тоже присоединяется к Хосрову в его заступничестве за нее…

Рухсара вспоминала это, как кошмарный сон. К горлу ее подступил комок. Не так уж давно все это было. Девушка сказала тихо, но с чувством:

— Знаете, Хосров, я вам очень благодарна!.. Очень признательна! И не только за эту безрукавку… До конца моих дней буду помнить то, что вы сделали для меня…

Хосров, тотчас поняв, что имеет в виду девушка, негромко отозвался:

— Напрасно вы благодарите меня, Рухсара. Тогда там, в кабинете Алияра, я не сделал для вас ничего особенного. Каждый честный человек поступил бы точно так же на моем месте.

Рухсара, взволнованная неприятным воспоминанием, перебила его:

— Поймите, Хосров, вы, как друг, протянули мне руку помощи в трудную для меня минуту!.. Может быть, самую трудную в моей жизни, когда я, можно сказать, тонула, шла ко дну, захлебываясь и пуская пузыри…

Хосров почувствовал, как сердце в его груди приятно замерло, а затем сильно заколотилось.

— Честное слово, Рухсара-баджи, вы переоцениваете мой «подвиг»! — сказал он, пытаясь за шуткой скрыть свое смущение и невольную радость.

— Нет, нет, нисколько не переоцениваю! — продолжала девушка горячо. — Вы, Хосров, не дали мне разувериться в людях!.. Вы встали на мою защиту в тот момент, когда многие от меня отвернулись…

Молодой человек мягко возразил:

— В этом я никак не могу согласиться с вами, Рухсара. Вы говорите: многие от вас отвернулись. А назовите мне этих многих! Кто они, конкретно? Ну, называйте!..

— Гюлейша, например… — ответила Рухсара, не задумываясь.

— Первая распутница в городе! — бросил с презрением Хосров. — Все это знают. Извините меня, конечно, Рухсара, что я так говорю об этой женщине, но я не могу не быть откровенным с вами. Будь сейчас Гюлейша здесь, я сказал бы ей в лицо то же самое. Такие, как она, только позорят весь женский род! Просто надо радоваться, что она вас невзлюбила, что вы с ней оказались, как говорится, на разных полюсах… Волчица потому и воет на луну, что луна светлая!.. Как вы, Рухсара, можете переживать оттого, что не пришлись по душе ей, дрянной, грязной особе?.. Кроме того, не забывайте: это Гюлейша видела и видит в вашем лице угрозу своему благополучию. Она, я уверен, не перестает ни на минуту думать: «Завтра меня лишат заведования больницей, поставят на мое место этот бакинский кадр — Рухсару Алиеву!» Надеюсь, Рухсара, Гюлейшу Гюльмалиеву вы уже сами давно раскусили и отлично понимаете без моих разъяснений, почему она клеветала на вас.

— Ну, допустим, — согласилась Рухсара. — А Али-Иса?.. Почему он оказался с Гюлейшой заодно, почему подтвердил ее ложь и клевету? Как он мог так подло врать?! Ведь он — старик, стоит одной ногой в могиле!..

— Али-Иса — трус! — произнес с усмешкой Хосров. — В народе про таких говорят: труслив, как заяц, блудлив, как кошка, хитер, как лиса! Он всегда держит нос по ветру. На его глазах из районной больницы выдворили многих молодых врачей, приехавших в наш город по назначению. У нас это называется: подвязать ведро к телеге. Это делал Беюк-киши Баладжаев, не без помощи все той же Гюлейши. Али-Иса, когда требовалось, помогал им. Так было при прежнем секретаре райкома. Но времена меняются! Али-Иса же пока еще не понял этого. Хосров помолчал, думая о чем-то своем, затем сказал внезапно резко, будто обращаясь к кому-то: — Ничего, скоро этому придет конец!.. Очень скоро!..

— Но вы все-таки объясните мне, Хосров, почему этот старик лгал? спросила возмущенно Рухсара. — Что его заставляло? Что я ему сделала плохого?.. Ведь он завхоз, он не может бояться, что я займу его место!

— Этого Али-Иса не боится, — согласился Хосров. — Он боится другого: дрожит за свою шкуру! — Снова в голосе молодого человека прозвучали гневные нотки.

— Не понимаю вас, Хосров. При чем здесь шкура этого старика? Вы говорите загадками.

Некоторое время они шагали молча. Позади размеренно цокали подковы коня по каменистой дороге.

— Все очень просто, Рухсара… — Хосров опять помолчал. — И в то же время все довольно сложно, вернее — запутано.

— А вы объясните мне, Хосров! — попросила девушка. — Пожалуйста!

Снова наступила долгая пауза. Хосров словно прикидывал в уме, что он может сказать Рухсаре, что не может: нельзя. Наконец заговорил:

— Понимаете, Рухсара, у этого Али-Исы, как говорится, рыльце в пуху. Еще давно, до революции, он владел большими отарами овец, имел табун лошадей, держал пастухов. Словом, был богатенький. Теперь боится, что ему это припомнят. Кроме того, он, как завхоз больницы, не совсем чист на руку. Понимает, что ему в любой момент могут дать по шапке, выгнать с работы. А кто его может поймать?.. От ревизоров Али-Иса до сих пор благополучно откупался. Но вот есть один человек, с положением, ответственный работник района, так сказать — отец города, которого этот старик боится, как шайтан — заклинания… Хитрая лиса, услужливый пес, угадывает желания этого человека и действует соответственным образом.

Рухсара заволновалась:

— Кто же этот человек?!

Она остановилась и обернулась к Хосрову. Он тоже остановился. Молча в упор смотрел на нее. Чуть хмурился.

— Ну, так говорите же!.. Я жду, Хосров!.. Кто этот человек?

— Гашем Субханвердизаде…

— Подлец! — вырвалось у Рухсары. — Негодяй!.. Как только таких земля держит?!

Они снова двинулись. Бежали минуты — молодые люди хранили молчание. Хосров первый нарушил его:

— Да, Рухсара, я согласен с вами: Субханвердизаде — подлец! Но он подлец не только потому, что так считаем мы с вами… Дело в том, что… — Хосров осекся, спохватившись, что не может, не имеет права открыть Рухсаре, как бы ему ни хотелось, все, что ему известно о Субханвердизаде, о подозрениях Гиясэддинова, о том, чем сейчас занят их отдел. Он сказал тихо: — Извините, Рухсара, давайте не будем говорить об этом человеке, хотя слово «человек» и не очень подходит к нему!

— Он хотел опозорить меня! — со слезами в голосе воскликнула Рухсара. — Я не могу этого забыть!..

Хосров сказал:

— Он хотел опозорить вас, а опозорил сам себя, Рухсара! Сам себя высек!

— Из-за него я отрезала свои косы! — Девушка всхлипнула. — Он — чудовище!..

— Ничего! — спокойно и ласково отозвался Хосров. — Вам идет короткая стрижка. Честное слово! А косы ваши рано или поздно опять отрастут… Да успокойтесь вы, Рухсара!

Девушка выдавила из себя глухо:

— Из-за этого человека я хотела лишить себя жизни… Думала: оболью себя керосином и… — Она не договорила. Опять они долго молчали. Хосров глубоко вздохнул:

— Знаю, Рухсара. Вы даже и керосин приготовили, поставили бутылку на окно… А я ее стащил у вас…

— Вы?! — Рухсара, изумленная, снова остановилась на дороге. — Так это сделали вы, Хосров?

— Да, я, — простодушно признался молодой человек. Затем начал торопливо объяснять: — Понимаете, в чем дело, Рухсара… После того, как вы ушли от следователя Алияра, я вошел к нему в кабинет и чуть не придушил этого сукиного сына. При вас я сдерживался, не мог вмешаться… Все-таки я был на службе… Поймите: Алияр — следователь прокуратуры, я тоже — сотрудник милиции. Мы оба, так сказать, — официальные лица, находились при исполнении своих служебных обязанностей. Вы же были лицом посторонним, как у нас говорят… Словом, при вас, Рухсара, я не мог ничего сказать этому типу. Но, когда вы ушли, я выложил ему все, что думал о нем. Он испугался, что я ударю его, — удрал из кабинета, побежал жаловаться Субханвердизаде. Я же пошел в ГПУ к Балахану, который тогда замещал Гиясэддинова. В это время они уже оформляли меня к себе на работу, мои бумаги со дня на день должны были прибыть из Баку. Ну, пришел к Балахану, рассказал ему все, чему был свидетелем в кабинете Алияра, высказал свои соображения по этому делу, объяснил ему, в каком вы были состоянии… А Балахан мне так сказал: «Слушай, Хосров, ты уже почти наш сотрудник! Вот тебе мое первое задание: сегодня и завтра не спускай глаз с девушки, установи за ней, за ее домом наружное наблюдение. Дело серьезное!.. Если, как ты утверждаешь, в этом деле замешаны бесчестные люди, они могут не остановиться ни перед чем… Словом, ты мне отвечаешь за девушку головой. Я позвоню в милицию Хангельдиеву, скажу, что ты занят у меня. Иди!» Короче говоря, Рухсара, бутылку с керосином забрал с подоконника я… Так, на всякий случай… — Хосров говорил сбивчиво, он был немного смущен. — Извините меня, Рухсара, но мне было дано задание… В армии я служил на границе, там у нас так: командир приказал- умри, но сделай… Кроме того, Рухсара, я и сам очень боялся за вас… В те дни вы ходили такая удрученная… Глядя на вас, мне плакать хотелось… На второй вечер у вашего дома дежурил сам Балахан. Наутро он вызвал меня и распорядился: «Наружное наблюдение снимаем!» Но я сам, по своей воле, опять весь вечер и всю ночь дежурил у вашего дома. Не сердитесь, пожалуйста, за это. Иначе я не мог, Рухсара… Так мне было спокойнее. Все равно я не уснул бы у себя дома… В те же дни стали известны подробности вашего дела. Оказывается, Кеса подсматривал в тот момент, когда вы были у Субханвердизаде и ставили ему банки. Кеса видел, как вы съездили Гашему по физиономии, когда он попытался пустить в ход руки. Кеса проболтался об этом Тель-Аскеру, а Тель-Аскер — всему свету. Теперь об этом знают многие. И за это люди нашего городка уважают вас еще больше, Рухсара! Люди признательны вам не только за то, что вы лечите их и их детей, но также и за то, что вы проявили стойкость, не побоялись дать отпор высокопоставленному мерзавцу. Вы же сами знаете, Рухсара, как больные люди добиваются попасть на прием именно к вам!.. Вот вам и ответ на ваши неоправданные слова о том, что многие от вас отвернулись!.. Чепуха!.. Это ваша мнительность!.. От вас отвернулись только те — и их единицы, — от кого отвернулись вы сами! Это — Гашем Субханвердизаде и его прихлебатели: Гюлейша, Али-Иса, Алияр… Кто еще?.. Вот и все ваши недоброжелатели, Рухсара, раз, два — и обчелся! — Хосров весело засмеялся. Весь город, Рухсара, любит вас!.. Неужели вы не замечаете, с каким уважением люди на улице смотрят на вас, как почтительно здороваются с вами?..

Рухсара шла рядом с Хосровом и чувствовала, как теплые слезы тихо бегут по ее щекам. Но это были приятные, радостные слезы.

Может быть даже, в эту минуту она почувствовала себя счастливой. Немудрено!.. После стольких безрадостных дней…

Она нужна людям!.. Оказывается, люди все видят, все знают!.. Люди понимают ее, любят и ценят!.. Она не зря живет!..

Значит, жизнь все-таки прекрасна! Снова прекрасна!..

Да, в эту минуту Рухсара была по-настоящему счастлива.

Говорят, беседа коротает дорогу.

Вскоре молодые люди добрались до родника, что находился в семи километрах от города. Хосров предложил Рухсаре немного передохнуть здесь. Девушка отказалась, заявив, что еще не устала и что им надо торопиться. Они напились вкусной, совсем не холодной воды и снова двинулись в путь.

Скованность у обоих прошла. Откровенный разговор неожиданно сблизил их. Рухсаре стало даже казаться, что она знает этого доброго, немного сурового и в то же время пылкого молодого человека давно — почти всю жизнь.

Дорога пошла слегка в гору, затем опять начался спуск. Шум Акеры сделался еще глуше, потом совсем пропал. Дорога все больше и больше забирала влево, и наконец они вступили в довольно просторную долину одного из притоков Акеры.

Дорога, идущая по косогору, начала петлять. Слева был откос, поросший можжевельником, справа — склон крутой скалистой горы, тоже в можжевеловых зарослях. Речка тускло поблескивала в лунном свете далеко внизу, слева, то приближаясь, то удаляясь от них; порой, когда дорога делала особенно большую петлю, она совсем исчезала с их глаз. Шум ее был едва уловим.

Молодые люди шли довольно быстро. Иногда, когда дорога спускалась под уклон, они настолько ускоряли шаги, что Сакил даже начинал трусить за ними рысцой.

— По-моему, стало теплее, — заметила Рухсара. — Вам не кажется, Хосров?

Он объяснил:

— В долине Акеры, с которой мы расстались, всегда гуляет ветер, там дует, как в печной трубе. А здесь горы защищают нас от ветра.

Рухсара поймала себя на мысли, что ей приятно и спокойно идти рядом с Хосровом. Она украдкой поглядывала на него… Ладный, сильный!.. Мужественный, красивый профиль! И в то же время было в его лице что-то мягкое, девичье…

«Что со мной происходит? — подумала девушка. — А как же Ризван, моя любовь к нему?..»

За все время пути она только сейчас впервые подумала о нем.

Мысли Рухсары вернулись к прошлому. Она начала думать о Ризване. Вспомнился его приезд в городок…

«Как нехорошо он разговаривал со мной тогда!.. „Вы — неверная!.. Очевидно, вы из тех, кто кидается из объятий в объятия!..“ Эх, Ризван, Ризван!.. Ты ничего не понял, ничего не хотел понимать… Эгоист!»

И сама же попыталась оправдать Ризвана:

«Да, но ведь, говорят, ревность слепа. А кто ревнует — тот любит. Чем сильнее любовь, тем сильнее ревность… Разве не так?.. Если так, его следует простить…»

Нет, она не может, не хочет простить его!.. Возможно, вчера она и прощала его, оправдывала в своих мыслях. Но сегодня — нет!

«Любовь не может быть без ревности, это верно… Но любовь не может быть и без веры любимому человеку, без веры в него! Ревность не должна переходить границы разумного!.. Говорят, любовь бывает жестокой… Но ведь есть же предел всякой жестокости… И есть разум!.. Разве не он, этот разум, в конце концов должен руководить поступками мужчины?.. Как Ризван мог написать мне то письмо?.. Бессердечный!.. „Хочу обвинить вас, Сачлы-ханум, в лживости и неверности!.. И я не могу найти для вас никаких оправданий!“ Бездушный эгоист!.. Он не понял меня!.. Вот Хосров все понимает. Хосров — настоящий мужчина!» Последняя мысль была неожиданная и поразила ее саму.

Невольное сравнение оказалось не в пользу Ризвана.

«А теперь он начал встречаться с Тамарой… Но ведь он же знает, что Тамара — моя подруга… Разве это порядочно, благородно?..»

Однако в настоящий момент, вопреки обыкновению, мысль о том, что Ризван ухаживает за Тамарой, нисколько не взволновала Рухсару, не вызвала приступа душевной боли. Больше того — не породила даже грусти. Сейчас ей все это было как-то безразлично. И она сама отметила это. Отметила и удивилась…

«Нет, что же все-таки произошло во мне?.. Неужели я разлюбила Ризвана?.. Так вдруг?.. Но разве так бывает?.. Или, может, я легкомысленная?..»

Голос Хосрова вывел девушку из задумчивости. Рухсара без сожаления рассталась со своими мыслями и с большим вниманием начала слушать молодого человека.

— Вот вы — горожанка, Рухсара, — говорил Хосров, — приехали к нам из большого красивого города, жизнь в котором представляется моим землякам райской. Действительно, Баку — прекрасный город. Я был в нем несколько часов, когда ехал служить на Дальний Восток, а на обратном пути задержался там на целый день. Честное слово, Рухсара, я влюбился в Баку! Море!.. Парки!.. Красивые улицы!.. Красиво одетые люди!.. Магазины!.. Театры!.. Жизнь кипит!.. И я немного удивлен: почему вы уехали из Баку, от родного дома, от друзей? Как можно было добровольно променять Баку на наш маленький районный городок, где и свет-то не всегда горит по вечерам, где показ кино — событие, где нет и тысячной доли тех удобств, которые есть в столичном городе? Или после училища вам не удалось остаться дома? Словом, объясните мне, Рухсара, почему вы приехали к нам? Как это случилось?

Рухсара ответила не сразу. Несколько минут собиралась с мыслями. Хосров терпеливо ждал, примолкнув. Наконец она сказала:

— Да, вы правы, Хосров, Баку — прекрасный город, в нем удобно и интересно жить, намного удобней, чем в районном городке. И все-таки согласитесь, Хосров, в нашем райцентре гораздо удобней жить и пребывать, чем, скажем, в деревне Чанахчи, куда мы с вами идем сейчас. Но мы все-таки туда идем!..

— Э-э, Рухсара, это разные вещи! — перебил девушку Хосров. — В Чанахчи страдает человек, женщина в положении… Вы идете помочь ей. Речь идет о человеческих жизнях. Да и пробудем мы в Чанахчи всего лишь несколько часов. Тут — часы, а там — годы… Может, целая жизнь!

— Суть одна! — с убежденностью сказала девушка. — Или жизнь складывается не из часов? В Чанахчи страдает женщина — мы идем помочь ей. А в нашем райцентре, вообще в нашем районе — десятки, сотни людей нуждаются в помощи врачей. Кто же должен прийти к ним? Кто-то ведь должен!.. И откуда? Помолчав, Рухсара добавила: — Конечно, Хосров, я могла бы остаться в Баку. Может быть, даже должна была остаться: у меня, вы знаете, мать без руки, сестры и брат несовершеннолетние. Следовало пойти в Наркомздрав, уверена — вошли бы в положение. Словом, я могла бы и не приехать в ваш городок, теперь он и мой… Я могла бы не приехать, я, Рухсара Алиева, но ведь кто-то все равно приехал бы! И еще приедут! Не сегодня — так завтра! Должны приехать! Понимаете, Хосров?.. — Не дожидаясь ответа, она продолжала: — Дело не только во мне, не только в моей совести, не в том, как я понимаю свой гражданский долг!.. Дело во многих нас, молодых медицинских работниках, дело в том, что отдаленным районам нашей родины требуются специалисты. Они нужны людям! Дело в требованиях жизни, Хосров! Если не я — приехала бы другая или другой. Не знаю, Хосров, ответила ли я вам на ваш вопрос?

— Как вы хорошо сказали! — вырвалось у молодого человека. — Я все понял, Рухсара! Понял также и то, что иначе вы не могли поступить… И я вот еще о чем подумал: ведь вы могли получить назначение в какой-нибудь другой район Азербайджана… Ведь могло так случиться?

— Да, конечно, — ответила Рухсара. — В какой-то мере распределение- это лотерея. Я случайно сказала в отделе кадров, что родители мои родом из Карабаха. Возможно, это как-то повлияло на мое назначение в ваш городок. Но ведь Карабах большой, меня могли направить и в Агдам, и в Кубатлы.

Хосров долго молчал, затем проговорил, словно в ответ на какие-то свои мысли:

— Выходит, Рухсара, мы могли бы и не идти сейчас с вами вместе — по этой дороге, под этой луной?

— Могли бы и не идти, Хосров.

— Даже могли бы и не быть знакомы?.. И я не знал бы, что есть где-то вы?..

— Да, а я не знала бы ничего про вас, Хосров, — просто ответила девушка.

— И мы никогда бы не встретились с вами?.. Никогда-никогда?

Продолжая идти, Рухсара обернулась к своему спутнику. На мгновение их взгляды встретились. Ей показалось, что Хосров чем-то огорчен. Она улыбнулась, сказала:

— Хосров, вы странный человек… И мне очень приятно с вами разговаривать. Мне кажется, я понимаю вас… Вы только что спросили меня: «И мы никогда бы не встретились с вами?» Наверное, вы думаете так: не встретиться, не узнать человека — это как бы разлучиться заранее, еще до встречи, в этом есть что-то несвершенное, есть что-то от бессилия человека перед стихийной природой встреч, есть что-то от небытия вообще… Да?.. Скажите, Хосров, я угадала вашу мысль? Помедлив, он ответил:

— Нет, Рухсара, не угадали. Я подумал гораздо проще и конкретнее. Я хорошо знаю: есть тысячи, сотни тысяч интересных людей, своеобразных девушек, которые живут в других городах, даже в других странах. Пусть они будут сто раз счастливы, но, признаюсь вам, Рухсара, я не думаю о них. А о вас думаю. Вас я знаю, вас я видел, иногда встречаю вас на улице. И мне сейчас хорошо… Ни с кем мне еще не было так интересно, ни с кем я еще так не разговаривал, как с вами сегодня. Но всего этого могло не быть, если бы вы не приехали к нам! И от этой мысли мне стало немного грустно… Только и всего.

— Это почти то же самое, что сказала и я, — заметила Рухсара, немного смутившись…

— Да, почти…

Хосров согласился, но это «почти» прозвучало как возражение.

Непосредственность молодого человека, его прямота и простота странно волновали Рухсару. И это ей не было неприятно. Но смущение помимо ее воли нарастало. Желая побороть его, она заговорила о другом:

— Скажите мне, пожалуйста, Хосров, кем вы мечтали стать, когда были маленький, когда учились в школе? Была у вас какая-нибудь святая, заветная мечта?

Хосров задумался, потом ответил:

— Была, конечно… — Он уже хотел было рассказать Рухсаре, как мечтал с детства стать «капитаном белого парохода», грезил о море, полюбившемся ему по книжкам, однако передумал, не стал говорить об этом, вспомнив, что молодой человек, в сопровождении которого приехала в городок мать Рухсары Нанагыз и которому он на другой день помог уехать на попутной телеге, груженной бочками из-под масла, был моряк, о чем свидетельствовали его капитанская фуражка и морской китель с нашивками на рукавах. Сказал: — У каждого из нас, ребят, была какая-нибудь своя сокровенная мечта… Но не у каждого она осуществилась. Моя — тоже. Впрочем, сейчас я не жалею об этом, Рухсара.

Рухсара повернула лицо к своему спутнику:

— Но мне кажется, вы нашли свое место в жизни, Хосров?

— Пока — да.

— Почему пока? А что должно быть потом?

— Моя жизнь может измениться.

— Как, например?

— Я хочу учиться, Рухсара.

— Значит, думаете расстаться со своей настоящей работой? Извините, что я спрашиваю вас об этом, Хосров… Но у нас такой разговор…

— Ничего, ничего, Рухсара. Спрашивайте все, что вы хотите. Нет, у меня нет мысли уйти из органов Чека.

— Но вы сами только что сказали, что мечтаете об учебе. Хосров широко улыбнулся:

— Да, мечтаю. Я мечтаю учиться и расти как чекист. Товарищ Гиясэддинов рассказывал мне, что есть особые школы, где учатся чекисты. Сейчас здесь, в нашем районе, мы имеем возможность бороться с врагами советской власти кулаками, бандитами, иностранными агентами — своими силами, своими средствами, так сказать. Но наши недруги за границей — империалисты- будут менять тактику. Они начнут засылать к нам хитрых, умных, обученных агентов. Чтобы с ними успешно бороться, надо иметь специальную подготовку, надо много знать. Поэтому я и хочу со временем поехать в Москву в спецшколу для чекистов.

Некоторое время они шли молча. Затем Рухсара сказала:

— Я поняла вас, Хосров. Вы правы: учиться надо всю жизнь. У меня тоже есть такая мечта. Ведь я — только фельдшерица. Я приношу пользу больным, но знания мои, как и ваши, ограниченны. Мало поставить диагноз больному, что уже само по себе не всегда просто, — его надо вылечить. Есть болезни, которые я, если даже и распознаю, лечить все равно не смогу.

— Я вам не верю, Рухсара! — полушутя-полусерьезно заметил Хосров.

— Даю вам честное слово, это так, Хосров. Есть очень сложные заболевания. И даже не всякий профессор возьмется лечить их. Как правило, у каждого профессора есть своя область, свой конек. Один лечит эндокринные железы, другой — сердце, третий — желудок, четвертый — почки и так далее.

— А кем хотели бы стать вы, Рухсара? — поинтересовался Хосров. — Что вас привлекает в медицине?

— Моя мечта — хирургия. Ее возможности в исцелении людей велики.

— А не страшно вам, Рухсара? Хирургу приходится видеть много крови… По-моему, хирургом должен быть мужчина. К тому же у мужчины тверже рука.

Рухсара возразила:

— Вы ошибаетесь, Хосров. В профессии хирурга, впрочем как и врача любой другой специальности, главное — чуткое сердце, любовь к человеку. Ну, конечно, и знания. Твердость руки — дело наживное.

— Значит, будете хирургом, Рухсара?

— Непременно.

— А когда?

Девушка задумалась. Вздохнула:

— Когда — не знаю. Думаю, года через два-три можно поступать в институт. К этому времени, надеюсь, у меня будет достаточно практики и опыта моей теперешней работы. Она, как вы понимаете, весьма разнообразная. Сейчас ко мне на прием приходят и дети, и взрослые… Болезни у них самые различные. Иногда бывает очень трудно… Но работать здесь в больнице интересно.

Хосров, чуть замедлив шаги, посмотрел долгим взглядом на профиль девушки.

— Значит, все-таки уедете от нас?

Она вскинула на него глаза, улыбнулась:

— Не скоро, Хосров. Но ведь вы тоже уедете учиться в Москву.

— Так я же вернусь. К тому же еще неизвестно — поеду я или нет? Все зависит от товарища Гиясэддинова: если пошлет — поеду. А вернусь в родные места обязательно.

— Я тоже вернусь.

— Сюда, к нам?

— Возможно. Приеду — буду работать в местной больнице хирургом.

Дорога сделала очередную петлю и, когда кончился поворот, пошла под уклон.

— Вот и Умудлу! — сказал Хосров. — Считайте, Рухсара, мы проделали десять километров, то есть треть пути. — Он поднес к лицу руку с часами.

— Сколько мы уже идем? — полюбопытствовала девушка.

— Сейчас — половина второго. Мы вышли из города около одиннадцати. Вот считайте…

— Значит, мы в пути два с половиной часа, — подытожила Рухсара. — Время бежит незаметно.

— Так всегда, пока путник не устал, — объяснил молодой человек. — А когда устанет, время ползет, как черепаха.

— Нам нельзя уставать! Нас ждут…

— Идем неплохо, — заметил Хосров. — Как бойцы в походе!.. К нашему счастью, Рухсара, деревня Чанахчи находится примерно на той же высоте, что и наш городок. Труднее всего идти в гору. Здесь, в Умудлу, дорога кончается. Дальше пойдет тропа. Однако тропа неплохая, как говорят у нас в горах — битая, то есть исхоженная. Она не хуже, чем дорога. По тропе, по-моему, даже мягче идти.

Они вошли в деревню, которая расположилась по обеим сторонам неглубокой лощины, защищенная со всех сторон от ветра густыми рядами деревьев и зарослями орешника. Очевидно, когда-то вокруг деревни был густой лес.

Деревня спала. Молодые люди не заметили ни одного светящегося окна. Изредка из-за заборов доносилось ворчание собак.

Они пошли по деревянному мосточку. Улица начала карабкаться по косогору, и вскоре дома остались позади.

Выйдя из лощины на бугор и очутившись на уютной, залитой лунным светом полянке, примыкавшей своей правой стороной к каменной горе, молодые люди услышали журчание воды. Это был родник, бивший из расщелины скалы.

— Здесь мы немного передохнем! — объявил Хосров решительным тоном, исключающим всякие возражения. — А заодно выясним, что за воду пьют жители Умудлу? Чья вкуснее — наша или ихняя?

Рухсара не стала протестовать.

Хосров снял с Сакила хурджун, вынул из него чемоданчик Рухсары. Хурджун свернул вчетверо и постелил на плоский камень у самого родника. Сказал шутливо:

— Вот ваше кресло, Рухсара!

— Спасибо, Хосров! — Девушка присела.

Он устроился напротив на камне.

Луна, двигаясь по дуге в южной части небосклона, уже поднялась довольно высоко и светила им прямо в глаза. Они хорошо видели лица друг друга.

Напились. Вода им понравилась.

Рухсара нарушила молчание:

— Вот вы, Хосров, говорили про мечту и натуру человека… Вы сказали примерно так: мечта, и не одна, вмещается в натуру человека, но одна-единственная мечта не способна вместить в себя всего человека с его сложной душой.

— Да, я это сказал, — подтвердил молодой человек. — А что? Может, вы не согласны со мной, Рухсара?

— Нет, почему же, согласна… Это очень правильная и интересная мысль. Я не собираюсь ее оспаривать. Я — о другом. Когда вы сказали так, мне вдруг вспомнились знаменитые строки нашего поэта Насими… К сожалению, я не помню их доподлинно, не могу процитировать. В них тоже говорится о сложности человеческой натуры.

Хосров улыбнулся, закивал головой:

— Да, я знаю, какие строки вы имеете в виду, Рухсара. Мой дед Чираг большой знаток поэзии, любит Физули, Вагифа, Сеид-Азима Ширвани, Хюсейна Джавида, Сабира и конечно же Насими. Строки, которые вам вспомнились, я знаю наизусть с детства, дед их часто любил повторять. И сейчас повторяет. Их даже моя бабушка знает. Да что бабушка — все наше селение Ахмедли. Старики любят заглянуть к деду, он им часто читает что-нибудь вслух. Возможно, Рухсара, именно эти мудрые слова Насими когда-то подсказали мне мысль о величии и неизмеримости человеческой души.

— Прочтите мне эти строки, Хосров, — тихо попросила Рухсара. — Но после них ничего не говорите. Помолчим немного, насладимся их ароматом! Подумаем о них. Договорились, Хосров? Ну, скажите же их!

Выдержав паузу, молодой человек произнес негромко:

Два мира во мне уместятся —

Никак в одном не умещусь!..

Они снова помолчали.

— Вы любите книги, Хосров? — спросила Рухсара.

— Очень. Это моя первейшая страсть! Как я уже сказал вам, мой дед Чираг большой любитель стихов и вообще книг. Он и меня с детства пристрастил к этому. Хотя вкусы у нас с дедом разные. Его любимцы в поэзии — Ширвани и Сабир. Он читает сборник стихов Сабира «Хопхоп-намэ» почти ежедневно, хотя мог бы, мне кажется, и не открывать его. По-моему, дед знает всего Сабира наизусть.

— А кто ваш любимец среди поэтов? — поинтересовалась девушка.

Подумав немного, Хосров ответил:

— Я люблю многих, Рухсара. Но мой самый любимый поэт- это, пожалуй, Хюсейн Джавид.

— Я тоже очень люблю Джавида, — призналась Рухсара. — Согласитесь, Хосров, приятно думать и знать, что у нас, у нашего народа есть такие поэты, как он!

— Да, и как Хагани!.. И как Вагиф! — подхватил Хосров.

— И как Сабир! Как Физули! Как Сеид-Азим Ширвани! Как Насими! — докончила Рухсара.

— А вы знакомы с русскими поэтами, Рухсара? — полюбопытствовал вдруг Хосров.

— Да, конечно. В школе мы многих проходили… У меня есть свои любимцы. А вы, Хосров, знаете русскую поэзию? Кстати, в какой степени вы владеете русским языком?

— Три года в армии я жил среди русских. Это вам все должно объяснить. В первое время, когда я разговаривал, мои товарищи посмеивались надо мной. Школьных знаний русского языка оказалось явно недостаточно. Но через полгода я уже читал книги по-русски. У нас на погранзаставе была неплохая библиотека. Читал я много. Прочел Толстого, Гоголя, Чехова, Бальзака, Диккенса, Золя. За три года я проглотил уйму книг. И конечно же читал русских поэтов.

— Кто же вам из них больше всего пришелся по душе?

— Прежде всего — Пушкин и Лермонтов, — ответил Хосров, не задумываясь. — И еще — Александр Блок…

Он тихо продекламировал:

О доблести, о подвигах, о славе

Я забывал на горестной земле,

Когда твое лицо в простой оправе

Передо мной стояло на столе…

Рухсара сказала:

— Приятно, что Пушкин и Лермонтов очень любили наш Кавказ. Не правда ли, Хосров? У них столько прекрасных стихов, посвященных Кавказу!

Вместо ответа он снова начал негромко декламировать:

На холмах Грузии лежит ночная мгла,

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко,

Печаль моя светла,

Печаль моя полна тобою…

— Да ведь это мое самое любимое стихотворение! — воскликнула Рухсара. — Вы что, Хосров, умеете угадывать мысли других?

Он пожал плечами, усмехнулся:

— Не знаю, Рухсара. До сих пор не замечал за собой такой способности. Наверное, все гораздо проще — наши вкусы совпадают, Рухсара! Да это и не удивительно: у нас с вами одна родина, за плечами — одна школа, мы с вами люди примерно одного поколения… Исходя из этого — наши вкусы и взгляды на жизнь должны совпадать.

— Возможно, вы правы, — проговорила Рухсара задумчиво. — И все-таки очень странно, Хосров, что вы прочли именно те пушкинские строки, которые я сама часто повторяю. А вот скажите мне, пожалуйста, Хосров, какая строчка из только что прочитанного вами стихотворения «На холмах Грузии…» вам больше всего нравится? Если угадаете, значит, действительно верно, что есть родство душ.

Молодой человек задумался, мысленно повторяя про себя стихи Пушкина. Наконец глухо произнес:

— Печаль моя светла…

— Точно! — В голосе Рухсары прозвучало изумление. — Именно это место меня всегда сильно волнует!.. Как вы угадали, Хосров?!

— Я не угадывал, Рухсара. Вы спросили меня, какая строчка мне нравится, — я ответил. Мне действительно эта строчка очень нравится. Пушкин удивительно верно и тонко передал чувство грусти человека, который любит… — Помолчав, он спросил немного шутливо: — Ну, так как, Рухсара, существует на земле родство душ?

Рухсара сидела перед ним серьезная и задумчивая.

— Выходит, существует, Хосров. А как вы считаете? Существует?..

— Я всегда считал, что — да.

Девушка улыбнулась:

— Знаете, Хосров, о чем я сейчас подумала?

— О чем?

— Я подумала о том, что, наверное, вы и сами пишете стихи. Скажите, пишете?

— Пишу, — признался Хосроз.

Рухсара засмеялась:

— Вот видите, я тоже научилась угадывать… Говорят, с кем поведешься — от того и наберешься… — Спросила уже серьезно: — Вы могли бы прочесть что-нибудь из своего?..

Он подумал, сказал мягко:

— Разрешите, Рухсара, я это сделаю как-нибудь в другой раз. — Помолчав, добавил: — Я сейчас не готов к этому.

А в голове мелькнуло: «Будет ли он — этот „другой раз“?»

— Хорошо, — согласилась девушка, повторила его слова: — Как-нибудь в другой раз. — Она поинтересовалась: — А сейчас, Хосров, читаете что-нибудь?

— Читаю.

— Стихи, прозу?

— В нашей клубной библиотеке мне попалась книга одного турецкого писателя — Решада Нури, напечатанная еще старым, арабским шрифтом.

— Вы знаете арабский шрифт, Хосров? — удивилась Рухсара.

— Да, неплохо. Могу и читать, и писать, — похвастался молодой человек. — Дед научил меня еще в детстве.

— Простите, я перебила вас, Хосров. Вы начали говорить мне о книге, которую взяли в клубной библиотеке. Интересная?

— Очень. Называется — «Чалыкушу».

— Я слышала это название.

— Увлекательный роман! Прямо-таки поэма, в которой описывается история девушки-учительницы, уехавшей из Стамбула в глухую провинцию обучать грамоте крестьянских детей. — Неожиданно Хосров предложил: — Хотите, Рухсара, я расскажу вам содержание этой книги?

— Хочу. А когда? Прямо сейчас?

— Ну да, когда же еще?.. Так и время пройдет незаметно…

Рухсара обрадовалась:

— Очень хочу, Хосров! Ну и молодчина же вы!.. — Добавила: — Вы замечательный товарищ, Хосров!

Молодому человеку была приятна эта похвала. Он почувствовал, как щеки его загорелись.

— Правда, я прочел книгу не до конца, — признался он. — Мне осталось совсем немного…

— Это ничего, Хосров! Потом вы мне доскажете и конец. Когда прочтете все… Хорошо?

— Непременно.

Рухсара поднялась с камня:

— Однако пора и в дорогу! Я уже отдохнула. Мы будем идти, а вы будете рассказывать.

Через минуту они уже шли по широкой тропе, к которой с обеих сторон подступал лес. Приятно пахло свежестью и сырой листвой.

Девушка несколько раз оглянулась по сторонам, спросила тихо:

— Здесь не опасно, Хосров?.. Я имею в виду этих самых…

— Двуногих волков?.. — Хосров усмехнулся. — Нет, Рухсара, ничего не бойтесь! Нам точно известно, что в этой стороне зюльматовцев нет.

— А где они сейчас? — поинтересовалась Рухсара. — Если, конечно, это не секрет.

— Секрета здесь нет никакого, — ответил Хосров и, помолчав, добавил доверительно: — Честно говоря, Рухсара, мы сами не знаем, где сейчас Зюльмат. Где-то затаился. К чему-то готовится. Выжидает.

Девушка призналась:

— Вы меня успокоили, Хосров. А то я вдруг подумала, что они могут нам встретиться здесь, — и даже сердце обмерло… Ну, а теперь рассказывайте, как обещали, книгу этого турецкого писателя. Слушаю вас.

Хосров начал рассказ о приключениях юной учительницы Феридэ-Чалыкушу. Видимо, когда он читал, книга захватила его. Он пересказывал ее подробно, обстоятельно, а главное — с чувством. Рухсара внимательно слушала. История девушки, чем-то похожая на ее собственную, взволновала ее.

Когда Хосров умолк, оборвав свое повествование на том месте, где Феридэ, затравленная сплетнями, людской молвой, оказывается перед необходимостью согласиться на брак с пожилым человеком, которого она уважает и почитает, как отца, Рухсара нетерпеливо спросила:

— Ну, а что дальше, Хосров?.. Неужели старик доктор сделал Феридэ своей женой?.. Но ведь это бесчестно!.. Он же ей годится в дедушки!..

— Что дальше, Рухсара, я пока еще сам не знаю, — ответил Хосров. — Прочту расскажу вам.

Девушка вздохнула:

— Бедная Феридэ!..

Хосров отметил про себя, что время промелькнуло незаметно, что они проделали уже около половины пути.

Вдруг он обратил внимание, что его спутница слегка прихрамывает. Он остановился.

— Что такое, Рухсара?.. Что случилось с вашей ногой?..

— Кажется, натерла… — застенчиво призналась девушка.

— Где, в каком месте? — Хосров был не на шутку озабочен.

— Задник туфли натер. Почувствовала, когда мы отошли от родника, где отдыхали.

— Почему же вы не сказали мне об этом сразу, Рухсара?

— Да я как-то не обратила внимания. Думала, пройдет. И потом… так интересно было слушать вас, Хосров. Увлеклась…

Он удрученно покачал головой:

— Ах, как нехорошо!.. Этого я не мог предполагать! А ведь для путника удобная обувь — самое главное. Со стертой ногой далеко не уйдешь. Болит?.. Сильно стерли?

— Кажется, да…

Хосров задумался, потом решительно объявил:

— Вы сядете на лошадь!

Рухсара начала отказываться:

— Нет, нет, Хосров, это исключено!.. Я никогда не ездила на лошади!.. Я очень боюсь!..

— У нас нет иного выхода! — объяснил Хосров. — Со стертой ногой идти нельзя: через километр-другой у вас на пятке появится открытая рана. А у нас впереди еще пятнадцать километров, даже больше. Вы — медик, Рухсара, сами все хорошо понимаете. Босиком же по такой дороге шагу не ступишь: острые камни!..

— Я не смогу сесть в седло! — твердила девушка. — Для этого нужна специальная одежда, у меня ее нет. В седло я не сяду, Хосров!

Он опять призадумался. Сказал наконец:

— Тогда сделаем так… Сядем на Сакила оба: я посажу вас спереди и буду поддерживать. У меня седло мягкое, мелкое, вам будет удобно. И имейте в виду, Рухсара, в Чанахчи страдает женщина, страдает ребенок в ней… Там ждут вас.

— Я это знаю, — вымолвила погрустневшая Рухсара.

— Сядем на Сакила! Это единственный выход, — продолжал молодой человек. Ведь не можем мы стоять здесь на дороге и ждать, когда ваша нога заживет!..

— Не можем, — согласилась Рухсара, — Как же быть, Хосров?

Она явно колебалась.

Не сказав в ответ ни слова, поняв, что от его решительных действий зависит успех их путешествия, Хосров обернулся к Сакилу, перебросил повод через его голову и мгновенно поднялся в седло. Еще через мгновение, нагнувшись, сильными руками подхватил Рухсару за талию и, подняв, усадил впереди себя на седло, боком. Все это произошло так быстро, что девушка не успела ни воспротивиться, ни смутиться. А ловкость, с какой все это было проделано, вызвала в ней даже невольное восхищение.

Хосров тронул ногами бока коня, тот взял с места крупным шагом. Они продолжали путь.

Молодой человек осторожно поддерживал левой рукой Рухсару за плечи.

— Я очень хорошо понимаю вас, Рухсара, — заговорил он, — вам немного неловко, вы смущаетесь. Это напрасно… Мы с вами- два бойца на задании, два товарища, которым надо выполнить свой долг. Главное — поскорее добраться до Чанахчи.

Девушка кивнула:

— Я согласна с вами, Хосров. Не подумайте, что я кривлялась, разыгрывала из себя какую-нибудь недотрогу… Честное слово, я и вправду немного боялась… Я ведь не мальчишка… С кавалерийской ездой знакома только по кино и книгам.

— Ну, а как сейчас, страшно вам? — спросил Хосров.

— Нисколечко! И очень даже удобно.

— Наши женщины-горянки отлично ездят на лошадях! — похвастался молодой человек.

— Видела. И завидую им. Так ведь они с детства приучены к седлу, прежде каждый год кочевали…

— Чувствуйте себя свободнее, Рухсара, — посоветовал Хосров. — Не бойтесь прислониться к моему плечу, так вам будет удобнее. — Не удержавшись, пошутил: Я вас не укушу, честное слово! Не забывайте, Рухсара, что я вам сказал: мы с вами два бойца на задании!

— И два товарища, — закончила девушка.

Только теперь Рухсара почувствовала, как она устала. Ныли ноги. Гудела голова.

Ночь без сна, дальняя дорога да свежий горный воздух сделали свое дело: ею начала овладевать дремота. К тому же на лошади укачивало.

Рухсара сама не заметила, как забылась сном, припав головой к плечу Хосрова.

«Пусть спит, — думал молодой человек, — набирается сил. В Чанахчи они ей понадобятся».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Рухсару разбудил глухой собачий лай, доносившийся издалека.

Открыв глаза, она увидела близко перед собой лицо Хосрова. Он смотрел на нее и улыбался.

«Оказывается, у него серые глаза», — подумала девушка.

Голова ее лежала на его согнутой в локте руке. Она выпрямилась, села ровнее. Осмотрелась.

Было раннее свежее утро. Солнце еще не взошло. Поблекшая луна на сиреневом небосклоне повисла над самой кромкой гор на юго-западе, готовая вот-вот скрыться.

Сакил стоял на широкой тропе в прогалине меж густых зарослей ежевики. Поводья были отпущены. Лошадь с аппетитным хрустом лакомилась сочной, в капельках росы, травой на обочине.

Впереди, невдалеке, метрах в двухстах, из-за редких деревьев выглядывали окраинные дома деревни.

— Где мы, Хосров? — спросила девушка.

— Это Чанахчи, — ответил молодой человек. — Говоря армейским языком, конечный пункт нашего следования.

— Почему же мы стоим, не едем туда?

Хосров замялся:

— Я жду, когда вы проснетесь, Рухсара…

— И давно мы так стоим?

— Всего несколько минут, не беспокойтесь. Вы, Рухсара, наверно, оттого и проснулись, что Сакил остановился. Он-то вас и укачал.

— Сколько времени?

— Уже пять.

Она провела рукой по волосам, поправила сбившийся на затылок платок, попросила:

— Хосров, помогите мне, пожалуйста, слезть с лошади.

Снова со стороны деревни донесся собачий лай.

— Чуют чужих, — заметил Хосров. — А этим псам надо бы не злиться, а радоваться. Как-никак мы прибыли помочь их деревне.

Он ловко спешился. Осторожно спустил Рухсару на землю. Сказал, указав рукой в сторону:

— Вон там, под горой, есть родник. Идите, Рухсара, умойтесь- сразу почувствуете себя бодрее! Это недалеко, сразу за кустами ежевики. Идите вот этой тропкой. Жду вас здесь.

Девушка, чуть прихрамывая, поспешила к роднику. Вскоре вернулась, заторопила Хосрова:

— Теперь скорей к нашей роженице!..

Деревня уже проснулась. Над крышами многих домов то здесь, то там курился сизый дымок.

Хозяин одного из домиков на окраине, в ворота которого Хосров постучался, обстоятельно объяснил им, где живет парторг колхоза Рустам-киши. Больше того, не довольствуясь одним лишь словесным объяснением, хозяин, худощавый смуглолицый мужчина средних лет, назвавшийся Джалалом-киши, пошел проводить их. В дороге он им сообщил, что час тому назад жена его, дальняя родственница Рустама-киши, была у роженицы; женщина по-прежнему не может родить, сильно мучается и говорит о смерти.

— Все сельчане очень переживают, — добавил он в конце своего рассказа. Жалко Азизу!..

«Смогу ли я помочь ей? — думала Рухсара. — Может, здесь требуется вмешательство хирурга?.. Надо делать кесарево сечение?..»

Рухсара неплохо знала акушерство. По этому предмету в училище у нее было «отлично».

Напрягая память, она начала вспоминать все, что ей было известно о патологии родов.

В просторном дворе, куда Джалал-киши ввел Рухсару и Хосрова, было довольно многолюдно. У крыльца дома стояли кучкой женщины, почти все в возрасте, немолодые; были среди них и старушки; чуть поодаль, ближе к сараю, — мужчины.

К ним тотчас подошел высокий мужчина в опрятном сером кителе, галифе и сапогах. По его растерянному, печальному лицу Рухсара догадалась, что это и есть хозяин дома.

— Спасибо, что вы приехали, доктор! — сказал Рустам-киши, протягивая ей руку. Затем он поздоровался с Хосровом, быстро взял из его рук повод коня, передал его подбежавшему подростку, и тот увел Сакила к сараю. — Ночью я еще раз звонил товарищу Демирову, он сказал мне, что вы уже в дороге… Извините, что пришлось вас потревожить, но такой случай… — Он осекся, добавил глухо: Очень плохо жене… Боюсь!.. — Взяв себя в руки, предложил: — Не хотите ли чаю, доктор? Мы ждали вас, приготовили…

Рухсара перебила его:

— Нет, спасибо, Рустам-киши. Скажите, где роженица? И тут она услышала за своей спиной старческий, однако весьма благозвучный женский голос:

— Азиза в доме, дочь моя, ждет тебя. Все мы тебя ждем, дочка… Помоги, ради аллаха!

Рухсара обернулась и увидела перед собой маленькую хрупкую старушку с ясными, светлыми глазами, приятными чертами лица. Из-под черного платка на голове видны были совершенно белые волосы.

«Наверное, мать Азизы, — мелькнуло в голове Рухсары. — Или свекровь ее мать Рустама-киши…»

— Хосров, достаньте мой чемоданчик из хурджуна! Побыстрее! — распорядилась девушка. Обратилась к старушке: — Бабушка, мне нужна теплая вода, мыло и полотенце! И вообще согрейте побольше воды!..

Старушка кивнула:

— Все уже готово, дочь моя. — Она показала рукой в сторону крыльца: — Три кипящих самовара ждут тебя. Если мало — сейчас еще поставим… Скажи, сколько надо?.. Войди в дом — там вымоешь руки.

Действительно, у крыльца пыхтели три огромных медных самовара.

— Этого пока достаточно, — удовлетворенно сказала Рухсара. Взяла из рук подошедшего Хосрова чемоданчик… Снова обернулась к старушке, к которой с первой же минуты почувствовала расположение и симпатию: — Кто-нибудь из женщин будет помогать мне в доме. Но только одна! Кого вы мне дадите? — Она бросила взгляд на женщин у крыльца, которые с почтением и надеждой во взорах смотрели на прибывшего из города «дохтура».

— Я сама и буду при тебе, дочка, — ответила спокойно старушка. — Кто же еще поможет, если не я?

Рухсара, не удержавшись, спросила:

— Вы — мать Азизы?

Старушка часто-часто закивала:

— Мать, мать, дочка… Если не мать, кто же тогда?.. Многим я здесь мать!..

Вмешался Рустам-киши:

— Извините, доктор… Это — наша Марьям-гары… Она и вправду многим здесь мать… Я сам считаю себя ее сыном… Рухсара заторопилась:

— Так пойдемте в дом, Марьям-гары! Там вы мне все объясните… Я хочу осмотреть роженицу.

— Пойдем, пойдем, дочка! — Опять сказала: — Там все уже готово — теплая вода, мыло, таз… — Когда они уже поднялись на крыльцо, бросила повелительно кому-то из женщин: — Ай, гыз, будь наготове!.. Как скажем, принесешь горячую воду или холодную!

В чистой, прибранной комнатке справа у стены на низкой тахте лежала с закрытыми глазами роженица. Изредка из груди ее вырывались слабые стоны.

У тахты на тюфячках сидели две пожилые женщины; третья, молодая, с опухшим от слез лицом, простоволосая, с длинной толстой косой, стояла возле изголовья, держа в руках деревянную ложку и тарелку с кислым молоком; очевидно, она только что поила роженицу.

Вдруг Азиза подняла веки и, глядя на Рухсару исстрадавшимся взором, что-то тихо прошептала. И снова закрыла глаза.

«Да у нее совсем нет сил, — отметила про себя девушка. — Плохо!»

По знаку Марьям-гары все три женщины тотчас вышли из комнаты.

Уже по одному виду мертвенно-бледного лица роженицы Рухсара поняла, что случай тяжелый.

Она быстро разделась, раскрыла чемоданчик, помыла с помощью повитухи руки над тазом, который стоял на табурете у порога, облачилась в халат.

Марьям-гары шепотом сказала:

— У бедняжки ребенок лежит поперек живота. Ты знаешь, дочка, что надо делать в таком случае?.. Помоги ей, да наградит тебя аллах!..

Рухсара ощутила, как грудь ее залил тревожный холодок. Если повитуха права, значит, обессиленная Азиза почти обречена, как и ее еще не появившийся на свет младенец.

«Интересно, кто у нее там — мальчик или девочка? — машинально подумала Рухсара. — Неужели никто так и не узнает этого?»

Сердце ее взволнованно забилось.

В роддоме в Баилове, где она год назад проходила двухнедельную практику по акушерству, ей пришлось столкнуться с различными тяжелыми случаями при родах. Но одно дело — бакинский роддом, с его светлыми, стерильными палатами, где работают опытные врачи, акушерки, где консультируют знаменитые профессора; где есть рентген, где есть возможности комплексного диагностического обследования беременных; где ты — всего лишь ученица, практикантка, где ты только помогаешь; где тебе всё-всё объясняют, разжевывают и, как говорится, кладут в рот; где ты не несешь никакой профессиональной ответственности за жизнь людей; другое дело — Чанахчи, глухая деревушка, вдали от райцентра, где нет ничего из вышеперечисленного; где есть измученная, истерзанная нечеловеческой болью женщина, в полубеспамятстве, с белым как мел лицом, ввалившимися глазами и опухшими, искусанными в кровь, синюшными губами; и где есть ты, на которую все смотрят с надеждой, даже она — эта несчастная в полуобмороке; ты, от которой сельчане и родные этой женщины ждут помощи, ждут — как чуда, ибо втайне, в своих сердцах они уже не верят, что Азиза останется жить; ты, которая должна принять верное решение, а затем действовать — бороться за две человеческие жизни… и за право на уважение к тебе, к твоей профессии жителей этой деревни, а в конечном счетё- жителей всего района, которые в случае смертельного исхода (новорожденного ли, роженицы ли), даже если этот исход был уже предрешен до твоего появления, уже навсегда свяжут твое имя с этим несчастным случаем, не только свяжут, но и будут всегда с пренебрежением говорить: «Ах, это та самая Рухсара Алиева, Сачлы, которая не смогла спасти Азизу из Чанахчи, дала ей умереть вместе с младенцем в утробе, да упокоит их аллах?!» или: «Ах, это та самая Рухсара, которая не смогла принять как следует ребенка у жены парторга Рустама-киши Азизы из Чанахчи, дала новорожденному умереть?!» И уже никогда, если в эту комнату придет смерть, ни она, Рухсара, ни кто другой не смогут объяснить людям, что она ни в чем не виновата, что случай был очень трудный и помочь роженице могли лишь больница и скальпель хирурга, да и то своевременно.

Рухсара приступила к осмотру женщины.

Марьям-гары оказалась права: плод лежал в утробе матери поперек.

Мысль девушки лихорадочно заработала.

«Что же делать?.. Не попытаться ли помочь роженице с помощью так называемого „акушерского поворота“?»

Во дворе царило тягостное уныние. Вышедшие из дома женщины, те самые, которых выпроводила Марьям-гары (одна была- мать Азизы, вторая — ее свекровь, а молодуха — ее родная сестра Айна), не сообщили ничего утешительного. Напротив, их заплаканные, скорбные лица говорили о том, что надежды на благополучный исход родов почти нет.

Айна, утирая краем платка обильные слезы на лице, некрасиво кривя рот, шепнула подошедшим к ней женщинам в ответ на их немые вопросы в полных страха и сострадания глазах:

— Она даже почти не стонет… Сил в ней совсем не осталось.. — И, не удержавшись, заплакала навзрыд.

Женщины, взяв Айну под руки, поспешили увести ее за сарай.

Трагическая атмосфера во дворе еще больше сгустилась.

С каждой минутой людей возле дома Рустама-киши становилось все больше и больше. Сельчане шли сюда, услышав о прибытии из города долгожданного «дохтура». Все молчали, подавленные, не отрывая взоров от двери и двух небольших окошек дома, из которого между тем не доносилось ни звука. Именно это обстоятельство действовало на людей крайне удручающе.

Взошло солнце, осветило печальные лица людей. В воздухе сразу потеплело. Однако солнечные лучи были бессильны смягчить скорбь собравшихся сельчан.

Время ползло медленно как никогда.

Хосров, на которого сейчас никто не обращал внимания, отошел к сараю, где был привязан Сакил. Здесь, рядом со своим конем, он чувствовал себя не таким растерянным. Молодой человек видел, как Рустам-киши время от времени подносил руку к лицу и утирал слезы. Многие женщины во дворе всхлипывали.

«Поздно мы приехали… — думал молодой человек. — Надо было раньше… На целые сутки раньше… А может, дело и не в этом… Ведь бывают случаи, и в городских больницах умирают женщины во время родов… Бедная Азиза!.. Бедный Рустам-киши!.. Бедные дети!.. Останутся без матери!..»

И вдруг!.. Что это?! Или это ему послышалось?! Из дома будто донесся какой-то странный, резкий, настойчивый… не то крик, не то плач. Похоже верещат ночью в лесу шакалы.

«Неужели?!» — пронеслось в голове Хосрова.

Нет, это не был слуховой обман, так как полный людей двор мгновенно ожил, загудел, заволновался.

Раздались голоса:

— Родила!..

— Родила!.. Машаллах!.. Машаллах!..

— Слава аллаху!.. Азиза родила!..

— Родила!.. Родила!..

Люди во дворе кинулись обнимать друг друга.

Распахнулась дверь дома — и все разом смолкли. Наступила тишина.

На крыльцо вышла Марьям-гары. Люди с нетерпением ждали, что она скажет. Старушка молчала, сосредоточенно обводя глазами лица сельчан. Наконец нашла того, кто был ей нужен, сказала торжественно и громко:

— Рустам, с тебя муштулуг![48] Азиза родила тебе сына!..

Толпа во дворе снова взорвалась ликующими возгласами.

Рустам-киши, не стесняясь окружающих, плакал. Плечи его вздрагивали. Впрочем, кажется, этого никто не замечал, так как глаза почти у всех были затуманены слезами радости.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На следующий день поутру Рухсара и Хосров покидали Чанахчи. Их провожала большая толпа сельчан — почти вся деревня, от мала до велика.

За околицей начали прощаться.

Первым к Рухсаре подошел седобородый старик Мовламверди-киши, отец Азизы. Взял ее руку, долго держал в своих высохших, узловатых руках. Смотрел добрыми, полными благодарности глазами в лицо девушки. Взволнованный, не сразу смог заговорить. Вымолвил наконец:

— Спасибо тебе, дочка!.. Ты не пустила черного ангела смерти Азраила в нашу деревню, остановила смерть на пороге нашего дома!.. Ты спасла мою дочь Азизу!.. Спасибо тебе, доченька! Пока я жив, буду молиться за тебя! И все жители нашей деревни будут молиться за тебя, пока живы, будут рассказывать о тебе своим детям, а те — своим!.. Да пошлет тебе аллах долгих лет жизни, крепкого здоровья и умного, красивого мужа!..

При этих словах Мовламверди-киши почему-то бросил украдкой взгляд на Хосрова. Рухсара мгновенно смутилась, покраснела, потупилась. Хосров тоже смешался — стоял, не зная, куда деть глаза. А все вокруг неожиданно заулыбались.

Старик же продолжал как ни в чем не бывало:

— И до нас сюда доходили слухи из города, дочка, что в больнице работает молодая девушка-дохтур, приехавшая из Баку, хорошо лечит людей. А теперь ты сама у нас побывала, помогла нам, теперь мы знаем, какая ты, полюбили тебя!.. Да пошлет тебе аллах много здоровых красивых детей!.. Да сделает он твою руку всегда исцеляющей, как у Логмана![49] Да будешь ты, дочка, всегда приносить людям только радость и улыбки!..

— Аминь! Аминь! — перебил своего тестя стоявший рядом Рустам-киши; глаза его лукаво, весело улыбались:-Дай же, Мовламверди-киши, сказать слово и колхозному парторгу! А то девушка, наша уважаемая доктор, слушая тебя, еще подумает, что у нас в деревне по моей вине слабо ведется антирелигиозная пропаганда!

Люди, оценив шутку, дружно засмеялись.

Прощание затянулось. Каждому хотелось пожать руки Рухсаре и Хосрову, сказать им хоть несколько теплых слов на прощание.

Одной из последних к Рухсаре протиснулась Марьям-гары. Девушка обняла худенькие плечи старушки, поцеловала ее трижды.

Марьям-гары от волнения не могла произнести ни слова, только утирала краем платка набегавшие на глаза слезы.

После многих добрых обоюдно прощальных слов Рухсара наконец сказала, обращаясь к Рустаму-киши:

— Нам тоже грустно расставаться с вами, Рустам-киши, однако говорят: путник должен быть в пути! Разрешите, мы пойдем. Дальше не провожайте нас. Расстанемся здесь! Еще раз Т1ередайте привет вашей жене Азизе-баджи и, пожалуйста, в точности выполняйте все мои указания относительно ее режима. Думаю, Марьям-гары проследит за этим, я верю ей! В случае чего — звоните в райцентр!

— Все сделаем так, Рухсара-ханум, как вы велели! — заверил Рустам-киши. Напутствовал их: — Счастливой дороги, Рухсара-ханум! До свиданья, Хосров! Имей в виду: сына называю в твою честь — Хосровом!.. А если потом еще дочь родится, назовем Рухсарой! Удачи вам, дети мои!

Рухсара и Хосров двинулись по уже знакомой им тропе, меж высоких зарослей ежевики, часто оборачиваясь и махая руками глядящим вслед, кричащим им напутствия чанахчинцам. Сакил вышагивал за ними.

И вот уже не стало видно ни толпы, ни деревни.

На ногах девушки были новенькие крестьянские чарыки из буйволиной кожи, внутри со стельками из толстого войлока, которые этим утром преподнес ей Хосров, не забывший о ее растертой ноге.

Идти в чарыках было удобно. И сшиты они были очень аккуратно, радовали глаз Рухсары.

— Не трет больное место? — осведомился Хосров. Девушка признательно улыбнулась ему:

— Нисколечко! Очень вам благодарна, Хосров! Где вы достали такие замечательные чарычки? Они как раз по ноге мне!

Он объяснил:

— Вчера днем заглянул к деревенскому шорнику Гасану-киши. Обычно шорники неплохо шьют и деревенскую обувь. Я не ошибся, как видите.

— А как вы определили мой размер? — спросила Рухсара. — Очевидно, на глаз?..

— Да очень просто! — Хосров усмехнулся. — Ведь вы все время сидели возле роженицы, ходили по дому в шерстяных носках. Я попросил Айну, сестру Азизы, чтобы она вынесла мне вашу туфлю. Сходил с ней к Гасану-киши. А под вечер он сам пришел, принес две пары чудных чарыков, передал их мне. Одни вот — на вас, другие — в хурджуне.

— Зачем же мне две пары? — удивилась девушка. — Достаточно было одной!

— На память вам, Рухсара! Я даже не стал отказываться, иначе Гасан-киши мог обидеться на меня. Взял у него и поблагодарил. Шорник ушел радостный. Видели бы вы, Рухсара, его лицо! Он был горд тем, что хоть что-то сделал для вас, доктора, спасшей жизнь Азизе и новорожденному!

— Удивительно добрый народ крестьяне!

Хосров заметил:

— Профессия у вас замечательная, Рухсара! Имейте в виду, теперь слава о девушке-докторе, вырвавшей из лап смерти роженицу с младенцем, перешагнет границы района и разнесется далеко по всему Карабаху!

Она перебила его:

— Я это делала не для славы, Хосров. Вы это, конечно, понимаете. Признаюсь вам, я сама сейчас безмерно счастлива оттого, что мне удалось помочь Азизе! Именно удалось… Ведь все могло обернуться трагедией… Кто знает, возможно, опоздай мы всего на полчаса — и я уже не смогла бы ничего поделать…

— Что бы там ни было, Рухсара, вы победили! — воскликнул ликующе Хосров, обернулся к своему коню: — Ну, Сакил, крикнем троекратное «ура» в честь нашей победительницы! — И сам же прокричал восторженно: — Ура-а-а!.. Ура-а-а!.. Ура-а-а!

Рухсара смеялась:

— Ура — нам всем троим!..

Словом, настроение у молодых людей было отменное.

Лес как бы раздвинулся. Тропа вывела их на большую поляну, которая впереди заканчивалась пригорком, поросшим негустыми кустами орешника.

Вдруг Хосров схватил девушку за руку и шепнул:

— Стойте, Рухсара!.. Смотрите!..

Они остановились.

Молодой человек молча показал глазами в сторону пригорка. Девушка посмотрела туда и увидела: метрах в двухстах возле кустов боком к ним стоит небольшое серенькое животное, похожее на домашнюю козу, только без рожек на голове, и, задрав вверх мордочку, объедает листву лещины.

— Кто это? — шепотом спросила Рухсара.

— Лесная косуля — элик.

— А почему она не убегает от нас?

— Увлеклась. Ветерок дует в нашу сторону: не чует.

Хосров осторожно снял со спины карабин. Тихо загнал патрон в патронник. Начал поднимать винтовку.

Косуля продолжала как ни в чем не бывало свой обед.

Рухсара, быстро протянув руку, опустила вниз ствол карабина.

— Нет, Хосров, прошу вас, не надо!..

В этот момент косуля глянула в их сторону. И в следующую секунду ее уже не было под кустами.

— Ух, как скакнула!.. Словно ветром сдуло! — зачарованно протянула девушка. Перевела взгляд на Хосрова. — Неужели вы хотели убить ее, Хосров?

— Хотел, — сознался он.

— Но эту косулю, Хосров, нельзя было убивать. Слишком она была беззащитна…

Он примирительно сказал:

— Ну, пусть живет! — Предложил: — Давайте передохнем, Рухсара. Поляна уж очень красивая! Они сели на траву.

Хосров положил рядом с собой карабин. Девушка попросила:

— Разрешите, Хосров, посмотреть вашу винтовку.

Он разрядил карабин, протянул его девушке. Спросил:

— Стреляли когда-нибудь?

— В тире — да.

— Ну и как? Попадали?

— Иногда попадала.

— А из боевого оружия стреляли?

— Не приходилось.

— Хотите попробовать? — предложил Хосров. Соблазн был велик.

Она сказала:

— Сначала расскажите мне, Хосров, об устройстве карабина. Как вы заряжаете его?

Он начал объяснять. Затем, достав из кармана гимнастерки сложенный вчетверо чистый лист бумаги, развернул его, подошел к ближайшему дереву. С помощью булавки, которая тоже оказалась у него в кармане, приколол лист к стволу, затем отсчитал от дерева двадцать пять шагов. Рухсара подошла к нему, под его руководством заложила в магазин патроны, отвела затвор, зарядила карабин, начала целиться.

Хосров давал советы:

— Крепко прижимайте приклад к плечу — чтобы меньше была отдача. За мушкой следите — чтобы не прыгала! Плавно нажимайте на спусковой крючок, только не дергайте! Долго не цельтесь — глаз устанет. Поймали мишень — плавно нажмите на спусковой крючок!

Руки Рухсары устали раньше, чем она успела вывести мушку в прорезь прицела и взять «под яблочко». Она опустила карабин. Передохнула.

Хосров предложил:

— Хотите — положите ствол на мое плечо, а я опущусь на колено! Тогда у вас ствол не будет шататься. Она отказалась:

— Так не интересно, Хосров. Я хочу сама…

Она снова прицелилась. Грохнул выстрел. Спросила:

— Ну как?

Он вгляделся:

— Высоко взяли, Рухсара. В ствол дерева попали, но лист бумаги не поразили. Вершина мушки должна находиться точно на уровне плечиков прорези прицела.

Рухсара улыбнулась:

— Вы, Хосров, совсем как инструктор по стрельбе…

Он не без гордости сказал:

— Я — перворазрядник! У нас на погранзаставе почти все ребята были ворошиловскими стрелками — ниже второго разряда никто не имел.

Она опять вскинула винтовку. Выстрелила.

Хосров прокомментировал:

— А теперь занизили и чуть завалили ствол влево. Пуля вошла в дерево под левым углом листа. Однако вы молодец, Рухсара!

Перезарядив, она выстрелила в третий раз.

— Браво! — воскликнул Хосров. — Попали! В магазине еще два патрона — они ваши, Рухсара. Только спокойнее! Главное- плавный спуск. И не заваливайте ствол!..

С короткими интервалами грохнули два выстрела.

— Ура-а-а!.. — закричал Хосров. — Еще два попадания!..

Они побежали к дереву осмотреть «мишень». Действительно, лист бумаги оказался пробитым в трех местах.

Молодые люди без всяких приключений добрались после полудня до Умудлу. Здесь Рухсару ждала пароконная рессорная бричка, принадлежащая земотделу, высланная навстречу им из города благодаря стараниям Гиясэддинова, с которым Хосров переговорил этим утром по телефону.

Перекусив в Умудлу в гостеприимном доме председателя сельсовета, они продолжили путь. Рухсара ехала в удобной быстроходной бричке, Хосров — на своем Сакиле.

Разговаривать, как прежде, они уже не могли.

Рухсаре сделалось грустно, и она вдруг поймала себя на мысли о том, что ей не хочется расставаться со своим спутником.

Она часто оборачивалась к скакавшему рядом с бричкой Хосрову, улыбалась дружески и немного растерянно, кивала ему головой, что-то говорила. Грохот мчащейся повозки, конский топот заглушали ее слова. Хосров в ответ тоже кивал ей, тоже улыбался, как и она, грустновато, растерянно, тоже говорил ей что-то — неслышное и непонятное.

И вот наконец вдали на горе показались крыши городских домов…

Завершилось путешествие Рухсары и Хосрова, настал конец их пути.

Но кто теперь скажет твердо и определенно, что их путь — это только дорога до Чанахчи и обратно. Может, он гораздо больше и длиннее?.. Да, кто теперь поручится, что это не так?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

У ворот больницы встретились Ханум Баладжаева и Гюлейша Гюльмалиева. Как обычно, разговорились.

— Ай, гыз, ай, сестрица Ханум! — таинственно и возбужденно зашептала Гюлейша. — По городу ходят удивительные слухи!..

— Удивительные слухи?! Что за слухи?! — оживилась Баладжаева. — Расскажи, миленькая, пожалуйста!

— Потрясающие вещи говорят!

— Да что, что говорят?.. Выкладывай поскорей, ради аллаха! — взмолилась Баладжаева. — Нехорошо, милая Гюлейша!.. Нехорошо!.. Стрелу пустила, а лук прячешь за спиной!.. Ну, говори же!..

В глазах Гюлейши появились лукавые искорки. Она подмигнула приятельнице:

— Ходит слух, будто Демиров вскоре сыграет себе свадьбу!.. Женится!.. Ты представляешь?!

— Неужели?! А разве он холост?! Я не знала этого, ай, гыз!.. Разве он не женат?..

— Говорят, жена его умерла… Дочь осталась от нее, маленькая девочка…

Ханум Баладжаева сокрушенно вздохнула:

— Будь проклята мужская неверность!.. Вот Беюк-киши заболел, слег — я день и ночь ухаживаю за ним, но если я вдруг завтра умру, он, уверена, на другой же день женится, приведет в дом другую!

— Мужчины все такие, сестрица Ханум! Они женятся в душе еще до того, как жена скончается. Каждый думает: а вдруг жена завтра умрет — как мне быть?.. Думает: надо иметь про запас кого-нибудь!..

— Да неужели это так, ай, Гюлейша?! Неужели наши мужья еще при нашей жизни женятся вторично — в душе? Двоеженцы?!

— Женятся, женятся, сестрица Ханум!.. Одна жена — в доме, вторая — в душе!.. Уж поверь мне!..

— И мой Беюк-киши тоже женат в душе?! — воскликнула Ханум Баладжаева, и глаза ее зло загорелись, приступ слепой ревности вмиг, как стрела, пронзил ее сердце. — Да может ли быть такое, ай, гыз?!

— Может, может!.. Еще как может!.. Если он настоящий мужчина, он уже давно женат в душе!..

— Ай, гыз!.. Ай, гыз, ради аллаха, не говори так!.. Не нападай ты на больного человека! Пожалей!.. Пусть бедняга сначала поправится — тогда уж ругай его!..

— Конечно, пусть поправляется, — сказала Гюлейша, изменив интонацию голоса, более мягко. — Я плохого не желаю твоему Беюк-киши.

В действительности же Гюлейша никак не хотела выздоровления Беюк-киши Баладжаева. Больше того, она без конца ломала голову над тем, как бы сделать так, чтобы Баладжаев никогда больше не встал с постели. Если бы это случилось, если бы его, как говорится, вынесли из дома в последний раз, заведование райздравотделом так и осталось бы за ней, за Гюлейшой. «Разве это мужчина?! рассуждала она. — Кусок мертвечины!.. Настоящий мужчина должен быть смелым, всесильным, деятельным, удачливым!.. А этот: дунешь на него — он свалится, как трухлявое дерево в ветер!.. Да перейдут все мои болезни на него!..»

Ханум Баладжаева, видя, что Гюлейша Гюльмалиева находится во власти каких-то своих мыслей, решила вернуть ее к прервавшемуся разговору, тем паче что тема его была весьма любопытная.

— Ай, гыз, так ты утверждаешь, что Демиров собирается жениться?

— Все говорят об этом.

— Кого же он берет? Кто она такая?

— Да наша… эта, девчонка!

— Какая девчонка? Ну говори же, ну!..

Ханум Баладжаева прямо-таки умирала от любопытства, она шевелила пальцами обеих рук перед лицом Гюлейши, словно хотела вытащить из ее рта недосказанные слова.

— Да Рухсара наша! Сачлы!

— Сачлы?! В самом деле?

— Так говорят.

— То есть ты думаешь, он и вправду женится на ней? Невероятно!.. Невероятно!..

— Женится, женится. Почему бы ему не жениться? Ты ведь знаешь этих мужиков — слепцы! Им нужно только одно: юбка! А какая эта юбка — из холста или из бязи, — им все равно!.. Они — всеядные скоты: им что щавель, что лопухи разницы никакой!

Ханум Баладжаева зашептала, косясь на окно комнаты Рухсары:

— Тише, тише!.. Вон она сама — цветы поливает!.. Ишь голубка!.. По виду и не скажешь, что у нее внутри…

Мелькнувшая в окне Рухсара не подозревала, что идет разговор о ней. В последние дни девушка начала замечать: отношение к ней Гюлейши резко переменилось, женщина сделалась мягче воска. Не далее как сегодня утром, улучив минутку, Гюлейша заговорила с ней:

— Ах, милая девушка, клянусь аллахом, мне по душе тот порядок, который ты завела в нашей больнице! Пусть все будет по-твоему. Как считаешь — так и делай! Ведь я всего-навсего бедная женщина, выдвинутая советской властью. Я здесь заведую временно, пока этот ленивый вол Баладжаев не выздоровеет. Мне приказали — я исполняю. Словом, навязали мне на шею эту больницу!.. Я ведь понимаю, — куда мне до заведования здравотделом!.. Мое дело — мелкая работенка, — что прикажут… Например, вот такой врач, как ты, скажет мне: забинтуй — я забинтую; скажет: разбинтуй — разбинтую… Ведь я — мать, у меня двое крошек, я должна их накормить, дать им кусок хлеба! Если бы не они, разве я полезла бы головой в эту петлю, которая змеей обвилась вокруг моей тонкой шеи?! Ни за что!.. Никогда!.. Пусть бы меня просили об этом сто Баладжаевых, я ни за что не взвалила бы на себя эту гору!

Рухсара слушала, смотрела — и не узнавала Гюлейшу. Словно не она, выходя из себя, злобствуя, клеветала не так давно на нее в кабинете следователя Алияра, не она распускала по городу всякие вздорные слухи о ней.

Между тем Гюлейша продолжала:

— Мы ведь только недавно, с приездом товарища Демирова, под его руководством, увидели солнце! Большое ему спасибо! Он приехал в наш район — и солнце засверкало над нами! Честное слово, милая Рухсара, товарищ доктор, никогда еще наши дни не были такими светлыми, как при нем! А прежде беспросветный туман! Спасибо ему! Замечательный человек! Отличный человек!. Я лично поручила Али-Исе: получше смотри за двором товарища Демирова! И он превратил его двор в цветущий сад, прямо-таки в рай!..

Гюлейша не смела говорить более откровенно и доверительно. Но теперь выходило так, что все ее симпатии всецело на стороне Рухсары, она расточала ей комплименты, была с ней приветлива и ласкова.

— Тот парень, что приехал вместе с твоей матерью, уехал… Ну и скатертью ему дорога… Таким парням надо сразу давать от ворот поворот! Откровенно говоря, я сама в молодости… Эх, да что там!.. Уехал и хорошо!. Да кто он такой?! Кто его знает?! Нет у него ни поста, ни имени!.. Так, проходимец безвестный!.. Пусть себе едет!.. Не переживай, не принимай близко к сердцу, милая!.. У каждого своя судьба. Кому что суждено — то и случится, доктор-джан!..

Али-Иса тоже узнал кое-что от Гюлейши. Теперь он искал повод, чтобы услужить Рухсаре, сделать ей приятное. В последние дни благодаря его стараниям улучшилось питание больных, он с особым рвением следил за чистотой в больнице, проявлял невиданное усердие в работе.

Встретив на днях Рухсару во дворе, не преминул заговорить:

— За нашего секретаря райкома, доченька, я жизнь готов, отдать! Да возвысится имя товарища Демирова, а мы будем жить в его тени!.. Весь район только и держится на одном его имени!.. Кто знает, что здесь живет старый, дряхлый Али-Иса?.. Но всем известно имя секретаря райкома Демирова. Ах, какая удачная у него фамилия!.. Демиров — железный!.. Я- за такие фамилии!.. От мягких фамилий проку мало!.. Клянусь своей жизнью, он приструнил всех наших самодуров, взял их в свои руки!.. Теперь наш район не то что прежде!.. Что же касается всяких там Зюльматов-Мюльматов и прочих мелких недостатков — это чепуха!.. Сейчас бандиты еще появляются то здесь, то там, как хищные ястребы, однако дни их уже сочтены!.. Не сегодня завтра они нарвутся на наши советские пули!.. Советская власть не потерпит бандитизма! Если ты работаешь, то ты ешь, а тому, кто не работает, есть не положено. В наше время нельзя безнаказанно воровать чужой скот, нельзя выходить на большую дорогу и грабить честных людей!.. Все это временное явление, доктор-джан, все будет хорошо, клянусь своей жизнью! Честное слово, под руководством этого человека, товарища Демирова, все придет в норму!.. Сейчас даже вот эти каменные горы радостно смеются при виде товарища Демирова! А почему?.. Да потому, что все дело в его ноге!.. Нога у него легкая!.. Есть люди с тяжелой, прямо-таки свинцовой ногой: не успеет приехать — как начинаются неприятности!.. Смотришь, там сель прошел, унес дома, скот, людей, там еще что-нибудь… А отчего?.. Да оттого, что нога у человека нелегкая, не пришлась к этому месту, к этому дому. А есть другие люди: приехал — смотришь, на ровном месте, можно сказать, в пустыне сады зацвели!.. И у тебя нога легкая, милая девушка-доктор!.. Чтобы мне умереть, если твоя нога не пришлась к нашей больнице, ко всему нашему району!..

Слушая эти речи, Рухсара терялась в догадках: отчего так внезапно переменилось отношение к ней людей, вчера еще таких враждебных и злобствующих?! Невольно она не могла не радоваться этому: легче стало работать.

Рано поутру Афруз-баджи вызвала к себе Али-Ису.

— Дело у меня к тебе, Али-Иса! — сообщила она.

— Приказывай, я готов служить тебе! — ответил старик, приложив руку к глазам.

— Сегодня у меня будут гости, Али-Иса. Надо сходить на базар, надо помочь мне. Понял?

— Старый кулак всегда к твоим услугам, дорогая Афруз-баджи!

— Вот и спасибо, дядюшка Али-Иса!

— А кто будут твои гости, Афруз-баджи? — полюбопытствовал старик.

— О, это очень важные гости! — ответила женщина, доставая из буфета на веранде большое блюдо, на каком обычно подают плов. — Я так боялась, старик, что на теле моей маленькой Гюлюш останутся шрамы от ожогов!.. Все обошлось, слава аллаху!.. Моя крошка здорова! Сегодня я хочу пригласить на обед девушку-доктора, которая вылечила Гюлюш. Слышала, ее мать на днях собирается уехать в Баку. Вот я и решила пригласить, к себе тетушку Нанагыз с дочерью. А то нехорошо получится — женщина вернется в Баку и скажет: какие негостеприимные люди живут в тех краях!.. Разве это можно допустить, дядюшка Али-Иса?!

«Интересно, — думал Али-Иса, — почему она приглашает в гости Рухсару с матерью — из-за Гюлюш или из-за разговоров по поводу женитьбы Демирова на Рухсаре?»

Они вышли во двор.

— Так правильно я решила, дядюшка Али-Иса? — вопрошала Афруз-баджи. Скажи, правильно?

— Конечно, правильно, племянница, — рассудил Али-Иса. — Они — люди городские, умные… Приехали к нам, живут среди нас… Нехорошо, если мы не отнесемся к ним по-человечески…. Что они подумают, что скажут о нас? Гость ашуг: что видит, о том и поет!

— Верные слова, Али-Иса! Я с первого же дня полюбила эту девушку… В жизни главное — душевное отношение к человеку! Главное — душевность!

— Согласен с тобой, Афруз-баджи! А что такое душевность?.. Душевность это хороший обед, вкусный плов, в масле зажаренная курочка!.. Ведь от сухих слов «да буду я твоей жертвой» проку никому нет на этом свете!..

Афруз-баджи протянула старику два ведра:

— А поэтому быстренько принеси воды, Али-Иса! Срочно нужен кипяток!.. Затем надо общипать курицу, перебрать рис для плова…

— Я так и думал, что ты решила приготовить плов, — ответил старик, принимая ведра.

— Иначе и не может быть! Без плова — стыдно! Приправу хочу сделать с каштанами, черносливом и изюмом, чтобы все было как надо!..

Али-Иса поддакивал:

— Ты права, племянница! Плов должен быть настоящим… Плов — это плов!.. А то ведь некоторые делают не плов, а кашу… Стыд и срам! Можно ли угощать уважаемых людей кашей?!

Афруз-баджи показала пальцем на ведра:

— Мне нужна вода, а не слова. А потом возьмешь зембиль и на базар!.. Надо кое-что купить…

Али-Иса поставил ведра на землю и опять приложил правую руку к глазам:

— Все исполню, как велишь! Ни о чем не беспокойся, племянница, все куплю, все принесу!..

К полудню Афруз-баджи управилась с обедом. Накрыла на стол. Сама принарядилась, одела Мамиша и Гюлюш. Вместе с детьми пошла в здравотдел.

Во дворе больницы она заметила Гюлейшу и Ханум Балад-жаеву: приятельницы, стоя у зеленой беседки — творения рук Али-Исы, разговаривали о чем-то. Афруз-баджи, сделав вид, будто не замечает их, прошла прямо к крыльцу флигелька, в котором жили Рухсара с матерью. Дверь была приоткрыта, Афруз-баджи заглянула в комнату, поздоровалась с Нанагыз:

— Добрый день, тетушка!

— Здравствуй, доченька! — ответила приветливо Нанагыз. — Входи, пожалуйста!

Рухсара подошла, поздоровалась с гостьей за руку, расцеловала Мамиша и Гюлюш. Сердечная Афруз-баджи была весьма тронута вниманием к ее чадам. Подтолкнула Гюлюш к Рух-саре:

— Это твоя дочь, ты спасла ее, ай, доктор-баджи!

Рухсара, присев на корточки, осмотрела руки, личико девочки. Улыбнулась удовлетворенно:

— Ни следа не осталось. Я очень рада!

Афруз-баджи сурово взглянула на Мамиша:

— А все он!.. Проказник!.. Опрокинул самовар на бедную девочку!..

Рухсара вступилась за мальчугана:

— Не ругайте Мамиша, дорогая Афруз-баджи! Он никогда больше подобного не сделает.

Нанагыз умиленно и в то же время с грустью смотрела на детей, вздохнула:

— Да хранит их аллах, красивые дети у тебя, дочь моя Афруз!.. Как там мой Асланчик?! Ведь ему в этом году надо в школу идти!..

— О ком ты говоришь, тетушка? — спросила Афруз-баджи. — Кто такой Асланчик?

— Сынок мой, этой весной ему восемь лет исполнилось… Ждет нас с Рухсарой в Баку… И доченьки мои ждут — Ситара и Мехпара… Нам давно бы надо уехать отсюда, да вот Рухсара заупрямилась, не хочет…

— Не надо вам никуда уезжать! Не надо, не надо! — быстро-быстро заговорила Афруз-баджи. Умолкнув на мгновение, доба-вила многозначительно: — Как можно уезжать накануне свершения добрых дел?!

Нанагыз не знала, как истолковать последние слова гостьи. Впрочем, она не придала им особого значения.

Мать и дочь не смогли устоять перед натиском гостеприимной Афруз-баджи.

Когда они, впятером, выходили из ворот больницы, Гюлейша с завистью смотрела им вслед.

— Ты видишь, ты видишь? — шептала она своей приятельнице. — Ты видишь, что происходит?!

— Разумеется, вижу, — мрачно ответила Ханум Баладжае-ва. — Все вижу и все понимаю… Эту Сачлы уже начали нарасхват приглашать в гости…

— Знаменитый доктор Сачлы!.. — съязвила Гюлейша. — Но люди-то, люди-то каковы!.. Дальновидные!.. Эта Афруз-баджи — хитрая лиса, заранее заботится о том, чтобы сель не затопил ее огорода!..

— Афруз выбрала момент!.. — подтвердила Ханум Баладжае-ва. — Ведь раньше она не приглашала в гости эту Сачлы!..

— Нас они даже не замечают!.. — скривила губы Гюлейша. — Мы для них будто и не существуем!..

— Разве слон заметит муравья?! — обидчиво протянула Ханум Баладжаева.

— А мать-то нашей кралечки, нашей Сачлы, тоже хороша!.. Настырная особа!.. Приехала — уладила все дела своей дочери и хочет теперь сделать ее первой среди женщин в нашем районе!.. Прикидывается простушкой, а сама исподтишка вон какие дела обделывает!.. Знаем мы таких, видали!..

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Демиров, расхаживая в задумчивости взад-вперед по кабинету, глянул в окно и увидел старого доктора Везирзаде, который слезал с низкорослой, понурой лошадки. Вместо седла на хребте лошади лежал пестрый тюфячок. Стоявший рядом Али-Иса помог Ибрагим-беку спешиться.

«Приехал-таки, не усидел в деревне! — обрадовался Демиров. — Надо во что бы то ни стало уговорить его возглавить нашу больницу. Только такой опытный, деятельный врач может навести там порядок!..»

Он вызвал Сары, поручил:

— Выйди, попроси доктора, пусть заглянет ко мне сюда, когда освободится. Скажи: я очень хочу видеть его. Будь со стариком повежливее.

— Понимаю, товарищ Демиров!

Сары вышел из кабинета и стрелой помчался на улицу, дабы выполнить поручение секретаря. Приблизившись к Ибрагим-беку, вежливо поклонился:

— Здравствуйте, доктор!

Везирзаде тотчас узнал старого знакомого:

— А, Сары!.. Здравствуй, здравствуй!.. Как поживаешь, сынок?.. Как дела, как успехи?

— Доктор, товарищ Демиров просил передать вам: когда освободитесь, зайдите, пожалуйста, в райком!

— Так-так, а в чем дело, ты не знаешь, дружок?

— Товарищ Демиров хочет видеть вас. Просил передать…

— Хорошо, я загляну, — пообещал Ибрагим-бек.

Демиров, с красным карандашом в руке, стоял перед большой картой района, висевшей на стене в его кабинете, и размышлял — прикидывал, строил планы, мечтал, делал какие-то пометки на карте.

Скрипнула дверь, в кабинет вошел Сары. Демиров обернулся:

— Что там, Сары?

— В приемной ждут трое, хотят видеть вас, товарищ секретарь. Я заглядывал к вам — вы все у карты стоите, думаете… Не хотел вам мешать…

— Пропусти, Сары, товарищей. Кто такие?

— Старик доктор, которого вы хотели видеть, и два инженера. Вы их тоже вызывали…

Демиров сам подошел к двери, распахнул ее, сказал приветливо:

— Прошу, товарищи, извините меня! Получилось недоразумение: я вас жду, а вы, выходит, — меня. Проходите, присаживайтесь!

В кабинет вошли Ибрагим-бек и два инженера, один — ведающий строительством школ в районе, другой — инженер дорожного управления. Все трое сели у стола. Демиров тоже сел на свое место.

— Как дела, дорогой Саша? — обратился Демиров к инженеру, ведающему строительством школ, Александру Семеновичу Шаталову, щеголеватому молодому человеку.

— Материалов не хватает, товарищ секретарь райкома! — пожаловался инженер. — Горим!

— Каких конкретно?

— Нужны гвозди, стекло, кровельное железо.

— А рабочих рук хватает? — поинтересовался Демиров. — Народ помогает вам?

— Не могу пожаловаться. Помощников достаточно, а вот материалов маловато…

— Что вы предлагаете, Саша? Какой может быть выход из положения?

— По-моему, я должен поехать в Баку, самолично явиться в строительный отдел Наркомпроса и потребовать у них необходимое!

— Возможно, так и надо сделать, — согласился Демиров. — Езжайте и действуйте, Саша!

Доктор Везирзаде сказал:

— Если вы поедете, молодой человек, я хотел бы передать через вас письмо домой. Почта почтой, а так — с живым человеком — будет вернее!

— С удовольствием сделаю это для вас, доктор!

— Где вас можно найти? — спросил Ибрагим-бек. — Я напишу письмо и занесу вам.

— Я сам разыщу вас, доктор, не беспокойтесь. Обещаю: без вашего письма не уеду.

Демиров терпеливо ждал, когда они договорятся. Затем спросил инженера:

— Сколько дней продлится ваша поездка, Саша?

— Постараюсь не задержаться в Баку, товарищ секретарь райкома! Поеду на нашей машине. На ней же привезу все необходимое. Я ведь дал слово закончить строительство школы к началу учебного года!

Демиров полистал настольный календарь.

— Да, дней осталось совсем мало! Успеете?

— Успеем! Будем работать день и ночь. Главное, чтобы были стройматериалы…

Зазвонил телефон, Демиров поднял трубку:

— Да, я слушаю… Хорошо, приходи, Алеша, жду тебя… И захвати, пожалуйста, с собой Арастуна Айдынзаде…

Кончив разговаривать по телефону, снова обратился к Шаталову:

— Продолжайте, Саша!

Тот сказал:

— Вы бы, товарищ секретарь, замолвили перед райисполкомом словечко в пользу моей поездки!.. Они почему-то против…

— Против?! Почему?

— Говорят: вы можете задержаться в Баку, работа остановится и прочее… Но ведь работа стоит как раз из-за отсутствия стройматериалов!..

— Действительно, — сказал Демиров, — ведь мы здесь не производим стекло и кровельное железо. Я — за ваш план, Саша! — Он снял телефонную трубку, попросил соединить его с председателем райисполкома.

Через несколько мгновений послышался голос председателя:

— К вашим услугам, товарищ Таир!

— Мне кажется, товарищ Субханвердизаде, инженер Шаталов должен поехать в Баку.

— Если он уедет — работы приостановятся! — Находящийся на другом конце провода Субханвердизаде прокашлялся. — Дьявольщина, голос сорвал!.. Сегодня целых полдня обзванивал сельсоветы… Народ у нас бестолковый!..

— Мы говорим про инженера Шаталова, — напомнил Демиров.

— Я решительно против его поездки! — резко сказал Субханвердизаде. — Он не похож на делового человека, топчется на одном месте! Пустослов! Дело не горит в его руках!

Голос Субханвердизаде, вырывавшийся из трубки, отчетливо резонировал в кабинете. Демирову было неприятно, что присутствующие слышат эти нелестные отзывы об инженере.

— Александр Семенович сидит сейчас у меня, — сказал он.

— Свое мнение о нем я могу сказать ему прямо в лицо! — ответил Субханвердизаде. — Могу прийти сейчас и выложить ему все откровенно!.. Наверное, это какой-нибудь бывший белогвардеец! Приехал к нам, отсиживается здесь!..

— Послушайте, Гашем, — перебил резко Демиров, — нам нужна еще одна школа к началу этого учебного года! Речь идет об этом.

— Школа нам нужна! Но пусть инженер строит школу, пусть не занимается вредительством!.. — гремел Субханвердизаде.

— Инженер должен поехать в Баку!

— Я — против!

— А я разрешаю ему поехать! — твердо сказал Демиров и положил трубку на рычаг. Обернулся к инженеру: — Отправляйтесь в Баку, Саша, и действуйте! Только имейте в виду: школа должна быть готова к началу учебного года. Пожалуйста, не подведите меня и себя!

— Не подведу! — воскликнул обрадованно Шаталов. — Закончим школу в срок! А то ведь положение складывается аховое, товарищ Демиров!.. Здание школы почти готово, а крышу крыть нечем, и окна не застеклены. Пойдут дожди — вся работа полетит насмарку!

Демиров мягко хлопнул ладонью по столу:

— С этим вопросом покончили! Перейдем ко второму — о дорожном строительстве. Слово вам, товарищ Ахвердизаде!

Дорожный инженер поднялся и подошел к карте на стене. В этот момент в кабинет заглянул Алеша Гиясэддинов. Демиров жестом пригласил его войти.

Вслед за Гиясэддиновым в кабинет вошел заведующий земельным отделом Арастун Айдынзаде. Они поздоровались с каждым за руку и подсели к столу. Демиров объяснил им:

— Обсуждаем вопрос о дорожном строительстве! — Кивнул инженеру: Пожалуйста, товарищ Ахвердизаде, мы слушаем вас.

Инженер заговорил, водя карандашом по карте:

— Мы наметили строительство дорог в трех направлениях, с таким расчетом, чтобы эти дороги связывали большинство деревень района с городом. Объем земляных работ необычайно велик. К этому добавляется еще и корчевание деревьев. Помимо того, предстоит построить несколько мостов. Самый большой мост мы предполагаем построить вот здесь… — Ахвердизаде показал точку на карте. — Этот мост проляжет над глубоким ущельем. Если не будет этого моста, то под угрозой селей окажется большой участок дороги. Словом, без моста в этом месте нам не обойтись!

— Может, дорогу провести чуть в стороне? — спросил Демиров. — Тогда мы избавимся от трудоемкой, сложной работы по строительству моста.

— Нет, товарищ Демиров, это не выход из положения, — ответил Ахвердизаде. Во всех случаях, если дорога пройдет по склону горы, дальше от того места, где мы наметили строительство моста, она неизбежно попадет под селевую трассу. Я беседовал с местными жителями, советовался со стариками. Они говорят: наверху зимой скапливается много снега, там ложбина, и весной вся вода мчится, как по огромному желобу. Мы уже, как говорится, семь раз отмерили, остается лишь один раз отрезать.

— Что ж, вам виднее, — заметил Демиров. — А скажите, пожалуйста, товарищ Ахвердизаде, сколько деревень охватит наша, так сказать, дорожная сеть?

— Семь сельсоветов. Примерно около тридцати деревень.

— Это будет замечательно! — воскликнул, сверкая глазами, Демиров. — И все тридцать деревень примут участие в строительстве! Разве можно сомневаться в успехе, если тысячи жителей нашего района возьмут в руки лопаты, ломы, кирки, пилы!

— А как будет решаться проблема взрывчатки, цемента и прочего стройматериала? — поинтересовался заведующий земельным отделом Айдынзаде.

Дорожный инженер приблизился к столу, опустился на стул рядом с Ибрагим-беком.

— Все это мы должны получить в ближайшее время, — сказал он. — Из управления пришла телеграмма: наша смета утверждена. Я чувствую, в этом деле нас поддерживает Центральный Комитет. Конечно, там понимают важность нашего строительства. Одно меня беспокоит… — Инженер посмотрел на Демирова. — Как будет обстоять дело с транспортом? Ведь машин в районе мало — единицы. Да машина и не пойдет по бездорожью. Нужны арбы, много арб!..

— Арбы будут, — пообещал Демиров, обернулся к Айдынзаде: — Как товарищ земельный отдел, обеспечим строительство арбами? Сможем?

Арастун Айдынзаде помедлил с ответом.

— Трудная задача, товарищ секретарь. Однако надо что-то делать… Будем стараться!

Демиров перевел взгляд на Гиясэддинова:

— Как думаешь, товарищ начальник, обеспечим дорожное строительство арбами?

Гиясэддинов, видимо, не ожидал этого вопроса. Растерянно посмотрел на секретаря, затем на Айдынзаде, сказал:

— Я так считаю: надо бы нажать на мастеров, делающих арбы, встряхнуть их как следует!

— Встряхивай для пользы дела, сколько найдешь нужным! — усмехнулся Демиров. — Как вы на это смотрите, доктор? Ибрагим-бек ответил серьезно:

— Встряхивание, как лечебное средство, в медицине не практикуется! И, честно вам признаюсь, товарищ Демиров, я противник всяких встряхиваний как в прямом, так и переносном смысле… Извините меня, но я человек сугубо штатский.

Демиров заразительно рассмеялся, подав пример и остальным. Один лишь доктор сохранял серьезность. Демиров сказал:

— Но ведь главное — построить дороги, доктор. Дороги — любыми средствами!

— Да, дороги должны быть построены, — согласился Ибрагим-бек.

— А вы нам в этом деле поможете, доктор? — спросил секретарь. — Можно на вас рассчитывать?

— Обязательно приму участие… С лопатой я умею обращаться… Как говорится, внесу свою лепту…

— Этого нам от вас не нужно, дорогой Ибрагим-бек! — улыбнулся Демиров. — Вы нам сильно помогли бы, если бы возглавили нашу районную больницу. Как говорится, каждый должен быть на своем месте!

— Я хочу быть среди народа, в самой его гуще! — несколько патетически произнес Ибрагим-бек.

Гиясэддинов шутливо заметил:

— А мы разве, доктор, не народ?! Нехорошо, нехорошо вы думаете о нас!.. Согласитесь, что нехорошо, а, доктор?..

Однако Ибрагим-бек не был склонен шутить. Бросив взгляд исподлобья на Гиясэддинова, потупил голову, пробормотал:

— Не знаю, как вам ответить, товарищ начальник… Честное слово, странные вы задаете вопросы… И без того Али-Иса ходит за мной по пятам…

Все, кто был в комнате, засмеялись. Громче всех — сам Гиясэддинов. Затем он сказал:

— Дорогой доктор, вся ваша трудовая жизнь свидетельствует в вашу пользу. Вы достойны большого уважения, и я искренне свидетельствую его вам, восхищаюсь вашим молодым сердцем, по зову которого вы приехали к нам в глушь из столицы! Это все, дорогой Ибрагим-бек, что я могу вам сказать в ответ на вашу неоправданную мнительность.

Опять все заулыбались. Глаза Демирова, обращенные к Ибрагим-беку, излучали тепло.

— Словом, доктор, мы здесь все вас очень любим, — сказал он. — Однако и вы должны отвечать нам взаимностью. И если мы вас просим поработать там, где считаем нужным…

— А как же мои планы?! — перебивая, воскликнул жалобно Ибрагим-бек.

— Планы можно изменить…

Слова Демирова были прерваны появившимся на пороге Сары:

— Товарищ секретарь, вам телеграмма!

Демиров, тотчас посерьезнев, развернул телеграмму, прочел про себя. Вскинул глаза на присутствующих, в них было сдерживаемое ликование.

— Товарищи, это же замечательно!.. Баку направляет к нам врача!..

— Слава богу! — сказал Ибрагим-бек. — Значит, теперь вы оставите меня в покое?

— Здесь написано, — продолжал Демиров, — что к нам едет Зиба-ханум Везирзаде.

— Как, моя дочь?!

— Да, она самая.

— Значит, скоро я увижу Зибу?! Мою Зибу! — Губы доктора улыбались, а на глазах блестели слезы радости.

Опять началось обсуждение плана строительства дорог в районе. Потом все стали расходиться. У Демирова остался только Алеша Гиясэддинов. Некоторое время оба молча курили, но каждый знал: думают они сейчас об одном и том же.

— Так что будем делать? — спросил наконец Демиров. — Как я понимаю, с гибелью Мидхата ты, Алеша, потерял человека, на которого делал ставку, реализуя план ликвидации банды Зюльмата. Мидхат был твой главный козырь, и ты его лишился. Жаль Мидхата, очень жаль… Что намерен делать теперь?..

— Нужен другой план… — Гиясэддинов громко вздохнул, потер лоб пальцами левой руки. — Совсем другой план, Таир! Да, гибель Мидхата все неожиданно осложнила. Мы потеряли ценного, незаменимого человека. Нам с большим трудом удалось подставить его к Зюльмату. Теперь бандит действует осторожно как никогда. Нам стало известно, что он отправил на тот свет еще двух человек из своего отряда, заподозрив их в предательстве, посчитав их агентами ГПУ. Это значит, у нас нет ни возможности, ни времени заслать в его отряд еще кого-нибудь. Мы вынуждены действовать иначе. Давай советоваться — как?

— Я предлагаю обсудить этот вопрос на ближайшем бюро райкома, послезавтра.

— Разумно! — кивнул Гиясэддинов. — Только имей в виду, Таир, это не значит, что мы, чекисты, бездействуем. Как раз сейчас я задумал одно оперативное мероприятие. Если его удастся осуществить, считай, мы частично восполним ущерб от потери Мидхата. Я имею в виду ущерб, так сказать, стратегический. Самого Мидхата, увы, нам не оживить!.. Судя по всему, он умер геройской смертью… Ставлю тебя, как секретаря райкома, в известность: мы особо занимаемся выявлением связей Зюльмата. Эти связи, как мы убеждены, тянутся сюда, именно в наш город, а отсюда — дальше… Конкретно — куда?.. Рано или поздно мы это узнаем!

— Кого вы подозреваете? — тихо спросил Демиров. Не дожидаясь ответа, добавил: — Куда тянутся связи — мы знаем: за кордон. Зюльмат сам подтвердил это там, на перевале… Так кого вы подозреваете здесь?..

— Таир, прошу тебя, потерпи несколько дней! — сказал Гиясэддинов мягко, покосился на дверь: — Во-первых, на такие темы лучше говорить у нас в райотделе. А во-вторых, дай мне еще лишний раз убедиться в достоверности моих подозрений. Пойми меня, нельзя ошибаться, говоря: «Этот человек предатель, враг». Это вещь ответственная, серьезная. Здесь нельзя допускать промашки!

Демиров задумался: ему словно вспомнилось что-то. Затем он вскинул глаза на собеседника, проговорил поспешно:

— Да, да, Алеша, пожалуйста, без ошибок!.. Пожалуйста, слышишь?!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В последнее время Субханвердизаде владело особенно дурное предчувствие. Причиной тому было прежде всего известие о неудавшемся покушении на Демирова и гибели в перестрелке Кемюра-оглу — правой руки Зюльмата.

«С таким же успехом чекисты могли подстрелить и самого Зюльмата, — думал он и чувствовал, как тревожный холодок подкатывает к сердцу, а по спине начинают ползти мурашки. — Убили бы — это было бы полбеды… А если бы только ранили?! Если бы Зюльмат попал к ним в плен?! Живым!.. Что было бы тогда со мной?! Гиясэддинов, надо думать, нашел бы способ развязать Зюльмату язык!..»

Субханвердизаде, рядясь в тогу «непримиримого, стойкого борца за идеалы советской власти», начал проявлять в последние дни невиданную «активность». Стоило в какой-нибудь деревне случиться происшествию, он тотчас вскакивал на коня, мчался туда, кричал, бушевал, грозил грозной карой «негодяям» и «изменникам родины». Вернувшись в райцентр, мрачный, злой, заросший щетиной, врывался к Демирову и продолжал у него разыгрывать спектакль.

За день до бюро райкома он, войдя в кабинет Демирова, запыленный, с плеткой в руке, воскликнул с порога:

— Мы разделывались и не с такими!.. Ничего, придет день — и эти тоже попадутся в наши капканы!.. Мы их раздавим, сотрем в порошок! Эх, встретиться бы мне один на один с этим зверем Зюльматом!.. И ведь его поддерживают!.. Клянусь, я не видел еще нигде таких трусливых людей, как в нашем районе!.. Я только что из деревни Кумлу!.. Они снабжают Зюльмата продовольствием, укрывают его бандитов, осведомляют их!.. Как это назвать?! Это же чистая измена родине!.. И так всегда: мы въезжаем в деревню с одного конца, а зюльматовцы преспокойно сматываются от нас с другого!.. Их уже предупредили сельчане!.. А я бы взял да часть этих самых сельчан — в Сибирь, в Сибирь!.. На морозец!..

Демиров ответил сдержанно:

— Подобные меры вызовут массовое недовольство, Гашем. Тут нужно придумать что-то другое…

— Нет, Таир, нет! — выкрикнул Субханвердизаде. — Если мы не выселим предателей в отдаленные места, мы не добьемся победы… Будет массовое недовольство, говоришь?! Пусть!.. Не страшно!.. Лишь бы люди знали, что на советскую власть нельзя замахиваться палкой!..

— Мне кажется, на советскую власть замахиваются отнюдь не крестьяне, не народ! — сказал Демиров как-то многозначительно, что сразу же насторожило Гашема, хотя виду он не подал. — И еще мне сдается, — продолжал секретарь, — тут не все так просто, как может показаться на первый взгляд. Дело, по-моему, гораздо сложнее, товарищ Субханвердизаде!.. Дело не только. в Зюльмате… Зюльмат действует не в одиночку!..

— Ясно, не в одиночку! — подхватил Субханвердизаде. — Ну конечно, не в одиночку!.. Кто же говорит, что он действует в одиночку!.. Если бы у нас люди были как люди!

Демиров перебил:

— В районе действует коварная предательская рука! Нет сомнений, что эта предательская рука действует по указке из-за границы, ею руководят наши заклятые враги! На первый взгляд может показаться — в районе орудует заурядная шайка бандитов-отщепенцев. На самом же деле все гораздо сложнее, наши иноземные недруги действуют с дальним прицелом: хотят посеять недовольство в народе, дискредитировать советскую власть; наконец, они хотели бы расправиться с нашими советскими активистами!..

— Да какая там рука?! — поморщился Субханвердизаде. — Обыкновенные бандиты!.. Кулаки, их прихвостни!.. Мусор!..

— А я убежден, здесь происки наших иноземных недругов! Они, как говорится, платят деньги и заказывают музыку!.. Зарубежные враги не дремлют!.. Там, где у нас притупляется бдительность, появляются их агенты!..

— Пусть внутренний враг, пусть внешний враг, товарищ, Таир, — всякого врага следует уничтожить!.. Но как его уничтожишь, если у нас люди — не как люди! Или ты, Таир, думаешь, зюльматовцы в лесу, как грудные дети, питаются материнским молоком?! Смешно!.. Ясно, что их поддерживают, снабжают продовольствием, им помогают!

— Да, им помогают. Но не народ! Не надо клеветать на народ! Идет тайная борьба! Сложная борьба!.. Враг замаскировался, он хитер и коварен! Это классовый враг, это его почерк! Вопрос «кто кого» решился, как вам известно, в нашу пользу, в пользу пролетариата и беднейшего крестьянства, однако ушедшие в подполье недобитые враги продолжают при малейшей возможности свое подлое дело. Их вдохновитель — международный империализм!

— Согласен с тобой, Таир! Полностью согласен! — с пафосом воскликнул Субханвердизаде. — Но для того чтобы окончательно раздавить этого замаскировавшегося классового врага, нужно принимать решительные меры! От одних наших громких слов проку не будет!.. Конечно, ты — человек политически грамотный, окончил в Москве школу «красных профессоров», тебе многое виднее, чем другим. Однако мой, так сказать, профессорский опыт… Извини, конечно, я имею в виду мой революционный опыт… Так вот, мой профессорский опыт подсказывает мне, что мы должны быть беспощадными и не сентиментальными! В конце концов, дело идет о всемирной революции! И мы не имеем права думать о единицах, когда решается судьба миллионов, миллиардов людей!..

— Мы не можем воевать с народом!..

— Я говорю не о народе. Я имею в виду отдельных лиц, единиц: из каждой деревни по нескольку человек!

— В этих мерах нет никакой надобности! Они неоправданны!

— А чему учит наш революционный опыт? Вначале крестьянин не хотел идти в революцию — мы заставили его, и он пошел! Крестьянин не хотел по доброй воле идти в колхоз — мы ликвидировали кулака как класс, и это послужило крестьянину уроком. Везде и всегда побеждает сила. Сила! Сила! Сила! В данном случае наша революционная, гуманная сила!..

— Это клевета, Гашем!.. Это неправда, ложь!.. Вы повторяете измышления наших врагов! Мы никогда не принуждали силой широкие массы крестьян — бедняков и середняков. Мы всегда во всех наших мероприятиях опирались на бедняков, действовали в союзе с середняком. Повторяю: действовали в союзе!.. А вот с кулаками мы вели и ведем борьбу, и мы окончательно ликвидируем их на основе коллективизации деревни! Зюльмат собрал вокруг себя кулацкие элементы. Это банда, нити к которой тянутся из-за границы!

Субханвердизаде хлопнул в ладоши, громко рассмеялся:

— А я что говорю?! Что я предлагаю?! Когда мы треплем ухо кулака, середняк смотрит и получает наглядный урок. Так ведь?.. Середняцкая прослойка в деревне самая многочисленная, и никто не станет отрицать, что середняк вечно колеблется. Он колебался, колеблется и будет колебаться! Таковы факты, такова действительность, такова истина! И мы не можем с этим не считаться.

— Вы превратно представляете себе истину, Гашем! Середняк, который кажется вам вечно колеблющимся, уже несколько лет исправно трудится в колхозе. Иными словами, общественное бытие середняка давно изменилось, то самое общественное бытие, которое, как вы должны знать, определяет сознание!

— Сознание всегда несколько отстает от бытия! — возразил Субханвердизаде. Мое мнение: на середняка нельзя полагаться. Недаром говорят: как волка не корми — он все в лес норовит удрать! Нет, Таир, извини, но здесь я с тобой не согласен! Я буду спорить с тобой.

— Только, пожалуйста, не сейчас! — перебил Демиров. — Завтра у нас бюро, вот и поспорим, если будет угодно. Товарищи рассудят нас… Прошу прощения, у меня много дел, а времени в обрез!..

Гашему Субханвердизаде не оставалось ничего иного, как попрощаться с секретарем и уйти.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

На другой день в десять часов вечера члены бюро райкома собрались в кабинете Демирова. Вкратце сообщив о ходе уборочных работ, секретарь сказал:

— Теперь перейдем к главному вопросу — о ликвидации банды Зюльмата!

Подчеркнув, что это вопрос первостепенной политической и общественной важности, Демиров подробно развил мысль о том, что, пока зюльматовцы гуляют на свободе, они являются оплотом в районе врагов советского строя, предателей родины, их прихвостней; кроме того, действия банды наносят серьезный ущерб мирной, созидательной жизни района.

В заключение он сказал:

— Больше мы не можем терпеть такого положения! Настала пора уничтожить банду! Уничтожить физически! — Обернулся к Гиясэддинову: — Я надеюсь, чекисты могут предложить нам какой-нибудь конкретный план?!

Субханвердизаде бросил реплику:

— Уверен, пока мы сами не возьмемся за это дело, толку не будет!

— Товарищ Гиясэддинов, — продолжал секретарь, — пришло время решительных действий! Районный комитет партии доверяет возглавляемой вами организации руководящую роль в ликвидации банды. Я кончил — прошу товарищей высказываться.

Тотчас поднялся Субханвердизаде, развязно заговорил:

— Учтите, товарищ Алеша, мы — хозяева этого района! Известно ли вам это?

Гиясэддинов невозмутимо ответил:

— Да, мы знаем, что вы председатель райисполкома.

— У меня есть и другие права, кроме тех, которые мне дает пост председателя райисполкома! Как-никак я один из тех, кто закладывал фундамент советской власти в республике!

— Ваш партийный стаж нам известен, — все так же, сохраняя спокойствие и не повышая голоса, сказал Гиясэддинов.

Неожиданно нервы Гашема сдали, он выпалил раздраженно:

— Ты, Гиясэддинов, должен слушать нас, учиться у нас!.. Если бы ты прислушивался к нашим советам, это пошло бы на пользу дела!.. Если бы ты в свое время послушался меня, ты не дал бы погибнуть нашему боевому товарищу, старому большевику, потомственному пролетарию Сейфулле Заманову!.. Я говорил тебе, предупреждал: не давайте Ярмамеду оружие, не делайте его ударником, передовиком, активистом!.. Ведь он одно время скрывался в горах!..

Гиясэддинов насупился:

— Ярмамед — честный человек! Вы, лично вы, товарищ Суб-ханвердизаде, в начале весны необоснованно запугали его, заставили бежать из деревни и отсиживаться с неделю в лесу. Мы как раз сейчас проводим расследование. По нашему мнению, Ярмамед- честный колхозник, мужественный человек.

— Честный человек в горы не убежит! Мужественного человека никакими запугиваниями не заставишь скрываться от властей! — Обращаясь к Демирову, Субханвердизаде сказал: — Товарищ секретарь, пусть нам дадут возможность спокойно обсуждать серьезные вопросы!

Гиясэддинов, мрачный как туча, начал закуривать.

— А я прошу, Таир, призвать товарища Субханвердизаде к порядку! На бюро райкома не место безответственным разговорам!

Демиров постучал карандашом по столу:

— Успокойтесь, товарищи! Прошу не повышать голоса. Это будет мешать нашей работе…

Однако Субханвердизаде не внял его призыву. Размахивая руками, он заговорил возбужденно:

— Мы, Алеша, доверили тебе оружие не для того, чтобы ты нас запугивал, а для того, чтобы ты нас защищал!.. Да, да!.. Кулак Ярмамед, которого ты вооружил, убил в своем доме нашего товарища Сейфуллу Заманова, приревновав его к своей жене. Разве это не позорит нас в глазах Баку?! Позорит!.. Но ведь не можем мы сейчас собрать жителей района и объявить им: Заманов погиб из-за слабости к женскому полу!.. Мы должны говорить так, как мы говорим сейчас: классовый враг поднял на нас руку, и мы отсечем эту руку!..

— Расследование еще не закончилось! — перебил Гиясэддинов. — Скоро мы узнаем, чью руку следует отсечь!

Субханвердизаде уловил в его голосе скрытую угрозу.

— Как можно на белое говорить — черное, Алеша?! — воскликнул он. — Заманов убит из ружья, выданного тобой лично Ярмамеду!

— Вы слишком часто повторяете одно и то же!

— А тебе, я вижу, не нравится это?! Недаром говорят: правда глаза колет!

— Не спешите, товарищ Субханвердизаде, с выводами! Выводы будем делать мы!.. Расследование, повторяю, еще не закончено… Но мы разберемся! Разберемся — и тогда кое-кому придется худо!..

— Похоже, ты кому-то угрожаешь? Уж не мне ли?

— Я говорю, мы разберемся…

— «Разберемся, разберемся»!.. — раздраженно проворчал Субханвердизаде. — Вот и разбирайтесь. Но пока я хозяин в этом районе, я не потерплю беспорядков, не потерплю бандитизма! Я — не Дагбашев, который испугался пули Зюльмата и удрал в Баку! И я — не Алияр, который тоже смылся подальше от наших мест под предлогом, что у него язва желудка!.. Но я не собираюсь никуда убегать! Гашем Субханвердизаде никогда не отсиживался в кустах!.. Как говорят в народе, верблюду не спрятаться, если он даже сунет голову в хлопчатник!.. Гашем Субханвердизаде никогда не боялся трудностей! Я не боюсь паршивого Зюльмата!

— Ближе к делу! Что вы предлагаете? — спросил Демиров.

— Мое предложение вам известно, товарищ Демиров. Зюльмат действует не в одиночку. Его поддерживают, его кормят крестьяне!

Демиров перебил:

— Когда мы уничтожим банду и Зюльмат попадет живым в наши руки, станут известны имена тех, кто сейчас помогает ему. Таких — единицы! А на народ клеветать нечего!..

Демирова поддержали Гиясэддинов, Арастун Айдынзаде и другие члены бюро.

— Только так мы и должны действовать! — продолжал секретарь. — Банду надо уничтожить, Зюльмата взять живым, и тогда корни обнажатся. Мы вырвем из нашей земли эти корни!

Субханвердизаде продолжал стоять на своем:

— Корни банды надо искать по деревням! Допустим, мы уничтожим банду, а на другой день какой-нибудь жулик, ворующий крестьянских коз, подастся в горы, и таким образом в районе появится новый Зюльмат… Я предлагаю составить список вредных людей и выслать их из района!..

— Сначала надо ликвидировать банду! — твердо сказал Демиров. — И тогда мы сразу узнаем, кто стоит за Зюльматом, кто им руководит! — Он обратился к секретарю райкома комсомола:- Ваше мнение по этому вопросу, товарищ Илдырымзаде?

Тот поднялся:

— Я полностью разделяю вашу точку зрения, товарищ Демиров! Мы создадим боевой комсомольский отряд! Я сам поведу его на Зюльмата!.. Сотня комсомольцев возьмет в руки оружие!.. Мы готовы с честью выполнить любое задание партии! Илдырымзаде, прижав обе руки к груди, попросил: — Товарищ Демиров, дайте нам сто винтовок! Клянусь вам честью, наш комсомольский отряд разгромит в пух и прах зюльматовцев!

Заведующий земельным отделом Арастун Айдынзаде сказал с места:

— Кончать надо с Зюльматом! Кончать поскорее!

— Кто еще хочет высказаться? — спросил Демиров, останавливая свой взгляд на Мадате.

— Отряд коммунистов должен уничтожить банду как можно скорее! — воскликнул Мадат. — Другого мнения быть не может! Мы все пойдем!..

— А наш храбрец Мадат — впереди всех! — вставил насмешливо Субханвердизаде и громко захохотал. — Да ведь ты, милок, не знаешь даже, с какого конца брать винтовку!.. Тоже мне боец!..

Гашем ткнул окурок в пепельницу и тотчас закурил новую папиросу. Он чувствовал, как почва постепенно уходит у него из-под ног. Никто из членов бюро не был на его стороне, никто не посчитался с его мнением. Ему казалось, перед ним разверзается бездонная пропасть и его все ближе и ближе тянет к ее краю. Явно начали сдавать нервы. Он понимал, что на этом бюро, возможно, решается судьба всей его жизни, понимал, что не так держит себя, как надо, не то говорит; видел, что Демиров и Гиясэддинов пристально наблюдают за ним, взвешивают каждое его слово, каждый жест, однако взять себя в руки не мог. Самообладание изменило ему.

Бюро райкома приняло предложение Демирова: создать вооруженный отряд из коммунистов, комсомольцев и активистов района и выступить в ближайшее время против банды Зюльмата. Ответственным за все мероприятия был назначен Гиясэддинов.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

После бюро райкома Алеша Гиясэддинов пошел к себе в райотдел. Ходил по кабинету, без конца курил, подсаживался к столу, снова поднимался, опять мерил шагами ковровую дорожку на полу — взад-вперед, взад-вперед…

Думал, размышлял, взвешивал.

Итак, через несколько дней он возглавит многочисленный вооруженный отряд местных жителей, отряд, перед которым будет поставлена задача — уничтожить банду Зюльмата.

Прежде всего, думал Алеша, следует старательно отобрать людей. Ведь дело нешуточное!.. Трусам и случайным людям не место в этом отряде. Решил: формирование отряда надо поручить Балахану.

Кроме того, размышлял он, формирование и выступление отряда необходимо по возможности законспирировать. Все говорит о том, что у Зюльмата в городе есть осведомители. Только ли осведомители?.. Может, руководители!.. Точнее руководитель!.. Он обязательно постарается дать знать Зюльмату о планах партийно-чекистских органов. Если он это сделает, банда может уйти далеко в горы, даже перебраться в другой район…

Значит, нужна строжайшая конспирация и еще раз конспирация! Пусть Зюльмат узнает о формировании отряда как можно позже. У него не должно быть времени для принятия спасительных решений. Самое главное — не дать зюльматовцам уйти за кордон. Надо завтра же информировать чекистов соседних пограничных районов о возможном рейде бандитов через горы к иранской границе, к Араксу. Пусть перекроют перевалы, пусть усилят охрану государственной границы!

Дальше… Допустим, боевой отряд сформирован и готов выйти из города. Где искать Зюльмата? Где он сейчас?.. Кто это знает?.. Кто-то, разумеется, знает… Но он им, чекистам, этого не скажет. Впрочем, возможно, и сам Зюльмат не знает точно, где его банда обоснуется завтра, через два дня… Тактика Зюльмата — звериная: замести следы, сбить с толку, запутать преследователей. Значит, очень важно накануне выступления иметь сведения: в какой части района искать бандитов, каковы их намерения? Вообще очень важно знать хоть что-нибудь о банде Зюльмата, какое настроение у его людей? Как у них обстоит дело с продовольствием?.. Есть ли боеприпасы?.. Словом, нужны сведения о Зюльмате.

Каковы у них, чекистов, возможности добыть эти сведения в ближайшие дни? Именно в ближайшие!.. Возможности скудные. И все-таки…

Два дня назад у Гиясэддинова произошел один разговор с Хосровом. Алеша подробно интересовался знанием молодым оперуполномоченным здешних мест звериных троп, перевалов, лесных массивов и так далее. Выяснилось, что Хосров, местный уроженец, с детства бродил по горам вместе со своим дедом по материнской линии, заядлым охотником Чирагом-киши, по неделям спал в лесу у костра; хорошо знает окрестность, умеет ориентироваться ночью по звездам, по очертаниям хребтов, умеет, как говорится, читать лесную книгу.

Еще в тот день Хосров разгадал тайную мысль Гиясэддинова. И это было немудрено: после гибели в горах Мидхата их оперативный отдел словно внезапно потерял зрение, ослеп. Оборвалось главное звено в цепи-канале, по которому поступала подробная информация о зюльматовцах (связь с Мидхатом осуществлялась с помощью агентуры из числа жителей отдаленных горных деревень). Не стало Мидхата — Зюльмат и его бандиты словно растаяли в воздухе, будто надели на себя шапки-невидимки.

Именно поэтому Хосрову не стоило особого труда догадаться, почему начальник так подробно интересуется умением его, Хосрова, жить в одиночку в горах, интересуется его знанием горных троп и перевалов в западной части и на юге Карабахского нагорья.

В конце разговора, когда Гиясэддинов, так и не открыв своих тайных мыслей подчиненному, сказал: «Спасибо, Хосров. Ты свободен!», тот неожиданно попросил:

— Доверьте это мне, товарищ начальник!

Гиясэддинов вскинул глаза на Хосрова:

— Что — это? — Смекнул, что Хосров разгадал его замысел, улыбнулся, добавил: — Посмотрим… Будь наготове.

Этот разговор произошел два дня назад.

Итак, размышлял Гиясэддинов, сейчас самое главное — обрести зрение. Действовать вслепую — неразумно и опасно.

Подойдя к двери, заглянул в соседнюю комнату, где работали Балахан и Хосров. Молча, движением головы, пригласил их к себе.

Прежде всего он подробно рассказал своим сотрудникам о решении бюро райкома, затем перешел к задачам, стоящим перед их отделом в мероприятии по ликвидации банды Зюльмата.

Под конец обратился к Хосрову:

— Ну, товарищ младший оперуполномоченный, а тебе предстоит сделать первые шаги — самые ответственные!

Хосров щелкнул каблуками, вытянулся — руки по швам.

— Я готов, товарищ начальник! — Выждав немного, спросил: — Когда?..

— Пойдешь прямо сейчас, ночью. Дорог каждый час… И помни: для нас важны любые сведения о Зюльмате, но чем больше их у нас будет, чем подробнее и достовернее они будут, тем меньше жертв будет нам стоить победа над бандитами!

— Ясно, — кивнул Хосров.

— Без нужды не рискуй! Учти: с тобой ничего не должно случиться, ты должен вернуться с задания живым и невредимым! — Гиясэддинов помолчал, добавил полушутя-полусерьезно: — Таков мой приказ!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Нет, кроме шуток, Худакерем, признайся мне, кто тебе сказал?

— Говорю тебе — сердце!.. Мое пролетарское чутье!.. Короче говоря, учти, Алеша, на меня всегда можно положиться! Я всегда готов!..

Мешинов направился к двери, картинно выпятив грудь. Вышел, не попрощавшись.

Спустя несколько дней в райотдел ГПУ к Гиясэддинову пожаловал с визитом Бесират Нейматуллаев, глава местной потребительской кооперации.

Узнав от Гашема Субханвердизаде о предстоящем походе вооруженного коммунистического отряда, он решил нажить на этом деле, как говорится, «капитал».

«Раз предстоит многодневный поход, в котором примут участие десятки людей, — рассуждал он, — значит, эти люди должны будут что-то есть!.. Ведь поход будет проходить в горах!.. А в горах, на воздухе, как известно, аппетит у человека зверский!.. Кто утолит этот аппетит?.. Кто обеспечит отряд продовольствием, палатками и прочим снаряжением?.. Разумеется, райпотребсоюз, которым руковожу я, Бесират Нейматуллаев!.. Значит, надо не дремать, а действовать!»

Предстоящий поход был весьма на руку Бесирату. Он давал ему возможность развить бурную деятельность и заслужить благосклонность районного начальства. После памятного ему недавнего разговора в кабинете Демирова он в этом очень нуждался. В последнее время он, Бесират, совсем извелся, спать перестал. Жил в ожидании крупной ревизии. Разговор с секретарем райкома иного не сулил. Ревизия — это крах его карьеры! И вдруг… этот поход!.. Коммунистический отряд выступит против банды Зюльмата!.. Слова-то какие — поход, комотряд!.. Они окрылили Бесирата. Нет, что бы там ни говорил этот безбожник Худакерем Мешинов, утверждая, будто аллаха на небе нет, он, Бесират, имеет на этот счет свое особое мнение. Если не аллах, то кто же тогда там, наверху, услышал его молитвы, которые он шептал в постели по ночам все это время, ожидая ревизию, услышал и протянул ему руку помощи в виде этого похода, этого формируемого комотряда, которые дадут ему возможность показать себя во всгм блеске, проявить усердие, внести, так сказать, свой вклад, свою лепту в столь важное дело, каким является разгром банды Зюльмата. Вот теперь он, Бесират, покажет, на что способна возглавляемая им кооперация!.. А когда Зюльмата разобьют, Деми-ров вызовет его, Нейматуллаева, к себе в кабинет, обнимет по-дружески и скажет: «Молодец, товарищ Бесират! Вы обеспечили нам победу! Благодарю от имени партии!» А Гиясэддинов, этот неприступный чекист-татарин, всенародно пожмет ему руку и тоже скажет: «Спасибо, Нейматуллаев! Я всегда знал, что на наших красных кооператоров можно положиться! Иди и спокойно работай, мы верим тебе!..»

Но все это будет потом, после победы над Зюльматом. А пока — надо действовать!..

Наутро после разговора с Субханвердизаде, от которого Бесират узнал о готовящемся походе, он прилично оделся, сходил в парикмахерскую на площади у рынка, подстригся, побрился и, надушенный, благоухающий, явился в райотдел ГПУ к Гиясэддинову. Тот сидел за столом, читал какие-то бумаги. Увидев вошедшего, прикрыл документы картонной папкой. Нейматуллаев поздоровался и подошел к столу. Сладко улыбнулся, сказал торопливо, словно боялся, что его сейчас остановят и выпроводят за дверь:

— Хотя вы нас, кооператоров, дорогой товарищ Гиясэддинов, не считаете за людей, однако и мы тоже люди. Мы — не жулики!..

— Не понимаю, вы о чем? — бросил сухо Гиясэддинов. — Мне не ясна ваша мысль… Что вы хотите этим сказать?

— Этим я хочу, сказать, товарищ. Гиясэддинов, что готов телом и душой послужить своему народу! — торжественно произнес Нейматуллаев.

— Очень похвально! — сказал Гиясэддинов. — Но к чему вы сообщаете об этом мне? У вас что-нибудь произошло? Вас обвиняют в чем-нибудь? Что вас привело ко мне?

Нейматуллаев, гладя ладонью край стола, обтянутого зеленым сукном, переспросил:

— Что меня привело к вам? Вас интересует, что меня привело к вам, товарищ Гиясэддинов? С удовольствием отвечу на ваш законный вопрос!.. Меня привел к вам мой долг! Я готов, повторяю, душой и телом служить большому делу! Однако кооперация зиждется на копейке, товарищ Гиясэддинов. На копейке!.. Общественная собственность — это общественная собственность. Копейка — всему основа! Я раньше уже говорил вам, что в первые годы революции заготовлял продовольствие для отрядов Чека. А с тысяча девятьсот двадцать четвертого года я работаю в торговой системе. Это не шутка, товарищ Гиясэддинов! Возьмите любую область, любой район республики: ежегодно в каждом кооперативе сменяется три-четыре зава — летят, летят, летят!.. А почему? Да потому, товарищ Гиясэддинов, что они не понимают, что значит копейка, не понимают ее сути!.. Все дело именно в копейке. Из чего складывается миллион?.. Опять-таки из копейки. Нет такого миллиона, который бы получился без помощи копейки! Откровенно говоря, товарищ Гиясэддинов, люди потому и наговаривают на меня, потому и завидуют мне, что я знаю свое дело, знаю цену копейки! Обвинять легко…

— По-моему, я вас пока ни в чем не обвиняю! — прервал Гиясэддинов разглагольствования Бесирата. — И я вас ни о чем не спрашиваю.

— Я сам вам говорю, товарищ Алеша…

— Для чего? С какой целью?

— Да, да, я сам вам говорю, товарищ Гиясэддинов!.. Я всегда вам говорил, говорю и буду говорить… Потому что у меня не может быть никаких тайных дел, никаких секретов от вашей организации! Потому что ваша организация — моя организация! Здесь царит справедливость!

Гиясэддинов покачал головой, иронически усмехнулся:

— Короче, товарищ Нейматуллаев!.. Что вам надо? Зачем вы сейчас пришли?

Бесират прижал обе руки к груди, заговорил страстно:

— Товарищ начальник! Дорогой товарищ Алеша! Я обеспечу наших людей всем необходимым, достану для них самое лучшее продовольствие! Клянусь честью! Пусть отряд ест! Ведь люди идут проливать свою кровь, идут отдавать свои жизни за советскую власть!..

Лицо Гиясэддинова сделалось пунцовым как свекла.

— Какой отряд?! — вскричал он и хлопнул ладонью по столу. — Какой отряд?!

Бесират испуганно заморгал глазами, не понимая причины столь внезапного гнева начальника.

— Тот, что пойдет на Зюльмата, будь он неладен, сукин сын! — выдавил из себя Нейматуллаев.

— Кто вам сказал про отряд? — сверля собеседника гневным взглядом, спросил Гиясэддинов.

— Слышал…

— От кого?

— Один человек мне сказал… Сказал, что потребуется продовольствие… Ведь комотряд — не грудной младенец, который может питаться материнским молоком…

— Кто вам сказал?!

Нейматуллаев был в полнейшем смятении. Субханвердизаде, поведав ему о секретном решении бюро райкома, наказал строго-настрого никому не болтать об этом. Если он сейчас назовет имя Гашема, выходит, он подведет своего покровителя!.. Простит ли ему это Гашем?..

— Кто сказал?! — теряя самообладание, закричал Гиясэддинов.

Бесирату почудилось, будто пол закачался под его ногами. Он жадно глотнул ртом воздух, как рыба, выброшенная из воды на берег.

— Кто сказал?! — гремел Гиясэддинов. — Кто сказал?! Отвечай!..

— Гашем…

— Субханвердизаде?!

— Да. Он сказал мне: предстоит вот такое-то дело, готовься потихоньку…

— Ты говорил кому-нибудь об этом? — спросил Гиясэддинов, неожиданно переходя на «ты».

— Что я — ребенок?! Никому не говорил, товарищ Алеша! Честное слово!

Гиясэддинов начал закуривать, проворчал:

— Ребенок не ребенок!.. Зачем суешь свой длинный нос туда, куда не следует?!

Выражение «длинный нос» немного приободрило струхнувшего не на шутку кооператора. Ему показалось, что грозный начальник смягчился и начал шутить с ним. Бесират подобострастно заулыбался:

— Хорошо сказано — длинный нос!.. Очень точно!.. Запомню на всю жизнь!..

Сразу же после ухода Нейматуллаева Гиясэддинов пошел в райком к Демирову. Тот, увидев его удрученное лицо, встревожился:

— Что случилось, Алеша? Какая-нибудь неприятность?.. Нехорошие вести с гор?..

Они обменялись рукопожатием. Гиясэддинов, избегая взгляда Демирова, сказал раздраженно:

— Таир, я требую немедленного созыва внеочередного бюро райкома!

Наступила продолжительная пауза.

«Что с ним? — подумал Демиров. — Всегда сдержанный, корректный… На него это не похоже!..» Спросил:

— А для чего, Алеша, созывать бюро? Может, скажешь мне?.. Или секрет?.. — В голосе прозвучала насмешка.

— Так надо! — отрубил Гиясэддинов. — Я настаиваю на созыве внеочередного бюро!.. Или у меня нет права?! Я ведь тоже член бюро!..

— Да, ты — член бюро нашего райкома, а я — секретарь райкома, — спокойно сказал Демиров, однако чувствовалось, что он немного задет тоном начальника райотдела и спокойствие это дается ему ценой определенных усилий воли. — И я не помню таких случаев, чтобы бюро райкома созывалось по вопросам, о которых секретарь ничего не знал бы заранее!..

— Я прошу созвать бюро, Таир! — продолжал настаивать Гиясэддинов. Наконец, я этого требую! Повторяю, у меня есть право на созыв чрезвычайного бюро райкома!.. Последнее бюро было созвано не по моей инициативе… Я не настаивал на широком обсуждении вопроса о посылке в горы коммунистического отряда! Однако вы обсудили этот вопрос…

— Райком партии в первую очередь несет ответственность за обстановку в районе! — Демиров сам не заметил, как повысил на собеседника голос.

— Я требую созыва бюро! — твердил Гияеэддинов. — Я прошу, настаиваю!..

«Нехорошо я разговариваю с ним! — упрекнул себя в душе Демиров. — У человека нервы натянуты до предела… По лицу видно: опять ночь не спал… Что-то стряслось, а я…»

— Извини, Алеша, — сказал он тихо и ласково, — забыл предложить тебе сесть… У меня тоже, как видишь, нервишки начинают сдавать. Садись и рассказывай! Что произошло?

Гиясэддинов мгновенно остыл. Бросив исподлобья взгляд на Демирова, улыбнулся примирительно и устало. Сел на стул у стола. Они закурили.

— Ты понимаешь, Таир, — начал Гиясэддинов, — успех задуманной операции зависит от внезапности наших действий. А внезапность обеспечивается прежде всего строжайшей конспирацией. Ведь ясно, если завтра весь город заговорит о походе комотряда на Зюльмата, то послезавтра Зюльмат будет уже все знать и предпримет контрмеры: махнет, скажем, в другой район — и ищи ветра в поле!..

Гиясэддинов рассказал Демирову о визите к нему Бесирата Нейматуллаева.

Секретарь райкома помрачнел. Опустив голову, некоторое время думал. Затем снял телефонную трубку, попросил соединить его с председателем райисполкома. Коротко сказал:

— Говорит Демиров. Жду вас в райкоме, товарищ Субханвердизаде! — И сразу же дал отбой.

До самого прихода Гашема они не обмолвились ни словом. Курили, время от времени переглядывались. Оба были озабочены.

Субханвердизаде вошел, благодушно улыбаясь. Поздоровался, сел. Заговорил было о погоде, которая, дескать, на руку хлеборобам: ведь еще не все колхозы справились с уборкой…

Демиров перебил его:

— Известно ли тебе, Гашем, что одним из важнейших условий для коммуниста, находящегося на партийной и государственной работе, является соблюдение государственной тайны.

— Разумеется, известно, Таир! Тайну надо свято беречь, я это хорошо усвоил… Но вот другие этого не соблюдают… У нас как?.. Ты еще подумать о чем-то не успел, а на колхозном базаре все уже об этом говорят! Здесь народ такой!..

Демиров снова оборвал его:

— Речь идет не о народе — о тебе!

— Так ведь я и говорю как раз о себе!.. — невозмутимо продолжал Субханвердизаде. — Ты меня спросил — я и высказываю свою точку зрения по данному вопросу… У нас, сам знаешь, любят сплетничать, наушничать, наговаривать… Болтают все, что попало, кому что на ум взбредет, такой уж народ! — Гашем обернулся к Гиясэддинову: — Не так ли, товарищ начальник?.. Ох, болтуны у нас!.. А что делать?

— А ты как считаешь, что делать с такими? — спросил Демиров. — Твое мнение?..

— Я считаю, болтунов надо привлекать к ответственности, товарищ секретарь райкома! — Гашем рубанул рукой воздух. — Да, да, таких надо за ушко да на солнышко!

— Невзирая на ранги? — насмешливо бросил Демиров.

— Невзирая!

— Даже если это ты сам?

Субханвердизаде сделал удивленное лицо:

— При чем здесь я?

— А вот при том!.. Речь идет о тебе!..

— Ничего не понимаю!.. — Гашем развел руками. — Товарищ Демиров, так работать невозможно!.. Я чувствую — это все клеветники!.. Нет, так работать нельзя!.. Нельзя!.. Эдак здоровый человек может с ума спятить!.. Я-то знаю, чьи это происки!.. Классового врага!.. Его подголосков!.. Это они мутят воду, пускают слухи, клевещут на честных людей!.. Почему?.. Сводят счеты!.. Разве мало мы разоблачили классовых врагов?! И вот они мстят, пускаются на разные хитрости!.. Классовый враг не брезгует никакими средствами!.. В его арсенале ложь, сплетня, клевета и прочее! Классовый враг стремится во что бы то ни стало расколоть наше единство!.. Мы не должны ни на минуту забывать: идет классовая борьба!.. Что это значит?.. Это значит: мы прижимаем их, они нас!.. Сегодня враги решили оговорить меня, завтра оговорят тебя, Таир, а послезавтра они будут клеветать даже на самого товарища Гиясэддинова!..

— Чепуха! — бросил Гиясэддинов. — Про честного, человека никто ничего не скажет!

— Скажут! Скажут Алеша!.. Клянусь твоей жизнью, скажут! Еще как скажут!..

Гиясэддинов, встав со стула, подошел вплотную к Субханвердизаде. Жилы на лбу его вздулись, губы нервно подергивались. На мгновение Демирову показалось, что он сейчас ударит Гашема.

— Вы очень странно ведете себя, товарищ Субханвердиза-де! — процедил сквозь зубы Гиясэддинов, с трудом сдерживая себя, чтобы не разразиться криком.

— Это я странно себя веду?! — Гашем тоже вскочил со стула, глаза его налились кровью, он погрозил Гиясэддинову пальцем: — Ты мне не угрожай!..

— Вы разглашаете государственную тайну!.. Вы помогаете врагу!..

— Кто — я?! Я?! Это я, председатель райисполкома, помогаю врагу?! Погоди, начальник, ты ответишь мне за эту клевету!..

— А кто разболтал Нейматуллаеву о коммунистическом отряде?!

Неожиданно Гашем захохотал. Хлопнул в ладоши. Воскликнул:

— Ах, вот оно что!.. Вот в чем дело!.. Так бы сразу и сказали!.. А то враг, помогаешь врагу!.. Действительно, я кое-что говорил и Бесирату и Худакерему… Так ведь они — испытанные, проверенные люди!.. Неужели вы их подозреваете в чем-то?! Смешно!..

Гиясэддинов постучал пальцем по краю стола:

— Перестаньте ломать комедию, Гашем!.. Придет день — вы головой ответите за все свои сомнительные действия! И тогда вы будете не хохотать и паясничать, как сейчас, а горько плакать! Только будет поздно!

Субханвердизаде окрысился на Гиясэддинова:

— Это твои действия сомнительны!.. Нечего нас запугивать! Мы не затем доверили тебе такой ответственный пост! — Он обернулся к Демирову: — Вот, обратите внимание, товарищ секретарь, наш начальник воюет с ответственными работниками района, а Зюльмат гуляет на свободе!..

Демиров прервал его:

— Алеша прав, Гашем!.. Ты ведешь себя весьма странно! Я полностью разделяю его точку зрения.

Гашем злобно прорычал:

— Ничего, товарищ начальник, Баку разберется, кто из нас прав, кто виноват!..

Демиров, бледный, возбужденный, сорвался с места, заходил вдоль стола, от стены к стене. Затем, не выдержав, подошел к Субханвердизаде, впился взглядом в его лицо, сказал с презрением:

— Двурушник!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Под вечер того же дня Мадат Таптыгов встретил на улице Гашема Субханвердизаде.

— Очень кстати, — сказал председатель райисполкома, отводя Мадата в сторону, — я как раз сегодня думал о тебе. — Он понизил голос: — Хотел предупредить тебя… Держись, дружище!.. На тебя хотят взвалить всю вину за убийство Заманова… Сами хотят выйти сухими из воды… Ты понимаешь, о ком я говорю… Хитрецы!.. Хотят сделать так, чтобы ты один нес ответственность!..

— Это почему же?

— Говорят, раз Заманов был убит в момент, когда Таптыгов замещал секретаря райкома, то он во всем виноват, он допустил халатность!..

Мадат был обескуражен.

Гашем пожал его локоть, подмигнул заговорщицки:

— Можно найти выход из положения… Приходи сегодня ко мне домой, попозже… Подумаем… Есть у меня один план… Не сможешь сегодня — приходи завтра… И помни: я тебе друг, Мадат… Не забывай, что я спас тебя от тюрьмы!.. Ведь ты тогда там, в Чайарасы, покушался на мою жизнь… Я никому не сказал об этом… Я не такой, как… некоторые… Ну, пока!..

Придя домой, Мадат поужинал и тотчас завалился в постель. Хотелось уснуть, забыться. Сон долго не приходил. Наконец он задремал. Ему снились какие-то кошмары. Он метался во сне, стонал.

Кончилось все тем, что Афруз-баджи разбудила мужа.

— Что с тобой, Мадат?.. Кажется, ты заболел… Вскрикиваешь во сне, бормочешь что-то… Давай я доктора позову!

Мадат отмахнулся:

— Не надо звать доктора, здоров я, Афруз!.. Просто ерунда какая-то приснилась…

— Почему тогда стонешь?.. Почему такой бледный?.. На тебе лица нет… Может, у тебя какая-нибудь неприятность по работе?.. Скажи, Мадат, не таись от меня!

— Все у меня хорошо, Афруз, успокойся!..

— Не очень-то хорошо… Ведь я все вижу… Не повышают тебя, не выдвигают на большой пост!..

— Не нужно мне ничего!.. — вспыхнул Мадат. — Не нужно никакого поста!.. Я не карьерист!..

— Почему же не нужно?! Как это не нужно?! Неправду говоришь мне!.. И ты, Мадат, как и всякий, мечтаешь о повышении… Ничего, не горюй, муженек! Случай представится — тебя тоже повысят. Чтобы добиться повышения, надо мозолить начальству глаза, пусть видят: нехорошо такому солидному, представительному мужчине, как ты, сидеть на маленькой должности!.. Но здоровье, муженек, прежде всего!.. А ты в последнее время осунулся, побледнел… Кто ни посмотрит сразу скажет: больно!! Мадат!..

— Чайку бы!.. — попросил Мадат.. — Знобит меня что-то… — Ему хотелось, чтобы жена оставила его в покое.

Пока Афруз-баджи хлопотала на веранде, разжигая самовар, Мадат предавался невеселым размышлениям.

Да, выходит, он, Мадат Таптыгов, бывший батрак, ныне райкомовский работник, оказался в зависимости от Гашема Субханвердизаде. Выходит, Гашем спас его от решетки… Он, Мадат, должен испытывать к нему, своему благодетелю, чувство признательности!.. Получается, захочет Гашем — Мадат завтра же окажется в тюрьме, ему предъявят обвинение в попытке лишить жизни председателя райисполкома!.. Итак, Гашем — его благодетель! И он сейчас ждет его, Мадата, у себя дома… Ждет, чтобы сообщить ему какой-то план, который поможет ему, Мадату, избежать ответственности за убийство Заманова… Но с чего это вдруг Гашем Субханвердизаде проникся к нему такой дружбой и любовью?.. Не из тех Гашем людей, кто протягивает ближнему руку помощи в трудный час… Значит, Гашему что-то надо от него, Мадата… Что?! Опять вспомнились слова Гашема: я, Мадат, спас тебя от тюрьмы, не забывай!.. Выходит, Гашем шантажирует его… С какой целью?.. Все райкомовские работники знают: у Субханвердизаде не очень хорошие отношения с Демировым, не по душе Демирову председатель райисполкома и его деятельность… И уж конечно Гашем об этом отлично осведомлен… И, конечно, Гашем ищет пути, чтобы свергнуть Демирова… Нашла коса на камень!.. А сейчас, в эту минуту Гашем ждет его, Мадата, у себя дома… Ждет, хочет помочь ему избежать ответственности за смерть Сейфуллы Заманова… Гашем хочет помочь ему… Гашем?! Помочь?! А какой ценой?.. Что же делать?

Решение пришло внезапно. Он подошел к столу, снял телефонную трубку, попросил соединить его с райотделом ГПУ. Заговорил, волнуясь:

— Товарищ Гиясэддинов?.. Извините за беспокойство!.. Это я, Мадат Таптыгов… Мне нужно обязательно повидаться с вами!..

— Не поздно ли, Мадат? — спросил Алеша. — Может, перенесем свидание на завтра? Скоро десять…

— Нет, прошу вас… Позвольте, я сейчас приду к вам… Это очень важно…

После паузы трубка ответила:

— Хорошо, приходите. Жду вас. Мадат начал торопливо одеваться.

В комнату вошла Афруз-баджи, слышавшая на веранде весь телефонный разговор. На лице ее был испуг.

— Что случилось, Мадат? — прошептала она. — Зачем ты идешь к Гиясэддинову?

Мадат попытался успокоить жену:

— Не бойся, Афруз… Я чист как родниковая вода… Просто мне надо поговорить с ним, посоветоваться…

Спустя минут двадцать Мадат уже сидел в кабинете Гиясэд-динова перед освещенным лампой столом. Заметно было, что он волнуется.

— Слушаю вас, товарищ Таптыгов! — заговорил первым Гиясэддинов. — Что у вас случилось?

— Скажите мне, Алеша, кого вы арестовываете?

Гиясэддинов насторожился:

— Странный вопрос. Кого мы арестовываем?.. Да вы это знаете не хуже меня, Мадат. Бандитов, например…

— Кого еще?

— Изменников родины.

— Еще?..

— Контрреволюционеров, мусаватистов, террористов, шпионов…

Гиясэддинов недоумевал. Что привело Мадата к нему? Ему была хорошо известна биография этого исправного райкомовского работника. Отец Мадата был всю жизнь поденщиком. Сам Мадат много лет батрачил. Затем выдвинулся, получил образование… Через руки Гиясэддинова прошло много различных дел и материалов, и ни в одном из них не было ничего такого, что прямо или косвенно бросало бы тень на завотделом райкома Мадата Таптыгова.

— Вот что я хочу предложить вам, Мадат… — сказал Гиясэддинов мягко. — Не будем терять время!.. Объясните мне, что вас тяготит? Говорите совершенно откровенно. Я знаю вас как честного человека. Но, как говорится, в сердце ближнего не заглянешь…

— Сердце у меня чисто! — воскликнул Мадат. — И совесть моя тоже чиста… Я ни в чем не запятнал себя!..

— Тогда почему вы здесь?

— Но ведь меня хотят обвинить в смерти Сейфуллы Заманова, будто из-за моей халатности…

Гиясэддинов перебил:

— Кто вам это сказал?

— Субханвердизаде.

Наступила долгая пауза. Гиясэддинов начал закуривать. Затем попросил:

— Расскажите, Мадат, подробнее о ваших отношениях с Субханвердизаде. И помните, нас интересует каждая мелочь. Не бойтесь отнять у меня время. Итак, слушаю вас.

Мадат обстоятельно рассказал Гиясэддинову о своей ссоре с Субханвердизаде в деревне Чайарасы и чем она кончилась, о сегодняшнем разговоре с ним на улице и приглашении Гашема зайти к нему домой этим вечером для выработки плана, дабы спасти якобы его, Мадата, карьеру.

«Так-так, — думал Гиясэддинов, — клубок понемногу распутывается… И опять-таки нить тянется к Гашему…»

— В одном лишь я хочу упрекнуть вас, — сказал он, когда Мадат умолк. — Надо было сразу же рассказать обо всем Демирову. Почему вы не сделали этого?

— Да я приходил к Демирову-он был занят, сказал: после поговорим… А потом я уехал в отдаленную деревню по жалобе.

— Напрасно вы, Мадат, проявили нерешительность. О случае в Чайарасы, о поведении там Субханвердизаде вы обязаны были доложить секретарю райкома немедленно. Завтра же исправьте свою оплошность! Говорят, лучше поздно, чем никогда. А терзаться перестаньте. Все будет хорошо…

— Вы думаете? — с надеждой спросил Мадат.

— Уверен!

— Честное слово, товарищ Алеша, у меня сразу же стало легче на душе, как только я выложил вам все! Будто камень с сердца упад.

Гиясэддинов усмехнулся:

— Иначе и не могло быть, Мадат. Говорят: разделенная беда — полбеды. Только с Демировым завтра обязательно поговорите.

— Непременно!

— А сейчас идите, Мадат, отдыхать.

Алеша вышел вместе с Мадатом на улицу. Здесь они еще раз пожали друг другу руки, и Мадат торопливо зашагал вниз по улице.

Полночь уже наступила. Было темно, тихо и тепло. Пахло сухими листьями. Алеша, стоя под чинарой, потянулся, вдохнул полной грудью воздух, поднял верх лицо. Небо, скрытое тучами, едва угадывалось.

«Где сейчас Хосров? — с тревогой подумал Гиясэддинов. — Не стряслась ли с ним беда?!»

Он вернулся в отдел, зашел в комнату, где сидел Балахан, и подробно рассказал ему о своем разговоре с Мадатом Таптыговым.

Балахан оживился, извлек из лежащей на столе папки большой плотный лист бумаги, весь испещренный какими-то таинственными значками, линиями, заштрихованными квадратиками, кружочками, надписями, закорючками, начал вписывать в него еще что-то, провел еще одну линию.

Гиясэддинов заинтересовался:

— Что это у тебя? Никак геометрией занимаешься, Балахан? Задачки решаешь?

Балахан задорно, по-мальчишески улыбнулся:

— Именно задачки, товарищ начальник! — Передал лист Гиясэддинову. — Схема здесь у меня… Я пытался графически на бумаге изобразить события последних месяцев. Обратите внимание товарищ начальник, все линии сходятся вот на этом кружке. Событий, как вы знаете, было несколько. В каждом замешаны разные лица. Но я не мог не обратить внимания на такую закономерность: одно лицо неизменно фигурирует во всех этих различных происшествиях. Это лицо я и обозначил заштрихованным кружком, к нему-то и сходятся все нити. Вот сейчас вы рассказали мне о Мадате Таптыгове, и опять, как вы видите, я провел линию все к тому же злополучному кружку.

Гиясэддинов, продолжая внимательно разглядывать исчерченный лист бумаги, сказал:

— Да, ты прав, Балахан, все нити тянутся к нему…

— И вы так считаете, товарищ начальник?

— Сомнений быть не может!

Балахан, вскочив со стула, прошелся несколько раз взад-вперед по комнате, затем остановился перед Гиясэддиновым:

— Тогда чего мы ждем, товарищ начальник? Его надо брать!.. У нас достаточно улик и обличающих документов. — Балахан извлек из сейфа толстую папку, из нее вынул папку потоньше, протянул Гиясэддинову: — Вот, например, дело, заведенное на Рухсару Алиеву следователем прокуратуры Алияром по указанию Субханвердизаде!

Гиясэддинов, ознакомившись с содержанием папки, поинтересовался:

— Это подлинник или копия?

— Подлинник. Копия осталась в шкафу у Алияра.

— Очень хорошо, Балахан! Это так называемое липовое дело пригодится нам для нашего правого дела! Алияр, как и Дагбашев, слепо исполнял волю Субханвердизаде. Рано или поздно мы заставим их все рассказать нам.

— Кеса тоже недавно проговорился, как вы знаете. Словом, шила в мешке не утаишь!

— Да, проговорился… — Гиясэддинов не мог скрыть усмешки. — Не выдержало сердце безбородого, рассказал-таки своей двоюродной сестре и бывшей невесте Гюльэтэр о делишках своего начальничка. А уж Гюльэтэр — всему свету… Очевидно, до Гашема это тоже дошло. В последнее время его трудно узнать: словно взбесился. Рвет и мечет! Кусает всех подряд, направо и налево, как бешеный пес. Раньше он вел себя гораздо осторожнее. Балахан протянул Гиясэддинову еще одну папку:

— А вот дело по поводу взлома райисполкомовского сейфа, товарищ начальник! Тут тоже есть очень любопытные детали.

— Ты хочешь сказать, дело по поводу попытки заглянуть в чужой сейф? уточнил Гиясэддинов. — Иными словами — дело несчастного Абиша!..

— Совершенно верно, товарищ начальник. Абиш стал жертвой систематического шантажа со стороны Субханвердизаде. Ясно, Гашем хотел морально сломить Абища, чтобы затем использовать его в своих грязных целях!

Лицо Гиясэддинова сделалось суровым и сосредоточенным:

— Балахан, тебе не надо объяснять, что настал ответственный момент в нашей работе. Приближается развязка. Надо усилить наблюдение за Гашемом, не спускать с него глаз!

— Он вот здесь у меня, товарищ Алеша! — Балахан раскрыл ладонь, затем медленно сжал ее в кулак. — Не вырвется!

— Ни в коем случае нельзя терять бдительность, Балахан! — опять предостерег Гиясэддинов. — Самонадеянность никогда не была добрым помощником в нашей работе. Субханвердизаде — хитрая лиса!

— Я не самонадеян, товарищ начальник, просто я уверен в себе!

Гиясэддинов напряженно думал о чем-то. Спросил:

— Может, поговорим еще раз с Ярмамедом? Прояснятся кое-какие детали… Как ты считаешь, Балахан?

— Ярмамеду я верю, как себе. Не стоит его больше беспокоить. Я считаю: Ярмамед должен пойти вместе с отрядом на Зюльмата. Убежден, в бою он будет стоить десятерых храбрецов!

— Надо ли это делать, Балахан?

— Непременно!

— Давай все-таки еще раз потолкуем с Ярмамедом.

— Честное слово, товарищ начальник, ни к чему! С убийством Заманова все ясно… Это дело рук Зюльмата! А Гашем — его хозяин, он — тот, кто платит и кто заказывает музыку! Ярмамед — честный труженик!

Гиясэддинов кивнул:

— Что же, может, ты и прав: включи Ярмамеда в список бойцов отряда!

— Ярмамед рвется, хочет встретиться один на один с Зюльматом! Говорит: «Он убил человека в моем доме!.. Моего друга!.. Моего гостя!.. С того момента Зюльмат — мой кровник!.. Он опозорил мой дом!.. Только его кровь может смыть этот позор!..» Я, товарищ начальник, понимаю Ярмамеда. Здесь, в горах, такие обычаи… Ярмамед будет драться как лев!..

Гиясэддинов ощутил волнение, словно это были последние минуты перед боем… перед боем в горах, который (он в это твердо верил, чувствовал!) на днях неминуемо произойдет.

«Вот только пусть вернется Хосров!.. Хосров… Где он сейчас?..» — снова пронеслось в его голове.

— Гашем-хозяин Зюльмата, — сказал Гиясэддинов. — Я, как и ты, в этом не сомневаюсь. Убежден, в ближайшее время мы получим подтверждения их преступной связи более веские и конкретные, чем твоя схема и наши общие умозаключения. Но это еще не самое главное. Очень важно будет потом установить, кто хозяева Гашема! Куда тянется цепочка?

— Доберемся и до хозяев Гашема, товарищ начальник! Как говорит русская поговорка, сколько веревочка ни вьется, все равно конец будет! Мы их всех переклюем по зернышку!.. Но какие гады, товарищ начальник!.. Взять того же Гашема: ничем не брезгует!.. Хитер!.. Коварен!.. Окажись этот Мадат Таптыгов безвольным человеком, он бы и его прибрал к своим рукам, как Дагбашева, как Алияра, заставил бы работать на всю их шайку!

— Мадат вовремя пришел к нам. Я хочу завтра же поговорить о нем с Демировым. — Гиясэддинов направился к двери, на пороге обернулся: — Пора отдыхать, Балахан. Иди домой!

В этот момент из его кабинета донесся телефонный звонок. Звонил Демиров.

— Как дела, Алеша?

— Работаем, Таир.

— Домой не собираешься?

— Надо еще кое-что сделать. А вот завтра пораньше хотел бы повидать тебя… Дело есть одно…

— Приходи утром ко мне домой, вместе позавтракаем! — предложил Демиров.

— Хорошо, приду. Спокойной ночи, Таир!

Они попрощались. Гиясэддинов начал внимательно изучать составленный Балаханом список бойцов коммунистического отряда. Добавил в него несколько человек, в том числе Годжу-оглу, председателя колхоза из деревни Дашкесанлы.

Когда за окном начало сереть, он запер бумаги в сейф и повалился на стоявший в кабинете старенький продавленный диван. Заснул мгновенно.

Проснувшись, Демиров увидел, что стол уже накрыт. Он быстро вскочил с постели, оделся, умылся, привел себя в порядок. Подошел к столу, потирая руки, оценил расторопность своего курьера:

— Молодчина, Сары! У тебя прямо-таки талант!.. Ты, я вижу, мастер делать всякие покупки на базаре!..

Сары, польщенный, показал рукой на стол, на котором, помимо всего прочего, стояла кастрюлька с горячим молоком.

— Товарищ Демиров, молоко надо пить, пока оно не остыло! Это очень полезно…

— Так ведь к нам придет гость, Сары. Его надо подождать!

— Это кто?.. Может, я сбегаю за ним? — предложил юноша. — Разрешите!..

— Не хочу затруднять тебя, мой друг Сары! — весело сказал Демиров. — Сейчас я позвоню, и гость сам придет.

— Мне совсем не трудно, товарищ Демиров. Я мигом!.. Город у нас маленький, за минуту весь можно обежать. Так разрешите?..

— Нет, нет, успокойся! Алеша Гиясэддинов живет в двух шагах. Твое молоко не успеет остыть, как он будет здесь.

— Оно уже остыло, товарищ Демиров!.. — Сары явно был недоволен тем, что ему не дали возможности лишний раз показать свою расторопность и исполнительность. Он проворчал: — И так всегда!.. В самовар я подкину углей — чай будет горячий, а вот молоко непременно остынет…

Демиров не поддержал этой темы, спросил:

— Как у тебя дела с учебой? Ходишь на курсы?

— Хожу.

— А кружок по стрельбе посещаешь?

— Ни разу не пропустил!

— Как стреляешь?

— Ничего…

Сары скромничал. Демирову было известно, что он один из лучших стрелков в рганизованном при клубе неделю назад кружке по стрельбе из винтовки и нагана.

— Мужчина должен владеть оружием, Сары!.. Это, всегда может пригодиться в жизни, имей в виду. В народе так говорят про оружие: сто дней в чехле хранится, чтобы в одночасье пригодиться!.. Запомни эту поговорку, Сары! Кстати, ты знаешь какие-нибудь народные поговорки?

— Штук пять-шесть знаю, товарищ Демиррв. — Юноша опять покосился на остывающее молоко. — Выпили бы, товарищ Демиров!..

— Сейчас, сейчас, Сары! — Демиров, подойдя к телефону, попросил соединить его с квартирой Гияеэддинова. Никто не отозвался. Тогда он позвонил ему на работу. Услышав в трубке сонный голос: «Да, слушаю вас!..», сказал шутливо: Алеша, имей в виду, молоко остывает!.. Или ты забыл, мы условились вместе позавтракать?.. Ну и память у тебя, товарищ начальник!.. Совсем заработался.

— Извини, Тайр. Сейчас умоюсь и приду…

— Здесь умоешься. Приходи быстрее!.. У меня времени в обрез! — Демиров взглянул на часы. — Чтобы через пять минут был у меня, я засек время!

Таир еще раз окинул взглядом стол — свежайшее, в капельках воды масло, сотовый мед, брынза, каймак, теплый ароматный' чурек: тандырной выпечки, кипяченое молоко, в блюдце горкой мелко наколотый сахар. Все было аккуратно расставлено на белой скатерти. Демиров не смог сдержаться, опять похвалил:

— Молодец ты у меня, Сары! Спасибо, сынок!.. Спасибо, дружище!..

Гиясэддинов не заставил себя долго ждать. Демиров обратил внимание: под глазами у него были мешки, веки припухли. «Хроническое недосыпание!» поставил диагноз Демиров, провожая гостя к умывальнику на веранде.

Гиясэддинов умылся, после чего они сели за стол.

— По ночам надо спать, Алеша, а ты, я вижу, гуляешь до рассвета! — пошутил, лукаво щурясь, Демиров. — Нет, не доведет тебя до добра холостяцкая жизнь!

Гиясэддинов заулыбался, оценив шутку:

— Ничего, Таир, скоро выспимся вволю… Ты, по-моему, тоже частенько встречаешь зарю не в постели.

— А Балахан где спит?

— Там же, где и его начальник. Вчера Балахан порадовал меня. Хорошо работает человек, светлая у него голова!

— Как дела? Есть какие-нибудь новости?

— Кое-что сейчас расскажу. Вчера вечером ко мне…

— Нет, погоди, — перебил Демиров, — сначала позавтракаем, а то Сары обидится на нас: молоко, понимаешь ли, остывает! — Он поставил перед гостем стакан с молоком: — Пей! И ешь…

Они продолжали разговаривать, завтракая.

— Итак, есть новости? — спросил Демиров.

— Да, Таир, клубок начинает распутываться. Балахан за последние дни проделал большую аналитическую работу. Я жду Хосрова. Когда он вернется, можно начинать облаву. Даже нужно! Вчера ко мне поздно вечером приходил Мадат Таптыгов, твой работник, поведал мне любопытные вещи…

Гиясэддинов подробно пересказал Демирову содержание разговора с Мадатом, высказал свое суждение об этом.

Демиров, взволнованный, поднялся из-за стола, подошел к телефону.

— Надо немедленно устроить очную ставку!.. Немедленно!.. — возбужденно говорил он: — Срочно вызвать обоих! — Он поднял трубку. Однако Гиясэддинов, подоспев, нажал на рычаг телефона.

— Погоди, Таир, не торопись! Прошу тебя, не пори горячку!.. Ты нам все карты смешаешь!..

— Я считаю, надо устроить им очную ставку! — твердил свое Демиров.

— Рано! Не настало еще время… Я прошу тебя, очень прощу тебя!.. Сначала выслушай меня!..

— Да ведь все ясно, Алеша!..

— Ошибаешься, Таир, не все ясно! Есть еще темные места… Давай спокойно позавтракаем, прошу тебя!.. Сам говоришь, молоко надо пить, пока теплое!

Гиясэддинов взял Таира под руку, увлек к столу. Они снова сели.

— По крайней мере, я хочу поговорить с Мадатом, — сказал Демиров.

Алеша кивнул:

— Против этого не возражаю. Только прошу тебя, Таир, не набрасывайся ты на него… Мадата надо понять. Поздно, но он пришел…

— Должен был сделать это раньше! — сурово изрёк Демиров, позвал громко: Сары! — Юноша вошел в комнату. — Ко мне Мадата Таптыгова! Немедленно!

— Сейчас! — И Сары убежал.

Демиров хмурился, барабанил по столу пальцами, Гиясэддинов налил себе еще стакан молока, покосился на хозяина:

— Есть надо, товарищ Демиров, тогда и нервы будут, крепче! — Он сделал попытку шуткой разрядить атмосферу.

— Ты ешь, ешь, не обращай на меня внимания! — отозвался Демиров. — Вот каймак, вот мед!.. Сары утром ходил на базар…

— Гость не может есть один. Давай вместе, Таир! Подай пример!

Сары тем временем был уже у дома Мадата Таптыгова. Велико было его изумление, когда он, войдя во двор и поднявшись по лестнице на веранду, носом к носу столкнулся со своим двоюродным братом Карой.

— Ты что здесь делаешь, Кара?

Вид у Кары был весьма растерянный.

— Да вот… Помог Афруз-баджи донести зембиль… Она была на базаре…

Сары нахмурился, бросил недовольно:

— Хорошо, ступай!

Кара поплелся к калитке, проклиная в душе тот миг, когда он столкнулся у базара с Афруз-баджи.

Хозяйка, в платке (она еще не успела раздеться после базара), встретила Сары на пороге веранды.

— В чем дело, сынок? К добру ли пришел? — проворковала она.

Сары словно не слышал обращенных к нему слов. Казалось, лицо его было высечено из камня.

— Афруз-баджи, товарищ Таптыгов встал? — спросил он строго.

Женщина не могла этого знать, так как только что пришла домой. Заглянула в комнату, где на ковре, заливаясь смехом, боролись Мамиш и Гюлюш.

— Эй, дети, где отец?! Скажите, его зовут! Дети бросились в соседнюю комнату.

— Мама говорит, тебя зовут! — выпалил Мамиш. — Зовут!.. Зовут!.. Зовут!..

— Кто зовет? — спросил Мадат.

Дети метнулись на веранду. Мадат вышел вслед за ними.

— Товарищ Демиров срочно вызывает вас! — сообщил Сары. — Просил немедленно прийти!..

— А где он, уже у себя? — поинтересовался Мадат. — В райкоме?

— Ждет вас дома, товарищ Таптыгов!

Мадат подумал, что Гиясэддинов, наверное, сейчас находится у Демирова.

— Кто еще у него?

Сары уклонился от прямого ответа:

— Товарищ Демиров просил вас поторопиться. Он даже собирался звонить вам.

Ответ юноши утвердил Мадата в его предположении: «Да, конечно, Гиясэддинов тоже там».

Афруз-баджи, не на шутку встревоженная, подошла к мужу, спросила:

— Что случилось, Мадат?.. Почему тебя зовут прямо домой к Демирову?.. Почему такая спешка?

Мадат с деланным равнодушием пожал плечами:

— Что же в этом особенного?.. Разве это запрещается? Все нормально, Афруз. Успокойся!

— Почему не на службу?!

Мадат сурово взглянул на жену:

— Сколько раз я твердил тебе, Афруз: занимайся своими делами!..

Жена, передернув плечами, фыркнула, пнула ногой стоящую у порога полную продуктов корзинку:

— А я что делаю?! Можно подумать, моими делами занимается кто-то другой!..

Афруз-баджи схватила зембиль и удалилась с веранды в кухню, ворча.

— Иди, Сары, передай товарищу Демирову: я сейчас приду, — сказал Мадат. Вот только оденусь…

Юноша молча повернулся и ушел. Спустя несколько минут он докладывал Демирову:

— Товарищ Мадат сказал, что сейчас будет. Одевается. Он только что встал…

— Ступай в райком, Сары! — распорядился Демиров. — Жди меня там. Ты нам сейчас не нужен.

Парень нехотя повиновался. На улице у калитки, столкнувшись с Мадатом, он метнул на него неприветливый взгляд, словно тот был виноват в чем-то перед ним. Буркнул:

— Товарищ Демиров ждет вас!.. Давно ждет, товарищ Таптыгов…

Поднявшись на веранду, Мадат оставил на вешалке фуражку, заглянул в приоткрытую дверь:

— Разрешите?

— Входи, Мадат! — откликнулся секретарь. — Бери стул, присаживайся! — И когда гость подсел к столу, сказал строго: — Товарищ Гиясэддинов поведал мне подробно о вашем вчерашнем разговоре в райотделе, так что давай считать, я в курсе дела… Что бы ты мог сказать мне от себя, как коммунист, как работник райкома партии? — Брови его сурово сдвинулись.

Мадат потупился:

— Я виноват, товарищ Демиров…

— В чем ты виноват, дорогой мой? Этот вопрос меня как раз и интересует.

— Ведь Заманова убили в тот момент, когда я замещал вас… Вы были в Баку… Райком возглавлял я…

— Ну и что же?! — внезапно раздражаясь, сказал Демиров. — Разве тебя кто-нибудь в чем-либо обвиняет?.. Ведь мы не сказали тебе ни слова в упрек! Или не так?!

— Так, — глухо выдавил из себя Мадат.

— Но тогда в чем дело?! Что за ерунда получается?! Почему ты, Таптыгов, считаешь себя виновным в смерти Сейфуллы Заманова?..

— Так случилось, что… — начал Мадат и осекся.

— Ну, мы слушаем тебя! — нетерпеливо сказал Демиров. — Не тяни резину! Выкладывай!..

— Так случилось, — неуверенно продолжал Мадат, — что Гашем Субханвердизаде внушил мне, будто я виновен в гибели Сейфуллы Заманова и должен нести за это ответственность… Демиров, вскочив из-за стола, заходил по комнате.

— Гашем Субханвердизаде внушил ему!.. Безобразие!.. Да он попросту шантажировал тебя!.. Хотел поймать тебя на свой крючок!.. А ты не разгадал этого!.. Вот в чем твоя вина!.. Спрашивается, где твоя большевистская бдительность?! Или ты только вчера пришел в партию?!

Гиясэддинов счел нужным вмешаться:

— Таир, не горячись!.. Мадата хотели запутать, запугать. Говорят, конь о четырех ногах и тот спотыкается!..

Демиров поморщился:

— Это не оправдание, Алеша!.. Что значит — хотели запугать, запутать?! Ведь Мадат — райкомовский работник!.. Он должен был сразу же, после той истории в Чайарасы, прийти ко мне или к тебе и все рассказать… Чего он ждал, чего тянул до последнего момента?! Таких вот на крючок и ловят!..

— Я приходил к вам, — вставил несмело Мадат. — Хотел поговорить… Вы были заняты, товарищ Демиров.

— И это не оправдание! Помню — приходил… Но ведь голова-то есть у тебя на плечах!.. Надо было проявить настойчивость!.. Дел много, сам знаешь, голова кругом идет… Откуда я мог знать, о чем ты хотел поговорить со мной?.. Или я волшебник, мысли людей могу читать?.. Ты виноват в том, что сразу же не разоблачил действия Субханвердизаде, позволил ему шантажировать тебя!..

— Товарищ Демиров, накажите меня! — не поднимая глаз от пола, глухо сказал Мадат. — Пошлите меня в деревню, на любую, работу… Куда угодно…

— Это тоже своего рода бегство с поля боя!. А бегут только, трусы! А ты наш агитпроп!

Мадат вспыхнул, вскинул глаза на секретаря. Сдерживая обиду, сказал:

— Я — не трус! Я доказал это, когда работал в комитете бедноты, ездил по деревням, заключал договоры… Я дрался с кулаками, и не только на собраниях, не только языком!.. Я не трусил тогда!..

— А сейчас, когда борьба обострилась, стала более сложной, тонкой, голову потерял?! — полувопросом сказал Демиров. — Враги хитрят, пускаются на всякие уловки, и мы должны быть бдительными.!.. Нельзя товарищ Таптыгов, позволять врагам советской власти шантажировать себя!.. Нельзя доводить до этого!..

Алеша Гиясэддинов встал и смотрел на Демирова, прищурившись. Сделал рукой жест, мол: «Погоди, Таир, дай и мне сказать!..» Когда секретарь умолк, заговорил спокойно, вдумчиво:

— Я вот так считаю, товарищи… Мадат получил урок на всю жизнь! Им была допущена промашка. Но все-таки он пришел и все рассказал… Поздно, но пришел! Это как раз тот случай, когда уместно сказать: лучше поздно, чем никогда. Конечно, было бы идеально, если бы он рассказал тебе, Таир, о странном поведении Субханвердизаде сразу же, как только мы вернулись из Баку… Он не сделал этого. Очень скверно!.. Но здесь есть небольшая доля и твоей вины, Таир… Точнее — нашей! Мадат не был настойчив, оказался близоруким… А ты, Таир, не был достаточно внимательным, не был в должной мере проницательным, не разгадал, не разглядел, загруженный по горло делами, что делается в душе твоего работника… Что касается меня, и я кое в чем виноват. Конечно, вернувшись из Баку и узнав о гибели Сейфуллы Заманова, я должен был сам проявить инициативу и поговорить об обстоятельствах убийства с человеком, который в это время не только возглавлял район, но и побывал в деревне Чайарасы, присутствовал при кончине Сейфуллы. Я не сделал этого!..Гиясэддинов помолчал, вздохнул глубоко. — Словом, разделим вину на троих… — Он усмехнулся: — Большую часть беру на себя!.. А теперь предлагаю запить наш разговор чаем! — Он щелкнул пальцем по самовару, стоящему на столе на медном подносе. — Наверное, Мадат еще не завтракал… А, Мадат?..

— Не успел, — тихо, сдержанно ответил Мадат.

Демиров поддержал предложение Алеши:

— Да, давайте пить чай. Дозавтракаем! И пора на работу… — Он взглянул на ручные часы. — Скоро восемь!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

От Демирова Алеша Гиясэддинов сразу же пошел к себе в райотдел ГПУ. И тут его ждала радостная весть: вернулся Хосров! Вернулся осунувшийся, заросший, оборванный, как лесной бродяга, но бодрый и здоровый.

Гиясэддинов, едва увидел сидящего на диване и разговаривающего с Балаханом Хосрова, глаза которого сверкали победоносно и весело, тотчас смекнул: «Вернулся с удачей!»

При виде начальства Хосров мгновенно вскочил с дивана, но сказать ничего не успел: Гиясэддинов заключил его в крепкие объятия, трижды расцеловал. Хосров даже смутился, покраснел. Заговорил торопливо:

— Задание выполнил, товарищ начальник, нашел банду!.. Удалось выяснить…

— Чувствую, чувствую! — перебил Гиясэддинов почти ликующе. — Погоди, сейчас все расскажешь толком… Ведь накормить тебя надо! — Обернулся к Балахану, приказал: — Живо организуй чай и завтрак поплотнее! — Обняв Хосрова за плечи, повел в свой кабинет.

Под утро той ночи, когда Гиясэддинов и Балахан проводили своего товарища и сослуживца на ответственное и опасное задание, жеребец Сакил домчал Хосрова до одинокого домика, стоявшего на отшибе, за околицей деревни Малыбей, что приютилась у подножья поросшей густым лесом горы. Спешившись, Хосров подошел к маленькому темному окошку и постучал в него пятью размеренными ударами, как было заранее условлено с хозяином дома, который уже много лет помогал чекистам. Спустя минуту из дома вышел мужчина лет под пятьдесят, высокий, широкоплечий, крепкий на вид. Некоторое время приглядывался к неурочному гостю, одетому в видавшее виды крестьянское платье. Узнал наконец. Отворил ворота, взял поводья из рук Хосрова, и они, пройдя через двор, вместе вошли в сарайчик, который одновременно служил хозяину и хлевом, и конюшней. Здесь между ними произошел негромкий разговор.

— Здравствуй, Рашид-киши! Как поживаешь?.. Какие новости?.. — спросил Хосров.

Хозяин приветливо улыбнулся:

— Здравствуй, племянничек!.. Сначала не признал тебя в этой одежде…

Хосров перебил:

— Что ты узнал?.. Где банда Зюльмата?..

Рашид-киши сокрушенно вздохнул, покачал головой:

— Ничего не узнал, племянничек. Облазил все горы окрест… Затаился Зюльмат. Как под землю провалился!.. Думаю, его банда ушла в сторону деревни Джиджимли. Там удобное место: рядом Армения и граница недалеко, Аракс… А может, они и в другом месте… Искать надо Зюльмата, будь он трижды неладен, паршивый пес!..

— Затем я и пришел, — промолвил Хосров тихо. — Что ж, будем искать Зюльмата… Это приказ Алеши Гиясэддинова.

Рашид-киши закивал головой:

— Я готов, племянничек, ждал все эти дни. Думал, придет другой, тот парень, что из Баку…

— Балахан?

Хозяин улыбнулся:

— Балахан, Балахан, он самый!.. С ним мы хорошо знакомы. Он обычно с вечера приезжает, до полуночи, если ему что надо… Как он там?.. Жив-здоров?..

— Балахан занят другой работой… — Хосров на миг задумался, затем тронул хозяина за руку. — Собирайся, Рашид-киши, сейчас же и уйдем! У вас в деревне не должны видеть меня.

— Говорю тебе, у меня все готово. Хурджун уложен… В нем хлеб, сыр, лук. Только, дорогой, сейчас нам нельзя уходить, подождать придется…

— Это почему же? — Хосров нахмурился.

— Отдохнуть вам надо — и тебе, племянничек, и коню твоему. Приляг на часок, другой. — Хозяин улыбнулся: — Вижу по лицу, утомился ты, под глазами черно…

— Я не устал, Рашид-киши. В народе мудро говорят: путник должен быть в пути!

— В народе еще и по-другому говорят… — Рашид-киши продолжал улыбаться. Говорят так, племянничек: сам поешь раз, коню дай — два!.. — Он провел ладонью по крупу стоящего рядом Сакила. — Конь-то твой, весь в мыле, мокрый… Гнал его небось всю дорогу!

— Спешил, — сознался Хосров.

— Вот и я говорю, повременить надо часок, другой. Пусть передохнет животное… И ты приляг, милый, наберись сил. Перед дальней дорогой это не повредит.

— Лучше, если твои домашние ничего не будут знать обо мне. Осторожность, сам знаешь, украшает джигита.

— Они и не будут знать, — успокоил гостя Рашид-киши. — Через час жена с сыном встанут, уйдут на поле трудодни зарабатывать. Мы уже второй день всей деревней картошку копаем… Я своим скажу, что поеду сегодня к брату на несколько дней, он живет в Мыгыдере. Мы с тобой и в самом деле к нему заглянем. Оставим у него лошадей и уйдем в горы пешими. От Мыгыдере до Джиджимли — километров двадцать, если напрямик через хребет… Чует мое сердце, Зюльмат где-то там скрывается. Будь они в нашей стороне, мы бы знали о них… Ведь не иголка же это — большая банда!

Хосров, подумав, вынужден был согласиться с предложением Рашида-киши.

— Хорошо, — кивнул он. — Где ты меня уложишь? Хозяин посмотрел вверх. Хосров тоже задрал голову и увидел настил из досок.

— Лезь туда! — сказал повелительно Рашид-киши. — Там у меня сено… — Он приставил к настилу узенькую лесенку. — Через два часа разбужу. Не теряй времени, джигит!

Карабкаясь по вихлявой лесенке на сеновал, Хосров думал: «Этот Рашид-киши похож на смекалистого мужика… Такой не будет обузой в горах… С таким не страшно идти в гости к Зюльмату…» С наслаждением растянулся на душистом, летнего покоса, сене. Заснул он мгновенно.

В Мыгыдере Хосров и Рашид-киши добрались быстро и без приключений к полудню того же дня. Брат Рашида-киши, пожилой, седобородый старик по имени Курбан-Али, рассказал им, что по деревне ходит слух, будто банда Зюльмата скрывается где-то в горах южнее деревни Фараджан.

— У нас есть парень один, Рыжий Мамед, — говорил Курбан-Али, покуривая длинный чубук, — лентяй, каких свет не видывал!.. Никто из нас не помнит, чтобы он держал в руках лопату, вилы или топор… Так вот, этот Рыжий Мамед заядлый охотник… И рыбу любит в реке удить… Да накажет аллах всех на свете бездельников!.. Верно говорят: кто охотится да удит — из того проку не будет!.. Короче говоря, Рыжий Мамед проводит в горах на охоте дни и ночи… Непутевый, но, врать не буду, горы для него — что дом родной, знает каждую тропку, каждую щель… Так вот, два дня назад пошел Рыжий Мамед за козами поохотиться, они сейчас жирные, отъелись за лето… За деревней Фараджан есть одно ущелье, там солонцы, козы туда часто приходят… Ну вот, Рыжий Мамед туда и подался. Убил две козы. А на обратном пути под вечер наткнулся на лагерь Зюльмата. Издали дым и запах жареного мяса учуял… У этого лодыря все не как у людей — нюх прямо-таки звериный. Словом, избежал он встречи с Зюльматом. Пожалел аллах бездельника!.. Зюльмат не выпустил бы его живым, посчитал бы за лазутчика… Даже если бы не посчитал, все равно отправил бы на тот свет… Рыжий Мамед, когда учуял дым и запах кебаба, подкрался стороной и увидел: на берегу речки горит большой костер, а вокруг — вооруженные люди. Он сразу понял, кто это… Вернувшись, рассказал дома — отцу и матери. Отец Мамеда, Рустам-киши, умный человек, никому не сказал в селе ни слова… Кто Зюльмата не боится? А мать, Сона-арвад, слабая, как все женщины, на язык… Разболтала товаркам у источника, что сын видел в горах бандитов. Так и вся деревня узнала об этом…

Хосров и Рашид-киши оставили у Курбан-Али лошадей и двинулись в горы. Хурджун с продовольствием несли поочередно. К вечеру того же дня, обойдя деревню Фараджан стороной, добрались до горного ручья, у которого, по рассказу Курбан-Алщ Рыжий Мамед видел вооруженных людей. Пройдя немного вниз руслом, увидели следы большого костра. Хосров сразу определил: костер потух не сам его погасили. Метрах в десяти вниз по ручью у самого берега лежали большие головешки, вынесенные на камни водой. А вблизи того места, где горел костер, они обнаружили много костей. На некоторых были остатки еще вполне свежего мяса.

— Да, два дня тому назад зюльматовцы были, здесь, — подытожил Хосров. Рыжий Мамед не соврал. Давай теперь думать, куда бандиты могли податься… Надо полагать они здесь переночевали… Вон, я вижу, кое-где охапки веток… Они где-то близко…. Места здесь глухие, кругом торы, леса… Не думаю я, чтобы в течение последних двух дней бандиты могли уйти из этих мест.

— Я, племянничек, советую сделать так… — сказал Рашид-киши. — Будем искать ночью. Пойдем вниз по ручью до впадения его в Акеру. Ночью холодно, бандиты разжигают костер, мы его сразу заметим. Днем их найти труднее. Я уверен, Зюльмат выставляет дозоры. Можем нарваться на их пули. Искать, Хосров, надо ночью!. Днем поспим. Кроме того, больше вероятности, что мы обнаружим их возле воды. Подумай сам… Может ли многочисленная группа людей обходиться без воды, без чая вечером?..

— Да, ты прав, Рашид-киши, их надо искать вблизи воды, — согласился Хосров. — Но если мы дойдем до впадения ручья в Акеру и не обнаружим их стоянки, что тогда?..

— Тогда мы спустимся по руслу Акеры. В трех километрах вниз от устья этого ручья в Акеру впадает еще один ручей, такой же, как этот. Мы пойдем вверх по нему, будем высматривать костер. В этом районе пять таких ручьев: два — внизу по течению Акеры, два — вверху. Мы находимся у среднего ручья. Местные жители называют его Кара-су.

План Рашида-киши понравился Хосрову. Перекусив и дождавшись темноты, они двинулись вниз по ручью.

За ночь обыскали ущелье и русло еще одного ручья, что находился ниже по течению Акеры. Утром, когда взошло солнце, мокрые, измученные, оборванные, поднялись на хребет горы и завалились спать в зарослях орешника. Отдохнув часа четыре, устроили совет, на котором решили: поиски продолжать и днем, бдительность удесятерить.

На третий день безуспешных поисков Хосрову начало казаться, что они находятся в лесу уже много-много дней. Запасы продуктов подходили к концу.

Осталось необследованным ущелье последнего, пятого ручья, дальнего вверх по течению Акеры. К устью этого ручья подошли в сумерках. Присев на прибрежные круглые белесые камни, скудно поужинали. Запили холодной водой, от которой ломило зубы. Наступила ночь. Передохнув, они двинулись по довольно широкой каменистой тропе правым берегом. Несмотря на тьму, тропа была различима. Метров через двести ручей круто, почти под девяносто градусов, изогнулся влево. На Хосрова, шедшего впереди, пахнуло сырым холодом ущелья и… дымком. Он вздрогнул и замер от неожиданности. Подняв голову от темной земли, увидел: невдалеке горит костер. Тотчас присел. Рашид-киши сделал то же самое.

— Возвращайся к устью ручья и жди меня там, — зашептал Хосров своему спутнику. — Если услышишь выстрелы, беги вниз по ущелью. Жди меня до утра на среднем ручье Кара-су, там, где мы обнаружили след их костра. Если я до восхода солнца не появлюсь, возвращайся в город один. Придешь прямо к Гиясэддинову, все расскажешь… Понял?

— Понял, — шепотом же ответил Рашид-киши. — Может, не будем разлучаться?.. Я останусь с тобой, Хосров…

— Иди!.. Уходи!.. Скорее!.. Это приказ!.. — сердито шептал Хосров. Выполняй!..

Рашид-киши, пригнувшись, быстро и бесшумно пошел назад по тропе.

Хосров остался один. Мысль его лихорадочно работала. Итак, до бандитов метров сто, не больше. Дозора они не выставили. Значит, бдительность их притуплена. Это ему на руку… Что, если сделать попытку подобраться к ним поближе?.. Для этого надо подняться вверх по склону горы, здесь не очень круто, проползти в кустах по склону и спуститься вниз, прямо к костру…

Так он и сделал. В том месте, где бандиты разбили лагерь, склон был довольно крут. Медленно, осторожно раздвигая ветви кустов, почти все время ползком, как дикая кошка, Хосров начал спускаться к освещенной поляне. Уже отчетливо слышны голоса людей. Уже он видит их лица. Хосров прополз еще несколько метров. Стоп!.. Костер был совсем рядом, чуть внизу, он даже ощущал своим лицом его жар. Бандиты не жалели дров. В костре полыхали, потрескивая, положенные крест-накрест два толстых сухих ореховых ствола… Вокруг сидели и лежали вооруженные люди. У каждого имелся карабин, на поясе — набитые патронташи.

Хосров отметил про себя: «Винтовочки-то у них новенькие. Небось из-за кордона… Хозяева заботятся…»

Он начал пересчитывать бандитов. Их оказалось двадцать семь. С сожалением подумал: «Эх, близок локоть, да не укусишь!.. Мне бы сейчас сюда с десяток боевых ребят и пулемет! В пять минут расколошматили бы весь этот сброд в пух и прах!..»

Хосров узнал среди других Зюльмата (видел его фотокарточку в отделе). Атаман сидел по ту сторону костра, завернувшись в бурку, привалясь к большому валуну. Казалось, он дремлет. Рыжие отвислые усы придавали его худощавому, нездоровому лицу зловещее выражение. У ног его, прямо на земле, лежал на боку, подперев голову рукой, темноволосый бледнолицый юноша, почти подросток. В другой руке его была зажата серая каракулевая папаха. На поясе его красовался маленький кинжал в серебряных ножнах. Рядом с ним лежала винтовка.

Хосров отчетливо слышал каждое слово бандитов. Они перебрасывались отдельными, ничего не значащими фразами — о погоде, о самочувствии, о том о сем, вспоминали домашних. Один, в овчинной безрукавке, вывернутой шерстью наружу, в остроконечной крестьянской папахе, вдруг сказал:

— Надо, ребята, перебираться поближе к родным местам… Что нам делать здесь, в этих безлюдных горах?.. Или мы волки?.. Скоро зима!.. Если, не дай аллах, снег упадет рано, мы все можем загнуться!.. Уходить надо отсюда, поближе к очагам, к родным деревням!..

— Так тебя и ждут там, Рябой!.. Жена довгу приготовила, глаз с двери не спускает!.. — съязвил сидящий на охапке веток заросший детина богатырского телосложения в узковатой, не по плечам, телогрейке.

— А почему же не ждут?! — невозмутимо ответил тот, кого назвали Рябым. — Мы с женой всегда жили душа в душу, и детей она мне рожает похожих на меня, как одна капля воды на другую. Это тебя, Медведь, никто не ждет!.. Не дал тебе аллах ни жены, ни детей… А у меня двое сынков!..

— Была у барана шкура, да с мясником повстречался! — захохотал бандит по кличке Медведь. — Когда ты, Рябой, теперь вернешься к своим сыновьям?!

Рябой ничего не ответил. У костра воцарилось тягостное молчание. Нарушил его глухой, простуженный голос:

— Слушайте меня, ребята! — Это был Зюльмат. Он медленно обвел настороженным, диковатым взглядом лица притихших товарищей. — Я хочу объяснить вам, почему мы здесь в этой чертовой дыре, на краю света!.. Я получил известие: на нас готовится нападение!.. В горы выйдет большой отряд татарина из ГПУ Гиясэддинова… Нас хотят уничтожить, а тех, кто останется в живых, отправить навечно в Сибирь — подыхать от холода и голода!.. Одним словом, черная весть!

— От кого она?! — выкрикнул кто-то. — Мы хотели бы знать, кто прислал нам эту весть?!

Зюльмат обернулся к спрашивающему, глаза его смотрели холодно и брезгливо.

— Зачем тебе это знать, Кривой Али?.. Не твоего ума это дело! Говорят, ешь яблоко — к чему тебе имя садовника? — Он помолчал, как бы размышляя о чем-то. Неторопливо продолжал:- Известие прислал тот самый человек, который нам постоянно помогает. Верный человек, наш друг!..

— Мы хотели бы знать, кто он такой?! — не унимался Кривой Али. — Можно ли ему верить?.. Как его имя? Почему ты не хочешь нам сказать, Зюльмат?..

Бандит по кличке Медведь вскользь бросил:

— Конечно, хотелось бы узнать!..

Его поддержали другие:

— В самом деле, кто он?..

— Что за человек?..

— Какой пост занимает?..

Зюльмат, невозмутимый, ждал, опустив веки, когда наступит тишина. Наконец сказал:

— Был ли случай, чтобы этот человек нас подвел, сказал нам неправду, обманул?! — Бандиты молчали. — Был такой случай или нет?! Я спрашиваю вас!.. Ну, говорите!..

— Пока он нас не обманывал! — отозвался звонкий молодой голос. — Но мы хотели бы знать, близок ли этот человек к советским начальникам?.. Высокий ли он пост занимает?.. Или он такой же, как мы?..

Зюльмат захохотал, перебивая:

— Я понял тебя, Зюльфугар!.. Я отвечаю тебе: близок! Так близок, как ты и представить себе не можешь!.. Подумай сам, разве он мог бы узнавать важные сведения для нас, если бы не был близок к советским начальникам?! Но имя его пока открывать нельзя.

Зюльфугар повторил свой вопрос:

— Скажи нам все-таки, какой он пост занимает — большой или маленький? Он для нас или мы — для него?!

— Он — для нас, а мы — для него! — ответил Зюльмат. — Верный человек! Испытанный!..

— Тогда почему он не с нами, не здесь? — выкрикнул неугомонный Кривой Али. — Почему он не сидит у этого костра, как мы?

Глаза атамана сердито сверкнули. Он сплюнул на землю, и выругался:

— Ты — дурак, Кривой!.. Для нас в тысячу раз выгоднее, если этот человек будет находиться в городе, а не здесь, с нами!.. Если бы не он, мы бы уже давно подохли с голоду!.. Через кого мы получаем оружие?.. Кто нас снабжает патронами?.. Он!.. Все он — наш благодетель!.. Кто нам дает золото, без которого нельзя жить на той стороне, за Араксом?.. Опять же он!.. А ты, Кривой, говоришь, почему он не здесь… Да, он — не здесь, но он — с нами!

— Что же мы должны теперь делать? — спросил медленно, растягивая слова, Медведь. — Ты говоришь, на нас готовят нападение?

Зюльмат кивнул:

— Да, нас хотят уничтожить! Мы пришли сюда, в эти глухие горы, чтобы ищейки татарина Гиясэддинова потеряли наш след… Теперь мы будем уходить! Он умолк.

Юноша, лежавший на земле у его ног, поднялся, сел. Положил руку на его плечо, спросил:

— Куда отец?

Зюльмат, сбросив с плеч бурку, встал с камня, на котором сидел. Произнес задумчиво:

— Мы должны двигаться на юг…

— Будем драться? — спросил юноша.

— Нет, будем заметать следы, уходить от татарина! Сейчас нам не выгодно драться, Хейбар.

— Значит, мы хотим всего лишь перехитрить его?.. — В голосе юноши прозвучало разочарование.

— Вот именно, сынок! Надо перехитрить и татарина и судьбу!.. Завтра мы уйдем отсюда и подадимся к Красным скалам… Там переждем немного и, как только представится случай, махнем за Аракс! — Зюльмат опять медленно, словно гипнотизируя, обвел взглядом лица бандитов, спросил: — Может, кто против?..

— Ты прав, Зюльмат! — подал первым голос Медведь. — Завтра двинемся к Красным скалам!.. Перехитрим татарина!..

— Решено! — отрубил атаман. — Укладывайтесь спать, ребята! — Он повернулся к юноше, сказал неожиданно ласково: — И ты ложись, Хейбар, пора, сынок…Нагнувшись, начал расстилать на земле косматую бурку.

Хосров подумал: «Все. Надо уходить. Скорей в город!..» Спустя полчаса он был у впадения ручья в Акеру, там, где они недавно перекусывали. Рашид-киши ждал его. Их руки слились в крепком мужском пожатии.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Среди ночи Рухсару разбудил настойчивый стук в дверь. Открыв глаза, она замерла, прислушалась. Вот опять постучали. «Кто бы это мог быть?» — подумала она. Осторожно, стараясь не разбудить спавшую рядом мать, откинула одеяло, встала с кровати, подошла к двери.

— Кто там?

— Это я, Рухсара… — негромко ответили за дверью. — Я, Хосров!.. Пожалуйста, извините за беспокойство. Вас срочно вызывают…

— Куда?

— В райком.

Девушка недоумевала. Спросила после небольшой паузы:

— Который час, Хосров?

— Только что минула полночь…

— А зачем — в райком? Что случилось? Нельзя ли утром?

— Нет, велели передать, чтобы вы пришли сейчас. Оденьтесь потеплее!..Помолчав, Хосров добавил: — Вам предстоит поездка в горы… На несколько дней… Предупредите маму… Вы одевайтесь и выходите, я вам здесь все объясню.

— Хорошо, Хосров, я сейчас.

Рухсара кинулась зажигать лампу. Подумала про себя: «Наверное, кто-нибудь в районе заболел, нужна срочная медицинская помощь…»

Ей вспомнилось их недавнее путешествие с Хосровом в деревню Чанахчи.

Проснулась Нанагыз. Взволновалась:

— Ты куда собираешься, доченька? Ночь на дворе, темно… Что случилось?

— К больному вызывают, мама, — объяснила Рухсара. — Из райкома прислали за мной… Видно, кто-то в горах тяжело заболел. Уезжаю на несколько дней. Ты не волнуйся за меня. Постараюсь вернуться как можно скорее.

Она быстро оделась, поцеловала мать и вышла во двор, где ее ждал Хосров. Здесь было холодно и неуютно. С гор дул пронизывающий ветер, гнал по улице сухие листья.

«Осень… — подумала Рухсара. — Вот и осень пришла… Летит время…»

Во дворе райкома партии собралось много народу. Здесь, как говорится, яблоку негде было упасть.

Секретарь райкома обратился к бойцам отряда с короткой напутственной речью, пожелал успехов.

Худакерем Мешинов, решив ответить за всех, выкрикнул:

— Мы не подведем, товарищ секретарь райкома! Нам не страшны ни горы, ни реки!.. Кто-то поддел его:

— Погоди хвастаться!.. Реки еще впереди, Худакерем…

В толпе засмеялись.

Демиров, сойдя с крыльца, приблизился к большой группе коммунистов, прибывших из деревень.

— На вас, товарищи, рассчитываю особо!.. Ведь для вас горы — что дом родной… Вы — боевое ядро нашего отряда!

Вперед выступил Годжа-оглу:

— Не подведем, товарищ Демиров! Уничтожим банду, не сомневайтесь! Никуда зюльматовцы от нас не денутся!..

Демиров крепко пожал ему руку. Тихо сказал:

— Надо отомстить за Сейфуллу Заманова.

— Потому мы и взяли в руки винтовки, товарищ секретарь райкома! торжественно произнес Годжа-оглу. Гиясэддинов зычно скомандовал:

— В колону по четыре становись!.. Конники — вперед!..

Построившись, отряд вышел из ворот райкомовского двора на темную улицу. Колонну возглавляла группа бойцов на лошадях. Позади всех шла Рухсара с санитарной сумкой через плечо. Рядом с ней шагал Хосров, ведя своего Сакила в поводу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В ту ночь Гашем Субханвердизаде долго не мог заснуть. Мешали тревожные мысли.

Он упустил время и сейчас сожалел об этом. Надо было сразу же, после того злополучного бюро райкома, на котором было принято решение о создании коммунистического боевого отряда, не теряя ни дня, отдать распоряжение Зюльмату уходить за Аракс. Почему он не сделал этого? Почему лишь ограничился тем, что предупредил Зюльмата: «Прячься, уходи подальше в горы, на вас готовится облава!..» Почему он не предусмотрел всего?.. Почему?.. Почему?.. Были на это причины. Во-первых, он до последнего момента не терял надежды на то, что подвернется случай и удастся ликвидировать Демирова и Гиясэддинова. А во-вторых, если бы он даже приказал Зюльмату уходить за Аракс, тот наверняка отказался бы выполнить это без «подъемных», потребовал бы «желтенькие», без которых за кордоном не проживешь, а золотом он, Гашем, был уполномочен заплатить Зюльмату лишь в том случае, если будут убиты Демиров и Гиясэддинов.

Словом, время упущено, и вот результат: дни зюльматовской банды сочтены. В этом Гашем не сомневался. Что же теперь будет?.. В лучшем для него, Гашема, случае Зюльмата убьют в перестрелке, или, если бандиту повезет, он скроется от преследователей, перейдет границу, спрячется от возмездия на той, иранской стороне. Это в лучшем случае… А в худшем?.. Что, если Зюльмат попадет в руки Гиясэддинова живым?.. В последние недели эта мысль не давала Гашему покоя ни днем ни ночью, повергала его в трепет.

Нет, нет и нет!.. Гашем не допустит этого!.. Он уже все продумал, все предусмотрел. Он вывернется и здесь… Если Зюльмата поймают, он сделает так, что бандит умрет еще до того, как его поведут на допрос к Гиясэддинову. Он, Гашем, найдет возможность отправить Зюльмата на тот свет, пока его будут вести к городу. Кто Гашема остановит?! Даже если захотят — не успеют. Это дело нескольких секунд. Он подскачет на коне, выхватит маузер и пошлет в Зюльмата три пули да еще крикнет при этом: «На, бандитская морда, получай!.. Подыхай, вражина!.. Знай, как идти против советской власти!» И все увидят его гнев, его ненависть к Зюльмату… Люди поймут его… И многие даже одобрят его поступок…

Не будет в живых Зюльмата — не будет самого главного свидетеля его, Гашема, деяний. Самого главного!.. А кто не главные?.. Есть такие… Например, Беюк-киши Баладжаев. Кто поручится, что он будет молчать до конца, а не придет с повинной к Гиясэддинову?.. Баладжаев — трус, и, если Гашему придется туго, он может предать его. Упадет на колени, скажет слезливо: «Я ни при чем… Гашем Субханвердизаде шантажировал меня и принудил послать ночью к нему, здоровому человеку, юную фельдшерицу Сачлы…» Такое признание Беюк-киши Баладжаева будет стоит ему, Гашему, карьеры. Да и посадить могут, скажут: «Насильник!» Словом, пока Баладжаев жив, он представляет для него, Гашема, опасность. Значит, следует подумать, какие есть возможности отправить Беюк-киши в землю…

Да, такова жизнь!.. Ни на одного из своих живых друзей он, Гашем, не может положиться. Доверять можно лишь покойникам… Уж они-то не предадут, не проболтаются…

На Дагбашева и Алияра тоже нельзя полагаться полностью. Но эти пока не так опасны. Сейчас для него главная угроза — это Зюльмат. Ясно, если бандита схватят, он не станет молчать, заявит Гиясэддинову: «Ошибаетесь, гражданин начальник!.. Главный бандит — не я… Главный бандит — вот он, господин Гашем Субханвердизаде!.. Это он купил меня и отправил скитаться в горы!. Он и его хозяева!.. Он принудил меня, он обманул меня, он посулил мне золотые горы!.. Можете меня расстрелять, но я хочу, чтобы вы знали, кто он — этот Гашем Субханвердизаде!..»

Говорят, одна гора преграждает дорогу сразу к десятку ущелий. Такой горой для Гашема, преградой на его пути, угрозой для его жизни, стал сейчас Зюльмат. Гашем должен во что бы то ни стало, любой ценой срыть этот холм!

Утренний рейсовый автобус доставил в городок прокурора Дагбашева и следователя Алияра.

У Дагбашева все обмерло внутри, когда он от телефониста Тель-Аскера, встретившегося ему у чайханы, узнал, что всего несколько часов тому назад в горы на поимку Зюльмата ушел вооруженный отряд коммунистов и комсомольцев района.

Дагбашев позвонил в райисполком — ему никто не ответил. Тогда прокурор решил пойти домой к Субханвердизаде. Ему пришлось долго стучать в дверь. Измученный бессонной ночью, Гашем никак не хотел просыпаться. Наконец прокурор услышал за дверью шлепанье босых ног.

— Открывай, Гашем, это я, Дагбашев!.. — сказал он нетерпеливо.

Субханвердизаде отпер дверь, впустил гостя.

— Явился? — глухо спросил, щурясь от бившего ему прями в лицо неяркого осеннего солнца.

— Как видишь… — угрюмо буркнул Дагбашев.

Они помолчали, буравя друг друга взглядами.

— Проходи в комнату, Дагбек, — сказал наконец хозяин.

Сам пошел первым, Дагбашев — за ним. Гость без приглашения подсел к столу и сразу же, достав из кармана коробку «Казбека», начал торопливо закуривать.

— Ну, джигит, хвастайся, какие новости привез? — спросил Субханвердизаде нарочито бодрым голосом. — Как успехи?

— Ничего хорошего…

— Понятно! — многозначительно протянул Субханвердизаде. — Я слышал, Дагбек, ты добиваешься перевода отсюда… Верно это?

Дагбашев немного смутился. Губы его искривила жалкая улыбка:

— Кто тебе сказал об этом, Гашем?

— Я все знаю!.. — сказал хозяин сердите. — И не только это, кое-что и другое… Значит, крысы покидают корабль?..

Дагбашев потупился.

— Подавал заявление, Гашем, да что толку — отказали…

— Значит, бежать хочешь?

— Почему же бежать?.. Куда тут убежишь? — Дагбашев вздохнул, пошутил мрачно: — Или, может, в горы, к нашему лесному другу?..

— А почему бы и нет?! — зло бросил Субханвердизаде, все больше и больше накаляясь. — Тебе в самую пору бежать куда-нибудь без оглядки. Алеша Гиясэддинов давно точит на тебя зуб!..

— По закону они не могут мне ничего… — забормотал Дагбашев.

— «По закону, по закону»! — бесцеремонно перебил его Субханвердизаде. — О чем ты болтаешь? Ты лучше ответь мне, кто ты такой?

Дагбашев недоуменно захлопал глазами:

— Как кто?.. Прокурор…

— Чепуха, враки! Никакой ты не прокурор, понял?

— А кто же я тогда?

— Спроси об этом Алешу Гиясэддинова, он тебе скажет! По их мнению, ты мусорные отбросы! Ясно тебе?

Дагбашев вспыхнул, вскочил со стула:

— Почему же это я — мусорные отбросы?

— Да вот так — мусорные отбросы! — Субханвердизаде тоже повысил голос и, положив руку на плечо гостя, бесцеремонно, толчком усадил его на место: — Ты, Дагбек, сиди, не вскакивай! Или забыл, кто ходил на встречу с Зюльматом, кто доставлял, бандиту патроны?!

Дагбашев заерзал на стуле:

— Гашем, но ведь это ты меня посылал… Как же ты мо. жешь теперь?.. Разве это честно?.. Ведь это ты…

— Молчи, дурак! — прикрикнул на него Субханвердизаде. — Кто тебе поверит, что я, председатель райисполкома, знался с вражескими элементами, кулацкими выродками, нашими классовыми врагами?!

Дагбашев окончательно пал духом, взмолился:

— Прошу тебя, Гашем, не шути так!.. Я ведь ничего не знаю, только что приехал…

— Ты приехал, а вот они — уехали! — Субханвердизаде кивнул на окно. Догадываешься, о ком я говорю? Уехали на охоту за волком… И мне сдается, охота у них будет удачная.

— Я знаю об этом… — еле слышно прошептал Дагбашев, растерянно хлопая глазами. — Встретил на улице Тель-Аскера, он сказал мне: большой отряд ушел этой ночью в горы, хотят поймать. Зюльмата…

— И поймают! — зловеще изрек Субханвердизаде. — И привезут сюда!.. И попросят его рассказать им всю правду!.. Алеша Гиясэддинов заставит Зюльмата развязать язычок!..

— Ну и пусть!.. Мне-то что?.. — притворяясь равнодушным, не глядя на Субханвердизаде, сказал Дагбашев.-.Меня это все не касается, Гашем…

Лицо Субханвердизаде сделалось пунцовым от гнева.

— Не касается?! Ты говоришь, не касается?! Врешь, Дагбек!.. Очень даже касается, красавчик!.. — Он понизил голос; — Вспомни Чайарасы, смерть Заманова!.. Или тебе память изменила?..

В глазах Дагбашева мелькнул испуг. Он простонал:

— Гашем, но ведь это ты… Ты захотел… Ты приказал Зюльмату…

— Врешь! — оборвал Субханвердизаде. — На встречу с Зюльматом ходил ты… Ты указал ему маршрут Сейфуллы, день выезда, где Сейфулла остановится… Или забыл?

— Да, но все это я делал по твоему указанию, — бормотал Дагбашев. — Ты так велел, Гашем…

Несколько секунд длилось молчание. Затем Субханвердизаде спросил насмешливо:

— Может быть, уважаемый товарищ прокурор, вам хочется заглянуть к Гиясэддинову и рассказать ему об этом?

— Неужели я похож на предателя?.. Гашем!.. Клянусь, я не выдам тебя.

— Чем клянешься? — полушутя-полусерьезно спросил Субханвердизаде.

— Клянусь священным Кораном!.. Клянусь аллахом!

Субханвердизаде презрительно усмехнулся:

— Жаль, наш Худакерем Мешинов не слышит тебя!.. Он бы тебе задал перцу!.. Не боишься его, нашего главного безбожника?..

— Боюсь, Гашем, боюсь всего! — признался Дагбашев, снова опускаясь на стул. — По ночам кошмары снятся, психом стал… Совсем голову потерял… Не могу взять себя в руки…

— Ничего, возьмешь себя в руки, как поведут на расстрел! — зло сказал Субханвердизаде. — Никто не станет с тобой церемониться!

— Да, ты, прав — уныло выдавил из себя Дагбашев.

Субханвердизаде, видя, что гость окончательно пал духом, подошел к нему, потрепал по плечу, затем глянул ему в лицо:

— Э-э, да ты, я вижу, совсем раскис! Щенок!.. А дальше что будет с тобой?.. Пока это только цветочки. Ягодки — впереди!

Дагбашев плаксиво сказал:

— Боюсь, братец… Не скрываю от тебя — боюсь!.. Страшно мне!

Субханвердизаде прошелся несколько раз взад-вперед по комнате, опустился тяжело на кровать, вздохнул:

— Баба ты, Дагбек! Имя у тебя — мужское, а сам — тряпка! Тебе бы не папаху носить на голове — платок!

— Не бывал я в таких переделках, братец… Не привык… — хныкал Дагбашев.

— «Не привык, не привык»! — передразнил Субханвердизаде. — Для чего ты тогда родился мужчиной?.. Стройный, статный, а характером — девица!.. Надеть на тебя юбку — ни один мужчина не пройдет мимо!.. — Субханвердизаде хрипло захохотал. — Ну, чего губки надула, красавица ты моя?.. Иди сюда, приголублю!..

Дагбашев промолчал. Субханвердизаде рывком поднялся с кровати, подошел, встал перед ним. Сказал глухо:

— Запомни, Дагбек, если не умрет Зюльмат — умрешь ты! Заруби это у себя на носу!

— Это я знаю, Гашем…

Дагбашев, избегая взгляда Субханвердизаде, протянул руку к открытой коробке «Казбека», взял папиросу, сунул ее в рот. Спички лежали перед ним на столе, он словно не видел их. Внезапно им овладела апатия.

«Да, от него надо как можно скорее избавиться, — подумал Субханвердизаде. Трус!.. На такого нельзя положиться…»

Зажег спичку, поднес ее к папиросе Дагбашева. Тот жадно затянулся, поднял голову, жалобно посмотрел на Субханвердизаде.

— Что же теперь будет, Гашем?

Субханвердизаде вдруг широко улыбнулся, подмигнул ему, хлопнул по плечу:

— Ну хорошо, не падай духом, джигит!.. Я тебя испытывал, Дагбек. Хотел проверить, много ли в тебе мужества… Вижу — достаточно!.. — Он громко захохотал. — Однако не вешай носа, дружище, не все так плохо, как тебе кажется! Ведь все думают, что Заманова шпокнули из-за женщины…

Дагбашев с надеждой смотрел на Субханвердизаде. Ему очень хотелось верить его словам.

— Это правда, Гашем?.. Действительно все так думают?.. И Гиясэддинов тоже?.. И Демиров?..

Субханвердизаде помрачнел, нахмурился. Хлопнул ладонью по нагану, висящему на боку на поясе.

— Имей в виду, Дагбек, я потрачу на тебя только одну пулю! В затылок! Запомни! Так обычно расправляются с беглецами. Ясно тебе, щенок?!

— Да разве я бегу? Я — с тобой, Гашем! Почему ты не веришь мне?

— Хорошо, поживем — увидим. — Субханвердизаде сел на стул напротив Дагбашева. — А теперь выкладывай, что ты делал в Баку.

Дагбашев сбивчиво рассказал о своей поездке. Субханвердизаде рассеянно слушал, курил. Спросил под конец:

— Где Алияр?

— Приехал вместе со мной.

Субханвердизаде подозрительно сощурился:

— Не сболтнул ли ты ему чего-либо лишнего?.. Небось вместе пьянствовали в Баку!.. Знаю я тебя!

— Что ты, что ты, Гашем!.. О наших делах Алияр не знает ровным счетом ничего.

— Ну, смотри у меня! — Субханвердизаде помолчал, затем распорядился: Чуть погодя пришлешь его ко мне. Дело у меня есть к нему.

Дагбашев кивнул.

— Хорошо, пришлю.

— Я слышал, он тоже пытался перевестись отсюда? — спросил Субханвердизаде. — Бегал по инстанциям?

— Бегал, только отказали, как и мне…

— Он-то чего надумал сматываться? Чего бежит, как лиса от капкана?

— Говорит, климат ему здешний не подходит. Высоко очень — горы, а у него будто бы давление… Это помимо язвы желудка…

Они помолчали.

Дагбашев исподлобья наблюдал за Субханвердизаде, чувствовал: Гашему тоже страшно, Гашем, как и он, растерян.

Когда Дагбашев ушел, Субханвердизаде позавтракал на скорую руку и отправился в райисполком. Чувствовал он себя подавленно. К тому же сильно болела голова. Сказывалась бессонная ночь.

Вскоре к нему в кабинет заглянул следователь прокуратуры Алияр.

— Входи, входи, голубок!.. — вкрадчивым голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал Субханвердизаде. — Входи да поплотней закрой за собой дверь!.. У нас с тобой будет серьезный разговор!..

Алияр осторожно прикрыл дверь, приблизился к столу. Субханвердизаде не предложил ему сесть.

— Товарищ Дагбашев велел, чтобы я зашел к вам… — начал неуверенно Алияр.

Субханвердизаде бесцеремонно перебил его:

— Ну, красавец, рассказывай, что делал в Баку столько времени?.. Уехал как под землю провалился! Эх, работнички!.. Знаю я вас!.. Живете в государственной гостинице, просаживаете государственные деньги, едите, пьете, кейфуете!.. А работать кто будет за вас?.. Об этом не думаете!.. Мои слова относятся прежде всего к тебе, красавец… Мы стараемся изо всех сил, хотим сделать из тебя человека… Говори, черт возьми, станешь ты наконец человеком или нет?!

Душа Алияра мгновенно ушла в пятки. Он подумал: «Наверное, в мое отсутствие кто-нибудь наговорил на меня Гашему…»……

.. — Что молчишь? — наступал Субханвердизаде. — Может, онемел?.. Или прикидываешь в уме, как бы похитрее соврать? Отвечай, бездельник, когда тебя спрашивают!.. Думаешь молчанием загладить свои прегрешения?! Не выйдет! Говори, сколько дней ты пьянствовал в Баку?..

— Я отсутствовал почти полтора месяца…

— Не мало ли?.. Надо было еще погулять!

Алияр кашлянул в кулак:

— Болен я, товарищ Гашем… Очень серьезно болен… Честное слово!..

— Ах, ты болен?! Бедняжка!.. — с издевкой сказал Субханвердизаде. Интересно знать, что за болезнь у тебя вдруг объявилась?

— Врачи говорят, климат здешний не подходит мне, советуют, переменить…

— Ах, вот оно что!.. Климат нам не подходит!.. Чем же он плох для тебя?

— Горный воздух противопоказан для людей, у которых повышенное давление… Говорят, я должен жить в низменных местах, на, равнине. К тому же у меня язва желудка…

— Конечно, после того как ты отравил здешний воздух, он стал вреден! съязвил Субханвердизаде. — Когда труп разлагается, он заражает все вокруг себя, в том числе и воздух, — врем это известно!

Алияр не смел поднять глаз от пола.

— Обижаете вы, меня, товарищ Гашем… А ведь я всегда…

Субханвердизаде не дал ему договорить:

— Сам ты себя обижаешь, милок! Меньше бы гулял и пил, меньше бы волочился за юбками — так и здоров был бы!.. Ну, хорошо, об этом мы еще поговорим. Скажи мне вот что… Много ли у тебя дел в производстве?

— Есть несколько…

— «Несколько»! — передразнил Субханвердизаде. — Вот видишь?! Ты даже не знаешь точно, сколько у тебя дел!.. Работать надо, красавчик, работать, а не спать!

— Трудно, товарищ Гашем… Дела очень сложные, уголовные… — пожаловался Алияр.

— Трудно потому, что ты сам уголовник! — рявкнул неожиданно Субханвердизаде. — А раз ты уголовник, как тебе можно поручить расследование уголовных дел?! Место уголовника — за решеткой! Понял?.. Тебя следует препроводить в КПЗ к Абишу. Вы, я вижу, два сапога — пара… Он — твой дружок!..

— Так ведь я сам лично его того… арестовывал… — пробормотал Алияр.

— Ты его арестовывал!.. Лично!.. Ерунда!.. Это я приказал тебе арестовать Абиша и заключить под стражу. Я вам сказал: вот он — преступник, взломщик сейфа, берите его!.. А ты, Алияр, мне сдается, не прочь присвоить чужие лавры, приписать это дело на свой счет, а?.. Ну, хитрец!.. Ловкач!.. Проходимец! Наверное, ты уже и в центр успел написать, мол, смотрите, какой я герой, выявил преступника?.. О повышении мечтаешь?! Сознавайся, писал в Баку или нет?

— Нет, не писал.

— Не верю!

— Честное слово, не писал, товарищ Гашем…

— Почему?

— Так ведь дело еще не закончено… Изменились обстоятельства, как вы знаете: Абиш тронулся умом… Не знаю, как быть, что делать?.. Действительно, налицо попытка взломать сейф, но мы не знаем, с какой целью намеревался Абиш сделать это. Я как раз хотел посоветоваться с вами по этому вопросу, товарищ Ташём… Что вы думаете?

— Об этом у нас еще будет разговор впереди! — важно ответил Субханвердизаде. — Ты мне сейчас вот что скажи… Где находится дело, которое ты завел на ту девушку?

Алийр сделал удивленные глаза:

— На какую девушку?

— Чего прикидываешься непонятливым? Я говорю про Сачлы… Или забыл?

Алияр поспешно закивал головой:

— Нет, нет, помню… Протокол мы тогда составили, обыск произвели… Тайный, конечно… Нам помогла Гюлейша… Была обнаружена порванная кофточка…

Субханвердизаде хлопнул ладонью по столу, закричал:

— Протокол!.. Обыск! Ты мне скажи бумажная твоя душа, зачем вы завели на Рухсару Алиеву дело?.. Какое ты имел право?..

— Так ведь на это было ваше указание, товарищ Гашем…

— Врешь! — оборвал Субханвердизаде. — Ничего я тебе не говорил! О каком таком моем указании ты болтаешь?

— Мне тогда товарищ Дагбашев сказал, что это ваше указание.

— Наврал тебе Дагбашев! Оба вы — жулики!.. Однако у тебя-то есть своя голова на плечах?! Отвечай мне, на каком основании ты завел дело на эту девушку?

— Но ведь она путалась с Абишем… Так показали свидетели… Абиш и порвал ей кофточку… Словом, эти два дела связаны… Мы располагаем такими данными…

— Ерунда! Глупости болтаешь!.. Мне кажется, ты, развратник, заришься на эту бедную девушку… Слышал я про твои делишки!.. Все знают, что ты бабник!.. Мы бьемся, проводим среди женщин разъяснительную работу, уговариваем их снять чадру, а что в результате?.. Стоит только девушке сбросить с себя чадру, как вы стаей коршунов налетаете на нее… Может ли одна бедняжка выдержать натиск сотни таких лоботрясов, как ты?! Совести у вас нет!.. Разве так можно? Это же безобразие!.. Мы стараемся, готовим для родины молодые женские кадры, а вы позорите честных людей, черните невинных девушек, словом, перечеркиваете всю нашу работу! До каких пор это будет продолжаться? Есть у вас совесть или нет?!

Алияр не знал, что ответить. Он переминался с ноги на ногу и в страхе таращил на Субханвердизаде глаза.

— Так ведь я действовал по распоряжению свыше… — снова начал было он.

— Может, ты считаешь меня своим сообщником?! — возмущенно воскликнул Субханвердизаде. — Меня, председателя райисполкома?!

— Никак нет, товарищ Субханвердизаде… Никак нет… — бормотал Алияр. Но и вы поймите меня…

— Может, ты делишься со мной взятками, которые получаешь от своих жертв?! Ну, отвечай — делишься, делился когда-нибудь?

Холодный пот прошиб Алияра. Он готов был провалиться сквозь землю.

— Что вы!.. Что вы!.. Не было такого… Да и разве я сам позволю?.. При чем здесь взятки?

— Молчи, не оправдывайся!.. Мне ли не знать тебя, жулик?! Ну, довольно болтать!.. Ступай, принеси мне дело этой самой Сачлы!

— Товарищ Субханвердизаде, я не имею права выносить из прокуратуры дела!.. Ведь я за них головой отвечаю!.. Пожалейте меня! — взмолился Алияр. — Честное слово, не имею права!..

— А какое у тебя было право порочить чистую, как весенний цветок, дочь нашего народа?.. Как ты посмел бросить на нее тень?! Иди, иди, немедленно принеси мне ее дело, иначе я сотру тебя в порошок… Ступай! — Видя, что Алияр не двигается с места, Субханвердизаде протянул руку к массивному мраморному пресс-папье, лежавшему на груде бумаг на столе. — Ну, ты пойдешь, преступник?!

Алияр бросился к двери.

Дойдя до прокуратуры, он хотел было позвонить домой Дагбашеву, но потом раздумал, решил: «Эх, будь что будет!» Достал из шкафа папку с делом, заведенным на Рухсару Алиеву, и поплелся назад в райисполком.

Заполучив папку, Гашем Субханвердизаде объявил:

— Дело останется у меня! Ступай!

Алияр робко спросил:

— Товарищ Гашем, а когда можно будет забрать у вас дело назад?

— Никогда!.. Эту папку надо сжечь, предать огню!.. Ясно тебе?

— Не губите меня, товарищ Субханвердизаде! — взмолился Алияр, едва сдерживая слезы. — Если дело пропадет, меня отдадут под суд! Ведь дело зарегистрировано, оно числится у нас под номером…

— Ты стоишь этого, жулик! — Субханвердизаде начал листать дело Рухсары, пробежал глазами некоторые страницы. — Боже, какой кошмар!.. Какой вздор!.. И тебе не стыдно было писать такое?! Тьфу!..

Он подошел к стенной кафельной печи, открыл железную дверцу. Достал из кармана спички, поджег страницы дела и, когда вся папка занялась, сунул ее в печь.

Через несколько минут дело Рухсары превратилось в кучку пепла.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В недавно созданном (можно сказать — новорожденном) колхозе деревни Эзгилли приступили к осеннему севу. На плечи Тарыверди, который был избран председателем колхоза, лег немалый груз новых, непривычных забот. К чести Тарыверди следует сказать, что он с большим рвением взялся за дело. Теперь у него не было покоя ни днем ни ночью.

На носу была зима. Сюда, на высокогорье, она приходила очень рано. Нередко снег выпадал уже в сентябре.

Осень этого года выдалась теплая. Но в горах, на высоте, все переменчиво. К примеру, сегодня небо безоблачное, солнце ласково пригревает, а ночью вдруг задует свирепый ветер, нагонит со стороны Зангезурских гор стада низких косматых туч. Начнется снегопад. Вот и зима пришла.

Сейчас Тарыверди думал только об одном: успеть бы посеять озимые до непогоды. Успеют- можно надеяться на хороший урожай. будущим летом, окрепнет молодой колхоз, крестьяне уверуют в преимущество артельного труда, впредь будут лучше трудиться, расцветет колхоз, эзгиллийцы заживут в достатке, а ему, колхозному вожаку, — слава и почет.

Зерно для посева собрали. Рабочих рук в деревне было достаточно, энтузиазма у эзгиллийцев — тоже. В одном была загвоздка: не хватало тягловой силы — быков.

В это трудное время Новраста всей душой болела за работу мужа: ведь если ее Тарыверди — председатель колхоза, то она — «председательша». Она немало помогала советами Тары-Верди, подбадривала его в трудные минуты, — словом, была, как говорится, его правой рукой. На своего отца Намазгулу она сердилась, при встречах говорила:

— Ведь ты — наш отец!. Ты должен помогать своему зятю!.. А ты не только не помогаешь — ты стараешься навредить ему, мешаешь работать, хочешь развалить новое дело!..

И это была правда. С первого же дня образования колхоза Намазгулу где только мог вредил новому начинанию, вставлял палки в колеса. Семенное зерно сдал самого низкого качества, наполовину прелое. Новую воловью упряжь припрятал в сарае, отдал в колхоз старое, сломанное ярмо и старые, плохенькие ремни. По утрам на колхозную работу он шел так, словно к его ногам были привязаны стопудовые гири. А между тем Намазгулу больше всех в деревне (если, не считать инструктора райкома Меджида) постарался, чтобы председателем колхоза был избран его зять. Можно сказать, это он уговорил жителей Эзгилли проголосовать за Тарыверди. Сила доводов Намазгулу оказалась неотразимой, его красноречие восторжествовало.

— Дорогие мои, каждое дело надо делать с понятием! — вразумлял он односельчан. — Лучше всего избрать в председатели батрака!.. Нам нужен батрак!.. Только батрак!.. Если мы изберем главой нашего колхоза батрака, у нас будет достаточно длинный язык, когда нам придется разговаривать с властью. А если вы, например, изберете в председатели меня или еще кого-нибудь другого, из добрых хозяев, нас потом всех сживут со света, обвинят в пособничестве врагам нынешней власти — кулакам… Весь свет знает, что Тарыверди был батраком. Он, можно сказать, потомственный батрак! Там, наверху, никто не рассердится, не станет возражать против избрания, Тарыверди председателем нашего колхоза! Так будем же голосовать да Тарыверди!.. Это в наших с вами интересах!..

Намазгулу был уверен, что Тарыверди после избрания окажется у него в руках и все будет делать по его указке.

Наутро после собрания он вызвал Тарыверди к себе и начал наставлять:

— Я так считаю, дорогой зятек: раз власти того хотят, раз случилась такая напасть, то пусть к небу вьется колхозный дымок. Ничего!.. Но мы-то народ бывалый, мы знаем: сегодня так, а завтра все будет иначе, по-другому, по-старому… Поэтому делай, как я скажу тебе… Народ к работе не принуждай, не иди против сельчан, не ссорься с людьми!.. Возьми пару быков да плуг — вот и хватит для колхозного поля… А людям дай возможность работать на себя, пусть каждый добывает себе свой кусок хлеба… И ничего не бойся. Кто сюда к нам приедет? Кто сунется в эти дикие горы, где кончается царство аллаха?.. Кто станет пядь за пядью измерять нашу землю — чье это поле, а чье — это?! Где колхозное, где — не колхозное?.. А если вдруг, не ровен час, приедут из города и спросят, ты скажешь им: это все наше общее, колхозное… Вессалам!.. Вот и все! Понял?

У Тарыверди была совсем другая точка зрения на колхоз.

«Матерый хищник!.. Волк в овечьей шкуре!.. — думал он. — Хитришь, прикидываешься добреньким, источаешь из уст мед и сахар, хочешь обвести меня вокруг пальца!.. Думаешь, я до конца моих дней буду, как вол, таскать тебя на своей спине?.. Нет, ошибаешься!.. Мне надоело ходить в упряжке!.. Тяжело дышать!.. Освободи меня!.. Или я сам себя освобожу!..»

Между Тарыверди и Намазгулу началась борьба — то скрытая, то явная. Бежали недели, борьба эта не ослабевала, напротив — изо дня в день все больше и больше обострялась.

Новраста во время их споров неизменно принимала сторону мужа, защищала колхоз. Это не нравилось отцу, он перестал разговаривать с дочерью. Молодая женщина при всяком удобном случае пыталась примирить враждующие стороны.

В один из дней, придя в родительский дом, Новраста упрекнула отца:

— Эх, папа, нехорошо ты поступаешь с Тарыверди! Ведь кроме нас, у него нет никого из родных!.. Сам же ты добивался, чтобы Тарыверди избрали председателем, а теперь мешаешь ему! Кто ему еще посоветует, если не ты, отец?..

Намазгулу метнул на дочь неприязненный взгляд:

— Твой Тарыверди забыл, что он всего лишь вчера вылупился из яйца, и наскакивает на всех, как задорный петух!.. Старших надо почитать, а он не признает ни седобородых, ни чернобородых!.. Да разве так можно?.. Он ведет себя вызывающе… Скоро люди возненавидят его и отвернутся от него… Хорошо будет?.. У нас в деревне нет такого человека, который бы не плевался, услышав имя твоего муженька!.. И мне стыдно!.. Сельчане упрекают меня, говорят: «Послушались тебя, аксакала, избрали твоего зятя председателем, а он с нас три шкуры готов содрать. Вместо того чтобы дать нам спокойно жить, норовит оседлать!..» Нехорошо, доченька, ведет себя твой Тарыверди!.. Закусил удила, взбесился!.. А бешеный, сама знаешь, живет только сорок дней… Боюсь, очень боюсь, как бы этот Тарыверди не стал для нас непосильным грузом!.. Подумай, дочка, что может случиться?.. Не дай аллах, кто-нибудь из недовольных твоим мужем устроит ночью засаду, подкараулит его и пошлет ему пулю в сердце… Придется мне тогда на старости лет стать кровником, мстить за Тарыверди… Как-никак он мой родственник, зять. Сама знаешь, у нас такой закон. Иначе люди назовут меня бесчестным. Эх, разве людей поймешь?.. Ведь если Тарыверди убьют, все забудут, что вчера хаяли его, начнут жалеть, скажут: зря погиб, напрасно погубили парня!.. Но ведь на все есть причины… Если, скажем, я кинусь в бурную горную реку, то поток умчит меня вниз и разобьет о скалы. Почему же твой муж этого не понимает?.. Почему он как безумный кидается наперерез горному селю и хочет повернуть его вспять?! Жалко мне твоего глупого мужа, дочка! Нарвется он на чью-нибудь пулю…

В глазах Новрасты мелькнул испуг.

— Нет, нет, отец!.. Этого не будет!.. — воскликнула она. — У Тарыверди есть защитники — закон, его партия!.. Моего мужа охраняет советская власть, несокрушимая и высокая, как наши горы!.. Что с того, что Тарыверди был в прошлом простой батрак?.. Разве батрак не человек?.. И за спиной батрака может стоять защитник-слон!.. Не дай аллах, если с Тарыверди случится какая-нибудь беда, у него найдутся защитники, которые отомстят за его кровь!.. Сам знаешь, что у живого нет заступников, а у мертвого их множество!

Намазгулу презрительно скривился:

— Кто за него вступится?!

— Хотя бы я!

— Ты?! — Намазгулу рассмеялся. — Да что ты можешь сделать?.. Возьмешь винтовку, будешь стрелять в обидчика?..

— Стрелять я не умею. Но в случае беды подберу подол юбки и зашагаю прямо в Баку. Никто меня не остановит, я доберусь до самой двери советской власти, и она мне поможет!.. Если надо, я и до Москвы дойду! Я добьюсь, чтобы дом убийцы моего мужа снесли из пушки!

— Можно подумать, у советской власти мало своих дел и забот!.. Как же, станет она палить из пушки из-за какого-то безвестного голодранца Тарыверди, который не стоит даже гнилого ореха!.. Или, ты думаешь, пушечные ядра — это камни, что у нас на дороге валяются, — бери и кидай куда хочешь?! Да и кто потащит пушку в эти горы?.. Кто стрелять будет?..

— Я потащу! — твердила Новраста. — Я все сама сделаю.

— И стрелять будешь ты? — ухмыльнулся Намазгулу.

— И стрелять буду я! — выкрикнула дочь. В глазах ее была ярость.

— В чей дом?

— В дом убийцы Тарыверди!

Намазгулу закусил губу, сощурился. В душе его закипала злоба против дочери.

— А если это будет дом твоего родного отца?'- спросил он, понизив голос. Тоже будешь стрелять?

— Буду!.. Буду стрелять! — срывающимся голосом ответила Новраста. Она была близка к истерике.

— Не посмотришь на то, что я — твой отец?.. — с угрозой в голосе спросил Намазгулу.

— Если отец не считается со своей дочерью, то и дочь не будет считаться с отцом! — выпалила Новраста.

— Значит, предашь меня ради Тарыверди?! Меня, родного отца?! Неужели предашь?..

Новраста изо всех сил сдерживалась, чтобы не расплакаться. Но в глазах ее уже стояли слезы.

— Тарыверди — мой муж… — глухо выдавила она из себя. — Пока я жива, я буду защищать и его, и его честь, и его дело!.. Если Тарыверди убьют, я буду мстить за него!..

— Скажи ему, чтобы он стал человеком!.. Пусть меня слушается!.. — мрачно процедил Намазгулу.

Новраста вдруг всхлипнула и, залившись слезами, бросилась к двери. Отец вышел на веранду и долго смотрел ей вслед, хмурился, бормотал себе в бороду:

— Верно говорят: не ищи врага на стороне — он живет в твоем доме… Это называется дочь!.. Безродного проходимца почитает и любит больше родного отца!.. Ну, времена!..

Подошла жена Нурджахан, слышавшая весь разговор мужа с дочерью. Начала отчитывать его:

— Не я ли говорила тебе, ай, киши, не прививай к нашей чистой кости грязную собачью кость этого батрака?! Разве ты меня послушал?.. А завтра ты, почтенный, седобородый человек, будешь нянчить на руках младенца этого сучьего сына Тарыверди!.. И этот щенок будет выщипывать по волоску твою седую бороду!.. Тебе этого не миновать, я тебя предупреждаю!.. Сам во всем виноват! Как говорится, убил на своем поле свинью — вот и выволакивай теперь ее нечистый труп… Такова благодарность этого голодранца Тарывердишки за все наше добро!.. Ел твой хлеб, женился на твоей дочери, а теперь издевается над тобой!..

Намазгулу тяжело вздохнул:

— Что же нам теперь делать, Нурджахан?.. Подскажи… Как быть?.. Ума не приложу…

— «Как быть?.. Как быть?..» — передразнила женщина. — Говорю, сам виноват во всем. Погоди, не то еще будет!.. Не быть мне дочерью своего отца, если этот проходимец не отгрызет тебе голову и не захватит все твое добро!.. Увидишь, твоего сына Оруджгулу он сделает своим слугой… Он отомстит тебе за то, что ты когда-то заставлял его работать на себя!.. Клянусь аллахом, Тарыверди это сделает!.. Что можно ждать от батрака, сына батрачки?.. Говорят, яблоко от яблони недалеко падает… От неблагодарного не жди добра…

Намазгулу растерянно смотрел на жену:

— Что же теперь будет, Нурджахан?

— Не знаю, что будет… А пока мы попали в огонь — и горим…

— Сколько же мы будем так гореть, жена? — спросил сдавленным голосом Намазгулу. — Может, ты поговоришь с этим проходимцем?.. Попробуй!.. Скажи ему: детка, образумься, не кичись, прислушайся к словам старших!.. Ведь Тарыверди твой зять, а зять обязан уважать и слушать свою тещу…

Нурджахан перебила мужа:

— Это в том случае, если зять — человек, а не набитый дурак! Но ты сам видишь: он в последнее время словно взбесился, волком глядит на нас… Можно подумать, мы убили его отца родного. Не думала я, что в этом голодранце может быть столько спеси! Возомнил себя большим начальником!.. Может, он мстит нам за свою мать, которая работала у нас?..

— Наверное, так, жена…

— Неблагодарный! — ворчала Нурджахан. — А мы-то отдали за него нашу беляночку, голубку!.. Да накажет спесивого голодранца аллах!

Они помолчали. Затем Намазгулу снова спросил:

— Что же теперь будет?

— Будет то, что есть! — раздраженно ответила женщина. — Попал ты в огонь… Теперь молчи, стань немым, исполняй беспрекословно все приказания Тарыверди-бека, прислуживай ему! Теперь он — твой господин, а ты — его раб!.. Гни перед ним спину, предупреждай каждое его желание!..

Старик вскипел:

— Это я, Намазгулу, сын Оруджгулу, должен прислуживать своему бывшему батраку, исполнять его приказания?! Я, аксакал Намазгулу, должен гнуть спину перед каким-то безвестным голодранцем, ждать от него милостей?! Нет, этого не будет!.. Уж лучше я подамся в горы!.. Брошу и дочь, и сына, и жену, подожгу свой дом, но ярма на шею не надену!.. Пусть Тарыверди не надеется на это!..

— Все-таки он свернет тебя в бараний рог, Намазгулу!.. — поддела жена. Помолчав, продолжала: — Да, забыла тебе сказать… — Она понизила голос. — На днях я разговаривала с ним, просила его не перечить тебе, так он начал грозиться, стрелу пустил, а лук спрятал!..

— Какую стрелу, какой лук?.. Говори толком, жена!

— Он намекнул на историю с хлебом…

Намазгулу сделался белым как полотно. Спросил шепотом:

— С каким хлебом?

— С тем хлебом, который ты переправлял Зюльмату, да разрушит аллах дом этого разбойника!

Старик насупил брови, задумался. Наконец сказал глухо:

— Откуда Тарыверди мог узнать об этом? Как ты думаешь, кто ему сказал?

Нурджахан пожала плечами:

— Может, Новраста сболтнула?.. Я думаю, это она, да не пойдет ей впрок молоко, которым я кормила ее!

Намазгулу пугливо глянул по сторонам, словно опасался, что их кто-нибудь подслушивает.

— Погубит нас этот Тарыверди, жена. Пропали мы!.. — Он снова перешел на шепот: — За этот хлеб ГПУ снесет нам головы!

Супруги ушли с веранды в дом. Однако начатый разговор продолжался и здесь.

— Да, плохи наши дела, пропали мы!.. — уныло сказал Намазгулу, усаживаясь на тюфячок. — Если нас сцапают, что будет с нашим сыном Оруджгулу?..

Жена вздохнула:

— Его-то, наверное, не тронут, он еще ребенок…

— Это как раз и плохо, что ребенок… Он первый во всем сознается в городе на допросе… — Намазгулу помолчал, затем спросил: — Так что тебе сказал этот проходимец Тарыверди, будь он неладен?!

Нурджахан зашептала таинственно:

— Тарыверди сказал, что какой-то там… — Она запнулась. — Касаддинов, что ли… Или Гиясэддинов… Не запомнила я имя… Словом, этот Гиясэддинов будто бы все знает про хлеб, который я пекла для Зюльмата…

Мысленному взору Намазгулу представился начальник райотдела ГПУ Алеша Гиясэддинов, с наганом на поясе, в военной форме, в фуражке с красным верхом, высокий, статный мужчина, которого он видел несколько раз, когда приезжал в город — за покупками или продать что-нибудь на базаре.

— Послушай, Нурджахан… — тоже перейдя на шепот, сказал Намазгулу. — Может, нам самим как-нибудь заткнуть рот этому сукиному сыну?.. Что ты думаешь?..

Женщина испуганно посмотрела на мужа, замахала рукой, сдавленным голосом произнесла:

— А как же Новраста?.. Ребенок у нее должен быть… Ведь она нам родная дочь…

Намазгулу угрюмо молчал и думал о своем.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Накануне под вечер был отремонтирован еще один плуг. Наутро Тарыверди начал ломать голову, как бы и его пустить в дело. Он знал: у тестя есть пара молоденьких упитанных бычков, еще не ходивших в упряжке. Дня два назад он намекнул ему, что бычков пора бы уже приучать к плугу, однако тесть не пожелал слушать его доводы, отмахнулся:

— Что тебе еще надо от меня, ненасытный?.. Ведь я отдал в ваш колхоз двух хороших волов… Мало? И молодняк хотите забрать?.. Бычки еще не окрепли, вы их загубите!

Так Тарыверди и ушел из дома Намазгулу ни с чем.

И вот теперь бездействующий плуг вновь вернул его к мысли: как заставить тестя расстаться с бычками? Весь день, работая в поле вместе с сельчанами, он не переставал думать об этом. К вечеру, поужинав дома, накинул на плечи пиджак и направился к тестю. Тот встретил Тарыверди на веранде своего дома неприветливо, словно чувствовал, с какой целью зять пожаловал.

— Салам, дядя Намазгулу!

— Салам, салам, — хмурясь, ответил старик.

— Что хорошего?

— У нас все хорошо благодаря тебе… — насмешливо бросил хозяин дома. — А как твои дела, дорогой зятек? Тарыверди поднялся на веранду.

— Мои дела, дядя, средние… Пахать нам осталось еще порядком. Боюсь, не управимся до снега… Вчера ребята починили еще один плуг…

Он умолк. Наступила долгая пауза. Намазгулу насторожился. Ему было ясно, куда клонит зять.

— Исправили плуг, говоришь?.. — сказал старик нарочито равнодушно. — Очень — хорошо. Пригодится весной, когда будем сеять яровые…

Тарыверди решил идти напролом:

— До яровых много воды утечет. Мы еще не посеяли озимые… Я вот что думаю, дядя Намазгулу… Отдайте нам ваших бычков! Очень вас прошу!

На веранду, держа в руке керосиновую лампу, вышла хозяйка дома. Стоя за дверью, она слышала, что сказал зять, решила вмешаться.

— Что тебе надо от нас, дорогой? Мы радовались, благодарили аллаха, когда ты возвысился!.. Думали, теперь нам будет легче… А выходит все наоборот: ты только терзаешь наши сердца, обижаешь нас… Разве мы заслужили это?..

— Ближе вас у меня нет никого, мать, потому и прошу у вас помощи!..

— Все, что мы имели дорогого, мы уже отдали тебе! Была у нас красавица дочь, свет наших очей, наша белокрылая голубка, — мы не пожалели ее для тебя. Остались одни…

— Почему же одни, эй, женщина?! — возразил Тарыверди… — Ведь у вас есть еще и сын — Оруджгулу!

Обращение, «эй, женщина» показалось хозяйке дома непочтительным. Она поставила лампу на перила веранды и отошла в сторону, ворча на зятя:

— Грубиян!.. Не научили тебя, как надо разговаривать со старшими!..

Тарыверди развел руками:

— Трудно угодить на вас. Не понимаю, что с вами случилось?

— С нами ничего не случилось, — мрачно отозвался Намазгулу. — Мы все те же, какие и были… А вот ты, Тарыверди, больно заносишься…

— Вовсе не заношусь. С чего это вы взяли?

— Заносишься! Если бы не заносился, ты бы не приставал к нам, не требовал бы от нас последних бычков!..

Тарыверди прямо-таки взмолился:

— Очень вас прошу, дядя Намазгулу, отдайте мне их!.. Не успеем посеять…

— Не отдам! — закричал Намазгулу, приходя в ярость. — Не отдам!.. Бычки мои!.; Не имеешь права забирать!..

— Так ведь я не для себя, бычки нужны колхозу, — твердил Тарыверди. Войдите в наше положение!..

Не желая, чтобы их перебранку услышал кто-нибудь из сельчан, он сделал попытку увести тестя в дом. Намазгулу оттолкнул его:

— Дурак!.. Ты — как слепой: вскочил на коня и топчешь своих же родных, рушишь свой дом!.. Опомнись!.. Остановись!.. Тарыверди сказал, сдерживая себя:

— Но ведь я — председатель колхоза, а колхоз — это большая семья. Я не хочу, чтобы люди попрекали меня… Могут сказать: у тестя председателя есть крепкие бычки, почему они не отдают их в колхоз?..

— Ах, вон ты как рассуждаешь?.. Понятно!.. Из кожи лезешь вон?.. Выслужиться хочешь?.. Думаешь, тебя за это чином наградят, медаль повесят на грудь?.. Жди!.. Никто тебе даже «спасибо» не скажет!..

— Не пойму я вас, дядя… Ведь вы сами мне говорили: не стой на месте, продвигайся вперед… Вот я и продвигаюсь. Почему же вы не хотите мне помочь?.. Люди смотрят на вас, берут с вас пример… Если вы отдадите своих бычков, то и другие отдадут… Вы же аксакал в этой деревне, вас уважают!

Намазгулу продолжал кипятиться:

— Конечно, меня уважают!.. Я заслужил уважение людей… Я — не безвестный голодранец, рожденный нищенкой вдовой!..

Тарыверди вспыхнул:

— Ах, вот как!.. Ну хорошо, я не забуду этих ваших слов, дядя Намазгулу!..

— Ты мне еще угрожаешь, щенок?! Ах ты, батрак, сын батрака…

— Да, я — сын батрака! — с вызовом бросил Тарыверди. — Но я не позволю никому замахиваться на себя, даже отцу моей жены!..

— Будь проклят тот хлеб, которым я много лет кормил тебя! — выкрикнул в ярости Намазгулу.

— Это я вас кормил, я работал на вас с детских лет!..

— Тогда почему ты перебрался в мой дом из лачуги своих предков-батраков?.. Не ты ли с малых лет сидел, распустив сопли, у моего очага и грелся?..

В этот момент во двор вбежала Новраста. Она знала, куда и зачем пошел Тарыверди. На душе у нее было неспокойно, и она решила пойти следом за мужем к родителям.

Поднявшись на веранду, Новраста приблизилась к отцу, начала просить:

— Отец, успокойся!.. Ну, пожалуйста!.. Что случилось?.. Не ссорьтесь!.. Умоляю, не надо!..

Намазгулу грубо оттолкнул ее рукой:

— Заткнись, сучка! — Он передразнил Новрасту:- «Отец, успокойся!..» Привили мы свою кость к собачьей кости!.. — При виде дочери, которая во всем принимала сторону мужа, он пришел в еще больший гнев, крикнул: — Запомни, ты мне не дочь!.. Знать тебя не желаю!..

Новраста кинулась к нему, хотела обнять, но он снова оттолкнул ее, да с такой силой, что она ударилась спиной о стену дома. Новраста заплакала:

— Отец, родненький, я жизнь отдам за тебя!.. Я готова умереть за тебя!..

— Отдавай жизнь за своего батрака!.. — выкрикнул Намаз-гулу. — Умирай за этого безродного проходимца!.. Отныне у меня нет дочери!.. Это говорю я, Намазгулу, сын Оруджгулу!.. Убирайся прочь из моего дома, не желаю видеть тебя, предательница!..

— Не гневайся, отец, ну, пожалуйста! — просила Новраста. — Пожалей моего Тарыверди!.. Что он, бедняга, должен делать?.. Ты же сам учил его, наставлял: будь деятельным, старайся, рвись вперед!.. Вот он, несчастный, и рвется!.. Пойми его, отец!.. Ему же надо отчитываться перед властью… У тебя много всякого добра, ты человек богатый, отдай ему на время своих бычков… Не сердись на Тарыверди, ведь он тебе родной человек… Прошу тебя, отец, помоги ему ради меня!.. Раньше ты часто говорил, что любишь меня больше, чем моего брата Оруджгулу…

Намазгулу заскрежетал зубами:

— Предательница!.. Предательница!.. Бесчестная!.. Да не пойдет тебе впрок материнское молоко!.. Твоя мать не хотела отдавать тебя за этого Тарыверди, я настоял! Я во всем виноват!.. Я!.. Я!.. Убирайся из моего дома!.. — Он схватил дочь за руку, стащил вниз по лестнице во двор. — Пошла вон!..

Нурджахан, хранившая все это время молчание, подала голос с другого конца веранды:

— И муженька ее гони прочь!.. Этот голодранец Тарывер-дишка совсем потерял совесть!..

Тарыверди не смог сдержаться, выпалил раздраженно:

— Вы бы, дядя, пореже посылали своего сына Оруджгулу в лес!.. Люди-то все видят, все знают!..

Они стояли друг перед другом. Тарыверди бесстрашно, с вызовом смотрел в глаза тестя.

И опять воображению Намазгулу представился человек в военной форме, красной фуражке — Алеша Гиясэддинов. Сердце его учащенно забилось. Гнев и страх владели им одновременно. Взгляд его упал на суковатое полено, валявшееся на земле у лестницы веранды, и, когда Тарыверди повернулся и сделал несколько шагов к воротам, быстро нагнулся, схватил полено и двумя руками что было силы швырнул его в зятя. Полено угодило в затылок Тарыверди. Папаха слетела с его головы, он взмахнул руками и рухнул замертво навзничь.

— Что ты наделал, отец?! — закричала Новраста, бросаясь к распростертому на земле мужу. Сделала попытку поднять его голову, руки ее ощутили что-то теплое и липкое. Она поднесла ладони к своему лицу и увидела на них кровь. А-а-а! — дико завопила Новраста. — Ты убил его, отец!! Ты погубил и его, и меня, и себя!.. Что я теперь буду делать?! Во мне его ребенок!..

Намазгулу с минуту в оцепенении смотрел на поверженного зятя. Затем медленно повернулся и, шатаясь, словно пьяный, поплелся за дом, в конец двора, к сараю. Войдя в него, он разгреб в углу солому, достал из тайника завернутые в войлок винтовку и около двух десятков обойм с патронами. Рассовал обоймы по карманам, вышел из сарая. Направился было к дому, но, услышав доносящиеся оттуда причитания и плач дочери и жены, повернул назад, перелез у сарая через невысокую каменную ограду и зашагал по тропе к темнеющему вдали в сгущающихся сумерках лесу.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Зюльмат отнесся подозрительно к приходу в его отряд старика Намазгулу из деревни Эзгилли. Не верилось ему, что есть еще люди, которые нуждались бы в нем, уповали бы на его помощь. Сейчас ему самому крайне нужна была чья-либо помощь. Да и непонятно было, как этот Намазгулу разыскал его здесь, в глуши, можно сказать — на краю света?..

В район Красных скал банда Зюльмата добралась накануне днем. Решено было здесь переждать, отсидеться.

Красные скалы представляли собой естественную крепость. Посреди необъятного лесного массива каменным островом возвышались громады крутых скал, поросших красноватым мхом. Отсюда и пошло название — Красные скалы. Поблизости не было ни одной деревни.

«Тут мы в безопасности, — думал Зюльмат. — Поживем здесь с недельку, другую… Когда отряд Гиясэддинова устанет искать нас по всему району и вернется в город, я навещу нашего друга Гашема в его доме, заберу у него „желтенькие“, затем махну за Аракс… Самое главное, чтобы Гиясэддинов не напал на наш след. Если татарин нас не найдет, он решит, что мы перебрались в Иран…»

Так Зюльмат рассуждал в тот вечер, когда он и его люди впервые расположились на ночлег на Красных скалах. А наутро в их отряд заявился Намазгулу из Эзгилли. Для Зюльмата это было полнейшей неожиданностью. Он встретил пришельца неприветливо, даже не поздоровался, спросил нетерпеливо:

— Как ты разыскал нас, Намазгулу? Кто тебе сказал, что мы здесь?.. Откуда узнал?..

Обиженный такой неласковой встречей, старик ответил холодно:

— Собаки мне сказали, где тебя искать…

Про себя подумал: «Дурак я был, что снабжал тебя хлебом!., Неблагодарный!.. Лучше бы ты сдох от голода в лесу!..»

— Что ты болтаешь? Какие собаки?! — рассердился атаман. — Говори толком, кто тебя послал сюда?.. Кто выдал тебе наше местопребывание?

— Говорю, собаки… — Помолчав, Намазгулу добавил: — Свора бежит как раз к тем кустам, где прячется медведь…

Зюльмат насторожился:

— А где она — свора-то?

Намазгулу рассказал:

— Предыдущую ночь я провел в Карыкышлаке у брата жены — Мир-Саадата. Его дядя Мардан-киши работает председателем сельсовета. Утром Мардан-киши вернулся из города и рассказал Мир-Саадату, что из города вышел большой отряд во главе с Гиясэддиновым, направляется к Красным скалам, хотят поймать Зюльмата. Отряд идет через Забух, Мир-Саадат передал все это мне. Я не стал терять время, пошел прямо сюда, к Красным скалам.

— И ты за сутки добрался к нам из Карыкышлака? — с недоверием спросил Зюльмат. — Уж не по воздуху ли ты летел, ай, Намазгулу?

— Считай, что по воздуху, — хмуро ответил Намазгулу, оскорбленный подозрительностью Зюльмата. — Во всяком случае, облака были внизу подо мной. Я пошел напрямик через горы Кечель-даг и Джанкуртаран, мимо озера Кара-гель, мимо армянской деревни Тех.

Зюльмат продолжал хмуриться:

— Зачем тебя понесло к нам, Намазгулу?.. Можно подумать, мы живем в раю, ты позавидовал нам и решил поселиться вместе с нами… Лучше бы ты сидел у себя дома, нам от этого было бы больше пользы… Вспомни, ведь когда мы были недалеко от твоей деревни, ты снабжал нас хлебом и передавал нам сведения… Словом, помогал нам как мог. Изредка в непогоду мы грели руки у твоего очага… А теперь твой очаг погас. Кто нас согреет?.. Кто нам поможет? От кого нам ждать помощи?.. Нет, Намазгулу, ты напрасно пришел к нам! Для нас в тысячу раз было бы выгоднее, если бы ты не уходил из Эзгилли!.. Я питал к тебе дружеские чувства, только в твоем гостеприимном доме горячая пища доставляла мне удовольствие. Теперь ты лишил меня всего этого. Что случилось?.. Или ты потерял голову на старости лет?.. Уж лучше бы ты сначала посоветовался со мной — как тебе быть: сейчас ли достать из сарая спрятанную винтовку или подождать до более черного дня? Ты пришел к нам, Намазгулу, но ты проиграл: счастье отвернулось от нас…

— Не было у меня иного выхода, — тихо ответил Намазгулу. — Не мог я оставаться в деревне…

— Скажи лучше — поглупел на старости лет!

— Не мог, Зюльмат!.. Не захотелось встретиться со своей погибелью…

— А надо было остаться, Намазгулу! И тогда был бы у нас дом, где можно было бы согреть руки. А если бы нам пришлось погибнуть, то был бы человек, который тайком оплакивал нас, замаливал бы наши грехи и мстил бы за нас по возможности… А что теперь? Теперь и твой очаг погаснет, как погас мой… Что будет с твоим сыном? Нет, Намазгулу, ты просчитался, придя в этот недобрый час ко мне… — Зюльмат помолчал. — С другим я бы так не разговаривал, как с тобой… С другим у меня был бы разговор короткий!.. Но я помню, что ел твой хлеб, и не хочу быть неблагодарным… Повторяю, ты просчитался, старый хрыч!.. Послушайся меня, пока о твоих намерениях никто не знает, кроме меня, лучше уходи, вернись домой к семье!

Намазгулу понурил голову:

— Это невозможно, Зюльмат…

Он рассказал атаману, почему ему пришлось покинуть родную деревню.

Зюльмат был немало изумлен.

— Выходит, ты, старый шакал, убил своего зятя?

— Убил я его или только ранил — этого не знаю… Слышал лишь, что дочь и жена голосили по нем…

— Сдается мне, что ты его все-таки угробил, старик. Вышиб ему мозги тем поленом.

— Если сдох — это к лучшему! Сукин сын грозился донести на меня Гиясэддинову, будь они оба трижды прокляты!

— Очевидно, твой зять был ихним человеком! — Лицо Зюльмата перекосилось, он быстро обернулся, позвал негромко:- Хейбар, ты где?..

— Я здесь, отец! — откликнулся юноша, сидевший неподалеку на мшистом валуне.

В последнее время Зюльмат сделался болезненно подозрительным, ему повсюду мерещилась измена. Он доверял одному лишь сыну. Наказывал Хейбару охранять его тайком.

Зюльмат сделала шаг назад, прищурился, впился в Намазгулу злым, испытующим взглядом:

— А может, старик, ты тоже куплен Гиясэддиновым? Не он ли, татарский пес, подослал тебя к нам, а? Что, если ты предатель?..

— Пусть моя жена Нурджахан пойдет по рукам, если я предатель! — глухо выдавил из себя Намазгулу. — Не быть мне сыном своего отца Оруджгулу, если я лгу!..

Зюльмат по-прежнему находился во власти сомнений. Осклабился:

— Я это просто так сказал, старик… Мало ли что может быть… Подумал: что, если и тебя этот татарский ублюдок прижал ногтем?.. Если прижмет — никуда не денешься, будешь помогать им. — Он помолчал. — Конечно, я верю, что ты и в самом деле раскроил поленом голову своего зятя, потому и пришел к нам… Но кто поручится, что ты потом не продашь нас?.. — Зюльмат опять обозлился, заскрежетал зубами. — Ты знаешь, старик, что я сделаю с предателем?.. Я разорву этого сукиного сына, этого нечестивца на куски, как ягненка!.. Клянусь аллахом, который сейчас смотрит на нас с неба, я вырву вот этими руками сердце из груди предателя, не дам упасть на землю ни одной капле его крови — всю выпью сам!.. Гиясэддинов уже подсылал к нам своих людей. Был один такой Мидхат, красавчик, теперь он покойник… Грамотный был, умел читать-писать, по-русски хорошо болтал — «ишто-мишто», а оказался предателем… Тоже, как ты, клялся, божился, когда пришел к нам, что не подослан тем татарским псом, врал, хитрил!.. Вот я и думаю, почему я должен верить тебе? Где доказательства, что ты не из той же породы, не служишь этому нечестивцу? Намазгулу был задет за живое.

— Хорошо, Зюльмат, я ухожу… Прощай! Не думал, что ты так встретишь меня… Не ожидал…

Он хотел уже повернуться и уйти, но разбойник остановил его окриком:

— Ни с места!.. Клянусь аллахом, сейчас получишь пулю!..

— Выходит, устроим здесь перестрелку?! — вызывающе спросил Намазгулу.

Зюльмат презрительно скривился:

— Ах ты, старый хрыч!.. А стрелять-то ты умеешь?

— Умею, Зюльмат, не разучился… Не раз отбивал у кочевников отары. Сам это знаешь. Или думаешь, Намазгулу постарел, лишился сил?.. Нет, племянник, я не из пугливых. И ты не покрикивай на меня — не боюсь!

Похоже было, что разбойнику стало неловко.

— Не верю я никому, Намазгулу, — угрюмо произнес он. — Человек — что зверь, сырым молоком вскормлен… Правда, мы делили с тобой хлеб-соль… — Зюльмат не договорил.

— Но мне-то ты должен верить!.. Ведь я не какой-нибудь там мальчишка, я старик!.. И если я пришел к тебе, значит, иного выхода у меня не было. Не по мне колхозная жизнь!.. Не мог я смириться!.. Остался без семьи, без дома, но головы я перед ними не склоню!.. Лучше умру в этих горах, под вольным небом… Пусть мое тело сгниет здесь, когда я околею, но я не желаю, чтобы сердце мое гнило при жизни там, в ихнем колхозе… Потому я и подался к тебе. Думал: пусть дни наши сочтены, но мы встанем спиной к спине и будем защищать друг друга. Но раз ты, Зюльмат, не веришь мне, я ухожу!.. Даже не оглянусь!.. Можешь стрелять мне в спину!

Намазгулу повернулся и медленно заковылял меж валунов вниз по тропе. Услышал, как позади щелкнул затвор.

— Эй, остановись! — крикнул Зюльмат. — Стой, тебе говорят!..

Старик продолжал идти. Сзади опять послышалось:

— Стой!..

Намазгулу не повиновался.

— Ах, так?! Тогда получай!.. — крикнул в ярости Зюльмат.

«Все! — подумал Намазгулу. — Конец!.. Сейчас Зюльмат выстрелит…» Тем не менее он продолжал идти.

Секунды бежали, однако выстрела не последовало. Снова раздался голос разбойника:

— Погоди, вернись!.. Эй, Намазгулу, вернись, я пошутил!..

Старик не остановился.

Зюльмат быстро пошел следом за ним, догнал его уже на лесной тропе, преградил дорогу:

— Не осуждай меня, Намазгулу… Чувствую я, настали наши последние деньки… Потому я и сделался такой… Сам себя не узнаю…

Намазгулу вздохнул сочувственно:

— Будь проклята такая жизнь!

— Да, будь она трижды проклята! — сказал тоскливо Зюльмат.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

На Красные скалы опускалась ночь.

Зюльмат роздал своим людям остатки черствого хлеба и, памятуя о том, что ему сказал Намазгулу об отряде Гиясэддинова, направляющемся в этот район, велел им быть крайне бдительными.

— Разбейтесь на пары! — приказал атаман. — Один спит — другой караулит, затем меняйтесь!

Старика Намазгулу, которому он по-прежнему втайне не доверял, отправил в дозор к скале пониже того места, где находился сам вместе с Хейбаром. Решил: «Пусть старый шакал будет у меня на глазах!»

До полуночи Зюльмат бодрствовал, стерег сон сына, который спал под буркой на большом плоском, поросшем толстым мохом камне.

В последние дни Зюльмат не отпускал от себя Хейбара ни на шаг. Хейбар, он считал, охраняет его, он — Хейбара, свою «последнюю опору в жизни», единственного человека, которого он любил сам и который любил его.

Бежали часы…

Зюльмату очень хотелось спать, но он не будил сына, жалел.

Хейбар, уже приученный к невзгодам и особенностям их скитальческой жизни, сам вскоре проснулся, заворочался под буркой, затем сел. Взял в руки лежавшую рядом винтовку. Пригляделся к темному человеческому силуэту на соседнем камне, негромко позвал:

— Ага! — Так он обычно обращался к отцу.

— Да, сынок!.. — отозвался тихо Зюльмат. — Ты почему не спишь?.. Ляг, подремли еще немного, сыночек.

Хейбар, подавляя зевоту, сказал:

— Я выспался, ага. Хорошо спал, крепко. Когда ты охраняешь мой сон, я сплю спокойно!

Зюльмат приблизился к камню, на котором сидел Хейбар.

— Так значит, не хочешь больше спать, сынок?

— Нет, ага, теперь твой черед. Ляг, отдохни, я постерегу…

Зюльмат шепнул сыну:

— Смотри, вон на той скале, что пониже нас, лежит тот старый кабан…

— Кто такой?

— Да этот… Намазгулу из Эзгилли. Ты же видел его днем, сынок. Так вот, не спускай с него глаз!.. Помнишь того гада Мидхата, предателя?.. Боюсь, что и этот окажется такой же…

Хейбар предложил:

— Хочешь, ага, я подползу незаметно и всажу ему пулю в бок…

— Нет, сейчас ни к чему поднимать стрельбу. Я лишь подозреваю его, но не уверен точно, что он изменник…

— Мне кажется, ты ошибаешься, ага… — Хейбар зевнул. — Я даже убежден в этом… — Снова зевота не дала ему докончить фразу.

Внезапно Зюльмат рассердился:

— Меньше зевай! Ведь ты не заяц, который только и делает, что спит!.. Не забывай поговорку: уснул — умер!.. Имей в виду: уснешь — можем оба проснуться со связанными руками. Не смерть страшна, страшен позор… Знай это!

Хейбар уступил отцу место на камне.

Зюльмат закутался в бурку, винтовку положил рядом. Он сразу же заснул.

Юноша, посидев с полчаса рядышком, отполз неслышно в сторону, где меж скал прикорнули несколько человек из банды. Начал прислушиваться к их негромкому разговору.

Бандиты говорили меж собой:

— Что же думает делать наш Зюльмат?

— Он считает, надо уходить за Аракс.

— А жить как будем там?

— Придется батрачить на беков.

— Уж лучше подохнуть, чем это!.. Да накажет аллах того, кто довел нас до такой жизни!

— Не теряй надежды на лучшие дни! Быстро же ты пал духом!..

Хейбар, послушав еще немного, пополз назад.

Отец спал неспокойно, стонал во сне, бредил.

Под утро, когда небо начало светлеть и сделалось довольно свежо, он заворочался, затем сел, прислонясь спиной к соседнему камню; достал кисет, начал сворачивать солидную самокрутку. Закурил, сказал угрюмо, сипло:

— Предчувствует мое сердце, плохи наши дела, сынок… В окружении мы. Кажется, правду сказал старик Намазгулу… Я вначале не поверил ему, думал: врет, выдумывает, хочет втереться в доверие. Подумал, его специально подослали…

Хейбар сел рядом с ним.

— Ничего, ага, прорвемся! — Однако в голосе юноши не было уверенности.

— Прорвемся, говоришь?.. — Зюльмат несколько раз жадно затянулся. — Это будет трудно сделать, сынок… Сон мне нехороший приснился, будто нас окружили, мы начали отстреливаться, и у нас кончились патроны… — Помолчав немного, он спросил: — Сколько у тебя осталось патронов?

— Более двух десятков. Зюльмат вздохнул:

— Очень мало!

— Ведь мы не будем сидеть на одном месте, раз нас окружат. Будем прорываться!.. Для этого патронов вполне хватит… Зюльмат рассеянно отозвался:

— Да, сынок, сон я видел нехороший… Значит, окружили нас, патроны у нас кончились, вижу — ход потайной, ведет под землю… Мы спускаемся в дыру по одному, лезем, а проход все сужается… Вот уже и ползти невозможно, земля давит на нас со всех сторон, мы начинаем задыхаться… Да, проклятый сон! — Он опять тяжко вздохнул, промолвил с горечью: — Напрасно я потянул тебя, сынок, за собой в горы! Будь проклят тот день, когда я это сделал!

— Не переживай, ага! — твердо сказал юноша. — Я же — твой сын! Мой долг быть рядом с тобой!.. Ведь должен и я что-то сделать для тебя!..

— Мне не следовало пускать тебя в это пекло! — сокрушался Зюльмат.

Сделалось уже довольно светло. Зюльмат поднялся, встал во весь рост на камне. Он смотрел в ту сторону, где находился Намазгулу из Эзгилли.

Хейбар сказал:

— Я всю ночь следил за ним, ага.

— И сейчас не спускай с него глаз. Не верю я этому хищнику! Зубы у него уже выпали, но укусить он может больно. Следи за ним, сынок, следи!

Подозрительность отца была непонятна Хейбару, даже путала его. Что с отцом?.. Уж не заболел ли?.. Столько лет отец провел в этих горах и лесах, град пуль не раз осыпал его, и неизменно он выходил из огня невредимым, поражая окружающих своим бесстрашием… А тут вдруг боится этого старикашки!..

Зюльмат продолжал сокрушаться:

— Ах, напрасно я потащил тебя за собой, сынок!.. Зачем я сделал это?.. Зачем?!

— Лучше быть здесь с тобой, чем гнить за решеткой, ага!

— Тебя пожалели бы, сынок, не тронули бы, ведь ты еще совсем ребенок. Тебе не пришлось бы отвечать за меня…

— Не думай сейчас об этом, ага! Ни о чем не жалей!.. Уж так получилось…

— Не могу не думать, сынок Хейбар! Жалко мне тебя! Ведь я своими руками швырнул тебя в огонь. Я должен был уже давно сдаться властям, пойти на расстрел… Тогда беда миновала бы тебя!.. Но я думал о другом — о деньгах, о золоте! Мечтал вернуть себе прежнее богатство… Мысли о нем, как черные змеи, обвились вокруг моей шеи, сдавили ее. Я надеялся вернуть потерянные, стада овец, табуны лошадей… Зачем?.. И вот мои прежние слуги стали теперь моими господами!.. Всюду обман, обман, обман!.. Меня надули хозяева и на той стороне, и на этой!.. Они объявили, что советская власть должна скоро пасть… Они подстроили пришествие святого имама… Сукины сыны англичане организовали в Битдили спектакль: явился пророк и начал вещать!.. Но это был обман!.. Ясно тебе, сынок?..

Хейбар кивнул:

— Да, ага. Но что же теперь будет?

Зюльмат приблизил лицо к сыну, зашептал:

— Плохо нам придется, очень плохо, сынок… И ты должен знать: более всех меня обманул этот собачий сын, Гашем!.. Помолчали.

Юноша снова повторил вопрос:

— Так что же теперь будет с нами, отец?

Зюльмат будто не слышал Хейбара, думал о своем. Сказал наконец:

— Однако я не должен пугать своих людей! Понял, сынок?.. И ты не подавай виду!.. Держись так, словно у нас все хорошо… Эх, нет рядом со мной Кемюра-оглу!.. Отнял его у меня проклятый пес Гиясэддинов, отгрыз мою правую руку!.. А что делать?.. Что я должен делать?.. Сдаться Гиясэддинову?.. Нет!.. Оставаться в горах?.. Нет, это тоже невозможно… Теперь, сынок, я понял: мир и в самом деле переменился, по-другому стали жить люди… А колесо нашей судьбы катится вниз в бездонную пропасть, и уже никто не сможет остановить его. Именно поэтому, сынок, мы должны стоять до конца!.. Иного пути у нас нет!.. Мы должны биться до последнего вздоха! Одно только меня страшит — твоя судьба, сынок!.. Только бы ты остался жив!.. Только бы мне не видеть твоей гибели!.. О, это будет страшная пытка для меня!.. Ведь ты еще совсем ребенок!..

Зюльмата бил озноб. Хейбар со страхом смотрел в лицо отца, спросил:

— Может, ты заболел, ага?

Зюльмат поднес ладони к голове, стиснул виски:

— Мозг мой пылает, Хейбар!.. Голова раскалывается от мыслей, сынок!.. Пойми, ведь потух очаг в нашем доме! — Вдруг Зюльмат схватил винтовку, щелкнул затвором, крикнул, глядя туда, где находился Намазгулу: — Эй ты, старая гиена!

Старик откликнулся неохотно:

— Да чего тебе, Зюльмат?

— Иди сюда, предатель!

Намазгулу не спеша поднялся наверх, приблизился к камню, у которого стояли Зюльмат и Хейбар. Атаман сказал зло:

— Ну, старый хрыч, рассказывай, что тебе снилось?

— Что-то снилось, да я уже не помню, — ответил сумрачно Намазгулу.

Зюльмат спросил:

— Как думаешь, Намазгулу, если я убью тебя и явлюсь к властям с повинной, зачтут они мне это?..

— Могут и зачесть, — хладнокровно сказал старик. — Возможно, зачтут, Зюльмат! Убей!..

— Нет, не могу!.. — прохрипел разбойник. — Рука не поднимается!.. Лучше уж я сам околею… Не хочу быть бесчестным перед своей кончиной!..

Хейбар тихо сказал старику:

— Отец стал очень подозрительный, дядя Намазгулу. Не сердитесь на него.

— Но почему он не верит мне? — Обида прозвучала в голосе старика.

Зюльмат забормотал:

— Никому я не верю, никому!.. Даже Хейбару!.. — Он порывисто обнял сына, покрыл его лицо поцелуями, затем оттолкнул от себя. Обращаясь к Намазгулу, добавил: — Ребенок он еще совсем, ребенок!.. Ведь так, старик, а?!

Намазгулу вздохнул:

— У меня тоже такой… Оруджгулу…

— Это тот, что привозил нам хлеб?

— Он самый, мальчик, подросток…

— У тебя — иное дело, старик! Твой Оруджгулу еще разожжет очаг в твоем доме, потянется из трубы дымок…

— Какой там дымок!.. Кто даст?.. Никакого дымка не будет… Эх, все пошло прахом!.. Будь проклята такая жизнь!.. Рухнул мой дом!..

— Я же сказал тебе, старик, — напрасно ты пришел к нам! Жил бы себе спокойно в своем доме… За ту жизнь, которой ты жил и от которой отказался, я бы многое отдал сейчас!.. Эх, глупость ты сделал, Намазгулу!

Старик молча стоял перед ним.

Всеми троими владело уныние.

Было раннее утро — серое, холодное. С гор дул ледяной, пронизывающий ветер.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Коммунистический боевой отряд, возглавляемый Алешей Гиясэддиновым, прибыл в район Красных скал во второй половине дня.

Уже точно было известно, что бандиты укрылись именно здесь.

Накануне днем Гиясэддинов отправил Хосрова напрямик через горы к Красным скалам, дав ему задание — под покровом ночи разведать: там ли зюльматовцы? Утром Хосров вернулся в отряд и подтвердил: да, бандиты находятся на Красных скалах.

Тотчас по прибытии на место Гиясэддинов разбил весь отряд на четыре группы, которые были возглавлены: одна — Балаханом, вторая — Годжой-оглу, третья — Хосровом, четвертая — начальником милиции Теймуром Хангельдиевым.

Гиясэддииов вызвал к себе командиров групп и отдал приказ:

— Немедленно окружить Красные скалы плотным кольцом, так, чтобы зюльматовцы не смогли ускользнуть незаметно — как ночью, так и днем!.. Расположите бойцов за деревьями по кромке леса, который подступает к Красным скалам!.. Объявите людям о состоянии боевой готовности уже сейчас, ибо никто из нас не знает, что Зюльмат может предпринять в любую минуту!

В глубине леса разбили несколько палаток. В одной из них спустя час после прибытия собрался «военный совет».

— Жаль, мы не можем атаковать Зюльмата прямо сейчас! — сокрушался Гиясэддинов.

— А давай попробуем, Алеша?.. — предложил Хангельдиев.

Гиясэддинов развел руками:

— Увы Теймур, это исключено! Сам знаешь, вьючные лошади отстали, на них все наши боеприпасы. Их пригонят не раньше, чем через три часа, то есть к вечеру. А бой обещает быть горячим. Наличного запаса патронов, которыми располагают бойцы, может не хватить. Нам же надо действовать наверняка. Пусть пока люди отдохнут, освоятся. Необходимо организовать хороший обед. Гиясэддинов обернулся к Балахану: — Где Нейматуллаев? Ведь продовольственными делами занимается он…

— Он, он! — подтвердил Балахан. — Нейматуллаев уже позаботился об обеде. Я сам видел: в овражке зарезали пять баранов, шашлык уже жарится.

Гиясэддинов усмехнулся, покачал головой:

— Это неплохо! Я и сам проголодался так, что, кажется, быка съел бы!

— Во сколько завтра начнем наступление? — поинтересовался Хосров.

Гиясэддинов подумал.

— Я считаю, людей поднимем в атаку, когда полностью рассветет. Зюльматовцы в более выгодном положении, чем мы, они наверху, хорошо укрыты за скалами. Но их меньше, чем нас. Кроме того, они вынуждены будут занять круговую оборону. Это значит, плотность их огня будет не так уж велика. Надо каждую из наших четырех групп разбить на отделения, примерно по пять человек в каждом. Во главе каждого отделения поставьте старшего. На мой взгляд, тактика наступления должна быть такова: каждое отделение взаимодействует с другим. Мы атакуем… Что это значит?.. Допустим, отделение «а» ведет усиленный огонь по бандитам на своем участке, а отделение «б», прикрытое этим огнем, делает бросок вперед, занимает удобную позицию за камнями и начинает прикрывать в свою очередь отделение «а», которое подтягивается. И так далее… Ясно?

— Ясно, — отозвался Годжа-оглу. — Очень верная тактика!

— Главное — не давать зюльматовцам перевести дух! Не давать им высовываться из-за камней! Прижать их к земле! Вот тут-то и должно сыграть свою роль наше численное превосходство! — Обведя взглядом лица своих командиров, Гиясэддинов добавил: — Разъясните бойцам, как надо действовать. И еще… Зюльмата необходимо во что бы то ни стало взять живым! Таков приказ! Передайте эти мои слова бойцам, опишите приметы бандита. Его легко узнать по отвислым рыжим усам. Конечно, в бою всякое может случиться, не зря говорят: пуля — дура, но наши люди тем не менее должны знать: Зюльмат нам нужен живым!..

Под вечер Хосров заглянул в палатку «медицинской службы» отряда.

Рухсара сидела на складном походном стульчике перед грубо сколоченным из толстых осиновых сучьев и застланным белой клеенкой столом, на котором были расставлены различные склянки, банки, пузырьки с медикаментами, лежали вата, бинты и прочее. Девушка укладывала в никелированный стерилизатор шприцы, намереваясь прокипятить их на небольшом мангале, который стоял снаружи у входа в палатку.

— Добрый вечер, Рухсара! С прибытием! Как устроились? — приветствовал девушку Хосров.

— Как видите! — Она улыбнулась устало, кивнула на разложенные носилки, поверх которых лежал тюфяк, предложила:- Присаживайтесь, Хосров. Что у вас хорошего? Ночью вас, кажется, не было в отряде. А ведь вы вчера утром пообещали мне, что дорасскажете во время вечернего привала конец той книги турецкого писателя — про девушку-учительницу!..

Хосров, присев на носилки, поведал Рухсаре о своем ночном путешествии к Красным скалам, рассказал о предстоящем бое наутро.

— Книгу я вам дорасскажу, когда мы будем с победой возвращаться домой, по дороге, — пообещал молодой человек. — Конечно, можно было бы сделать это и сейчас, но я не хочу торопиться, не хочу комкать свой рассказ.

Они поболтали немного о том о сем.

Вскоре Хосров собрался уходить.

Рухсара, не скрывая своего огорчения, попросила:

— Посидите еще, Хосров! Мне так хорошо, когда вы рядом!..

Молодой человек ликовал в душе. Признался:

— Мне тоже, Рухсара. Знаете, в тот вечер, когда мы покидали город, я попросил маму, чтобы она наутро заглянула к вашей маме…

Рухсара потупилась, ощутила, как забилось ее сердце, загорелись щеки. Тихо спросила:

— А зачем это, Хосров? — Осмелев, подняла на него глаза, улыбнулась.

Он влюбленно, не таясь, смотрел на нее. И ей это было приятно.

Хосров ответил:

— Чтобы вашей маме не было тоскливо одной. Я подумал, пусть женщины поговорят, поближе познакомятся…

Она, не отводя своих глаз от его, кивнула:

— Спасибо, Хосров!

— Я уверен, у них найдутся темы для беседы… Когда мы вернулись с вами из Чанахчи, я рассказал маме про вас…

— Я — тоже!

— Я рассказал ей, как мне интересно было с вами разговаривать, как вы натерли ногу, как спали у меня на руке, как вы спасли жизнь Азизе и новорожденному, моему тезке, затем как вы спасли жизнь косуле… Словом, я рассказал маме о вас все-все…

— Ну, а она что? — тихо спросила Рухсара. — Что сказала ваша мама, Хосров?

— Мама призналась мне, говорит: эта девушка давно мне нравится. Говорит: весь город уважает Рухсару.

— Честное слово, Хосров, вы меня перехвалите! — Рухсара улыбнулась смущенно. — Вот увидите, я скоро зазнаюсь!

— Это на вас не похоже! — Хосров вздохнул и добавил: — Мне очень не хочется уходить от вас, Рухсара, но я должен… Пойду проведаю бойцов моей группы. В эту ночь нам придется померзнуть, костры разжигать нельзя. Я не прощаюсь с вами, еще забегу.

— Буду ждать вас, Хосров!

Глаза Рухсары ласково светились.

Однако в этот день они больше не увиделись.

С наступлением темноты Хосров опять был послан Гиясэддиновым на разведку.

Ему удалось, как и в предыдущую ночь, подобраться близко к тому месту, где находились бандиты. Когда кто-нибудь из них закуривал, Хосров отчетливо различал черты лица.

Эти огоньки цигарок сослужили ему немалую службу. Хосров убедился в том, что, как и предполагал Гиясэддинов, зюльматовцы, сосредоточившись на самой верхней точке Красных скал, создали там нечто вроде круговой обороны с интервалом между людьми примерно в пять — семь метров.

«Не густо, — отметил про себя Хосров. — Похоже, что Зюльмат попал в ловушку. Очевидно, не предполагал, что мы обнаружим его здесь…»

Из отдельных фраз, долетавших до него, он сделал вывод, что бандиты решили принять наутро бой.

Вернувшись в лагерь, Хосров доложил Гиясэддинову обо всем, что ему удалось разведать. В конце он спросил:

— На что Зюльмат надеется, товарищ начальник? Неужели не понимает, что его песенка спета?

— На что-то, значит, надеется, — ответил Гиясэддинов, морща лоб.

Они сидели в палатке Гиясэддинова. Кроме них здесь находились Годжа-оглу и Балахан. На столике горела свеча.

— Ясно, Зюльмат не ожидал нашего появления у Красных скал, — вставил Балахан.

Гиясэддинов согласно кивнул:

— Это бесспорно. Если бы ожидал, ушел бы… Куда угодно! Зюльмат — не дурак, понимает, что потерять подвижность для него — это значит потерять все! Чутье изменило старому волку, он начал допускать грубые ошибки!

Заговорил Годжа-оглу:

— Удивляюсь, почему Зюльмат не сделал попытки уйти от нас сегодня днем, когда мы только подошли к Красным скалам. Ведь не мог же он не заметить нас!

— Конечно, не мог, — отозвался Гиясэддинов. — Очевидно, растерялся, упустил момент. А сейчас он знает, что мы обложили его, как зверя в логове.

— Однако на что он все-таки рассчитывает? — снова спросил Хосров. — Мы должны предугадать его возможный ход!

Гиясэддинов улыбнулся:

— Я вижу, Хосров, в тебе и здесь говорит шахматист! Что ж, ты прав… Наверное, есть у Зюльмата в запасе какой-то ход — свой план боя. Впрочем, эта партия складывается явно не в его пользу. Мне кажется, Зюльмат сейчас размышляет так: «Да, я просчитался, хотел спрятаться, отсидеться, а попал в кольцо… Как это кольцо прорвать? Как выбраться из окружения?.. Приму бой. Люди этого Гиясэддинова будут атаковать, растянувшись цепью вокруг Красных скал. Выйдут из-за деревьев, двинутся наверх. Мы их встретим дружным огнем, перебьем частично, затем в наиболее слабом месте прорвем их кольцо и уйдем в лес…»

— Да, так он и попытается сделать! — сказал Годжа-оглу. — Надо предусмотреть этот его возможный маневр.

— Что ты предлагаешь? — спросил Гиясэддинов. Годжа-оглу, откашлявшись, заговорил:

— Мне кажется, нам надо держать в лесу в резерве группу человек в десять пятнадцать, которая в нужный момент встретит зюльматовцев, если они пойдут на прорыв. Во время боя сразу станет ясно, в каком месте Зюльмат намеревается это сделать.

— Да, надо создать резервную группу, — согласился Гиясэддинов. — Кто возглавит ее? Предлагайте кандидатуры, товарищи!

Хосров, как на уроке в школе, поднял руку. Гиясэддинов кивнул ему:

— Ну, говори!

— Мне кажется, во главе резервной группы можно поставить Илдырымзаде!

— Комсомольского вожака?

— Да. Я его хорошо знаю. Боевой парень!

Балахан поддержал:

— Верно, Илдырымзаде не подведет!

— Решено, — сказал Гиясэддянов. — Зовите Илдырымзаде сюда, объясним ему задачу его группы! — Обернулся к Хосрову: — Хосров, разыщи Илдырымзаде! Быстро! Кстати, пригласи сюда и Хангельдиева, он, как командир группы, тоже должен быть в курсе дела!

Хосров вышел из палатки.

«Военный совет» продолжался далеко за полночь.

Когда наконец Гиясэддинов распустил своих командиров и Хосров заглянул в палатку Рухсары, девушка уже спала. Он долго не отходил от входа, вслушивался в ее тихое, ровное дыхание.

Хосрову казалось, он может так простоять всю ночь до утра.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

К утру еще больше похолодало. Было пасмурно. Кусты и деревья на открытых местах стояли в инее. В воздухе кружились редкие снежинки.

Лишь часам к восьми ветер прогнал с Красных скал остатки тумана. К этому времени все уже было готово к наступлению на банду. Бойцы и командиры групп ждали сигнала.

И вот наконец в небо взвилась ракета.

Живое кольцо вокруг Красных скал начало медленно сужаться. Где ползком, где короткими перебежками, прячась за камни и валуны, которыми были густо покрыты склоны горы, образующей как бы подножье Красных скал, бойцы коммунистического отряда продвигались вперед.

Еще не было сделано ни единого выстрела. Зюльматовцы упорно молчали.

Рано утром, готовясь к бою, атаман строго-настрого наказал своим людям:

— Стрелять начнете только по моей команде!.. Надо подпустить их как можно ближе, а затем расстрелять в упор!.. Раньше времени себя не обнаруживайте!.. Это может нас погубить… Мы должны ударить неожиданно! Отобьем атаку, затем кинемся вниз и вырвемся из кольца!.. Отсюда махнем прямо к границе, а завтра мы уже будем за Араксом!.. Словом, ребята, имейте в виду: пока не дам знака не стрелять!..

Однако наказ атамана не был соблюден. Вскоре после начала атаки, когда цепь бойцов коммунистического отряда была еще сравнительно далеко, у кого-то из бандитов сдали нервы, он не выдержал и выстрелил. За ним начали беспорядочно стрелять и другие.

Зюльмат был в бешенстве. На внезапность рассчитывать уже не приходилось.

Снизу тоже грянули залпы — дружные, мощные. Бандиты вынуждены были попрятаться. Пули сыпались на них градом, свистели, визжали, дробили камни, рикошетили от скал…

Зюльмат услышал панические возгласы:

— Убили Кривого Али!..

— Медведь Гасан ранен в грудь!..

— Они не дают нам высунуться!..

— Эй, Зюльмат, что нам делать?!

— Так они нас всех перебьют!..

Зюльмату сделалось страшно. Он тоже начал стрелять в наступающих. Руки его тряслись.

Неподалеку от него за скалой лежал Намазгулу. Старик стрелял не торопясь, тщательно целился.

Хейбара не было рядом с отцом. На рассвете, тайком от своих людей, Зюльмат приказал сыну спрятаться в медвежьей берлоге чуть пониже того места, где залег за камнями он сам. Берлога находилась под огромной, выступающей вперед и нависшей над самой землей скалой, вокруг которой стеной стояли густые заросли бурьяна. Обнаружить берлогу непосвященному было почти невозможно.

Зюльмат наказал сыну:

— Сиди, не высовывайся! Не вздумай стрелять, этим ты только обнаружишь себя. Если мы пойдем на прорыв, я, пробегая мимо берлоги, крикну тебе. Тогда ты вылезешь и побежишь вместе с нами…

Вскоре после начала наступления на банду Зюльмата Хосров, руководивший действиями бойцов своей группы, оглянулся и увидел Рухсару, которая неумело ползла следом за ним, волоча по земле санитарную сумку. Девушка находилась метрах в десяти от него. Он замахал ей рукой, крикнул:

— Возвращайтесь назад, к лесу, Рухсара! Девушка продолжала ползти. Вскоре она была возле Хосрова.

— Вам не место здесь! — строго сказал он. — Ползите назад, Рухсара! Сейчас тут будет жарко!

— Именно поэтому я и должна быть здесь. А вдруг кого ранят?..

— Раненого доставят к вашей палатке. Уходите, Рухсара! — Хосров был сердит не на шутку. — Ах, зачем вы поползли за нами?!

Как раз в этот момент зюльматовцы открыли стрельбу.

Хосров крикнул своим:

— Командиры отделений, руководите огнем!.. Подавайте команды к залпам!..

Раздались команды:

— Первое отделение!.. Огонь!.. Громыхнул залп.

— Второе отделение!.. Огонь!..

Залпы следовали один за другим. Хосров скомандовал:

— Короткими перебежками — вперед!.. Первое отделение!.. Прикрывайте их, ребята!..

Бой разгорался.

Хосров опять обернулся к Рухсаре. Подумал: «Что же делать?.. Назад теперь тоже ползти опасно…»

Не удержавшись, снова промолвил с досадой:

— Почему вы не остались в лесу?! Ах, Рухсара!..

Неожиданно девушка сказала, впервые обратившись к нему на «ты»:

— Не прогоняй меня, ну, пожалуйста!..

И столько искренности, столько чувства прозвучало в ее голосе!

Он улыбнулся ей, ответил:

— Ну, хорошо, хорошо!.. Тогда поползли вперед, вон к той каменной гряде!.. Только ниже держи голову, прижимайся к земле!.. — Он тоже машинально перешел на «ты». — Ползи за мной, Рухсара!..

Они начали ползком продвигаться вперед. У девушки звенело в ушах.

Воздух сотрясался от непрерывных залпов. Командиры отделений зычно подавали команды.

Наступление на вершину Красных скал успешно развивалось.

Наконец Хосров и Рухсара добрались до гряды камней. Огромные глыбы в беспорядке лежали одна на другой. Вся группа Хосрова была уже здесь.

Хосров и Рухсара сели за скалой, переводя дух. Затем Хосров поднялся, сбросил телогрейку и, положив винтовку на уступ скалы, начал стрелять.

Слева, метрах в пяти от него, стоя на одном камне за большим круглым камнем, вел огонь Ярмамед.

Зюльматовцы были уже совсем близко.

Улучив момент, Ярмамед крикнул Хосрову:

— Зюльмат как раз перед нами!.. Я видел его рожу!.. Чуть правее от него Намазгулу из Эзгилли!.. Я узнал старика!..

Хосров отозвался между выстрелами:

— Я видел их обоих!.. Помни, Ярмамед, Зюльмата будем брать живым!

— Знаю! — бросил Ярмамед. — Не уйдет от нас, сволочь!.. Мы их уже почти всех пере…

Конца фразы Хосров не услышал. Обернувшись, увидел, что Ярмамед лежит навзничь за камнем, раскинув в стороны огромные руки: рядом валяется винтовка, остроконечная папаха слетела с его головы и откатилась к кустам чертополоха, застряла в них.

— Рухсара, смотри! — крикнул не своим голосом Хосров, кивнул головой на поверженного бойца и тотчас опять припал щекой к прикладу, расстрелял целую обойму.

Девушка, пригнувшись, подбежала к Ярмамеду. Тот был мертв. Пуля угодила ему прямо в лоб над левой бровью.

— Что с ним? — спросил Хосров, продолжая вести огонь.

Рухсара не отозвалась. Он посмотрел в ее сторону и увидел: девушка стоит на одном колене за камнем, как только что стоял Ярмамед, и старательно целится. Вот выстрелила, перезарядила. Опять выстрелила.

Ему сделалось страшно за нее. «Убьют!» — мелькнуло в голове. Он перестал стрелять, крикнул ей:

— Рухсара, не надо!.. Спрячься!.. Это — не твое дело!.. Ползи ко мне!.. Здесь безопаснее!..

Девушка продолжала вести огонь. Расстреляв обойму, нагнулась к убитому Ярмамеду, вынула из патронной сумки у него на поясе три снаряженные обоймы, две из них спрятала в карман своего пальто, третью начала закладывать в магазин винтовки, так, как этому учил ее Хосров в тот день, когда они возвращались из памятного ей путешествия в Чанахчи.

Хосров приказал бойцам, находившимся поблизости:

— Заходите с боков!.. Надо окружить вон ту серую скалу!.. Там залег Зюльмат, я видел его!..

Бойцы поползли в разные стороны, часть — вправо, часть — влево.

В этот момент Хосров заметил, что Намазгулу перебирается в другое место, чуть повыше, намереваясь укрыться за остроконечной скалой. В какое-то мгновение Намазгулу приподнялся, чтобы юркнуть за каменный выступ. Хосров выстрелил. Старик взмахнул руками, заревел по-звериному и покатился вниз с горы. Хосров послал в него еще одну пулю. Затем опять обернулся к Рухсаре, позвал:

— Прошу тебя, ползи сюда!.. Брось винтовку!.. Ты почти вся на виду!.. Переберись за другой камень!..

Видя, что она не слушается его, сам кинулся к ней. Благополучно пересек отделявшее их расстояние, присел за камнем рядом с ней. И вдруг странно дернулся, выронил из рук винтовку, повалился на бок…

Рухсара закричала:

— Что с тобой?! Хосров!.. Тебя ранили?!

Начала осторожно приподнимать его, перевернула на спину. Увидела: гимнастерка справа вся в крови и на земле у камня уже натекла лужица алой густой крови. Ей показалось, будто это вытекает из тела Хосрова жизнь. Не соображая, что делает, она прижала свою маленькую ладошку к влажному и липкому пятну на его груди, словно хотела силой остановить, задержать эту покидающую Хосрова беглянку.

Глаза Хосрова были широко открыты, но смотрел он на нее как-то бессмысленно, словно не видел. Вот наконец сознание его прояснилось. Бескровные губы дрогнули. Он попытался улыбнуться. Улыбка не получилась. Прошептал:

— Это конец… все… к сожалению. — Через несколько секунд, сделав усилие, добавил: — Милая… люблю тебя… очень… всегда любил… как только увидел… ты знаешь это…

Он говорил еще что-то, но уже беззвучно. Шевелились только губы, слов не было. Сознание опять уходило от него. Глаза Хосрова закрылись. Он лишился чувств.

Рухсара, вся в слезах, близкая к отчаянию, разорвала на нем гимнастерку до пояса. Увидела: пуля вошла в грудь справа, почти под мышкой. Она начала искать выходное отверстие — его не было.

Страшная мысль пронзила мозг Рухсары: «Что она там натворила- проклятая пуля!..»

Выхватив из санитарной сумки бинт, девушка начала перевязывать грудь раненого.

Бой между тем продолжался. Гремели выстрелы. Противно пели, тинькали пули. Рухсара не обращала ни на что внимания. Кончив перебинтовывать Хосрова, глянула по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь из бойцов, позвать на помощь.

И вдруг увидела: сверху в ее сторону, прячась за камнями, пригнувшись, быстро спускается, почти бежит, высокий худой человек в черной чухе, лохматой папахе, заросший, с рыжими отвислыми усами. В руке у него была винтовка.

«Зюльмат!» — мелькнуло у девушки в голове.

Не спуская с бандита глаз, она протянула руку к лежавшей на земле винтовке Хосрова, подняла ее, начала целиться. В этот миг бандит увидел ее, метнулся вправо, к скале, хотел укрыться. Она успела выстрелить. Винтовка Зюльмата с грохотом упала на камни. Пуля попала ему в правую руку.

— А-а-а! — дико заорал он. — Сынок, Хейбар, меня ранили!.. На помощь!.. Хейбар!

Однако Хейбар не успел прийти к нему на помощь. Сидя в берлоге под скалой, он видел, как несколько человек нападающих бросились к его отцу. Хейбару стало страшно. Он понял, что помочь отцу не сможет, только выдаст себя, и решил затаиться.

Тем временем Зюльмат, выхватив левой рукой из ножен на поясе большой кинжал, кинулся вправо вниз, надеясь прорваться.

Из-за скалы наперерез ему выскочил Годжа-оглу, крикнул:

— Сдавайся, бандит!

Зюльмат, не останавливаясь, вскинул руку с кинжалом. Он целился в голову Годжи-оглу. Но тот, шагнув в сторону, увернулся от удара и в следующую секунду ловко прикладом выбил кинжал из рук бандита. Еще через мгновение Годжа-оглу ударом огромного кулака поверг Зюльмата на землю, приставил к его груди дуло винтовки, сказал тихо и зло:

— Лежи, отдыхай, бандюга!.. Отбегался!..

Зюльмат с. ненавистью смотрел на Годжу-оглу, пальцами левой здоровой руки скреб землю, рычал:

— Убей меня, Годжа-оглу!.. Убей!.. Убей, если ты мужчина! Прекрати мой позор!.. Прошу тебя, убей!..

На лице Годжи-оглу играли желваки:

— Легко же ты хочешь отделаться, Зюльмат!.. Нет, я тебя не пожалею, не прикончу, на меня не рассчитывай!.. Ты умрешь, но не сейчас!.. Прежде мы будем судить тебя, бандита, народным судом!.. И ты выпьешь чашу своего позора до конца!..

Подбежали Илдырымзаде с бойцами. Годжа-оглу приказал:

— Вяжите его — и вниз!

Бой на Красных скалах затихал. Бойцы коммунистического отряда добивали остатки банды. Двое зюльматовцев сдались в плен.

Хосров скончался на руках Рухсары, не приходя в сознание.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

В палатке Гиясэддинова собрались командиры групп — Годжа-оглу, Хангельдиев, Балахан, Илдырымзаде, все, кроме Хосрова.

Сидели кто на чем.

Гиясэддинов примостился у столика на ящике из-под патронов. Он был сумрачен. Курил, жадно затягиваясь. Не смотрел ни на кого.

Долго молчали. Наконец Гиясэддинов вымолвил глухо:

— Да, потеряли Хосрова… Такого парня!.. — Голос его дрогнул, он еще ниже опустил голову, продолжал тихо: — Даже не верится!.. Ведь вот только что он был рядом с нами… — Не стесняясь присутствующих, Гиясэддинов достал из кармана галифе платок, утер глаза, тяжело вздохнул.

Все молчали. Гиясэддинов сказал:

— Ну ладно, товарищи, давайте подводить итоги боя… — Он поднял голову, спросил: — Сколько у нас всего убитых и раненых?

Годжа-оглу доложил:

— Кроме Хосрова и Ярмамеда убит еще Джафар Махмудов, парторг из Карыкышлака. Храбро дрался человек… Он был в моей группе.

Гиясэддинов опять вздохнул:

— Жаль! Хороший был коммунист… Я знал Джафара. Так… А сколько раненых?

— Семь человек, — ответил Годжа-оглу.

— Что за ранения?

— Двое ранены тяжело, оба — в грудь. Наша девушка осмотрела их, перевязала, сделала уколы. — Помолчав, добавил: — Плачет она все время, жалко ее, беднягу!

Гиясэддинов не понял:

— Кого жалко?.. Кто плачет?

Годжа-оглу растерянно смотрел на Гиясэддинова, словно сожалея о только что сказанном им.

— Да девушка… Рухсара… врач наша… Не отходит от тела Хосрова…Годжа-оглу вопросительно посмотрел на Балахана, затем перевел взгляд на Илдырымзаде. Спросил: — Любили они, что ли, друг друга?..

Гиясэддинов негромко сказал:

— Он ее любил. Мы это все знали, хоть сам Хосров никогда нам об этом не говорил. Стоило кому-нибудь произнести ее имя в его присутствии — он мигом краснел, словно девушка. Иногда сидит в кабинете и задумается: лицо прямо-таки прекрасное, хоть картину пиши, глаза светятся, какая-то в них необыкновенная радость… Словно видит кого-то перед собой. Я уже знал: это он о ней думает. А вот любила ли она его — этого не знаю… Видно, тоже любила… — Гиясэддинов умолк, задумался. Снова начал закуривать. Потом сказал: — Да, итак, двое тяжело раненных и пять — легко.

— Пять — легко, — машинально повторил за ним Годжа-оглу. Гиясэддинов долгим взглядом посмотрел на Балахана, сидевшего в углу палатки на свернутой телогрейке.

— Прежде всего надо сделать следующее… Балахан, возьмешь с собой двух человек, скачите в деревню Джиджимли — она ближайшая к нам. Оттуда дашь телефонограмму в райком партии Демирову. Запиши текст!..

Балахан быстро подсел к столику, достал из кармана карандаш, лист бумаги, вскинул глаза на начальника:

— Слушаю вас!

Гиясэддинов начал диктовать:

— «Банда Зюльмата разгромлена. Зюльмат захвачен живым. Бандиты оказали упорное сопротивление. В плен сдались двое, остальные нами уничтожены. Мы потеряли Хосрова, Ярмамеда и Джафара Махмудова, парторга из Карыкышлака. Ранено семеро, из них двое — тяжело. Просьба выслать навстречу отряду повозки для раненых и доктора Везирзаде…» Это все, Балахан. Ну и, разумеется, моя подпись. Если будешь говорить лично с Демировым, можешь рассказать подробнее о бое. Не. теряй времени, скачи! Как думаешь, к вечеру доберетесь до Джиджимли?

— Должны, — скупо ответил Балахан и поднялся. — Однако лошадям придется попотеть.

— Возьмите самых лучших, какие есть в отряде! И ребят подбери…

— Ясно. Разрешите идти? — Балахан вытянул руки по швам, вскинул подбородок.

Гиясэддинов, встав, крепко пожал его руку:

— Спасибо, Балахан! До встречи в Джиджимли! Будешь ждать нас там. Надеюсь, завтра к вечеру мы доберемся туда.

Балахан вышел. Гиясэддинов поинтересовался:

— Да, кстати, товарищи, расскажите мне, как был схвачен Зюльмат? Кажется, ты, Годжа-оглу, обезоружил его?.. Я слышал, все об этом говорят…

— Обезоружила его девушка, — ответил Годжа-оглу.

Брови Гиясэддинова сдвинулись на переносице.

— Какая еще девушка?! — удивился он.

— Как какая?.. Одна у нас девушка!.. Все та же — наша доктор Рухсара!.. Ее еще, кажется, Сачлы зовут…

Годжа-оглу рассказал все, как было. Гиясэддинов распорядился:

— Илдырымзаде, разыщи Рухсару Алиеву! Попроси, пусть зайдет сюда!

Молодой человек бросился исполнять распоряжение.

Через несколько минут в палатку вошла Рухсара, заплаканная, с опухшим от слез лицом.

Гиясэддинов молча расстегнул свой широкий командирский ремень, снял с него маленький браунинг в желтой кобуре, снова застегнул ремень, оправил гимнастерку, подошел к девушке. Открыв кобуру, извлек из нее аккуратный вороненый пистолет. Держа его на ладони, сказал:

— Здесь на рукоятке есть надпись: «За храбрость!» Этим браунингом меня наградили в Туркестане. Это было давно… А сейчас, Рухсара, я передаю его тебе вместе с благодарностью за совершенный тобой подвиг!..

Гиясэддинов вложил браунинг в кобуру, застегнул ее, протянул оружие девушке.

Она, робея, почти машинально взяла. Подняла на Гиясэддинова глаза, полные слез. Опять потупилась. Плечи ее затряслись. Рухсара беззвучно плакала. Затем вдруг медленно повернулась и вышла из палатки.

Гиясэддинов обернулся к Годже-оглу:

— Ну, бойцы сделали свое дело… И теперь мавр может уйти! Даже должен. Каждого ждут дома родные, беспокоятся. Надо сворачивать лагерь, Годжа-оглу! Даю тебе на это тоже ровно час. Прежде всего надо накормить людей. Кроме того, распорядись, чтобы соорудили носилки для раненых… — Сделав паузу, добавил: И убитых. Подбери носильщиков, установи смены. Меняй почаще людей. Словом, транспортировка раненых и убитых целиком на тебе. В Джиджимли, надеюсь, достанем арбы.

— Все будут нести по очереди, — отозвался Годжа-оглу.

— Да, конечно. Ступай тогда, Годжа-оглу, действуй! А мы тут с начальником поговорим кое о чем… — Гиясэддинов кивнул на Хангельдиева.

Годжа-оглу вышел из палатки.

Гиясэддинов и Хангельдиев остались вдвоем.

— Вижу по твоим глазам, Теймур, — начал Гиясэддинов, — ты хочешь что-то сообщить мне!

— Хочу. Угадал, Алеша!

— Кажется, не очень приятное…

— Опять угадал!

— Тогда не тяни, выкладывай! В чем дело? Что еще случилось?

Хангельдиев сказал:

— Сын Зюльмата Хейбар как в воду канул!

Гиясэддинов нахмурился:

— Может, убит?

— Смотрели, искали. Среди убитых Хейбара нет.

— Это точно?

— Точно, Алеша!

Продолжая хмуриться, Гиясэддинов спросил:

— Почему ты так уверен, Теймур? Там же скалы, такое нагромождение камней!.. Сам черт ногу сломит!.. Может, труп завалился в какую-нибудь щель?

Хангельдиев покачал головой:

— Нет. Все обыскали, каждый метр.

Гиясэддинов призадумался. Спросил:

— С пленными говорил?

— Говорил.

— Ну, что они?

— Клянутся, божатся, что утром перед боем Хейбара не видели. Говорят, видели его в последний раз вчера вечером.

— У Зюльмата спрашивал?

— Спрашивал, Алеша. Молчит. Словно язык проглотил.

— Да, с ним сейчас говорить на эту тему бесполезно.

Помолчали.

— Остается предположить, что Хейбар ночью каким-то образом проскользнул сквозь наше оцепление и ушел. Нехорошо!..

— Еще как нехорошо, Алеша! Выходит, змею поймали, а змееныша оставили на свободе!

— Таир будет недоволен… Впрочем, не в Таире дело.

— Ничего, Алеша, Хейбар от нас не уйдет! Деться-то ему некуда. Организуем розыск, предупредим сельсоветы, пограничников. Мы его схватим в ближайшие дни!

— Должны схватить, Теймур! Сколько мальчишке лет?.

— Лет пятнадцать-шестнадцать.

— Надо думать, отец воспитал волчонка в непримиримой ненависти к нашему строю, к советской власти!

Хангельдиев кивнул:

— Да уж это конечно.

— Ну что ж, Хейбара будем искать. Теперь о другом, Теймур. На тебе лежит охрана пленных. Ты за них отвечаешь головой! Понял?

— Ясно.

— За Зюльматом следи особо.

— Разумеется.

— Отдели его от тех двух бандитов. Конвоируйте их отдельно.

— Сделаем!

— Сколько в отряде твоих милиционеров?

— Четверо.

— Они — только для конвоирования Зюльмата! Ночью ставь к нему двоих! Не спускать с него глаз!

— Слушаюсь!

— Ну вот, пока все! — Гиясэддинов поднялся с ящика. — Пойдем, Теймур, помогать Годже-оглу сворачиваться!

Они вышли.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

На другой день весть о разгроме зюльматовской банды на Красных скалах разнеслась по всему району. Люди только и говорили об этом.

Особенно оживленно обсуждалось событие в городке.

Жители на улицах говорили:

— Наконец-то!.. Поймали-таки хищника!.. Проклятие Зюльмату!..

— Хвала нашим героям!.. Молодцы!.. Всю банду перебили…

— Говорят, и с нашей стороны есть убитые…

— Кто же?..

— Хосров, сын Фирюзы, ахмедлинский… Молодой чекист.

— Вай, бедный парень… Как же это?..

— Да, погиб… Еще, говорят, убили Джафара Махмудова из Карыкышлака и Ярмамеда из Чайарасы.

— Бедные!.. Да упокоит их души аллах!..

— Раненые также есть…

— Много?

— Говорят, не очень…

— Семь человек… Мне об этом сказал сам телефонист Аскер…

— Бедный Хосров!.. Бедная Фирюза!.. Единственный сын у матери!., А парень какой — красавец!.. Всем на загляденье был!..

…Гашем Субханвердизаде одним из первых узнал о разгроме зюльматовцев, о пленении атамана. Панический страх объял его. Однако он постарался быстро взять себя в руки. Думал: «Еще не все потеряно… Надо только действовать… Действовать!.. Под лежачий камень вода не течет…»

Действовать… Но как?.. Что он, Гашем, должен делать?

Утром, часов в одиннадцать, позвонил в райком Демирову.

Между ними произошел такой разговор:

— Здравствуй, Таир!.. Это я, Гашем. Говоря есть неплохие вести?.. Это правда, что бандитам — крышка?

— Да, похоже, что крышка!

— Схватили Зюльмата?..

— Куда же он денется от нас?

Голос у Таира бодрый, но он словно чего-то недосказывает.

Гашем тоже старается говорить живо:

— Туда им и дорога, сукиным сынам!.. Будто дел у нас нет других, как только гоняться за этими двуногими хищниками по горам и лесам!.. Вместо того чтобы послать наш актив по деревням, мы вынуждены были бросить его под пули бандитов!..

— Да, вынуждены были…

И снова Гашему чудится в словах Демирова какая-то недосказанность.

— Надо было их всех прикончить там же, на поле боя! Сразу!.. — говорит он страстно. — Чего миндальничать с Зюльматом?.. Шлепнули бы — и все!..

Демиров спрашивает спокойно, слишком уж спокойно:

— Зачем же так спешить, Гашем?..

Обращение по имени — «Гашем» — придает немного бодрости Субханвердизаде. И все-таки тон, каким секретарь райкома разговаривает с ним, продолжает настораживать его. Он пытается сбивчиво объяснить свои «чувства»:

— Понимаешь, Таир… неприятно видеть лицо врага… даже трудно…

Демиров соглашается:

— Да, смотреть на врага неприятно…

Снова Гашем улавливает в словах секретаря райкома что-то двусмысленное.

Он развивает свою мысль:

— Когда видишь врага, Таир, сразу хочется всадить в него пулю!.. Я такой!.. Я считаю: только мертвый враг может порадовать глаз человека!.. Или я не прав?.. Скажи, Таир, — не прав?

Демиров некоторое время молчит. Очень неприятно молчит. Пока Гашем Субханвердизаде ждет ответа, у него становятся мокрыми ладони, тревожный холодок заливает грудь.

— В некотором смысле я согласен с тобой, — слышится наконец голос Демирова.

Опять какая-то двусмысленность!

— И еще, Таир… Выходит, напрасно наш Алеша держал под арестом Ярмамеда из Чайарасы!.. Бедный Ярмамед!.. Пал геройской смертью на поле боя!.. Оказывается, честный был человек, наш!.. А ведь я говорил тогда Алеше — он не послушался меня!..

— А я слышал — наоборот: будто это ты, Гашем, настоял на аресте Ярмамеда, ты приказал Хангельдиеву заключить Ярмамеда под стражу в Чайарасы сразу же после убийства Сейфуллы Заманова!..

— Клянусь тебе своей жизнью, Таир, это ложь! Чтобы ты похоронил меня своими руками, если это так!.. Ложь!.. Чудовищная ложь!.. Действительно, Хангельдиев заключил тогда Ярмамеда под стражу, так ведь на этом настаивали жители деревни. Я не стал мешать действиям Хангельдиева, решил: так будет лучше для самого Ярмамеда! Ведь чайарасинцы могли учинить над ним самосуд. Сам знаешь, каким уважением и любовью у народа пользовался наш покойный Сейфулла Заманов!.. Ведь пятно-то легло на всю деревню!.. Я подумал: жалко Ярмамеда, пусть побудет несколько деньков под охраной нашей милиции, затем вернется в свою родную деревню официально реабилитированным. А потом приехал из Баку Гиясэддинов, забрал к себе в отдел арестованного Ярмамеда, и начались допросы, протоколы… А ведь я неоднократно заявлял Алеше: хотя, говорю, прошлое у этого Ярмамеда подмоченное, немного сомнительное, не без темных пятен, однако маловероятно, чтобы он стрелял в своего гостя. Ну, а Алеша действовал по-своему… Обидно мне, Таир, что теперь кто-то пытается исказить мои действия, мои слова, мои мысли!.. Впрочем, я ничему не удивляюсь, в том числе и действиям Алеши!.. Что ему, бедняге, оставалось делать?.. Ведь упорно поговаривают, что он заглядывался на жену покойного Ярмамеда, приставал к ней… А говорят: глас народа — глас божий! И еще говорят: нет дыма без огня! Конечно, может быть, все это и болтовня, враки!.. У нас ведь сам знаешь как!.. Могут любую напраслину возвести на совершенно невинного человека! На своей шкуре испытал это не раз!.. Наши идейные враги не дремлют, сам это понимаешь, Таир! Их оружие — не только винтовка и кинжал, но и наговоры, ложь, клевета!.. Они делают все возможное, чтобы натравить нас, стойких большевиков, друг на друга, посеять между нами, руководителями, вражду, внести раскол в наше единство, отравить наши товарищеские отношения ядом взаимной подозрительности, обоюдного недоверия! Классовый враг, Таир, не дремлет! И наша теория подтверждает, свидетельствует о сложности классовой борьбы!

— Я это вижу и из практики!

— На практике все подчас гораздо сложнее, Таир! Враги умудряются так подстроить, что друг иногда может показаться тебе врагом. Учти это, Таир!

— Спасибо за совет, Гашем. Все это мы будем учитывать…

Вот опять Таир говорит как-то иносказательно! Или это ему, Гашему, только кажется?

— И еще хочу тебе сказать, Таир, — продолжает он, — напрасно ты не включил меня в список бойцов комотряда! Что с того, что я руководящий работник?.. Ничего со мной не случилось бы! Имей в виду, если бы я был у Красных скал, я не дал бы погибнуть Хосрову и тем двоим!.. Ах, как мне жалко Хосрова!.. Не уберег Гиясэддинов молодого большевика!.. Большая потеря!.. Мать его, говорят, умом тронулась… Несчастная женщина!.. Конечно, борьба не может быть без жертв… И все-таки досадно, что Хосрова не уберегли. Убежден, будь я с отрядом, у нас бы не было этой потери!.. Напрасно, Таир, ты не пустил меня в горы! Напрасно!.. Да и я сам хорош! Не надо мне было обращать внимание на ваши списки!.. Мне следовало сразу же сесть на коня и ехать туда, куда велит сердце!

В ответ на эти страстные слова Демиров молчит. Страх все больше овладевает сердцем Гашегла. Он закругляет разговор:

— Ну, пока, Таир.

— Пока, — сухо звучит из трубки.

Демиров дает отбой.

«Что же делать?.. Что делать?.. — мучительно думает Га-шем. — Неужели это конец?.. Но ведь должен быть какой-то выход!.. Должен!..»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

После телефонного разговора с Демировым Гашем Субханвердизаде ушел из райисполкома.

Первым делом, придя домой, он извлек из буфета неначатую бутылку коньяка, открыл ее, налил себе больше половины тонкого стакана, опрокинул в рот одним махом.

Плеснул еще, выпил. Подсел к столу, уперся сжатыми кулаками в скулы. Задумался…

Немного погодя он поднялся, подошел к телефону, соединился с Дагбашевым, лаконично сказал:

— Дагбек, приходи. Жду тебя!

— Сейчас… — только и ответил Дагбашев и положил трубку.

Спустя минут десять хлопнула дверь веранды. Субханверди-заде даже не поднялся из-за стола. В комнату тихо вошел Дагбашев, бледный, осунувшийся. Гашем повернул к нему голову:

— Что с тобой, храбрец? Ты что раскис? Вид у тебя неважнецкий!.. Или кутнул вчера?

Дагбашев продолжал стоять у порога. Промямлил:

— Болен я, Гашем. Не до кутежей мне…

— К врачу обращался?

— Был у старика.

— Это у Везирзаде, что ли?

— У него.

— Из бывших беков! Толковый врач. Ну и что он говорит?

— Предполагает у меня душевное заболевание…

Субханвердизаде захохотал:

— Ах ты, симулянт!.. Корчишь из себя сумасшедшего?.. Думаешь, поможет? Проходи, садись!

Дагбашев опустился на табурет у стола напротив хозяина. Вид у него и в самом деле был болезненный.

Субханвердизаде, протянув руку, коснулся тыльной стороной пальцев его лба.

— Лихорадит тебя — это верно. Однако причина твоей хвори мне известна, Дагбек… Про нашу победу ты, конечно, уже слышал?.. Я имею в виду победу нашего славного коммунистического отряда, руководимого бесстрашным Алешей Гиясэддиновым, над бандой Зюльмата на Красных скалах… Или ты еще не знаешь об этом?

Голова Дагбашева бессильно упала на грудь.

— Знаю, Гашем, — выдавил он из себя едва слышно.

— С чем тебя и поздравляю! — насмешливо сказал Субханвердизаде. — А ты поздравь меня, Дагбек! Это ли не радость?.. Это ли не долгожданный праздник для нас? Наконец-то мы уничтожили этих врагов народа, этих паразитов!.. Может, на радостях пожмем друг другу руки, а? Или выпьем ло стаканчику? Давай, Дагбек, хватим, а?.. Ты уже прикладывался сегодня?.. Сознавайся, Дагбек!..

Дагбашев молчал.

— Я вижу, ты грустишь? — продолжал язвить Субханвердизаде. — Скорбишь?.. Уж не оплакиваешь ли ты бандитов, многоуважаемый товарищ прокурор? Ну, соблаговолите сказать хоть что-нибудь!.. Так, значит, вы в трауре?

Дагбашев поднял на него страдальческий взор:

— Какой там траур?.. Они же враги, Гашем… Наши враги…

Глаза Субханвердизаде сделались холодными и жестокими.

Под его взглядом Дагбашев втянул голову в плечи, съежился.

— Это ты верно сказал, Дагбек, — процедил сквозь зубы Субханвердизаде. — Они — наши враги!.. И Зюльмат теперь — наш наипервейший враг!.. Твой и мой!.. Ты понимаешь это, Дагбек? — Он продолжал сверлить оробевшего Дагбашева злым взглядом.

— Понимаю, Гашем… — сдавленно произнес прокурор.

— Этого мало, Дагбек, что понимаешь! Как говорится: от слов «халва-халва» во рту сладко не станет. Надо действовать, Дагбек! Действовать! Действовать!.. Или мы подохнем!.. Может, ты согласен подыхать?! Ну, отвечай, согласен?

Дагбек простонал:

— Перестань, Гашем!..

— Тогда надо действовать! Иначе Зюльмат потянет нас за собой… Мы не можем сидеть сложа руки и ждать!.. Кроме того, учти: наши друзья не простят нам наших ошибок.

— Что же надо делать?

Субханвердизаде поднялся из-за стола, прикрыл плотнее дверь, заходил возбужденно по комнате. Снова сел. Уставился на Дагбашева. Заговорил:

— Делать надо вот что, дорогой товарищ прокурор. Прежде всего вы должны выполнять ваши функции!

Дагбашев недоуменно заморгал:

— Какие функции? О чем ты, Гашем?..

Субханвердизаде передразнил его:

— «Какие функции?.. Какие функции?..» Не забывай, Даг-бек, что ты прокурор! А место прокурора — там, где находятся преступники! Завтра же ты выедешь навстречу отряду Гиясэддинова, чтобы допросить главаря банды Зюльмата. Я буду сопровождать тебя! Там, на месте, посмотрим, что можно будет сделать. Есть у меня один план… Итак, завтра рано утром мы выезжаем! Ты понял меня, Дагбек?

Дагбашев испуганно замотал головой:

— Что ты задумал, Гашем? Я не поеду с тобой, езжай один. Клянусь, я болен!..

Субханвердизаде метнул на собеседника уничтожающий взгляд:

— Болен?.. Езжай лечиться в Баку!.. Только немедленно! Чтобы завтра же ноги твоей здесь не было!.. Ты мне только мешать будешь!.. Слышишь? Трус!.. Уезжай!..

— Я хотел… Вчера ходил к товарищу Демирову. Он не дал согласия на мой отъезд…

Субханвердизаде подозрительно сощурился:

— Вот как?! Ходил, говоришь, к товарищу Демирову? Ну и что же он сказал тебе — наш дорогой секретарь?

Дагбашев громко вздохнул:

— Я же говорю тебе: не отпустил.

— А что посоветовал? Может, велел тебе заранее подыскать хорошее местечко на кладбище?

— Сказал: потерпи…

— «Потерпи!.. Потерпи!..» — взорвался Субханвердизаде истерическим возгласом. — Придерживает он тебя здесь!.. Подозревает… Или ты, Дагбек, не догадался еще?! Хочет устроить тебе очную ставку с твоим другом Зюльматом!

— Перестань, Гашем!.. — плаксиво протянул Дагбашев.

— Да, да! — перебив его, продолжал Субханвердизаде. — Он вас, голубчиков, сведет лицом к лицу!.. А потом ты сдохнешь! Точнее — тебя поставят к стенке как врага народа! Ну, говори, ты хочешь, чтобы тебя шлепнули?..

— Упаси аллах, Гашем!..

Субханвердизаде презрительно скривил губы:

— Аллаха вспомнил?! Нет, Дагбек, теперь аллах не поможет тебе!.. Только черт!.. Только шайтан!.. Имей в виду, завтра на рассвете мы выезжаем навстречу гиясэддиновскому отряду!

— Хорошо, — согласился Дагбашев.

— С вечера позаботься о лошади, вели дать коню побольше овса! Дорога будет трудная. Учти это!

— Сделаю, Гашем.

— А после этого сразу же уедешь в Баку, отвезешь письмо. Проветришься там, покутишь. Денег я тебе отвалю…

Дагбашев немного приободрился.

— Тогда выпьем за нашу успешную дорогу! — предложил Субханвердизаде, беря в руки бутылку с остатками коньяка, поднял ее, посмотрел на свет: — Э, да здесь на донышке осталось! — Поднялся, достал из буфета еще одну бутылку и стакан для гостя, налил по полному стакану ему и себе, взял в руку свой, подмигнул Дагбашеву: — Ну, товарищ прокурор, за наши успехи!

Они выпили. Закусили яблоками, лежащими в тарелке на столе.

Несмотря на выпитое, Субханвердизаде почти не ощущал хмеля в голове. Однако настроение его заметно поднялось.

Повеселел от коньяка и Дагбашев. Он всегда хмелел быстро. Выпив, обычно становился говорливым и беспечным, любил похвастать.

— Ты был у Гюлейши? — спросил Гашем гостя.

— Был… — Дагбашев ухмыльнулся самодовольно. — На то она и Гюлейша!

— Когда был?

— Как ты и велел, вчера… Впрочем, я заглянул бы к ней и без твоей просьбы, Гашем… Или я не мужчина?!

— Ну и как, разговор у вас состоялся?

Дагбашев сально осклабился:

— Не только разговор, Гашем!.. Кое-что еще… Ты не ревнуешь?

Субханвердизаде не был расположен шутить. Одернул гостя:

— Перестань паясничать, Дагбек!.. Говори о деле! Что Гюлейша сказала тебе?

— Колеблется. Говорит: боюсь!

Субханвердизаде хлопнул ладонью по столу:

— Врет! Ничего она не боится! Деньги ей нужны, желтенькие!.. Плату требует вперед, вот что означает это ее «боюсь»!.. Такие, как она, ничего не боятся, Дагбек! Наоборот, сам шайтан обходит таких стороной — трусит!.. Уж я эту добренькую Гюлейшу знаю как облупленную!

— Еще бы! — хихикнул захмелевший Дагбашев. — Вы с ней давнишние дружки, Гашем. Говорят: старая дружба — не старый корабль: не тонет!.. Сознайся, Гашем, сладко ты с ней проводил время, когда она была помоложе!..

— Ну, перестань! — морщась, оборвал Гашем гостя. — Ближе к делу, Дагбек! Так как ты думаешь, поможет она нам?

— Думаю — да!

— Ты назвал ей Баладжаева?

— Все выложил напрямик, Гашем. Открыл ей карты… Хоть и не до конца. Твоего имени я ей не назвал.

— Правильно сделал! Ну, а дальше? Не тяни. Расскажи по порядку, как все было!

Дагбашев налил в свой стакан остатки коньяка из бутылки. Выпил. Начал рассказывать:

— Ну, пришел я к ней вчера, поздно уже было, часов десять… Детишки ее спят в другой комнате… То да се, сам понимаешь, выпили с ней, закусили, помиловались… После этого я и завел разговор. Сказал: «Надо, говорю, отправить к праотцам этого Баладжаева, он ведь тебе только помеха!» А она мне: «Ладно, говорит, не хитри! Не такой уж ты добросердечный, чтобы обо мне заботиться, знаю я тебя! Догадываюсь, говорит, кто тебя подослал ко мне с этим делом. Он и сам бы мог заглянуть, лично переговорить…» — Дагбашев пояснил: Это, Гашем, она на тебя намекала…

— Хитрая, стерва! — буркнул Субханвердизаде. — Дальше, дальше, Дагбек! Продолжай!..

— Я говорю ей: «Да что ты, голубка Гюлейша!.. Не выдумывай, чего нет… Ведь у нас, говорю, с тобой любовь, мы с тобой славно дружим, мне близки твои интересы, а обнимать и любить, говорю, как сама понимаешь, все-таки приятнее заведующую райздравотделом, а не какую-то там копеечную санитарку — выдвиженку в день Восьмого марта! Поэтому, говорю, я и думаю, что Беюк-киши Баладжаеву лучше уйти с твоей дороги. Сам он, конечно, не уберется… А момент, говорю, сейчас самый благоприятный. Все знают, что он болеет, даже в Баку известно… А раз, говорю, человек долго болеет, то ясно, он и умереть может в любой момент. И никто этому не удивится, никто никого ни в чем не заподозрит… Не упускай, говорю я ей, благоприятного момента, голубка Гюлейша!..»

— Ну, ну! — нетерпеливо бросил Субханвердизаде. — Что дальше?

— «Напои, говорю я ей, ошибочно своего начальничка каким-нибудь сильнодействующим хорошим лекарством. Пусть, к примеру, заснет, говорю, да так крепко, чтобы только ангелы могли его разбудить на том свете, дабы с рук на руки передать в распоряжение вечно юных и прекрасных гурий!.. И всем, говорю, будет хорошо: и тебе, Гюлейша, и нашему уважаемому Беюк-киши, и гуриям, которых наш опытный фельдшер и заврайздра-вом будет обнимать и любить».

— Короче! — перебил Субханвердизаде, теряя терпение. — К черту твое красноречие!.. Что она?.. Что Гюлейша?!

— «Боюсь, говорит, я, Дагбек. Сделать, говорит, все можно, даже лекарство, говорит, у меня есть для этого очень даже подходящее, только боюсь!.. Подумать, говорит, надо, прикинуть все. Я буду думать, и вы там, говорит, поломайте головы. Может, говорит, и без меня обойдетесь, придумаете что-нибудь. А не придумаете — тогда приходите, поговорим. Лучше, конечно, если я вам не понадоблюсь, говорит. Никогда я, говорит, еще такого не делала! Боюсь! Аллаха боюсь!..».

— Врет! — рявкнул Субханвердизаде. — Аллаха она, распутница, видите ли, испугалась!.. Задаток выманивает, продажная тварь! Ладно, Дагбек, дадим ей аванс! Я сам этим вечером загляну к ней. Против золота она не устоит! И завтра же Баладжаев уснет навеки, да упокоит его душу аллах! А нас с тобой завтра в городе не будет! Чем не алиби?.. Мы поедем улаживать самое важное дело.

Опять тревога мелькнула в глазах гостя:

— Уладим ли, Гашем?

— Должны!

— Тогда наливай еще! — попросил Дагбашев, покосившись на пустые бутылки. Есть что?

Субханвердизаде молча поднялся и, чуть пошатываясь, направился к буфету. Гость ушел от Субханвердизаде уже в сумерках.

На третий день около полудня горы словно бы раздвинулись, и отряд, выйдя из Белого ущелья, называемого так из-за цвета его скал, вступил наконец-то в долину Акеры.

Позади осталась наиболее трудная часть пути.

Все радовались встрече с дорогой, не очень хорошей — каменистой, ухабистой, с бесконечными выбоинами, часто глубокими и с водой, с грязью, — но все-таки дорогой, которая шла вдоль довольно широкого каменистого, галечного русла реки. Эта дорога то приближалась к Акере почти вплотную, то уходила от нее в сторону вдоль старого сухого ложа реки, то начинала карабкаться вверх на гору, обходя «туннели», в тех местах, где долина вдруг сужалась, образуя узкие, крутые скалистые ворота, сквозь которые внизу мчался с гулом мощный пенистый водяной поток.

Отряд порядком растянулся. Пешие и конные двигались вперемешку. В середине находился обоз из взятых в деревне Джиджимли четырех арб, влекомых медлительными быками. На трех из них, на толстых и мягких подстилках из сена и тюфяках ехали раненые (из легкораненых лишь те, кто потерял много крови и затруднялся идти). На одной арбе везли тела убитых — Хосрова и Джафара Махмудова.

Тело Ярмамеда в Джиджимли забрали родственники покойного, прибывшие из Чайарасы. Четверо всадников, печальные, суровые, завернули большое тело Ярмамеда в две бурки, обвязали его поперек черными женскими платками; один из них сел на лошадь, другие бережно подали ему тело, и все четверо двинулись по тропе напрямик через горы в родную скорбящую деревню, поторапливая рослых, сильных коней.

В последние дни сильно похолодало. Небо хмурилось. За ночь вода, оставленная в котелке, промерзала почти до дна. Днем порой сквозь низкие свинцовые тучи проглядывало солнце.

Но теплее от него не становилось. Не переставал дуть пронизывающий северный ветер.

Люди в отряде сильно страдали от холода, особенно ночью. Спасались у огромных костров. Благо дров экономить не приходилось. Однако с непривычки у костра не очень-то поспишь: лежать приходилось прямо на земле. Одному боку жарко — другой замерзает.

Около полудня Гиясэддинов и Балахан, ехавшие рядом верхом почти в самом хвосте отряда, заметили вдали на дороге двух всадников, поторапливающих своих коней им навстречу.

— Интересно, кто это может быть? — зымолвил Балахан, напрягая зрение. — Не к нам ли едут? К добру ли?..

— А вот мы это сейчас узнаем, — отозвался Гиясэддинов, поднося к глазам бинокль, висевший у него на груди. Посмотрев, молча передал бинокль Балахану. Ты прав, Балахан, это — к нам! А вот к добру ли — не знаю…

Балахан глянул в бинокль. Не удержавшись, присвистнул:

— Вот это гости! Не ожидал!..

Гиясэддинов иронически бросил:

— Гашем Субханвердизаде! Собственной персоной! В сопровождении ближайшего соратника и друга Дагбека Дагбашева!

— Странно, товарищ начальник! Что им здесь надо?

— Странного в этом ничего нет, Балахан, — понизив голос, сказал Гиясэддинов. — Все очень даже закономерно… Надо усилить конвой Зюльмата! Поручаю это лично тебе… Теперь слушай меня!.. Поедешь позади бандита! Следи за Гашемом. Исполняй!

— Есть! — ответил Балахан и, тронув ногами бока коня, затрясся рысью по обочине дороги вперед к тому месту, где под конвоем шел Зюльмат.

Гиясэддинов направил своего коня в голову отряда.

Немного погодя Субханвердизаде и Дагбашев осадили перед ним взмыленных, разгоряченных лошадей.

«Спешили, голубчики! — подумал Гиясэддинов. — Ну-ну!.. Интересно: чем вы нас обрадуете? Чем удивите?..»

— Здравствуй, Алеша! — сказал Субханвердизаде, делая скорбное лицо. — Какое горе!.. Я слышал, мы потеряли нашего Хосрова!..

Дагбашев тоже поздоровался:

— Добрый день, товарищ начальник!

Гиясэддинов, не останавливая коня, сухо кивнул в ответ на приветствия. Субханвердизаде и Дагбашев поехали рядом с ним.

— Где его тело, Алеша? — спросил как ни в чем не бывало Субханвердизаде, делая вид, будто не замечает холодности Гиясэддинова.

Тот сделал движение головой:

— Там, на арбе…

Субханвердизаде и Дагбашев повернули коней, отъехали от него.

Гиясэддинов остановился на обочине, пропуская отряд, начал наблюдать за Гашемом.

Субханвердизаде приблизился к арбе с телами убитых, спешился, передал поводья своего коня Дагбашеву, который остался в седле. Сняв шапку, пошел следом за арбой. Откинул край бурки, которой были покрыты тела Хосрова и Джафара Махмудова. С минуту скорбно смотрел на безжизненные лица убитых. Затем, повернув голову, увидел идущую рядом Рухсару, бледную, осунувшуюся, печальную. На девушке была телогрейка, ватные брюки и армейские сапоги, поэтому-то Гашем не узнал ее сразу. Смутился, кивнул ей:

— Добрый день, Рухсара, дочь моя!.. Несчастье-то какое!.. Бедный Хосров!.. Такой был замечательный парень!..

Рухсара, закусив губу, отвернулась от Гашема. Не сказала ни слова.

Субханвердизаде опять сел на лошадь. Спросил громко, с наигранной злостью:

— А где этот сукин сын Зюльмат?.. Хочу взглянуть на его мерзкую рожу!..

Кто-то из идущих рядом бойцов ответил ему:

— Вон он — шагает впереди под конвоем! Вы только что проехали мимо него, товарищ Субханвердизаде!..

— Это который же?..

— Да вон, желтоусый!.. В лохматой папахе!.. Рука у него на перевязи!

Субханвердизаде притворялся: он увидел Зюльмата тотчас, как только подъехал к Гиясэддинову.

Ему очень хотелось сразу же направить коня к тому месту, где немного впереди первой арбы шагал, понурив голову, бандит. Однако он, удержав себя, не сделал этого. Сказал себе:

«Не надо спешить!.. Действовать только наверняка!.. Этот пес Гиясэддинов настороже… Кстати, где он?»

Глянул по сторонам, будто невзначай.

Гиясэддинов ехал чуть позади и смотрел в его сторону.

Субханвердизаде выругался в душе.

«У-у, собака!.. Настырный чекист!.. Следишь, татарская рожа?! Хитрая лиса!»

Он снова подъехал к арбе с убитыми. Начал смотреть на лица покойных. Опять взглянул туда, где шел Зюльмат, подумал с сожалением:

«Почему ты не околел, негодяй?! Почему тебя не убили в бою?! Почему ты сдался в плен татарину?.. Почему?! Почему не забрал нашу общую тайну в могилу?! Теперь вот гибнуть приходится из-за тебя!.. Мерзавец!..»

Субханвердизаде покосился в сторону Гиясэддинова:

«Задремал он, что ли, в седле?.. Или притворяется, косоглазый черт?! Может, нарочно опустил голову?..»

Решившись, направил лошадь вперед.

…Зюльмат увидел Гашема и Дагбашева, едва они подъехали к отряду. Еще больше помрачнел. Думал с горечью:

«Вы вот, джигиты, на лошадках гарцуете, а я за вас к стенке пойду! Начальнички!.. Любители загребать жар чужими руками!.. Только обманывали!.. За кос водили!.. Ублюдки!..»

Вдруг за спиной его, совсем близко, грохнул выстрел. Пуля просвистела над головой. Справа на дороге рядом с обочиной брызнул земляной фонтанчик.

Зюльмат обернулся и увидел: рядом, сбоку, чуть позади, два всадника. Один из них — Гашем Субханвердизаде. Другой, в военной форме, в чекистской фуражке, сжимает рукой его кисть, поднятую вверх. В руке Гашема — наган.

Вот военный обезоружил его.

Гашем, с буро-малиновыми пятнами на лице, возбужденный, тяжело дышит, бормочет:

— Зачем ты помешал мне, Балахан?! Не на развод же вы хотите оставить этого сукиного сына, этого бандита?! Не мог я сдержаться, клянусь!.. Сейчас увидел на арбе покойного Хосрова — и сердце закипело!.. Напрасно ты не дал мне его прикончить!.. Зря, Балахан, зря!..

На миг взгляды Гашема и Зюльмата встретились. Бандит смотрел через плечо холодно, презрительно, с ненавистью. Потом отвернулся.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Их разделял большой казенный письменный стол, обтянутый зеленым сукном, на котором стояли телефонный аппарат, простенький чернильный прибор, лампа с черным пластмассовым колпаком и перекидной календарь.

Это на первый взгляд. А вообще-то их разделяло уже нечто гораздо большее, чем это расстояние в полтора-два метра, — нечто относящееся к категориям отнюдь не физическим, а духовным, точнее — моральным, даже, пожалуй, можно сказать социально-правовым.

«Беседа» их продолжалась уже более часа.

Оба сидели в кабинете Гиясэддинова: Алеша — на своем месте, Гашем Субханвердизаде — напротив, оба — внутренне собранные, напряженные, хотя внешне старались не показывать этого.

За окном с железной решеткой сгущались серые осенние сумерки.

Яркая лампа, стоявшая сбоку на столе с поднятым колпаком, хорошо освещала лица обоих.

Разговор их носил довольно определенную форму: Гиясэддинов задавал вопросы, Гашем Субханвердизаде отвечал.

Отвечал Гашем по-разному — то просто, спокойно, то с усмешкой, иронически, то язвительно, с издевкой, то грубо и резко, то с раздражением.

Держал он себя независимо, даже нагловато, сдаваться не собирался. Удары парировал уверенно, ловко. Изумление, с каким встречал некоторые вопросы собеседника, казалось вполне искренним и неподдельным.

Разговор этот не был неожиданностью для Гашема. Он готовился к нему давно, скрупулезно, тщательно. Им были заранее предусмотрены все возможные варианты обвинений против него, все возможные каверзные вопросы и подвохи; на все это он приготовил четкие, обстоятельные, логичные, с его точки зрения, ответы и объяснения.

Словом, Гашем пришел на эту «шахматную партию» в райотдел ГПУ вполне в форме. Он готов был к борьбе.

И тем не менее он слышал, как тревожно стучит в его груди сердце, чувствовал, как неприятно холодеет под ложечкой.

Что касается Алеши Гиясэддинова, он пока лишь, как говорится, вел разведку перед боем, перед заключительной, лобовой атакой. Прощупывал противника, уяснял его позиции, намерения, моральный дух и прочее.

В исходе боя он не сомневался, однако считал своим долгом провести его по всем правилам «военного искусства».

Гиясэддинов беспрерывно курил. И это был признак его немалого внутреннего напряжения.

Он видел, что перед ним сидит не какой-нибудь мелкий вредитель, проходимец, жулик, а коварный, опытный враг. Махровый! Государственный преступник! Один из руководителей подрывной деятельности против советской родины!

Но вот атака началась!

Неожиданно Гиясэддинов спросил:

— Скажите, пожалуйста, кто убил Сейфуллу Заманова? Вам известно это?

Субханвердизаде изобразил на лице удивление, пожал плечами, ответил спокойно:

— По-моему, мы в свое время уже выяснили, как это произошло. Странный вопрос, Алеша! Какой смысл задавать его?

— Ошибаетесь, Гашем. Выяснять это мы начинаем только сейчас. — Гиясэддинов сказал это тоже очень спокойно, словно бы даже небрежно.

— Как, разве что-то еще не ясно?.. Ну хорошо, тогда давайте выясним… Я всегда готов разделить с другими хлопоты по выяснению обстоятельств любого нужного дела. Как говорится, чем могу — помогу!

— Я у вас спрашиваю: кто убил председателя Контрольной комиссии Сейфуллу Заманова? Кто убийца?

Субханвердизаде несколько секунд в упор, нагловато смотрел на Гиясэддинова, собираясь с мыслями. Заговорил:

— Тебя, Алеша, интересует, кто убийца Сейфуллы? Ты это сам отлично знаешь… Но я могу сказать… Заманова убил человек, который одно время скрывался от советской власти в лесу вместе с бандитами, которому ты потом почему-то простил его грехи, которого ты вооружил, прибрал к рукам, затем взял с собой, идя на Зюльмата… Имя этого человека — Ярмамед! Его уже нет в живых, он убит на Красных скалах!.. Как убит, почему убит, кем, с какой целью — это, мне кажется, ты знаешь, лучше меня!.. Очевидно, кому-то понадобилось спрятать концы в воду!.. Ты не согласен со мной?.. Впрочем, что об этом много говорить?.. Ну, шпокнули Ярмамеда — и черт с ним!.. Туда ему и дорога!.. Как говорится, собаке — собачья смерть!.. Я тебя ни о чем не спрашиваю, Алеша… Я не очень любопытный…

Гиясэддинов закурил новую папиросу. Тихо сказал:

— Ярмамед умер геройской смертью!

Субханвердизаде пожал плечами, развел руки в стороны:

— Не видел, не знаю!.. В героизме его позволю себе усомниться. У меня на этот счет есть свое мнение, у тебя, Алеша, очевидно, свое… Позволю себе также задать тебе вопрос: уж не собираетесь ли вы поставить на его могиле мраморный памятник? Может, еще и красную звезду водрузите на этом памятнике? Ну-ну!.. Оправданный тобой, реабилитированный тобой бандит умерщвлен, однако это не поможет тебе скрыть тот факт, что винтовка, выстрелившая в Сейфуллу Заманова, была выдана Ярмамеду не кем иным, как тобой, здесь, в ГПУ… Сомневаюсь, чтобы это можно было умолчать! Наверное, ты и сам отлично понимаешь это. Я с тобой говорю откровенно, Алеша… Этот разговор, разумеется, останется между нами. Но мы-то с тобой знаем подоплеку всего дела… Допустим, Демиров не в курсе, но ведь я, Алеша, — стреляный воробей, как говорят русские!.. Учти, меня на мякине не проведешь! Мне все известно. Надеюсь, ты понимаешь это, дружок? А Ярмамед твой — бандит! Бандюга!..

Гиясэддинов выдержал паузу. Поднес ко рту папиросу, затянулся, выпустил дым в сторону окна. Сказал почти бесстрастно:

— Может, все-таки в Сейфуллу стрелял, точнее — направлял руку его наемного убийцы кто-нибудь другой — действительно бандит, только ловко маскирующийся, высокопоставленный бандит, если можно так выразиться?..

Субханвердизаде сощурился, усмехнулся, мотнул головой:

— Прямо-таки тайны мадридского двора, Алеша!.. Впрочем, если ты располагаешь какими-нибудь неопровержимыми фактами, если у тебя есть какие-то новые доказательства — выкладывай их! Я готов послушать… Но ты должен был сказать мне обо всем откровенно и своевременно!.. Что за игра в кошки-мышки? Зачем таишься от меня? Нехорошо! Некрасиво! Это мне не нравится, Алеша!

Снова наступило молчание. Гиясэддинов думал о чем-то, морща лоб, затем сунул в рот потухшую папиросу, несколько раз затянулся впустую, взял со стола спички, прикурил. Перевел взгляд на Субханвердизаде.

— Скажите, пожалуйста, Гашем, от кого исходило указание умертвить Баладжаева?

На миг Субханвердизаде смешался. Но только на миг. В глазах его мелькнула растерянность. Он тотчас взял себя в руки. Рассмеялся громко, нарочито весело. Покачал головой:

— Ах, Алеша, Алеша!.. Смотрю я на тебя и удивляюсь. Как будто неглупый человек, а говоришь какие-то странные вещи. Я не понимаю, о чем ты спрашиваешь?.. При чем тут покойный Баладжаев?.. Какое указание?.. Кто его хотел умертвить?.. Что за чушь?! Человек болел — и сам умер… Но при чем здесь мы, скажем, ты или я?.. Объясни, ради аллаха!

— Нет, это вы должны объяснить нам.

— Что объяснить?

— Вы слышали. Я спросил: от кого исходило указание умертвить Баладжаева?

Субханвердизаде нахмурился:

— Вот что я тебе скажу, Алеша!.. Чувствую, кто-то пытается оговорить меня, настраивает тебя против меня. Что ж, недоброжелателей у меня немало… Но если вопрос стоит так, как поставил его ты, тогда пусть этот недруг выйдет открыто, пусть поднимет забрало, пусть покажет свое лицо!.. Чего прячется в тени?.. И пусть нас рассудят люди, народ!.. Нет, дорогой Алеша, меня такими вопросами не запугаешь!

Гиясэддинов, сохраняя на лице невозмутимость, выпустил к потолку струю дыма. Усмехнулся:

— Вы, я вижу, прямо-таки дракон! — Он пристально посмотрел в глаза Гашема.

Субханвердизаде выдержал его взгляд, ответил, растягивая слова:

— Может, и дракон, однако зря человека глотать не буду! Но уж если меня вынудят!.. — Он сделал эффектную паузу. Гиясэддинов спокойно заметил:

— Говорят: не рой другому яму — сам в нее попадешь!..

— Вот пусть в нее и попадет тот, кто подкапывается под меня! — буркнул Субханвердизаде.

— Я про яму сказал, имея в виду Баладжаева, — пояснил Гиясэддинов. — Да, так кто все-таки дал указание умертвить фельдшера Беюк-киши?

Субханвердизаде процедил раздраженно:

— Я уже сказал тебе, что не понимаю, о чем ты спрашиваешь… Ты, мне кажется, хочешь, чтобы кровь выступила в том месте, где даже рукой не почесали…

Гиясэддинов перебил его:

— Я требую, чтобы вы правдиво отвечали на мои вопросы! Вам понятно?..

— Это что — официальный допрос? — хмуро спросил Субханвердизаде.

Опять усмешка тронула губы Гиясэддинова:

— Да нет, я просто так спрашиваю, из любопытства… Я ведь человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Так, кажется, говорили древние? Словом, будем считать, что мы ведем задушевную беседу!

— Хороша задушевная беседа! — качнул головой Субханвер-дизаде. — Захотелось побеседовать, Алеша, мог бы сам заглянуть ко мне. А то прислал Балахана: вас вызывают в отдел немедленно и так далее… Балахан на улице ни на шаг от меня не отходит — словно конвоирует… Нет, мне такие шутки не нравятся. Учти это, Алеша!

— Да вы не волнуйтесь. Спокойнее!

— А я и не волнуюсь. Мне волноваться нечего… Моя совесть чиста, Алеша!

— Вот и отлично. Раз, как говорится, крестьянин луку не ел, то и нутро у него не должно гореть. Ведь так?.. Мудрые все-таки есть поговорки у народа!.. Словом, Гашем, мы с вами беседуем, выясняем кое-что, ведем разговор… Не так ли?

Субханвердизаде промолчал.

Гиясэддинов курил, не спуская глаз с его лица.

— Я догадываюсь, в чем дело, — заговорил наконец Гашем. — Думаешь, не понимаю?.. Ты действуешь заодно с Демировым, по его указке… Все знают, что мы с ним на ножах… Приготовили иголочки, пытаетесь уколоть меня ими?.. Однако не забывайте: у одних могут быть иголки, а у других — кое-что и поопаснее, скажем — цыганская игла!.. Сам ведь только что сказал: кто роет ближнему яму — сам в ней и очутится!..

— Мы несколько отвлеклись, — сказал Гиясэддинов. — Давайте ближе к делу!.. Я еще раз спрашиваю, кто дал указание умертвить Баладжаева?

Субханвердизаде сердито сверкнул на него глазами:

— Что за постановка вопроса?.. Я вижу, тебе, Алеша, везде мерещатся одни убийства! Или нервы сдают? Заработался?! Тогда езжай — подлечись! Честное слово, вопрос о тебе надо поставить прямо-таки на бюро райкома! Выходит, человек не может и сам умереть? Обязательно его должны убить?.. Да у тебя, Алеша, мания видеть во всем злой умысел!.. Лечись, дорогой мой, лечись, пока болезнь не запущена. Может, дать тебе по линии профсоюза бесплатную путевку в Кисловодск? Только пожелай — через час путевка будет лежать у тебя на столе! В лучший санаторий! И деньгами на дорогу ссудим — из фонда помощи активу. Ну, поедешь?

Гиясэддинов перебил его:

— Кто дал указание умертвить фельдшера Баладжаева?

Субханвердизаде раздраженно поморщился:

— Опять двадцать пять! Я ему: стриженый, а он мне: нет, бритый! Я же толкую тебе, Алеша, почему ты думаешь, что Баладжаев не умер сам?.. Человек давно тяжело болел, все это знают. Кстати, в день его кончины меня не было в городе! Я лишь сегодня после обеда приехал из района. После встречи с твоим отрядом в долине Акеры я поехал по делам в армянскую деревню Тех. Еще ничего не знаю. Звонил Дагбашеву в прокуратуру, мне там сказали: он тяжело заболел, вчера уехал в Баку лечиться… Значит, на твой упорный вопрос можно ответить следующим образом: указание умертвить Баладжаева дала сама судьба. Рок!.. Да упокой аллах бедную душу Беюк-киши!..

— Рано вы записали Баладжаева в покойники! — сказал, лукаво улыбаясь, Гиясэддинов. — Нашему фельдшеру повезло, его не смогли умертвить!

Гашем нахмурился:

— Что значит — не смогли умертвить?.. Опять ты за свое?.. Повторяю, лечиться тебе надо, Алеша, к невропатологу обратись! — Он передразнил: — «Не смогли умертвить!.. Не смогли умертвить!..» Я говорю, ты — маньяк, дорогой!.. Кто не смог умертвить?.. Кого не смогли умертвить?.. Ничего не понимаю!

— Сейчас я все подробно объясню. — Гиясэддинов продолжал насмешливо улыбаться. — У Гюлейши не хватило духу дать Баладжаеву смертельную дозу снотворного, как вы ей велели. В последний момент у нее дрогнула рука… Она раскаялась! Не пошла на поводу у матерого убийцы.

— Значит, Баладжаев жив?

— Да, жив и невредим.

Субханвердизаде нагло съязвил:

— Что ж, если Беюк-киши еще жив, почему бы тебе не отправить его по небесной дорожке вслед за Ярмамедом?! Потом свалишь вину на кого-нибудь, скажем, на того же меня!..

Гиясэддинов был невозмутим. Спросил как ни в чем не бывало:

— Словом, Гашем, вы ничего не хотите сказать мне по существу этого дела?

— Дела?!

— Да, дела! Я имею в виду подстрекательство к убийству человека!

— Чушь какая-то!

— Может, вы и Гюлейшу не знаете, не знакомы с ней?

— Какую еще Гюлейшу?!

— Гюлейшу Гюльмалиеву, ту самую, которая сейчас временно исполняет обязанности Баладжаева.

Субханвердизаде потер пальцами лоб:

— Что-то припоминаю… Слышал… Работает, кажется, в системе здравотдела какая-то особа — не то Гюлейша, не то Беновша, кто их там знает… А в чем дело? Объясните толком.

— Значит, вы лично не знакомы с Гюлейшой Гюльмалиевой?

— Не знаком. А что такое? Из-за чего сыр-бор?

— А вот Гюлейша утверждает, что хорошо вас знает, даже слишком хорошо! Что вы на это скажете?

— Еще бы!.. Как она может не знать главу райисполкома?.. Кто меня не знает в этом районе?

Гиясэддинов откинулся на спинку стула и опять начал закуривать. Спросил:

— Короче говоря, вы отрицаете свое знакомство с вышеупомянутой Гюлейшой?

— Категорически!

— Позволю заметить вам, Гашем, что вы говорите явную ложь!

Субханвердизаде вспыхнул:

— Я не понимаю, чего ты добиваешься от меня своими более чем странными вопросами? Куда ты клонишь?

Гиясэддинов молча курил. Потом произнес иронически:

— Я ведь уже вам сказал: мы беседуем! Или, может, вы устали?

Субханвердизаде кивнул на дверь с плотными портьерами:

— Когда я устану, я поднимусь, распахну пинком ноги эту дверь и уйду только ты меня и видел! Имей это в виду. Не забывай, кто я такой! Однако мне не понятно, почему ты так нехорошо разговариваешь со мной?! Откуда в тебе эта неприязнь ко мне, Алеша? Недобро, очень недобро ты беседуешь со мной. В чем дело, объясни?

— Недобрый человек даже правду норовит представить в недобром свете! заметил Гиясэддинов. — Все готов исказить, лишь бы самому выйти сухим из воды!.. Или вы, Гашем, считаете себя яснее месяца, светлее солнца?

— Ты, я вижу, неплохо усвоил наши пословицы и поговорки! пренебрежительно сказал Субханвердизаде. — Так и сыпешь ими направо и налево!

— Ничего удивительного. Вырос в этих краях, среди азербайджанцев.

— Знаю, нашим хлебом вскормлен… Оттого, наверное, и норовишь ухватить нас, азербайджанцев, покрепче за горло? Платишь нам за наше добро?

Гиясэддинов снова усмехнулся:

— Лично вас я пока еще за горло не схватил, Гашем. Это у нас еще впереди. Не будем торопиться! Пока что мы просто беседуем… Ведем дружеский разговор. Не так ли?

Субханвердизаде набычился;

— Что тебе надо от меня? Объясни! Что ты мудришь?.. Зачем вызвал?..

Гиясэддинов почувствовал: выдержка начала изменять Субханвердизаде. Он ответил неторопливо:

— Так ведь я только что сказал: вызвал — хочу поговорить, побеседовать, отвести душу.

— Повторяю, ты недобро со мной разговариваешь, Алеша!

— В народе говорят: что посеешь — то и пожнешь! Вот еще одна поговорка.

Субханвердизаде натянуто, фальшиво рассмеялся:

— Ты, Алеша, можно сказать, мешок, набитый поговорками.

Гашем, привстав со стула, протянул руку к лежащей на столе пачке «Казбека», открыл ее, предложил прежде Гиясэддинову. Тот показал ему свою дымящуюся папиросу:

— Так я же курю… — Добавил с усмешкой: — Вы, я вижу, стали вдруг рассеянный, даже таких очевидных вещей не замечаете!.. Что это с вами стряслось?

Субханвердизаде начал суетливо шарить по карманам, отыскивая спички. Нашел, торопливо закурил.

Гиясэддинов обратил внимание: руки Субханвердизаде мелко дрожат. Подумал: «Да, голубчик, сдают твои нервишки!..»

— Итак, с Гюлейшой вы незнакомы? — спросил он снова.

Субханвердизаде угрюмо подтвердил:

— Да, не знаком.

— Хорошо. Очень хорошо… Допустим, незнакомы. Ну, а скажите, вы знаете Рухсару-ханум?

Субханвердизаде удивленно вскинул вверх брови:

— Это еще кто такая?

— Неужели не знаете? Странно! — Гиясэддинов широко улыбнулся. — Она же вам, кажется, банки ставила. Рухсара Алиева, девушка, такая миловидная, ее здесь все у нас зовут Сачлы!.. Банки ведь вам ставили?

— Это когда я болел — лежал с температурой за сорок?!

Гиясэддинов тихо засмеялся:

— Вы хотите сказать, что ничего не помните? Так вас следует понимать? Может, вы хотите сказать даже нечто большее? Мол, были не в себе, лежали без сознания?.. А разве может человек без сознания руководить своими поступками и тем более отвечать за них? Не это вы хотели сказать?

Субханвердизаде сердито засопел:

— Я опять не понимаю тебя! Куда ты гнешь?

Гиясэддинов взял спички, не спеша зажег потухшую папиросу, сделал две-три затяжки. Вскинул глаза на Гашема:

— Вам был задан вопрос: знаете ли вы Рухсару Алиеву — Сачлы? Если не трудно, ответьте на него.

— А я тебя спрашиваю, куда ты клонишь? Ну, ставила мне банки какая-то девушка… Как звать ее — не знаю. Что с того?.. Может, ты услышал какую-нибудь сплетню?.. Так ведь у нас любителей распускать сплетни достаточно. Но сплетня — это сплетня… Неужели ты способен поверить тому, что болтают кумушки на улицах?.. Смешно!.. Посмотри на мои седые волосы!.. Я пожилой человек… Или я кто, по-твоему?.. Легкомысленный мальчишка?.. Кудрявый Тель-Аскер какой-нибудь?.. Я тебя спрашиваю, кто я такой?

Глаза Субханвердизаде возмущенно сверкали.

Гиясэддинов, пристально глядя на него, барабанил кончиками пальцев по столу. Думал: «Ну, актер!.. Можно сказать, зря загублен талант!..» Бросил многозначительно:

— Разве вы сами не знаете, кто вы такой?

— Знаю. Я — один из руководящих работников района! И прошу тебя, Алеша, не забывать этого!..

— Я ничего не забываю.

— Нет, ты забываешь! — Субханвердизаде повысил голос. — Ты не следишь за своими словами!

— Что же я сказал вам особенного? По-моему, я вполне корректен с вами. Сидим, беседуем…

— Это по-твоему. А по-моему, ты уже давно вышел из рамок приличия, перешагнул все дозволенные тебе границы! — Субханвердизаде говорил, все больше и больше раздражаясь. — Задаешь какие-то двусмысленные вопросы, подпускаешь шпильки, на что-то намекаешь!.. А тон какой у тебя?! Имей в виду, Алеша, я тебе не какой-нибудь там простачок! Я — тот бывалый араб, что в пустыне похоронил верблюда, но сам все-таки уцелел, не погиб!..

— Не спешите! — остановил собеседника Гиясэддинов. — Зачем же раньше времени хоронить верблюда? Может, вам еще придется отправиться на этом верблюде в далекое паломничество!

Субханвердизаде выпалил:

— Тогда и ты поедешь со мной! Совершим это далекое путешествие вместе! Веселее будет!

— О нет, не того зовете! — отозвался язвительно Гиясэддинов. — Я не очень-то религиозный мусульманин.

— Сам это вижу. Татары давно уже не те, сильно переменились! Но я все-таки согласен прихватить тебя с собой, Алеша, хоть ты и изменил родной вере! Слышал поговорку? Кто в рай собрался — ищет себе попутчика…

— Поговорку такую я слышал, только вы ее несколько исказили: не «в рай», а «в ад» — надо говорить. Учтите это! А тот, кто идет в рай, тот, напротив, стремится попасть туда в одиночку: чтобы все гурии достались ему одному!

Субханвердизаде мрачно ухмыльнулся:

— Ничего, я не жадный. Вдвоем будет все-таки веселее.

Помолчали, сверля друг друга враждебными взглядами. Гиясэддинов продолжал допрос:

— Значит, вы не знаете девушку с прозвищем Сачлы? Я говорю про Алиеву Рухсару Халил-гызы…

— Имя знакомое…

— Я вам сейчас напомню. По вашему указанию эту девушку вызывали в прокуратуру, допрашивали, издевались, затем отпустили на поруки. Позавчера, в тот день, когда вы сделали попытку убить Зюльмата, буквально за несколько минут до этого вы поздоровались с Рухсарой Алиевой, даже назвали ее по имени. Девушка шла за арбой, на которой были убитые…

— Ах, вспомнил! — перебивая, воскликнул Субханвердизаде. — Так ты о ней говоришь?! Как же, как же, я знаю эту Рухсару!.. Очень хорошо знаю! Славная девушка!.. Теперь я все вспомнил, Алеша… Действительно, шли какие-то разговоры по городу, болтали о ней всякий вздор… Люди-то, сам знаешь, какие еще есть — несознательные, косные… Видят — приехала из столицы симпатичная девушка, одета модно, по-городскому, узкая юбка там, шелковая блузка, туфельки на каблучках и прочее, вот и начали злословить… Разве сплетникам рот зажмешь?.. Я, когда услышал, что болтают про нее, рассердился, хлопнул кулаком по столу… Какое, говорю, имеют право обыватели порочить наши молодые кадры?.. Не давать, говорю, девушку в обиду!.. Да, было такое дело, Алеша… Но всего ведь в голове не удержишь… Дел-то вон сколько!..

Гиясэддинов, не удержавшись, поддел:

— Что правда, то правда: дел за вами много!.. На память, значит, жалуетесь?.. В таком случае позвольте мне помочь ей!

— Помочь моей памяти?.. — Субханвердизаде криво улыбнулся. — Что же, помогай, Алеша. Ты намного моложе меня… Помоги!

— Хорошо, постараюсь. Так вот, по вашему указанию на Рухсару Алиеву в прокуратуре было заведено дело. Я подчеркиваю: по вашему указанию! Что вы на это скажете?

Мысль Субханвердизаде напряженно работала: «Интересно, что этому татарину известно?.. Ведь дело Рухсары я сжег… Значит, прямых доказательств моей причастности к этой истории у него нет…»

— По моему указанию? — переспросил он и сощурился.

Гиясэддинов кивнул:

— Да, по вашему личному указанию. Было такое дело?

Субханвердизаде хлопнул себя по лбу:

— Ах, да, верно!.. Вспомнил!.. Действительно, я в это дело вмешался… Да, да, теперь припоминаю… Дело было так… До меня дошло, что про девушку, приехавшую к нам из Баку, представительницу молодых медицинских кадров, болтают всякий вздор, обливают, беднягу, грязью, даже бумажки какие-то начали писать на нее… Вот я и дал указание: немедленно прекратить! Оставить в покое честного человека!.. У меня и свидетели, есть- прокурор Дагбашев. Он подтвердит, что это было именно так. Правда, Дагбашев, как я уже сказал, вчера утром срочно выехал в Баку проконсультироваться с врачами… Что-то у него с головой не в порядке… Но так ведь он рано или поздно вернется!.. Надо думать, его там подлечат…

Субханвердизаде умолк, настороженно вглядываясь в бесстрастное лицо Гиясэддинова.

«Хорошо, что Дагбек уехал! — думал он. — Вовремя я его спровадил… Трус!.. Он бы меня мгновенно утопил!.. Раскололся бы на первом же допросе!.. Теперь же Дагбек не опасен… По приезде в Баку он должен сразу же передать мое письмо Братцу и Высокому… Глупый Дагбек!.. Баран!.. Не подозревает, что в этом письме между строк секретными чернилами написан ему приговор… Братец и Высокий — люди дельные, не затянут исполнение этого приговора… Трус должен умереть!.. Таковы законы борьбы!..»

Гиясэддинов размеренно постукивал носком сапога по полу.

При этом он как-то странно, многозначительно смотрел на Субханвердизаде. Спросил:

— А вы не допускаете мысли, что Дагбашев никуда не уехал, точнее — был возвращен с полдороги?

Сердце Гашема обмерло. Гиясэддинов продолжал постукивать ногой по полу. Субханвердизаде понял: Дагбашев здесь.

— Да, так вы утверждаете, — продолжал деловым тоном Гиясэддинов, — будто дали указание прекратить травлю Рухсары Алиевой… Так я вас понял?

— Да, я распорядился…

— Что вы распорядились?.. Продолжайте вашу мысль… Или помочь вам?.. Извольте!.. Вы распорядились уничтожить заведенное на девушку дело… Так?., Это вы хотели сказать?..

— Совершенно верно, я приказал это сделать… Решил: зачем загромождать шкафы наших следственных органов всякой глупой писаниной?..

— А ведь было бы очень любопытно заглянуть в это дело! Как говорится, потянешь за конец ниточки — и весь клубочек обнаружится! Значит, нет сейчас в прокуратуре этого дела?

— Я приказал Алияру уничтожить его…

— Ах, вот как?!

— Да. Сказал: сожги эту чушь!.. Сказал: эта грязная клевета на невинную девушку только позорит наши следственные органы!

— Так-так, понятно, понятно!.. — иронически протянул Гиясэддинов. — А что, если следователь Алияр будет утверждать совсем другое? Это вас не удивит?

Субханвердизаде несколько мгновений размышлял, затем твердо сказал:

— Нет, не удивит!

— Почему же?

— Ясно, Алияр будет изворачиваться, ловчить, лгать, сваливать, как говорится, с больной головы на здоровую. Он будет пытаться выгородить себя! А для этого есть только один путь: переложить свою вину на другого! Или я не прав?

Гиясэддинов, сохраняя серьезность, кивнул:

— Да, в ваших словах есть логика.

— Вот видите, даже вы согласны со мной! — обрадованно воскликнул Субханвердизаде. — Конечно, Алияр что-нибудь соврет, пытаясь выгородить и обелить себя!.. От такого человека можно всего ожидать, вы же это понимаете! Сам того не заметив, Субханвердизаде начал говорить Гиясэддинову «вы». — Тот, кто принимал участие в травле невинной девушки, способен на любую подлость!

Гиясэддинов выдвинул ящик стола, достал из него синенькую папку и положил перед Гашемом со словами:

— Это подлинник. А то, что вы сожгли у себя в кабинете в печке, было копией дела. Можете посмотреть, я разрешаю. Кстати, здесь есть ссылка и на вас, как на представителя вышестоящей инстанции, который настаивает на выдворении из города Рухсары Алиевой за «недостойное поведение».

Субханвердизаде оцепенел на мгновение. Выдержка окончательно изменила ему, он заревел:

— Льва хотите поймать в капкан?! Не вы-ы-ыйдет!..

Гиясэддинов заливисто, удовлетворенно рассмеялся, сказал негромко:

— На львов капканы не ставят. Они ставятся на волков!

Гашем ощутил непоборимый страх. Ему хотелось вскочить со стула и убежать из этой комнаты, от этого человека с суровым, проницательным взглядом. Но он понимал, что убежать ему не позволят…

— Я хочу задать вам еще один вопрос, — нарушил затянувшееся молчание Гиясэддинов. — Или, может, вы устали?

— Задавайте… — выдавил из себя Субханвердизаде. Его нервы были уже на пределе.

— Вопрос такого порядка… Вы Зюльмата знаете? — Не дав Гашему возможности ответить, Гиясэддинов сразу же продолжал: — Или мы вот что с вами сделаем, дабы сэкономить время, а то, я чувствую, вы снова начнете уточнять, тянуть: «Что за Зюльмат?.. В районе проживает не один Зюльмат… О каком именно Зюльмате идет речь?..» — и так далее… Мы вот что давайте сделаем: пригласим сюда этого Зюльмата… Как, не возражаете?

Субханвердизаде, потупившись, молчал.

Гиясэддинов нажал кнопку звонка сбоку на столе. В комнату заглянул Балахан.

— Давай! — коротко приказал начальник.

Балахан исчез и спустя несколько минут ввел в кабинет Зюльмата.

Субханвердизаде, обернувшись, угрюмо посмотрел на бандита. Зюльмат сделал вид, будто не замечает его.

Гиясэддинов в упор смотрел на Гашема:

— Ну, вы знаете этого человека?

Субханвердизаде поморщился:

— А-а, так это тот самый злодей, в которого я стрелял?.. Бандит?..

— Вот именно, тот самый злодей и бандит, которого вы намеревались отправить на тот свет без покаяния, как говорят русские! — насмешливо сказал Гиясэддинов. — Повторяю вопрос: вы знакомы с ним лично?

Субханвердизаде не отвечал.

Гиясэддинов перевел взгляд на Зюльмата:

— А ты, Зюльмат, знаешь этого человека? — Он кивнул на Субханвердизаде.

— Так же хорошо, как и он меня, — глухо ответил бандит. — Я ведь вам все рассказал, начальник…

Субханвердизаде выкрикнул, перебивая его:

— Ложь!.. Клевета!.. Как можно верить этому отщепенцу, врагу советской власти?! Он хочет меня оговорить!.. Известный прием!.. Думает наговором облегчить свою участь!.. Явно он хочет свести со мной счеты!.. Помнит, что я чуть не прикончил его… Вы же сами видели, как это было!.. Если бы Балахан не помешал мне, я бы рассчитался с этим гадом за Хосрова!.. Теперь он мстит мне!.. Но кто поверит ему?

Гашем умолк, выхватил из кармана платок, начал утирать пот, который градом катил по его лицу.

— Так, значит, Зюльмат, ты утверждаешь, что знаком с Гашемом Субханвердизаде? — повторил вопрос Гиясэддинов.

— Знаком… К сожалению, знаком… — мрачно отозвался Зюльмат. — Я от вас ничего не скрыл… Я сложил свое оружие… — Он показал взглядом на свою перебинтованную руку на перевязи.

Гиясэддинов проговорил, обращаясь к Субханвердизаде:

— Пора бы и вам тоже разоружиться. Берите пример с Зюльмата!

— Нечего мне брать пример с этого бандита! — огрызнулся Гашем. — Советую вам, товарищ Гиясэддинов, прекратить этот спектакль!.. Что вы от меня хотите?

— Хочу, чтобы вы правдиво отвечали на мои вопросы! Хочу, чтобы вы прекратили запираться! Хочу, чтобы вы, наконец, поняли, что игра ваша проиграна!..

Субханвердизаде сидел с багровым от внутреннего напряжения лицом. Молчал.

— Зюльмат! — снова обратился к бандиту Гиясэддинов. — Потрудись рассказать еще раз то, что ты рассказал нам этим утром. Так же подробно, обстоятельно! Понял?

Бандит кивнул:

— Понял, начальник…

Он начал свой рассказ о том, как несколько лет тому назад Гашем через одного из своих людей, Сафтара Кязымова, работавшего в земотделе, установил с ним связь и предложил сотрудничество; как ему из-за Аракса переправили несколько ящиков с винтовками, как Гашем помогал его отряду деньгами, боеприпасами; как потом сам же Гашем приказал ему убрать этого связного, который, по его, Гашема, словам, «много знал». Зюльмат рассказал, что в последнее время связь осуществлялась через Дагбашева, который этим летом передал ему при личной встрече задание Гашема убить председателя Контрольной комиссии Сейфуллу Заманова и сообщил маршрут председателя «ККа», рассказал, как его подручный Кемюр-оглу это задание выполнил, как он, стоя под окном фельдшерского домика в Чай-арасы, получил лично от Гашема новое задание убить Гиясэддинова и Демирова, а также выкрасть из города девушку по прозвищу Сачлы; как он вместе с Кемюром-оглу побывал ночью в доме Гашема и тот сообщил им, что Демиров находится в деревне Дашкесанлы, и потребовал, чтобы они расправились с секретарем райкома, когда он будет возвращаться по горной дороге в город.

Зюльмат выкладывал все без утайки.

Когда он умолк, Гиясэддинов обратился к Субханвердизаде:

— Ну, что вы теперь нам скажете?.. Надеюсь, начнете давать правдивые показания?!

Субханвердизаде, с ненавистью глядя в лицо Гиясэддинова, заскрежетал зубами:

— Все это ложь!.. Наглая, ничем не подтвержденная клевета!.. Наговор!..

— Балахан! — сказал Гиясэддинов. — Уведи арестованного Зюльмата!..

Бандит вдруг сделал шаг в сторону стола, проговорил хрипло:

— Начальник, ты сам знаешь, я сказал правду… Ничего от тебя не утаил… Хочу облегчить душу перед смертью, перед тем, как уйти в землю…

— Ты, по-моему, еще не все нам сказал, Зюльмат! — строго произнес Гиясэддинов.

— Все!.. Клянусь тебе, начальник, все!.. Больше на моей душе нет никаких кровавых дел!.. Все ты знаешь, все я тебе выложил!..

— О делах своих — возможно, — сказал Гиясэддинов, согласно кивая головой. Но это еще не все, что нас интересует.

— Спрашивай — я отвечу тебе, начальник…

Гиясэддинов помолчал немного.

— Хорошо, спрошу… — Добавил с иронией: — Если ты настаиваешь на этом. Скажи, где твой сын? Где Хейбар?

Зюльмат потупился. Ничего не ответил. Гиясэддинов терпеливо ждал, поглядывая то на мрачное лицо Гашема, то на Зюльмата. Опять задал вопрос:

— Ну, так где же скрывается Хейбар?

Наконец Зюльмат вскинул глаза на Гиясэддинова. Видно было: упоминание о сыне заставило его страдать.

— Про сына ничего не скажу, начальник… — произнес он.

Гиясэддинов помолчал, затем вдруг спросил;

— Сколько лет твоему Хейбару, Зюльмат?

Бандит ответил не сразу.

— Шестнадцать, начальник…

— Мальчик совсем! — Сделав паузу, Гиясэддинов продолжал: — У твоего Хейбара вся жизнь еще впереди. Подумай, Зюльмат! Ты потянул за собой на дурной путь еще ребенка. Буду говорить прямо: жизнь его искалечена, но подлечить ее можно… Пока еще не поздно… Пока еще за Хейбаром нет тяжких преступлений. Но он может совершить их в любую минуту…

Зюльмат настороженно смотрел в лицо Гиясэддинова. Во взгляде его были одновременно и страх, и пробуждающаяся надежда.

— Хейбар вооружен? — спросил как бы между прочим Гиясэддинов.

Губы Зюльмата дрогнули.

— Я спрашиваю тебя, Зюльмат, есть при мальчике оружие, которое может помочь ему совершить какую-нибудь непоправимую ошибку?.. Много ли у юноши, почти подростка, ума в голове? Подумай сам… Так он при оружии?

Гиясэддинов пристально смотрел в глаза Зюльмата. Неожиданно тот кивнул:

— При оружии, начальник… Я дал ему…

— Не любишь ты своего сына, Зюльмат! — заметил укоризненно Гиясэддинов.

— Люблю, начальник!.. — с болью в голосе произнес бандит. — Он мой первенец!.. Была потом дочь — умерла, аллах забрал… Я говорил себе: Хейбар моя последняя опора в жизни, моя последняя надежда!.. Думал, не погаснет навеки очаг в моем доме, еще завьется дымок над моей крышей, под которой жили мой отец и мой дед и прадед…

— И все-таки ты не любишь своего сына по-настоящему, Зюльмат! — повторил твердо Гиясэддинов. Перевел взгляд на Балахана, распорядился:- Балахан, уведи Зюльмата! — Добавил иронически: — А то, мне кажется, наш гость Гашем Субханвердизаде может обидеться на нас за наше невнимание к его особе. Сочтет нас невежливыми!

Балахан подошел сзади к Зюльмату, тронул за локоть, кивнул, приглашая следовать за собой. Бандит сделал шаг к двери. Затем обернулся к Гиясэддинову, спросил растерянно:

— Так как же Хейбар?..

— О Хейбаре мы еще поговорим сегодня, — ответил Гиясэддинов. — Пока ступай, подумай над моими словами!

Балахан увел Зюльмата.

Гиясэддинов посмотрел на темное окно. Вечер уже давно наступил.

Субханвердизаде, угрюмый, подавленный, сидел сгорбившись на стуле, уставясь в пол. Хмурил брови, изредка метал исподлобья злые взгляды на Гиясэддинова.

«Ну, вот ты и спекся! — подумал удовлетворенно Гиясэддинов. — Теперь тебя можно брать, как говорится, голыми руками!..»

Субханвердизаде словно угадал его мысли и, угадав, будто взбунтовался, как бунтует, чуя кончину, загнанный в западню зверь. Вскочил со стула, заорал:

— Безобразие!.. Вы за это ответите!.. Верите бандиту, преступнику, убийце?!

Гиясэддинов даже опешил на мгновение. Он никак уже не ожидал от Гашема этой вспышки наигранного гнева. Не выдержав, вдруг сам обрушился криком на него:

— Это ты убийца!.. Сукин сын!.. Убийца Сейфуллы Заманова!.. Убийца Хосрова!.. Убийца честных советских людей!.. Ты покушался на Демирова!.. Ты обманывал партию и народ!.. Махровый злодей!.. Чудовище в обличий человека!.. На твоих руках кровь наших товарищей!

Гиясэддинов увидел, как колыхнулась тяжелая портьера на двери и из-за нее выглянуло встревоженное лицо Балахана, привлеченного его криком. Ему с трудом удалось овладеть собой. Он умолк, начал торопливо закуривать.

— Я буду жаловаться! — бормотал Субханвердизаде. — Это групповщина!.. Я буду жаловаться!..

— Продолжаешь изворачиваться?!

— Да, да, я буду жаловаться! — истерично выкрикивал Гашем, размахивая руками.

И тут Гиясэддинов нанес завершающий удар:

— Уж не тем ли отщепенцам ты будешь жаловаться, которым Дагбашев вез от тебя письмо, не подозревая, что в нем его приговор?! — Выхватив из ящика стола знакомый Гашему розовый конверт, он выразительно потряс им в воздухе.

Субханвердизаде рухнул на стул как подрубленный. Кровь сбежала с его лица, он сделался белее полотна.

Но он еще не собирался сдаваться. Он и вправду в своих повадках был схож с Диким зверем, который, и смертельно раненный, продолжает сопротивляться до последнего издыхания.

— Имей в виду, — прохрипел он, — все, что я делал, я делал по указанию Демирова!.. Он мне приказывал!.. Он мне давал деньги и золото!.. Нападение на него в горах мы устроили для отвода глаз!.. Чтобы тебя одурачить!.. А ты поверил!.. Сам сообрази: как бы он смог уйти тогда живым от Зюльмата?! Все было разыграно, как по нотам!.. Учти, чекист!..

Он умолк, тяжело дыша.

— Мразь!.. — едва слышно, подавляя новый приступ бешенства, сказал Гиясэддинов.

Вдруг Гашем быстро сунул руку в карман галифе… Однако вытащить ее назад ему помог подоспевший Балахан, который все это время стоял настороже за портьерой у двери.

На пол с глухим стуком упал наган.

Гиясэддинов трижды нажал на кнопку звонка. Почти тотчас в комнату вошли два милиционера.

— Возьмите его! — распорядился Гиясэддинов, добавил: — Тщательно обыскать! На руки наручники!..

Гашема увели.

— Товарищ начальник, — заговорил Балахан, — Зюльмат, как только я вывел его от вас, начал проситься снова к вам. Говорит, хочу сказать начальнику что-то очень важное.

— Давай его сюда! — приказал Гиясэддинов. Покачал головой: — Ну и денек у нас с тобой сегодня, а, Балахан!..

Спустя несколько минут Балахан привел Зюльмата.

Бандит заговорил прямо с порога, торопясь, сбивчиво, словно боялся, что его не станут слушать.

— Начальник, я скажу, где Хейбар! Только не губите мальчика. Я один во всем виноват!.. Во время боя на Красных скалах он сидел в медвежьей берлоге, поэтому вы не нашли его…

— Где он может быть сейчас?

— Ищите Хейбара в деревне Шахвелли, что недалеко от границы. Там живет его тетка, сестра его матери, Гюльниса… Добрая женщина, бездетная… Очень любит Хейбара… У нас ещё раньше был разговор с ним: в случае чего, если вдруг разлучимся, он должен идти в Шахвелли и ждать меня там… Уверен, начальник, Хейбар сейчас у Гюльнисы!.. Больше ему некуда податься. Берите его ночью, а то парень горячий — не наделал бы глупостей!..

— Как он вооружен? — поинтересовался Гиясэддинов.

— У него винтовка, наган и кинжал…

— Однако!.. — покачал головой Гиясэддинов. — А много ли у него патронов?

— Винтовочных — с два десятка. И еще те, что в нагане…

— Хорошо! Больше у меня к тебе вопросов нет! — строго сказал Гиясэддинов. Завтра поговорим… Уведи его, Балахан!

Оставшись один, Гиясэддинов опять протянул руку к коробке с папиросами. Закурил. С наслаждением затянулся. Откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. Побежали минуты.

Гиясэддинов курит в задумчивости. Мыслями его неожиданно овладевает Хейбар.

Вспоминается разговор с Хангельдиевым в палатке в лесу вскоре после боя на Красных скалах. Кажется, он назвал Хейбара «волчонком». Хангельдиев сказал ему тогда в ответ: «Змею поймали, а змееныша оставили на свободе!..»

Волчонок… Змееныш… Как будто все это так, правильно… Ведь говорит народная мудрость: яблоко от яблони недалеко катится. И все-таки какое-то смутное чувство неудовлетворенности собой из-за этих слов — «волчонок», «змееныш» — гложет исподволь сердце Алеши Гиясэддинова.

Чем виноват ребенок, если родился от такого отца?..

Уже несколько лет скитается Хейбар в горах вместе с отцом… Действительно как волчонок!..

Интересно, сколько было лет мальчику, когда отец забрал его с собой в горы?.. Одиннадцать?.. Двенадцать?.. Или, может, какое-то время после раскулачивания Зюльмата мальчик жил у родственников, скажем, у той же Гюльнисы из Шахвелли, и отец забрал его к себе в лес лишь совсем недавно, когда подросток окреп и вступил в юношеский возраст?..

Все это имеет значение для будущей судьбы Хейбара!

Судьба Хейбара… Как она сложится?.. Как сложится жизнь этого юного, искалеченного отцом человека?.. Что с ним будет через десять лет?.. Где он будет через эти десять лет?..

Будет трудиться… Конечно, рано или поздно женится… Ведь жизнь есть жизнь… И родятся у Хейбара дети… И они тоже будут жить в советском обществе, будут советскими полноправными людьми…

И Хейбар и его потомки будут жить… Не только жить, но и трудом своим, своими жизнями выправлять зигзаги пути в своей родословной!.. К тому их обяжет, этого от них потребует их общество — всей своей мудрой, созидательной мощью.

Гиясэддинов курит, думает и вдруг начинает как-то странно, улыбаться грустно и в то же время светло…

Все-таки загадочная штука — сердце человеческое! Загадочная и прекрасная… А может, совсем не загадочная?.. Может, очень даже простая?..

Простая и прекрасная?!

Да, как сама жизнь…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Был ранний вечер. В окно уже заглядывал темно-сиреневый сумрак.

Ветер налетал порывами, с завыванием и присвистом, ударял с разбега в стекла, словно задался целью высадить их, заставлял их дребезжать и позвякивать.

На улице тревожно шумели облетевшие тополя и чинары.

Осень держалась долго, стойко. И сейчас еще не хотела сдаваться перед упорным натиском подступившей зимы. Но было ясно: дни ее сочтены.

В комнате было тепло и уютно. На столе горела лампа с зеленым стеклянным абажуром.

Нанагыз устроилась на кровати. Шила что-то, неловко, одной рукой, зажав шитье между коленями. Время от времени вскидывала глаза на дочь.

Рухсара сидела за столом перед раскрытой книгой. На плечи ее был накинут большой серый шерстяной платок.

Мать часто задерживает взгляд на профиле Рухсары. Нанагыз видит: девушка задумалась, смотрит не в книгу, даже не поверх книги, не в стол, застланный розовой скатертью, и даже не в стену, в которую упирается стол, — куда-то намного дальше… Гораздо дальше, несравнимо!.. Смотрит так уже давно. Как только села за стол. И вчера так смотрела. И позавчера. И третьего дня.

Куда же она смотрит?.. В прошлое?.. Или в будущее?.. О чем думает?.. О ком?..

Мать все видит… Глаза у Рухсары сухие. Печальные, но сухие.

Нанагыз вздыхает. Нет, в будущее так не смотрят…

Она прожила долгую, нелегкую жизнь. Знает, вернее, чувствует: так смотрят только в прошлое, в родное, в близкое… Будущее, каким бы светлым, радостным ни ожидалось, ни представлялось человеку, все-таки никогда не ощущается таким близким и кровно-родным, как прошлое, если даже это прошлое связано со слезами и горем, если даже человеку хочется проклясть это прошлое… Ну, проклянет, но ведь никуда от него не денется. Оно с ним! Всегда будет с ним! И с ним человек придет в будущее, даже в счастливое будущее, если, конечно, таковое суждено ему.

Придет?.. Или человек сам берет его с собой — это прошлое? Когда как. Кое-что забывается. Время затушевывает многое. Но не все. И не сразу.

Нанагыз смотрит на дочь… Глаза у Рухсары сухие. Уже несколько дней сухие. С того вечера, как похоронили Хосрова.

Что матери известно?.. Разве Рухсара говорит ей что-нибудь?.. Разве говорила?.. Разве делилась, делится своими переживаниями?.. Не такие теперь дети…

Но мать знает все. Все чувствует.

Нанагыз припоминает… Примерно с месяц назад Рухсару ночью подняли с постели. За ней пришел Хосров. Какая-то женщина не могла разродиться в деревне… Рухсара пошла в эту деревню. Сопровождал ее Хосров. Вернулась через день к вечеру. Радостная, довольная. Спасла женщину, спасла ребенка. Очень радостная. Говорливая. Давно ее Нанагыз не видела такой. Рухсара много рассказывала — о том, как шли с Хосровом ночью по горной дороге, как натерла ногу, как впервые в жизни села на лошадь, как уснула на плече Хосрова. Даже пересказала матери историю юной учительницы-турчанки, рассказанную ей Хосровом.

От Нанагыз не укрылось: после возвращения дочери из Чанахчи что-то с ней произошло. Рухсара словно воскресла. Стала жизнерадостной, бодрой, веселой, словом, прежней Рухсарой, какой она была, когда училась в Баку, когда еще не нанес ей рану Ризван… Нет, даже не такой — еще более радостной. Не то слово! Счастливой. Да, да, именно счастливой!

А что же было потом?..

Не так давно ночью опять Рухсару подняли с постели. Опять это был Хосров. Опять надо было куда-то идти. На несколько дней. Целуя ее на прощание, Рухсара сказала: «Не волнуйся, мамочка!.. Наверное, кто-нибудь заболел в деревне, позвонили в райком, потому меня туда и вызывают. Не беспокойся ни о чем. Я уверена, со мной опять пойдет Хосров. Через день-другой вернемся…»

Вернемся… Рухсара вернулась. А вот Хосров…

Нанагыз вспоминает…

В ту ночь она не сомкнула больше глаз. Не из-за беспокойства о Рухсаре. Другие мысли гнали ее сон. Совсем другие! Радостные. Словно сама вдруг стала молодой… Хосров опять будет сопровождать Рухсару… Хосров…. Красивый парень!..

Не раз видела Нанагыз, как Хосров проносится по улице на, своем красивом коне. Смотрела и невольно любовалась. И все, кто был на улице в этот момент, любовались молодым всадником. Хосров и Рухсара опять пошли вместе…

В тот раз дочь вернулась из Чанахчи словно заново рожденная. Нанагыз чувствовала: в жизнь Рухсары вошло что-то новое, большое, светлое, прекрасное, совсем не похожее на то, что было, когда она встречалась с Ризваном…

И ведь ничего-то ей особенного Рухсара не рассказала. Ну, вместе пошли. Ну, болтали в дороге. Роженица успешно разрешилась мальчиком, которого тоже назвали Хосровом. По дороге видели косулю, Хосров хотел застрелить ее Рухсара не позволила. Затем Хосров учил Рухсару стрелять из винтовки.

Нанагыз смотрит на прикрытые платком худенькие плечи дочери. Ей не верится… Неужели она, Рухсара, ее дочь, сражалась в горах против банды наравне с мужчинами, стреляла из винтовки, даже ранила самого главного бандита — Зюльмата?.. Все в городе только об этом и говорят. Женщины с почтением смотрят на нее, Нанагыз, с почтением здороваются с ней, хвалят на все лады ее дочь, восхищаются отвагой Рухсары, сравнивают Рухсару с Гаджар — верной подругой и отважной сподвижницей народного героя Гачага Наби… И прежде Нанагыз не могла пожаловаться на отношение к ней женщин городка. Все с почтением здоровались с ней, хвалили ее дочь, превозносили умение Рухсары лечить больных, но сейчас, после возвращения отряда с гор, это почтение к ней и ее дочери удесятерилось… Можно ли большего желать?

Подумать только, ее худенькая, хрупкая Рухсара ранила самого атамана банды!.. В тот день, когда ей, Нанагыз, впервые сказали об этом, когда отряд еще не вернулся в город, она хоть и с трудом, но все-таки поверила в это… А вот сейчас, когда смотрит на грустное лицо дочери, на ее тонкий профиль, на легкие волнистые пряди волос у ее нежного виска, на ее узенькие, как у девочки, плечи, она в это не верит… Не может поверить!.. Не может — и все!..

Мать вспоминает…

Да, в ту ночь, когда Рухсара и Хосров ушли опять вместе, она не уснула до утра… Как быстро иногда все делается в мыслях, в воображении!.. Все им подвластно — мыслям: и дела, и время!.. За те несколько часов, что Нанагыз пролежала в постели с открытыми глазами, она побывала на свадьбе своей дочери, не только ее, но и Хосрова, словом, поженила их, увидела их детей, своих внучат, нянчила их, пеленала, купала их у себя во дворе в Баку под инжировым деревом в оцинкованной ванночке с высокими краями…

Нянчила, пеленала, купала, забыв о том, что она без одной руки… Безрукая!.. Пеленает!.. Разве такое возможно?..

Все-все, оказывается, возможно, все подвластно мыслям человека!.. Жаль лишь, не всегда эта власть распространяется из жизни воображаемой на жизнь действительную!

Вспоминает, вспоминает…

А наутро к ней пришла женщина. Незнакомая. Хотя Нанагыз не раз встречала ее на улицах городка. Довольно моложавая, с приятным лицом. Наверное, когда-то была красавицей. Постучала в дверь, вошла. Нисколько не была смущена, словно зашла по какому-то важному делу, о котором они условились поговорить. Смотрела женщина на нее так, словно они были знакомы сто лет или были родные сестры и быть им в этом родстве до конца их дней. Сказала с порога: «Я — Фирюза, мать Хосрова. Доброе утро, Нанагыз-баджи!»

Доброе утро…

Пожалуй, это и вправду было самое доброе и прекрасное утро в жизни Нанагыз за последние годы, с тех пор как она потеряла Халила… Словно мгновенно перенеслась назад в тот день, когда в их дом к ее матери пришла какая-то незнакомая ей женщина — сватать ее за Халила… А ведь Фирюза заглянула просто ее проведать, поговорить, познакомиться. Оказывается, Хосров попросил мать об этом. О сватовстве, о свадьбе у них и разговора не было. Ни в тот день, ни на другой, когда Нанагыз в свою очередь пришла в гости к Фирюзе.

А в то утро они с Фирюзой пили чай. Вместе позавтракали. Как положено, рассказали одна другой о своих жизнях, схожих, как схожи между собой жизни женщин, которые не могут похвастаться своей женской долей.

О чем они только не переговорили в тот день!..

И все-таки им осталось о чем говорить и на другой день. И на третий. И на четвертый…

О чем они только не разговаривали!.. Но лишь не о сватовстве, не о свадьбе Рухсары и Хосрова, не об их счастье…

А может, именно об этом только и говорили? Разве слова человека не несут в себе часто гораздо больший смысл, чем это может показаться на первый взгляд?.. И не стоит ли за каждым словом человека, даже случайно брошенным, даже за лживым, он весь сам, целое этой частицы, весь как нагой?..

Да, все эти дни, когда она, Нанагыз, общалась с Фирюзой, она была, можно сказать, счастлива. Не за себя. За Рухсару.

Ну, значит, и за себя… Уж так повелось на свете… Матери близко принимают к сердцу радости и невзгоды детей.

Чувствовало материнское сердце, что пришла к ее дочери та большая любовь^что приходит к человеку только раз в жизни — пусть даже не сразу, среди других сердечных преходящих увлечений. Чувствовала Нанагыз, что они с Фирюзой и вправду породнятся, по-настоящему…

Это ли не родство, когда, скажем, рождается на свет младенец, в котором смешалась кровь двух родов, который соединяет в себе — в своем тельце, облике лица, в своем характере — одновременно черты, качества и матери, и отца, а значит — и обеих бабушек?..

Да, уверена была Нанагыз, что она и Фирюза породнятся. Скоро. Очень скоро!..

Потом… эта весть… Будто крыло гигантской черной птицы накрыло город…

Жуткая весть!.. И такая неотвратимая!.. Убит Хосров!..

Будут другие дни, другие ночи. Все на земле будет так, как было. Будет жить она, Нанагыз. Будет жить ее дочь Рухсара. Будет жить Фирюза, мать Хосрова. Но не будет Хосрова. Никогда! Уже никогда!

И никогда у нее и Фирюзы не будет общих внучат. И никогда у ее дочери Рухсары не будет такой — пусть короткой, но яркой, большой — любви!

Хотя кто смеет утверждать это точно, Нанагыз?.. Жизнь непостижима в безграничности и величии своего чуда!

Сразу же, услышав о смерти Хосрова, Нанагыз, вся в слезах, причитая как безумная, кинулась бежать по улицам города к дому Фирюзы. Горе ее было так же велико, как если бы ей сказали о кончине Рухсары. За эти несколько дней Хосров и Рухсара стали для нее как бы едины. И это понятно! Нанагыз верила: Рухсара и Хосров предназначены один для другого!.. Ведь их будущие дети — это ее внуки, которых она уже, можно сказать, видела, ласкала, баюкала в колыбели…

Она, задыхаясь, бежала к дому Фирюзы. Ей казалось, она может не успеть. Боялась, что Фирюза уже умерла от горя. Страх ее достиг наивысшего предела, когда она, подбежав к ставшему ей за последние дни таким родным дому, у крыльца которого собралась толпа народа, не услышала сквозь настежь распахнутую дверь ни плача, ни стонов.

Люди с печальными лицами расступились перед ней.

Нанагыз, сдерживая себя, перестав слезно голосить, поднялась на крыльцо, вошла в притихший дом и только тут услышала какой-то голос. Но это был не плач, не причитание — именно голос. Негромкий. Какой-то странный, монотонный. Это был голос Фирюзы — она узнала его.

Миновав коридорчик, служивший прихожей, Нанагыз переступила порог комнаты и замерла…

Фирюза сидела на стуле у окна, в цветной шали, в легком демисезонном пальтишке, будто собралась в дорогу. Смотрела на улицу, где стояла притихшая толпа, и, протягивая к людям руку, держа ладонь лодочкой, негромко повторяла только одно слово: «Сынок… сынок… сынок…» Будто звала. На все лады, каждый раз с новой интонацией — то нежно, то жалобно, то настойчиво, то с болью, то с отчаянием, то с мольбой, то с укором… «Сын-о-о-ок!.. Сы-ы-ыно-о-ок…» И не было этому конца.

Ее, Нанагыз, Фирюза не узнала. Взглянула в ее сторону, протянула к ней руку, все с теми же словами: «Сынок… Сыно-о-ок!.. Сы-ыно-ок!»

И на другой день, с утра до вечера, не переставая, твердила Фирюза только одно это слово. «Сынок!.. Сы-ынок… Сыно-о-ок!..» С разной интонацией в голосе. И все так же держала ладонь — лодочкой, словно звала, обращалась к Хосрову, а он ее не слышал, не хотел подойти — успокоить мать.

Фирюза от горя тронулась умом.

Нанагыз вспоминает…

Спустя три дня горожане встречали отряд победителей. Это было ближе к вечеру. Тело Джафара Махмудова родственники сразу же увезли к себе в Карыкышлак, чтобы предать земле рядом с прахом предков, — таков обычай горцев.

А гроб с телом Хосрова, обитый красным и черным шелком, в этот же вечер установили в городском клубе. И люди шли прощаться с ним, шел весь город. У гроба, застыв, стояли в почетном карауле мужчины с винтовками.

На другой день под вечер город хоронил Хосрова. Кладбище превратилось в людское море. Были речи. Было много цветов. Было много слез. Под конец прогремели ружейные залпы.

После похорон она и Рухсара пошли к дому Фирюзы. Здесь уже многое изменилось. Приехали дед и бабка Хосрова — родители Фирюзы, многочисленные родственники, можно сказать — бесчисленные. У дома собралась вся деревня Ахмедли. Но Фирюза по-прежнему никого не узнавала, продолжала с неистощимым упорством звать сына, протягивая то к одному, то к другому ладонь, сложенную лодочкой: «Сынок… Сы-ыно-о-ок!.. Сыно-о-ок!..»

Нанагыз обратила внимание: здесь, в доме Фирюзы, Рухсара перестала плакать.

Может, на дочь подействовало безумие Фирюзы?.. Может, она поняла, что, как бы ни было велико ее собственное горе, оно несравнимо с горем женщины, давшей жизнь Хосрову, который и был по существу для нее этой самой жизнью?..

Как бы там ни было, а с того вечера она, Нанагыз, ни разу не видела слез на лице Рухсары. Они словно навсегда иссякли. В первые дни дочь была замкнута, подавлена. Потом постепенно начала оттаивать.

Нанагыз в который уже раз тяжко вздыхает, предаваясь этим своим мыслям, не сводя глаз с дочери, забыв про свое шитье.

— Доченька!.. — Нанагыз нарушила молчание. — Рухсара!..

Девушка вышла из оцепенения, повернула голову к матери.

Но она все еще была не с ней, не здесь, не в этой маленькой комнатке. Взгляд Рухсары был рассеян. Она смотрела как-то отчужденно, словно еще не увидела мать. Вот наконец вернулась к ней.

Откуда?

Может, с той таинственной, залитой лунным светом поляны — за деревней Умудлу, где они с Хосровом отдыхали у родника; она сидела на камне на свернутом вчетверо хурджуне, он — напротив нее, читал ей стихи Блока и Пушкина?..

Может, с другой поляны, — большой, залитой солнцем, где под кустом лещины стояла грациозная серая косуля и объедала листочки, где потом Хосров учил ее стрелять из карабина?..

Или с Красных скал, где гремел бой противно тинькали, свистели пули маленькие, невидимые глазу, но такие коварные и страшные, как укус гюрзы; где была смерть — тоже невидимка, металась, как шальная, туда и сюда — от бандитов к ним, равнодушная, тупая и безжалостная, размахивала как попало во все стороны своей косой и… наткнулась на Хосрова, ее, Рухсары, Хосрова!.. и уже ничего не поправишь!., никогда!., ничем!., ибо живая вода, увы, существует только в сказках; где Хосров, с помутневшим взором, превозмогая боль, согревая льющейся из раны кровью ее руку, шептал побелевшими губами: «Милая… люблю тебя… очень… всегда любил… как только увидел…»?..

Рухсара пригладила ладонью легкую волнистую прядь на виске. Поправила платок на плечах. Вздохнула. Улыбнулась матери — ласково и грустно.

— Да, мама…

— Мне надо уезжать, доченька… — тихо, словно извиняясь, проговорила Нанагыз.

Рухсара на мгновение прикрыла веки, чуть кивнула:

— Надо, мама. — И снова так же печально улыбнулась. Они помолчали.

— Душа болит, — сказала Нанагыз. — Как там дети?.. Как Асланчик?.. Деньги мы им посылаем, пенсию им там отдают… Знаю, Гулам и. Пери смотрят за ними, как родные… Но ведь трудно им без меня!.. Девочки уже большие, все, слава богу, умеют делать ло дому — обед приготовят и приберут… Но разве им легко?.. Ситара — в десятом, самый ответственный год… Главное, конечно, Асланчик… Скоро уже конец первой четверти… Как он учится?.. Вся надежда на Гулама… Хоть и написал нам сосед, чтобы не волновались, неплохо будто бы начал заниматься Аслан, а все-таки сердце неспокойно… Что ни говори, материнский глаз- это материнский глаз!.. — Нанагыз говорила все это — будто оправдывалась.

— Надо ехать, мама! — мягко повторила Рухсара.

Нанагыз опять вздохнула:

— Надо…

Они посмотрели друг на друга так, словно уже прощались. На глазах Нанагыз блеснули слезы. Но она тотчас овладела собой. Сказала преувеличенно бодрым голосом:

— Весной я опять приеду к тебе, доченька!.. — И тут же поспешно добавила: Да что там весной!.. Приедем к тебе все четверо на зимние каникулы…Улыбнулась преувеличенно радостно:- Вот видишь, Рухсара, мы ненадолго расстаемся!.. А летом у тебя будет отпуск — приедешь домой.

— Домой!.. — повторила Рухсара и тоже улыбнулась в ответ: — Нет, мамочка, мой дом — здесь! — Помолчав, добавила твердо: — Здесь я работаю, здесь я живу. Конечно, я приеду в отпуск… Но мой дом — именно здесь!

— Ну хорошо, хорошо, пусть здесь!.. — согласилась Нанагыз. — Но ведь и там тоже… Значит, два у тебя дома, доченька!.. Отчий дом — всегда отчий дом. Помни это!

В душе Рухсара была согласна с матерью. Спросила вдруг:

— Когда ты надумала ехать, мама?

Нанагыз несколько растерялась от этого вопроса, словно они подошли к самому главному, из-за чего ей и было неловко перед дочерью, из-за чего она словно бы и оправдывалась.

— Завтра, доченька. Долго ли собираться?.. Дневным автобусом — в двенадцать часов. Афруз-баджи говорила мне, на нем всегда поменьше народу. Как ты считаешь?

— Правильно, — сказала Рухсара.

— Утром попрощаюсь со всеми. Сходим на кладбище…

Рухсара опустила глаза. Снова подняла их на мать. Они были сухие. Только все такие же грустные. Кивнула, тихо отозвалась:

— Да, обязательно сходим… — После паузы продолжала: — Я дам тебе адрес одной больницы в Баку… Туда увезли маму Хосрова, там ее будут лечить… Будешь наведываться к ней.

— Непременно, доченька!.. Как думаешь, вылечат Фирюзу?.. Поправится?.. — В голосе Нанагыз прозвучала надежда.

— Хочется верить, мама…

— В Баку у нас хорошие доктора, ведь правда? Говорят, даже есть такие, что известны на весь мир, к ним изо всех городов приезжают!

— Да, есть, мама, — согласилась Рухсара. — Правда, наши медицинские знаменитости лечат иные болезни, чем у Фирюзы-ханум. Но будем надеяться…

Рухсара неожиданно переменила тему разговора:

— Давай, мамочка, пить чай!

— Давай, дочка, давай!

Нанагыз, отложив шитье, подхватилась с кровати, заговорила, задвигалась по комнате — чуть поспешнее, чуть суетливее, чем это было свойственно ее манере говорить и двигаться.

Мать старается развеять невеселое настроение — как свое, так и дочери:

— Ах, какой я тебе сейчас чай заварю!.. Сама скажешь: в жизни такого не пила!.. Язычок проглотишь!.. А спрашивать будешь секрет — не открою… Способ этот мне рассказала Фирюза… Разожги поскорее керосинку, доченька!

Девушка улыбается, встает из-за стола, снимает с плеч и вешает на спинку кровати согретый ее телом серый платок.

— Ну, давай, давай, удиви, мама!..

Рухсара тоже помогает этим неловким, наивным попыткам матери забыться, забыть, заглушить грустное «вчера», неловким, наивным, но таким необходимым им обеим, необходимым, как необходим человеку для жизни воздух… Ведь жизнь-то продолжается — с ее гримасами и улыбками, огорчениями и радостями, болью и счастьем, поражениями и победами…

Именно эти мысли и приходят сейчас в голову задумавшейся у темного окна Рухсары:

«И победами… Все-таки с победами!.. Раз продолжается, значит, эта жизнь непобедима!..»

Примечания

1

Сачлы — длиннокосая — ред.

2

Баджи — сестра, сестрица; принятое обращение — ред.

3

Амбал — носильщик, грузчик — ред.

4

Див — сказочное чудовище — ред.

5

Кеса — безбородый — ред.

6

Гага — брат, братец — ред.

7

Валлах — клянусь аллахом — ред.

8

Эмир — в данном случае высокопоставленный человек — ред.

9

Наршараб — соус к шашлыку — ред.

10

Тель-Аскер — кудрявый Аскер — ред.

11

Мен олюм — ради жизни моей — ред.

12

Ами-джан — дядечка — ред.

13

Делибаш — пустая голова — ред.

14

Девушка, остригшая косы, считалась в те далекие от нас годы порочной, лишившейся чести — ред.

15

Тагиев — знаменитый бакинский нефтепромышленник-миллионер — ред.

16

Эфенди — господин, сударь; в данном случае звучит издевательски — ред.

17

Кочи — разбойник, хулиган; нефтепромышленники до революции вербовали из бакинских кочи шайки своих прислужников — ред.

18

Кази — мусульманский духовный судья — ред.

19

Киши — мужчина — ред.

20

Гыз — девушка — ред.

21

Келагай — головной платок — ред.

22

Голя — Коля — ред.

23

Дашдемир — камень, железо; в данном случае звучит «твердокаменная» — ред.

24

Каймак — сливки — ред.

25

Захримар — змеиный яд — ред.

26

Игра слов «эйри» — ложный, кривой — ред.

27

Ярпуз, ярпыз — дикая мята — ред.

28

Туман — широкая юбка — ред.

29

Иолдаш — товарищ — ред.

30

Шахсенем — героиня оперы «Ашуг Гариб» — ред.

31

Мусульмане во время молитвы обращают лицо к Каабе — храму в Мекке, покойников хоронят тоже лицом к Каабе. Воображаемая линия этого направления и называется киблой — ред.

32

Архалук и чуха — верхняя мужская одежда — ред.

33

Хэсир — соломенная подстилка. Афруз-баджи напомнила Мадату частушку: «В доме хоть шаром покати: поломанная подстилка и муженек Мамеднасир» — ред.

34

Суеверные люди сушили траву руту и подвешивали пучки над входной дверью, дабы отвратить дурной глаз от семьи — ред.

35

Каменотес Фархад — герой поэмы Низами — ред.

36

Рамазан — один из месяцев мусульманского календаря, время поста и воздержания. В данном случае звучит иносказательно: одиннадцать месяцев можно бражничать и распутничать, а в пору рамазана поститься — ред.

37

Девятка в баккара бьет все карты; открывший девятку — выигрывает — ред.

38

Пешкеш — подарок — ред.

39

Джэннет-мэкан — рай (азерб.) — ред.

40

Афлатун — философ Платон.

41

Тутэк — свирель чабана.

42

Сачсыз — девушка без кос: Кечал — облысевшая девушка.

43

То есть приставки, свидетельствующие о дворянском происхождении — ред.

44

Строка из стихотворения великого азербайджанского поэта Сабира, в те годы работавшего учителем в школе в Балаханах — ред.

45

Сокол — ред.

46

Аллахкули — раб божий; Худакули — раб создателя — ред.

47

Агач — мера длины приблизительно в 7 километров.

48

Муштулуг — награда за добрую, радостную весть.

49

Логман — легендарный врач у многих народов Востока, олицетворяющий высшую степень врачебного мастерства.

Content

Сулейман Рагимов
САЧЛЫ

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Примечания